Люди большого гнева: баллада о стали и любви

Часть 1 - 1

Для тех, кто погиб в бою, есть специальный рай, где не надо просыпаться по крику «Вставай», где вражеская не прет пехота, не утюжит прицельно арта, где нет дурака-замполита, штабных бумаг, вообще ни черта из земного страшного; и в обед борщ с картошкой жареной вместо галет.

В какой-то момент он стучит по столу специального ангела такого в погонах такого строгого, увиденного впервые, говорит: да сами ебитесь тут в этом сонном омуте; я требую увольнительную на боевые. Ангел что-то чертит в блокноте пальцем. Он говорит: я понимаю, вам неважно, кто там у меня остался, но имейте ж совесть, мать вашу в рот, там же до сих пор-то война идет.

Ему вежливо объясняют: все это не по правилам, как бы самого окончательно не угробило. Понимаете, говорят ему, мертвые там ничего не могут, это не я придумал, не сердитесь вы, ради бога, просто у вас там совсем ничего не будет, ну зачем вам все это видеть, как цветком распускается мина, как гибнут люди, вы ведь уже разучились быть, любить, ненавидеть, то есть, когда ваши там будут с жизнью прощаться, вы вообще не сможете ну никак вмешаться.

Он стучит по столу, разбивается чашка, у ангела порезаны пальцы. в крови у него пальцы, и ангел крылом машет, бормочет под нос: «да черт с ним».

Следующий кадр: терриконы, на заднем плане поля весенние, пехота идет в наступление, миномет пашет, молодой парень над ухом слышит непонятное бормотание и удар, словно сзади толкнули: обернуться необходимо. Оборачивается, и пуля пролетает мимо.

Анна Долгарева, 2015

Пролог. 8 июля 2129 года

Зал заседаний выходит окнами на восток и на юг. На Урале всегда важно, чтобы было много солнца. Высокие, от пола и почти под потолок, дольчатые окна в старинных двойных рамах. Запах дерева – остатки недавней реставрации. Когда-то здесь была операционная. Потом коммуналка. Потом художественное училище. Потом, в Полночь, опять операционная, потому что перебои с электроэнергией заставляли ценить хорошо утепленные помещения с естественным светом, пригодные к отоплению дровами или углем. Потом много лет не было ничего. Деревянный дом на каменном первом этаже, образец уральского модерна, оказался лучше приспособлен к долгосрочным бедствиям, чем его более передовые соседи, не говоря уже о людях.

Сейчас в одном из крыльев здания размещался музей, а второе город сдавал под разные мероприятия. Нынешнюю встречу можно было назвать мероприятием.

Николай Павлович Коваленко бросил короткий взгляд на узорный оконный квадрат. Неодобрительный, конечно - и взгляд, и квадрат. Место для экстренного совещания выбирал, естественно, Мелентьев. Можно даже не спрашивать. Много солнца. Печи и камины, открытый огонь. Окна, выходящие на улицу, на две оживленные улицы, которые никто и не подумал перекрывать. И все это посреди Урала – региона, чья лояльность Москве до недавнего времени была более чем сомнительна. Демонстрация силы в лучших экологических традициях, без угрозы, через гандикап. На самом деле, это вовсе не стекла, не простреливаемая позиция, не опасное место, это хвост павлина, оленьи рога, брачная песня глухаря (последнее – особенно). Тот, кто может позволить себе такую роскошную уязвимость, такой букет уязвимостей сразу, и не беспокоиться о них, потому что они надежно перекрыты другими качествами – достаточно сильный партнер, чтобы вести с ним дела.

Очень сибирский жест. Жест вежливости – РФ ведет дела не так. Сам Коваленко, чье положение в этом полушарии не оспаривает никто, назначил бы заседание в десяти метрах под землей. Но дипломатия требует говорить на языке слабейшего, и глава департамента здравоохранения занимает позицию для встречи. Спиной к окну.

Место встречи также определено вежливостью: в Екатеринбург все могут добраться достаточно быстро. Коваленко, будь его воля, явился бы в последний момент, по видеосвязи, из лаборатории. Собственно, это относилось почти ко всем с европейской стороны, кто не посвятил себя политике как виду искусства. Момент, однако, оказался историческим, видеосвязи и пластиковых стаканчиков не допускал.

Референдум о статусе административных единиц Европейской России, он же референдум о статусе административных единиц Сибири, начался в 9 утра как раз по Екатеринбургу, а за два часа до того пришел срочный запрос из канцелярии президента РФ. Смеху подобно – из отдела, ведающего разными бумажными принадлежностями. Вопрос был прост: а как, собственно, в случае успеха, будет называться новое государственное образование? Что печатать?

Так и выяснилось, что герб есть, логотип оговорен и утвержден, а вот на месте названия неизвестной рукой впечатано «потом разберемся».

Если вдуматься, "потом разберемся" идеально годилось если не в названия, то уж точно в девизы пока безымянной державы. Референдум был назначен в день обнародования аахенского моратория - Моратория Кастро, как его называли везде, - и подготовлен в рекордно короткий срок. За неделю. Закон от 2056 года устанавливал время дебатов от 7 до 49 календарных дней, так что всё было совершенно легитимно с точки зрения соблюдения буквы.

С точки зрения духа… тут мнения разделились. С одной стороны, это всё было неприлично внезапно. С другой, вопрос о возможности объединения двух частей бывшей РФ обсуждался на всех уровнях, от дворов до ток-шоу в последние два десятилетия, и последние лет восемь-десять - с высочайшего позволения.

Господин Рождественский такие дискуссии поощрял – и сам порой высказывался, что, мол, есть у России традиция – прирастать Сибирью, и рано или поздно… Ниппон, у которого такая традиция – прирастать - тоже завелась, реагировал болезненно, так что этот диалог и подковерная война очень радовали Аахен. И успокаивали: стороны заняты друг другом, ни на что другое их не хватит, а пока их две, спорный кусок так и останется спорным. При Волкове о Сибири стали говорить еще больше и определенней… но ввиду открытого и личного конфликта между Волковым и господином Уэмурой никто этому не удивлялся. Еще одна площадка для перетягивания каната. Потом Уэмура погиб, взошел «Харон» - и тут выяснилось, что объединение со стадии идеи и пугала уже давно перешло на стадию проекта, причем, не только в РФ, но и в Сибири.

Союз и референдум готовились в последние два года, уже не с позволения, а по повелению, а подготовка общественного мнения - сначала неявная, потом открытая - шла ещё дольше, как мог бы рассказать всем господин Мелентьев. Мораторий Кастро едва не обрушил всё. Точнее, обрушил - но только то, что не касалось простого гражданина ССН, ЕРФ и Сибири. Внутреннюю кухню, всю тонкую механику передела власти в новом союзе. Должности уже были распределены, взятки розданы, обещания закреплены - и нате вам, пришло цунами и смыло всё подчистую.

Зато на образовавшейся пустоши засияло неведомое чудо: совет при президенте. У Сибири отродясь не было никаких президентов, у них и совета никакого не было, формально каждый городской смотрящий - хан, как они себя называли, - подчинялся непосредственно Аахену. Президента ещё предстояло выбрать, или перевыбрать, а вот состав будущего Совета определяли в ту самую неделю.

Железо ковали пока горячо еще и потому, что опасались разнообразных пакостей со стороны Аахена, но в первую очередь - потому что именно сейчас еще не сложились новые союзы и противоречия.

Так что всё, что могло подождать, отодвигалось в будущее под тем самым девизом.

Часть присутствующих подозревала, что о названии «забыли» очень тщательно и очень намеренно. Еще пару дней назад оно могло бы стать камнем преткновения, расходной статьей, на которую уходит драгоценное время – потому что, конечно же, у всех были на этот счет свои соображения и проекты, просто никто не рисковал высунуться и поднять вопрос. Сейчас, в условиях цейтнота, им придется прийти к какому-то решению, а вся вина за цейтнот – не великая, шуточная – ляжет на загнанный и перегруженный канцелярский штат, с которого и спрашивать неудобно.

Часть присутствующих ничего не подозревает, а твердо знает, что так оно и есть.

- И ещё не факт, что голосование покажет… - проронила ханша Новосибирска.

- Обижаете, - сказал господин Мелентьев, не удивляясь такой непосредственности. Сибиряки были крайне просты в обращении, без ерфовских байронических закидонов. - Примерно 65 процентов за с нашей стороны, за вторую не поручусь, но…

- Нарисуете? - спросил, повиливая длинным шипастым хвостом, хан Омска.

Хвост – перламутровый и радужный на черной основе, с шипами по хребту и тяжелым острым наконечником (модификация «белогубый питон») – можно было бы считать образцом вышеупомянутого гандикапа, доказательством особой живучести носителя. На самом деле, он был беззастенчиво рекламой вживленного инструментария и переходников к нему.

- Давно уже нарисовал. - Минимум два года господин Мелентьев “рисовал” общественное мнение нужной формы. Холст, масло, аргументация. Картина почти никому не известного художника.

- И вот сидим мы, простые правители мира… - усмехнулся господин Коваленко.

- Тираны и деспоты.

- И ждем, сойдется ли с ответом.

Коваленко мог твердо сказать, почему он ждал бы плохого, даже находясь сейчас в десяти метрах под давно ненужной ему землей. Он уже четыре поколения в любой ситуации всегда ждал плохого. Ошибался редко, обычно в сторону оптимизма. Почему ждут плохого прочие участники? По той же причине: опыт велит и цена ошибки высока.

- Конфедерация? – спрашивает зеленая дама из Иркутска. – Содружество?

Термин «Сопроцветание» безнадежно занят Ниппоном и посягать на него нет желающих.

- «Российско-Сибирское...»

- Вы еще скажите "Экономическое Общество".

На Николая Павловича никто не смотрит косо, несмотря на то, что он уже в пятый раз предлагает название, начинающееся с «Р». Несмотря на то, что, согласно номенклатуре, он вообще не имеет отношения ни к ЕРФ, ни к Сибири. Он средней руки аахенский чиновник. Формально его должность важна только потому, что охрана здоровья – приоритетное направление.

- «Республика…» - у нас же тут республика?

- Что-то оно не звучит. – извиняется Красноярск-Железногорск. По документам пол – мужской. По виду не определяется. Оно давний и прочный союзник, сидит сейчас на территориях, отнятых у клиентов господина Уэмуры, частично собственноручно отнятых. Но буква «р» в качестве первой его не устраивает тоже, даже если не значит «Россия».

Говорит в основном Сибирь. Российская сторона – за вычетом Коваленко, Рыбака, Фаттахова и вездесущего Мелентьева – предпочитает следить за дискуссией молча. Во-первых, потому что высказываться вперед (и возможно поперек) мнения фактических дуумвиров не рискует и противопоставить им себя даже случайно – не желает. Пока не желает. Во-вторых, это сибирская сторона – жених, которому нужно показать товар лицом, в том числе и лихостью, способностью на поступки, в том числе и разумом – способностью на правильные поступки. Дело невесты – оценить меру разумности, меру лихости, а также меру готовности по первому свисту пойти не знаю куда и принести именно то неведомо что, которое нынче в доме потребно. Соответственно, и участвовать на общих основаниях сегментам невесты неприлично.

В-третьих, два первых объяснения – прикрытие, маскирующее нечто, очень похожее на саботаж, но пока им не являющееся. Потому что если по весу и силе фигуры с европейской и сибирской стороны – равны, то по функциональности они отличаются как биоценоз от детали механизма. Сибирские владетели – вынужденные универсалы. Администраторы, торговцы, военные и ученые. Те, кто не умеет сочетать все вышеназванное и еще десяток позиций, не умеет подбирать персонал, чтобы закрыть слабые места, не владеет ситуацией достаточно, чтобы разбираться в деле и в персонале, те не сидят здесь, а лежат в других местах. Ах да, еще сибиряки поголовно – лидеры. А напротив них сидят хозяева отраслей, служб и управлений. Часто – куда более могучие, если мерить в силе и возможностях, но привыкшие принимать решения только в рамках специализации и категорически отученные всей предыдущей жизнью соваться за эти рамки без тщательной разведки, а еще лучше – артиллерийской подготовки. Сейчас их без спроса вытолкнули на новое поле и они закономерно не желают участвовать в игре, пока в ней не появятся хоть какие-нибудь правила. Еще не поняли, что и правила, и игра – это теперь они сами. Больше никого нет.

- Союз?

Экранов нет, проекторов нет, записи никто не ведет. Никто из присутствующих, включая людей, не нуждается в костылях, а история обойдется тем, что нарисует для нее господин Мелентьев. Последний сидит очень близко к сибирской стороне и вполне естественно смотрится среди прочих тиранов и ханов – впрочем, белесость его имеет сугубо естественное происхождение и не рекламирует ничего.

«Союз» не вызывает даже возражений. Сразу ясно – не годится. Слишком строгое объединение.

- Свободный союз. - произносит Рыбак. Он, конечно, милостью Кастро, больше не является естественным кандидатом на должность советника, но слово «свободный» в его устах обретает дополнительный, ощутимый вес.

- России и Сибири? - интересуется Омск.

- Почему? Язык же сломаешь. – отзывается Мелентьев. И действительно – это же и людям выговаривать.

- Сибири и России?.. - полувопросительно говорит Коваленко.

Высокие господа не устают. За это время не устали бы даже люди. Но даже людям, даже юристам, даже запойным специалистам по семантике к этому времени надоело бы решать важный неважный вопрос, который нельзя решить неправильно – и невозможно решить правильно.

Голосование занимает пять с половиной секунд. Восемнадцать против пяти. Принято.

- Так и запишем, - фиксирует Фаттахов. – СССР.

Воцаряется несколько театральная тишина. Присутствующие прислушиваются друг к другу: рискнет ли кто-то пойти на попятный.

- Как жаль, что нет с нами Аркадия Петровича, - говорит Иркутск.

- Аркадий Петрович бы от этой идеи камня на камне не оставил. Вместе с авторами, - отвечает Красноярск-Железногорск.

- И я о том же. - Оба голосовали против. Двое со стороны Сибири.

Господин Коваленко улыбается, но молчит. Волков бы смеялся громче всех, хотя при каждой второй встрече они и обменивались ритуальным "краснопузый лапоть - белобрюхий гад".

- Теперь о нас будут говорить "при Империи", - слегка удивленно тянет Омск. - Теперь можно.

Господин Мелентьев кивает: да, теперь можно, теперь, когда самая позорная страница в истории дополуночной РФ наконец перевёрнута.

Часть 1

1. 26 июня 2129 г. О вредоносных лапках и этологии атеистов

Борт №2 плыл над окрашенными закатным солнцем в алый и синий облачными ледниками.

Госпожа Рудницкая мерила шагами салон самолета.

Босиком, бесшумно, никого, разумеется, ненароком не задевая, и нарочно тем более не задевая. С размеренностью маятника в часах. Доходила до двери багажного отделения в хвосте, разворачивалась на пятке, шла по проходу до самой занавески, отделяющей кабину пилота от салона. Разворачивалась…

В былые годы это назвали бы дефиле, только вместо модной одежды госпожа Рудницкая демонстрировала что-то еще, и прочих пассажиров в салоне удивляло только одно: от нее не летело ни единой эмоции. Ничего вообще. Обычно если она смеялась, то смеялись и все вокруг, если она пребывала в печали… это не все на себе испытали, но те, кому довелось, надолго запомнили ощущения.

Младшему члену команды товарища генерал-полковника Габриэляна по жанру полагались некоторая наивная дерзость и обаятельное нахальство, поэтому именно он свесился в проход с кресла, и когда перед ним остановились, с улыбкой глядя на него сверху вниз, спросил серьезно и участливо:

- Вас что-то беспокоит? Или, - тут он подпустил в голос хорошо умеренную дозу ехидства, - летать боитесь? Надо было поездом?

Госпожа Рудницкая по-птичьи склонила голову набок, рассмотрела дерзеца и показала рукой - пересядь, мол, в соседнее кресло. Сама уселась с краю. Напротив нее сидели в ряд остальные трое. Винницкий дремал, Габриэлян и Кессель неторопливо работали, мельком поглядывая на нее.

- Да, беспокоит. Что-то нас слишком просто отпустили.

- Кто, - удивился напоказ Олег. - Кастро?!

У него, конечно, было много кандидатур, но никогда не мешало прикинуться дурачком.

- Да какой Кастро... - отмахнулась дама-варк. - Закон бутерброда.

- Который всегда падает маслом вниз? - на всякий случай уточнил Олег.

- Его самого.

- Если вас волнует, не собьют ли нас на лету, то пока вы с доктором с нами, волноваться нечего, - сказал Габриэлян. - Кого заочно похоронили, тот долго живет.

- Хм? - Госпожа Рудницкая протранслировала большое желание узнать, о чем идет речь, и бороться с желанием ответить ей был почти невозможно.

Генерал-полковник пожал плечами.

- 19 мая в международном бюллетене на 16-00 прошла информация, что ваш с доктором самолет был, - он явно цитировал какой-то источник, - полностью разрушен в воздухе в километре севернее Вила дос Ремедиос. Как вы могли в этой сводке оказаться, мы еще разбираемся, потому что сбить-то сбили – но не вас, и не самолет, и не неизвестные лица, а всем известная Служба Рецивилизации беспилотник с грузом наркотиков как раз из Рораимы. Их автоматика все зафиксировала, а больше там никто ни по кому не стрелял. Вас там не было и близко.

Дальнейшее понятно: если на момент выстрела доктор Энгель и госпожа Рудницкая официально еще пребывали в глубинах джунглей, а неофициально находились на совсем другой широте, значит, естественной ошибка оказаться не могла, их ни с кем не перепутали случайно, это точно дезинформация и точно сознательная. Если начальник СВР сказал, что до сих пор выясняет, как это могло получиться, значит, это не его операция прикрытия так странно сработала и источник у дезинформации внешний и неустановленный. Пока. В противном случае, Габриэлян выразился бы определенней – или не упоминал бы инцидент вообще.

- Да, нас там не было и близко, - непривычно медленно проговорила госпожа Рудницкая. - И я вообще не понимаю, кто на этом свете мог знать, что мы куда-то летели. Вместе. В указанный интервал времени. Мог знать и иметь ручки или лапки, чтобы вписать зачем-то в эту дезу.

- Что вы летите вместе, знали мы. По имени в сообщении упоминалось только "отчисленное лицо с измененной физиологией Энгель Б.". Причем, согласно сводке, он присутствовал на борту "достоверно". При том, что по всем прочим источникам доктор Энгель на тот момент "достоверно" не покидал своей базы в джунглях. Промежуток времени... Вы правы - круг лиц, который мог знать, что доктор находится в дороге, круг лиц, который мог знать, когда именно он может находиться в дороге и где он хотя бы в теории может оказаться - очень, очень мал.

Тут тоже все было понятно. В таких обстоятельствах генерал-полковник первым делом бросился искать утечку на своей стороне. И не нашел. Со стороны РФ о приглашении знали трое: тот, кто пригласил, его бессменный дублер, и сам Габриэлян, просто потому что знал все, что ему не мешали узнать эти двое. Плюс - никто со стороны ЕРФ не занимался доставкой приглашенных и данными об их маршруте заранее не располагал.

- Учитывая, что все самолеты, кроме одного, вела я сама, и я вовсе не светила перевозку нелегала. Могла наследить, конечно, - она развела руками. - Но все равно ахинея какая-то. И знаете что, коллеги, такой ахинеи у нас теперь будет на каждом шагу. Вы же не думаете, что нас вот так запросто выпустят туда?

- Кто? - спросил генерал-полковник Габрилян.

- Куда туда? – почти одновременно с ним поинтересовался капитан Марченко, демонстрируя отсутствие субординации и разницу в подходах.

- За пределы действия эээ... гемозависимости, - последнее слово прозвучало примерно как стрихнин, растворенный в едком щелоке. - Ищите эти лапки среди наших. И, возможно, их обладатель вообще ничего не помнит о том, что сделал.

Все трое скользнули по госпоже Рудницкой вежливо-пустыми взглядами, которые заменяют хорошо воспитанным членам общества “вы, конечно, несете полную чушь, и возможно, по ведомству психиатра, но как вежливые люди, не желающие вас обижать, мы сделаем вид, что ничего не услышали”. Госпожа Рудницкая к такому за свои сто двадцать с лишним лет перестроенной жизни привыкла, поэтому даже улыбаться не стала - как хорошо воспитанный член общества, который не говорит вежливым собеседникам “ну-ну, мы еще посмотрим, кто посмеется последним”.

Полковник Кессель не сказал ничего. Он эту проблему не считал. До недавнего времени он ею вообще не занимался. Представление о том, с какой стороны считать, у него, однако, было.

Группа прикладных физиков из Йеля практически параллельно с той историей, с которой начался заговор математиков, откопала в архиве наброски для старого эксперимента, XXI века: исходный рабочий коллектив частично располагался в Новой Зеландии, дальше Полночь, консервация, эвакуация, и даже те, кто потом вернулся в науку, занимались совсем другими вещами.

Проверять же собирались, как именно работает квантовый переход. Как из суперпозиции - двух одновременно существующих равновозможных состояний - остается одно. Предсказуем ли процесс перехода? Эксперимент показался интересным, нашедшие решили повторить. Собрали синтетический двухуровневый атом из сверхпроводниковых структур, задали два состояния… Оказалось – да, предсказуем. Незадолго до перехода из «светлого» состояния в «темное» у системы менялась частота мерцания. Предсказуем и обратим. Потому что за 45 миллионных доль секунды – а именно за столько удавалось пока угадать момент перехода - в процесс успевал вмешаться даже человек, если перед этим должным образом наладил автоматику. В переводе на язык только что обсуждавшейся ахинеи и фантастики это значило, что манипуляция случайностями и, что еще важнее, манипуляция удачей, не только возможна, но и уже осуществлялась на практике. В микромире, в лаборатории, но, тем не менее, осуществлялась обыкновенными людьми.

В макромире такой процесс потребует огромных мощностей, в том числе и вычислительных, но эти мощности могут быть распределенными и вовсе не обязательно обладают сознанием как целое. Вряд ли на такие операции способна та же Цитадель и даже конгломерат побольше, но речь давно идет не о чуде, только о доступных ресурсах и логистике. О естественном и доказанном свойстве материи.

- Вообще-то, - сказал генерал-полковник, - всю эту поездку нам много и неоправданно везло. Причем, начало везти задолго до того, как мы там приземлились. Каждый случай отдельно объясним. За каждым стояли конкретные причины и чья-то воля, но с точки зрения статистики - это Бермудский треугольник наоборот, а не визит. Я как раз не спорю с вами, - кивает он госпоже Рудницкой, - я просто представил себе, что вышло бы из суммы действий, если вычесть эту удачу.

- Не бывает атеистов в окопах под огнем, Вадим Арович, - сказала госпожа Рудницкая, встала и пересела в другой сектор, между Фаттаховым и Энгелем.

Капитан Марченко уже привык, что решительно ничего из того, что говорят старшие - в обоих смыслах - окружающие, а окружающие были поголовно старше его, нельзя воспринимать в лоб. Поэтому он не спорил с основной мыслью фразы, да и спорить было не о чем, кто же не знал, как в критической ситуации молча вопишь куда-то вверх, непременно же вверх “ну пожалуйста, пожалуйста, я буду хорошим!”, кто же не вопил, и кто же не забывал обо всех обещаниях как только прекращается огонь по окопам? ВА, может быть, и Кессель, может быть, а остальные - точно и просили, и забывали. И анекдот про молитву, свободное место на парковке и “а, нет, уже не надо” сам Марченко любил рассказывать.

“Она не напрашивалась на вопрос. И не соврала, - пишет соратникам Король, который дремал довольно специфическим образом, мысленно растекаясь по салону и срисовывая окружающих. - Но это было так, адаптация для детского сада. Она в панике. Она не знает, откуда угроза, но знает, что мы не готовы. И поздравляю, ты только что подкрепил ее оценку.”

“Мне для счастья нужен хорошо информированный пессимист. Хорошо информированный оптимист у меня уже есть, это я. А нужен мне человек, для которого мера абсурда, перед которой пасует мое воображение - это еще ничего так ситуация, могло быть хуже, мог и дождик пойти…” - отвечает ВА в тот же канал.

2. 30 июня 2129 г. О наличии двух выходов

Господин Карбини, ранее господин Карбини-старший, а теперь уже навсегда просто господин Карбини, единственный и последний, в молодости увлекался исторической реконструкцией. Больше всего его интересовали быт, повседневность, материальная культура - а из неё технологические процессы. Это, конечно, не считая девушек. Постепенно интерес к девушкам угас, а страсть к доскональному восстановлению древних технологий осталась в качестве хобби.

Фехтование и прочие игрища были почти обязательной, но довольно скучной для него частью мероприятий. Девушки, конечно, любили бравых мечников, а не занудных педантичных технологов по металлу, способных восстановить кузницу 13 века без малейшего анахронизма - приходилось и фехтовать.

Любимая часть хобби определила его жизнь. Весь его уникальный концерн, союз природы и технологии, вырос из тех размышлений зануды. Нелюбимая часть эту его жизнь спасла.

Когда единственный племянник понял, что его заговор разоблачили, он сначала пытался выклянчить себе жизнь, а потом, не прекращая попыток разжалобить, постарался дядюшку убить. Настоящий достойный отпрыск династии Карбини, не сдающийся ни при каких обстоятельствах.

Он только не учел, что дядюшка которую неделю на досуге возился с моделью полуторника для многопользовательской игры в жанре меча и магии, в которой участник, чтобы заполучить серебряный клинок для охоты на оборотней, должен был начать с добычи руды. Министерство образования пыталось хотя бы так приохотить школьников к наукам об окружающем мире, игра не должна была содержать антинаучных ляпов, так что господин Карбини-старший с удовольствием и бесплатно разработал весь процесс, а результат лежал у него на столе.

Вполне рабочее оказалось оружие.

Руки, ноги и спина тоже, как оказалось, помнили, как и куда вложить силу, выписывая остриём восьмёрку так, чтобы лезвие своевременно укоротило достойного отпрыска династии на голову.

Увы, в голове той, помимо заговоров и черной неблагодарности, содержалось и множество ценных сведений. Племянник был талантлив, даже гениален. Там, где дядюшка брал педантичным дотошным занудством, племянник просто слышал, видел, обонял, жил конвейером, был комбинатом - и знал правильные ответы.

Теперь нужно отыскать не менее достойную замену. Абы какую можно было бы найти за три дня прямо в рамках концерна, но это господина Карбини не устраивало. Особенно в новых условиях.

Новыми условиями он тоже был отчасти обязан племяннику и его заговору. Пострадавшим – или потенциальным пострадавшим – пришлось компенсировать потери, способность самого Карбини контролировать персонал и управлять социально важными отраслями была поставлена под вопрос, и теперь «Бремен-Карбини» больше не мог называться концерном, ни вертикальным, и горизонтальным.

От него оторвали часть лабораторий, несколько финансовых баз, ряд лицензий на производство биотеха, способного к самостоятельному существованию в естественных экосистемах – это мстительная Хана Цабар постаралась. Много мелкого, но ключевого. На сторону ушло, например, производство фильтров для “чистых” промышленных предприятий, вместе с технологиями и патентами, а ведь треть этих фильтров шла на собственные заводы «Бремен-Карбини». Туда же провалилось новое и перспективное кремний-органическое медицинское дело. Двойного назначения, потому что благодаря ему кибернетические системы, монтируемые непосредственно на организм перестроенных и работающие с его скоростью, то есть, быстрее и человека, и механизма – больше не были монополией Сибири и Ниппона.

Потеря, печальная сама по себе, но часть этих технологий – ах если бы племянник не сошел с ума, что ему стоило – еще и была задействована в линии, собирающей начинку для той самой мебели… Теперь все это в лучшем случае придется покупать! В половине этих случаев – советуясь с навязанными ему компаньонами. И он остался без главного технолога.

Как следствие Карбини-старший по нескольку часов в день сидел, закрыв глаза и рассматривая четырехмерную фигуру – концерн в пространстве и во времени. Фигура зияла провалами и разрывами, они превращались в тоннели, центробежная сила тащила элементы в разные стороны. Можно было сбросить периферию, сохранить часть ядра, начать с яйца – но это решение он отверг с самого начала. Оно не представляло интереса. Эту дорогу он уже проходил.

Он пытался создавать новые модули – с нуля, как технологии для меча. Не получалось. Их давили конкуренты, они отвергались промышленным пространством. Он мог сколько угодно проклинать племянника и неразборчивое его чистоплюйство: надо же, ковать технологии, которые можно использовать для войны, нам противно, а планировать операцию, в которой только чудом не погибло неизвестное количество посторонних людей (а могла и третья мировая начаться), нам в самый раз… Карбини мог, но понимал, что дело не только в племяннике.

Изменился рынок, изменился воздух. Проклятый Кастро не поскупился на ограничения в торговле с ЕРФ и присоединяющейся к ней Сибирью, но это были ограничения явные. Четкие, внятные, прописанные до грамма сырья и номеров конкретных патентов. Поэтому то, что на экране казалось ужесточением, на практике распахивало ворота. В утилизатор пошли все расплывчатые правила, позволяющие в 60 случаях из ста оказывать предпочтение компаниям из Западной Европы, а еще в примерно 10 – вообще не позволяющие запустить желанные производства на нежеланных территориях. Господин де Сен-Жермен, вероятно, весь парик себе вырвал: Европа однажды уже упустила гребень технологической волны. Чем это обернулось? Потерей военного преимущества, потерей контроля, Полуночью. Но даже если оставить в стороне высокие материи, все попытки восстановить «Бремен-Карбини» в прежней славе по прогнозу заканчивались одним. Крахом.

Конечно, еще в первый раз, получив такой результат, он перепроверил его на оставшихся больших системах. Прогноз машин оказался не таким точным, но подтвердил его собственный. Зря тратил мощности. Поражение было ощутимым и вещным, поражение было вещью и, как всякую вещь, ее сделали руками. То, что ему оставили после раздела, не могло восстановиться в новом экономическом мире. Не могло измениться, потому что было слишком жестко привязано к нуждам компаньонов, к их проекту освоения солнечной системы. Очень наивно думать, что господин Рыбак согласится куда-нибудь отпустить такие мощности или позволить использовать их на другое. Не могло уйти, не могло развиваться. Он был рабом. И у него не было главного технолога.

Тем временем, следующий модуль игры базировался не к северу от Средиземного моря, а к югу. Тоже задумка Министерства образования. К другим технологиям добавлялись другие модели социального устройства, то, как они возникли, почему выживали, на что были годны. Например, вы – представитель армА, “вооруженных”, “фузилеров”, потомок морисков, изгнанных из Испании. Обитаете, как вам и положено, глубоко в Черной Африке, на излучине Нигера, поставляете военную аристократию и ремесленников торговой сонгайской империи. Но это европейское описание, потому что сами вы живете не в географии и иерархии, а в родословной, маршрутах, ресурсах, связях, производственных традициях…

Медная мысль лежала на наковальне посреди африканской кузницы и движение, сформировавшееся ее ощущалось таким же естественным, как восьмерка, что снесла голову племяннику. Допустим, он раб. Важно не это. Важно: где, чей, в какой рамке? Он не в плантационном Новом Свете. Он жизненно важен для тех, кто его присвоил. Им все равно, сколько приобретет, насколько вырастет он сам, если их задачи будут решаться. Диего де Гевара, ставший хозяином Сонгая, начал свою карьеру с того, что его продали на рабском рынке Марракеша.

Вращающийся перед глазами объект теперь не разделенное целое. Это молекула. С очень большим, очень неожиданным набором валентностей. Все элементы нового вещества вовсе не обязательно должны принадлежать «Бремен-Карбини». Они просто будут работать на его платформах. В его рамках. На его технологиях, принося свои… Если они прирастут сбоку у кого-то еще, освоят новые территории, это польза, а не потеря.

Карбини-единственный думает о Ниппоне. Там не все будут довольны результатом гражданской войны, изменением направления экспансии. Можно много забрать. Раньше считал, что, если повезет, удастся приобрести людей, потому что производственные мощности не перебросишь в Европу… Но зачем их перебрасывать в Европу. Разве он живет в Европе? Он живет в процессе. Те, кто захочет по-прежнему осваивать материковый Китай, те, кому нужны баобабы Карбини, эвкалипты Карбини, жадная до соли и никеля горчица, меденосная липа, ртутный одуванчик, подсоединят свои процессы к его собственному, получат в распоряжение мощности его союзников. Например, Иркутск найдет прекрасное применение тем веществам, которые просто отравляют землю там, где они лежат сейчас - и господин Рыбак не пожалеет.

Карбини полирует небольшую кустарную наковальню, а автокаталитический процесс, тем временем, охватывает широкую дугу от Шанхая до, возможно, Ванкувера. Когда он выйдет на орбиту, все пойдет намного быстрее.

«И кстати, - думает Карбини, - у меня есть вакансия главного технолога и не меньше трех заместительских». Он уже знает, сколько, чего и с кого он возьмет за право участвовать в этом приключении.

3. 1 июля 2129 г. Об одном увольнении и одном назначении

В легендарные подвалы Здравохраны попадали немногие, а те, кто попадал - жалели об этом. Уж больно долог и муторен был путь до помещений, которые занимал, оказываясь в Москве, Николай Павлович Коваленко. Лифты, шлюзы, переходы - трата времени по любым меркам невыносимая, потому что все средства связи гостя отсекались на минус первом этаже. Чем хочешь, тем и занимайся. Медитируй, пой или головой о стену долбись от скуки.

Тимур Ирекович Фаттахов головой о стену не долбился, жалея стену, да и скукой не маялся. Он мысленно репетировал речь. Речь должна была включать не только все разнесчастные подлежащие, сказуемые, предлоги и падежные окончания, которые его так раздражали, что чаще хотелось говорить на испанском, чем на родном русском - но и все его претензии к господину Коваленко, члену временного ерфовского дуумвирата. Господину Фаттахову в очередной раз хотелось владеть телепатией. Войти и с порога вгрузить Никпалычу все, что накопилось с момента отправки Фаттахова в Аахен зиц-председателем.

Наверное, вышел бы отличный нокаут - вот и замечательно.

Николай Павлович Коваленко – в комплекте со старинным письменным столом, не менее старинным канцелярским стулом и чаем в металлическом подстаканнике, - выглядел на очень моложавые и живые дополуночные семьдесят. Бодрый пожилой специалист, твердо намеренный умереть на работе, а пока этого не произошло – ощутимо недовольный тем, что его от этой работы отвлекают. Зрелище могло бы успокоить, но сейчас раздражало, подталкивало под руку. Не только под руку. По этикету, по протоколу пригласивший должен заговорить первым. Тимура Ирековича протокол уже не интересовал.

- В следующий раз за жар-птицей или за молодильными яблоками? В Аахен уже съездил.

Хозяин кабинета, бункера, здания, Здравохраны ЕРФ и половины страны поймет правильно: я вам не Иван-царевич – стрелять на кого попадет. Я вам не Иван-дурак ходить незнамо куда приносить неведомо что.

Откуда в голове при виде Коваленко возникло сочетание «генеральный Эврисфей», Фаттахов объяснить не мог. Другая страна и другой жанр, но и в нем Тимуру Ирековичу Фаттахову делать совершенно нечего.

- Яблоки, - медленно, будто смакуя, сказал Коваленко, - это моя епархия, господин председатель совета при президенте Российской Федерации. – подумал и добавил, - Доброе утро.

“Так и сел старик”, подумал господин Фаттахов, пока открывал рот и как рыба ловил воздух. Дышать высоким господам в его возрасте почти необязательно, но для речи-то воздух потребен, ничего иного пока не придумано, увы.

Никакая скорострельность перестроенного тут не могла помочь переварить услышанное и отреагировать на него. Особенно потому что нельзя было разом спросить, не охренел ли хозяин, послать его же куда подальше, возопить “за что?!” и параллельно же хлопнуть дверью. Очень, очень не хватало Тимуру Ирековичу телепатии.

- Вы, - сказал он наконец, - еще за прошлое не пояснили.

Николай Павлович Коваленко, полуправитель страны, некоторое – недолгое – время смотрел на официально и со всем почтением приглашенного гостя, которого только что назвал правителем страны, и, кажется, думал, не предложить ли тому сесть. Не предложил. Видимо, решил, что это тоже нарушит какой-нибудь протокол и этикет, не допускающий таких жестов в сторону внезапно старшего по званию. На аграмматизм уличного разлива он тоже не отреагировал никак. Желает господин председатель стоять, пусть стоит. Желает ругаться, пусть ругается, а мы, так уж и быть, подождем, когда начальственный гнев пройдет. Смотреть на это было тошно.

- Какого. – спросил Фаттахов.

Коваленко повернул голову и снова стал похож на себя.

- Мы, - объяснил он, - не смогли бы сориентировать вас на тот результат, который вы привезли из Аахена, потому что не представляли себе, что он возможен, этот результат.

- Вы оба нас вообще ни на что не сориентировали, - медленно и словно с трудом сказал Фаттахов. - Меня так даже родная армия в двадцатом году не кидала.

Ему и правда было очень тяжело говорить что-то подобное вслух, но для разнообразия он говорил не столько о себе и за себя, сколько за всю вверенную ему делегацию, и это было несколько проще.

- Извини, - сказал Коваленко. Совершенно без насмешки сказал. – Прости пожалуйста, но мы вас действительно туда послали время тянуть и место занимать. Мне, помимо всего прочего, еще Хана намекнула, что демарш там собирается устроить и что у нее уже все договорено. Что в такой обстановке можно было заранее из Москвы решать и заказывать? Чего хотеть? Только ждать, пока у них прояснится наконец. Мы составили делегацию так, чтобы вы могли тянуть и, в случае чего, по любой линии на месте решали, исходя из интересов дела. Энгеля Федор с вами отправил, чтобы тебе, в случае другого чего, было с кем отбиться.

- Предупредить никак? Про Хану. Про Америку. Про Энгеля, - спросил Фаттахов, уже без прежнего напора, но с укоризненным любопытством.

За мнимой расслабленностью, впрочем, скрывалось пристальное внимание. Не могли эти двое не оценить, что их с Энгелем и Рудницкой примут за, как это назвали на разборе полетов в Аахене, демонтажную команду. Не могли эти двое, Рыбак и Коваленко, не понимать, что полная информационная невинность в отношении планов Ханы и Торреса - это сказочное свинство и заведомая подстава. Так что Тимур Ирекович, не слишком коварный по характеру, но все же перестроенный ста с небольшим лет от инициации, сейчас решал, нужны ли ему такие соратники по совету - и нужен ли ему тот совет вообще.

По итогам услышанного он собирался ответить “да” или “нет”, потому что время приказов и постановки перед фактом для него бесповоротно закончилось. Никакого больше “Родина сказала надо”. Он и сам - теперь - был в неменьшей степени родиной, страной, стратегической необходимостью, и некому больше ему было говорить, куда пойти и что принести.

- Тогда нам казалось, что нет, нельзя. – Никпалыч поморщился. – Предупредить о трех-четырех факторах из неизвестно скольких, неизвестно в какой конфигурации. Мне неизвестно. Понимаешь, мне. Я в эти игры в страны и разведки с самого начала не играл. Мне такие вещи всегда все сами рассказывали. А тут – перестали. В результате, я вас послал в туман, решив, что там где мы определиться не можем, вам безопасней просто не знать, меньше ошибетесь. Извини, Тимур. Я был неправ.

«Поэтому председатель совета теперь ты» остается непроизнесенным.

Фаттахов прекрасно понимал, что два "извини" от одного высокого господина возраста и положения Коваленко - это полная фантастика, и дальше настаивать на объяснениях не стоит. Необходимо поберечь лицо собеседника, а то он его сам побережет. К тому же, в высказанную концепцию Тимур Ирекович поверил, зная уже, что Рыбак пытался и пытается реализовать замыслы Волкова по мере сил, то есть, редуцировав их до понятного простым смертным и условно бессмертным уровня, то есть, до полной неузнаваемости. Ничего другого никто из них, увы, не мог - всем им в совокупности было далеко до одного Аркадия Петровича.

Признаваться в этом тоже никто не хотел, так что проще было переложить бремя решений и определения курса на тех, кто горел желанием решать и прокладывать, а заодно и на того, кто желанием не горел и решать попросту боялся.

Да что там решать, вступая в бальный зал глава делегации ощутимо боялся как-нибудь нарушить этикет и протокол, а уж действовать на уровне политическом…

И ничего ведь, не страшно оказалось, да и этикет от нарушения не лопнул, по правде говоря. Система "плыви или тони" в его случае в очередной раз сработала. Как-то он прирос за эту неделю, качественно и количественно, рывком.

Но вот остальную команду, засунутую в непонятное, он всё равно прощать не собирался.

- Ладно, - скривился он. - Но сейчас перемудрили, отцы-основатели. Есть постарше.

На самом деле, высоких господ или дам старше Рыбака и Коваленко осталось в ЕРФ очень мало. Глава "Омеги", например, но его персональный домен не мог равняться со Здравохраной, СБ и даже федерализацией Фаттахова. Рудницкая, со своим демаршем и возвращением, хоть и села очень высоко, но была пока безземельным рыцарем. Остальные перестроенные за сто и старше либо принадлежали к остаткам клана Рождественского и не могли пока претендовать на высокие посты, либо были учёными и инженерами из волковских проектов и не согласились бы оставить свои занятия ни за какие блага. Старший - это его территория, как учил господин доктор множества наук Энгель.

Так что по всему место председателя Совета должно было принадлежать Рыбаку. Особенно ввиду грядущего объединения с Сибирью.

- Есть. – Никпалыч существования Рыбака отрицать не стал, взял стакан, покрутил, на блюдце обратно поставил. – Сибиряки не согласны. Перестроен до полуночи. Два домена – один СБ, второй – космическая программа. Кнут, пряник, возраст и статус.

Фаттахов знал, что из этого следует: после моратория для сибиряков уступить место председателя Рыбаку - значит уступить все и навсегда, добровольно, без боя - не его должности, как было раньше, а ему лично. Признать его господином.

- Ты – другое дело. – закончил Коваленко. - Ты равный и говоришь на их языке.

Это, разнообразия для, Тимур Ирекович понять мог. Проще было получить у Уэмуры благословение на союз ЕРФ и Сибири, чем предложить сибирякам такой проект распределения власти в новой державе, в котором они не чувствовали бы себя униженными и оскорбленными. Из-за этого переговоры с Сибирью и шли вяло как минимум пару лет, на каждом повороте заходя в очередной тупик. Мораторий и идея Совета обнулили все эти препятствия, но немедленно воздвигли новое: Совет не вече, у него должен быть председатель, формальный и фактический глава - и под Рыбака сибиряки хотели идти еще меньше, чем под Волкова. Аркадий Петрович в свои четыре века был уже фигурой уровня тех же Уэмуры и Сен-Жермена. Поклониться сказочному персонажу не зазорно, особенно если средний возраст ваш - полвека. Рыбак или Коваленко - уже совсем другое дело. Старшие, но не патриархи, не легенды. Персонажи одной и той же до- и послеполуночной новейшей истории. Общей истории.

Той же самой общей истории, что объединяла в одно поколение его, Мелентьева, Рудницкую и… самого Никпалыча, как впервые в жизни осознал Фаттахов. Просто всегда было так: он - балбес-сержант, а Коваленко - дедушка-профессор. А вот сибиряки? Из всех их правителей анклавов только один был инициирован около Полуночи, остальные - из середины и второй трети 21 века, и все они были владыками по территории, а не по профессиональной или административной деятельности.

- Каким промером я им равен?

- Ты сейчас сильнее и мощнее любого из них. Твой статус признан извне: Аахен с тобой обращался как с государством. Если они тоже признают тебя, - Коваленко изобразил в воздухе сложную фигуру, - первым-среди-равных-сейчас - это не уронит их самоуважения, не выставит их слабыми, не толкнет их вассалов на мятеж. Но ты и не дракон, которого нельзя превзойти, а можно только убить. Ты в их глазах такой же как они, молодой князь, только чуть старше и больше. С тобой можно сравняться, силой, умением править, или обойти по дуге, сыграв на собственных сильных сторонах. Пока лидер ты, каждый из них, и каждый из наших, кстати, будет считать, что у них есть возможность со временем занять твое место.

- Спасибо, Никпалыч! - прочувствованно сказал Фаттахов. - Что только плохого вам сделал? Рыбак ладно, мы ему в свое время крови попортили… а вам?

Смелым старшим был господин Коваленко, смелым и наглым - вот взял и сказал в лицо Тимуру Ирековичу, что хочет усадить его на раскаленную сковородку. Назначить царем горы, с каковой горы его будут пытаться стащить не только сибиряки, но и - счастье-то какое! - собственные соклановцы. А там еще и рождественцы оклемаются, воспрянут и примкнут?..

- Пока, - вздохнул Никпалыч, - они все играют в царя горы, они не играют ни во что другое и не думают о том, что за последние десять лет мы два раза поменяли правила игры и ландшафт горы явочным порядком и готовимся сделать это в третий – а с твоей федерализацией, так и в четвертый. Уже в двух странах, кстати. Они будут толкаться за власть и влияние и за твое место внутри нашей системы, а не разводить свою.

В переводе: "Что ты мне сделал? Хорошо сделал свою работу. Хочешь, чтобы она выжила? Делай следующую." Песня Фаттахову знакомая.

Он подумал, что расклад ему в целом понятен и даже не представляется таким уж абсурдным. Ну будут ходить к нему сибирские ханы и их громилы, ну будет он их ликвидировать, не отвлекаясь от текущих дел. Адаптивные выживут, бестолковые убьются. Ничего так себе схема интеграции. На сложные интриги и многомерные союзы ханы, к счастью, не способны. Публика там простая и привыкшая решать вопросы власти не резней так дуэлью. Фаттахову несложно, процессу полезно.

Проблема в такой схеме вовсе не в сибиряках, а в своих - тех, кто чуть младше в клане Волкова и в рождественцах, особенно старших. Вот эти интриговать умели. Долго, медленно, верно строить надежные заговоры. Примерно как Тимур Ирекович умел строить обитаемые зоны. Так что съели бы его в итоге, и не подавились бы, потому что города Фаттахов строить умел, а козни - не очень.

На этот счет у него возникла идея.

- Одно условие. Нет - так нет.

- Ну? - сказал Коваленко.

- Дайте мне Габриэляна с командой. В СБ Совета.

На интересы Рыбака ему было плевать: во-первых, найдет себе Федор Федорович, кого поставить на СВР, да еще и более удобного. Не найдет - сам виноват, зевать не надо. Во-вторых, с Рыбака за всю аахенскую эпопею по всем понятиям и обычаям причиталась куда большая вира, чем один не слишком любимый сотрудник.

- Сломаешь - убью, - сказал Коваленко, и звучало это наполовину шутливо, а на другую половину вполне серьезно.

Фаттахов кивнул. Не сломает и поломаться не даст. Самому нужен.

- А это, - сказал Коваленко не без мстительности в голосе, наполовину показной, а наполовину искренней, и протянул допотопную или тщательно сделанную под дополуночную картонную бежевую папку. - твой заместитель. Познакомься.

Тимур Ирекович ознакомился, и ему в очередной раз не хватило телепатии, чтобы разом в одну реплику вложить “да вы охренели?”, “это что за очередная подстава?”, “вы кого извести хотите - меня или его?” и “а он вам что плохого сделал?”. Поэтому он молча уставился на Коваленко, подбирая слова, и сказал наконец:

- Это что за шотландская горская мудрость? - “В трудный поход бери с собой слабого”, неплохая в целом идея, рабочая....

Только в данном случае дело не в том, что предложенный заместитель председателя слаб. Не так уж он и слаб по сибирским меркам: правитель Омска, самого сильного города в Сибири. Не так уж и молод, по их же меркам. Но - инициирован нелегально, что в Сибири практически норма, а вот мастер его жив, и находится в Турфане. То есть, по ту сторону фронтира. Годами кандидат в заместители - вполне эмансипированный старший, но вот по меркам ЕРФ это просто ходячая утечка на ту сторону. Насильно его доить мастер не сможет, конечно, но добровольный союз тут подразумевается по умолчанию. Не просто предполагается, а вот, подтверждается отчетом СВР: мастер этот со своим птенцом состоят в прекрасных экономических и производственных отношениях, судя по объемам торговли и расценкам.

То есть, заместителем главы Совета при президенте будущей державы предлагается назначить старшего, у которого одно ухо в Москве, а другое на северо-западе Китая?

- Готовый труп, - добавил Фаттахов.

- Сибиряков не беспокоит. Для них этот самый омский Чашников – глава клана, в который входит и его мастер. Там такое редко, но случается, если старший по возрасту в семье, например, узкий специалист, не желающий покидать нишу, или просто практик. Им все равно, и даже удобно – Чашников может сидеть в Москве дольше любого из них. Это наши встанут на дыбы, но им полезно. Распустились они тут, - ворчливо, как старый дядюшка, пожаловался Коваленко. – Постановили, что небесных камней не бывает, и теперь возмущаются при одном виде метеорита.

Фаттахов слушал его, не двигаясь. Подтекст ему еще до метеоритов стал ясен. Чашников этот дуумвирам что-то определенно сделал, возможно, то же самое, что и Фаттахов – был лежачим камнем, не пропускающим воду. Важнее другое: омский хан со своим странным статусом главы клана при живом мастере будет вынужден драться за новые порядки в ЕРФ зубами, когтями и хвостом. При старых ему не выжить. Он лично, кровно и системно заинтересован в том, чтобы поддерживать любого председателя, который поддержит его самого. Он вызвался на это место сам: значит, все осознает и согласен. Возможно, с ним тоже поговорил кто-то, кого Чашников уважает.

Тимур Ирекович Фаттахов поймал себя на том, что ему уже нравится его заместитель. Кажется, это становилось традицией.

***

В отличие от помещений, периодически занимаемых под свои нужды Николаем Павловичем Коваленко, личный и неприкосновенный кабинет Федора Федоровича Рыбака располагался – и тем временем, и всегда – в трех этажах над землей, но ему это не помогало. Окна закрашены и забраны щитами снаружи. Под потолком – тускловатые полосы, вяло притворяющиеся лампами дневного света. Помещение, куда с трудом влезает одна трехспальная кровать, еще разгорожено и обшито шкафами и стеллажами, заставлено канцелярской рухлядью и завешено паутиной. Паутина выглядит так, будто ее ткали в Иваново и она под слоем пыли сохраняет еще веселый ситчиковый узор образца тридцатых годов двадцатого века.

На столе пыльная же лампа под зеленым абажуром. Выключена. Рядом стоят чернильница в виде лаптя, соответствующее пресс-папье и канцелярская книга в коленкоровой обложке. Ощущение, что за стеной вполсилы работает генератор инфразвука, а сами стены потихоньку смыкаются, идет пакетом к убранству кабинета.

Вызванный Рыбаком пока еще исполняющий обязанности главы Службы Безопасности Европейской Российской Федерации, как всегда наслаждался стилистическим единством помещения и его владельца и его детское удовольствие торчало посредь этого единства как банка супа «Кэмпбелл» на выставке «Каприччос» Гойи.

Господин генерал Рыбак, наполовину бывший глава СБ ЕРФ, прекрасно знал, кому обязан доносом в ультимативной форме, который лежал перед ним на столе. В этом докладе добрая треть формулировок была попросту скопирована откуда-то из личной переписки, а другая треть несла на себе неповторимый отпечаток лексикона и стиля сидевшего перед ним и.о. “И - о - вэ - а”, катал на языке господин Рыбак, зная, что по имени-отчеству Габриэляна зовут только высокие господа и совсем посторонние люди. Получался у господина Рыбака какой-то Иов, причем Иовом он чувствовал себя.

Жалобу СВР он собирался удовлетворить не потому что такая хорошая жалоба получилась, а потому что полчаса назад ему позвонил Коваленко и изложил обязательное условие согласия Фаттахова на должность. В противном случае Рыбак бы за жалобу, за саму идею, за попытки свергнуть самого себя чужими руками показательно наказал бы всю службу - чтоб неповадно впредь было. Но паззл отлично складывался, и господин Рыбак, который безмерно уважал Габриэляна и ценил его заслуги, и тем сильнее уважал и ценил, чем больше километров их разделяло, был искренне рад. Однако напоследок он собирался задать вопросы.

- И чем вас не устраивала отставка по состоянию здоровья? На кой вам, Вадим Арович, статья о неполном служебном соответствии в личном деле?

- Во-первых, Федор Федорович, - банка с супом «Кэмпбелл» раскрылась как цветок, внутри там щупальца и механизмы в равной пропорции, и еще на треть доброжелательности, - что греха таить, я не соответствую этой должности и никогда не соответствовал. Я был лучшим из худших в военное время, потому что меня можно было сорвать с места и воткнуть сюда, я знал о происходящем достаточно, чтобы транслировать задачи персоналу, и представлял себе механику учреждения хотя бы в рамках университетского курса. Но я был лучшим именно из худших. Я потратил впустую очень много.

Во-вторых, СВР вообще не предназначена для ведения военных действий. Это тонкий и точный инструмент для сбора информации – и все. Мы использовали его для прямого конфликта, потому что у нас не было ни другого инструмента, ни времени и сил на его создание. Мы растащили структуры и людей под наши временные нужды и работать как раньше служба уже не может. Целые модули уничтожены, засвечены, брошены на другие задачи. Персонал погиб, надорвался, переориентирован, просто потерян для разведки. В результате, мы рискуем тем, что решения будут приниматься на основании неполной, неверной, несвоевременной информации. Сейчас я сам не знаю, как восстановить то, что разрушил – я даже не смогу этому научиться. Те, кто могут и знают, не должны делать это под моим руководством.

Это в-третьих и в главных. Все это время служба внешней разведки поддерживала меня, помогала мне, как могла, исполняла мои приказы, прекрасно понимая, что происходит. Из лояльности и потому, что тоже не видела иных вариантов. Эти люди и старшие не должны отвечать за дорогостоящие безграмотные решения, которые принимались через их головы. Эти люди и старшие не должны опасаться, что восстановленный ими по атому сканер кто-то опять начнет использовать как молоток, просто потому что он лежит тут на столе и у него есть ручка. Сейчас мы рискуем создать именно такую традицию. Чтобы она не возникла, сам подход должен быть назван тем, чем он и является – вопиющей некомпетентностью, которую в этом здании больше никто не намерен терпеть. – И.о. улыбается. – Я обязан им как минимум этим.

- Это все и так описано в срежиссированном вами доносе, - сказал Рыбак. - В тех же выражениях. Я спрашиваю, зачем лично вам это понадобилось.

Во многом его и.о. был прав: СВР сидела в СБ как метастаз в печени. Занималась не своим делом, подчинялась не главе СБ, вела себя так, словно обзавелась кольцом всевластья и тянула на себя ресурсы как черная дыра. Правда, такова была воля Волкова, который этот метастаз в структуру Рыбака и подсадил - с полнейшего его согласия, а еще до назначения Габриэляна на СВР решительно ничего из того, что теперь он живописал в идиллических тонах, там не происходило. Упадочная была служба. Ее оттого и отдали Габриэляну как полуфабрикат для переделки, что не жалко было и ценности не представляла с тех самых пор, как СБ ЕРФ поглотила СВР, то есть, в тридцатых годах прошлого века.

Упразднять вовсе ее никто не хотел, хотя, согласно официальному курсу, мир делился на ССН и рецивилизуемые территории, и в принципе ни у одного государства в составе ССН не было никаких формальных оснований вести какую-то внешнюю разведку, а тем более содержать соответствующую службу. Существование службы было вопросом принципа, а ее бесполезность - залогом отсутствия претензий со стороны Аахена. Так и существовало на балансе СБ кладбище на болоте, место ссылки бестолковых и необучаемых, которых жалко было уволить с треском и потерей всех льгот.

Именно по этой причине господин генерал Рыбак желал знать, что замышляет теперь адское чудовище, то есть, глубоко уважаемый товарищ генерал-полковник Габриэлян, свергая себя и описывая СВР в таких фантастических радужных красках. Сохранить контакты и лояльность службы? Вполне хватило бы и отставки по состоянию здоровья. Выжать из Рыбака побольше всяческих преференций для них? Вряд ли, Габриэлян слишком хорошо его знал. Наврать из ничего действительно ценную службу, назвав строительство реконструкцией, как это в свое время проделала верхушка ЕРФ со страной? Очень даже похоже на правду, но пока еще, до личного признания не факт, а без личного признания выпускать почти уже бывшего подчиненного Рыбак не собирался.

Требование Фаттахова его не удивило, вплоть до ультимативной формы. С некоторых пор Тимур невероятно тяжело сходился что с людьми, что со старшими. Вообще никак не сходился, оставался в рамках формальной вежливости и нулевой привязанности, что даже для старших было за рамками нормального. Птенцов не заводил, команду не собирал, со множественными подчиненными состоял в отношениях сугубо функциональных. Это в Приаралье по нему до сих пор стоял стон и плач, а он наверняка и не вспомнил ни разу те края и тех соратников. Одно слово - идол степной каменный.

В Аахене на прошлой неделе кипели-бурлили такие страсти, что и эту глыбу слегка поплавило. При всем своем строительно-казарменном кажущемся прагматизме Тимур был неисправимым романтиком солдатского жанра, и это “спина к спине у мачты против тысячи вдвоем” не могло его не растопить хотя бы с краешку. Федор Федорович ничего такого не планировал, не режиссировал, да и надеяться не мог - но оно случилось само собой, и, как он думал, к лучшему. Спелись эти двое - вот и прекрасно. Обоим полезно.

- Федор Федорович, вы человек скептический, но поверьте мне: из этого пулемета в короткий срок и почти бесплатно получится прекрасный микроскоп. Чем бы он ни был раньше. Но монтировать его должен не я. Тем более, что если это буду делать я, очень много очень нервных и дезориентированных старших и людей задумается – а куда это я с моим новообретенным политическим весом могу двинуть свою частную армию. Я работал у Волкова пугалом и был, надеюсь, хорошим пугалом. Но здравому смыслу Волкова доверяли даже те, кто не доверял ничему. Кто после давешнего представления поверит моему? Они же не только поставят вам в вину все мои кульбиты, они еще и меня обезвреживать будут, превентивно. И скорее всего, не считая цену.

Не то чтобы Федор Федорович полностью и безоговорочно поверил в эту мотивацию, но настаивать дальше было бесполезно, да и не так уж интересно. Нормальная СВР в хозяйстве пригодится, Габриэлян как равностатусный оппонент Кастро и владелец СВР - действительно, слишком пугающая фигура, и не только в масштабах ЕРФ. Сожрать его пытались сразу после “Звездной ночи” - и буквально, прямо в цитадели Аахена, и посредством множества доносов Рыбаку в Москву.

- И чем планируете заняться после увольнения с треском? - спросил Рыбак, обдумывая, как бы ему изобразить собственно треск, то есть выкидывание через дверь с начальственным рыком на три этажа, и не повредить при этом ценного и уже чужого сотрудника, к тому же, предмет ювелирной сборки в лабораториях Коваленко.

- Спасибо большое, Федор Федорович, - уже бывший исполняющий обязанности тщательно поклонился, именно поклонился, а не кивнул. Он просил, ему было дано, а в какой форме просил и через какие горные перевалы получил просимое – дело десятое. – Скорее всего, буду все же восстанавливаться, а потом в каком-то виде займусь Сибирью. Там очень много недоделанного.

На слове "Сибирь" Федор Федорович Рыбак опустил ладони на стол, стукнув ненароком ногтями по лакированному дереву, и воззрился на генерал-полковника. Успел узнать по дороге? Мог, в принципе, от того же Тимура и мог - но всю эту историю со своим увольнением Габриэлян затеял еще в последние дни в Аахене, а тогда еще мало что о должности председателя Совета не было речи, тогда еще само слово “Совет” толком не звучало - форма коллегиального управления была оставлена Кастро на усмотрение ЕРФ. Получалось же, получалось, что наглая зараза пришла к нему увольняться с целью перейти на заранее запланированное местечко? Да ведь они с сибиряками на Фаттахове сошлись только вчера!..

Как, когда, каким образом ухитрился просчитать ещё тогда?

- Не успеете вы за неделю восстановиться-то, - сказал, стараясь не источать яд, Рыбак.

Наглая зараза приподняла брови и чуть склонила голову, глядя в ответ невинными глазами.

- Федор Федорович, - кротко сказал бывший, к счастью, бывший подчиненный. - Мне кажется, происходит какое-то недоразумение. О какой неделе идет речь?

- О неделе до референдума, - мстительно сказал единоличный глава СБ. - После которого вам придется обеспечивать безопасность новоиспеченному совету и его председателю. От всех внешних воздействий и друг от друга. Потому что без вас Совет и председатель работать не желают.

- Федор Федорович, простите, пожалуйста, а кто именно там председатель?

Рыбак попытался просканировать стоявшего перед ним человека - и как обычно не особенно преуспел. Конечно, не такой идеально непроницаемый объект как Кессель, но и немногим лучше. Любопытство. Неловкость. Раздражение, много раздражения почему-то, и вовсе не на то, что вскрылся дурацкий маневр с увольнением. В остальном - практически ничего. Плод прекрасного кондиционирования для работы со старшими. Гордость училища, разрази его гром.

Господин генерал разозлился. Не до потери контроля, конечно, но так, чтоб три этажа услышали, ощутили и поверили - поскольку он не притворялся.

- Вы, актер погорелого театра! Вон из моего кабинета! - со всем нужным, за два коридора слышным чувством зарычал Федор Федорович Рыбак, предварительно отключив экран и включив запись. - И чтобы я вас больше не видел! Явиться в распоряжение Фаттахова - не-мед-лен-но! - добавил он уже в спину.

И дверь ломать не пришлось, и Никпалычу сердиться не на что.

4. 3 июля 2129 г. О происхождении хвоста

На закате верхний край неба становится розовым, потом на нем проступают серые шелковые накладные облака. Вода уже не зеленая, она белая, а немногие совсем спокойные пятна – зеркальные. Мачты стоят в канители как елки. Устричные решетки пока еще размыты, но вот и они, и тени от них конденсируются в черные линии, будто кто-то нерасплывающейся тушью нанес их на воду.

Синхронизация закончена. Сигналы от электронной начинки хвоста проходят портал и считываются нервной системой почти как свои. «Почти» это потому, что организм не пытается населить дополнительные органы кластерами Сантаны, что технически и к лучшему, но причины непонятны и второй тарский R&D, краса и гордость, не оставляет попыток когда-нибудь обмануть симбионта и заманить его в неживое.

Он не знает, почему для визуализации процесса стыковки с чипом память выбирает именно этот закатный залив – и откуда он вообще. Из памяти мастера? Вряд ли. Из сна? Из фильмов, которые показывали на комбинате? Старинный поезд, едущий по воде – на него было заведено много важных протоколов, - точно приснился раньше, чем возник на экране наяву.

Фильмов на деткомбинате было много – и смотрели их много, как-то так получалось. Вроде и времени свободному негде взяться – убирать нужно, чинить, по хозяйству, огороды, территория, помогать готовить, за самыми младшими смотреть, учиться всему этому, еще специальности учиться, и пожрать где-то сверху найти, потому что не хватает никогда. Все равно смотрели, хотя и ясно было, что настоящая жизнь на фильмы эти совсем не похожа и никак с ними не встречается. Настоящая жизнь уже принялась их жевать и лет через тридцать, при очень большом везении - сорок, переведет всех начисто на топливо, и пластик, и ненастоящий каучук. Останется одно черное пятно и, может быть, смена на деткомбинате. Не так плохо. Когда заучиваешь, что и как делать с процессом при температуре от +41 до -41, как-то быстро понимаешь, что завод – это хорошее место. Всем нужное. Надежное. Потому что топливо, пластик и каучук – это жизнь, и это любому понятно, кто хоть одну зиму в глаза видел.

Деткомбинат был все же чем-то похож на кино, только не живое, а рисованое, сказку. Стоял при омском нефтехимическом, а нефтехимический при городе Омске. Вокруг города, говорят, лес, потом кольцо из земли и огня, внутри города кольцо второе, черное, потом третье - пустое, вокруг завода кольцо и внутри кольца одно на другом, а деткомбинат как сад в самой середке: больница и ясли для совсем маленьких, спальни и классы для тех, кто постарше, а в тринадцать ты уже тянешь не как ученик, а как подмастерье, и уходишь жить во взрослые общежития при цехах. Девчонок и с двенадцати берут, даром, что их больше учат, они вообще умнее, выносливей и у них руки для производства нужным концом воткнуты.

Но то в тринадцать, а до того – комбинат, и охраняется там все с большим походом. Потому что маленькие, конечно, орором не болеют, хотя раз в год и вода горит, зато везде лезут, и только дай им, такое обратно принесут, что весь завод может вымереть за неделю. Про это рассказывали шепотом – как вверх по речке стоят пустые бараки, и цеха пустые, и на самой главной трубе вообще гнездо. Гнездо почему-то страшнее всего было. Про него даже колыбельную пели, как оно там поскрипывает, как в нем птенцы растут и птицы не боятся, что оживет труба-то.

Пели старшие, конечно. Родители? Какие у цеховских родители, даже у местных, даже если живые? Когда им детей растить? Смена взрослого – шестнадцать часов, пришел – упал. Чем больше умеешь, тем больше от тебя хотят, чем меньше умеешь – тем больше на тебя валят. Завод в теплых казармах живет, еду себе растит, ни с кем не делится, да еще сверху берет, от торговли среди первых получает, карантин от орора держит, депо от того орора выдает, и, конечно, заводских не едят. Никто не ест, ни лесные дикари, ни городские упыри, ни звери, ни эти… которые живьем изнутри. Не по зубам им всем нефтяная кровь и ходу им за проходную нет. За это – работаешь, как родился – так и работаешь. Но и кормят тебя, и греют, и учат, тоже как родился, или как подобрали и от всего, что принес, вылечили.

Работа - так будто в городе не работают. Им же себя кормить и за собой смотреть, и чем дальше от центра, тем хуже – опаснее. Деткомбинат от всего отгорожен, кроме слухов: кто-то трубопровод чинит, кто с транспортами ходит, кто в охране служит, один сказал, другой повторил, третий придумал – а так все и оказалось. В городе тяжело, вокруг города еду растят, не разгибаются, в степи и в лесу вовсе жить нельзя, но какие-то дикари живут, всех жрут – и их самих жрут упыри городские, чтобы не убивали кого не надо и заразу не переносили. Дальше на север по речке или по старой трассе народ идет уж совсем странный, такой странный, что аж в город не хочет, тамошние из одной кружки с нашими не пьют, плюются, потому что мы все проклятые. Этих тоже едят, чтоб не плевались, или не едят, или торгуют с ними, не поймешь, и они наших тоже когда убивают, а когда нет, а маленьких нет, но и не кормят, а если вдруг не прогонят и накормят, то за собой оставляют, но работать у них хуже, чем на заводе, но тех, кто их выучки и жив остался, потом везде берут, говорят – самые лучшие работники, только это все выдумки. А вот что точно, что они тоже дикие. Такие, что, если им кино показать, как курица бежит – так они за край сунутся: смотреть куда курица делась.

Он тогда слушал и думал, а что лучше – искать настоящую курицу с той стороны или считать, что все куры – ненастоящие? Выходило, что надежней второе и что очень ему повезло, что его в беспамятном возрасте после карантина – невесть какие беженцы, невесть откуда, взрослые повымерли, спросить некого – прибрали именно заводские. Кому бы еще был он нужен – докармливать, учить. А здесь сменные поколения рабочих растили как полезную витаминную овощь в теплицах, разумно, расчетливо и с максимально возможным соблюдением режима. Шансы выжить за пределами этой теплицы у комбинатских деток были как у того ползучего лимона. Поэтому уходить с завода он не собирался. Никогда и никуда. Вообще не собирался, просто в одну прекрасную ночь взял и ушел. Потом узнал, что море в Западной Сибири, конечно, было, и именно такое, как снилось - широкое и мелкое, но высохло тридцать две тысячи лет назад.

А тогда он стоял на ночной улице, дышал мокрой пылью, механически перекладывал все объемное и не смертельно ценное в брезентовый самодельный рюкзак и смотрел на ствол, лежащий поперек проезда, на листья, шелестящие вдоль стены. Не засада, не чья-то дурацкая шутка, не плановые работы, не авария. Тополь просто взял и только что упал сам по себе. Неизвестно почему, по своим древесным причинам.

Он не собирался уходить с комбината, но первая заначка завелась у него года в четыре, дальше он учился их прятать, понимать ценное, различать возможности на запах, как фракции нефти, как температуру. У него даже деньги имелись, настоящие, городские, а не заводские боны. Он даже считал, что немного разбирается в том, что снаружи. Как же. Он был неправильно одет – из расчета на завод, а не на пыль, не на ночной холод, не на глухую противную морось, ветки, колючки, глину, рваный асфальт. Плохо видел в темноте. Путал направления. Все остальное сказал тополь, просто свалившись посредь выметенного орором квартала.

Ты не какая-нибудь подзаборная шпана. К сожалению. Подзаборная шпана знает, как выжить под забором. Ты серая ленивая казарменная заводская шпана. Умереть тебе проще, чем подумать.

Он согласился. Он запомнил это как цвет неба.

Очень страшный, очень стыдный год спустя он – батрак во внешнем круге беспоповского согласия в Береговом, в тридцати километрах к северу от Омска. Чашники зовут его «эй ты» - и это большое достижение. Это значит – станет работником, будут звать по имени.

Он уже выговаривает слово «беспоповский» и знает, что с той самой церковной реформы семнадцатого века правильных священников у православных больше нету. Про семнадцатый век и Никона он знает тоже, как-то само собой накопилось. Знает, почему «чашники» и откуда внешний круг - нельзя верующему есть и пить из одной посуды с язычниками, мыться в одной бане, брать воду из одного колодца. Любая вещь, приобретенная вовне, особенно еда, должна выстояться, очиститься, быть отмолена. Любой пришлый живет сначала на отшибе, потом допускается во внешний круг. Во внутренний – только вступив в общину. Любой свой, уходивший наружу, живет во внешнем кругу, пока не очистится. Дотронешься до грязного – мой руки. Работаешь – мой руки. Ешь – мой руки, до и после. Не помнишь, помыл ли – мой руки. С мылом и с молитвой. Купаешься в речке – перемывайся потом чистой водой. Чашники не удивлялись, что их правила жизни будто придуманы оказались под всякие бедствия и эпидемии – Господь он такой, бремя его легко и он ничего не предписывает и не воспрещает попусту. Если сказано, значит, надо, если не понимаешь – зачем именно надо, сто раз благодари Бога, что не понимаешь, зла какого-то в жизни не увидел, счастливчик.

Он мыл руки и работал, и ел, и купался в речке, и учился читать по-старому, и работал, и учился работать, и смотрел вокруг. Он всегда смотрел вокруг – и здесь почему-то это было проще, хотя работа и правда оказалась много хуже, много тяжелее, чем на заводе. Почти ничего из того, что нужно было делать в степи, в перелесках, на реке, в домах, на фабричках, он не понимал и не умел, хотя прошел по той самой степи и пустошам пешком двадцать пять километров, один, вернее, по прямой там было бы двадцать пять, это если бы он шел по прямой.

А собирался-то пройти триста с лишним до Ишима – рассчитывал управиться дней за двадцать. Чего ж не пройти крепкому подростку по ясной дороге, летом? Даже если лишней едой разжиться не выйдет, все равно вполне терпимо.

Он думал, что вокруг города стоит дикий лес, тайга как в кино, а там была просто земля, заросшая травой, кустарником, деревьями и вообще непонятно чем, с топором не продерешься. По-разному скверная, но какая-то совершенно одинаковая, отвернулся – и уже не знаешь, где ты. На старой трассе по трещинам и разломам можно было разве что погубить остатки обуви, по обочине вездеходной грунтовки он протопал какое-то время, потом отклонился - переправиться через мелкую речку… и потерял свою обочину, и не смог к ней вернуться. Пытался согреться ночью в степи, было. Вывихнул ногу, было. Пил воду из какого-то источника, было. Поймал и съел непонятно кого, было. Нашел какие-то еще следы машины, пытался ковылять по ним и даже днем никак не мог согреться… Потом ему очень повезло, его поймали злые люди. Действительно злые. Но им нужны были рабы, а вот лисам, птицам и одичавшим собакам он был потребен совсем на другое.

Это – на чужой, на дикой территории. До того он шел по самому городу Омску, и этот опыт, как и большую часть того, что случилось с ним за восемь с половиной месяцев дороги, он помнить не хотел, правда, все равно помнил. Время, когда он валялся в пустой трубе с какой-то желудочной хворью было, пожалуй, лучшим. Но и сейчас, выздоровевшего и почти даже сытого, его здешний труд выматывал насмерть – у него не было ни мышц, ни соображения, даже таскать песок для стекловарни нужно было уметь отдельно.

Смотреть и думать в Береговом все равно получалось лучше и он почти всегда мог сказать, куда делось, на что пошло то или иное время. Когда ловишь рыбу, оно идет иначе, чем когда плотничаешь или бьешь яму, готовишь металл или штампуешь посуду, учишь математику, ждешь, пока молятся. Вокруг все равно растет трава, разная – и некоторая просто так, лежит стружка, которая пахнет, пока не уберут, стоят деревья, ходят люди, которые друг другу кто-то. Например, родители, учителя, наставницы, знакомые. И когда тебя зовут «эй ты, помоги тут» - это значит не только, что за работу покормят из другой посуды, но тем же самым, и спать положат, и завтра не выгонят, и если стукнут, так по делу или уж от очень большой злости. Это значит, что есть отдельный «он», которого берут и зовут в помощники, лично, а не как заводскую единицу, поколение такого-то года. Что курица и правда клюет зерно сбоку от экрана и всегда там была. Все, что показывали в кино, существовало на самом деле. До сих пор. Хотя об этом он догадался сразу, по первой ночной страшилке о диких дальних людях. По самой-самой первой. Когда услышал, что они считают, что город Омск проклят.

Потому что правда. Где одна правда, там и другая.

Конечно он знал, почему в Береговом и других внешних поселках принимают неопасных чужаков. Не всяких, конечно, но многих. Даже тех, кто не хотел входить в общину. Рабочие руки – всегда дороги. Рабочие руки, которые не просят много – дороги вдвое. А еще ими можно расплатиться с городом.

С городом у беспоповцев было сложно.

С одной стороны, под руку Омска староверы упорно не шли, рука, потому что, была антихристова. Мало что времена самые что ни есть последние – глад и мор, и земельный трус, всадники трубят бесперечь, не знаешь, в какую сторону раньше молиться, так омские-то хозяева кто? Как в книгах сказано – бесы, упыри и кровоядцы, дословно. С другой стороны, в книгах много и другого чего сказано, а в беспоповских согласиях народ издревле был письменный и ученый и читал не только приятное, а подряд. Потому понимал: бес нынче пошел не тот. В сравнении с Петром-негосударем подмененным, да с Никоном, да со всеми прочими гонителями за последние четыре века, из нынешних властей источник бедствий был как из комара волк.

Наоборот получалось с бедствиями. Торговлишка какая-то завязалась. Полезным можно стало разжиться, помощью, если совсем припрет. Банды большие гонять вместе с городскими удобней было не в пример. И главное – не пристают. Своими, православными, не притворяются. В душу не лезут. Как ты крестишься, через сколько букв Исуса сладчайшего пишешь, дела им вовсе нет. Скот забирать пытались, было, но быстро поняли – на городской товар менять дешевле выйдет. Так что сравнения никакого. Да и рассудить, что он может, тот упырь? Сожрать, если не отобьешься? И что? Спасешься ты не со всеми вместе, а вне очереди, большая, однако, беда. И отбиться, ничего так, можно. Не тяжелей чем от медведя. Хозяин, он тоже заест, если дать, и сам зверь серьезный, но какой же из него Антихрист?

Это все потому, старики отвечали, что времена правда последние, кто спасется, а кто нет, в целом, понятно, ну и зачем попусту народ трясти и мучить? Бес, он ведь тоже бывший ангел и свое разумение имеет: если может работу лишнюю, ненужную, не делать – он ее и делать и не станет. Разве что для забавы – так сколько ж ему надо? Бесполезным мучительством на свете только люди увлекаются, а их сильно поубавилось и они другим заняты.

Так что поречные староверы на городские анклавы смотрели, скорее, с благодушием. Власть, конечно, диавольская, но для диавольской власти – из самых, пожалуй, лучших.

Диавольской же власти требовались люди. Не на прокорм – это добро она могла найти и сама. Для работы в тайге и прочих необорудованных местах. Обученные, умелые. Честные. Способные обучать других. Отдавать своих чашникам не хотелось, обмирщатся и пропадут, потом даже не похоронишь их таких. Зато принимать чужих, доращивать, брать с них работой, пока растут, а потом платить дань теми, кто в общине все равно не приживется – это правильно. Заповедь исполняем, зла не творим, пользу получаем, а кто-то из этих деток еще и общину добром запомнит. Не все, не помнят люди добра, но кто-то. Важная выгода может быть даже от одного. Простая арифметика, а не всем понятна.

Ему - понятна. Еще через полгода, вместе с пятнадцатью другими, выделенными общиной – он рабочая сила и добровольный помощник гидролога в Красной Горке: город Омск думает, имеет ли смысл поднимать красногорский гидроузел. Помощникам и кудапошлют не положено ни денег, ни депо, но то, что умеют руки и понимает голова, отобрать нельзя. Ценнее знаний и умений только одно – люди, которые тебя запомнили.

На заводе он упустил момент, когда отбирали самых толковых, готовых и способных учиться, большей частью – девочек, но мальчиков тоже. Тогда не знал, что отборов должно быть еще два, чтобы поймать таких как он, поздно проснувшихся, и особенно – потенциальных лидеров и бунтарей. Не знал. Считал, что вторых шансов нет. Когда проект свернули – только затопленных шламоотстойников и не хватало городу Омску – он, Иван Иванович Чашников, ученик геолога, уезжает на север.

Пять лет спустя о нем говорят: «не валяйте дурочку, пошлите Чашникова, по его отчетам хотя бы можно что-то разобрать». Наглым говорящим отвечают: «учите своих, Чашникова на всех не хватит». Он еще никакой не мастер, но уже подмастерье. Помимо полуспециальности у него есть специализация, возможно призвание: он патологоанатом, он -вед по всему, что может пойти неправильно, с той самой Красной Горки. Где рухнет стена, где вода пройдет сквозь мягкий грунт и затопит скотомогильники, где нельзя бить шурфы, где плохо, ненужно, опасно, дорого. Для этого приходится знать об участках все и он старается. Земля, вода и люди. «Береговские, они такие, белка заначку забыла, они напомнили». Он знает, что о нем говорят, он за этим и добирался когда-то в Береговой.

Помимо всяких дыр его посылают учиться – всегда ненадолго, но довольно часто. Он уже бывал в Новосибирске, и в Чите, и даже в Хабаровске. В Хабаровск он влюбляется сразу. Он знает, это всего лишь вопрос процентов – чуть теплее климат, чуть мягче воздух, чуть добрее река, чуть больше сил, которые можно потратить на благоустройство. Но это – как войти в то самое кино и увидеть, что краски, вкус и запах есть не только у тайги, не только у тундры. Идти по мостовой и знать, что здесь, на этой улице – и возможно во всем квартале – уже довольно давно никого не закапывали в колодец случайно, по бытовому идиотизму, никого не забывали, поджигая дом, не закусывали политуру соседской собакой (не от голода, просто шла и подвернулась) и все прочие «не». Он смотрит на стены, облицованные канареечной и синей плиткой, летом смешно, а вот зимой… и запоминает: Ха-ба-ровск.

Когда он возвращается, ему предлагают маленький участок в проекте под Сургутом. Город Омск стоит на нефти. В его возрасте это – прямая дорога вверх. Он находит другого кандидата на свое место (и заводит полезную дружбу), вычерпывает сбережения и опять уезжает, нет, не в Хабаровск. В Новосибирск. Учиться на биолога.

Семь лет спустя родной в буквальном смысле нефтехимический покупает его лабораторию и первую фазу горнодобывающей экосистемы под местный климат, покупает вместе с разработчиками. Попутную программу озеленения они разрабатывают бесплатно, в дар городу. Он дважды женат. Обе женитьбы образовались по работе, оба раза очень выгодно и не только в финансовом смысле. Втроем они еще не крепость, но уже форт. Это новое состояние – знать, что у кого-то есть ты. Ему больше не нужны защита и покровительство, чтобы получать еду, работу или депо, или возможность учиться. За всем этим уже приходят к нему самому. Защита и покровительство ему нужны, чтобы расти. Рыбы растут всю жизнь и двигаются всю жизнь. Они тонут, когда останавливаются.

Он по-прежнему знает, где может поломаться работающая вещь, а где не стоит заводиться с проектом. С проектом чистой мелкой ядерной энергетики он заводится. Естественно, не один. Когда с нескольких сторон, включая ниппонский Владивосток, у него начинают аккуратно интересоваться: так ли он держится за фамилию «Чашников», которую по традиции принимают все, покидающие Береговой, просыпается правящий клан города Омска.

Иван Иванович обнаруживает, что ему не нужно проходить первичное обследование по методу Сантаны – все данные давно сняты. Что его медкарта включает первые одиннадцать лет жизни – а вы что думали? Что претензий за побег и все прочее нет и быть не может, это Омск, победитель по определению прав. Что инициировать его хочет специалист по научной части, с которым Чашников вполне готов работать. Молодые (и сильно модифицированные) тополя уже достают до третьих этажей. Успенский кафедральный выедает глаза смесью охряного, белого, бирюзового и золотого. Он соглашается. Он напрашивается в хорошо охраняемую экспедицию на юг за тонкий еще фронтир – посмотреть, стоят ли еще тамошние рудники и обогатительные и стоят ли они расходов на создание анклава. Там нужно много работать днем, после инициации он нескоро будет на это способен. Ему верят. Он едет. И пропадает в каком-то тысячепервом облаке серой пыли на маршруте Курчатов-Семипалатинск.

Три года спустя он приходит домой. Пешком и ночью. Передвигаться днем он теперь сможет лет через двадцать. Влажность осталась той же, а пыли стало заметно меньше и деревья больше не рисковали падать у него на дороге. Дома с ним не разговаривают неделю – из принципа. Даже если план пошел настолько кувырком, что пять месяцев превратились в тридцать семь, он должен был дать знать о себе. Был обязан. Дома не верят в то, что он не мог. Они хорошо его знают. Мог. Не хотел, боялся. План не пошел кувырком, это просто был неправильный план, он недостаточно учитывал живущую в нем глупую и ленивую заводскую шпану, которая в очередной раз решила, что нашла себе легкую дорогу – с помощью симбионта. Раньше ему не с чем было сравнивать те десять месяцев между тополем и Береговым. Теперь он располагал богатым материалом для сравнения и унизительно подробными знаниями о себе. Вспоминать противно, не помнить – опасно. Он надеется, что третьего урока не потребуется.

Покровителям он говорит чистую правду: все три его интуиции – биолога, химика и инженера – дружно орали ему, что инициации в предписанных обстоятельствах он не переживет, а доказательств не было и объяснить он никому ничего не мог. Ему верят подозрительно быстро и сразу, и становится ясно, что основательная вероятность гибели при инициации учитывалась от начала. Город получил бы либо его самого, либо его разработки и активы. Впрочем, в его отсутствие, Омск успел наложить лапу на примерно две трети того и другого – и это еще одна причина, по которой им недовольны дома. Недовольство, впрочем, временное. Теперь он мыслит четче, помнит больше, работает интенсивнее – и лучше понимает людей.

Подобающего места в самом клане для него больше нет. Это не нуждается в объяснениях. У города Омска есть патрон за пределами Сибири, а у этого патрона – очень определенные, устоявшиеся взгляды на клановые структуры, исключающие для приемышей со стороны всякую возможность сделать карьеру. Впрочем, господин города Омска и сам разделяет эти взгляды. Места нет но отказываться от него самого никто не собирается – раз уж все так удачно получилось. Раз уж он жив, цел, работоспособен и завел полезные связи в казахском Прииртышье и в Семиречье.

Со временем ему – по старой старообрядческой памяти – предлагают Тару, на триста километров севернее Омска, бывший второй город области. В полуруинах – но с собственным нефтяным месторождением, с законсервированной перерабатывающей и радиомонтажной, рекой, дорогой, окрестными таежными поселками, которым уже тесновато в старых границах. Тару и потенциально – статус вассального клана. Он знает, что его непостоянство сочтено фактором, говорящим в его пользу. Тот, кто меняет область интересов так часто, так компульсивно, так внезапно, не станет точкой фокуса для других, не сможет сделаться опасен сам – отвлечется на что-нибудь. Он согласен. Он не собирается быть опасным. Он кланяется в землю и берет.

Двадцать лет спустя все знают, что Тара – сателлит и вассал Омска, хищный научный и хозяйственный агломерат, принципиально растущий только на север. Чашников осторожно дружит с союзниками Омска, осторожно враждует с его врагами и с врагами Ниппона. Он лоялен при всех обстоятельствах, хотя поводов для нелояльности ему дали немало. О нем не помнят, как не помнят о стене дома – какое там может быть поведение у стены.

Он растет. С ним конкурируют. С ним играют. На его территорию кладут глаз. Он – вместе со всей Сибирью – попадает под технологические ограничения, официально призванные сберечь «зеленые легкие» планеты, а неофициально – ограничить возможности сибирских городов, куда меньше связанных социальными обязательствами, чем государства и корпорации по европейскую сторону Урала.

Со всем этим можно справиться. Теперь он знает, зачем нужна власть – власть это как сеть. Как электричество, транспорт и связь. Как обязательства между людьми. Дорога в поддержании, не нужна половину времени, неудобна в работе. Но позволяет в любой момент свернуть – и знать, что впереди нет хотя бы бурелома, и прочесть инструкцию, и проснуться живым. Просто войти в дом и включить свет. Как хорошо, что этим есть кому заниматься, оставив ему науку и ремесло. Как хорошо, что есть город Омск и большие омские люди и нелюди и что ему не нужно определять политику, достаточно держаться в струе. Как хорошо, что его силу, вполне сравнимую, можно пустить на интересные, нужные вещи.

В тот день, когда посреди рядового совещания с руководством правящего клана он вдруг беззвучно приказывает своим «бей» и взлетает над столом, все большие омские люди и нелюди не успевают ничего, а выжившие очень удивляются. Да, на этом совещании его интересы в очередной раз задели – но не слишком серьезно, и все привыкли, что Чашников в таких случаях просто ищет себе другие интересы и никогда не остается внакладе. Еще, глядишь, и кагану своему что-то важное принесет. Да, другой давно бы уже убил бы или погиб сам, но так то другой. Да, другой давно бы вступил в сговор с какой-нибудь внешней силой (и был бы, скорее всего, съеден ею потом), но нет же никакого сговора. Просто встали, взяли и убили. Больше всего удивился он сам.

Оказывается, у него все было давно готово, как рюкзак, городские деньги, нож и зажигалка, еда на две недели. Люди, деньги, войска, союзники в Омске и снаружи. Оказывается, его родичи и дружина годами без слов знали: он ждет правильного момента, вот и все, бережет их кровь. Оказывается, момент был не просто правильным, а единственно возможным: над Сибирью в очередной раз столкнулись Ниппон и Европейская Россия, головы летели как тополиный пух по весне и некому было глянуть оценивающим взглядом на полуобезглавленный Омск в те двадцать часов, пока это было важно. Некому опередить на марше.

Несколько дней спустя он стоит на прямом летнем солнце на маленькой улочке посреди квартала новостроек, смотрит на сложный орнамент нефтеперерабатывающего в небе и думает: не изменилось ничего. Омском он стал в ту ночь, когда перелез через стену. Все остальное, совершенно все остальное было только вопросом времени и везения. Как и сейчас. И очень большой, скучной работы.

Ветер мнет розовато-серую поверхность залива, будто она состоит не из воды, а из какой-то куда более вязкой жидкости, способной оказывать сопротивление, удерживать форму. Удивленный пеликан, выставив лапы, приземляется на берег – он над таким не летает.

Хвост за спиной разворачивается на всю длину, сокращается, подхватывает падающий листок бумаги, подбрасывает снова, режет в воздухе. Когда-то для управления нужна была контактная перчатка, потом движения руки. Сейчас – только визуализация, и пользователь-старший может отодвинуть картину назад, в фон, как будто там, за каким-нибудь лесом просто живет своей жизнью морской берег. Еще несколько поколений техники – и эта прокладка тоже устареет, сделается лишней.

«Ошибка, - квакающим голосом сообщает пеликан. – Ошибка.» Чашников распутывает столкнувшиеся протоколы и констатирует, что ошибка не только здесь. Сибирские господа и люди всегда знали, что происходит в Москве, Аахене или Киото, что-то могли предсказывать, но не определять. Поэтому сейчас, в браке с ЕРФ они – жених, а не невеста. От них возьмут подарки, им определят достойное место, предоставят возможность отличиться, но выбор будет принадлежать не им. Выбор всегда за хозяйкой дома, и оспорить его не получится. Для этого они все: Тюмень, Томск, Новосибирск, Красноярск, Иркутск, Верхнеудинск, Братск, Якутск, Пээк, Тиксии и прочие княжества Заполярья и даже (со скрежетом зубовным) Хабаровск, Норильск и Чита, вся Сибирь, Прекрасная земля, Земля метели, даже вместе они слишком малы и слишком недальновидны.

Чего хочет Сибирь по отдельности: заказов, ресурсов, силы, власти, безопасности, но главное – чтобы все осталось как раньше, только лучше. Раньше один тянул туда, другой сюда и все знали, что совсем уж сильно тащить не надо, потому что кто бы из больших господ ни победил, быть им всем при победителе не ханами и князьями, а смотрящими, а их людям – не городами, а стадом. Теперь прямой такой угрозы нет, сил сопротивляться тоже нет, выгода от присоединения к новому гегемону очевидна, а что сибирская лягушка оказалась даже не в котле, а прямо в желудке, ее население заметит не скоро, а когда заметит - что толку? Густонаселенные, экономически связные, получившие выход в небо области к западу от Урала, при прочих равных будут перевешивать. Всегда.

На Ниппон рассчитывать смысла нет, даже на переселенцев. Острова и Берег, конечно, перенаселены, но отток пойдет в наплавные земли, в подводные города под куполами и потом, возможно, на орбиту. Куда угодно, только не на дикую сушу. Кто бы кого ни одолел в ниппонской междоусобной войне, победителю придется смириться с фактом: подданные императора по-прежнему готовы трудиться как мало кто, но больше не согласны править чужаками и убивать их, и особенно покидать ради всего этого родную Техносферу.

На Аахен тоже рассчитывать смысла нет, даже в виде противовеса. Никакая угроза, никакие сиюминутные невыгоды не застят Чашникову глаза: ЕРФ это конкурирующий проект, соперники. Аахен - враги. Соперник может раздражать больше, мешать сиюминутно, может нанести большой вред, погубить тебя, если ты ему позволишь. Враг желает твоей смерти. Тут у Чашникова сомнений не было. Он с девяностых приглядывал за тем, какие технологии не пускают в Сибирь, какие не выпускают из нее, кто является первоочередным объектом проверок, какие кланы и компании нежданно становятся полем боя между ЕРФ и Ниппоном – и либо гибнут, либо уходят с каких-то направлений. Приглядывал сначала потому, что это помогало принимать технические решения, выбирать перспективу. Потом, потому что не хотел попасть под удар.

Выводы он сделал как всегда, сам того не заметив. Просто в какой-то момент обнаружил, что уже давно знает: Сибири запрещено все, что дает каталитические большие деньги – те деньги, с которыми можно всерьез влиять на мировую политику, Сибири запрещено все, что может привести к демографическому взрыву, Сибири крайне тяжело импортировать и экспортировать любые технологии, которые поддерживают ее образ жизни, ее смешанное общество. Анклавам Сибири позволяют стать убежищем для нелегалов, закрывают глаза на почти любые игры с системой квот и лицензий, но одновременно поощряют раздробленность, подкармливают жестокость, выдавливают на периферию. Боятся. Маленькой недонаселенной области, ее магнатов, из которых мало кому удается дожить до ста, и ее людей – родичей, сограждан, слуг и даже дичи, но не стада.

Чашников уверен: причиной, по которой Аахен, кто там ни сиди, допустил объединение и убрал часть запретов, было не только оружие в космосе. Еще и расчет на то, что ЕРФ их переварит. Так что вряд ли хоть кто-нибудь там, в столице мировой империи, будет готов помочь Сибири – или хотя бы Омску – устоять.

Что нужно, чтобы остаться собой? Деньги, деньги и деньги. Договориться с Рецивилизацией. Ограничения на миграцию сняты, значит, можно взять людей у КША, взять с их севера для коренных земель Сибири, взять с юга для бывших земель Китая. Договориться со Здравохраной. Вложиться в космический проект. Пусть Сибирь станет незаменимой, чтобы они радовались растущим мощностям и опомнились, только когда за Уралом и южнее будет не шестнадцать миллионов, а сто пятьдесят, не полторы дюжины ханств и княжеств, а трижды столько же – от Нордвика до Чанъани. Равный вес, или больший, не только на земле, но и в небе. Если нельзя устоять самому или даже как часть целого, почему не создать другое целое? Сибирское устройство не придется навязывать: достаточно сделать так, чтобы каждый новый анклав мог выжить и даже процветать самостоятельно. Распробуют - не отдадут никому. Программа-минимум. О максимуме он старается не думать даже когда один.

Кто нужен, чтобы остаться собой? Кто-то. Кто-то, кто будет координировать этот проект и эти деньги. Кто-то, кого не испугаются города. Штатгальтер при соединенных провинциях. Кажется самым сложным, но как раз самое простое. В новом совете место вице-председателя оставлено для Сибири. Занять его не пожелает никто - слишком сильная заявка на лидерство и одновременно слишком уязвимая позиция. Кто согласится заплатить беспомощностью, изгнанием, потерей места в Сибири, тот сможет стать одновременно представителем всех и арбитром над всеми, если удержится.

- Что я теряю? - говорит вслух голова собственному хвосту.

Хвост не отвечает ничего.

- Правильно, ничего и есть.

Город Омск, длинное и высокое летнее небо, тень от упавшего некогда тополя тоже согласны: остановился - пропал, отступил - пропал, за безумной целью можно дойти туда, куда никогда не дойдешь за достижимым.

- Занавес. - приказывает Чашников и щелкает хвостом.

5. 4 июля 2129 г. О котах, ангелах и демонах

Андрей Робертович Кессель сидел в беседке с кружкой отличного черного чая и тарелкой вкуснейших, с пылу, с жару пирожков, но любовался не фаянсовым чайным сервизом в отчаянных маках, не идеально круглыми пирожками с идеальной же блестящей румяной темно-золотистой корочкой, а воплощением выражения “стадо котов”. Коты, в основном черные, но местами и бело-голубые, поджарые, угловатые и крайне настороженные, бродили по причудливым траекториям вдоль беседки. Форменные ультратехнологичные черные комбинезоны “Омеги” превращали их силуэты в расплывчатые пятна даже при дневном свете, даже для зрения Кесселя, и оттого еще сильнее казалось, что вокруг бродят именно коты средней пушистости.

Старшие служащие московской “Омеги” - те, кто мог позволить себе роскошь разгуливать под июльским полуденным солнцем, - изучали Кесселя, а Кессель наблюдал их в этом процессе и получал немало удовольствия.

Представьте себе, что в вашем саду внезапно обнаружилась кантовская вещь в себе – причем не в немецком оригинале, где ноумен постигаем и просто существует независимо от восприятия, а в неправильном русском переводе, где никакое восприятие уже не поможет. Потому что вещь – в себе. В кустах, но в первую очередь в себе. Не живая, не мертвая, не мыслящая, не лишенная разума, воспринимающая – но непонятно как, чувствующая – но черт знает что, имеющая форму человека внешне, но изнутри выглядящая как тот самый глубокоуважаемый шкаф из старинной пьесы. Пожалуй, это первое, что о вещи можно сказать с определенностью: с какой стороны на нее ни смотри, ее – инстинктивно – хочется уважать. Почему-то последствия неуважения предстают разуму очень живо, хотя тоже неопределенно. Второе – что она на вас смотрит.

Андрей Робертович Кессель смотрел. Во-первых, перестроенные редко позволяли себе наблюдать за ним настолько откровенно. Во-вторых, обычно его присутствие внушало им сильный дискомфорт, а не почти неудержимое любопытство пополам с недоумением и опаской. В-третьих, маршруты, избранные наблюдателями были интересны сами по себе. Потому что как бы ни были «омеговцы» заняты имитацией сторонней деятельности, как бы ни демонстрировали они спешку и отсутствие интереса, ни одно, ни единое растение, включая беззаконную вербену, местами нагло проросшую сквозь покрытие дорожек, в процессе не пострадало. При том, что сосредоточившийся на чем-то старший – это страшная сила, сквозь стену пройдет и не заметит.

А еще коты сажали цветы. Зрелище это могло бы смутить большинство граждан и неграждан ЕРФ, а пожалуй, и всего ССН - поскольку большинство было не в курсе методов адаптации, применяемых руководством московской “Омеги” к своему непростому контингенту. Через московское подразделение проходили в обязательном порядке все новички, а были это преимущественно нелегалы из-за фронтира и незаконно инициированные, успешно пережившие отчисление мастера, после чего просеянные специалистами центров перестроения и признанные годными к существованию на территории закона. По крайней мере, официально дело обстояло так.

А еще… хотя каждый из «котов» оставался отдельной, ни с чем не сращенной личностью, а растения – обычной растительностью, разве что редкостно удачно адаптированной к московскому климату, над ними всеми явственно виделся Кесселю некий общий зонтик. В том, как очередной офицер, не глядя, огибает стебелек лаванды. В том, как молодой подсолнух наполовину повернут не к солнцу, а чуть под углом, к самому большому скоплению перестроенных. В том, как наблюдатели следят не только за самим Кесселем, но и за плющом, оплетающим беседку, за высаженным по кругу «львиным зевом», за неумолчной липой, накрывающей строение своей тенью. Это не было похоже на Аахенскую Цитадель – в частности, тем, что редкие сотрудники-люди точно так же поглядывали на растения. Им тоже было здесь удобно и понятно. Общим у Донского и цитадели было – наличие внешней структуры. Сеть и сад.

Параллельно же Андрей Робертович работал, хотя формально был безработным со вчерашнего дня. Фактически же он пробыл беспривязно примерно полчаса, в течение которых канцелярия СБ РФ оформляла его скоропалительное увольнение по собственному желанию с зачетом всех отпусков и прочей бюрократической романтикой, а потом его и остальных потребовали к себе ВА и Фаттахов. Теперь он мог считаться фрилансером: формально Совета еще не было, а фактически СБ его уже начала формироваться и, как положено бластоцисте, увеличивалась в размерах скоропалительно.

Именно поэтому Кессель сидел сейчас в беседке в саду Донского монастыря с чаем и пирожками, а ВА с Королем и Олегом пили тот же чай, вероятно, с теми же пирожками, в обществе двух главных лиц “Омеги” и госпожи Рудницкой, которая и организовала визит, заявив, что знает, где можно разжиться персоналом, что она соскучилась по Кисейных, и что ей, как даме нежной и беззащитной, нужны дуэньи. Понять, зачем ей понадобилось лично представлять всю команду Иванову и Кисейных, Кессель затруднился, но от таких предложений не отказывались. Побывать на территории базы “Омеги” удавалось немногим. Теперь уже было очевидно - почему. Не всякого гостя можно и хочется впустить в собственную спальню, если не непосредственно внутрь организма.

Логику Рудницкой Кессель тоже теперь понимал: старший, способный посреди промышленного города организовать процветание нежному и нервному лесному растению, исходно не имея ни склонности к садоводству, ни знаний о нем, будет, пожалуй, идеальным кандидатом для работы в службе, занимающейся новым и крайне кропотливым делом без особых прав на ошибку. Вопрос был: зачем бы это руководству «Омеги» делиться? Кессель знал, что "большая" СБ неоднократно пыталась поживиться в «Омеге» персоналом – без особого успеха. Однако гостей мгновенно приняли. Что еще удивительнее, руководство «Омеги», в отличие от персонала, не проявило ни малейшего интереса к нему самому, снабдив, впрочем, чаем, всяческой прикуской и удобным местом для работы, а вот личным обществом и баснями предпочло кормить человеческую часть делегации. И, конечно, госпожу Рудницкую.

Кессель предполагал, что сидит в беседке не просто так, а как одновременно наблюдатель, способный сделать нужные выводы, и как препарат, образец, по которому будут делать выводы совсем другие лица, а точнее - существа. Беседу же высоких договаривающихся сторон он мог слышать и видеть и отсюда.

- А у нас, пока вы там в своих Аахенах шлялись, вышла о...фигительная, ять, история! - жизнерадостно повествовал Иванов. - Представьте себе - полнолуние, вечер, и тут в вагон метро в час пик или в бар, чуток попозже, заходит этакая фифа на во-оот таких каблуках, нах, ну и при всем остальном, вот это, сейчас этот… это…

- Рождественское барокко, - подсказал Габриэлян.

- Оно самое, оно что-то из моды вышло, заметили, а? В общем, заходит и задумчиво смотрит на публику, только что не облизывается и не принюхивается. Как на рынке в мясном ряду. Ну публика, конечно, в… панике, стекает в ботинки - и у всех настолько на уме, что она ж сюда поесть пришла, что забывают что у трех четвертей - законный иммунитет... Она поглядит, продефилирует - и выходит. Публика выдыхает, а потом начинает пересчитывать - у кого деньги с планшетки соскамили, у кого дорогую аудиосистему прям из уха унесли. Взяли мы их. Она - нелегалка, молоденькая, он - ейный… хахаль. А в Москве она не кормилась, в Москве они только паслись.

- Ваш контингент? – интересуется капитан Марченко, воплощение целенаправленного жадного любопытства.

Видно, что ему интересно все: и байка, и лексика, и выводы, и судьба изобретательной парочки, совместная, и раздельная, и причины, и следствия, и методики превращения, и те цели, с которыми им все это рассказывают именно сейчас и именно так, а сахару в чай можно и не класть, хотя традиция требует.

- Ваш, скорее, - усмехается Иванов. - В Сибирь бы ее. Мне эта звезда немого кино все мозги за полчаса заплела - сирота она фронтирная, бедная, но благородная, людей хороших не трогала, а что соучаствовала в кражах, так хотела заработать на взнос в какой-нибудь сибирский клан. А служить она не хочет, коготки крашеные обломать боится.

- А куда ей прикажете при осмотре заглядывать? - задумчиво интересуется генерал-полковник, - С зубами-то все в порядке.

Иванов жизнерадостно заржал и помахал указательным пальцем в сторону Габриэляна: соображает, мол, с кем имеет дело - таковы уж мы, цыгане!..

- В… самое туда. Оне изволять орать, что без своего хмыря никуда не поедуть, а насильно повезуть - так сбегуть, - совершенно уже клоунским тоном добавил он.

- Так это уздечка получается, - радостно подхватывает Марченко, - за нее еще приплачивать нужно. Во всех сказках сказано: оборотня без уздечки не бери. И украсть ее потом никто не сможет, не пойдет она без уздечки-то.

- Это смотря какие сказки, - походя заметил Иванов, и краем глаза, но все же для постороннего зрителя, глянул на своего генерала.

Тот задумчиво покивал, не отрываясь от тихой беседы с Рудницкой: - Да, такая вот история...

- Я думаю, на нашей ярмарке желающие на эту типичную сибирскую семью в очередь выстроятся. – отозвался генерал-полковник. – Отбоя не будет.

В Сибири на умную молодую лису, у которой хватило выдержки не есть в столице, чтобы не попасться в процессе самому большому подразделению “Омеги”, плюс не инициировать любовника, будет спрос. Взята не на нелегальном потреблении, доказать ничего нельзя - хотя понятно, что не постилась она, конечно, даже если осторожничала.

Кессель знает, какую цитату хотел бы вставить Габриэлян. «Хорошая вещь не на своем месте». Ведь действительно, это в Москве семья из варка-нелегала и человека – вредные аферисты, а также живое оскорбление всем «понятиям» общества высоких господ. В Сибири же перестроенные составляют в кланах меньшинство. Остальное - это мужья, жены, родные и сводные дети, племянники, приемыши, братья, сестры и вся родня до тридцать пятого колена. Люди. Для любого сибиряка лояльность к своему человеку – достоинство и признак того, что на юную мошенницу можно положиться. Свойство добропорядочного члена общества. А всего-то – сдвинуть парочку на несколько тысяч километров.

Но шутить про хорошую вещь нельзя, потому что была это любимая присказка господина Уэмуры. А господина Уэмуру Габриэлян не будет поминать при посторонних еще лет тридцать, ни к ночи, ни к обеду. Потому что официально ни он, ни особенно капитан Марченко, не имели ни малейшего отношения к смерти главного ниппонского демона. Рядом не стояли. Волкова в качестве убийцы нежная ниппонская коллективная психика переживет, а Олега Марченко – не сможет.

- Вот и спасибочки, и с нас причитается, - ухмыльнулся Иванов.

- Да нет, - сказал Габриэлян. - Это с меня уже одиннадцать лет как причитается.

И тут на него уставились все.

Госпожа Рудницкая в легком недоумении – не знала, что между хозяевами и приведенным ею гостем имеются незакрытые торговые дела, да вдобавок такие давние, со времен Рождественского еще. Капитан Марченко и майор Винницкий нехорошо подобрались, оба. Только после этой фразы поняли, почему омеговцы им такой подарок подкинули, где у дареной лошади подвох – и почему генерал-полковник назвал уголовную парочку «семьей». Габриэляну-то почти сразу стало понятно, на какой зуб его сейчас будут пробовать. На то, вспомнит ли он другую семью беглецов - двоих эмпатов и нерожденного ребенка. И на то, в каком контексте он ее вспомнит. С учетом того, что взрослые – к тому времени в глубокой коме и без шансов из нее выйти - умерли где-то здесь, в этом саду по приказу старшего из гостеприимных хозяев. Господин генерал Кисейных не увидел иного способа предотвратить войну между советником Рождественским и Здравохраной.

Омеговцы переглянулись, опять слегка напоказ - в их возрасте можно глазами друг на друга не вести.

- А чай вы все-таки пейте, - сказал господин генерал. - Ватрушек еще не желаете? У нас к вам еще просьба будет, если вас не затруднит.

Кессель почти на автомате выделил и сохранил отдельно этот фрагмент. Образец высшего шика, современным людям и старшим уже почти что недоступный: как сделать другому большое одолжение, оформив его под просьбу.

Габриэлян чуть повернул голову, чуть подался вперед, наискосок, и как-то так сдвинул чашку, что «желание хозяина – закон для гостя» было слышно даже окрестному чубушнику.

- У нас сотрудник пропадает. Уровень своего региона перерос, а выше в нашей структуре двигаться пока не может.

- Закис он, - поясняет Иванов, - со всеми фиоритурами. Гробанется там из чистой унылой меланхолии. За кем ему там наружку вести, за грибами?

- За шампиньонами и вешенками? - в тон предположил Габриэлян, и хозяева успели расшифровать раньше, чем Кессель. На треть секунды. Грибы, растущие в подвалах, под землей, а сотрудник - в “подземке”...

- За ними, - улыбается Иванов. – А у вас и контингент поживее, и сырости поменьше.

- Спасибо, Иммануил Григорьевич, Ефим Иванович. Надеюсь, наша служба когда-нибудь сможет оказаться вам полезной.

- Да вы погодите пока, - улыбнулся генерал. - Вдруг он еще упрется. С него станется.

- Я ему упрусь, - грозно пообещал Иванов. - Пора это, из гнезда того-этого.

- ЕфимИваныч, да выражайтесь вы уже как душа поёт! - возопила госпожа Рудницкая. - Что вы меня лишаете ваших легендарных оперных партий?!

- При дамах не бранюсь! - отрубил Иванов. - Должны же у меня быть какие-то принципы.

- Да тьфу на вас!

Кессель обратил внимание на две вещи: Марченко еще с замечания про разные сказки замолчал и сидел, аккуратно разглядывая хозяев и Габриэляна. Осознал, что здесь и пошалить немного можно, конечно, но перегнешь - в лучших традициях откажут от дома. Плохого слова не скажут, просто чаю больше не нальют и ватрушками потчевать не станут. Очень непростая среда, несмотря на все ватрушки и эвфемизмы.

Параллельно он анализировал: “пора из гнезда”. Здесь себя всегда считали и считают гнездом, в котором заботливые родители вскармливают молодняк, готовят его к жизни, а потом осторожно выталкивают наружу. Колония Макаренко для лиц с измененной физиологией и непростой судьбой. Старшие с опытом службы в московской “Омеге” были нарасхват, а отдавали их Иванов с Кисейных словно младшую дочь замуж, и чаще всего - в Службу Рецивилизации. Видимо, это касалось не только старших, но и людей.

Возможно, сейчас "Омега" еще и пробовала воду: не появилась ли в стране новая служба, которой можно не раз, не два, а постоянно доверять выращенных? Возможно также, что первый тест, без которого не было бы и самого разговора, все четверо прошли тем, как пришли, как вели себя в гостях. "Частная армия" говорил Габриэлян про СВР. У командиров "Омеги" была своя частная армия, обученная, обстрелянная, армия военного времени. И Иммануил Григорьевич Кисейных, и Ефим Иванович Иванов были старше Рыбака - второй неизвестно на сколько. Могучая непредсказуемая сила без ярко выраженной лояльности, без крючков и рычагов, с помощью которых их можно было бы надежно контролировать извне. И еще сад. Для определенного типа людей и старших это не структура, а дамоклов меч, который еще и издевается, делает вид, что не хочет упасть. Но все гости включая Олега повели себя так, будто всего этого слоя нет. Будто хозяев можно бояться обидеть - но нет никаких причин бояться.

Визит закончился ко взаимному удовольствию, обещанием завтра же прислать, а в другой версии “на пинках погнать” ценного сотрудника на собеседование и приглашением при любом исходе заходить на чай с плюшками. По лицу Габриэляна, который даже не стал отвоевывать возможность вести машину, Кессель догадался, что тот все свободные мощности перенаправил на поиски подвоха, третьего дна, неявной выгоды - и не может ничего отыскать. Непросты были хозяева Донского. Вся беседа выстроена как партия игры в бисер - ни одного пустого слова, ни одного самоочевидного смысла и владение этикетом, в котором и Сен-Жермен не нашел бы изъяна.

Сам Кессель был накрепко уверен, что никаких подвохов предложение “Омеги” не несло, и сии господа вовсе не положили глаз на будущую СБ Совета и вовсе не видели стратегической необходимости вставить своего человека в эту СБ и связать ее будущего главу долгом. Они просто выразили желание дружить домами.

- Ну что? - усмехнулась госпожа Рудницкая, вытягивая бесконечно длинные ноги вдоль салона. - Не напрасно съездили?

- Шутить изволите? - откликнулся Олег в роли дружеского шаржа на омеговского генерала.

- Изволю. А когда это вы познакомились?

- Сейчас познакомились. - отозвался Кессель. Правду говорить легко и приятно.

- А нагадил я им еще в училище, - добавил Габриэлян. - Учения на третьем курсе пошли не по плану, а расхлебывать пришлось “Омеге”.

Дама покосилась на него и, кажется, уже собралась промолвить что-то типа “А как именно?”, но взглянула в окно и отвлеклась.

- Кто мне объяснит, - провозгласила она вместо того во всю мощь своего хрипловатого контральто. - Почему Москва - это город поголовно беременных школьниц?!

- Иммунитет же, - радостно пояснил Олег, - родительский, на время учебы и самое начало карьеры, пока до пайцзы далеко, а отвлекаться не хочется. Вообще популярная стратегия, удобная: первый ребенок в 17, второй в 30, а дальше уже по обстоятельствам.

- Ребенок. В семнадцать лет. Перед вступительными. И без отрыва от учебы. Удобная стратегия, - задумчиво перечислила госпожа Рудницкая вслух. - Листья дуба, а упали с ясеня.

- Они целой стаей собираются, - объяснил Олег, - по тому, что учить, и так далее, и по срокам. Готовятся и друг за другом присматривают. За рождение иммунитет полтора года, а за воспитание – тринадцать. И они ж не одни. Во-первых - парни. Это ж не только иммунитет, это ж большое дело – настоящий ребенок, свой он там или донорский. Донорский даже лучше, заведомо гадости не будет. Так что желающих всегда полно, и снаружи могут для первого вообще никого не брать, а взять вторым родителем кого-то из семьи, поближе и поопытней. У меня, например, мама дядю позвала. Так что с напарником, с яслями-пятидневкой, с подругами, с семьей – еще как удобно. А когда диплом получен, так и ребенок в школу пошел.

Кессель не мог не обратить внимания на это чрезвычайно подробное знание быта молодых родителей. Кажется, когда-то у их Олега были собственные планы на совершеннолетие...

ЕРФовская социология была вариативнее и причудливее, чем скомканно изложил Олег. В одном автомобиле тут были представлены плоды ее разнообразных обычаев, не считая Кесселя, который пришел из другой сказки. Кровный сын мужа и жены - Габриэлян, донорский ребенок родителей-сиблингов - Марченко, дитя фостерной системы - Винницкий.

- Обыкновенные люди, в общем. Напоминают прежних. Квартирный вопрос только испортил их…

Кесселю было интересно, что в услышанном - банальном, в сущности, и вполне нормальном, - не нравится Яне Борисовне, учитывая, что она покинула ЕРФ на пике Реконструкции, во время которой в стране все было намного, намного хуже.

- Квартирный вопрос их скорее улучшил. - решительно сказал Олег, - а то, как оно раньше было, это, извините, ужас. Ну не все ужас, но слишком много.

- Ужас, - кивнула госпожа Рудницкая, и Кессель в очередной раз подумал, что мимика и жесты для перестроенных представляют большую проблему. Уместность, интенсивность, нюансы. Они это делали сугубо для людей, и постоянно не попадали в ноты. - Так его нужно было исправлять?

- Самый простой способ надежно сохранить и улучшить вид. - пожал плечами Габриэлян. - Для млекопитающих и птиц, во всяком случае. Сделать его популярным блюдом или объектом дешевой общедоступной охоты.

- Вот именно в таких выражениях Сен-Жермен это все и формулировал, когда продавливал право на потребление вне категорий в договоре Сантаны. Восстановим депопуляцию, вернем социальные лифты и стимулы. Он большой социалист, наш господин красный граф. В Париже 2012 года он видел не инвазию мигрантов, а один большой социальный тупик для всех. Но будучи существом своего времени, не стеснялся использовать кнут. Не хотят сами - испугаются и захотят.

- Оптимист. – протянул Олег. – Если бы люди так полезно пугались, никакого фронтира бы не было. А вот если рамку сделать и долго туда загонять, то, да, сработает – депопуляцию еще не добили, но добиваем же, и лифты – сами видите.

Госпожа Рудницкая засмеялась - не в качестве жеста, украшающего коммуникацию, а для собственного удовольствия, и это удовольствие заполнило салон, будто всех на мгновение окунули в газированный лимонад.

- Рыба не замечает воду. По крайней мере, пока ее не пересадили в другую заводь. У него все получилось.

Габриэлян посмотрел на Рудницкую, кивнул.

- Если грамотно менять температуру, можно получить не вареную лягушку, а вид, живущий в кипятке. Правда, тогда возникают другие вопросы.

Неизвестно, что могла далее поведать Яна Борисовна, свидетель подписания договора Сантаны и сопровождавших его интриг и ожиданий, потому что в этот момент она в очередной раз смотрела в окно - и что-то там узрела, и немедленно воспроизвела посреди салона голограмму.

Три буквы RTE - Resist to exist - посредине, обрамление багрово-красное слева в контраст с теплым белым справа, слева очерк оскаленной пасти, справа что-то типа белого крыла. При кажущейся легкости, в две кисти росчерком, граффити было построено и просчитано очень тщательно и, конечно, наносилось запрограммированным снитчем. От руки такое не нарисуешь.

- Что это за прелесть несказанная? - И ведь могла бы, конечно, высокая госпожа самостоятельно спросить у сетей, что это такое, но так ей было неинтересно…

Олег слегка покраснел: - А, это. Очередная вариация на тему “ангелы и демоны”. - И прибавил: - Извините, коммунальные службы не всегда справляются.

- А они, значит, это закрашивают.

- Они любые посторонние надписи закрашивают. Граффити в городе выживают – одно на тысячу. Обычно оставляют интересные, красивые и более или менее нейтральные, ну и по представлению жителей района, если им вдруг понравилось. Эта мало что признана экстремистской, так еще с религиозным уклоном.

Мысли Олега отчасти написаны на нем. Думает он, что его самого, взломщика-малолетку, недонародного мстителя, от авторов граффити когда-то отделяло очень немногое. В ангелов и демонов он, конечно, не верил и не поверил, но логика была знакома до оскомины. Если нами управляют к чужой выгоде, нас формируют под чужой вкус, и, самое главное, нас едят, почему просто не встать и не убить?

- Далась же им всем эта дуалистическая природа, - непонятно к чему сказала госпожа Рудницкая.

Кесселю вдруг очень сильно захотелось, чтобы разговор не прервался на этой реплике. Он сам не знал, почему - но любые желания, а особенно сильные, и совершенно точно не пришедшие извне от проецирующего эмпата, а родившиеся внутри были в его случае такой заповедной редкостью, что он впервые за поездку открыл рот.

- А какая должна быть?

- Это вы меня, Андрей Робертович, спрашиваете? - вот это удивление, это подчеркивание “вы”, словно высветившее его на фоне затененного салона, уже было внешним. - Тройная, какая же еще?

- Простите, почему тройная? - это уже Габриэлян - и слышно, что он окончательно отвлекся от работы и всем вниманием здесь. - И в каком составе?

- Ночной хищник, тот самый сантановский. Любимое животное доктора Энгеля, то есть, человек. И... назовем это демоном, а теперь вяжите меня за экстремизм с религиозным уклоном.

- Серебряной веревкой? - вполне порнографическим голосом поинтересовался Марченко.

- Ухо вспухнет… - пообещала госпожа Рудницкая, но Кессель уже не слышал их болтовню. Потому что он опять шел по двоящемуся лабиринту чуял впереди живое и слышал внутри бесконечный спор всех перечисленных троих. Не был никем из них, возник позже, кажется, из совместившихся ошметков ночного хищника и человека. Но слышал – отчетливо, безошибочной памятью того самого хищника. Не двое, трое. Две разных, но отчетливых личности, взрослая и очень молодая, и третий, третье. Оно. Так есть.

Габриэлян считал, что в случае Кесселя слишком мало определенности и слишком много переменных: форсированная амнезия; насильственная инициация; смерть мастера, которой Кессель, по логике, вообще не должен был пережить, с учетом силы отката; то, что он так и не попробовал крови, не завершил процесс. Тут могло случиться что угодно – и расщепление личности не самый странный вариант. Кессель был согласен, но каким-то образом твердо знал, что ничего особенного в его состоянии не было. Было – естественное. При этом от других, даже от Волкова, он ничего похожего не слышал. Услышал теперь. «Тройная, какая же еще?» И потерял он именно третью часть, а вовсе не первую.

Вернее, с большим трудом потерял. Теперь он помнил не только удар. Оно не хотело уходить, теряться. Оно кричало внутри костей, требовало сохранить его, оставить. Настаивало, буквально, давлением, мощью столба по каждой клетке, что они, все трое, это – оно. Цеплялось за все, за что могло ухватиться, вырывало… куски. Пыталось их - у Кесселя решительно не хватало слов - метаболизировать, присвоить, сделать так, чтобы это «оно» нельзя было ни выгнать, ни убить, не уничтожив всех – только это получалось неправильно, потому что раньше оно бы переварило их обоих, и маленького хищника, и взрослого человека, там все равно не осталось бы никого, даже память поменялась бы. Но все происходило какие-то доли микросекунды по внешним часам, быстрее, и даже у «него» не хватало времени ни на что, кроме крючьев и крика – а они не помогли. Кажется, цепочка событий, окончательно превратившая Эндрю Кесселя в Суслика, началась не с инициации, а во время экзорцизма. Расстрел и восстановление после него только завершили процесс – две личности, то, что от них осталось, срослись, спасая себя и друг друга.

А товарищ майор Винницкий, который не вполне случайно срисовал ощущения госпожи Рудницкой, примерявшей на себя наилучшие слова для описания элементов тройной природы, панически хотел домой - прямо отсюда, прямо немедленно. Но ничего никому не сказал.

6. 5 июля 2129 г. О блестящих успехах

Хваленый сибирский тренер, предмет новых восторгов всей московской Цитадели оказался девочкой-дюймовочкой сантиметров в сто пятьдесят и лет двадцати. Человеческих. У господина Фаттахова час в расписании был отведен под упражнения, а потом его ждали дела на верхних этажах, поэтому он был намерен быстренько и окончательно разъяснить сову, а точнее, ласку, на которую смахивала сибирячка. Чему его могло бы научить это прекрасное дитя, художественной гимнастике, что ли?

Девушка - Айжана, напомнил он себе, - глянула на него со слишком понимающей полуулыбкой. Лицо сердечком, такое бледное и отполированное, что понятно было: этот тренер - персона медийная, владелица рейтинговых влогов и прочего информационного хвоста.

- Дени-и-ис! - выкликнула она в неизвестном направлении, не отводя глаз от Фаттахова.

Призванный Денис свалился сверху. Не то чтобы Тимур его не заметил. Не то чтобы он не заметил и скорость и ловкость, с которой сибиряк спустился с шарообразного купола спорткомплекса Цитадели. Запланированный луноликой Айжаной шок он испытал, когда красавчик в облегающем цельнотканом блестящем трико стал перед ним как лист перед травою, и оказалось ему не столько лет, сколько подумал господин Фаттахов, а много меньше. Не хорошо за полсотни, а от силы сорок.

Симпатичная мальчишеская физиономия - еще одно лицо сердечком и с казахскими скулами, но глаза не раскосые и серо-голубые; копна пепельных волос, тоже в стиле звезды медиа, отличное тело - хотя на вкус господина Фаттахова многовато мяса, но мясо это не показное, а рабочее. Еще одна понимающая полуулыбка. Уши, инкрустированные стразами, серебряная роспись по бицепсам и шее.

“Трибуты первого округа”, подумал господин Фаттахов, и не добавил в конец ничего односложного или даже многосоставного, в омеговском духе, чего в принципе просила ритмика фразы. В лице, оттененном десятью оттенками серебристого глиттера, было нечто, что он узнал сразу - и не мог объяснить, откуда.

Денис из Сибири, демонстрационная модель тренера Айжаны из Сибири, был птенцом Волкова. Господин Фаттахов был готов спорить на что угодно, что это так. В Москву красавчик вернулся не после свержения Рождественского, а только сейчас, что само по себе было интересно.

- Покажи господину председателю что-нибудь полезное, - сказала девушка. Господин будущий председатель Совета отметил не столько текст, сколько интонацию и открытость красавчика ей навстречу.

Обращение он тоже отметил. Девочка, должно быть, была вхожа в самые высокие круги. Официально не было ещё ни вола, ни воза, и даже референдума ещё не было.

- Я занимаюсь у нее пару лет, - сказал сибиряк, когда они отошли на десяток шагов. - Фаттахов кивнул, отмечая про себя, что в жизни не поверит, что весь прогресс достигнут за два года. - Вы что-нибудь знаете о нашей физиологии?

- Почти ничего, - честно ответил Тимур. Намек был понятен: чтобы стать эффективным тренером, не обязательно быть перестроенным, нужно быть компетентным. - Родственница? - спросил он из вежливости, хотя мог бы установить Айжану из Омска по реестру цитадели.

Сибиряк не играл в игру “сам найди ответ”. Знал, что господин почти председатель его найдет очень быстро.

- Племянница, - ответил он, и добавил на невысказанное удивление. - Моя сестра вышла замуж в Омск.

Господин Фаттахов смерил взглядом сибиряка, который подчеркнуто открылся осмотру. Тимур хотел понять, в чем состояла ценность образцового экземпляра. Очень молод, вряд ли это научные заслуги. Очень хорошо тренирован, что среди сибиряков не редкость, но это уже наверняка потом. Наилучшее применение этому блестящему во всех смыслах красавчику - наплодить побольше потомков, для чего стоило подольше оставаться человеком.

“Так кто ж ты, наконец? Космос?” предположил он. - “Но Волков в космос готовил пары…”

Ему как-то не казалось, что сиблинг Дениса ждал где-то поблизости или вообще имелся в природе.

Установить через реестр цитадели и базы СБ было бы куда быстрее, чем оценивать и гадать - но это было бы чужое впечатление, а Фаттахов любил сначала смотреть сам.

Несмотря на все оттенки глиттера, большей частью предназначенные зрению высоких господ, и на радугу стразов в ушах - на каждом камне наверняка навешано множество полезных функций, - сибиряк не казался пустой погремушкой. Не только из-за вполне заметной Фаттахову тени на лице, которую так просто не закрасить. У него были умные яркие глаза, прямой спокойный взгляд без надоевшего всем сибирского вызова городу и миру, и вздёрнутый в самоиронии по поводу собственной привлекательности уголок губ.

- Если вы поможете мне получить аудиенцию у господина Рыбака, с меня годичный неограниченный абонемент на ее услуги, - сказал вдруг сибиряк, и подмигнул, и усмехнулся: вот такой, мол, он прямой и честный.

“Мальчик хочет в проект?” - задумался Фаттахов. - “Романтик?”

Он глянул на купол, увешанный разнообразными приспособлениями для тренировки и развлечений. Сибиряк опять всё понял без слов: услуги он ещё не продал, придется постараться.

- Почему Рыбак?

- А и правда, - повел рельефным плечом Денис. - Зачем нам кузнец. Я инженер по системам жизнеобеспечения, а у американцев есть один отличный завод.

Вот тут господин ещё не председатель заподозрил странный подвох и скинул весь разговор своему будущему специалисту по интригам и контринтригам.

- Уравнять, - скомандовал Фаттахов системе вслух и добавил: - Реальные параметры.

Сибирский гость признательно опустил ресницы - выдающиеся были ресницы, на зависть племяннице. Если бы их уравнивали на основании среднестатистического параметра “возраст от инициации”, ему на самом деле было бы выгоднее: равный или более сильный соперник провоцируют атаковать, блистать, преодолевать. Более слабый партнер помогает показать настоящий уровень техники и навыков. “Молодой еще”, напомнил себе Фаттахов.

Трико послушно откликнулось всеми своими полями и гидравликой, сковывая и ограничивая его усилия, скорость, растяжку до уровня примерно сорока лет от инициации. Обычно Фаттахов занимался один и ставил себе уровень “человек”, потому что без соперников ему в спорткомплексе Цитадели на стандартном было скучно и хотелось хоть немного потрудиться, а с соперниками было еще скучнее. Состязательного духа для единоборств, многоборств и прочих развлечений ему не хватало с молодости - только с напарником он когда-то и соперничал, а так-то его даже в кадетах в команду с трудом могли затащить.

К тому же, в Москве его попросту боялись - наверное, полагали, что он зачем-то способен взломать систему подсчета и блокировки травм. Много где высокие дамы и господа ухитрялись отчислить друг друга, но в спорткомплексе пока что скандалы только начинались. Завершались они в других местах. Скандалов, впрочем, хватало. Перестроенные после инициации быстро обнаруживали, что улучшенными ТТХ еще нужно уметь пользоваться. Без постоянной практики - причем, практики на пределе возможного - умение переставало расти, застывало, каменело. Перебить эту ригидность, записать новую информацию поверх было потом тяжело, удавалось не всем. Чтобы учиться, требовались тренировки, для тренировок нужна была мотивация, спарринг позволял подключить азарт, но с ним включалось и иерархическое мышление.

- Я не спортсмен, - сразу предупредил Тимур.

Спарринг-партнер, которого уже полностью затянуло в тонкий защитный кокон, ответил жестом, мол, и он. Фаттахов заново, прицельно уже оценил параметры: выше сантиметра на три-четыре, шире в плечах на треть, конечности покороче. “Масса больше, сила удара больше, скорость - посмотрим…” - он с места прыжком вверх взмыл на десяток метров, до ближайшей перекладины.

Оказалось: не бой, не спорт. Что-то из молодости – потасовка, возня на площадке. Что-то из кино: совсем старого, немого. Что-то из смешного больничного, детского: "а он его р-раз". Поймай меня в воздухе, убей меня там же. Фаттахов был легче партнера и жесткие поверхности костюма порой играли не против него, а за – давали опору внутри. Денис радовался. Ему было интересно. Пытался бить на опережение - не по самому Фаттахову, а по той конструкции, той зацепке, куда того должно было вынести логикой столкновения. Пытался контролировать гравитационный колодец. Использовал спарринг-партнера как точку опоры. Провоцировал и учитывал результат при следующей атаке.

Впервые за очень долгий срок Фаттахов мог почти полностью сосредоточиться на процессе: на себе, на расчете траекторий и тактики, на усилии, на чувстве полета. На спарринг-партнере, на веселом внимании, которое, скорее всего, поймает любую неточность, любой предсказуемый ход, но следит не только для того, чтобы подловить, но и потому, что хочет учиться, хочет понимать, что еще можно сделать здесь. И здесь. И дальше.

Они определенно наделали переполоха в спортивном комплексе - но все зеваки быстро оказались в фоне. Фаттахов не отбрасывал их как источники угрозы. Даже сейчас он - как и всегда - был готов к тому, что кто угодно из жадно глазеющих, впитывающих, внимательных нападет всерьез. Готов он был к нападению извне. К угрозе с неба. К угрозе из-под земли. Главное - главное все равно было тут, и главное было в партнере, радость которого била на весь зал, резонировала с собственным азартом и удовольствием Фаттахова, заводила его и провоцировала на все более и более рискованные трюки.

Таймер врубился в это настроение зазубренным топорищем. “Пять минут до конца”. Мутная неудовлетворенность - как в детстве на площадке, как в юности с женщиной, когда удовольствие отбирают слишком рано - вскипела непривычной, незнакомой ему раздражительностью и странным фантомным ощущением, которое лучше всего описывалось омерзительным “бабочки в животе”. Никогда у него эта метафора с влюбленностью не ассоциировалась.

Обоюдный поклон, короткое рукопожатие. Он еще не опаздывал на Лубянку...

Но впервые подумал, что мог бы и опоздать.

От Павелецкой до Лубянки было близко, потому что по прямой и поверху - на персональном одноместном вертолёте, новой игрушке, которую он как бы тестировал для производителей - фактически же получил разом в качестве взятки и - в первую очередь - рекламного образца. Если сам господин председатель летает, значит, прочим тоже пора начинать летать. Попытка создать новый рынок минимумом средств. Управление было рассчитано на гражданина ССН старше 13, поэтому на рычаги не приходилось даже сотая часть внимания. На анализ недавнего развлечения - чуть больше.

Нет, омич не представлял из себя ничего особенного. Хорош, это да. Изобретательный, с фантазией, непредсказуемый - для своих лет, - и всё же ничего такого, за что стоило бы платить услугами, Фаттахов в нём не почуял. Почуял и увидел он другое – все свои боевые ТТХ не по возрасту Денис Новых начал приобретать давно. Тренер Айжана тогда еще могла и не родиться. Натаскивали его долго, тщательно – и не люди. Старый армейский номер, скрыть знания, чтобы показать, как быстро учишься. Создать репутацию себе и тренеру. Простое вранье, действенное и скучное. Час веселья больше сказал Тимуру о нём самом, чем о сибиряке: надо, наконец, выйти из колеи и найти себе хорошую компанию для активного отдыха.

Любуясь пёстрыми крышами центра столицы, со всеми их солнечными батареями, садиками, граффити и, по случаю жары, временными надувными бассейнами, он окончательно решил сделать Кесселю весьма пристойное предложение.

- Во-первых, она не племянница, к тому же не единственная. Хотя племянницы и племянники у него тоже есть. От главы клана и не только, - сказал Габриэлян вместо приветствия. Так у них получалось в последние дни, что разговор вроде бы и не прерывался на разные там утро и вечер.

Сибиряки вовсю использовали репродуктивные технологии, и стерильность перестроенных им не мешала. Сохранение генетического материала и технологии суррогатного родительства в Сибири всегда были на высшем уровне. Сибиряки образовывали смешанные кланы и заключали фактические браки между людьми и перестроенными, а строжайшие запреты законодательства ССН они вертели на чем хотели. Сибиряки практиковали многоженство и многомужество куда шире, чем в ЕРФ, к тому же, добавляли в эти ячейки общества высоких господ и дам. Сибирские кланы использовали свой собственный аналог охранного статуса, и несмотря на его полную нелегальность, горе, горе тому, кто покусится на члена правящего клана, даже если с точки зрения правоохранительной системы ССН он первый кандидат на законное потребление.

Господин без недели председатель, который совершенно верно оценил общительного мальчика как отличного производителя, подумал: “И вот это самое социально продвинутое общество на планете нам как-то нужно ввести в наши рамки? Введешь его, как же. Оно само нас введёт во что угодно. Введёт, введёт - в искушение, конечно.”

По писаным законам ССН господин Фаттахов не мог быть ни опекуном, ни приемным родителем, и что в ЕРФ, что в Западной Европе законы соблюдались не только на бумаге. В Омске он мог бы стать фактическим отцом полутора десятков детишек. Его совершенно не прельщала, даже пугала такая картина, но он знал тех, кто готов на многое ради подобной возможности.

Господин председатель полагал, что это слишком дорогая цена за сибирские производственные мощности, а еще предполагал, что Волков и Коваленко считали это не ценой, а триггером важных изменений. Он даже знал, с кем можно сверить свои подозрения на этот счет - с Сергеем Эдуардовичем, пиар-гением ненаглядным.

- Это присказка, - сказал он вслух, и к его изрядному удивлению почти глава будущей СБ почти избранного Совета не улыбнулся шутке.

***

В отличие от почти председателя, почти глава СБ будущего Совета любил работать с документами, любил сами документы и считал карту не заменой местности, но достойным источником информации о ней (а также о тех людях и аппаратах, которые по вот этой местности составили именно эту конкретную карту). С высоким господином Денисом Новых он был знаком уже несколько лет: по записям и архивным материалам, а еще – по ощущениям от операций и контропераций. Сибирские старшие редко прибирали себе территорию по административному признаку – если не были учеными или производственниками. Но, помимо мостов и аппаратов тяжелее воздуха, помимо реконструкции «Полета», восстановления кяризов в Турфане, создания новых, внятных систем безопасности на нефтеочистительных и всего прочего, чем занимался господин Новых, он уже пятнадцать лет был вооруженной рукой хозяина Тары, а потом Омска. Левой. Впечатления, кстати, были скорее приятные, а некоторой склонностью к позерству и вспышкопускательству в Сибири много кого можно было попрекнуть – но делать это следовало точно не Габриэляну.

Приятными они были, заметим, даже с учетом того, что в конфликте между Ниппоном и ЕРФ Омск до поры держал руку Уэмуры, и учинить на омских территориях переворот не удавалось ни извне, ни изнутри, пока он не случился сам собой и по сугубо внутренним причинам. Даже с учетом того, что в подземной войне Омск попил у ЕРФ немало крови. Впрочем, противник, который знает, чего хочет – это тоже большая ценность. С ним можно, при необходимости, договориться о вещах, с которыми не пойдешь к союзникам.

Нет, если бы почти глава СБ Совета полагался на личные впечатления, он бы тоже нашел ситуацию достойной веселья: ну надо же, возлюбленный вассал и родич господина Чашникова напрашивается на знакомство через дочку/племянницу-человека, а напросившись, просит посодействовать при получении местечка – простым инженером, к Торресу, во Флориду. Предлагая в качестве цены услуги той самой дочки/племянницы - да тут бы слепой не углядел подвоха. “Мистер Икс”, Диккенс и Достоевский, смешать, не взбалтывать. Чудная присказка и сказка обещает быть захватывающей. Потому что даже если господин Новых по-прежнему хочет летать и именно в этой мере и степени – что вполне возможно, то из дома, из нового дома, ему этого добиться не в пример проще. И уж в любом случае не будет он бросать на чужой территории господина своего и родича, которого не оставлял и не подводил и в куда более интересных обстоятельствах.

Исходно, помимо собственно клоунской попытки познакомиться, мешало Габриэляну следующее: Денис Новых был птенцом Волкова. Парным, с братом-близнецом, Алексеем. Успешные двойные инициации были редкостью, но давали, говорят, повышенный раппорт и довольно быстрое прекращение территориальных конфликтов. Для экипажей – просто необходимость. Донорские дети в третьем поколении по обеим линиям, плоды чистки и отбора, все параметры – от здоровья до интеллекта даже Олегу на зависть, про самого Габриэляна с его двумя естественными родителями и кучей наследственных помех не говоря. Блестящие инженеры, оба. Звезды санинского космического проекта. Сначала строить, потом летать, потом строить на орбите. Все было хорошо. Потом при экспериментальном прогоне модуля случилась авария и пожар. Алексей погиб, Денис выжил, но из проекта ушел и довольно быстро уехал из ЕРФ. Ничего странного – Волков птенцов против их воли при себе не держал.

В Сибирь Новых попал зигзагом, через Службу Рецивилизации, и быстро сделал карьеру. Какое-то время отчетливо, до потери части функционала, боялся огня и закрытых помещений, потом, судя по кое-какой оперативной истории, этот страх у него прошел. То есть, конечно, нужно было быть Чашниковым, чтобы взять себе в левые руки чужого птенца-недоростка при живом мастере. Причем, при мастере из противоположного лагеря… Но Чашников был нечеловек рисковый и питал известную слабость к подранкам, а Аркадий Петрович раз данную птенцу свободу обратно и с приплатой не принял бы. А что Денис Новых со страной происхождения довольно лихо воевал и успел ЕРФовской СБ немало крови попортить – так когда такие вещи кому были в упрек?

В общем, пожелай Денис Новых вернуться в страну и в проект, ему не было нужды обращаться к Тимуру Ирековичу Фаттахову. Ему не нужно было даже обращаться к Габриэляну. А уж просьба свести с Рыбаком и вовсе не лезла ни в какие ворота: в отчетах двадцатипятилетней давности Федор Федорович ему разве что дифирамбы не пел. И, кстати, документ о переводе по состоянию здоровья в Службу Рецивилизации потом ему подписывал.

Картинка стыковаться отказывалась - особенно ввиду явных талантов господина Новых в прочих разных областях. Картинка выглядела как при повреждении зрительного нерва - ты видишь, что дорога пуста, а потом из этого пустого места вылетает снаряд - или выбегает ребенок. Лекарство от информационной глаукомы имелось простое. Если мозаика рассыпается, значит, либо куда-то затесалась ошибка, либо данных недостаточно. Нужно просто поднять все известное, по миллиметру, и посмотреть.

Несколько лет назад Габриэлян предпочел бы найти концы, подобрать коды доступа и добыть это известное самостоятельно - и предпочтительно оставаясь невидимым для окружающих. Теперь такие действия с его стороны, попав в чье-то поле зрения, с вероятностью, вызвали бы непропорциональные подозрения и - возможно - неадекватные ответные меры. Страусы в округе водились крупные, пугать их выходило дорого - а еще такую вылазку могли воспринять как покушение на чужую территорию не со стороны самого Габриэляна, а со стороны новосозданного Совета. Так что, увы нам, а не охота.

Тем более, что за информацией далеко ходить не требовалось. Планшетка под рукой, отправить сообщение товарищу Орлик Наде Максимовне, начальнице охраны проекта «Харон-Д», с вопросом: не уделит ли уважаемая коллега пять минут своего времени, когда ей будет удобно. И спокойно заняться другими делами.

Под началом товарища Орлик он начинал работу в первый год в референтуре - а потом тень Нади Максимовны некоторое время витала над ним. Те, кто помнил ее в бытность референтом-1, поначалу активно их сравнивали, а сам он еще долго притирался к оставленному наследству. Освоившись в должности референта-первого-и-единственного, то есть перестав тратить на неё тридцать шесть часов в сутки, Габриэлян попытался найти предшественницу, полагая, что новая ее должность многое ему скажет о стратегическом курсе. Не обнаружив её ни на одном из постов, где она, по логике, должна была оказаться, решил, что там, где пропала Надя Орлик, может, в теории, найтись что-нибудь очень полезное. Продолжил поиски и далеко не сразу, но отыскал. А с ней и “Харон-Д”. О котором ему было знать не положено - как и о прочих литерах проекта “Харон”.

Через двенадцать минут экран планшетки посерел, обозначая уровень защиты, блокирующий работу всех прочих программ.

Женщина на сером фоне смотрела нелюбезно - в его любимых книгах этот прищур, этот очерк губ, наклон головы художник мог бы использовать для иллюстрации бессмертного “Вас много, а я одна”. Тем не менее, это был наитеплейший прием из возможных: менее дорогих гостей принимал бы кто-нибудь из заместителей и вовсе необязательно в тот же день.

- Новых? - голос Нади Максимовны шуршит и урчит как плотно притертая к трассе машина, когда скорость уходит за 250. - Авария интересует?

- Интересует все и документы по аварии - особенно.

- Тебе я дам любые документы, но ты нихрена в них не поймёшь, - женщина по ту сторону экрана прищурилась. В способности Габриэляна найти что угодно, если ему не дают, она не сомневалась. - Сделаешь ложные выводы.

- Слушаю.

- Если бы это не был Волков, я бы тоже подумала, что это было не ЧП, а тест. По протоколам ничего не видно, надо знать эту модель. Они застряли. Могли бы выбраться оба, действуя вместе. Но он не стал. В общем, он даже время потерял, выходя через напарника. И... Имей в виду, Габриэлян, здесь эту историю не вспоминают и обсуждать ее с тобой никто не будет, особенно теперь.

Протоколами и отчетами Надя Максимовна, впрочем, тоже поделилась, как и обещала. Понять по ним можно было неожиданно много, если заранее знать, куда смотреть. Подчистки, вставки, изъятия и умолчания бывают исключительно красноречивы. Где-то глубоко внутри генерал-полковника невовремя проснувшийся магистр-искусствовед жаждал разметить этот массив, набрать аналогичных и написать по результатам работу о языке оправдания при технических катастрофах. Заткнуть искусствоведа не удалось, даже напомнив о том, что, собственно, положено за разглашение каждого из этих документов по отдельности, не говоря уж о сумме. Зато аргумент об отсутствии профильного антропологического образования подействовал.

По отчетам получалось, что причиной сбоя, пожара и гибели многообещающего старшего была серия технических неполадок, вызванная отчасти дефектами материала, отчасти мелким браком, отчасти перераспределением нагрузок, отчасти… в общем, то, что по отдельности было бы серией несерьезных поломок и замен, совместно дало полномерную аварию, с которой невозможно было справиться изнутри модуля – и которую, по причине тех же поломок и помех, недостаточно быстро опознали снаружи. По лакунам же складывалась история совсем другая: дефекты, брак, пожар оставались на месте, а вот, собственно, катастрофической и необратимой ситуацию сделал человеческий фактор.

Из аккуратных бюрократических выражений вставали частоколы неявных претензий. К тем, кто готовил экипажи: за недостаточное внимание, поблажки, «звездный» статус братьев Новых – недогоняли, перехвалили и первая же неудача стала фатальной. К мастеру обоих кандидатов в космонавты – то есть к Волкову – за то, что (в лучшем случае) проглядел у одного из птенцов «нестабильность», иначе говоря, фобию, и не вмешался вовремя, купировав изнутри панику, которую, как мастер, не мог не заметить. К разработчикам и техперсоналу: едва ли не за диверсию, потому что мало что цепной отказ систем, так еще и никакой возможности своевременно обнулить «решения, продиктованные ситуацией» на аппаратном уровне. Следующие километры данных были посвящены не столько самой аварии, сколько возвращению монтажной части «Харона» в рабочее русло.

В общем, было ясно, что на проекте это до сих пор тот самый гвоздь, о котором не говорят ни в кузнице, ни в армии, ни в городе – потому что стоит только вспомнить и все опять начнут выяснять, кто виноват, причем очень всерьез. Тот сорт расследования, который сам по себе диверсия.

Данные, пояснения, выводы и вообще хоть какая-нибудь реакция со стороны Волкова Аркадия Петровича в деле отсутствовали.

К явлению, увы, пунктуального донельзя Тимура Ирековича, который запросил все насчет господина Новых с продолжением “через час зайду” и ровно через час нарисовался в дверном проеме, Габриэлян успел ознакомиться с информацией, но не успел сложить ее во что-то подобающее. Так что сказку после сравнительно безобидной присказки он рассказывал экспромтом, наживую.

Господин Фаттахов, по случаю лета облаченный в оттенки пирита, с его тусклыми золотыми и свинцовыми переливами, что было сомнительным решением, если только Тимур Ирекович не желал произвести впечатление особо угрожающего снаряда для очень крупного калибра, сначала отреагировал на первый слой.

- Торрес бы поблагодарил, - сказал он, и сарказм был слышим на три этажа. - Началось.

Протоколы, видео и модели он возжелал просмотреть лично. Габриэлян часто видел, как высокие господа и дамы работают, и всегда, должно быть, завидовал - но не мрачным желчным “почему у меня такого нет?!”, а восхищенным “вот надо же, вот бы и мне так уметь”. В семь параллельных потоков господин будущий председатель заглотил информацию. Мимика и дыхание на это время ушли в полный нуль, в базу, с которой только Энгель расхаживал среди других существ. Зрелище было, по вкусу генерал-полковника, вовсе не пугающее. Сидит пиритовый манекен, сидит в такой позе, в которой человек даже с тем количеством экзоскелета, что у генерал-полковника, никогда не сложится, смотрит куда-то - в никуда или сразу на все…

А потом мерцающая заставка экранных проекций вдруг пропадает, а на пол что-то с еле слышным шуршанием ссыпается, и манекен оживает.

- Я тебе кристалл убил, - медленно, словно забыв человеческий темп речи, говорит Тимур Ирекович. - Копия же?

- Копия. - согласился Габриэлян.

Он не занимался космическими полетами, но в его профессии не существовало понятия "данные выданы наружу в единственном экземпляре". Последствия могли выйти похлеще аварии на "Хароне".

Расклад, в котором господин Торрес внезапно обнаружит, что по дружбе порекомендованный ему специалист способен под стрессом впасть в панику, а в панике без нужды пожертвовать кем угодно, включая собственное второе "я", Габриэлян оценивал примерно так же как Фаттахов. Скверно. Но ему, в силу профессиональной деформации, казалось, что скверный этот вариант еще не так уж плох. В его основе лежали вещи простые и почти добросовестные: господин Денис Новых долго давил свою фобию, воевал, сознательно лез в опасные ситуации, шлифовал тело и психику, пришел к выводу, что вполне владеет собой - и решил вернуться в небо. Понимал, что обращение к Рыбаку ничего ему не даст: не пустит Рыбак потенциальный детонатор на драгоценные свои платформы, дисквалификация по психиатрии - вещь пожизненная. Решил действовать через Фаттахова. Предложил пустяшную услугу, попросил о другой пустяшной… По логике, Тимуру Ирековичу узнать о подоплеке аварии было неоткуда, никто на проекте ему ничего бы не сказал, а история о потере сиблинга, скорее, подтолкнула бы помочь. Безответственно со стороны Новых, но понятно – чего человек не сделает за мечту.

Но могли быть варианты и иные, в том числе как раз с учетом того, что Фаттахов тоже был уцелевшим в паре – и потеря его, судя по документам, сильно переменила. Судя не по документам - по вечеру песен и воспоминаний перед отъездом из Аахена, например, - она господину Фаттахову все эти десятилетия просто-напросто дышать не давала. А судя уже по раздавленному кристаллу, прочной, вообще-то вещице, господин Новых своей эпопеей задел именно эту струну. С учетом его несомненных успехов в делах разведки и влияния, вопрос – насколько случайно. И самодеятельность ли это?

***

Господину Фаттахову было неловко за раздавленный кристалл. Порой с ним случались такие детские неожиданности, и на втором веку это было попросту неприлично, и это ж даже не романтичное извращение, как у Кастро с его истеричками, а чистой воды детский сад, как рассуждения вслух и высовывание языка при обучении письму…

История блестящего во всех смыслах господина Новых не помещалась у него в голове ни с какой точки зрения. Даже с точки зрения энгелевских наук о ночном территориальном хищнике, который любой ценой избегает смерти. Господин Новых на пути к спасению уничтожил не соперника, не человеческий персонал - сиблинга. Брата-близнеца и пару по инициации. На этом фоне, по ощущению Тимура Ирековича, мерк даже суицид Сезара Сантаны. Новых не брата уничтожал, судя по всему, что знал Фаттахов, а фактически себя, и даже в дополуночную формулу “жить захочешь - еще не так раскорячишься” это никак не укладывалось.

Судя по тому, чем тянуло от Габриэляна, будущий его глава СБ испытывал ровно то же, что и сам Фаттахов: удивление на грани шока, непонимание и брезгливость.

Сам он знал, что бы сказала тут, прячась от переживаний и пряча переживания в глумливый центон, госпожа Рудницкая - про сказочку негодную и конец ее неправильный. А что сказать ему самому, он не знал, все, что можно было бы выговорить, звучало как-то глупо. Так что он посмотрел на человека, которого ненароком макнул в этакое, и сказал только:

- Извини.

Будущий глава СБ кивает и не говорит, что таких сюрпризов больше не будет, и не приносит извинения за то, что для него это все тоже оказалось новостью, не объясняет, что именно ему до боли напоминает ситуация "пять недокрученных мелочей плюс человеческий фактор". Просто снимает и протирает очки. И сообщает:

- Пропало лето.

7. 6 июля 2129 г. О тщете уныния

Семь ноль две утра. На спинке уличной скамейки (бальса, бамбук, шеллак, обработано от древоточца и почему-то термитов, до следующей санпроверки 4 недели) серая городская ворона (муниципальная служба биоконтроля, номер 235ad+18^N, базовая линия: антагонист орнитоза, ночное зрение, адаптирована к человеку) с интересом наблюдает, как неадаптированный к человеку (школьник, подрабатывает на каникулах) официант в белом переднике крутит ручку, потихоньку разворачивая над частью мостовой неприличного вида бурый тент. Когда развернется, станет видна надпись масляной краской «Блинчики - 1970». На самом деле, кафе открылось заново в 2042, но и это – большой срок. Тент идет туго – рама современная, усилена гидравликой, но ткань тяжелая, вчера не зачехляли, а ночью прошел дождь. По легенде, тент остался от тех старых «Блинчиков»: брезент некогда украли с военной базы, а поскольку при империи все, что предназначалось для войны, делали грубовато, но прочно и очень хорошо – пережил и Полночь, и реконструкцию, и два пожара и служил теперь украшением заведения вместе со знаменитыми вишневыми блинчиками, мороженым творогом, ягодной таболкой и неуместным, но востребованным калужским тестом. Врет легенда или нет, неизвестно, но брезент и правда похож на настоящий. Ворона чуть наклоняет голову, оценивает провисающие складки, прилагаемое усилие. Раздраженно взлетает. Через несколько секунд на то место, где она сидела, с ускорением выхлюпывается промышленная кастрюля очень мокрой и холодной воды: ночью действительно опять прошел дождь.

Прохожего в сером, под цвет вороны, служебном костюме, залило бы с головой и обклеило листьями – но к моменту атаки он уже двигался по другой стороне Московской, аккуратно перейдя улицу на пешеходном переходе. Думал совсем о другом, но люди, неспособные автоматически сопоставить тяжесть ткани и взлет вороны, не выживают даже в Закавказье, не то что в «Омеге». Впрочем, спроси его кто – да тот же официант, изумленно наблюдающий дело рук своих, а также почти синхронный маневр птицы и чиновника – Николай Борисович Ульманис назвал бы себя человеком невезучим.

И имел к тому некоторые основания.

Со своей сожительницей, Парамоновой Айшет Ивановной, поссорился он сегодня, судя по всему окончательно и безвозвратно, потому что не он с ней, а она с ним.

Вышло так: область лихорадило, потому что сначала за Ширманихой, недалеко от старого газопровода, грибники нашли тело некоей Петровой Алёны Яковлевны, сорока трех лет, с явными следами потребления. Нелегального, потому что, во-первых, никто нигде не отметился, а во-вторых, Алёна Яковлевна заведовала административным отделом смотрящего области и статусный чип, защищающий от потребления, у нее, конечно же, был. Владимирская область – на семьдесят процентов лесная, местное начальство это довольно давно заметило и потому леса, а особенно леса поблизости от населенных пунктов, в три слоя обвешаны и облётаны всякой электроникой. Грибники ею, кстати, пользуются вовсю – регулярно обращаются в милицию поинтересоваться, где что вылезло. Охотники тоже. Но тут под стационарные и мобильные средства наблюдения никто не попал, в четыре утра ливень прошел, потом грибники стадом натоптали, так что сразу, с налету, ни приборам, ни господам офицерам «Омеги» (обоим-двум молокососам, им вдвоем тридцати нет) определенного сказать было нечего – тем более, что труп нашли утром, а проснулись они вечером.

Область стояла дыбом, леса опустели, чужих встречали нехорошо, смотрящий требовал от «Омеги» сей секунд найти гада, городская администрация требовала того же, местная пресса тут же вытащила на поверхность слухи о рабочем конфликте между смотрящим и покойницей, их мгновенно подхватила федеральная. Да еще и господа офицеры на совещании в милиции ляпнули – мол, с чего вообще считать, что это дело «Омеги» и нелегал? Да с того, ответило им МВД, что старших в области трое – смотрящий и вы. Утекло, конечно, мгновенно. Николай Борисович Ульманис проклял все на свете, поскольку руководил владимирской «Омегой» и два болвана с незакрывающимися клювами приходились ему подчиненными и фактически птенцами. Потому что желторотые и больше некому.

Потом он еще раз проклял все на свете, ибо в свободное от «Омеги» время руководил еще и владимирским узлом «подземной железной дороги», а работать в этой обстановке было невозможно. Мало что ему пришлось закрывать регион, мгновенно выпроваживать всех, кого можно, класть на дно остальных, и все это в обстановке тотальной слежки и активных оперативных действий, так еще и в объятия ему кинулся гость, которого Ульманис век бы не видал. Потому что на базе отдыха «Армагеддон», что на Клязьме, рядом с Рахмановым Перевозом и в десяти километрах по прямой через лес от места происшествия, отдыхал и восстанавливался (по чужим документам, конечно) гражданин Клавдий с прозаической фамилией Тюлькин и не менее прозаической и нежно им любимой кличкой «Клава». Название базы ему понравилось, не иначе.

Террорист левого толка, из независимых, с основательным послужным списком (список был отчасти коммерческим, но некоторые не видели в таком греха). Николай Борисович Тюлькина не терпел и пользовался взаимностью: несколько лет назад тот очень настойчиво попросил хозяина «подземки» Ульманиса делиться информацией, доступной майору Ульманису в качестве служащего «Омеги» и был послан с этой идеей туда, где грибы не растут. Клава уйти ушел, но со злости (он, он это был) распустил об Ульманисе слух, что тот в СБ стучит и «пассажиров» своих метит. Ульманис потребовал расследования. Контрразведка в «подземке» имелась, и неплохая – бывших сотрудников всяких служб на «железной дороге» было много, и шли они туда охотно, и выживаемость у них получалась получше, чем у прочих. Расследование сказало «нет, чисто», но осадочек остался.

И вот, только труп обнаружился, как тут же Тюлькин по каналам стучит – эвакуируй меня отсюда к чертовой матери, а то самоходом из области можно уже не выбраться. Что тут делать, берешь гада и отправляешь именно туда, куда он заказывал, потому что на то она и «подземка», чтобы оказывать помощь всем, кто в ней нуждается. Да и к нелегальному потреблению Клава при всём желании отношения иметь не мог.

В общем, Николай Борисович эвакуировал Тюлькина молча и мгновенно и сидел, разбирал биографию Алёны Яковлевны по миллиметру, потому что не сама же она собой в лесу под Ширманихой оказалась, что-то ее туда привело и были это не грибы… а тут и экспертиза пожаловала. Экспертиза сказала, что с эндорфинами у жертвы плохо, испытывала она в момент смерти не эйфорию, а страх (что еще не показатель), и часть тканей разделена лезвием из мягкого железа (что тоже не показатель, мало кто любит и умеет правильно кусать, и вообще это для триллеров категории Б), и кровь откачивали быстро и равномерно (а вот это уже показатель) и вот вам след укола на локтевом сгибе, замаскированный тем самым разрезом, но от нас не скроешься, и вот вам микроскопические но явные следы стандартного клея от фиксатора… производства родного Ковровского завода медтехники. На этом смотрящий заявил, что имело место покушение на его репутацию, милиция, в печали, конфисковала дело у «Омеги», потому что кто бы ни был преступник, а преступление получалось уголовное. Николай же Борисович долго и уныло ругался, потому что очень могло быть, что эвакуировал он из области не сукина сына, а именно убийцу.

Главное: твердых фактов никаких. Ни единого. Сроки, расстояния, клей и паскудную физиономию Клавы к делу не подошьешь. Нечего было сказать ни милиции, ни «подземке». «Подземке» особенно нечего – ввиду предыдущих личных отношений. И милиции особенно нечего – ввиду существования «подземки». Так и сидел, глядя в завтрак.

Айшет Ивановна, тем временем, делилась с ним своими служебными неприятностями и позиционной войной, которую вела с бухгалтером своего образовательного учреждения, истериком и крохобором. В силу педагогической опытности, очень быстро поняла, что внимания Николай Борисович ей уделяет даже меньше, чем омлету со шпинатом, потому что омлет внутрь все-таки попадал, пусть и автоматически, а ее слова – просто отлетали. Случай был не первый. Запущенный был случай и Айшет Ивановна решила, что жизнь у нее одна и с нее хватит. Завтрак уже ладно, а к ужину возвращаться не надо.

В другое время Николай Борисович слегка огорчился бы, но на фоне всего остального это было просто прекрасно, потому что привычно, закономерно и неудивительно. Личная жизнь товарища Ульманиса не приносила сюрпризов: те женщины, которые ему могли быть интересны, оказывались давно заняты или просто не смотрели в его сторону. Потому что зачем? Те женщины, которых привлекали его достоинства, начиная от служебного положения и заканчивая надежной внешностью и спокойным характером, чем-то раз за разом не подходили ему самому. Состояние романа можно было, кстати, определять по завтракам. Если на столе омлет со шпинатом, значит желание сделать сожительнице приятное вытекло до капельки.

Со всем этим он явился по месту службы и обнаружил там, что его – срочно, лично, физически – хотят видеть в Москве.

«Армагеддон», решил Николай Борисович. Удачно назвали.

***

Нынешние скорости Николая Борисовича Ульманиса удручали. Садишься в поезд и знаешь, что через час ты на Трех Вокзалах и нужно выходить, а то обратно уедешь. Хоть будильник ставь. Не пригородными же электричками добираться – этого начальство точно не поймет. Тем более, что оно еще про Клаву не знает, начальство. Сам Николай Борисович о мыслях своих и выводах никому не докладывал, а больше проинформировать было некому. Клава им отчитываться не станет даже из вредности.

Мысли это пустые. Не пустой, большой и тяжелой, развалившейся на все три сидения, была мысль о том, что начальство срочно и лично с добром звать не будет, а про Клаву, как уже было сказано, не знает. Значит, случилось что-то еще и тоже у Николая Борисовича. Расскажут, конечно.

Снаружи зеленое перетекло в желтый, замелькало черным и белым: голштинские коровы нагло паслись прямо под ограждением и всё шумовое загрязнение с вредными вибрациями от травы их отвлечь не могло. Считать их тоже не получилось – быстро проскакивали.

Николай Борисович тосковал в полусне-полуполете тоже скучно и привычно. Когда перебирался во Владимир и включался в дела «подземки», думал – наконец-то принял решение, начал двигаться, а не плыть по течению. Сейчас все появится, и жизнь, и смысл. Как же. Работа «Омеги» во Владимире на девяносто восемь процентов состояла из скуки, ожидания, обучения, профилактики, бестолковой нервотрепки и таких случаев как с Петровой. Оставшиеся два процента были таковы, что лучше уж первые девяносто восемь.

Но в этом нового не было. Сюрпризы преподнесла «подземка» - мирное дело, хорошее дело, спасение жизней. Разогнался. Ведь если раньше Николай Борисович Ульманис хотя бы себе сказать мог, что, конечно, проходит мимо слишком многого, но своими руками ничего особо дурного не творит, так теперь он этого сказать не мог. И не в Клаве проблема, такие как Тюлькин встречались редко и погоды не делали. Просто «подземная железная дорога» денег требовала и документов, и транспорта, и участия посторонних людей, и доступности, и точек связи, и секретности при всем этом. Значит – союзный криминал, которому нужно оказывать ответные услуги, союзная контрабанда, которую просто доставляешь и надеешься, что мер безопасности хватит, сектанты всех мастей, делинквенты всех мастей же, перебравшая меру сволота, которую сам бы пришиб, а нужно тащить, потому что они заплатили, а ты не знаешь чем и соразмерно ли оно было. Дураки, преступники, шпана.

Продолжать нельзя, а бросить нельзя тоже, потому что треть – никак не меньше трети – это по-прежнему обычные люди, которых затащило в шестеренки. Да и в “сером” потоке слишком много тех, кому нужно набить морду, конфисковать все, приставить к общественным работам, но сначала – вытащить, потому что по закону слишком непропорционально выходило даже на непритязательный ульманисовский вкус. Большие надежды полагал он на переворот и реформу но оказалось, что перемены идут слишком медленно и нужда в подземке по-прежнему есть. Самое гнусное: закрывать глаза тоже больше не получалось. Ни на то, ни на это.

Спрашивается, казалось бы, что ж такого может сделать начальство, чтобы ухудшить это положение? Но и тут утешиться не выходило: начальство у Николая Борисовича было такое, что могло совершенно все.

Минут за сорок Ульманис все-таки задремал, военный он или нет – а еще через пятнадцать его подняло гнусно отозвавшееся под черепом «Прощанье славянки». Москва, приехали.

К Донскому добирался Николай Борисович в состоянии тоски, раздражения и недобрых опасений, но, выбравшись на Шаболовской и увидав наискосок родную красно-белую кладку базы, постарался заменить всю палитру обычным своим безадресным пессимизмом. Даже если утро все еще нежаркое, и прозрачную улицу продувает насквозь, и запах тимофеевки и полыни, и пятью шагами спустя медовое облако липы, а впереди колышется всеми промытыми листьями, вываливающаяся за монастырские стены сирень, все равно, неприятности есть – нужно только узнать, какие.

Не получилось. Потому что приняли его мгновенно, даже воду на базе попробовать не успел, дежурный только глаза к потолку закатил, мол «сам» здесь. Приняли, приветствовали весело и почти без мата – и прямо так сходу предложили чаю с баранками и ореховыми пряниками.

От пряников Ульманис впал в ужас. Какие новости в Донском могли подаваться так, он даже вообразить себе не мог. Ужас помог и на вопрос командира московской “Омеги” и координатора по всему центральному региону, как его, Ульманиса, нецензурные дела, изложил всю эпопею с Петровой и Тюлькиным так, что в пересказе она даже казалась связной, а куриное дергание - осмысленными следственными действиями.

Задним числом подумал заодно Ульманис, что оба его птенца неразумных не просто так желтые клювы открывали, а что-то им мерещилось на месте преступления чужое, постороннее. Правильно мерещилось - но клювы нужно было держать на замке до тех пор, пока невнятные чувства не оформились в членораздельные выводы, да и после этого говорить с ним наедине, а не в городском УВД на заседании. Так что он отметил себе на вечер: похвалить, отчитать.

Еще подумал, что обычай виновного в нелегальной инициации убивать, а с птенцами разбираться индивидуально - хорошее, конечно, дело, но что он, человек, может понимать в этих двух младенцах сверхчеловеческого рода? Мысли это были праздные и заполняли неловкий вакуум, во время которого он чай пил, а начальство его с неменьшим удовольствием нюхало. Отличный был чай, ароматный, как обычно, с местными листьями и травками.

Чаю ему налили еще, а по существу Клавы сказали, что не соответствует Николай Борисович Ульманис занимаемой должности, за нежностью своей девичьей непечатной, кавалерийским полком полного состава неисправляемой. Даже если с лошадьми. Небывалая потому что небывальщина, с праотца, ах да, Иова невиданная, неслыханная и неуестествимая - террорист с места преступления по "подземке" ушел. Никогда не случалось и вдруг опять.

Николай Борисович попытался робко вставить было, что сведения о том, по какой именно подземке и кто ею заведует, могут и утечь... но прерван был жизнерадостным:

- Да он тебя еще в прошлый раз застучал, многостаночник х...в. И нам застучал, и в СБ застучал сразу по двум направлениям. Верней, про два мы знаем, а так, может, всех окучивал, пока не отвалилось.

Тут Николай Борисович подумал для себя неожиданно, что раз спалил его Тюлькин сразу и ничего от того не случилось, значит, на ульманисовские занятия не просто смотрели сквозь пальцы, а легендировали, а раз легендировали, то и средства могли бы выделить вообще-то. "Подземка" ж такая прорва, что ей ни скорми - все мало. Подумал еще раз, прикинул, сколько на Владимирскую область при микроскопическом ее штате отведено, и решил, что даже и выделили, пожалуй. От этой мысли ужас, вроде, отошел, но недалеко. Потому что чай был вкусный, а выражения лиц у начальства - извиняющиеся.

- А мы тебя, Коля, сосватать решили, - сказал глава московской “Омеги”, и в первое мгновение Ульманис понял его буквально: решили, мол, выгодно устроить его нелепую личную жизнь.

Услышав же, кому - сначала подумал, что лучше бы и впрямь женили. Можно даже на этой рептилии. Потому что с женой при их работе в лучшем случае ночуешь, а с начальником проводишь часов двенадцать в сутки минимум.

- Поезжайте, голубчик. Посмотрите. – сказал генерал сочувственно, будто, посмотрев и не удовлетворившись увиденным, сможет Ульманис вернуться, и тут Николаю Борисовичу стало ясно, что продали его, пропили на чужую дальнюю сторонушку сознательно и нарочно, а теперь - особенно. Потому что действительно ЧП федерального масштаба, скандал, смотрящий владимирский репутацию свою будет отбеливать всем, милиция примется рыть и на чистой методичности дороется – и легенда не легенда, а пропала его станция.

«Ну Клава, - думает он. – И дна тебе, и покрышки» Принимает к исполнению, встает и едет.

***

На Лубянку, где пока что сидело потенциальное - будущее, будущее, что уж там было себе врать, - начальство, Ульманиса отвезли по-царски, на лучшей машине Ефима Ивановича, да еще и с мигалками. Точно будто семья состоятельного жениха показывала семейству невесты, что и они не на помойке себя нашли. По дороге Ульманис глазел на подзабытые за одиннадцать лет московские пейзажи и думал: что такое одиннадцать лет? В сущности, тьфу, ничего - а с другой стороны, чуть меньше трети его жизни. В армии он почти столько же прослужил.

Одиннадцать лет во Владимире - а что он оттуда не мог бы забрать в одном рюкзаке, особенно после сегодняшнего утра? Двух младенцев сверхчеловека разве что, да и тем наверняка будет легче с кем-нибудь более терпеливым и менее ворчливым.

Хотя Николай Борисович прекрасно понимал, что его не сосватали, а попросту продали, и нужно не выламываться, а готовиться к переезду, в кабинет он вошел с лицом человека, который просто делает приятное своим старшим.

Кабинет был довольно интересного жанра, и Ульманис сначала, как обычно, составил за долю секунды впечатление, а потом пытался перевести его в разумные формы.

Потолок высокий, окна большие, а пропорции окон старые, как у всего здания. Нынче бы все строили не так. Кабинет светлый, просторный, весь в оттенках мороженого - ваниль, крем-брюле, фисташка, маття, - и при этом захламленный. Распечатки, кристаллы, папки, диски везде, на столах и креслах и стульях. Книги, настоящие, бумажные, стеллажами от пола до потолка. Ульманис столько в жизни не видел. И чашки, самого разного вида, но объемом не меньше 400 мл, тоже везде.

Хозяин кабинета поднялся навстречу из-за широкого стола, заваленного всем тем же во много этажей, протянул руку и сказал “Извините, переезжаем”, а Ульманис едва не ляпнул в ответ “Это где ж вас так приложило?!”

Потому что приложило давешнего курсанта Габриэляна впечатляюще.

На поверхности – ничего особенного, костюм хорошо сидит, явно шили его уже с поправками на необходимую медицину, да и двигается хозяин кабинета без характерной бережности. Ну устал, так переезжает же. Если присмотреться – один фильм ужасов, из тех, где землю замаскированные насекомые завоевывают. Живого места нет. Ткань костюма не там заминается и не там ровно стоит. Корсет, и штифты, и фиксаторы. Это снаружи. А вон та невидимая паутинка, тень на коже по всей правой стороне шеи и до виска, это вживленное – то ли нервы заменяет, то ли что-то стимулирует. Руки – сплошь.

Николая Борисовича самого дважды собирали из состояния битой чашки и один раз из промежуточного, так что приметы он знал, и пластику знал. Но тут – задумался. Это что ж должно было с человеком случиться, если при всех его должностях, и доступе, и благоволении всех и вся, включая господина Коваленко, он сейчас так выглядит. Прямо скажем – сильно хуже самого Николая Борисовича, из армии по состоянию здоровья списанного вчистую и лечившегося в хороших, но армейских все-таки клиниках. Граната, если не убила, такого эффекта дать не могла. Нападение перестроенного - тоже. Танкетка, что ли, на него наехала?

- А, - сказал бывший курсант. – Это проходит и дело житейское. Чаю хотите?

Слова были как костюм, хорошо сидели и прикрывали вовсе не расстройство, а, наоборот, не верящее себе счастье: «я здесь и я живой, не может быть, как здорово, спасибо!» Николай Борисович мог бы рассказать, что держатся эти радость и удовольствие от каждого «могу» год, от силы два, а потом остается быт и организм, который подводит всегда, везде и по самым неожиданным случаям. Не сказал, конечно. Кроме того, вдохновенный хаос в кабинете чем-то противоречил этим выводам. Чаю не хотелось. Размеры кружек наводили на нехорошие мысли. Николай Борисович услышал собственное «да» и удивился.

В Донском чай пили по-русски, черный и со всеми дарами сада и огорода. Самовар тоже, бывало, ставили - но не в середине лета среди дня, конечно. Здесь чай пили зеленый, который Ульманис терпеть не мог еще с армии: концентрат зеленого чая добавляли в стандартные таблетки для очистки воды, и с тех пор он не мог отделаться от воображения, которое ему в кружку неизменно подсовывало тину, затхлую воду и кровь. Чай, однако, у бывшего курсанта оказался хорош и ассоциации перешиб с первого вздоха. Пахло свежим сеном, мелко нарубленной травой и почему-то жареными семечками. Чашечки были маленькие, размером с куриное яйцо, и неожиданно тяжелые. Николай Борисович смотрел, как хозяин управляется с приземистым и шипастым чугунным чайником, и думал, что руки ему собрали очень хорошо, но заново. Возможно, на принтере и по генной матрице, потому что у взрослого человека таких рук не бывает. Без шрамов, пятен, чуть поношенной кожи и веснушек.

Ульманис ожидал, что хозяин перейдет к делу, но здесь не только пили ниппонский чай, но и начинали со скучных ниппонских же церемонных бесед о погоде, личных делах, региональной политике. Только на четвертой чашечке до Николая Борисовича дошло, что собеседование, собственно, давно идет.

Что хозяин ему нравится, вопреки всякой логике, предыдущему опыту и здравому смыслу, до него дошло намного раньше. На пороге, наверное. Пахло, кстати, в кабинете струганой доской и чем-то холодным. Во владимирских зданиях силовых служб таких составов не водилось, там наборы были стандартные: сосна, лемонграсс, апельсин…

- В общем, вы понимаете. Нам нужен глава наружки, да не простой, а с расчетом на сибиряков, - подвел черту Вадим Арович, между прочим, пребывавший в чине генерал-полковника СБ.

- Да, понимаю, - кивнул Ульманис, которому было слегка обидно, как тому самому жениху, который вроде бы и не собирался жениться, но услышал, что нужен рыжий и двухметровый, а он брюнет и едва сто восемьдесят в кроссовках. И не хотел он тут служить, просто кабинет понравился, а вот все-таки обидно... - Есть у меня один коллега…

- Николай Борисович, - хозяин кабинета подлил чаю и не сказал «вы меня не дослушали». - У нас тяжелая задача: обеспечить безопасность во всех смыслах десяткам людей и старших из принципиально иной, молодой и очень самолюбивой культуры и обеспечить окружающим безопасность от них самих и от всех, кто налетит на них, и всех тех, кого они приведут с собой. В том числе, от ваших клиентов. Вы десять лет были успешно невидимы, и не в мегаполисе, а в маленьком городе, где все всех знают по именам. Не мне вам рассказывать, сколько в среднем живет активно работающий узел «подземки», но с вами о средних цифрах говорить не приходится, вы в прошлом году рекорд по долгожительству побили по всей европейской зоне.

Николай Борисович знал, что это глупо, но невольно повел глазами по кабинету и обшарил взглядом потолочные углы.

- Николай Борисович, - генерал-полковник улыбается, будто не о нем и состоянии его мозгов дурное подумали, а комплимент сказали. – когда пройдет второй референдум и субъекты нашего… государственного образования подпишут новый договор, ваше второе место службы станет легальной организацией. Не полностью, конечно. Но общественная помощь при переезде в регион с предпочтительным социальным и юридическим устройством будет нормальной благотворительной деятельностью. Так что эту работу вы бы потеряли в любом случае.

На этой ноте Ульманису тихо расхотелось продолжать беседу, но он был обязан достойно ее закончить, потому что пришел сюда не по объявлению, а был послан своим начальством, к которому всегда испытывал огромную благодарность, и даже попытки его сосватать никак на это повлиять не могли. Оба были в своем праве.

- Все это неожиданно, - сказал он, с отвращением понимая, что во Владимире совсем разучился врать. - Мне нужно подумать.

Было ему на редкость муторно, словно в начале простуды, и даже в желудке скверно ныло, хотя гастрит он, вроде бы, давно уже вылечил. Как услышал слово “подземка” из уст приятного собеседника, так и стало невыразимо тошно. Он только надеялся, что хотя бы не покраснел как школьник.

Комплименты его деятельности ввиду утренних новостей и размышлений ощущались, как избиение половой тряпкой - а приговор этой деятельности почему-то еще хуже. Противоречивая натура майора Ульманиса хотела сей же час оказаться где-нибудь подальше от генерал-полковника Габриэляна.

- Да, думайте, конечно. – неожиданно отозвался генерал-полковник. – Пока не горим, неделя у вас есть.

Николай Борисович с облегчением подумал, что неделю он пересидит, а потом куда-нибудь денется, не по «подземке», конечно, уедет, а, например, в больницу ляжет, и даже не на профилактику, а с чем-нибудь острым, а уж потом профилактику. Гость в животе зашевелился и подсказал, что с такими сюрпризами подряд, наверное, и симулировать ничего особенно не придется.

- Слушайте, - вдруг спросил хозяин, - пожалейте меня, расскажите, как вы Кузнецова упёрли. Ну этого, из Рыбинска, эколога. В двадцать первом. Он мне потом нужен был как раз по заводским делам, очень бы пригодились его показания, но пропал же с концами, как в воздухе растворился.

- Так это не я…

- Но Терпугасову-то из Нижнего точно вы, а почерк одинаковый. Ее же засекли и на вокзале взять должны были. Она внутрь прошла, ее зарегистрировало. Там же всюду камеры стационарные, камеры летающие, люди, собаки. Но это ладно – там двое варков было, их вы как обманули? Анекдот года был, спасение в восточном экспрессе.

- Так это, в общем, тоже не я, - усмехнулся Ульманис. Слово “варки” его удивило, но, может быть, на Лубянке такое прощалось. - Хотя идея моя. Все просто. Не было ее в этом поезде. Одежда ношеная для запаха, отпечатки и лицо - сделали, потом человек заходит в туалет, обливается нейтрализатором - и готово. Тем временем гражданка Терпугасова Нина Борисовна пришла в область пешком, по лесу. Грибов еще набрала. Делов-то, знаете ли. А почерк, конечно, один.

Поскольку он твердо решил, что тихо сольется, когда придет время давать ответ, то расслабился. Желудок отпустило, настроение улучшилось, вернулись и краски, и запахи. Обсуждать подробности дел он не боялся - начальство бы его так не подставило; а уж если начальство его все же именно так подставило и сдало с потрохами СБ ЕРФ, то деваться все равно было бы некуда. Не от этого же наполовину слепленного заново бывшего курсанта, ныне генерала.

Если уж он увидел один почерк в двух делах, которые разделяло семь лет. Ульманис-то, когда воровал схему, надеялся, что либо никто никогда не увидит сходства, либо увидит и будет долго и тщетно рыть там же, где растворился эколог из Рыбинска, а тот, кто сумел увести эколога, был несколько лет как мертв и ничем бы эти раскопки ни ему, ни подземке уже не повредили.

- А если бы ваши младшие коллеги из усиления не проспали запах растворителя и сообразили?

Ульманис невольно улыбнулся. Его “младшие коллеги”, в очередной раз отобранные на усиление хилой областной СБ, проспали все: и запах растворителя с нейтрализатором, и то, что число севших в вагон и число вышедших сошлось. Но поскольку это не имело отношения к их основному месту службы, “Омеге”, Николай Борисович не сильно их ругал. Хотя потом, когда нашли и остатки одежды, и остатки тары из-под химикалий, весь случай с ними дотошно разобрал, не надеясь на СБ. Такое ведь могло бы случиться и по основной линии.

- Ну взяли бы они отвлекающий фактор - и что? Студентка нашла подработку через YouCan, весь реквизит получила через службу анонимной доставки от самой сбежавшей. - Ульманис подумал, что вот так оно звучит очень так себе по отношению к студентке. Хотя ничего бы ей плохого не светило, кроме устного предупреждения. Думала, что участвует в розыгрыше. Все равно он счел нужным объясниться. - Идея не моя, а нижегородцев.

- А где бы вы брали приманку? - и ясно, что генерал-полковнику искренне интересно, как, с точки зрения майора, эта задачка решается.

- Ну… - Ульманис не спорил с нижегородскими соседями, хотя совершенно не разделял все их идейные загоны про “посторонних нет” и “мы все на фронтире”. Он просто предложил им методику создания фальшивой персоны, а где уж им искать кандидата, не указывал. - Я лично бы брал среди местного, так сказать, подполья. Да, это, конечно, засветить человека - но назвался груздем, полезай в кузов. Хочешь быть борцом, борись, а не прикрывайся кем попало.

Генерал-полковник посмотрел на него очень внимательно, глаза у него были светло-карие, а в свете солнца из окна почти что золотистые, как чай, потом кивнул. Что женщина из подпольной ячейки, даже задействованная по той же анонимной схеме, сгорела бы на первой же следственной беседе, если бы её вел грамотный старший или понимающий человек, а если непонимающий – так на второй, ему объяснять не требовалось.

Ульманис смысла кивка не понял - то ли согласие, а то ли какая-то вежливая галочка в ответ на чужую глупость. Он очень надеялся на то, что Габриэлян не разделяет нижегородских идей удобства и безопасности, позволяющих спокойно запихнуть постороннему в чемодан взрывчатку - а что им будет-то, понятно же, что подкинули…

Хотя какое ему до этого было дело? Ну разве что идиотом и чистоплюем в очередной раз не очень хотелось выставляться.

- Можно я цинично воспользуюсь вашим опытом? - спросил вдруг генерал-полковник.

- Ну... попробуйте.

Майор с самого начала заметил, что параллельно с разговором хозяин кабинета работает над чем-то: изредка он поглядывал на мониторы и проворно шевелил пальцами.

- У меня тут буквально из-под носа сибирский гость испарился. В квартале отсюда. Снитчи на месте, маскировки никакой. Зашел в заведомый тупик, вышел так, словно умеет ходить через кладку XVIII века. Я, конечно, могу встать и посмотреть...

Ульманис прикинул в уме карту и отсек там два квартала на всякий случай.

- Но интересно, что ему там могло понадобиться.

Да, если пойти и посмотреть можно было "ножками и глазками, по старинке", как учил своих двоих птенцов Ульманис, то прежде чем искать зацепки визуально, стоило уточнить, что вообще ищем. А то у одних граффити на стене появляется, у других - то же граффити, только смотреть на него надо через фильтр на планшетке, а у третьих вообще музычка из окна…

- Гость - перестроенный? - уточнил Николай Борисович.

- Да, и даже москвич изначально, правда, лет тридцать тут не был.

- Зашел с Лубянского проезда и вышел в Лучников?

- Вы телепат?

- Нет, - улыбнулся Ульманис. - Это вы москвич. Знаете три приметы коренного москвича? Одевается не по погоде, всегда недоволен любыми переменами и верит картам. Но я бы на вашем месте насторожился. Раньше там оставляли метки хозяева одного довольно гнусного заведения.

- Что за заведение?

- Было когда-то такое абсолютно легальное место, названий у него много, но в целом - для любителей наблюдать. - Ульманис усмехнулся невольному каламбуру. - Необычные препараты, экзотические травы и вообще невесть что, сляпанное на коленке. Под полное согласие. А уж высокие господа, которым довелось оказаться рядом, так и вовсе ни при чем.

Заведение было дважды скверное. Постоянно там кто-то травился или с ума сходил при подписанном осведомленном согласии и правильно оформленных документах на заведение. Больше зацепиться было не за что - не нарушали даже в мелочах. Намерение же нанести тяжкий вред здоровью в коммерческих целях доказать было невозможно, потому что даже из зрителей большую часть составляли люди. Штрафовали клуб за нарушение санитарных норм. Закрывали за это же раз в квартал. Они переезжали и снова открывались. Тоже с правильными документами. Неофициальных вывесок и досок объявлений у заведения имелось несколько и одна - в самом центре, для удобства москвичей и гостей столицы.

- А, - обрадовался хозяин. - Вы про “Пеструю бабочку”?

- Наверное, теперь так зовётся. Хотя, конечно, может быть все, что угодно. Там и другие могут сигналить. Эта ваша столичная ночная жизнь - такой у них в Сибири, наверное, нет...

- Но где там проход?

- Там, - пожал плечами Ульманис.

- Там же все заделано?

- Дайте снитч, покажу.

- Лучше к экрану – растянуть легче, – сказал генерал-полковник и пропустил Николая Борисовича к столу, а там уже разворачивались данные со снитчей – в несколько слоев: маршрут объекта, с разных ракурсов, то же место в другие дни с них же. Майор Ульманис опустился в кресло, протянул руку к верхней развертке, чтобы умыть москвича окончательно – и непонятным для себя образом увидел две вещи, одновременно в поле зрения не помещавшиеся: маленькую фотографию, зафиксированную на раме справа, и потерявшее всякое выражение лицо хозяина кабинета.

На фотографии, анфас, изображен был объект «Груша», за прошедшие одиннадцать лет не изменившийся. Снимок был майору знаком, потому что позаимствован был из задания, выданного группе активных действий на тех самых учениях. Впрочем, женщину, в чьей окончательной смерти была и доля лично ульманисовских трусости и недомыслия, майор узнал бы, кажется, на любом изображении.

Ульманис успел даже подумать, что фотография оказалась там нарочно, с расчетом на него, и успел сложить пальцы в кулак. У него еще с того дня рука чесалась по адресу этой физиономии.

- Извините, пожалуйста. – выдохнул бывший курсант Габриэлян, смахивая портрет, и майор, с ощущением проваливающегося под ногами пола, ему поверил.

Было ему не то что предельно неловко, а как-то так, что и словами не выразить. Как в скоростном лифте. Дезориентация всех систем. Оказывается, этот… эта рептилия желтоглазая… держит это фото на своем рабочем мониторе. Для себя.

- Слушайте, - сказал Ульманис. - Ну ведь это очень дорого - поставить нормальный отдел с нуля. И люди понадобятся. Я абы с кем работать не могу. И автопарк, и оборудование… Людям - страховки. Пайцзы.

Он частил, чтоб не чувствовать, что под ногами какой-то вакуум, а на скулах, наверное, температура повысилась градуса на три, если не на пять.

- Так нам все нужно ставить с нуля, – пожал плечами хозяин кабинета и непонятно было, то ли отпустило его, то ли это он, в свою очередь, гостя успокаивает. – Нам бюджет выписали, я на него смотреть боюсь, мне все кажется, что мы – небольшое государство. Так что будете смету составлять, отводите на все - на людей, на отбор и обучение, на парк, на оборудование, на страховки, на стажеров, на антропологов и москвоведов. На словарь граффити и карты, соответствующие местности. А отведете, умножайте на два.

- А срок какой?

- Неделя. Я же говорил уже. Через неделю первое заседание в полном составе. Надо обеспечить.

- Да это ж невозможно!

- Поздно, проголосовали, - сказал генерал-полковник. Потом наклонил голову. - Так куда, вы говорите, он просочился?

- Вот сюда, наискосок и в арку. - обреченно ответил Николай Борисович. И показал куда.

Часть 1 - 2

8. 18 июля 2129 г. Об этикете и чайных церемониях

Господин председатель бросает в канал «зайди» и едва не получает мертвое тело Олега Марченко. Лопнувшее от любопытства. За какими-то сложностями по программной части Тимур Ирекович не стал бы звать к себе. За всем остальным – почему Олега? С трудом нелопнувший Марченко просачивается в новенький кабинет, ловит кивок – садись, а потом комнату заполняет женский голос.

Но не поет. Пел бы, было бы естественней. Потому что голос – несвоевременный, несовременный, слишком высокий, слишком жесткий и произношение приятное и понятное, но такое Олег слыхал разве что в габриэляновских театральных записях. А техника еще и похрипывает слегка. Так и видишь как где-нибудь в подвале женщина с короткой стрижкой и очень яркими губами говорит в огромный микрофон в металлической раме, вещает на темный город. Хорошая дорогая рактивка «Полночь в Париже».

Хотя нынешняя сцена сама всем рактивкам рактивка – сидит господин председатель всего СССРа и играет заведующему компьютерным отделом программу нелегального радио «Вавилон», стандартный блок на одиннадцать с половиной минут.

- Противники высоких господ говорят, что высокие господа давным-давно из двигателя прогресса стали его тормозом. Противники им бессовестно и беспардонно льстят. Тормоз – необходимая часть любого движущегося механизма. А то, чем они стали, называется “вирус в системе”.

О чем это я? Например, вот о чем. Знаете, какая доля рабочей силы была занята в сельском хозяйстве Европы перед Полуночью? Четыре с небольшим процента. Знаете, сколько в ССН сейчас? Двенадцать с половиной процентов. У нас полпланеты еще лежит в руинах, а двенадцать с половиной процентов взрослого работоспособного населения заняты – чем? Производством еды они заняты.

Может в этом есть необходимость? Так нет же. Вообще. Города сибирского Заполярья, австралийские ковчеги и вся Служба Рецивилизации вам скажут: еда из клеточного принтера и качественней, и вкуснее. И дешевле. И требует в тысячи раз меньше человеко-часов, даже с учетом того, что кто-то должен растить базу, придумывать рецепты, строить машины.

Тут мне сразу возразят. Еда и то как мы ее растим, собираем, готовим – это часть нас. Мы хотим есть кашу из твердой пшеницы и сыр, созревший в пещерах, даже если отпечатанное принтером - вкуснее. Это, вместе со всей медлительностью, неэффективностью, непредсказуемостью – та самая мирная жизнь, которую все стремились отстоять и вернуть.

Принято. Но почему уже существующая техника, разработанная для смежных целей, внедряется в сельское хозяйство через пень-колоду? Почему все лишнее, нетворческое, не обоснованное культурно делают люди, а не автоматические системы? Ниппон любит растить рис вручную – он и растит. А наша кукуруза какого рожна не растет сама, в гордом одиночестве? Потому что у ЦСУ мощностей не хватит? Так им мощности выдают только под то, что уже есть – и то в обрез.

Я вам скажу, почему. Они убеждены: люди должны работать. Физически. Работать и производить нечто им самим понятное и общественно полезное. Лучше еды тут ничего не придумаешь. Это часть нас. Даже в палеолите мы работали не меньше тех самых шести часов в день. Без работы люди портятся. Зато вещи, в которые они вкладываются, люди ценят. Трудясь на благо общества, они пытаются оправдать потраченное время – поднимая для себя ценность общества. Кроме того, мы же не работаем одни. Люди общаются, устанавливают связи, встраиваются в систему. Начинают дорожить местом, отношениями, статусом – самими по себе. Бороться за них. Узнаете логику? Социальная психология девятнадцатого-двадцатого века, только упрощенная для младших классов школы.

Олег недостаточно все же знает Тимура Ирековича – и не исключает, что, когда передача закончится, его спросят: почему и для чего этот «Вавилон» тут свободно плавает по частотам и вещает всякие гадости. Заткните. Ему не очень хочется отвечать на такой вопрос и тем более, на такое распоряжение, зато очень хочется вызвать Габриэляна. Это, в конце концов, его работа – во всех смыслах. И объяснять господину Фаттахову, почему у нас так все странно устроено – его обязанность, и радиостанция его, и ведущая, и даже время от времени – данные, хотя вот это, по сельскому хозяйству, взято из открытых источников. Олег Марченко – давно уже взрослый офицер и специалист – давит в себе Олега Марченко, несовершеннолетнего кота, и начинает готовить аналитическую записку, на случай, если она понадобится.

- Эта же самая ржавая устаревшая психология дает ответ на другой вопрос – почему это мы до сих пор живородящие? Почему посреди двадцать второго века у нас нет маточных репликаторов, способных выносить эмбрион со дня зачатия? Во времена Реконструкции – понятно, просто сделать не смогли на наличной базе. Это не говоря уже о том, что беременность служила защитой и от нее было трудно отказаться даже после появления депо. Но сейчас-то мы можем вырастить человеку глаз из его собственных тканей. Поменять обмен веществ до неузнаваемости. Восстановить поврежденный мозг. А рожаем – как в том же палеолите. Почему?

Все по той же причине – учебники в двадцатом веке такие были. Ребенок, добытый усилием, взятый с боя, ребенок, чья жизнь и благополучие служат гарантией твоих собственных – это якорь, куда более надежный, чем ребенок, полученный у машины. А еще собственная работа и самостоятельно рожденный ребенок – это посвящение во взрослые граждане. Всем понятное, правильное, настоящее. Кроме того, естественные роды закрепляют роль женщины в обществе – мать необходима, отец – второстепенен. Его гражданский статус зависит от воли матери.

Третий вопрос – а зачем нам столько детей? До Полуночи планета была перенаселена – это признают все. Откуда же взялась идея о восстановлении численности? В Реконструкцию нам нужны были люди, чтобы вести эту реконструкцию промышленными методами. Но мы дошли и сделали – и наша нынешняя экономика не требует такого количества людей. Так зачем?

Потому что это инерция – эхо вымирания, желание заполнить пустоту. Потому что это клей, на котором у нас держится все. И потому что нашим правителям просто нужно есть. Только многолюдное урбанизированное общество даст им нужный процент… ненужных. Тех, без кого оно легко обойдется. Тех, кого оно согласно потерять. Тех, кого оно будет радо потерять.

Любое сокращение населения поставит вопрос о цене ребром. Кого мы кормим и зачем мы их кормим. Пока мы растем, большинство будет решать этот вопрос в пользу варков. Сами варки не знают другого надежного способа обеспечить себе это большинство. Но население не может расти бесконечно. Что будет, когда численность стабилизируется и встанет? Ведь у нас все висит на убеждении, что любой может приложить усилие и добыть себе безопасность и любой может заработать себе инициацию – а это возможно, только пока система расширяется.

И кстати – вы не спрашивали себя, на кой хрен нам эта рецивилизация? Не нужно хвататься за тяжелые предметы, я не про людей. Зачем нам спасать и приводить в порядок людей, это понятно, это даже объяснять не нужно. Но вы скажите мне, какой дряни ради мы восстанавливаем или строим цивилизацию на всей поверхности планеты? Этой планете мало от нас досталось? Вот сейчас СРЦ выдвигается на Рораиму… тамошних бандитов и работорговцев уже сто лет как нужно было задавить – но цивилизация-то там зачем? Кому она там нужна? Там уникальный природный комплекс, там люди вообще жить не должны – как и на половине нашего шарика.

Почему мы не вывозим население? Почему мы оставляем его там, болеть, умирать, жить под бандитами, пока туда не дойдет граница фронтира? Зачем нам новые государства на месте прежних? Почему мы и у себя с тупым упорством осваиваем и восстанавливаем все территории, где когда-либо жили люди? Почему никто не спрашивает – а должны ли они там жить? Кому это нужно? Какие потребности оно удовлетворяет, кроме варковского чувства прекрасного? Почему никто, кроме нас, не задает этих вопросов?

Хотя это я вру. Задавали. Вот, например, был такой варк, Дудкин Александр Иванович, он еще во время Полуночи интересовался: а зачем это мы заставляем людей выживать в зонах рискованного земледелия? Ведь их так гибнет больше. За что мы воюем на востоке? Зачем пытаемся просто-напросто сохранить карту? Кому это сейчас нужно? Давайте выбросим из окошка наши территориальные инстинкты, эвакуируем всех туда, где сможем прокормить и держать карантин, а если снаружи останутся ценные производства – удержим вахтовым методом, ничего сложного. Выживут, захотят – вернутся. Не захотят – значит и не надо. Старый мир уже погиб, раз мы начинаем сначала, давайте сделаем по-человечески.

И против договора Сантаны протестовал – не нужна нам эта Оттоманская Порта, где внизу крепостные, а наверху - рабы. Знаете, что с ним стало? Догадаться легко. Погиб так, что сейчас уже и не скажешь, вражеский это был огонь или свой. Потому что нельзя открыто подвергать сомнению то, что для старых варков – драгоценная им картина мира. Устранят, не приходя в сознание.

Устранят и по-прежнему будут плодить население, вести рецивилизацию и расширяться экстенсивно. Во все поля. Это путь к крушению, но пока система работает, варки не будут ее менять. Не в их природе менять работающее. И не в их природе задумываться о своей природе.

Олег ощущает странную неловкость. Ему неудобно перед Тимуром Ирековичем - тоже дополнуночным старшим. И за что? За выступление подполья… Смешно. Но никуда не денешься - неудобно. За неточности, несправедливость, намеренно скрежещущий тон. Тем более, что тем же Дудкиным и его идеями с ведущей точно поделился Габриэлян – потому что он со всеми им делился. Теперь и она делится, как считает нужным. То, что излишняя развязность - маска, не облегчает ситуацию. Это лицо мы не всегда можем поменять, а маску-то всегда надеваем по выбору...

- Эта их природа управляет всей нашей жизнью до сущих мелочей. Хотите еще одну? У нас нет личной авиации. Ни аэротакси в больших городах, ни легких машин в регионах. Это при наших расстояниях и нашей же плотности застройки. А почему? Нагрузка на ЦСУ, говорите? Соображения безопасности, говорите? Е-рун-да! С этих точек зрения нет разницы между авиадоставщиком, снитчем, городской птицей – и личным вертолетом. С вертолетом даже проще. Но первые три штуки у нас есть и счет им идет на миллиарды, а легких авиеток толком нет до сих пор. Почему? Потому что высокие господа не любят отрываться от почвы. Они и тяжелую-то гражданскую авиацию-то плохо переносят. Но большая авиация завелась задолго до Полуночи, до рождения половины нынешних столпов общества. Она – символ цивилизации. Самолеты должны летать, потому что раньше летали. Они в картине мира есть, личной авиации – нет. А того, чего у старых варков нет в голове – у нас нет в обществе. Даже если речь идет о вещах простых и необходимых.

Вы скажете: но большая часть ученых, инженеров, администраторов – люди. И кого-то из них все время инициируют, привносят свежий взгляд. Это так. Но кто ставит им задачи? Кто создает картину мира? Кто устанавливает рамки, за которые большинство даже не пытается заглянуть – потому что как же иначе, всегда так было, а когда не было, то было очень плохо? Кто? Маленькая группа дополуночных варков.

Это и есть главное. Даже не то, что они – кровососы. То, что они лишены воображения, целиком принадлежат прошлому и построили мир, в котором нет будущего. Ни у нас, ни у них самих.

Про воображение, вздыхает про себя Олег, тоже не вполне правда. Некоторым его хватает с избытком.

Господин председатель смотрит на него уже не уголком глаза, а целым - то есть, минимум 50 процентов визуального канала сейчас считывает данные с Олега. Считывает - и не скрывает. На тридцать первой секунде паузы молчание становится явственным вопросом.

- Стиль хамский, - вздыхает Олег. - Подача информации небрежная. А по смыслу… - Он делает паузу. Врать в лицо высокому господину глупо, а этому конкретному - вдвое глупее. - По сути я согласен с общей идеей, - осторожно говорит он, оставляя себе место для отступления, мол, что с него взять, с молодого бестолкового кота.

- Подача нормальная. Не врут. – отметает Фаттахов. - Любимой присказкой моего мастера было «74% территории РФ покрыто вечной мерзлотой, не надо там жить! Копать иногда можно, а жить совсем не надо». Отделилась Сибирь, изменилась доля, но не мнение.

И явил Олегу картинку каких-то едва ли не военного вида развалин с красной надписью на стене: «В жизни на севере всегда есть место подвигу – надо только быть подальше от этого места»

Олег думает: что? Олег думает: кого? Олег думает: бред. Не может быть. Олег думает: я идиот. Фамилия фаттаховского мастера не была особенным секретом – тем более, для Олега Марченко. Но связать того-самого-Дудкина, страх и ужас времен Поворота, заклятого оппонента всего ныне существующего строя… оппонента, причем, со стороны перестроенных, автора нескольких любимых габриэляновских афоризмов и этого Фаттахова как-то не приходило в голову. Хотя очевидно же. Личную и профессиональную опаску этим «очевидно» высасывает как пыль пылесосом.

Тут Олег вспоминает, что по существу ничего не ответил и по-прежнему не понимает, какого ответа от него хотят и зачем. И почему именно от него. Как от самого младшего? Как от самого обыкновенного?

- Они говорят полезные вещи и самое полезное, что вслух. Но вот в том, что касается конкретики, - Олег пожимает плечами, снаружи и внутри. Висит в равновесии, чуть колеблется, почти не утрирует. - Я согласен по существу, но не согласен со всем остальным. С оценкой перспективы не согласен, о методах уже не говоря. И кроме того, допустим, людьми манипулируют по учебнику. Как отсюда следует, что их желания и предпочтения – ненастоящие или менее настоящие… Старые учебники? Так и человек старый вид, хорошо изученный. Это с перестроенными как раз ничего не понятно пока, а про людей мы много знаем и учебники часто правы, а простые решения надежны. – Олег ловит волну и продолжает. – Еще почему-то у них всегда получается, что хотеть, думать и действовать могут только перестроенные, а среди них – только старшие перестроенные. Только они или оппозиция. Будто искренним бывает только протест… Будто согласие не может быть искренним.

Олег думает, что все-таки в этой радиопередаче что-то есть, чувства и мысли она будит – не пожалуешься.

- Когда договор Сантаны продлевали, они это искреннее согласие в полный рост видели. Только не заметили. Большинство населения ведь проголосовало за продление так, что дым столбом. По веским причинам, по бредовым причинам, но они были за. Но нет, у подполья это не считается – потому что манипуляция. Обмануты эти люди, настолько качественно обмануты, видите ли, что вообще неспособны решать за себя… Бедняжки, слепцы. Я, собственно, именно за это даже самых дельных там не люблю. Они могут что угодно говорить, но когда смотрят на обыкновенных людей, то видят стадо. С которого даже спроса нет, если оно выбирает кровососов, потому что какой спрос со стада? Ну или, - Олег нехорошо улыбается, - если их все-таки получилось убедить, что ты все-все-все понимаешь, но не согласен, тогда они признают, что ты действуешь своей волей. Только воля эта – злая и не просто злая, а чудовищная. Так что это я теперь могу их слушать, выбирать здравое и говорить, что вот тут согласен по существу, а для них я – мелкий рогатый скот на той же ферме. Противоположное от агнца, - поясняет Олег, - козлище. Козел-провокатор, баранов за собой на бойню водит, за корм и ласку. Сознательно.

На безмолвный вопрос – о чем речь, отвечает:

- На первом курсе поехал на каникулы домой, меня украли и начали потрошить. По работе, - поясняет он. - Вытащила как раз такая группа, с который мы вели дела, им быстрее всех оказалось. Вытащили, помощь оказали – но только очнулся, сразу начали уговаривать с ними уйти. Нашли время, место и случай. Я же это. Молодой, незапачкавшийся еще. Подросток. И систему не люблю. Я же все понимаю. Я же не могу всерьез хотеть остаться на этой ублюдочной работе с этой сволочью ВА на службе у не сказать кого… Я сначала не понял, а потом дал понять, что хочу, могу и буду. Они поверили, ужаснулись и ушли. Нет, нашим сразу просигналили, где меня искать, и обезболивание поставили. Но теперь числят в пресмыкающихся хуже Габриэляна.

Олег не собирается рассказывать, что это была та самая группа, чье радио они только что слушали. Давно уже не группа, а явление покрупнее. Это не имеет значения – а ему хочется быть аналитиком, а не мелкой ябедой, и говорить о существе дела, а не о личной обиде… существованию которой он сам немного удивился. Наверное потому, что действительно возрос в толерантности и стал смотреть на спасителей не как на подпольщиков, с которых какой спрос, а как на людей… а на людей в таких случаях и обидеться можно.

- Глаз оттуда? - интересуется господин председатель, слегка дёргает щекой и ничего больше не говорит.

Олегу и так всё понятно: действия агитационной бригады оцениваются крайне низко как минимум по критерию эффективности. Неэффективность же проистекает из неуместности, а неуместность - из жадности, из попытки перевербовать на месте за полчаса, с последующим назначением непокорного предмета козлищем и злодеем.

- Аэротакси им, - говорит уже другим, усталым тоном господин Фаттахов, и причина встает пред обоими глазами Олега, своим и улучшенным, во всей своей красе.

***

- Вот, полюбуйтесь, - сказал Ульманис, поводя рукой, и в воздухе всплыла запись. Непрошеная, но кипящего мрачным гневом товарища подполковника было не остановить. - Вот так они переходят дорогу.

Присутствующие покорно посмотрели, хотя ничего принципиально нового не увидели. Представления сибиряков о правилах дорожного движения уже всем оскомину набили. Евроссийским перестроенным, особенно в первые годы, тоже свойственно делать глупости и проверять новые возможности тела в рискованных ситуациях. Ключевое отличие в том, что они совсем иначе относятся к законам физики. Автомобиль на спутниковом управлении не может их нарушить, если на пути его воздвигся высокий господин. Уворачиваясь от столкновения, транспортное средство не расточится в воздухе, не провалится под землю - оно куда-то двинется, создаст цепочку аварийных ситуаций для десятков или сотен других объектов массой в условную тонну со скоростью под двести километров в час…

Для евроссийских граждан и перестроенных это нечто самоочевидное, прописанное вдоль волокон спинного мозга. Для сибиряков, у которых нет городов с населением более двухсот тысяч, нет дорог, на которых можно разогнаться до двухсот, и нет трафика, от которого мощности ЦСУ временами выходят на пиковую нагрузку, мир выглядит как-то иначе. По крайней мере, так предполагает подполковник У, который не получил локальное прозвище “Весельчак У” только по нелюбви руководства СБ Совета к банальностям.

На записи господин глава омского клана, можно сказать, первый среди равных в сибирской части Совета, переходит через Тверскую примерно в пятидесяти шагах от подземного перехода, а за ним волочится хвост. Господин Чашников вышел из учреждения и направляется в сторону входа в метро, расположенного напротив. Кратчайшим маршрутом. Хвост знатный, обильный, украшен шипами, с острым когтем на конце и совершенно функционален. Еще никому не удавалось настолько эффективно совместить плоть перестроенных с управляющими имплантами, как омским биотехнологам. Господин Чашников - ходячая презентация своего клана, и лучшее достижение движется за ним по матовому покрытию Тверской. Звуки, которыми сопровождается шествие, господина Чашникова не волнуют. Тем более не волнует его, что происходит на всех полосах, по которым разлетаются автомобили, чтобы избежать столкновения.

Сумма штрафа и компенсации за созданную аварийную ситуацию и причиненный ущерб его тоже волновать не будет. Сочтет за честь оплатить все счета, которые, разумеется, будут поданы не ему лично, а Совету. Сиятельный, владетельный и состоятельный клан, эти омичи.

- Пострадавшие есть? - госпожа Рудницкая в белой майке, рваных голубых джинсах и босиком расположилась на узком подоконнике с ногами, нарушая только закон притяжения и азы биомеханики.

- Есть! - с мрачным торжеством сообщил Ульманис, сбрасывая сводку. - Это менталитет, понимаете?

С ним никто не спорил. Действительно - менталитет. Представления о жизни, сформированные у людей и нелюдей, выросших в радикально другой среде. Медведи, разбойники и природно-погодные катастрофы для них - повседневная банальность, не стоящая лишних нервов, а вот московский трафик - феномен довольно пугающий. Со всем, что их пугает или озадачивает, сибиряки обращаются просто: игнорируют с великолепным высокомерием, подобно господину Чашникову, или пытаются взять штурмом.

Накануне два юных члена иркутского клана пошли удовлетворять право на разрешенное потребление в один из кондоминиумов класса люкс, встретились с охраной, вооруженной всем совершенно легальным арсеналом инообороны, включая огнеметы. Вернулись, разумеется, в виде дотлевающих останков. Обитатели кондоминиума платили бешеные деньги за достаточные гарантии безопасности. На плечи СБ Совета легла неблагодарная миссия: донести до главы клана, что она должна донести до членов клана, что возвращаться в жилой комплекс большим числом, даже с совершенно законными лицензиями, не стоит. Можно встретиться там с московской “Омегой”, а обращать на себя гнев ее главы не рекомендуется никому. Нет, конечно же, “Омега” не подрабатывает, охраняя элитные дома от себе подобных. Они просто случайно окажутся там, инспектируя охранные устройства на предмет отсутствия чего-либо запрещенного, конечно же, серебра не найдут, а гостей упакуют и доставят на базу на Донской - потому что, помилуйте, в столице так себя ведут только особо дерзкие нелегалы. Кто же мог подумать, что по наружным стенкам жилого дома будет ползать почтенный легальный господин, инженер и известный общественный деятель…

Особенно украшало ситуацию то, что у себя в Иркутске юнцы бы ни при каких обстоятельствах, кроме войны кланов и переворота, не подумали бы открыть пасть на рядовых горожан.

Перед главой СБ Совета стояла интересная задача: не просто донести, а, услышав в ответ “но у вас же все так делают!”, объяснить ханше иркутской разницу между писаным законом и обычаем.

- А пошел он в метро, - добавил Ульманис, и если бы присутствующие не привыкли уже к нему, то подумали бы, что он полон злорадства и вполне счастлив. - А дальше вот.

Господин Чашников - черное, глянцевое, облегающее, шипы и клепки, - спускается вниз и хвост его следует за ним. Пройдя первый пролет чинно по ступенькам и налюбовавшись мрамором и бронзой 20 века, он сначала съезжает по перилам - и хвост следует за ним, - а потом и вовсе сигает вниз, в пролет. Высота, правда, не слишком опасная и для человека.

Господин Чашников - хвост закинут на плечо - довольно долго стоит на почти пустой площадке перед турникетами. Должно быть, любуется все тем же мрамором. Перед ним, дробно цокая низкими каблучками, практически пробегает молоденькая чиновница, смотрит в камеру турникета и пулей пролетает внутрь. Господин Чашников подходит к панели и повторяет движение - безрезультатно. У следующего пассажира он вежливо спрашивает, где здесь терминал оплаты. Вслед панически сбежавшему пассажиру он говорит кое-что куда менее вежливое. Наконец господин заместитель главы Совета при президенте попросту перемахивает через турникет, и на лице его, и в гордо задранном хвосте читается “ну я хотел как правильно, а теперь сами виноваты”.

- Не то меня удивляет, что он не умеет пользоваться всей этой системой, а то, что справку он запросить не додумался, - задумчиво сказала госпожа Рудницкая. - Я первый раз тоже затупила в этом вашем полностью автоматизированном метро...

- Вы тоже в метро катались? - так буднично и вкрадчиво спросил Николай Борисович, что сразу стало ясно: сейчас здесь будет драма. Производственная. В трех частях с двумя антрактами.

Глава СБ Совета кивнул подполковнику, мол, да, каталась, вернее – ездила, шевельнул пальцем – и экран снова заразительно показал господина Чашникова, перемахивающего через турникет.

- Если не обратитесь и не будете как дети,… то исследовать получится правила мира, а не сам мир и все его значения по умолчанию. По-моему, господин Чашников не хочет знать, как положено ездить в метро. Он хочет знать, как ездят в метро, пересекают дорогу, делают покупки, спят, едят, делают карьеру. Как оно у нас вообще работает. И как не работает. Как в этом городе ходят сквозь стены. Какие стены бумажные, а где можно разбиться. Проходит как игру, только не на выигрыш, а на «что будет, если?» Они все это понемножку делают, но вот так, последовательно и сознательно, а не как остальные – это первый случай. Он наверное и Омск так разбирал, когда туда вернулся, искал валентности, незанятые пространства, место для шага вперед. И, конечно, прятал лист в лесу.

- Ищет, что улучшить? Куда вклиниться? Где стоит тазик? - Госпожа Рудницкая поймала удивление аудитории и пояснила: - Как обычно люди обращаются с системой? Представьте себе дом, в котором среди ночи потекла крыша. Вы подставляете тазик и обещаете себе починить крышу с утра. С утра дождь прекращается и у вас находятся другие дела. В первый день вы спотыкаетесь о тазик и обещаете себе починить крышу. Через неделю вы и ваши домашние уже обходите его на автомате. Через год вы покупаете новый тазик под цвет стен. Ваши внуки строят новый дом с дырой в крыше и встроенным тазиком. Он, - кивает она на проекцию в воздухе, - ищет неудобные автоматизмы?

- Удобные тоже. Тазик-то за эти годы мог превратиться и в крайне выгодную, а местами просто спасительную систему сбора дождевой воды – в шахте фильтры, внизу цистерна. Любые автоматизмы. Все, в основе чего лежит невидимость. – На лице генерал-полковника как обычно почти нет выражения, а вот в голосе слышится что-то почти похожее на тоску. – Ему бесполезно объяснять про меры безопасности и про то, что он нарушает, разгуливая и разговаривая тут по-турецки как крокодил из Чуковского, и что ему будет. Этот результат его интересует тоже.

- А в чем проблема с метро? - госпожа Рудницкая стекла с подоконника, встала и глянула в упор на подполковника, а он на нее, и вдруг обнаружилось, что роста они одинакового, а до сих пор казалось, что она на полголовы минимум выше.

Подполковник милостью начальства был в первый же день на службе избавлен от ношения костюма: почему-то в обычном, даже довольно хорошем, на заказ шитом костюме Николай Борисович выглядел, по мнению того же начальства, как сбежавший с собственных похорон. В рубашке в красно-синюю клетку он смотрелся куда более живо, особенно, наконец расправив плечи.

- В том, что это тот самый имплювий. – Габриэлян, кажется, счел, что «три» - счастливое число, и если с третьего раза не удастся развести госпожу Рудницкую с начальником службы наружного наблюдения, то кто он таков, чтобы спасать всех саблезубых тигров округи? - Бывший тазик, ныне декоративная деталь архитектуры. Высокие господа не ездят городским общественным транспортом. Исходно – из соображений безопасности в веселые шестидесятые. Теперь потому что не принято и неприлично. Практически асоциальное поведение. Непонятное. Опасное. Встретишь, отойдешь – как от любого источника агрессии на платформе, рефлекторно. Горожане это делают, не приходя в сознание. Раздражитель-ответ. Метро не так перегружено, как до Полуночи, но если в час пик десяток таких бессознательных резко отодвинется одновременно… - генерал-полковник пожал плечами.

Госпожа Рудницкая засмеялась:

- Обдолбанный и голый на платформе. Отлично!

- И это еще ладно, - сказал Ульманис. - С безопасностью у нас не так плохо, конечно, но и не настолько хорошо. Вы же, извините, как ходите? Как будто вы знаете, что если поезд на вас наедет, то сам виноват. Если я вижу, что старший проверяется, в сводку лезть не надо - нелегал. Вас подорвать вместе с вагоном - школьник справится. И вам ничего, а попутчикам?

Товарищ генерал-полковник подумал, что его репутации первого провокатора и хулигана на этой деревне пришел заслуженный конец. Генералу-полковнику показалось крайне несправедливым, что ему нельзя смеяться в голос – не время и не место. Ситуация «не сейчас, но на третьем-пятом номере такого рода его просто убьют, тоже рефлекторно – и я потеряю специалиста, а еще мне придется реагировать и сам черт не знает, чем оно закончится» была подозрительно знакомой. Право же, Аркадий Петрович оценил бы.

Впрочем, генерал-полковник не собирался объяснять подчиненному весь юмор ситуации в присутствии посторонних. Тем более, что доклад окончен, а все остальное можно обговорить в рабочем порядке и строго по отдельности. Заговорить он, однако, не успел.

- Я вас тоже люблю, Николай Борисович, - кротко сказала дама, и в воздухе повеяло чем-то таким, что стало понятно: и правда любит. Давно, нежно и страстно. Решительно всего. - Но вы же преувеличиваете?

“Когда в московском метро был последний теракт? В 2072?” он уже слышал несколько менее четко, потому что понадобилось разом вспомнить и применить все освоенные в училище приемы нейтрализации параэмоционального воздействия перестроенных. Подполковника, который точно не имел такого опыта, он даже пожалел - но не без ехидства. Очень уж роскошны были тона спелой клубники и лучших кубанских грунтовых помидоров, в которые окрасился дерзкий Николай Борисович. Очень хорошо глава СБ Совета понимал, что Ульманису сейчас и невыносимо неловко, и вместе с тем невыносимо же хорошо, так, что непонятно, что хуже - что он стоит тут как идиот с горящими ушами или что воздействие вот-вот кончится.

- Террористов вы так же соблазнять будете? - буркнул, преодолевая смущение подростковым способом, глава наружки, и Габриэлян ощутил потребность все-таки вмешаться, например, послать жертву незаконного воздействия по срочному делу - но эти двое еще не закончили.

- Не буду, - так же кротко ответила госпожа Рудницкая, которая уже успела сесть обратно. - Они противные. Они меня намедни святой водой облили. Не знаю, чего хотели - что я должна была, расточиться в воздухе прямо на Цветном?

Генерал-полковник вздохнул про себя и подумал, что у господина Чашникова есть целый ряд очевидных преимуществ: его невинность носит характер рабочий, инженерный, временный и, начиная игру, он хотя бы приблизительно представляет себе возможные последствия.

- Где? – тем временем спросил Николай Борисович и пошел серыми пятнами по красному как морской зверь спрут. – На Цветном? Вы об этом сообщили? Нет?.. Почему не сообщили? - «Какого черта?» осталось все же проглоченным вместе с вопросом, как госпожа Рудницкая Яна Борисовна установила, что вода была именно святая, но тут Ульманис вдруг выдохнул. - А… Вы их…

- Вы спятили? - на низких частотах спросила госпожа Рудницкая, и цирк закончился совсем. - Я?

Она верхней половиной тела подалась вперед со своего подоконника, словно пытаясь разглядеть Ульманиса внезапно близорукими зелеными глазами. Подполковник сменил пятнистую окраску на белую с голубым подтоном молочной сыворотки, но излучал искреннее недоумение: вот теперь-то что не так?! Хорошо еще, он не мог узнать эту интонацию - сухой шелест, неорганический гул...

- Николай Борисович, вы служили в Закавказье и вам лучше других известно, что сотрудники Службы Рецивилизации не пользуются системой квот и не едят прохожих – даже невежливых. Извинитесь перед Яной Борисовной и объясните, пожалуйста, что вы хотели сказать.

Интонация не содержала ни тени угрозы или гнева, все этикетные нормы стояли на своих местах, за полушуткой про невежливых прохожих следовало аккуратное "пожалуйста", но в воздухе само собою сформировалось никому как бы не принадлежащее желание вжаться в стену или, того лучше, забраться под стол, пока не закончится.

- Извините, Яна Борисовна, - отчеканил Ульманис как перед строем. И немедленно продолжил, вздернув подбородок. - Да, я служил в Закавказье. И именно в Закавказье и со Службой Рецивилизации у нас был случай. Позволите рассказать?

- Конечно... - прошелестела Рудницкая, вглядываясь с прежним интересом, но уже без угрозы.

- Такие вот деятели похитили молодую сотрудницу и попытались ее подвергнуть ритуалу. Экзорцизму своему, изгнанию беса. Но не нашли лучше места, кроме схрона какого-то в поселке. Их-то не жалко, а жителей за что? Когда туда поисковая группа добралась, там все бежали куда попало, кто успел. Кого они изгнали, кого зазвали, но получилась у них зомби. Только не медленная, не глупая и не из человека. Солнце ей не мешало. Мы, спасибо, ещё до контакта поняли, что там уже не фиксировать и успокаивать. А то еще хуже было бы. Так что лучше ешьте их, Яна Борисовна, где встретите. Ей от инициации было лет пять всего, а я и потом ничего страшней не видел.

Генерал-полковник, на слове «сотрудница» уже просмотревший дело, уже вспомнивший тот случай, известный ему по другим рабочим обстоятельствам, уже три раза успевший сложить картину и сказать себе все про скверную заведшуюся привычку опаздывать с проверкой данных, которые по поверхности кажутся нормальными, слушал рассказ молча.

Николай Борисович – человек скромный. Он не упомянул, что ко времени инцидента только полгода как выпустился из училища. Что ближайшим к месту происшествия оказался волей случая, а не командования. Что значительной частью последующей въедливости и деятельного пессимизма обязан был как раз этому инциденту – потому что на зомби дело не началось и не закончилось, была серия терактов до и эвакуация обезумевших гражданских после. Что на всех стадиях операции – от выхода до снятия и включая боестолкновение – все, что могло пойти к Сурту, пошло к Сурту, а что не могло – пошло к Хель. Что, при всем при этом, потери собранной из чего нашлось «поисковой группы» оказались ниже, чем могли быть, но товарища лейтенанта Ульманиса все равно не устроили, и что сам товарищ лейтенант Ульманис не оказался в списках этих потерь в силу хорошей подготовки, изумительно крепкого здоровья, качественного последующего медвмешательства, но, в первую очередь - развитого чувства противоречия.

Это он, рискуя пойти под трибунал, отказался выполнять чей-то панический идиотский приказ "задержать и оказать первую помощь". К сожалению, в составе группы оказался кто-то болтливый или попросту бессовестный, так что фраза "пусть лучше меня судят, чем вас под флагом несут" попала в один из протоколов. Капитаном Ульманис, несмотря на выслугу и три ранения, стал уже в "Омеге".

- Скотство, - со вздохом сказала госпожа Рудницкая. - Но нет. Арест - суд - приговор, никак иначе. Но обещаю впредь докладывать. Лично ради вас. Мир? - протянула она руку.

- Извините, - сказал бывший лейтенант уже вполне искренне, неловко двигаясь вперед, но рукопожатие было уверенным.

Госпожа Рудницкая, воплощение мира, разума и доброй воли, ушла своим путем, куда-то, куда и шла, пока на огонек не заглянула, совещание окончено, хвосты подобраны. Товарищ генерал-полковник встал, свернул в трубочку воздушную проекцию, завязал ее бантиком. Потом выключил.

- Николай Борисович… - сказал он. – пользуясь вашей жизнерадостной метафорой, вам-то ничего – а вагону и попутчикам? Вот скажете вы любую четверть сегодняшнего, даже, скорее, любую пятую, тому же господину Чашникову, поставите его в безвыходное положение, и в результате что? Я останусь без ценного сотрудника, служба наблюдения – без руля и ветрил, а СБ Совета – перед необходимостью вести вендетту со второй фигурой в этом же Совете. Причем, кто тут ни победи, ничего хорошего не получится.

Товарищ подполковник смерил начальника тем самым взглядом, который неоднократно становился главным препятствием на пути его продвижения по служебной лестнице.

- Я, по-вашему, идиот? - спросил он довольно невыразительно, словно и не претензию предъявлял, а интересовался погодой на другом конце света.

- Нет, Николай Борисович. Идиот вряд ли смог бы поставить меня в это положение. – Товарищу подполковнику предложено самому сообразить, что идиота могут взять на работу, если на этом месте нужен именно идиот, но вряд ли будут считать ценным сотрудником. Да и причиной вендетты в данном ведомстве идиоту не стать, какое самоубийство он ни соверши.

- Я Чашникову ни слова мимо устава говорить не собираюсь - я с ним, к счастью, вообще общаться не должен!

Генерал-полковник кивнул, показывая, что видит обозначенную подполковником разницу между худшим вариантом демонстративного позёра, которого в любой момент неизвестно что может укусить за хвост или выше, и совершенно нормальной собеседницей, просто давно не бывавшей в Москве. Кивнул еще раз и сообщил в пространство:

- Яна Борисовна Рудницкая, с которой вы только что так дельно пикировались и флиртовали, сильный проецирующий эмпат. Очень сильный, даже для старших. Любого возраста.

- Я… ощутил, - сказал подполковник, опять краснея.

- К счастью, нет. - развел руками генерал-полковник, - Вот если бы вам удалось ее всерьез рассмешить, например, тогда бы мы ощутили. Отдельный вопрос - когда перестали бы и как именно, а то двоих одновременно откачивать тяжело.

- Ну она же тоже не идиотка, - тускло сказал Николай Борисович, просто чтоб оставить за собой последнее слово по одной из тех скверных привычек, которые забыл только в “Омеге” и только из крайней благодарности Иванову и Кисейных за то, что его такого не просто взяли на службу в обход более дельных кандидатов, а еще и обращались с не заслуженным ничем уважением.

К нынешнему своему начальству Ульманис ничего подобного пока еще не испытывал, несмотря на внеочередное и сказочное совершенно звание - подполковник СБ, - на сопутствующий ему оклад, на все льготы и безумно щедрые выплаты, на прекрасную служебную квартиру, отсутствие строевщины и даже дресс-кода.

- Факт, - улыбнулся Габриэлян. - Так что у нас там с Иркутском?

***

С Иркутском было явным образом плохо. Госпожа Овчинникова, Анна свет Валерьяновна, дама прекрасная, взглядом без белка и радужки напоминающая байкальскую нерпу, цветом кожи и повадками - Медной Горы хозяйку, а по готовности хоть как-то выносить окружающих сильно уступающая не только первой, но даже и второй, восприняла историю с охранным кварталом и огнеметами как метеорит в свой огород. Покушение на статус. Попытку поставить на место. Ханшей она была пока слишком недолго, реагировала остро.

Причем, в силу неплохого, но фрагментарного знакомства Анны Валерьяновны с обычаями и предрассудками ЕРФ, попытку разъяснить ситуацию на уровне человеческого персонала она должна была воспринять как оскорбление, а попытку сделать то же самое на уровне председателя или его зама по Сибири - как прямое силовое давление, которое следует встречать в штыки по определению, а то продавят и никакой жизни не будет. Да и нет не говорите, черного и белого не покупайте. Вариант, неявно предложенный госпожой Рудницкой: воспользоваться ее присутствием, зайти к иркутчанам вдвоем, превратить визит в светский и неформальный, а претензию - в неугрожающий намек, и заодно обозначить статус Габриэляна понятным сибирякам образом - через связи, личные отношения и силу под рукой, - по мнению самого Габриэляна, увы, в дело не годился. Вовсе не потому, что человеку на должности руководителя СБ Совета положено "ползать самому, самому кусаться, самому тонуть и самому спасаться" - а потому, что два или три таких маневра сделали бы оную СБ в глазах Сибири попросту человеческой частью клана господина председателя Совета. А в глазах ЕРФ... не будем о грустном.

Любой, кто сказал бы, что у перестроенных слабо выражена мимика, все же погрешил бы против истины. На лице Анны Валерьяновны без труда читалось желание при первой возможности придать визитеру ускорение – недостаточное, чтобы совсем уж покалечить, но способное отправить его из хантов в манси и, что важнее – начисто отбить всякое желание оттуда возвращаться. Собственноручно, заметим. Никакому персоналу не доверив.

Генерал-полковник поправил очки, мысленно вообразил себя Шехерезадой и плагиатором, сказал: «представьте себе, что полвека назад у вас протек потолок» - и сообщил, откуда взялись посреди больших городов жилые кооперативы-крепости, внешне неотличимые от прочей застройки, в силу каких – коррупционных и традиционных – механизмов они умудряются сохранять свою независимость в качестве прибежища граждан без пайцзы, и почему настойчивый ночной визит туда был воспринят как нарушение общественного договора. В общем, где стоит тазик, почему он невидим и в силу каких причин он теперь больше напоминает знакомый Анне Валерьяновне Байкал.

- А куда смотрят власти? - заявила госпожа Овчинникова, вникнув в разницу между законом и обычаем. - Пайцзы нет, а трогать нельзя?

- Властям выгодно. – пояснил генерал-полковник. – В конечном счете, выгодно не быть единственным поставщиком на рынке жизни. Гражданин, который не желает или не может соответствовать требованиям ССН, получает возможность не продавать себя системе, а преуспеть в другой области и просто купить нужный товар на стороне. Работать придется много, платить дорого, но защита – настоящая. Как следствие, общество уверено, что принцип Прудона работает, что частная собственность – действующий противовес государству. Иллюзия добровольности – великая вещь, особенно, если она процентов на сорок не иллюзия. Гражданам говорят, что безопасность так или иначе доступна всем, кто к ней всерьез стремится, а потребляют только тех, кто не желает вкладываться. И то, что они видят вокруг, позволяет им почти верить.

Жильцы таких комплексов – это, как правило, заменимые специалисты среднего звена или люди, работающие в областях, где в принципе трудно получить охранный статус, но при этом независимые и благополучные. Те, кто не готов платить за жизнь временем, детьми или выбором профессии, но готов – деньгами и солидарностью. Они знают, что их выживание зависит от способности объединять ресурсы и от того, насколько серьезно к ним будут относиться и насколько сильна будет мотивация обходить их десятой дорогой. Так что, вне дома они – законная добыча, но дом-крепость - символ нашей меритократии.

- Лицемеры!

Черно-золотые линзы УР, какие в ЕРФ вышли из моды к 80-м, в Сибири только-только входили в моду. Зеленая сверхтонкая пленка, которая покрывала кожу иркутской ханши, была ультрамодной по меркам Ниппона и ультравульгарной по меркам поведенной на естественности и натуральности ЕРФ. Назначением покрытия интересовались многие - зачем бы высокой госпоже, чья кожа лучшая защита от всего, включая радиацию, носить на себе нечто такое, - но пока что это было коммерческой тайной иркутчан.

- Лицемеры, конечно. – согласился генерал-полковник, вслух и внутри себя. Потому что и правда лицемеры, факт вещь упрямая. – Кстати, как я уже говорил, обычай вполне дозволяет есть обитателей таких кондоминиумов вне дома. – Эту подробность Анна Валерьяновна или ее штат могли и сами выяснить очень быстро – теперь, когда они сориентировались и знали, куда смотреть. – Но не в случае уже существующего конфликта. Ибо представьте себе, что не самый богатый, но самый широкий покупательный слой объявляет публичный бойкот чьим-то товарам… лично и по службе. Что оформление любого документа встречает грамотное и ненаказуемое противодействие. Что любая сложность влечет за собой максимум неприятных последствий, каждое из которых может быть булавочным уколом. Муравьи. – чуть наклонил голову генерал-полковник. – Дикие пчелы.

- Говорят, вы любите чай, - не спросила госпожа Овчинникова, и в кабинет вошли сначала многоногая табуретка с чайными приборами, а потом такой же угловатый, суставчатый, легкий и в оттенках металлик, но определенно живой и даже с частотой дыхания примерно вдохов 30 в минуту - один из нынешних консортов Анны Валерьяновны.

Они с ханшей обменялись кивками, и пока хозяйка разливала дымный, ароматный, явно горчащий чай, консорт, мужчина лет сорока, явный монгол, уселся напротив.

- Так, значит, мы портим себе бизнес? - спросил консорт, и протянул руку: - Ганбаатар.

- Габриэлян. Скорее, можете испортить... – Генерал-полковник вдыхает запах, за который можно многое отдать. Он подозревает, что первый глоток будет не хуже. – Если так и продолжите есть целевую аудиторию. Для Москвы это слишком передовая маркетинговая стратегия. Узнаваемость поднимает, а со всем остальным уже сложнее.

Ханша фыркнула, смерила обоих черно-золотым взглядом и еще раз обменялась кивками с консортом.

- Мы не дикари, Ва… Габриэлян, - сказала она. - Мои младшие члены клана не чувствуют себя в Москве как браконьеры в заповеднике, что бы о нас ни писали ваши негодующие граждане. Мы, - и это уже относилось не к иркутчанам в целом, а к ней с соправителями. - Провели внутреннее расследование. Их кто-то надоумил. Я хочу, чтобы это больше не повторялось.

- Я был бы благодарен за все подробности вашего внутреннего расследования, которыми вы сможете поделиться, – сказал генерал-полковник и добавил, что чай – замечательный.

Чай и правда оказался прекрасен. Кстати, с молоком, маслом, солью и перцем он тоже был бы хорош, хотя и в другом роде. Но хозяйка вкусом и сложностью не уступала чаю и не стала бы поить человека, употребляющего слишком много всякой химии, предположительно непривычным напитком. Раз уж не выбросила за дверь. Чай был прекрасен, скверная ситуация прояснялась и тоже обретала уютные и домашние привычные черты. Либо молодых нелюдей действительно подвели к идее – извне или изнутри, - либо ханша сейчас предпочитает именно такую трактовку, например, чтобы разрядить действительно опасный коммерческий расклад или, наоборот, испортить его конкурентам, наведя тень на их плетень. Или чтобы спокойно проверить, не торчат ли из провокации уши евроссийской стороны и, прямо скажем, лично генерал-полковника Габриэляна. Возможных причин – как звезд на небесах. Но из вопроса об уязвленном статусе дело о настенных вампирах только что официально превратилось в вопрос о деньгах, политике и безопасности в ее прямом значении. То есть в любимую и знакомую территорию, находящуюся под мандатом СБ Совета.

Очень перспективное расследование. В смысле возможности наведения мостов, поиска подводных камней, а главное – превращения СБ Совета из разрозненного сборища специалистов в настоящую службу. Чтобы уметь рисовать, нужно рисовать, чтобы уметь раскрывать преступления, нужно раскрывать преступления, а чтобы обеспечивать безопасность органу, в принципе для того не приспособленному, нужно уметь делать все, делать это совместно – и еще немножко шить. «Если они дадут мне взятку этим чаем, - подумал генерал-полковник, - я же возьму».

***

От встречи с господином Чашниковым генерал-полковник мог не ждать физического насилия, но и никаких успехов она тоже не обещала. Господин Чашников не пал жертвой провокации или антропологии. Господин Чашников сознательно, умело, и явно не в первый раз тестировал окружающую среду, выявляя ее настоящие параметры – и вряд ли захочет похоронить такой многообещающий проект в самом начале… или признать, что проект вообще существует. Поэтому инициативы СБ Совета он будет отметать с порога.

Было, конечно, любопытно, какой формат он изберет, но живущий внутри генерал-полковника Габриэлян испытывал сильное желание никуда не ходить. Просто прислать на официальный терминал Омска ту самую сводку происшествий с расшифровкой: списком пострадавших, сбоев в системах и потраченных ресурсов – и пусть «альфа-тестер» сам делает выводы, какое количество где расположенных служб, социальных групп и очень заинтересованных лиц будет к концу недели считать его вредной сволочью, пакостящей всем подряд из-под дипломатического статуса. И сам же решает, насколько ему будет удобно работать под толстым слоем такой репутации - и как долго это продлится. Особенно с учетом того, что как минимум для двух пострадавших организаций слово “иммунитет” по отношению к перестроенному было оксюмороном.

Проблема заключалась в том, что по меркам цитадельного этикета так обращаться с данными мог только вышестоящий по отношению к нижестоящему. И вот на этот предмет омского хозяина уже наверняка просветили. А уж когда он узнает, что к его дорогой подруге-сопернице из Иркутска по такому же делу зашли и чаем не побрезговали… В общем, хуже зампредседателя Совета, пробующего Москву на ощупь, был только зампредседателя Совета, решивший, что его здесь не уважают. Причем, не уважают именно в качестве зампредседателя - потому что в бытность Чашникова просто ханом Омским с ним так не обращались.

Господин Чашников в своих просторных апартаментах пребывал один, что было даже и к лучшему - обсуждать дорожный инцидент при господине Новых не хотелось. При господине Новых вообще ничего не хотелось, что, конечно, не помешало бы в случае необходимости и обсуждать, и сотрудничать. Но - повезло.

Владыка Омска сидел за простым пластиковым столом, закинув на него ноги в отличных ковбойских сапогах конца 20 века, вряд ли настоящих, натуральная кожа столько не живет, но копия была очень хорошей.

Генерал-полковник неоднократно видел Ивана Ивановича Чашникова в записи, в домашних условиях, и сейчас испытывал некоторое восхищение. Вроде бы, ничего не изменилось – просто какие-то линии костюма (и лица) стали чуточку четче, цвета – холоднее, добавилась нефункциональная блестящая фурнитура, с хвоста исчезли разъемы для сменных манипуляторов. И вот, извольте видеть, вместо очень концентрированного, немного резкого ярко выраженного полевого инженера, проецирующего вовне заточенную до блеска компетентность, а вовсе не агрессию, за столом сидит очень концентрированная потусторонняя сила – причем не вульгарный какой-нибудь чёрт и не местная сибирская нечисть, а Неблагий Двор в лице лучшего своего представителя. Провинциал, конечно, но провинция его располагается под холмом. Сидит и вызывает у большинства окружающих вовсе не насмешку, а настоятельное желание не связываться.

- Добрый вечер, господин Чашников!

- И вам не хворать, - дружелюбно откликнулся хозяин, не снимая ног со стола. - Чем обязан?

- Иван Иванович, если вас не затруднит, просмотрите эти данные до конца рабочей недели и позовите меня, когда вам удобно будет их обсудить, - со всей мыслимой вежливостью сказал генерал-полковник и положил кристалл на край стола.

Хозяин взял его хвостом и тут же развернул перед собой сводку утреннего происшествия со всеми счетами, жалобами, номерами дел, аккуратно расфасованную по значимости.

Господин Чашников знал о пришедшем в его кабинет начальнике СБ Совета практически все, что можно было узнать из открытых, закрытых и очень крепко закрытых источников - то есть, очень много, учитывая, что СБ Совета гость возглавил только что, а до этого на предыдущих постах выпил у магнатов Сибири немало крови. Впрочем, обоюдно. А кое-кому принес и немало пользы. Нынешнюю должность генерал-полковника Габриэляна, наследного принца клана Волкова, Чашников воспринимал с недоумением: низко, скучно, почти бессмысленно. Караулить членов Совета от террористов, шпионов и мошенников? Унылое занятие, не по размеру. Должно быть, внутренние интриги в клане после внезапной смерти главы сложились не в пользу человека - а, может быть, это была такая форма почетной отставки по состоянию здоровья. Хотя и в этом состоянии здоровья принц закатил пару недель назад в Аахене редкостный концерт, легший в основу возникновения Совета как идеи. И вот все, что выслужил?..

Личное явление с какими-то документами господин Чашников поначалу воспринял нейтрально, поскольку понятия не имел, что ему предлагают обсудить. Развернув же их и всосав немедленно - из вежливости, не отправлять же генерал-полковника восвояси и не звать же потом, зачем сходу демонстрировать пренебрежение, - вознегодовал.

Многое, многое он мог бы высказать вслух. В основном, претензии к качеству работы и стандартным представлениям о безопасности дорожного движения в столице ЕРФ - что за гнусный хамский абсурд, разрешать ту скорость и плотность потока, при котором из простого перехода улицы в центре города образуется вот такое. Мог бы он разложить на пальцах, как должно все это быть устроено во избежание подобных происшествий и даже мог бы предложить свои услуги…

Принц московский торчал перед столом, выпрямившись во все свои не последние сантиметры, и для полноты картины ему не хватало только указки, чтобы постучать ей по столу. Или по рукам ученика-хулигана.

- Ну и? - спросил Чашников.

Генерал-полковник пожалел, что не состоит в СБ Аахенской Цитадели. Потому что у неживого улья по умолчанию нет статуса в мире перестроенных – и соответственно, этот статус невозможно попрать. У генерал-полковника статус был – и сдавать его он не хотел и не мог, потому что еще работать и потому что это было бы прямым оскорблением тем, кто выбрал уважать этот статус.

Он также пожалел, что не поддался искушению и не переслал сводку по почте. Господин Чашников обрабатывал информацию быстро – но только что он ее именно обрабатывал. С высокой вероятностью он не видел ее раньше. Принесенный материал был для него не дополнением к уже существующим данным, а в достаточной мере сюрпризом.

- Данные по аварии представило нам ЦСУ. Вы еще в метро не успели зайти. Московским транспортным потоком занимаются именно они. Директор отделения у нас здесь всего месяц, ему восемьдесят пять, сюда он приехал из Стамбула. Вряд ли он станет писать нам второй раз... - пожал плечами генерал-полковник. - Было бы некорректно с моей стороны держать вас в неведении.

Генерал-полковник скорее преуменьшил серьезность ситуации. На этой стороне Уральского хребта ЦСУ относилось к своим прерогативам немногим менее трепетно, чем Здравохрана. Господин же Чашников приложил статистиков хвостом по физиономии: допустим, он дурак и варвар из дикого леса, но если один варвар может вызвать цепную аварию и перегрузку системы, просто перебравшись через дорогу не в том месте, значит, система не работает как положено. Вряд ли ЦСУ потерпит еще одну такую демонстрацию, даже если выводы, сделанные с подачи омского хана, вполне справедливы. Вернее, будь они несправедливы, господин Чашников рисковал бы меньше.

"И что? И всё."

Иван Иванович услышал все, что ему хотели сказать - начиная от возраста директора ЦСУ, которого ему предложили бояться, а не то зайдет еще, страшно-то как, до указания на то, что все здесь под колпаком у конторы, которая вместо того, чтобы заниматься своим делом, разрабатывать безопасные модели дорожного движения, следит и кляузничает. Недаром в Омске ЦСУ даже важные прогнозы погоды составлять не доверяли.

“Из Стамбула? С его городом, раскинутым по берегам пролива? С его паромами, трамваями, метро, монорельсами и фуникулерами? Бедный Стамбул! Развели свинство!”

Более всего же господину Чашникову понравилось, кто именно явился пугать его страшным стамбульским директором.

При этом господин Чашников, конечно же, осознавал, что он поступил как полный и законченный козел - и не в янычаре из ЦСУ, понятно, было дело, а в списке пострадавших. Он-то думал, что проблемы будут на уровне страховых случаев, гарантийного ремонта и опозданий до четверти часа максимум. Погибших не было, но…

И опять же, кто, кто именно так аккуратно разместил эту сводочку сверху?! У кого хватало наглости и двуличия - или просто запредельного самомнения, - чтобы укорять Чашникова сводкой по раненым в авариях? У человека, который в своих политических играх истребил как минимум небольшую армию?

- Очень страшно, - сказал Чашников. - Кто бы меня пугал, а? Пошел вон!

- Господин Чашников, мы с вами состоим в рабочих отношениях, а не в личных. Поэтому рекомендация не принимается.

Генерал-полковник сомневался, что господин Чашников в его нынешнем состоянии был способен увидеть поставленные рамки и в них вернуться. Но служебные обязанности есть служебные обязанности.

- Хорошо, - сказал господин Чашников. - Куда я могу пожаловаться на то, что самый главный отморозок в этом городе втирает мне на предмет соблюдения правил?

- Мне, - честно сказал генерал-полковник. Поскольку даже разобрав структуру собственной организации на электроны, не нашел ни инстанции, которая могла бы отдавать ему прямые приказы, ни инстанции, в которую на него можно было бы пожаловаться. - Вы хотите подать жалобу в отдел внутренних расследований?

Господин Чашников рассмотрел предложение и нашел и его и тон, которым оно было сделано, невыносимо хамскими. Тем не менее, он действительно не мог выкинуть вон главу СБ Совета как уборщика и прекрасно это знал. Жаловаться ему, конечно же, было не на что - запись вели не только камеры его апартаментов, и никакое рассмотрение не могло бы признать, что некие формальные правила нарушены. Более того, самого Чашникова спровоцировали на хамство, но спровоцировали ниже уровня доказуемого. Видимо, и с господином Кастро разыграли нечто подобное. Может быть, Габриэлян и не был сбитым летчиком, а только притворялся…

- Я хочу, - сказал он, сделав вид, что обдумывает предложение. - чтобы вы оставили меня в покое. Счета будут оплачены.

Тут обстановка требовала прошептать "Ваше желание - закон" и медленно растаять в воздухе. Но господин Чашников вернулся все же к рабочему модусу, и выводить его обратно определенно не стоило. Поэтому генерал-полковник вежливо наклонил голову, столь же вежливо попрощался и вышел, уронив репутацию главного отморозка в этом городе.

***

- Поздравляю, - сказал Новых, и оскалился во всю пасть, и еще и руками развел для усиления драматического эффекта. - Знаете, что это значит? Нам срочно нужен очень хороший поверенный для досудебного урегулирования вот этого всего. Морального, материального и физического ущерба. И каждый второй будет говниться чисто из принципа. Потому что может. И половина выплат повиснет на вашем единственном легальном счету, а за взятие обязательств по выплатам на себя поверенный сдерет с нас 25% минимум. Потому что, если вы вдруг забыли, вы теперь в СССР, а это значит, что формально мы здесь мебель аахенская и легальные деньги можем иметь только… ну вы за патенты, наверное, можете, а я и вовсе гол как сокол.

Господин Чашников поднял на родича возмущенный взгляд: мало ему предыдущего визита, так теперь и этот спятил. Поднял и опустил. И осознал часть того, что ему пытался сказать – при помощи отбойного молотка, но пытался – хамский ерфовский генерал. Это в Сибири он, Иван Иванович Чашников – по праву и силе выборный глава города-государства и личный владелец части этого города, потому что правитель не может не быть магнатом. Собственно, одно из необходимых свойств правителя – способность, если что, оплачивать нужды анклава из собственных денег. Аахен жестко навязывал городам Сибири экономические и производственные ограничения, но никогда не пробовал навязать политические. За полной тоскливой бессмысленностью - у сибиряков никогда не было достаточно средств, чтобы кого-то коррумпировать.

А вот в объединенном государстве – во всяком случае, на территории бывшей ЕРФ - до самого референдума будут действовать именно аахенские правила. По которым он – вещь. Гулам. Придворный евнух. Распоряжается огромной властью, но не может прямо владеть имуществом, вступать в гражданские отношения, иметь детей. За этим здесь до сих пор следят. За это здесь раньше убивали. Ему же сказали, сказали же ему, что у них их собственными транспортными потоками ведает не городская служба и даже не человеческое их правительство, а аахенское ЦСУ. Почему? Не только потому, что вся эта Москва – сплошные динозавры и разгильдяи, но в первую очередь потому, что кто ж им дал бы еще пять лет назад снять с шеи такую очевидную удавку? Этот сукин сын ему вовсе не восьмидесятипятилетним янычаром угрожал, а тем, что он, Чашников, взял и наплевал на прерогативы ЦСУ до того, как вся эта дрянь потеряла юридическую силу. До, а не после. С точки зрения закона, их закона, как он сейчас есть, они могут его просто взять… и отчислить. Образуйся в идиотской цепной аварии хоть один труп…

- Нет, - сказал Денис, как обычно идя в ногу с шефом, но на полшага впереди. - Не напрасно мы сюда полезли. Посубъектная ратификация - в сентябре, и Москва точно будет за полные права. А это дело об ущербе мы затянем, ну или заплатим, плевать на процент. Оно того стоит. Мы бы после референдума так удачно не договорились. Но...

- Ну? - вздохнул Чашников, зная, что Новых по обыкновению начал с малого.

- Шеф, вы же Рождественского застали?

- Ну?

- Это здесь теперь антитренд. Нам повезет, если этот, - родич задрал голову и изобразил постную физиономию, - не сольет это в оппозиционную прессу.

- Не уволят его за утечку? - уже почти бессильно поинтересовался господин Чашников, понимая, что нет, по какой-то причине, видимо, не уволят, хотя, в принципе, выход наружу любой внутренней информации с камер - а особенно такой - это ЧП как раз в сфере безопасности.

- Некому. - сообщил Денис. - СБ ЕРФ подчиняется президенту и консультативному органу при президенте, то есть Совету. А СБ Совета не подчинено, - он театрально взмахнул руками, - никому. Я точно выяснял. Оно обязано выполнять запросы Совета и обеспечивать его безопасность. Все. До того самого сентября уволить его может только он сам. И поскольку он человек, а не персонал, все аахенские правила на него не действуют.

Чашников схватил хвостом кристалл и метнул его в лоб Новых, зная, впрочем, что когда кристалл долетит, зама и многократного родича на том месте уже не окажется.

- Где ты, такой умный, раньше был?! И что я без тебя тут делать буду?

- Ничего, - пожал плечами Денис. - Никто никуда не идет. Не клюнуло. Так что будем поднимать свою программу.

- Ну хоть одна хорошая новость. - сказал Чашников больше для Дениса, чем для себя, потому что на этой фразе решил, что день не задался окончательно. Новых-то им чем не угодил?

- Спасибо, шеф! - шуточно козырнул Денис, и Чашников посмотрел на него очень внимательно, но ничего, кроме легкой досады, не увидел.

***

Что такое этикет? Любой житель ССН, учившийся в средней школе, скажет: этикет – это самый верный, самый надежный способ предотвращать конфликты между живыми существами или сводить их к необходимому минимуму. Этикет – это броня и манипулятор, это жизнь, это способ действовать, не причиняя лишнего ущерба и не становясь его жертвой. Те, кто общается с высокими господами, повторят то же самое с особой мерой горячности (поскольку именно ее тут требует вышеназванный этикет). Ну и сами высокие господа, те, кто пережил подростковую ломку и идею, что правила и нормы – для слабаков, тоже согласятся: невыносимо шумен, суетлив и непредсказуем мир без подобающих правил общения – тут от одного общего раздражения сколько бы народу полегло…

Источники же у конкретного правила могут быть самыми удивительными. Например, в Ниппоне шестнадцатого века, если возникала у важной особы необходимость уведомить иную важную особу о чем-то важном или неприятном, то писать об этом положено было вовсе не настоящему адресату, а кому-нибудь из доверенных его подчиненных. И отправителем тоже предпочтительней было быть подчиненному, желательно равного статуса – или выше. Разве не прекрасно: сведения переданы, а вызов не брошен, никто никого не может оскорбить – ни приказом, ни неподчинением, ни претензией. Все лица целы, а если потребуется сдать назад, так откуда сдавать, не было ничего, слуги между собой списались по какому-то мелкому поводу и сами все решили.

Поэтому генерал-полковник Габриэлян отчет о сегодняшнем дорожном происшествии – с подобающим социокультурным анализом и веером возможных последствий – отослал вовсе не господину Кастро, до сих пор являющемуся директором ЦСУ, а совершенно постороннему господину Роша Сиприану, начальнику охраны господина Кастро.

Господин Роша Сиприану получил послание, прочел, закрыл глаза и в уме перечитал, максимально сосредоточась, но как ни пытался он обнаружить в тексте хоть что-нибудь относящееся к кругу его обязанностей, к хранению физического тела господина Кастро - не преуспел. Описанный инцидент определенно был важен, иначе не стал бы этот человек писать ему, но важен он был для большого тела господина Кастро, его статуса, репутации и власти, поскольку сравнительно недавно еще господин Кастро был вторым лицом в ЦСУ, а теперь ЦСУ было его любимым инструментом.

Сам господин Роша Сиприану составил, конечно, определенные представления об инциденте - сибирский гость совершил поступок, который явно казался ему мелким и безвредным, сам не понимая, по какому гнезду шершней постучал палкой, и ему-то в сущности все равно, хотя и крайне обидно для кошелька, а вот качество автоматизации дорожного движения в столице ЕРФ оказалось совершенно нестойким к подобным вывертам…

И теперь девять из десяти журналистов и простых граждан как минимум в пределах мегаполиса зададутся вопросом: а если бы на ту же улицу в тот же час выбежал малолетний школьник, например? Или гражданин, злоупотребивший галлюциногенами? В общем, любое лицо, в силу обстоятельств не способное осознавать свои поступки? Да что за преступно халатный уровень защиты рядового пользователя городских бульваров, оказывается, тут у нас всегда был? Или - не всегда? Или это гнусные козни ЦСУ - обещали ведь, обещали? Вот и реализовали!

Тем временем, граждане в каком-нибудь Амстердаме или Мадриде и прочих законопослушных местах прочтут новости и задумаются: поводок, говорите, на неблагонадежных, говорите - а с какой мерой надежности это организовано у нас? Мы в этой схеме кто? И пойдут же проверять, в целях общественной пользы. Хорошо если с инспекцией, а не на соседнюю улицу поперек движения. И хорошо, если все хорошо, а не тот случай раз в год, когда и булавочный укол убивает. Или что похуже.

Все эти рассуждения в свое письмо господину Кастро начальник его охраны вставлять не стал, но пометку “крайне срочно” при пересылке поставил.

***

Господину Кастро не нужно рассказывать, почему он получил этот документ не от господина Фаттахова и таким кружным путем. Прямое обращение содержало бы упрек и вызов. В нынешнем виде это вежливое предупреждение, извинение за выходку со стороны сибирского уже-не-гостя, аккуратное, почти невидимое «нет, это не моя и не наша провокация, потому что желай мы избавиться от ЦСУ, все бы делалось иначе» и не менее паутинная сетка предложений, которая позволит ЕРФ и приобрести капитал – то есть, систему безопасного движения, и соблюсти невинность – оставить эту сферу в руках ЦСУ.

Генерал-полковника Габриэляна вполне устраивает текущая ситуация «мексиканской дуэли», где ни одна из многочисленных сторон, включая его собственную, не имеет шансов на выигрыш в случае прямого конфликта. Генерал-полковнику Габриэляну, его коллегам и немногочисленному начальству нужно еще несколько лет, как минимум несколько лет, чтобы выяснить, как именно пребывание в дальнем космосе влияет на организм перестроенных и насколько долгосрочно это влияние… Все это время они должны иметь возможность объяснять своим, в первую очередь – своим, почему они идут на компромиссы, а не берут все нужное силой, по праву гегемона. Удавка ЦСУ на горле – одно из неплохих, понятных объяснений.

У господина Кастро, конечно же, есть много сценариев, в которых прогулка с хвостом - не эпатажная глупость, а первый шаг в сложной игре. Сибирь против Аахена, Сибирь против Москвы, Москва против Аахена - отчего нет, вот товарищ Габриэлян лично все это и начал, имея целью все же сорвать удавку. Сотня вариантов есть у господина Кастро, как в начале шахматной партии. Вся его симпатия, всё его понимание общих интересов с новым правительством нового союза не заслоняют холодный просчет возможностей. Тем не менее, у каждого следующего шага будут свои маркеры, и сейчас ход за ним, а ответный ход Москвы покажет, в какую сторону развивается игра.

Пока что он делает заказ - и в течение часа в окно кабинета генерал-полковника Габриэляна постучится маленький дрон-доставщик из цветочного магазина, от анонимного отправителя. Стеклянная колба, в ней одинокая ветка цветов в росе. Колокольчик - благодарность. Язык цветов знает каждый школьник ССН.

9. 19 июля 2129 г. О распознании по плодам

В конце июля ночь отбирает у дня свои законные шесть часов, расползается вольготно и уж из этого положения распахивает пасть – откусить еще. Но если идет дождь – на самом деле, приятный теплый дождик, мелкий, на часы вперед прибивающий будущую жару, то и в половине девятого утра можно застать сумерки, самое вредное время для водителя и пешехода: мало того, что не видишь того, что есть, так еще и видишь, чего нет. И вести разнообразный дорожный транспорт самостоятельно у людей нет ни сил, ни желания. Кто спит, кто кино досматривает, кто новости читает: пусть автопилот ведет, он кремниевый.

Утро, дождь. Время автоматики. Вот, кстати, и она. Мелкогрузный дрон с приметной красной нашлепкой службы доставки деловито тащит упаковку через светлеющее небо. Если подлететь, пристроиться рядом, отсканировать код, выяснится, что несет «красная шапочка», как ей и положено – пирожки. Свежеприготовленные, свежезажаренные, с рапаном и овощами, с печенкой, с грибами, с крапивой, луком и яйцом и с непременным соленым или копченым крилем. Вот казалось бы, должны послеполуночные поколения ненавидеть и рапана, и лебеду, и сою, и особенно криля, ан нет – попробуй не подай и с презрением посмотрит городское население на предлагаемый завтрак: то есть как это, криль закончился? Как он может закончиться, криль? Так что летит куда-то утренняя порция, небольшая, по товарно-транспортной накладной - семнадцать килограммов всего. Только над самой трассой дрон вдруг перекашивается и выпускает груз. Ящик падает и быть бы ему уничтожену системой защиты дороги, только в первую секунду падения упаковка вместе с внешним тепловым слоем сама рассыпается на пылементы – а на дорогу выпадает в облаке тело со всеми положенными ему жизненными показателями. Небольшое тело. Детское.

Случилось это ровнехонько под старым памятником Гагарину, там, где сразу несколько улиц и транспортное кольцо сливаются с проспектом, и в тот самый интервал времени, когда движение на данном участке и без посторонних вмешательств официально характеризовалось как “затрудненное”.

Далее системы навигации всех автомобилей в трех передних рядах сообщили центру управления “ребенок на дороге” и перевели транспортные средства в режим экстренного торможения с приоритетом на сохранение объекта на дороге. Половина водителей и пассажиров проснулась, только получив по морде подушкой безопасности. Другая успела что-то заметить краем глаза между сериалом, книгой, рабочими материалами или домашними заданиями. Следующие ряды не увидели вовсе ничего, кроме багажников едущих впереди машин, вдруг оказавшихся слишком близко - и если часть водителей успела подумать, что дело в конкретном идиоте перед ними и завопить традиционное “ты что творишь, козлина!!!”, то уже в следующее мгновение стало ясно, что на дороге как минимум стадо коз или других копытных.

Потом движение и вовсе прекратилось. На следующие три часа.

Те, чьи машины получили небольшие повреждения, теперь вынуждены были призывать снитчи ГАИ, чтобы получить необходимые справки для страховой компании. Даже после этого они не могли покинуть место аварии, поскольку автомобили их взлетать вертикально вверх не умели, а другого способа выбраться из рядов более пострадавших или еще ждущих своей очереди не осталось. Встал проспект Гагарина, бывший Ленинский. Встала улица Героев Реконструкции, бывшая Косыгина. Встал проспект 50-летия Договора, бывший 60-летия Октября. Встала намертво часть 3-го кольца.

Искусственный интеллект ЦСУ и живые регулировщики ГАИ совместными усилиями пытались как можно скорее разрешить проблему - вот только, к несчастью, она была не единственной, а одной из четырех. В четырех напряженных точках городского трафика по одному и тому же сценарию: саморазрушающийся коптер-доставщик, “ребенок на дороге”, цепная авария, пробка.

А ребенок… ребенок оказался совершенно заурядной, хотя и довольно дорогой, куклой из магазина секс-игрушек. Имитацией со всеми необходимыми для извращенных удовольствий параметрами тела - температура, биомеханика, состав материалов. Кукла была надлежащим образом упакована и отправлена в районное отделение милиции, а оттуда - прямо в главк СБ на Лубянку. Остальные три теми или иными путями в итоге оказались там же. ГАИ, милиция и СБ некоторое время пререкались, чье это дело, но одолела всех СБ, грохнув аргументом, что это явный и несомненный теракт.

К этому времени господин Кастро давно уже был в курсе происходящего. Его поставили в известность примерно минут через 5 после падения кукол на трассы, причем сразу из нескольких источников. Одну историю можно было бы счесть хамским хулиганским розыгрышем, проделками хаосменов, четыре одновременно… да, господин Кастро был всецело согласен, что это теракт. Причем объектом атаки он видел, само собой, ЦСУ. В совокупности со вчерашней выходкой сибирского хвостоносца картина получалась скверная.

Господин Кастро отчетливо понимал: увы же и ах, недоказуемо. Явление господина Чашникова в метро попало в во все системы новостей и выводы из него мог сделать кто угодно и где угодно – и сделал же: нарушителей ПДД по всей Европе за прошлые полсуток прибавилось где вдесятеро, а где и раз в пятьдесят. Пока немного, потому что отсчет почти от нуля. Теперь определенно станет больше. Ну а кто-то изобретательный и видящий во сне славу авторов «Звездной ночи» решил проверить, как московская система реагирует на механическую угрозу. И проверил. Погибших нет, серьезных травм почти нет – время и места неизвестный, в отличие от господина Чашникова выбрал идеально: чтобы ЧП большое, а скорость – низкая. Убедительный социальный теракт. Почти рекламный: вот до чего доводит ведомственная грызня и игры в политику с инфраструктурой. Кто угодно может прийти и выключить город. Во всяком случае, Москву.

Это, впрочем, была бы реакция взрослых, включая взрослых террористов, подпольщиков, повстанцев и прочего злого, но немногочисленного народа. Господин Кастро нисколько не сомневался, что уже к вечеру московские картинки будут тщательно проанализированы и применены по всему ССН, и не только в горячих точках вроде Белфаста и Луцка, а в тишайших местах, где до сих пор проблемы на дороге создавали только утки, переводя свои выводки там, где в голову взбрело. Со взрослыми вредителями Аахен бороться умел. Было все необходимое, включая сеть информаторов, так что то, что знали хотя бы двое подпольщиков, могли узнать и в столице ССН.

Господин Кастро прожил на свете почти двести лет, но, в отличие от большинства условно-бессмертных, не утратил способности понимать соблазны и прелести школьных пакостей. В его время доски мазали мылом, а в стол учительнице сажали мышь. Теперь изменился инструментарий, но не само очарование хулиганства. Так что господин Кастро был уверен: к вечеру того же дня выходка станет вирусной. Менее масштабной, менее продуманной, менее агрессивной - на уровне лупоглазого “да мы же просто пошутили, что такого” - и весьма популярной среди школьников лет девяти-двенадцати, прекрасно осознающих, что им еще далеко до уголовной ответственности и внесения в категории.

Что же касается ответственности материальной, так любой иск к родителям или опекунам погрязнет во встречных исках - к школе за недосмотр и ошибки воспитания, к магазинам, в которых было приобретено оборудование для шкоды, к городским властям, не обеспечившим достаточно надежную систему предотвращения подобных пакостей и, само собой, к региональным отделениям ЦСУ. Так что малолетние нарушители отделаются разрешенными мерами наказания - лишением развлечений, ограничением передвижений, общественными работами, визитами к психологам, экскурсиями в региональные отделения ЦСУ и прочей безвредной для психики и полезной для развития личности обработкой, которая, по мнению Кастро, не шла ни в какое сравнение с банальным ремнем.

ЦСУ ожидали крайне интересные годы, увы, именно годы, а господина Кастро заедала паранойя. Потому что данный подход он уже видел: минимальное необходимое воздействие, скорее всего, само по себе бескровное и относительно безобидное, в сочетании с параметрами среды на выходе дает самоподдерживающуюся диверсию почти планетарного масштаба. Долгосрочную, дорогую, убийственную. И видел он его вовсе не в исполнении дуэта Хошаба-Бари, в Аахенской цитадели, не в более умеренном исполнении Ханы Цабар там же – а по всем теплым и горячим зонам, где сталкивались лбами ЕРФ и Ниппон. Видел со стороны ЕРФ. Автор, вот, от самого господина Кастро давеча колокольчик получил, в благодарность за предупреждение.

Преступление, как известно, состоит из возможности, мотива и почерка. Тут на месте были все три фактора.

Тем не менее, оснований для выпада у него не было. Пока не было. В ближайшие часы они могли появиться или нет. Пока что господин Кастро созвал экстренное закрытое очное совещание, пригласив туда ту часть верхушки ССН, которая имела хоть какое-то отношение к будущим неприятностям.

Он уже знает, куда пойдет волна. Подходу Ниппона в делах о самоубийствах с использованием инфраструктуры: «мы оштрафуем вас на всю сумму ущерба, а если вы все же умудритесь погибнуть, удвоим штраф и распределим его на всех родственников в нашей базе данных», скорее всего, не захочет следовать даже сам Ниппон. Захотят, наверняка, последовать примеру Сибири: почему не сделать так, чтобы транспортную сеть вообще нельзя было сломать усилиями среднего гражданина?

Концепция эта вызывала у Кастро жесточайший протест. Что вполне уместно в маленьких городах-анклавах, стоящих в зоне рискованного всего, или, например, на орбите, неуместно на цивилизованных территориях старого мира. Кастро прекрасно помнил, как этот мир попытались сделать полностью безопасным. Вырастили два поколения, не ведавших, что у действий бывают последствия. Он согласен: одна случайная прогулка не должна вызывать цепную аварию, один теракт не должен парализовать город. Но если школьник, способный устроить такую шкоду, не понимает, что действует как рыба, долбящая в стену аквариума, значит, менять нужно не транспортную систему, а систему образования и порядок осуществления общественных работ.

Господин Кастро не в восторге от окружающего мира, но у этого мира есть одно отчетливое достоинство: чтобы выжить в нем всем – от сезонных рабочих до председателя чрезвычайного комитета – необходимо довольно много думать и довольно многое понимать. Поступиться этим – сделать шаг назад к Полуночи. Допускать такую глупость на своей вахте господин Кастро не намерен.

Он уже знал, с чего начнет: “Это надолго. Это само не пройдет”.

***

Гул затих, и господин Фаттахов вышел на подмостки - то есть, сел в кресло, кивнул присутствующим, поправил предметы перед собой, включая прекрасной сохранности граненый стеклянный стакан для воды, и сказал:

- Итак...

Когда все взгляды устремились на господина Фаттахова, только характерная для зрелых перестроенных запредельная скорость обработки информации, “тактовая частота” его процессора, расположенного между ушей, помогла ему в пристойное время обработать мысль “А я и в самом деле глава государства. Объединенного, причем. Первое лицо в иерархии собравшихся в этой комнате… и за пределами ее тоже первое. Я, Тимур...”.

Совет нынче собрался в полном объеме, очно и без уполномоченных заместителей. Даже Коваленко соизволил выбраться из своих укрепленных подземелий, хотя раньше считал, что и голограммы хватит, а заместителя в голограмме и подавно.

Однако нынче члены Совета имели удовольствие лично ознакомиться с причинами созыва экстренного заседания. К одиннадцати утра дорожное движение до конца еще не было нормализовано, хотя ситуация перестала быть критической.

Фаттахов понятия не имел, что ему сказать после пустого тянущего время “Итак”, а сказать нужно было немедленно, и тогда он просто представил себе себя на собрании по поводу очередного ЧП еще на первой своей стройплощадке, полностью своей.

- Федор Федорович, - начал он максимально любезно, на случай, если промахнулся. - Что известно на данный момент?

Федор Федорович кивнул и рабочая сводка возникла на экранах раньше, чем он завершил движение. Содержание сводки предсказуемо: несколько круглосуточных магазинов, продающих товары для личной жизни; стандартные дроны/коптеры-доставщики, снабженные разметкой настоящих компаний и промышленной системой самоуничтожения; стандартная «дружественная» упаковка с активатором и таймером – в обычном случае, в воздухе она распадаться не должна, но ее несложно заставить это сделать; покупатель или покупатели в маске и со всеми слоями анонимизации – последнее никого в магазинах не удивило, ибо та часть их клиентуры, которая покупает ниппонские муляжи детей со всем набором показателей, в большинстве своем, так себя и ведет. Дети до возраста согласия – один из немногих не вполне приличных объектов желания даже в виде куклы.

В общем, картина такова, что – в теории – технически все это могли бы провернуть даже те самые дети до возраста согласия. Аргумент против ровно один: все сделано одновременно очень быстро и очень чисто. От времени прогулки господина Чашникова, вернее, от попадания ее на экраны новостей, до времени теракта прошло чуть менее суток. Места заброски кукол, при этом, посчитаны очень хорошо: согласно системам ЦСУ эти локации в это время именно в этот день дают почти максимальный возможный затор при минимальной возможной вероятности серьезной аварии.

- А оплата? - поинтересовалась вполне искренне госпожа Овчинникова, нынче с ярко-голубыми глазами без белков и радужки.

- Через “Свободу”, - сообщил Рыбак. - Специфика магазина.

Платежная система “Свобода” не пользовалась большой популярностью, так как драла чудовищные проценты за немедленное удаление данных обо всех трансакциях, но покупатели ниппонских секс-кукол считали издержки вполне терпимыми. Закрыть “Свободу”, которой пользовались вовсе не только сублимирующие педофилы, но и куда более опасные личности, не удавалось согласно законодательству ССН, поправкам о праве личности на свободу финансовых операций от 2092 года. Подлинной причиной существования системы были, конечно же, не права граждан ССН, а наличие большого числа высокопоставленных неграждан. Персонал ССН платил те же неприличные проценты за возможность легко и просто на месте рассчитаться с любым контрагентом, от того же секс-шопа до банального кафе, “Свобода” платила столь же неприличные налоги в бюджет, мнение правоохранительных органов на этом фоне звучало недостаточно веско.

Службы же безопасности (не путать с правоохранительными органами) хором полагали, что финансовая система без отдушин – это взрывоопасная финансовая система. Кроме того, в отсутствие такой отдушины, гражданин или тем более персонал, в поисках возможности оплатить свои законные и полузаконные нужды, несомненно начнет гнуть и портить все, что хотя бы в теории может быть использовано в этом качестве: игровые деньги, бартер, доступ к услугам. Человечество знавало и валюту на базе опиума, и валюту на базе рома, не стоит выяснять, на какой базе оно придумает следующую, если его припереть к финансовой стенке.

В Сибири же такого не было, в Сибири локальные городские банки не слишком внимательно проверяли личности клиентов и их трансакции, так что в разумных пределах правители городов могли пользоваться счетами и платежными механизмами членов своих кланов. Некоторые социологи именно из подобных традиций выводили систему людей-консортов, столь популярную в Сибири. Так что вопрос об оплате был в некоторой степени больным - именно из-за вынужденной слепоты в области идентификации сибирским банкам приходилось формально оставаться на городском уровне и летать ниже радара.

- Какие действия вы планируете? - спросил председатель, памятуя, что когда-то с него первым делом вытрясали план следственных действий и оперативно-розыскных мероприятий.

- Скучные и долгие, - сообщил глава СБ. - Возьмем данные у ЦСУ, когда они будут способны их предоставить, у МВД, у всех, будем отслеживать траекторию каждого в пределах округа. Работать будем на своих мощностях, потому что у ЦСУ кризис. С фальшивыми позывными на коптерах работают эксперты, будем идентифицировать почерк. В магазине и с куклами криминалисты уже заканчивают…

Господин Рыбак, по мнению Фаттахова, чувствовал себя экскурсоводом для сибирской части Совета, показывая на живом примере, как все это делается в Москве, и не то что ролью наслаждался, но пока еще не слишком злился. Тимур Ирекович не сомневался, что все, что может быть сделано - будет сделано. Возможно, пакостник не отыщется, такое тоже бывает, но никакого смысла теребить Федора Федоровича не было.

- Держите меня в курсе, - вежливо сказал Фаттахов, ощущая, что и голос его, и слова, и грамматика принадлежат кому угодно, но не ему. Какому-то образу председательствующего. - Коллеги, пока идет расследование, перед нами стоят другие проблемы.

У хозяйки Норильска нет ни хвоста, ни крыльев, ни глаз персонажа «Дюны», ни когтей, ни блеска, ни даже особой красоты – чего ни хватишься, того и нет. Блеклая жительница Заполярья, почти неотличимая от человека – от слегка авитаминозного человека с характерными для климатической зоны летними нарушениями сна. До сих пор казалось, что голоса у нее тоже как бы нет: общаться она предпочитала письменно. Оказалось - колоратурное сопрано такого свойства, что требует платья Царицы Ночи и арии «Ужасной мести жаждет моё сердце!».

- Совершенно верно, стоят. И первая - почему, коллеги, мы вообще не обсуждаем, кто этих извращенцев надоумил? Или личность Ивана Ивановича тоже не установлена?

Тимур Ирекович посмотрел на заместителя, который смотрел в стол. Хвост был скромно уложен под стул. Конечно, господину Фаттахову очень хотелось порубить Чашникова на дрова. Отращивая руки и ноги, заместитель был бы почти столь же полезен и куда менее вредоносен. Но это было бы частным развлечением господина председателя, а вопрос “кто надоумил” годился для сетевых обозревателей и ссор в спорткомплексе, а не для экстренного заседания Совета.

- Коллеги, - пока еще без особого нажима сказал Фаттахов все тем же заемным голосом и тоном. - Одна из наших проблем состоит в том, что недавно господин Кастро использовал угрозу отключения от ЦСУ в качестве аргумента против монополии ЕРФ на использование "Харона". Сегодняшний теракт может выглядеть как подготовка почвы к превентивному выходу нашего государства из системы. Господин Кастро, вне всякого сомнения, воспримет это как враждебный акт. Кто-нибудь считает, что господин Кастро удовлетворится тем, что нынешних террористов... надоумили?

Фраза: "Кто-нибудь думает, что нам всерьез поможет, если мы назначим провокатором второго официального руководителя нашей новоиспеченной организации?" осталась непроизнесенной, потому что ответ на нее очевиден. Ни в каком виде не поможет. Будет смотреться либо как попытка свалить общие действия на козла отпущения, либо как редкостная трусость, совмещенная с редкостной глупостью, в любом случае - как слабость.

Госпожа Овчинникова вдруг как-то заметно посвежев лицом и цветом его, спросила:

- А как подготовка почвы к снятию искусственных ограничений он не выглядит?

Вот эта мысль пока что Тимуру Ирековичу в голову не приходила, по правде говоря. Нужно было иметь иркутскую фантазию, чтобы заподозрить Кастро в желании снять удавку с Союза, а Чашникова в совместных действиях с Кастро. На свете, конечно, случались и более фантастические альянсы, но в правдоподобии этого Фаттахов сомневался.

- А очень даже может быть, - сказала госпожа Норильска, и голос ее не смог бы обмануть даже человека, не достигшего возраста согласия, но важнее было, что она говорит вслух, а не до какой степени сама в это верит. - В таком случае Ивана Ивановича надо представить к награде?

Последовавшее от Красноярска предложение выбросить зампредседателя из окна и не пускать обратно прошло при трех воздержавшихся и одном голосе против и было опротестовано юристом Совета как не входящее в мандат. Господин Чашников голосовал за.

Господин Фаттахов оценил попытку разрядить обстановку и отвлечь внимание от совершенно бесполезной темы провокатора, хотя ничего иного от Красноярска, с недавних пор - активных союзников Омска, и не ждал.

- Коллеги, - в очередной раз произнес он. - Два вопроса. Официальная реакция и вся линия Аахена. И наше ЦСУ. Не кончится же.

- Что вы хотите сказать - не кончится?! - не вполне искренне возопил Никпалыч. - Типун вам на…

- Хоть чирей, - откликнулся Фаттахов, и даже плечами пожал вопреки обыкновению. - Не кончится. Начинается только.

Все же не маленькие, должны понимать: то, что средний гражданин увидел своими глазами или в новостях, он уже не забудет.

- Это надолго, - пошла кивать и соглашаться вся сторона ЕРФ от Поморья до западного Приуралья. - Это на годы.

- Социально ответственный порнографический теракт, - вздыхает Екатеринбург. - Обнажает проблему. А сколько ж еще неиспользованных возможностей.

- Кошки, например, - сказал Чашников. - Никто не знает, что там в системе насчет кошек?

- А вы проверьте, - советует Норильск. - Кошки, собаки, хомячки…

- Лошади.

- Коровы! Голштино-фриз австралийской линии - это не только стейки, но и примерно тонна живой массы.

- Хорошо, что коровы не летают, - флегматично заметил Фаттахов, понимая, что цирк неизбежен.

- Поручите заму, - продолжила все та же Норильская. - Вообще-то, мы по нашей местности летом их только так и возим: дронами и в упаковке.

Момент для ответа Чашникова был безнадежно упущен, и справа от Фаттахова образовался очаг повышенной на несколько градусов температуры.

Всё это безудержное веселье и школьные обиды не могли заслонить основной вопрос, очевидный как всем резвящимся, так и всем, вяло ковыряющим планшетки: что делать с ЦСУ? Система в ее нынешнем виде, возьмись за нее не только бестолковые школьники, но и идейные противники правящего режима, могла рухнуть и погрести под собой страну. На приведение ее в порядок ушли бы, при всем благоволении Аахена, месяцы. Отказ от нее грозил и войной с Аахеном, и, главное, неполным контролем: системы были дублированы далеко не целиком.

Имелся единственный адекватный, по мнению Фаттахова, вариант: объединение. Слить нынешние мощности регионального ЦСУ с дублирующими системами, построенными в ЕРФ. Но он не собирался пока что навязывать его. Господин председатель хотел выслушать всех. Все доводы, все позиции, все аргументы.

Если уж случилось такое безобразие, то из него следовало извлечь всю возможную пользу, а потом пойти и извлечь из спасения карьеры и репутации господина Кастро всю немыслимую.

Председателя безмерно удивляло практически полное молчание ерфовцев, но сегодня он никого насильно привлекать к обсуждению не собирался.

- Господин председатель, - поинтересовалась вдруг хозяйка Норильска, - а вы можете поделиться с нами – много ли у вас вычислительных мощностей прикоплено? Ну хотя бы теоретически. Вот сойдем мы с ума и уйдем в отрыв, что мы можем себе позволить? Если даже, скажем, прикопленное для верности пополам поделить, потому что всегда же что-то поломано, что-то никогда и не работало, а что-то давно растащили на сиюминутные нужды? И коллег о том же попросила бы. Если сложить – сколько будет? Может, нам из этого исходить?

Госпожа Норильска, Норильская же, Виктория Черсановна, происхождения официально нелегального, а неофициально – птенец покойного Уэмуры, враг давний, заклятый, у значительной части присутствовавших даже не крови много выпивший, а много печени выевший, явно полагала, что уж ей-то за этим столом стесняться нечего – раз пустили, то не прогонят, раз взяли в страну и в компанию, то мелочь всякую точно стерпят. И потому ей было легче прочих произносить вслух то, что даже другим сибирякам кажется опасным, не то что ерфовцам.

Далее, разумеется, разверзся ад - и судя по отсутствию интереса на бледной нарочито заурядной физиономии госпожи Норильской, - ад был ею вполне просчитан заранее и нисколько не удивил. “Третий раз”, отметил Фаттахов, третий раз за неполный час детище Уэмуры играло обстановкой на Совете как кошка мячиком и, что особо удивительно, словно подыгрывая лично господину председателю.

Мнения же части присутствующих вкратце сводились к “выгнать и отчислить как несомненную шпионку Ниппона, ЦСУ и Кастро лично, а также провокаторшу и дикую, поля не видящую особу”. Другая часть присутствующих, особенно господа Рыбак и Коваленко, откровенно наслаждались - и Фаттахов подозревал, что он для них представляет такое же чудесное зрелище, как и все остальные.

Думал он одновременно, как перестроенным было удобно и привычно, что, конечно, окружающее и присутствующие в качестве верховного органа управления - это дурной анекдот, команда КВН провинциального техникума на первой репетиции, но другого Совета нет и не будет, кадровые перестановки доступны станут не скоро и только по мелочи, так что придется работать с тем, что есть. Пошел бы я с тем или этим в разведку, рассуждали в тылу. На фронте ходили с теми, кого определили на службу в разведроту, при необходимости обрабатывая напильником до неузнаваемости.

Цифры, осыпавшиеся на «третий глаз» господина Фаттахова еще на стадии предыдущего предложения о дефенестрации, между тем, однозначны. Если сложить ресурсы, действительно прикопанные Волковым на случай войны и не потраченные еще на космос, и весь тот запас, что имеется у анклавов Сибири, в том числе бывших недружественных (чьи закрома, как ни странно, известны СВР лучше, чем хозяйство союзников), то получается, что этого едва-едва хватает, чтобы перехватить у ЦСУ руль на первое время и уронить при этом не более 10% системы. Каких 10%? Ни программа, ни генерал-полковник Габриэлян, подсунувший данные, ответа не дают. Выяснится в процессе. Вот чтобы нарастить до нормы и поддерживать, придется потом приложить много усилий. Это если принять цифры как есть. Если последовать предложению госпожи Норильской и поделить их пополам, то до статистической самостоятельности придется плыть еще и плыть – причем, в режиме суровой экономии. Или включать вопрос о взаимоотношениях регионов с ЦСУ в референдум.

- Итого, - сказал председатель, словно подводя итог обсуждению, хотя этому обсуждению достойный итог могло бы подвести только какое-нибудь крайне злорадное подпольное сетевидение. - Предлагаю голосовать по формату приглашения господина Кастро в Москву. С официальным или неофициальным визитом?

На мгновение воцарилась тишина - за эту пару секунд основные спорщики о том, отчислить или просто заменить провокаторшу, догоняли ход председательствующей мысли. Ход был прост: обсуждать с Кастро необходимо всё, включая взаимные выгоды и ущербы от отключения регионального ЦСУ, но даже слияния мощностей самого по себе было мало. Глава Совета не мог себе позволить покинуть страну в момент довольно громкого ЧП, а вот глава Чрезвычайного комитета - мог, потому что на уровень ССН форс-мажор пока что не вышел.

Проголосовали: неофициально. Уполномочили провести встречу: Фаттахова, Мелентьева, Карлссона - главу регионального ЦСУ ЕРФ, Могильницкую, главу ЦСУ Сибири, и…

Дальше вопрос – кто будет представлять Сибирь? По структурной логике, присутствовать положено заместителю председателя Совета, по должности. По справедливости – ему же, сам нагреб, сам пусть и разгребает. По положению в Совете на сегодняшний день – невозможно: паранойя всех заест, как тифозная вошь барачного больного.

- Госпожу Норильскую, - предложил заместитель, и портал в ад был открыт в очередной раз.

Госпоже Норильской не доверял никто. Госпожу Норильскую по определению подозревали в сговоре со всеми, включая Аахен на земле и великих древних под водой. Более того, предыдущая - заслуженно высокая - репутация Виктории Черсановны, а также тот факт, что после смерти мастера и покровителя она потеряла в связях и статусе, но не во власти и жизни, заставлял рассматривать эти абсурдные подозрения всерьез. Это на одной чаше весов. На другой - именно этот почти общий страх (к которому с европейской стороны добавлялась общая местная нелюбовь к птенцам господина Уэмуры и судорожный ужас перед ними: гражданская война? на собственной территории? за власть? как они это могут?) превращал ханшу Норильска в едва ли не идеального представителя. Любой из сидевших за столом мог себе позволить немного пожертвовать общими интересами в свою пользу или пользу союзников - или во вред конкурентам. Виктория Черсановна, чьи действия потом непременно будут разобраны по молекулам, не могла.

Эта мысль - о высокой надежности, прямо проистекающей из полной ненадежности - проникла в сознание всех не сразу, но проникнув, закрепилась быстро и в минуты охватила весь доступный ей объём. Господин Фаттахов получил редкую возможность увидеть самозакрывающийся ад. Предложение приняли подавляющим большинством при одном голосе против - самой госпожи Норильской. Господин Фаттахов, естественно, проголосовал за.

- Можно уточнить, в чем смысл участия господина Мелентьева? - спросил Красноярск, словно только что проснулся.

- В разработке пресс-релиза, - ответил Фаттахов. После заседания перед референдумом этот вопрос звучал как легкая провокация, и председателю было интересно, в каком направлении.

- Какого релиза? - спросил господин Коваленко.

- О создавшемся в силу неверных расчетов прошлых лет особом положении и необходимости проявлять сознательность.

- При любом исходе пригодится, - одобрил Никпалыч.

Господин Фаттахов подумал, что если так будет продолжаться, Коваленко может и пристраститься к управлению государством. В лабораториях Здравохраны такого цирка, наверное, все-таки не увидишь. С другой стороны, если судить по последней поездке в Аахен, процент цирка примерно везде одинаков и, куда бы человек ни шел, попадает он непременно в цирк. Почему-то эта мысль вдруг показалась ему приятной.

***

Господин Кастро от приглашения не отказался и в Москву прибыл, вылетев практически немедленно после получения приглашения, с собой же привез нынешнего фактического главу ЦСУ - своего преемника на посту заместителя, - и, к большому недоумению Фаттахова, господина Мазура. Господин Мазур предназначался, как оказалось, для перевода с языка титанов ЦСУ на язык простых бессмертных, а для чего еще, было же какое-то “что-то еще”, и не быть не могло, предстояло еще выяснить. Этим гаданием, как и полным анализом недавнего экстренного совещания Фаттахов озадачил Габриэляна с Кесселем.

Совещание генерал-полковника Габриэляна крайне огорчило – и он сообщил об этом господину председателю в выражениях цензурных, но от того еще более печальных.

- Это не некомпетентность и не отсутствие привычки работать группой, тем более – такой группой. Это неуверенность. Если обратили внимание, самыми медлительными и в деле, и в скандале, были участники с европейской стороны хребта. И они же – почти все – после заседания дернулись проверять, хорошо ли у них спрятаны полезные ресурсы. Большинство, конечно же, не лично и крайне аккуратно, если бы мы не знали, куда смотреть, не увидели бы. Сибиряки могут позволить себе многое, они сохранили автономию. Екатеринбург – недавний назначенец и совсем наш, из проекта “Харон”. Остальные выбиты из колеи всем происходящим, а больше всего – молчанием Коваленко и тем, что Рыбак в присутствии всех отреагировал на ваше пожелание как на приказ. Причем, отреагировал как подчиненный.

Господин Фаттахов склонил голову набок и внимательно слушал.

- Они только сегодня поняли, что у них не получится просто представлять интересы своих доменов в органе, где решаются важные вещи и где можно удачно ухватить интересную работу, привилегию или контракт. Они осознали, что как минимум вы - действительно управляете страной в самом практическом смысле этого слова. Хотя бы в случае чрезвычайных происшествий. А часть из них осознала еще и, что если они так и будут воздерживаться, вы вполне готовы прямо игнорировать их и работать с теми, кто желает работать и принимать решения - даже несмотря на сомнительное целеполагание и периодические промахи. То есть, с Сибирью. Фактически, они ушли с совещания, вооруженные следующим выводом: если они желают остаться функционерами, они могут это сделать. Но правителями станут другие старшие – или люди.

- Спасибо, - сказал глава Совета. - Подготовьте сводку по всему списку. Кто что пьет, чего хочет, чего боится. К утру. Не обращаясь к моим референтам.

Последним двум уточнениям генерал-полковник слегка удивился, но выказывать удивление не стал, кивнул служебным образом и продолжил:

- Господин Кшиштоф Мазур действительно нужен господину Кастро как переводчик. Во-первых, у господина Кастро флорентийская болезнь, он не способен читать цифры, если они не написаны словами или не проговорены. Во-вторых, он не математик и не программист, и не специалист по мощностям и протоколам. Он оптимизатор и финансист. Ему действительно необходимо, чтобы каждую стадию процесса с ним проговорили человеческим языком. Тогда он за несколько часов найдет вам два десятка нетривиальных способов ускорить и удешевить процесс. А за сутки - один или два тривиальных как ложка и надежных как баальбекская платформа.

- Настроен на сотрудничество, - констатировал господин Фаттахов, и тоже кивнул, продолжайте, мол.

- В третьих, господин Мазур будет крайне рад возможности поговорить с господином Рыбаком лично – он же аудитор по «Бремен-Карбини» и ему кажется, что господин Рыбак слишком решительно переориентирует концерн на космос. Кстати, гражданский конфликт конфликтом, а баобабы Карбини замечательно пришлись на ниппонских Филиппинах, но вот в Китае, если «Бремен-Карбини» не сможет выдать нужные мощности, он проиграет заказы на терраформирование инженерно-ориентированным проектам того же Омска. Вы же знаете, Омск сейчас, например, восстанавливает кяризное земледелие в Синьцзяне. На новом уровне, с генмодом и биоочисткой, но под лозунгом: от добра добра не ищут. Подземные водоводы работали четыре тысячи лет, поработают еще. Апелляция к привычному – сильный аргумент, а очистка Китая – огромный потенциальный рынок. В общем, господин Мазур будет рад возможности как-то урегулировать со всеми сторонами приоритеты и потенциальные трения.

Получение этой информации господин Фаттахов отметил только движением век, и генерал-полковник заключил, что промышленные проблемы Рыбака его интересуют в последнюю очередь.

- А в-четвертых, господин Кастро вежлив. После июньских событий в Аахене все понимают: господин Мазур лоялен к господину Кастро, но что знает Мазур, то знает Кессель. Сам господин Кастро будет занят и на виду, а вот к его переводчику в ином случае могли бы и подойти всякие доброжелатели с целым рядом идей, жалоб и предложений – для передачи патрону. Господин Кастро своим выбором спутника сказал всем, что предложений этих слышать не хочет. По крайней мере, завтра.

- Прекрасно. Благодарю. - Даже зрение генерал-полковника, привыкшего работать с высокими господами, не могло уловить тот момент, в который председатель получил, распаковал и прочел справку по составу Совета. Он заметил только движение бровей навстречу друг к другу. - Сказал - к утру. Задержишься еще раз после 23 - на больничный. Удаленно тоже нет. В 21 ужин с Кастро.

Все это сообщалось с легким стуком костяшками пальцев по столу, видимо, вместо точек, для вящей убедительности.

Генерал-полковник не разодрал на себе одежды, не возопил к небу "обложили со всех сторон" и даже не сообщил мстительно, что сводка тут прохлаждается уже некоторое время, а проверять качество работы референтуры господина Фаттахова не входит в его, генерал-полковника, драгоценные служебные обязанности. Он просто еще раз кивнул и сказал:

- Эта служба работает, даже когда я сплю.

- Уже? Тянет на премию. - Глава СБ Совета с легким ужасом заподозрил, что премия непременно воспоследует. - Проблемы есть?

- Тимур Ирекович, а возможно было бы перевести в наш штат двух перестроенных из владимирской "Омеги"? Вернее, заменить их кем-то и отдать этих нам, потому что они сейчас вся владимирская "Омега" и есть. У нас штат службы наружного наблюдения пока недоукомплектован и желательно было бы именно этих - руководитель наружки последние четыре года работал с ними, они хорошо срослись. Ему без них неудобно, и вообще ему кажется: двое пятнадцатилеток на регион - это рецепт для какого-нибудь ненужного случая.

Тимур Ирекович слегка улыбнулся, показывая, что масштаб просьбы оценил: практически Луну с неба, молодильные яблочки из-за третьего моря, два цветочка аленьких из Донского. Уважительный размах, как раз для главы Совета. Самому Габриэляну идти в "Омегу" с подобным было бы, несмотря на все приглашения, не с руки: он ещё за Ульманиса не рассчитался.

***

- А где ваш хулиган?

- Он не хулиган, он естествоиспытатель. Тестировщик реальности, - ядовито разъяснил господин Мелентьев.

- Так что, обнаруженные ошибки оказались слишком велики? - Кастро выразительно повел знатным, особенно для господина его возраста, плечом.

- Мы пока не уверены, что есть какая-то связь, включая вдохновение. Но согласитесь, всё это на редкость удачно?

Все три ЦСУшника попытались прожечь господина Мелентьева взглядом, но не преуспели. Кастро тоже уставился на него, но скорее в задумчивости.

- А как выглядело бы неудачное развитие событий?

- Сейчас у нас традиционный период каникул и отпусков, - поведал Сергей Эдуардович, смакуя каждый факт. - А вот, скажем, в конце августа. В один из штормов, а можно и просто в вечерний пик трафика. При помощи нескольких автомобилей со взломанным управлением, лучше грузовых. И атакуя хотя бы кого-то из сибиряков, а, впрочем, сойдёт любой из нас. Чтобы на коллапс наложились стандартные меры реагирования СБ. И синхронизировать с массированной сетевой атакой на спутники хотя бы, а лучше на всю систему, а если ещё на ГАИ и МВД…

- Хватит! - сказал господин Карлссон, утратив всю шведскую невозмутимость на серо-коричневом лице мулата.

Господин Карлссон четверть века провел в Стамбуле, где обстановка была намного хуже, а рабочая среда на порядок сложнее, но с Турцией никто не играл в те игры, что с ЕРФ. В Москву его перевели стремительно на следующий день после взлета "Харона", и это был один из первых шагов Кастро на пути к нынешней власти.

- Надеюсь, вы террористов не консультируете, - добавила госпожа Могильницкая, в прошлом - роскошная малороссийская панночка, а ныне демоническая леди-перестроенная под сорок.

- И какие бы вам понадобились ресурсы? - спросил Кастро.

- Увы, минимальные. Одна независимо действующая ячейка из четырех-пяти опытных членов и очень немного денег, - перечислил Мелентьев с прежним вальяжным злорадством.

- Тогда почему этого до сих пор никто не сделал? - спросила госпожа Могильницкая, которая в силу молодого возраста возглавляла ЦСУ региона, в котором практически не использовались системы ЦСУ, и откровенно страдала комплексом неполноценности своей территории.

Господин Мелентьев терроризировал ее своей невозмутимостью.

- Наши террористы - борцы за счастье народное. Они скованы тем же общественным договором, что и все остальные. Индивидуальному террору да, всему остальному - жесточайшее нет. Но эта парадигма поизносилась, вам не кажется?

- Нет! - отрезала начальница сибирского отделения ЦСУ, но господин Кастро промолчал.

Господин Кастро был согласен с Мелентьевым и с еще одной вещью, которую Сергей Эдуардович предпочел не упоминать. Судя по результатам, нынешний теракт – так или иначе - осуществляли люди старого времени, осторожные, соразмеряющие задачу и цену, не желающие прямо убивать гражданских. Но то – люди. Сам теракт был уже явлением времени нового. К нему прилагался не проверочный вопрос «за что?», а вопрос «зачем?», не «за какое преступление, нарушение, нападение?», а «ради какой будущей цели?».

Фронтир и зона рецивилизации, где такая постановка проблемы была относительно допустима, пришли в старый свет и встали укрепленным лагерем. Они не уйдут сами. А вот люди старого времени – уйдут. Их вымоет из радикалов снижением давления сверху и повышенным давлением безумцев снизу. Прежний этос перестанет существовать и общество окажется лицом к лицу с новой моделью и террористами, которые будут видеть в гражданских объектах территорию противника.

Господин Кастро уже пережил один полный виток, от массовых протестов против условий договора Сантаны через неразборчивый массовый террор к нынешнему осторожному индивидуальному, но у него не было ощущения, что “веселые шестидесятые” повторяются. События вышли на новый уровень, который он еще толком не осознавал, но уже ощущал.

Господин Кастро глядел на полосатые стены, механически впитывал информацию и чувствовал себя странно. Будто призрак, бродящий по Европе, взял и прошел по его могиле. Идея покойного Хошабы: поджечь цитадель и город ради достойной, великой цели, не могла никого вдохновить, ибо никому так и не стала известна. Не просочилась за пределы двух десятков знающих. Отчисляли Хошабу за другое, за почти нормальное коммерческое преступление, производственную интригу, некстати дополненную взрывчаткой. Теперь господин Кастро думал, что, может быть, пострадала ноосфера. До Хошабы бросаться бомбами перестроенным приходило в голову только в Америке и только на той стадии, когда мятеж перешел в резню. А тут среда проглотила скверную идею и, видно, пыталась избавиться от нее, вывернуть на кого попало. Абсурдная, скверная эта мысль казалась более приемлемой, чем более вероятная и верная: воздух изменился. Не только для людей, но и для старших. Немыслимое медленно, но верно превращается в нормальное.

C таким выразительным началом встречи обсуждение возможного слияния прошло легко и гладко. Еще легче согласовалась гипотетическая модель для пропаганды. Кастро прекрасно понимал, что господин Фаттахов с помощниками не менее прекрасно понимают, и даже сформулировать могут его собственные выгоды. Особенно один из них, лукавый и белесый циник. Этот прямо вслух и сказал: “То было при Ancien Régime, а это - при вас. Мы свой, мы новый мир построим”. Именно так сам Кастро и видел концепцию, и этот шаг мог укрепить его власть: при старом режиме играли с ограничениями и доигрались до того, что система много лет работала на пределе и ее сломали хулиганской выходкой - но новый режим господина Кастро не только нашел оптимальное решение, но еще и совершил неслыханное чудо, заставив ЕРФ обнаружить и отдать во временное пользование свои нелегальные дублирующие мощности.

Проблема возникла на следующем этапе.

- Хорошо, - сказал Фаттахов. - Как разводиться планируем?

Товарищ Габриэлян, наблюдавший эту сцену из "Ревизора" с примерно пятнадцати ракурсов, подумал, что коварство у господина Фаттахова характерное - тоже строительное. Потому что вопрос был не о том, что делать с мостом потом, а о том, как и почем его строить сейчас. Вдоль или поперек. Если ЦСУ просто купит эти мощности у нового государства и поставит свои дополнительные системы и свои программы, то оплатить ему придется не только стоимость машин, но и тот факт, что у СССР всего этого стратегического добра теперь не будет. Оплатить не только деньгами. Если ЦСУ пожелает взять их в долгосрочную аренду, то возникнет тот же вопрос: как, когда и чем будет возмещать отсутствие, плюс - как возвращать? Если воспользуется временно, пока не поднимет дополнительные свои, на спутниках, например (кто получит контракт или долю в нем?), то как возвращать, как обеспечивать безопасность, на какие сроки должны рассчитывать те, кто пожелает воспользоваться этими ресурсами потом?

Младшие в иерархии присутствующие на встрече почтительно умолкли - вопрос перешел на уровень господ Фаттахова, Кастро и Брауна. Господин Анируддха Браун, фактический глава ЦСУ, по происхождению был североамериканцем, по образованию математиком, а в ЦСУ пришел чуть ли не в самом начале формирования управления, и долго отвечал за НИОКР, став фактическим отцом нынешней инфраструктуры через множество спорных и сложных проектов с туманными перспективами. Детища господина Брауна, как правило, опережали свое время в такой степени, что на всей планете его идеи понимало не более десятка коллег - но в итоге ЦСУ дорастало до его проектов. Несколько заземлил его тот самый нью-йоркский теракт математиков: господин Браун так заинтересовался способом взлома, так погрузился в расследование и принятие превентивных мер, что за несколько лет стал вторым замом господина Сато, а теперь возглавил ЦСУ.

Господин Браун терпеть не мог шуток на тему американца-математика и крайне ревностно относился к безопасности системы. Он был ею в том смысле и степени, который никто из присутствующих понять бы не смог.

Так что господин Браун с хищным интересом смотрел на то, как два практически посторонних лица собираются решать, что делать с протезом его правой ноги.

Потом господин Анируддха Браун, в переводе – «неуправляемый», «неостановимый», «не знающий препятствий», - сделал легкое движение вперед и стало ясно, что кратковременное увлечение его родителей-янки индийской мифологией имело пророческий и практический смысл. Люди, назвавшие сына в честь воплощения Вишну, ответственного за периодическое сотворение миров, ведали, что творили. Господин Браун, длинный и сушеный, прозрачно белый, как край фарфоровой чашки, оказывается, мог являть себя так, что приборы наблюдения с перепугу вжимались в стены и усиливали качество передачи.

Сказать же он хотел следующее: что нынешнее состояние систем ЕРФ, а заодно и Сибири, существовало по причинам, на которые он никак повлиять не мог. Но никакие причины, даже тысячелетней давности, не могли помешать ему, Брауну, подготовить проект плановых работ. Вернее, три плана. Планы эти не были внедрены за последний месяц, потому что такое не внедряется за месяц, особенно в ситуации, когда архитектура будущего государства пока неясна самим его жителям. Идею опять взять и слепить франкенштейна из имеющихся древних систем, устаревших еще при Сарданапале, двадцати трех – я не ошибаюсь? – разновидностей систем новых и непременных жвачки с изолентой – да еще с учетом того, что часть задействованного нужно будет возвращать, а жвачку отодрать, восстановить до исходного состояния и телепортировать в нетронутую упаковку, он находит соответствующей уровню аудитории, но вот сами системы и свой персонал ему жалко. Поэтому вопрос у него один: хотят участники, в том числе пострадавшие, сделать один раз полутерпимо или нет? Если да, он сейчас скажет, как – оставит им политическую сторону и пойдет заниматься делом. Если нет, то он тоже пойдет заниматься делом, но другим.

И слышалось всем в этом предложении твердое намерение завЦСУ объявить забастовку. По причине того, что его жестоким и несоразмерным образом лишают базового права всякой сложной системы – на нормальное целевое функционирование.

Господин Фаттахов такое видал даже чаще господина Кастро. Поднимается на обсуждении вопроса технический специалист, и выворачивает весь контекст так, словно главное на этой площадке и на всем белом свете - работа любезного ему комбайна, компрессора, домны или сервера. Все остальное, включая коллег, так… к домне этой пустое и легко заменимое приложение.

На такой случай было только одно решение: извлекать из специалиста конкретные рецепты, не вдаваясь в дискуссию о человеке и субботе, а особенно о человеке и среде. Рабочей.

- Полутерпимо - это как? - спросил он, проигнорировав все остальное.

- Полутерпимо это так: мы с сегодняшнего числа берем половину ваших, - он кивнул в сторону Фаттахова, - и по небольшому сегменту сибирских машин, я потом покажу распределение, и ставим на них эмулятор наших текущих систем. Это решение с КПД от палки-копалки, но оно вообще не касается вашей архитектуры.

Господин Фаттахов вежливо кивнул и задал следующий вопрос:

- А как эффективно и с запасом лет на 50?

- Пока эта заплатка закрывает дыру, берем те эшелоны, которые уже очистил "Сеттльмент", убираем оттуда и из соседних секторов остатки шпионских систем и вешаем над вами нормальный двухуровневый зонтик из спутников и суборбитальных платформ-стратостатов с якорями на земле. Мы экономим на связи и особенно на охлаждении, вы - на страхе, что с вашей статистикой что-то случится на физическом уровне: ваши собственные космические системы сидят выше по колодцу, без вашего ведома мимо этих стратостатов метеорит не пролетит. Это с запасом лет на сорок. На высоте в 80 километров - идеальная температура для больших машин и более чем достаточно солнечного света. Мы можем загнать туда хоть пять резервов, хоть двести. Потом у нас по прогнозам возникнет проблема - мощность индивидуальных систем связи приблизится к нашим. К этому моменту нам все равно придется менять базу, а сделать это будет во много раз дешевле и проще: часть модулей можно перемонтировать прямо в воздухе, но и спустить и снова поднять стратостат - задача для среднего технического персонала.

Вопрос "почему этого не сделали раньше", если элементарный гелиевый стат стоит копейки в сравнении даже со спутником, никто не задает. Дело тут не только в ограничениях. Господин Браун - эталонный оппортунист. Если у одного из государств ССН появились в небе глаз и молоток, то пусть и использует их по назначению: присматривает за малоподвижными уязвмимыми стратостатами и защищает их, если что. А машины и протоколы останутся прерогативой ЦСУ, неподконтрольной защитнику.

- В целом согласны. Ждем документации, - сказал Фаттахов.

Все три ЦСУшника уставились на господина Фаттахова с пристальным недоверчивым вниманием. У человека аналогом этому были бы брови на лбу и полуоткрытый рот. Конечно, они понимали, что документация будет рассматриваться под лупой экспертами Совета, и скрытые ловушки и удавки там будут искать с особым тщанием. Но, но, но - до сих пор вопросы подобного размаха не решались здесь настолько просто, спокойно и при всеобщем сохранении не только лиц, но и хвостов - территорий интересов, аппетитов. Даже неудержимый господин Браун, кажется, осознал, что махал шашкой в открытую дверь.

Еще год назад ЕРФ, которой так же некуда было деваться от монополии ЦСУ, как и сегодня, именно потому, что ей некуда было деваться, затянула бы переговоры на долгие месяцы, в итоге позволив оказать себе высокую честь коммерческим предложением.

Наблюдающий товарищ Габриэлян многое бы отдал за дар телепатии и возможность прочитать мысли господина Кастро. Планировал он этакую цыганочку или нет? Потому что по итогам выступления господина Брауна получалось, что после реализации программы ЦСУ по-прежнему будет монополистом в области управления статистическими потоками. С одной стороны. С другой - аппаратура ЦСУ окажется под контролем Проекта. А с третьей, на земле у СССР останется хрупкая, слепленная из чего попало, низкоэффективная, но все же рабочая копия местной системы. Которую можно будет задействовать в любой момент - как в случае падения (даже буквального) новой, так и в случае давления со стороны ЦСУ. По существу, господину Фаттахову ответили на все его незаданные вопросы: как возвращать, сколько стоит, где гарантии.

Первая выгода для господина Кастро лежала на поверхности: если его свергнут - так и работы свернут, стало быть, новоиспеченная держава будет поддерживать его во все конечности. Для второй нужно было посмотреть на юго-восток от территории СССР - название не казалось господину Кастро ни смешным, ни ностальгическим, ему даже хотелось внести переименование в условия поставки нового комплекса, - на другую державу с древним именем и имперскими амбициями на весь мир. Ниппон.

Ниппон же не переживет наличия у любой другой державы мира чего-то уникального, передового, элегантного - и отсутствующего у них. Так что послы от императора скорее всего появятся в Аахене как только сведения о проекте ЦСУ для СССР расползутся хотя бы по Цитадели.

- А возможно будет потом сшить эти ваши зонтики, если их будет штук пять-семь? - поинтересовался господин Кастро как бы походя.

- Ну конечно, - пожал плечами белокожий внук Кришны, - такого рода проект может быть только модульным, носители диктуют. А проблемы со скоростью связи на наших площадях пока не актуальны. - он остановился, поморгал, пояснил, - Я имею в виду, в пределах системы Земля-Луна.

Генерал-полковник со вздохом решил, что это совещание совершенно нельзя показывать по общей системе вещания: две травмы - вывих челюсти и ушиб нижней ее стороны завесили бы медицинские службы ССН хуже всякого теракта. Генерал-полковник также подумал, что господин Кастро при всех его выдающихся аппетитах - надежный союзник, никогда не теряющий из виду настоящие приоритеты: с хорошими системами связи, с выходом туда, где большим машинам станет по-настоящему вольготно работать, процесс рецивилизации тоже пойдет быстрее. Все пойдет быстрее. Против хода энтропии. И чем прочнее, чем долговечнее сделать, тем больше степеней свободы будет потом, когда работа перестанет измеряться в числе отобранных у фронтира жизней, и начнет - в качестве.

Сергей Эдуардович Мелентьев любовался окружающими и думал, что господин Кастро - не только мечтатель-практик, но и достойный представитель средиземноморского менталитета. Страшно даже представить, кого с кем он свяжет в процессе этого глобального в исходном смысле слова проекта, и какими прочными канатами. Всех. Со всеми. Стройка века, стройка для всей планеты. Ровно то, чего не хватает сейчас ССН и сателлитам.

Какие террористы с куклами или коровами… сотрут и не заметят.

***

Слева от генерал-полковника, на панели управления серый – неактивный - квадратик автопилота. Господин председатель Совета ведет машину сам. Габриэлян уже успел поделиться с Мелентьевым свежим уловом фольклористов: серией шуток о дорожных происшествиях «Живи опасно – доверь машину компьютеру», «ЦСУ – мы не собираем статистику, мы ее создаем!», «Почему вы опоздали на два часа, если пробка стояла три?» Хороший термометр, удобный. Мгновенный слепок настроения: пока еще в рамках терпимого. Теперь останется в этих рамках, если завтра не случится что-нибудь еще. Господин Фаттахов ничего не имеет против опасной жизни, он просто любит водить машину, особенно ночью.

- Браун носится с идеей общеаахенской модульной уже четверть века. Она, естественно, удобней, надежней и дешевле, – сказал генерал-полковник, - Браун и его идеи - это фон. К этому настолько привыкли, что не замечают. Он носится, а взять и сделать нельзя. Распространение наземных систем упирается в скорость рецивилизации. Орбитальные стоят дорого и проблема с ними та же, к ним нужны мощные ретрансляторы на земле, а значит – надежно защищенные территории. Суборбитальные статы – удачный компромисс, но, увы, стат на то и стат, чтобы висеть неподвижно, а за фронтиром слишком много оружия, которым их можно достать. И тут приходим мы с нашим «Аргусом» и нашим молотком. Для кого конец света и нарушение мирового баланса, а для Брауна – шанс наконец-то сделать ЦСУ нормальной службой, а не гибридом французской бюрократии с ржавым капканом. Потому что мы-то и ракету собьем, и стрелка, скорее всего, тоже – в общем, судя по проработанности нового проекта, Браун за него взялся сразу после приснопамятного визита Волкова в Аахен. Как Сато сместили, так и взялся. Но вот начальству никакому ничего не говорил. – генерал-полковник поясняет в ответ на беззвучный вопрос. – Кастро не знал, что у Брауна все готово. Зато он понял другое. Теперь наш молоток – это не мировое пугало, а защита общих систем координации и связи. Настоящих, хороших систем, из-под которых не вывернешься, сославшись на то, что они не работают. И мы безусловно будем защищать эти системы… которыми нас же держат за горло.

Слушая запрошенные отчеты, господин председатель всегда держит такой покерфейс, что совершенно невозможно определить, что для него внове, что считается обработанным верно, а что - ошибкой.

За окном мелькала ранняя московская ночь: время близилось всего-то к двенадцати. Господин председатель твердо вознамерился мониторить рабочий график главы СБ и для начала решил лично вернуть его домой с рабочего ужина в пристойное время. В непристойное, по меркам главы СБ, время. Должно быть, на радость Никпалычу и его бригаде.

- Могли не ездить в Аахен, - сказал Фаттахов. Пошутил, конечно, но…

Действительно, за всю неделю аахенских ожесточенных прений не удалось достичь решения, которое обеспечило бы лекарство от страхов для всего ССН. ЕРФ так и не отдала ключи от управления “Хароном”. А теперь - пожалуйста, без всякой драки, даже без споров, превращается мировое пугало, мировое пугало превращается в гарант планов рецивилизации на ближайшие десятилетия. “Харон” караулит системы ЦСУ, а ЦСУ контролирует безопасную жизнедеятельность населению СССР, и все это сделал господин Кастро со своей командой, и такой понятливый орган управления с таким договороспособным главой в СССР, кстати, сделал тоже он.

Последнее, скорее всего, правда. Кастро прикинул, кого вынесет наверх объединенной волей двух социумов, еще в ту ночь, после личного знакомства, и решил, что этот вариант его не просто устраивает, он ему чрезвычайно выгоден.

Господин Мелентьев же еще тогда все прекрасно понял – и конечно промолчал: чего глаза не видят, тому и сердце не сопротивляется.

- Тогда бы мышку в совет не позвали. - чуть развел руками Габриэлян. Смотрел он при этом вперед, в расплывающуюся красными и золотыми полосами темноту, - А так она по Москве бежала, своевременно хвостиком махнула и сразу пространство решений появилось, где его вообще никто не ждал. Без этого хвостика господин Карлссон довел бы до конца свою аккуратную модернизацию, стало бы у ЦСУ с алгоритмами немного получше, с мощностями посвободнее – и через несколько месяцев ни прогулки поперек трассы, ни, кстати, теракт не дали бы такого впечатляющего результата. Неприятный дали бы, но терпимый. А к неприятному мы все уже привыкли и воспринимаем его как нормальный.

- В окопах под огнем, - сказал Тимур Ирекович, обгоняя чей-то кортеж. - Дети любят в театре вскакивать с мест. В антракте? Моя федеральная референтура утверждает, Сен-Жермен ненавидит Сибирь. Образ жизни. Считает мерзостью.

- Антракт. Мне уже полгода хочется не бить факторы дестабилизации по одному, а найти пружину нашего сюжета и выдернуть. Чтобы стало как в летописях: «Тихо бысть. Ничего не бысть». Проблема в том, что я не могу ее найти – даже по возмущениям. Одна тревога. Что до Сен-Жермена, то не поручусь за ненависть… - констатировал генерал-полковник. - За то, что считал их еще более нежелательным явлением чем нас - поручусь. Нас он пытался контролировать, - пояснил Габриэлян, - а их - запереть и уничтожить. Как культуру и структуру. Как США времен Лестера. Господин де Сен-Жермен, скажем так, активно возражает против по-настоящему смешанных обществ.

Генерал-полковник, конечно, смягчает выражения. Генерал-полковник страдает характерной страстью к преуменьшениям. Но ему не нужно напоминать о существовании господина де Сен-Жермена, весь последний месяц, между прочим, даже не появлявшегося в Аахене. С тех пор, как генерал-полковник стал видеть всю картину – а особенно после того, как один раз посмотрел в глаза персональному аахенскому пенсионеру - господин де Сен-Жермен стал для него постоянно действующим фактором. Примерно как козни Сатаны для верующего.

Господин де Сен-Жермен играет. Там, где все прочие толкаются в трехмерные шахматы, господин де Сен-Жермен оперирует в пятимерном пространстве и делает это очень, очень давно. За этот игровой стол с ним даже Аркадий Петрович садиться не рисковал, при всей своей способности строить многофасеточные планы на столетия. Он от господина де Сен-Жермена сначала тщательно прятался - а потом просто опрокинул стол. И в этой связи господин де Сен-Жермен заведомо не желает планам и наследникам Волкова добра. При этом, в отличие от господина Уэмуры, он вменяем – и будет крайне ценным активом, когда дело дойдет до освоения космоса. Если всем действующим лицам удастся туда дожить. Так что главная проблема, которая есть у генерал-полковника с господином де Сен-Жерменом – это необходимость твердо помнить, что, помимо него, в мире есть миллиарды чужих воль, естественный вес событий, глупость и фактор случайности.

- Приехали, - сообщил очевидное господин Фаттахов. - Спасибо. Отличная работа.

***

Человек все еще в очках, полулежащий на диване, чертил в воздухе сложный вензель – драматизму жеста много способствовало то, что в руке у него – массивная пивная кружка, полная на две трети. Жидкость – естественно, чай – осталась внутри даже на самой рисковой части траектории. Хорошая штука – кружка с защелкивающейся крышкой. И почему такие делают только для пива?

Описать он при этом пытался ту волну, то даже камерами почти не фиксируемое перетекание мимики и пластики, когда господин Анируддха Браун осознал простую и очень счастливую мысль: здесь ему не просто дадут работать, если его идеи совпадут с текущей политической конъюнктурой (а если не совпадут – не дадут). Здесь будут счастливы всему осуществимому, что он может придумать прямо сейчас. Так что вот в одну долю мгновения лицом к господину Фаттахову стоит некий А. Браун, полноприводной аахенский функционер с опцией безумного ученого, лояльный, хотя и беспокойный, подчиненный и сторонник Мануэля Кастро. А в следующую долю – безумный ученый с опцией организатора… все еще очень, очень хорошо относящийся к господину Кастро, но уже не рассматривающий его интересы ни первым, ни вторым приоритетом. Третьим – скорее всего. После стратостатов и лунной базы.

И совершенно не изменившееся выражение лица господина Кастро, когда он понял, что, кажется, частично потерял Брауна и всеми четырьмя лапами вне расписания влетел в очень дорогой и долгосрочный проект - но зато приобрел настоящий рычаг влияния на новое государство и полную победу дома.

- А в довершение прекрасного вечера господин Фаттахов напомнил мне одну из военных эпитафий Киплинга. – сказал Габриэлян, - Про детей в театре. – и кивнул, подчеркивая. – Ночь, огни, скорость и эталонный персонаж Киплинга передает свое опасение, что нам тут устроили представление с антрактом, чтобы лучше нас выцелить, цитатой из Киплинга же. Нет предела совершенству в этом мире.

- И что ты ему сказал уже в качестве дупла? - спросил Кессель.

Потому что ему, конечно же очевидно: про окопы под огнем и опасную готовность поверить, что время вокруг - мирное, говорил не председатель Совета своему консильери, а Тимур Фаттахов Вадиму Габриэляну. Человеку, которому можно сказать: "Здесь все слишком хорошо, где-то ещё все уже очень плохо, но я не знаю, где - и я в растерянности.". Сказать и не ждать беды от самих этих слов.

- Что про Сен-Жермена я помню и за ним приглядываю. Насколько я, конечно, могу приглядывать за существом его масштаба. И что у меня та же проблема: избыточный отлив вижу, тремор чувствую, откуда может прийти волна, понять не могу. Придумывать - не рискую.

- И не видит ничего, что под носом у него. – развел руками Король. – Поговорить он с тобой и в другом месте мог. А сюда подвозил, чтобы точно знать, какой ты был, когда вернулся домой. Так что завтра утром он сверять будет. Он тебя в замотанном состоянии один раз видел – в Аахене, в первый день. Кажется, больше не хочет, навпечатлялся. Или его Коваленко попросил.

10. 20 июля 2129 г. Об иллюзиях и реализме

В анализе генерал-полковника Габриэляна Екатеринбург занимал некое промежуточное положение между ЕРФ и Сибирью, и по факту так оно и было. Екатеринбург лежал по ту сторону Урала - но Екатеринбург вошел в союз со стороны ЕРФ, а глава региона - слово “смотрящий” сначала стремительно вышло из оборота за блатную этимологию, а потом так же стремительно вернулось обратно по причине доброго и уютного смысла, - был единственным “территориальным” представителем в Совете.

Разгадка заключалась в истории региона. В начале 21 века Екатеринбург, четвертый по величине миллионник в РФ, был застрельщиком отделения от центральноевропейской России, а “мы Сибирь” - довлеющей идеей. К середине 21 века от полуторамиллионного города остались необитаемые руины. Орор, голод, крах инфраструктуры, несколько военных конфликтов между разными бандитами и властями… к тому же в процессе взорвали Белоярскую АЭС. В общем, в самом конце 21 века Екатеринбургский край, бывшая Свердловская область, была наконец рецивилизована ЕРФ при большом сопротивлении Ниппона и нулевом интересе Сибири.

Смотрящий, принявший новый регион у Рецивилизации, не пережил свержения Рождественского, о чем все немедленно пожалели - дельный и невздорный почти был нечеловек, - но отрубивши правителю голову, по волосам не плачут. На его место пришел ставленник Волкова, по совместительству куратор тяжелого машиностроения в клане Волкова, поскольку Нижний Тагил ЕРФ за собой сохранила, промышленность в нем подняла и реконструировала, а теперь с уже имеющимися мощностями новый смотрящий принялся восстанавливать былую славу Екатеринбурга. Нижний Тагил некоторое время всячески сопротивлялся вхождению в Екатеринбургский край, но потом ничего, втянулся - и господин Фаттахов отлично знал, почему.

Нового смотрящего края он тоже отлично знал, потому что в бытность свою персональным представителем Аркадия Петровича в Приуралье, передавал под руку нового смотрящего покорных, а о непокорных - сведения об отчислении в результате поединка. Знатным дуэлянтом мог бы считаться господин Фаттахов, если бы хоть кто-нибудь из мелких царьков ему в противники годился. Самого его устраивало определение “чистильщик”.

В итоге Приуралье было расчищено, а мелкие уезды распределены между крупными центрами. В наследство Фаттахову остались не только репутация безжалостного истребителя, но и отличные связи со смотрящими Екатеринбурга, Перми, Уфы, а также с ханами Челябинска и Тюмени.

Господина Тарыгина, главу Екатеринбургского края, Фаттахов был рад увидеть в добром здравии на собрании перед референдумом, потому что Тарыгин был птенцом Волкова и случиться могло всякое - а вот в качестве члена Совета, как оказалось, рассчитывать на него не стоило. Два заседания Алексей Степанович просто пропустил, а на вчерашнем исправно голосовал и один раз пошутил, а все остальное время рот держал на замке, что тянуло на политическую позицию.

Как все старшие его возраста, господин Тарыгин еще давно выбрал определенный стиль и отточил его до совершенства. Стиль Алексея Степановича можно было назвать “заводской рубаха-парень”, во что входили непременное рукопожатие-клещи с предварительным хлопком ладонью об ладонь, неизменно кривовато сидящий пиджак чуть не по размеру, узел галстука на пять пальцев ниже положенного и широкая улыбчивая физиономия с вятским коротким носом уточкой и глубоко посаженными серо-голубыми глазами с нависшим веком.

- Здорово, председатель! - жизнерадостно провозгласил Тарыгин с порога. За пределами официальных мероприятий они давно были на “ты”.

- Здорово, коль не шутишь... - как обычно откликнулся Фаттахов, и немедленно был подвергнут ритуальному рукопожатию. Информации такой плотный тактильный контакт всегда нес довольно много, почему старшие его обычно и избегали - но не все.

- Звал?

- Звал. Как Тагил поживает? - Втянуться-то Нижний Тагил втянулся, но с участью своей не смирился и то ли надеялся подсидеть смотрящего, то ли пересидеть.

- Бунтует, - так же радостно сообщил Тарыгин, и можно было подумать, что это происходит с полного одобрения смотрящего края, и не ошибиться. - Чем бы ни тешился, лишь бы план выполнял.

- Выполняет?

- А то!

Фаттахов усмехнулся, зная, что этого от него и ждут.

- Сам зачем бунтуешь? - спросил он.

Попасть в интонацию было несложно. С Тарыгиным вообще было несложно, они, соклановцы, прекрасно понимали друг друга с первой встречи - поэтому Фаттахов с него и начал педагогический день.

- Я?! - искренне удивился Алексей Степанович, и посторонний бы подумал, что вот правда же, такой весельчак, директор провинциального завода, не совсем простак, но без камня за пазухой, не принято такое в их деревне…

Правда, Тарыгин был одним из тех немногих, кто имел самое непосредственное отношение к созданию “Харона”. Его руками, на его мощностях, и к превеликому удивлению разведок всего ССН был реализован проект, перевернувший соотношение сил на планете.

Сейчас, впрочем, Тарыгин не играл - он и вправду был удивлен, но сложных игр и коварных подвохов от Фаттахова не ждал, а просто ждал продолжения.

- Что вчера был за триллер “Молчание ягнят”?

- Ах, вот ты о чем! Ты пойми, пожалуйста, вся эта ваша политика - не мое дело. Откуда я знаю, что делать с террористами, с ЦСУ, с Кастро? Я производственник. Что Аркадий Петрович велел, то я и делал.

Фаттахов подумал, что заранее известный этап “А я понимаю? - А тебе по должности положено!” вполне знакомого обоим танца можно просто пропустить. Всё можно пропустить, приберечь на потом, для других, чужих, посторонних.

- Вместо Аркадия Петровича теперь мы, - медленно сказал он, и Тарыгин сначала встрепенулся возражать, но осекся и замолчал.

- Мы всем сборищем одной его мысли не стоим, - сказал смотрящий Екатеринбурга, и Фаттахов не услышал в этом никакого ленивого кокетства, а услышал почти невозможное, невыносимое даже для соклановцев признание перед другим своей некомпетентности.

- Придется стоить, - ответил Фаттахов.

К концу дня, побеседовав с двумя третями членов Совета со стороны ЕРФ и найдя много способов выразить одну простую мысль “взрослые теперь мы, и коллективный Волков теперь мы, и нет больше никого, и никого не будет - а если будет, то нам не понравится”, господин председатель впал в некое подобие депрессии и, чтобы ее развеять, сотворил доброе дело - попросил у господ из Донского цветочки аленькие, и получил от Иванова обещание прислать цветочки к завтрашнему вечеру. Потом предупредил Габриэляна, что хочет обзор и прогноз по проведенным сегодня беседам, к девяти вечера, а сам закопался в документы по будущему референдуму.

В нем уже практически созрело осознание того, что Аркадий Петрович, при всей его требовательности, был бесконечно терпелив и не ждал ни от кого больше, чем с того можно было взять. Доступный ему человечий и перестроенный материал он складывал в жизнеспособные конструкции, не пытаясь никого переделать. Использовал лучшие качества, ставил туда и так, где можно было избежать худших. Делал, в общем, то же, что делал сам Тимур последние полвека. Раньше Фаттахов питал иллюзии на тему того, что на самом верху может быть иначе. Иллюзии разбились окончательно.

***

Генерал-полковник Габриэлян в ипостаси руководителя СВР плодил в среднем по аппаратному слуху в день. Теперь показатель стремительно рос. До июня еще не дотягивал, за цифры мирного времени уже перевалил. Вчерашний протуберанец можно было увязывать в букет и дарить кому-нибудь: всем вдруг стало ясно, зачем СБ Совета специалисты по наружному наблюдению из «Омеги», расчетные мощности среднего вычислительного центра и внештатные консультанты в разнообразных экзотических областях - от сравнительной антропологии через безопасность движения, физическую историю города Москвы и судебную медицину до суборбитальных систем связи. Ясность, согласитесь, полная. Вот трактовки ясности расходились – не то руководство СБ Совета все заранее предвидело с точностью до секс-кукол и, оказывается, окопалось на месяцы вперед, не то оно все это само и устроило, с чувством, толком и артподготовкой.

Генерал-полковник предпочел бы соответствовать слухам. Потому что в реальности СБ Совета к ситуации готова не была. Большая СБ – тоже, но с нее какой спрос. Габриэлян был совершенно уверен (да, он проверил, идея с куклами показалась ему почти родной), что сам он к теракту отношения не имел даже в виде подсознательном и лунатическом. Да и поданный им запрос на наиболее уязвимые места в городских потоках досчитали уже ко времени, когда неизвестная пока Аннушка не только купила кукол, но и выдвинулась уже.

Габриэлян также был почти уверен, что вчерашний затор не был делом рук Кастро. У Кастро имелись и все нужные данные, чтобы учинить скандальное происшествие максимально бескровно, и руки в Москве (включая стамбульского «янычара», специалиста, между прочим, по очень нетривиальным операциям), и серьезный мотив. После выходки господина Чашникова реформа ЦСУ как целого встала на порядок дня – и с вероятностью должна была на этом же порядке и застрять, завязнуть в многочленных интересах сторон, торговле и вопросах статуса и давления. Господин Фаттахов был бы готов явить добрую волю и здравый смысл – но вот уговорить собственный Совет, особенно сибирскую его часть, поделиться с ЦСУ запасами мощностей на первом же заседании, посвященном вопросу, у него бы, скорее всего, не получилось. Да, кстати, и господин Рыбак вряд ли так легко принял бы предложение отдать в пользование Аахена вычислительные ресурсы, исходно собранные, вообще-то, на случай конфликта с тем самым Аахеном.

Кастро был бы счастлив провести реформу и сохранить рычаг давления – но вся его бюрократическая армия истолковала бы это решение как очередную безобразную уступку «этим варварам». Второе ЧП подряд в центре Москвы показало всем, что речь идет о сохранении транспортной системы страны, с одной стороны, и самом существования ЦСУ с другой – и дало даже самым заядлым и упорным мощный пинок в направлении компромисса. Хоть премию автору теракта выписывай – за правильно предъявленную аргументацию и укрепление дружбы между народами. Так что в теории Кастро был идеальным подозреваемым.

На практике, за Кастро и его повесткой Габриэлян, даже потеряв прямой доступ к СВР, все-таки следил. И за подпольем он все-таки следил. И ни одна из систем наблюдения не принесла совершенно ничего. Никакие реснички ни у кого не дергались. Вот господин Карлссон – тот с конца июня шевелился очень активно. На ходу перестраивал свою систему во что-то менее хрупкое и перегруженное, как мог и сколько мог. Хотя взорвать, право, было бы проще. Нет, как минимум до прогулки господин Карлссон никаких провокаций не хотел, а хотел максимальной тишины, а после… а после он вряд ли бы рискнул поставить свои совсем не готовые к тому городские узлы под такую дополнительную нагрузку. А еще не был готов Кастро. Его устроил результат переговоров, но у него – поразительный случай для старшего, который предпочитает запасать по три плана на каждый чих - не было под этот вариант цифр и логистики. Он приехал в Москву с другим компромиссом, с другой конкретикой. Браун и потом Фаттахов поймали его в воздухе, на переносе ноги.

Так что не Кастро, не официальное подполье. Не Рыбак – совершенно точно. Не известные деятели движения «Хаос – в массы». Значит, снаружи ходит кто-то пока невидимый, определенно неразборчивый в средствах и очень грамотный. Безопасность Совета, говорите?

Поэтому наблюдение было усилено, дополнительные меры приняты, аналитический отдел – а к нему страдающий должным пессимизмом товарищ Ульманис – озадачены вопросом: каких сюрпризов можно, а также невозможно ждать в ближайшее время. А там и записи бесед от господина Фаттахова подошли. Генерал-полковник думал, что с таким начальством он за год потеряет квалификацию и напрочь разучится красть: что ж это такое, чего ни захочешь, сами несут и консультаций спрашивают. Короля, в экстренном порядке доводившего до ума оперативный отдел, которому прямо с колес предстояли уже два расследования, генерал-полковник выдернул на просмотр почти рефлекторно. И хотя мысль была правильной: ему нужны были выводы Винницкого, а самому Королю – как можно более подробные данные обо всех членах Совета, именно в виду расследования, - ситуация генерал-полковнику не понравилась. Обычно, когда его выводы начинали опережать логическую цепочку, ничего хорошего из этого не следовало. Следующие три часа из памяти не выпали, но как-то расслоились на почти отсутствие в кабинете и почти присутствие в записи.

За это время в кабинет заглянул Кессель, и в полторы секунды решил, что его дело подождет. Потом Олег – и где-то на периферии витки «ракушки» отразили счастливое «Они там с Винницким сидят, что-то смотрят, не двигаются и не дышат. Оба», здравствуй, сегодняшний слух.

Потом никого не было. Потом запись закончилась.

- Тебе не померещилось. – сказал Король.

Новости были хорошие. И скверные. Почти ни у кого из собеседников Фаттахова идея референдума и конфедеративного устройства не вызывала протеста. Совсем немногие – как например Рыбак – могли считать, что ничего не выйдет, но и не страшно, и не их дело. Всем прочим, даже тем, кто не испытывал энтузиазма, хватало того, что автором идеи был Волков. Аркадию Петровичу его сторонники не просто верили, ему доверяли. Последние полтора столетия Волков – в их глазах – всегда делал именно то, что нужно, и не рано, не поздно, а точно вовремя. Если его чувство времени сказало: пора дать всем возможность выбора, значит, правда пора. Больше причин для возражений не было. «Смотрящие», хозяева территорий, могли увидеть угрозу своему положению. Хозяева учреждений и отраслей были уверены: они понадобятся всем. Даже тем, кто вовсе предпочел бы обходиться без перестроенных. Проблема была не в сопротивлении, открытом или тайном. А в том, что почти никто из них не относил себя к тем «всем», кому предоставлена возможность выбора.

- Подожди меня здесь, пожалуйста. – попросил Габриэлян, а вовсе не генерал-полковник, - Я быстро.

До кабинета господина председателя и правда было рукой подать. Жалко, что никому не пришло в голову вымостить середину коридора желтым кирпичом. Или хотя бы туфом.

- Я посмотрел. – сказал генерал-полковник. – Мы ошиблись. И Рыбак с Коваленко тоже. Я вам не нужен и не был нужен. Никто из них не станет вас подсиживать, даже те, кого вы очень раздражаете. Никто не покусится на ваш авторитет. Наоборот. Они готовы вам уступать. Они готовы вас защищать. Вам незачем обеспечивать безопасность с этой стороны. Капыкулу. – пожал плечами генерал-полковник. – Рабы дворца. У них умер султан, они потеряли ориентацию. Они начали плотно работать с сибиряками и осознали, что их образ жизни: без семьи, без прямого доступа к имуществу, вне общества людей, в общем, все то, о чем мы говорили вчера – не обязателен. А потом их пригласили вы и сказали, что султан теперь – мы все. В общем, не для той стороны я звал на работу антропологов. Можно считать, что у большинства из тех, с кем вы успели поговорить, их желание вернуться в понятный мир уже начало отливаться в идеологию. Им необходим правильный султан – и они попытаются сделать его из вас. Вы им подошли, убедили.

Господин председатель дернул щекой и вроде бы собрался высказаться нецензурно. Потом большим и указательным пальцем провел по векам и ущипнул себя за переносицу.

- Но с другой стороны, - сказал он, - тещи тоже три. Простая сибирская семья. Слушайте, Габриэлян, как вы отдыхаете? Обычно?

- Это зависит от того, чего больше хочется - куда-нибудь выдохнуть, что-нибудь разрушить - или совместить. Я еще год назад розыгрыши любил...

Султан советский посмотрел таким растерянным взглядом, странным на прозрачном алебастровом лице высокого господина, что Габриэлян вдруг догадался, что тот на самом деле хочет спросить.

- Аркадий Петрович фехтовал с Кесселем, - осторожно сказал он. - Так что Кессель остался без партнёра, и это надолго. А ему было полезно.

Господин председатель посмотрел на Габриэляна, а увидел вовсе не его - увидел он совсем другое место и время. Где-то за час до того, когда его заместитель переходил Тверскую под завывания подполья об отсутствии в быту аэротакси.

Полупустой спортзал московской цитадели и вопросительный взгляд, легко коснувшийся его, и внезапное желание ответить на невысказанный вопрос в полную силу, ещё не ограниченную костюмом. Стереть это прикосновение. Хватило бы одного удара. Хватило и одного желания, но он еще и добавил вслед отшатнувшемуся, словно от оплеухи, Новых:

- Исчезни.

Пожалел об этом практически сразу, когда Новых ответил не злостью и не ненавистью, а тщательно сдержанной, в бараний рог скрученной, чтоб не выпустить наружу, досадой. Жалел до сих пор: нужно, нужно было сдержаться и хотя бы промолчать, не пинать заведомо слабейшего и связанного политикой, который и ответить толком не сможет, да ещё и за чужую, давнюю, никак его не касавшуюся историю, разнюханную исподтишка.

Теперь эта его глупая выходка стояла между желанием и возможностью.

- Спасибо, я подумаю, - сказал он вслух.

11. 21 июля 2129 г. О широте души и попытках ее сузить

Если ранее господину Фаттахову не нравилось быть султаном при диване, молчащем как… распоследний диван, то еще меньше ему понравилось быть султаном с диваном, от негодования только что по стенам и потолку не скачущем.

Тем более, что с ним все равно спорили как с султаном. Из нижней позиции и до некоего предела даже почтительно и почти покорно - мол, воля ваша, Тимур Ирекович, но это же страх и ужас.

Выждав для приличия сутки, Браун прислал план и бюджет. Точнее, он прислал два плана, и ознакомившись с ними, Фаттахов выбрал тот, что был совершенно безумным, невероятно амбициозным и даже масштабнее того, о котором говорили на личной встрече.

Не просто глобальная модульная система ЦСУ. Система под условным названием web-4, превосходящая нынешнее третье поколение всемирной сети, как сама она - web-1 начала 21 века. Система, включающая в себя все необходимое - от пользовательских приложений и школьных программ до глобального стратегического планирования для Службы Рецивилизации, системы тендеров, здравоохранения и многого другого. Включая, само собой, безопасность на всех уровнях.

Евроссийская часть Совета выпала в осадок, из него в обморок, а из обморока восстала и принялась, словно в фэнтезийном игровом сюжете, лупить по господину председателю фаерболами аргументов и обвинений.

- Вы нас хотите втянуть во вторую Реконструкцию?! Разорить, ограбить, по миру пустить на потребу мировому правительству и благополучию какой-то там Южной Африки, да гори она синим пламенем?!

- Обратите внимание, - комментирует госпожа Рудницкая, пока на совете дружно пытаются отмахаться от вложений в проект. - С самой необходимостью полной рецивилизации никто не спорит. Просто хотелось бы, чтобы это делал Ниппон, например. Да кто угодно, лишь бы не мы. Неслыханный прогресс.

На лице капитана Марченко написана искушенная скука: как могут высокие господа и дамы спорить с необходимостью рецивилизации, как верно заметило радио "Вавилон"? Спорят они, а также дерутся, за самые выгодные куски. Спорят о сроках и методах - вот, как Омск с союзниками разинул пасть на центральный Китай, а североевропейский блок разинул пасть на него же, и подходы у сторон, естественно, взаимоисключающие... Спорят о том, на чьем ресурсе делать - покойный Уэмура большой был мастер приращивать свою империю за чужие человеко-часы. Но сама идея? Нет большей ценности в мире, чем населенная территория, потому что все прочие ценности она тебе создаст. Спорить? Да кто может сказать "нет"?

“Это явно теперь в школах не проходят, но даже Рождественского еще интересовали только прилегающие территории, а про Африку он отзывался “пусть эти макаки голожопые и дальше по деревьям скачут, дурака учить - только портить”, падает капитану Марченко на линзу от госпожи Рудницкой. Остальные, видимо, в курсе. Капитан признателен за такую деликатность. “Вот на этом отношении СЖ и поднялся и держался”.

Господин председатель тем временем слушал-слушал, внимал-внимал, а потом поднялся во весь свой довольно средний рост, заставив всех замолчать таким непривычным поступком, и мало кому здесь знакомым сержантским голосом рявкнул:

- Нет! Я хочу, чтобы нас после референдума на колья не подняли! Ясно вам?! - и добавил уже спокойно. - Нам нужен глобальный эволюционный проект, дамы и господа.

Если бы высокие господа могли захлебнуться воздухом от эстетического передоза, именно это с господином Мелентьевым бы и случилось. Вместо этого он только излучает восторг на всю комнату и гордо сообщает слушателям:

- Я тут вообще ни при чем!

Окружающие молча обмениваются кивками, продолжая смотреть в мушиные глаза мониторов. Даже госпожа Рудницкая не делится очередным «Да куда уж тебе, Сережа». Только Габриэлян улыбается мечтательно и кивает в сторону экрана – мол, это еще цветочки, а сейчас будут ягодки.

Потому что в зале Совета и европейская часть Союза, и сибирская пытаются вставить прямоугольный шплинт в круглое гнездо.

Все они понимали - референдум несет одну простую опасность: три-четыре года на переезд желающих, на притирку, и люди убедятся на практике, что без старших или почти без старших вполне можно обойтись. Что будет дальше? Не обязательно бунт. Но очень неприятные двадцать лет. Сибирякам, никогда не превращавшим свои территории в кормовую зону, это не угрожает. Зато что они будут делать, если неучтенное население Сибири, все эти бегуны, дикари и разбойники перестанут считаться законной добычей и попадут под крыло Службы Рецивилизации? Вернее, не «если», а «когда». Все это было известно, все это было понятно, одна из причин существования Совета – то, что всегда лучше руководить процессом, чем вслепую в него свалиться. Но чем этой беде может помочь проект, который – в числе прочего – переложит часть обязанностей старших на машины? Сделает перестроенных еще более ненужными, а цену, которую приходится платить за их существование – еще более несправедливой?

Тем, постепенно осознали присутствующие, что он огромен. Что на него уйдут годы. Что под него возникнут отрасли. Что он потребует, чтобы кто-то дирижировал потоками в реальном времени, каждой гайкой, каждым киловатт-часом. Тем, что обычным людям для того чтобы поднять задачу такой сложности пусть и за десять раз больший срок, потребуется то самое вычислительное кольцо вокруг Земли, которое и планировал построить Браун.

Господин председатель даже на время оставил свою манеру говорить отдельными существительными или, там, глаголами. В общем, чем подвернется. Перешел на повествовательные предложения. Повествовал ясно и раздельно: нулевая/отрицательная безработица в крупных городах держится только за счет вахтовой и удаленной работы. Закончатся последние стадии среднерусского агропроекта, северных магистралей и прочих деток реконструкции, доведут до кондиции западное Приуралье – и низкий уровень еще продержится какое-то время, но в ближайшие десять лет все-таки начнет расти. Какой объём мощностей уже недозадействован в зоне Петербург-Мурманск-Архангельск? Одиннадцать с половиной процентов – и это сейчас. Пять ведомств ратуют за более активное освоение Заполярья, просто чтобы эти заводы и мастерские не работали вполруки. Проект возьмет все – а к тому до четверти нового поколения специалистов и техников и до трети следующего. Тех самых поколений, кого непосредственно касается перспектива возвращения «веселых шестидесятых», только уже не голодных, а сытых. Сельскохозяйственный избыток проект тоже возьмет весь, а потом на него встанет в очередь Служба Рецивилизации.

Раньше, при Рождественском, раньше, во время необъявленной войны самодостаточность и водонепроницаемые переборки были единственным шансом выжить. Сейчас о выживании речь уже не шла, и господин председатель наизусть разбирал области и ведомства как детскую головоломку – «найди лишнее», показывая, как, куда, кому и за сколько они смогут отдать киловатт-часы и человеко-часы, что приобрести, с кем сотрудничать. Над всей этой пчелиной практикой витало: поколение, достигшее цели, получает в награду новую цель. Очень большую.

Пинг-понг для перестроенных - игра легкая, слишком простая, даже если партнеры принадлежат к тому же подвиду. Господин Фаттахов наслаждался игрой. Аргумент - контраргумент. Жалоба на дефицит - истинное положение дел. Стон о том, что обдирают как липку - данные. Прогнозы по потоку и разорению, на которые пустят экономику новой державы - цифры, цифры, цифры…

Плюс три градуса к температуре тела, и улыбка, знакомая Олегу по давешнему аахенскому “стоит комод”. Нет, Тимур Ирекович ничего ломать и никого бить не собирается. Он просто счастлив, как тогда - только без злости, одним чистым азартом.

- Всё это, конечно, замечательно, - сказал доселе молчавший господин Рыбак. - А что мы будем делать, когда мы в это вложимся, а Кастро уберут? Достраивать сами?

Повисла тишина, и в этой тишине раздалось мелкое как бисер хихиканье.

- Да, - сказал Николай Павлович Коваленко, перестав смеяться. - Будем, а что?

Господин председатель не развернулся всем корпусом, не помрачнел лицом, не стал похож на того Фаттахова, который являлся в мелкие княжества и ханства в одиночку – потому что больше не требовалось. Господин председатель чуть развел руками:

- Будем. Конечно. Полная монополия на небо, все три эшелона. И ЦСУ. Кто распоряжается носителем, распоряжается потоком. Кастро еще и поэтому за. Мы будем – и поэтому его не уберут.

- А скажут, немедленно скажут, что Рыбак ему подыграл. Уже сказали, - замечает Мелентьев. Сергей Эдуардович читает мимику и жесты своего поколения много лучше обычного перестроенного: принцип “что охраняем, то и имеем” работает и тут.

- А он - нет, - говорит госпожа Рудницкая.

Генерал-полковник улыбается с легкой долей злорадства. Господин Рыбак позволил себе этот демарш именно потому, что большинство наблюдателей неизбежно увидят в его словах помощь, своевременно поданный мяч, а вовсе не атаку. Господин Рыбак говорил для трех слушателей – Фаттахова, Коваленко и Рудницкой. Может быть, и для четвертого – для Мелентьева. Им он только что сообщил, что не поступится ни граном, ни днем космического проекта ни для чего, даже не пробуйте.

- Федор Федорович, - говорит Габриэлян, - закономерно расстроен. В конце концов, именно он послал нас в Аахен в этом составе.

Потому что все цифры, которыми жонглирует сейчас Фаттахов, взяты из аахенского многодневного спора вокруг санкций или выведены на основании этого спора. Тимур Ирекович, оказавшийся тогда в Аахене по воле Рыбака и решительно против своего желания, тем не менее, все увидел, все понял, всему научился – и совершенно ничего не забыл.

Господин Рыбак желал, чтобы страной и вопросами текущего курса занимался кто-то другой. Он получил желаемое. Он хотел раздобыть для космического проекта Сибирь и ее ресурсы. Он получил желаемое. Он мечтал о том, чтобы Аахен перестал рыть его стране инфраструктурные ямы и мешаться во внутреннюю политику. Он получил желаемое. А что равнодействующая выглядит как картина Босха, ведет себя как вполне нормальный городской совет пятнадцатого века и управляется – пока – примерно так же… то, во-первых, можно вспомнить любую сказку об исполнении желаний. «А во-вторых, - думает Габриэлян, - в сравнении с той параноидальной аппаратной чумой - да и нет не говорите, черного и белого не покупайте – которая развелась у нас после Реконструкции, ситуация, когда хотя бы часть интересов ложится на стол и торговля идет открыто и вслух - это большой и настоящий шаг вперед...»

- Пусть теперь шляпу ест, выдра… - говорит госпожа Рудницкая.

В зале тем временем происходит смена караула. Сибирская часть переварила проект, запросила советников, консортов и помощников, убедилась, что все это всерьез, что даже бывший дуумвират горячо за - и узрела перспективы.

- Но мы же будем иметь приоритет? - спросила хозяйка Иркутска; сегодня глаза у нее были козьи: золотые и с поперечной чертой зрачка.

- Да, - ответила госпожа Норильская. - Если успеем задать стандарт, создав первый модуль, остальные пойдут по нашему образцу.

Сибирские дамы с легким презрением смотрели на евроссийских глав отраслей. Какие затраты, господа, какой поток и разорение? Где? В чем? В проекте, который пришел от господина Мануэля Кастро Ренарта? В проекте, в который зубами вцепится Хана Цабар? В проекте, в котором главное сейчас - обогнать Ниппон в составлении сметы? Да вы издеваетесь, право слово...

Сообщение "А говорил - не наследник" возникло посреди "третьего глаза" господина Фаттахова и тут же исчезло, снова вытесненное шеренгами экономических показателей и результатами экспресс-анализа реакций, пришедшими из аппаратной.

Помещение же Совета явно посетил демон Максвелла. Европейская часть дивана чем дальше, тем громче охладевала к проекту. При этом, в реальности, она уже не столько сопротивлялась самой идее, сколько пыталась получить гарантии, что возьмут с них - посильно (ну и вознаградят чем-нибудь полезным, как же без этого). Тем временем, сибирская – горячая – половина уже выпускала когти и подчиненных, готовила хвосты и данные, расправляла перепонки и перспективные планы и собиралась прямо здесь и сейчас начать драку за то, кто получит приоритет на распределение заказов и чей стандарт будет взят за основу.

- И наконец. У нас предложение. От Службы Рецивилизации. - сказал председатель и явно процитировал. - Провести силами постоянных и временных обитателей московской Цитадели благотворительный концерт. В целях улучшения интеграции, сбора средств для службы и в целом - для улучшения рецепции нового правительства московским бомондом…

Секундная пауза - время на запросы к базам; присутствующие обратились к ним и обнаружили, что Служба Рецивилизации регулярно устраивала что-то такое к вящей радости местного населения. Не только в Мумбаи, Сеуле, Мехико, Панаме, а еще и в Берлине - в прошлом году, в Лиссабоне - в начале нынешнего. А что Москва, спрашивается? Разве не культурная столица?

- Ну и на кой нам этот конкурс “Алло, мы ищем таланты в цитадели?”, - спросил господин Рыбак с явственным омерзением.

Пока господин председатель склонял к плечу голову, дабы получше разглядеть и расслышать Федора Федоровича, голос подал его заместитель:

- Так вроде бы это предложение, а не принуждение? - спросил господин Чашников.

- Да как хотите, - буркнул Рыбак и встал первым из-за стола.

- В его время, - громким шепотом поясняет дама из Норильска, - это называлось "самодеятельность" и участвовали в ней "добровольно-принудительно", - и восхищенно вздыхает. - Цивилизация, однако, и долгожительство... какой культурный феномен ни возьми, на все отыщешь очевидца.

Господин Рыбак уже от дверей демонстративно обернулся через плечо, встретился с таким же демонстративным взглядом прямо в глаза - “Позвали? Терпите!” - и, как достойный почти двухсотлетний представитель цивилизации, не счел госпожу Норильскую достойной хоть какой-то реакции, что само по себе было реакцией.

- Федор Федорович сегодня не в духе, - отмечает капитан Марченко.

- Зато госпожа Норильская в эйфории, - улыбается госпожа Рудницкая и подмигивает Олегу. - Можете к ней подкатывать.

- Да, - говорит Сергей Эдуардович. - Это не подростковый бунт и даже не игра в гопника как у Чашникова с его “ну и чо”. Это…

- Отходняк, - говорит госпожа Рудницкая. - Жизнь прекрасна, когда в ней нет мастера. Которого нужно было всей душой любить и почитать сорок пять лет подряд, и периодически освежать любовь и почтение его кровью.

- И то, что на прошлом заседании было - это тоже от счастья. - добавляет Габриэлян. - Можно вести заседание, куда тебе нужно, говорить, что думаешь, и думать, что хочешь. Меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют.

12. 22 июля 2129 г. О коварстве богини удачи

Господин Карбини собирался в Москву с личным визитом и думал, что в его положении есть множество недостатков, но и немалое количество выгод. Его компания была теперь в значительной части подконтрольна посторонним, но именно эти посторонние обеспечили ему такие возможности, о которых он раньше и мечтать не мог.

Например, господин Мазур, молодой, но весьма дотошный аудитор, устроил ему личную встречу с господином Рыбаком и даже провел предварительные переговоры по самому деликатному вопросу: Карбини не хотел становиться карманным концерном для русского космического проекта. Он настолько этого не хотел, что на пальцах разъяснил аудитору, какую долю мощностей он готов выделить под потребности господина Рыбака: ровно такую, которая не пойдет в ущерб всем прочим контрактам и аппетитам.

Аудитор донес это до господина Кастро, господин Кастро сравнил контракты и аппетиты с ожиданиями Службы Рецивилизации и остался весьма доволен - желания Карбини гармонично и бесшовно вписывались в двадцатилетний план госпожи Цабар. Еще бы - господин Карбини хорошо заплатил за то, чтобы эти планы выведать, причем заплатил, как он подозревал, самой Хане, хоть и через третьи руки. Госпожа Цабар с удовольствием соответствовала всем штампам и стереотипам о своем народе и делала деньги из воздуха, из вакуума, из песка в Сахаре и из снега в Арктике.

Господин Карбини собирался в Москву, на подготовленную почву для переговоров, и тут его позвали в Аахен лично и срочно, да не к молодому аудитору, а к господину Кастро лично, а вместе с господином Кастро на встрече присутствовал господин Браун - и владелец “Бремен-Карбини Верке” обнаружил, что желания сбываются и мечты исполняются как всегда. Под девизом “бойтесь своих мечтаний - они могут стать реальностью”.

То, на что только намекнули господа Кастро и Браун, было ему пока что не по зубам. Он уже успел размечтаться, но не успел еще воплотить свои идеи - и вот, беги-догоняй-успевай, если хочешь успеть, пытайся вскочить в последний вагон уходящего поезда…

- Вы же меня сами… подвергли конвергенции, - в отчаянии ляпнул он, с трудом подобрав пристойную замену “ограбили, обрезали, заставили отдать, сократить, свернуться”.

- Вы не хотите диверсифицироваться? - напоказ удивился господин Кастро.

“И дал Господь Иову вдвое больше того, что он имел прежде”, припомнил господин Карбини, но предусмотрительно промолчал, подтвердив, что хочет, конечно же, очень хочет - и космический проект господина Рыбака обслуживать, если это вдруг стало важно еще и господину Кастро, и новый статистический зонтик в космосе же строить.

Идея обратиться к господину Кастро с тем, чтобы дал он ему нового племянника, лучшего, чем прежний, представлялась господину Карбини избыточной и опасной. Господин Кастро производил впечатление строгого традиционалиста – где санитар леса увидел слабость, там он ее и съел. Тем более, что новая ситуация тянула на – как минимум – трех с половиной племянников повышенной производительности.

Идея обратиться с этим к господину Рыбаку - здравой. Господин Рыбак не мог не понимать, что новый проект – кольцо о многих концах. С одной стороны, модульный зонтик и сам по себе поможет бывшему «Харону» - проект конечен, а мощности и технологии останутся, и все они пойдут куда – на Луну же и далее. Но зато с другой – весь процесс пойдет куда медленнее. Господину Карбини казалось, что господин Рыбак будет этим недоволен. Но есть и третья сторона. Кто вообще сказал, что летать наверх нужно с поверхности планеты? Модульная система на то и модульная, что встроить в нее можно что угодно – почему не лифт до суборбитального уровня? Развернуть там площадку, стартовать оттуда, сэкономить… цифры щелкали в голове под скверную, но необычайно притягательную какую-то музыку.

Господин Карбини с трудом и вспомнил, что вот так играл старый «однорукий бандит» на вокзале – выстраивались в ряд золотые монеты и драконы, и росло влево число на переднем дисплее. Много сэкономить. Главное – много времени. Если сделать лифт одним из первых, и достраивать все остальное – вокруг. Если правильно подойти, слово «или» между проектами Рыбака и Кастро можно превратить в «и».

Господин Карбини знал за собой это свойство – с того самого детства, с того самого вокзала. Душа рыдает, мир черен, решений нет, счастье недоступно, вокруг одни враги, а глаза прикидывают размеры, а руки сами вытачивают жетончик из твердого дерева и закрепляют на прочной веревочке – и вот уже музыка надоела, потому что ее можно слушать сколько угодно.

Господин Кастро прекрасно знал, что за планы повезет в Москву Карбини. Кастро хотелось затаить дыхание, чтобы не спугнуть удачу - но в его возрасте для подобной жертвы Фортуне понадобилось бы промолчать примерно половину суток, а этой роскоши он себе позволить пока что не мог. Поэтому он ограничился простым упованием - как было бы хорошо, как прекрасно было бы, если бы Рыбак клюнул, если бы расчет главы Аахена оказался правильным.

Не мог же Кастро впридачу к модульному проекту web-4 заставить СССР строить еще и космические лифты? Не мог. Мог он сделать так, чтоб господин Рыбак, ущемленный тем, что он он сдал власть и эту власть у него взяли, пустили в дело и самого господина Рыбака низвели на уровень рядового члена Совета, главы одной из структур, сам захотел построить проект, сравнимый с проектом web-4? Нет, не мог, он не управлял чужими чувствами.

Мог ли он показать господину Рыбаку красивую и вкусную перспективу? А вот это он мог. Ловись, рыбак, большой и маленький.

13. 28 июля 2129 г. О странном вкусе больших побед

- Это, - сказал господин Коваленко, - был не концерт. А как там у Булгакова? Сдавайте валюту?

- Ну зато валюты сдали много, - улыбнулась госпожа Рудницкая, вызванная на совет, уже без крыльев и перьев, и само собой не в деловом костюме по европейскому обычаю, и не в сибирском великолепии, а в видавшем виды тропическом камуфляже.

Это уже не считалось в Москве фриковскими выходками, это - как и известные на весь мир веревочные сандалии Ханы Цабар, - теперь считалось отдельным стилем, “рецивилизационным гранжем”.

- Это на сколько по шкале проективного воздействия потянет? На три из двух с половиной возможных? На восемь жалоб на несанкционированное воздействие уже, а некоторые наверняка еще не проспались.

- Никпалыч, ну вы скажете. Я этого “Голубя” пятьдесят лет в благотворительных целях пою, пока никто не умер и последнюю рубашку не снял.

- По-моему, - проговорил господин Омска, обертываясь хвостом, - всё прошло прекрасно.

Хвост змеиный, а манера укладывать его на плечо, и вся эргономика движений - сейчас не змеиная, а кошачья, от кошки породы сфинкс. Один из режимов, которых, как большинство уже успело заметить, у хвоста довольно много. Вчера был продемонстрирован один из них, боевой. Шоу и реклама разом удались, среди желающих выступить в роли сына Вильгельма Телля пришлось проводить розыгрыш. Благотворительный, само собой.

Отменное было зрелище: господин Чашников, господин Омск, спиной к добровольному ассистенту с яблоком на голове и с заслепляющей маской, то есть чисто на слух, располосовал это яблоко на три равные части. Хвостом, который на тот момент работал как бич с лезвиями на конце. С соответствующим свистом и гулом. Потом на лету поймал одну из долек и галантным жестом - как черная чешуйчатая веревка может быть галантной? Как-то может... - в полупоклоне преподнес ведущей.

А потом, в самом конце, свет пригас в очередной раз, и на сцену вышли пятеро в совершенно будничной одежде - рубашки, джинсы.

Несколько человек из персонала цитадели с инструментами - симфонический оркестр в миниатюре - никого удивить не могли. Видывали в зале собраний и такое, и далеко не такое. Основную мысль, которую хотели донести организаторы, уловить было несложно даже после восьмого бокала со всеми разрешенными легкими галлюциногенами и эйфориаками: за все время концерта на сцене не было ни одного профессионального артиста, хотя таковые среди высоких господ Москвы присутствовали. Но не здесь. Здесь - только любители.

Выход дамы с древней электрогитарой на широком ремне был более эффектным. Босоножки на абсолютно прозрачной платформе высотой минимум сантиметров тридцать создавали ощущение, что она плавно плывет над полом. Впрочем, и такое в московской Цитадели видывали не раз.

Еще на даме были белые джинсы с крупными стразами и белая же - полупрозрачная - блузка с низким вырезом-анжеликой, и те, кто понимал, одобрительно кивнули: отличный глэм-рок 1970-х, хотя попасть в стиль - невеликое достижение для высокой госпожи ее лет.

По краю босоножек цепочкой побежали голубые огоньки.

Дама задумчиво тронула струны, словно впервые видела инструмент, кивнула и начала партию соло. Неплохо, но не более. И запела - хорошо, для любительницы даже очень хорошо, но не более.

На второй или третьей строке наиболее чувствительная публика ощутила, что по хребтам ползут мурашки.

Когда высокая госпожа закончила очередное соло, за ней вступил оркестр, а дама в белом вскинула руки над головой - и рукава блузки раскрылись белыми длинными перьями с черно-серебряной окантовкой.

- White dove, fly with the wind, take our hope under your wings…

Сибиряки были довольны как дети после особо удачного школьного утренника. Нет, как италийские феодалы XV века после праздника во дворце. Если господин тиран собственноручно рубит головы быкам и возглавляет штурмы, то он выполняет одну из своих основных функций: развлекать.

Московский бомонд был восторженно скандализирован: чтоб высокий господин да крутил хвостом на потеху публике? Неслыханное дело. С другой стороны – господин Чашников за неделю, одним хулиганским жестом, вынудил, казалось бы, неколебимую опору «старого режима» прийти в себя и измениться. И остался, заметим, совершенно безнаказанным – штраф ни шел ни в какое сравнение с масштабами дела и реальной ценой вопроса. Может быть, господину Омска и правда лучше знать, какие яблоки чем кроить?

Господин Мелентьев тоже доволен: вот для того и смешиваемся, для разбавления московского готично-байронического мрачного романтизма сибирским ренессансом. Что в итоге получится, пока еще вилами на воде писано, но карнавал - прекрасная плодородная почва.

Товарищ Габриэлян согласен с выводами господина Мелентьева, причем со всеми выводами: его профессиональная обязанность помнить, что в четверти случаев классический карнавал кончается резней, а в одной десятой - с нее же и начинается. Впрочем, плодородная почва формируется в любом случае.

- Главное пижонство тут вовсе не хвост и не игра в Вильгельма Телля - после всего, что уже было. Главное то, что - и до, и после всего, что было - Чашников сидит здесь безвылазно. Он давно не главный разработчик у себя же, он вырастил три поколения специалистов лучше себя. Он заменим и как ученый, и как правитель - но он может поехать в Москву и задержаться там на недели подряд, даже не летая домой на выходные, даже новый монорельс на прочность не опробовав, и не бояться, что его в его отсутствие съедят, где и с какими последствиями он ни переходи Тверскую. Вот это - высший шик, для понимающих.

- И чего Никпалыч хотел? На что ругался? - спросила вчерашняя нарушительница спокойствия.

Вопрос логичный, ибо когда господин Коваленко был недоволен и ругался, выглядело это совершенно не так, о чем из троих присутствующих двое были отлично осведомлены. Третий, господин Чашников, будучи новичком в Москве, вообще не заметил ничего странного в том, что господин Коваленко опять выбрался из своих легендарных катакомб лично, а не участвовал в совещании по видео, и вызвал нарушительницу на совет, а не переговорил напрямую

- На плагиат, - сказал, улыбнувшись углом губ, господин Фаттахов, который, по счастливой случайности, устроенной им самим, был избавлен от участия в концерте.

По его мнению, он вообще ничем не мог развлечь почтенную московскую публику - хвоста не имел, петь не умел, фокусы показывать не пробовал. Так что у него срочно образовалась командировка по делам федерализации.

- О! - обрадовалась госпожа Рудницкая. - Хоть кто-то опознал. Что и неудивительно. Вы почто, ироды окаянные, невинную детскую фильму в запрещенку перевели?

- Я, к вашему сведению, в цензорах никогда не служил! - рявкнул внезапно господин Фаттахов, и господин Чашников на всякий случай перевел хвост в боевой режим.

- Ой-вэй, - протянула госпожа Рудницкая, которая ну совершенно не была впечатлена, разве что внезапной грамматической полнотой сентенции. - Какие страсти!

Сложила губы трубочкой и высвистела четыре ноты - “та-ти-ти-та”.

- Тогда дважды плагиат, - говорит капитан Марченко, показывая всем кадр из недавней поездки в Донской рядом с кадром с концерта.

Это, в белом, не сойка-пересмешница, это тот самый белый голубь с эмблемы RtE, только с легкой траурной окантовкой по краю оперения.

- Трижды. - констатирует генерал-полковник. - Потому что до того эту музыку уже однажды позаимствовали. Тоже на благотворительность. Лет за двадцать до Полуночи в Африке вышла резня по классу геноцида, там вообще не прекращали, но эта получилась особенно скверной - а все тогдашнее сообщество стояло и смотрело. И помогать уцелевшим потом тоже не сразу ринулось. Видимо, от неловкости. Вот тогда популярная группа взяла известную мелодию, нежную такую, и написала на нее новую песню. Деньги от продажи - в пользу этих самых детей, недобитых.

- Не смешно... - дернул щекой господин Фаттахов, и даже чужаку стало ясно: несколько секунд назад он наполовину валял дурака, а теперь вполне серьезен.

- Позвольте, а почему? – поинтересовался господин Чашников.

Он тоже опознал первоисточник, причем, еще на сцене, и тогда еще подыграл. Выход всех участников на сцену в последней трети был запланирован, как и хоровое исполнение припева, правда, запланирован за полчаса до номера, с насмешливым комментарием госпожи Рудницкой: “Нам тут всем поболее пятидесяти, в ноты-то попадем”. Попали, и даже несколько импровизаций отлично легли в гармонию.

Вот момент, где все исполнители взялись за руки и подняли их над головой - это вклад лично господина Чашникова, и удался он только потому что сибиряки стояли через одного с евроссиянами. Ерфовские высокие господа и дамы подобного избегали как огня. Прямо как в предмете отсылок - у тех тоже не было повода за руки держаться.

Жаль только, свет некому было погасить. Обошлись групповым поклоном.

Представление господина Чашникова позабавило и весьма, что он сейчас слегка и показал. Немножко пластики, немножко проекции – и всем виден моментальный набросок: госпожа Рудницкая с ее номером и раскошеливающийся зал, который не вполне осознает, чему, собственно, аплодирует.

«Потому что не смешно» - не ответ, это понятно даже совершенно инертным молекулам азота в окружающем воздухе, не то что господину Фаттахову.

Фаттахов смотрел на своего заместителя в упор. Госпожа Рудницкая сидела на журнальном столике, болтала ногами и глядела на обоих, ожидая развития беседы.

- С 59 года, верно? - спросил Тимур Ирекович, и “верно”, и вопрос тут были только данью вежливости, потому что личное дело своего заместителя он знал, и год первого рождения, само собой, помнил. - Запретили в 68. Хорошая память. Когда эти, - он высвистел злополучное “та-ти-ти-та”, - взрывчатку к шарикам привязывали, отпускали на город, на кого пошлет, вы в Нуре системы водоотведения строили.

- Кто бы у нас на деткомбинате тогда проверял, что запрещено, а что не очень. Есть кино, значит, крутим. Да и что мы бы такого опасного оттуда могли понять, чего сами не поняли?

- Вот я и спрашиваю - что там было опасного, что на весь ССН по заявке ЕРФ надо было запрещать? - спросила госпожа Рудницкая.

- Кстати, да. - согласился Омск. – Бомбы на населенный регион бросали американцы, «дистрикты» в Реконструкцию были почти везде, а запрещали почему-то ваши.

- Не социолог. Не цензор. Без понятия. Кино и кино, - нашинковал воздух интонацией господин Фаттахов, потом явно попытался взять себя в руки. - Девушка красивая. Тем не менее, факт. Граффити еще эти. - Он нарисовал в воздухе птичку-галочку в круге. - Самый тупой террор. Девяносто девять дураков и один полный урод.

- Тоже не социолог, и у нас было иначе. Нашей тогдашней роже это панэмское зеркало польстило бы. У нас просто так, чтобы душу отвести, чем попало убивали. Те, кто до взрывных устройств дорос, уже цель какую-то имели бы. А взрывчаткой рыбу глушить можно, склад подломить, фуру подорвать, просто загнать. Свою взрывчатку на чужих людей даром переводить, изыски какие. Но, если вы правы и связь действительно есть, сказал бы я, что не кино тут нужно было запрещать и даже не этих дураков с негодяями. – констатирует господин Чашников и как-то очень слышно, что «запрещать» тут нужно заменять другим словом.

Господин Фаттахов тоже имел в виду вовсе не слово “урод”, просто за пределами стройплощадки обычно смягчал выражения.

- Запрет, - сказал он, - только повысил. Популярность.

- Интересно, - говорит генерал-полковник, - Чашников у нас поклонник Сантаны?

Олег зависает на мгновение, читая на третьем глазе подсказку от Габриэляна, придушенно ойкает и поясняет для тихо сидящего в кресле подполковника Ульманиса: - У него был напарник, у Фаттахова, и как раз на этом терроре…

- Она не знает, а он знает и нарочно? - спрашивает шепотом Ульманис.

- И статистику раскрытий цензорам, - кивнула госпожа Рудницкая. - И число приговоров с переводом в категорию.

- А-а. - протянул господин Чашников, и даже показалось, что шипы на его хвосте встали дыбом, хотя, хвост, конечно, лежал неподвижно, шлангом прикидывался. - Совсем я забыл про ваши категории. Ну тогда понятно, кто и зачем.

В Сибири ССНовская статья закона о категориях приоритетного потребления для правонарушителей, конечно, действовала, но на практике не применялась. Точно так же действовал, но не применялся до последних двадцати лет закон о наказаниях за нелегальные инициации. Все, что проходило сверх квот и диким способом, считалось происшедшим за пределами анклава, по вине нелегалов. Только после того, как среди несчастных жертв диких нелегалов оказалось статистически заметное число птенцов господина Уэмуры, Аахен начал завинчивать гайки - и завинтил; а вот на то, кого потребляют, Аахену традиционно было наплевать. Не желают в Сибири использовать такую полезную и гуманную меру как временное пребывание в категории первейшей легальной и поощряемой к потреблению добычи - так кто ж их заставит, учитывая, что у них дикого неучтенного народа в избытке, только выйди за КПП анклава. Тут вам и старообрядцы-бегуны, и разбойники, и виссарионовцы, и беглецы из ЕРФ, и другие разнообразные таежные, горные и тундровые ушельцы, которых Здравохрана от отчаяния мечтала поморить дустом с самолетов.

Собственно, различия в пищевых привычках были таковы, что к временному договору между ЕРФ и Сибирью прилагались километры документов, регулирующих питание – впредь до общего референдума - а то как это так, не для того мы присоединялись, чтобы всякий пришлый вдруг получал право являться в мой анклав и есть мое население. Население тут вообще не для этого, а для красоты и особенно пользы. Охота на собственной земле для сибиряков была мыслима разве что в качестве вендетты.

- Напрасно вам понятно. Эти свистуны появились в 61. Кто-то раскопал, перевел в стерео. Любительская работа. Кровь из глаз, не качество. Семь лет не запрещали.

- В стерео? - рассмеялся господин Чашников, помотал головой, себе не веря. - С ума сойти. Кто плоское кино смотрит, тот государству не опасен, да? Нет, кто бы мне сказал… в шестьдесят первом, нет, это ж надо - в шестьдесят первом! - у вас кто-то сидит, энергию и вычислительные мощности жрет и переводит в стерео то, что с любого экрана проще и дешевле показать. Потому что ваш российский потенциальный террорист с простого телевизора кино смотреть не станет, да и свободный доступ к стерео у него есть.

- В шестьдесят первом у нас разучились смотреть плоское кино не только потенциальные террористы. Потенциальные цензоры тоже. И где бы вы еще нашли такой телевизор? Все детские и образовательные учреждения тогда комплектовались по стандартному плану. Калужский автопарк, воронежские стереопроекторы, вологодская и сыктывкарская мебель… - вспоминала госпожа Рудницкая, а господин Фаттахов вспомнил, что часть заводов возводилась и реконструировалась как раз под ее руководством.

- Опять с ума сойти... - констатировал сибиряк. И добавил. - Завидую.

- Ну особо завидовать тут нечему, - пожала плечами дама в белом. - Мы вбили в землю три поколения. На удобрения. Взошли, в том числе, и драконьи зубы.

- У нас это тогда было даже не на удобрения, – ответно пожал плечами хозяин Омска. – Так, для удобства и по традиции. Так что для нас и это был бы прогресс. И потом, Яна Борисовна, что ж вы говорите «мы»? Вы ничего никем не удобряли, вы, когда вас к этому делу попытались приставить, такой шум устроили, что чудом живы остались. Когда половина населения живет так, что любая смерть лучше, чем такая жизнь – это неподходящий фундамент для строительства.

Госпожа Рудницкая оперлась о столик позади себя, потянулась, болтая ногами в воздухе. Улыбнулась.

Наблюдатели в аппаратной приподнимают брови, и первым - господин Мелентьев.

- Вы меня с кем-то перепутали. Я этому делу отдала без малого шестьдесят лет и дальше бы занималась тем же.

- Конечно. – кивнул господин Чашников, и он как раз был серьезен. - У вас вышли небольшие разногласия из-за одного места в поправках к закону о цензуре, потом вы походя заметили что система «перерабатывает людей на дрова», так что вас было слышно сквозь тамбур, потом там было что-то про «рай для урок», а потом вы оказались в Латинской Америке. Все равно завидую, в те годы у нас не на кого было даже орать.

- И опять любопытная комбинация, - констатирует генерал-полковник, и поясняет. - Докопаться до тех обстоятельств, при которых госпожа Рудницкая покинула страну, с точностью до урок и тамбура - не самая тривиальная задача, я проверял. Это не секрет, просто записей нет, помнят немногие и распространяются не очень охотно. Но в норме человек или старший, решивший эту задачу, знал бы, что с ней самой об этом лучше не заговаривать. Особенно в таком тоне.

- Нет, - говорит Мелентьев подполковнику Ульманису, но вслух, чтобы и остальные слышали. - Он ее спасал, пытался перевести разговор на что угодно, а теперь пытается понравиться. И сейчас его сожрут.

- А теперь есть на кого? - спокойно поинтересовалась дама.

Фаттахов глядел на нее, что называется искоса, низко голову наклоня.

- Есть. – Омский хан пожал хвостом. – На меня. И на коллег.

- Это хорошо, - сказала с улыбкой госпожа Рудницкая. - А то вы мне напоминаете старый афоризм “Если в детстве у тебя не было велосипеда, а теперь у тебя Бентли, то все равно в детстве у тебя не было велосипеда”. Бентли - это машина такая британская. Что-то вроде нынешней самарской “Симфонии” по цене.

- Я в курсе, что такое Бентли, - процедил господин Омска.

Теперь господин Фаттахов предупреждающе глянул уже на него, но Чашников, не говоря больше ни слова, молча развернулся и вышел, и хвост следовал за ним как за аллигатором.

- По-моему, неподражаемая Яна Борисовна только что сделала шефу врага на ровном месте, - с легким смешком говорит господин Мелентьев.

- Не на ровном, - негромко отвечает из дальнего угла подполковник Ульманис.

Господин Фаттахов молча ждал комментариев от госпожи Рудницкой.

- Понимаешь, Тимур, - сказала она. - В пятнадцать лет можно всерьез говорить про “лучше смерть чем такая жизнь”. И взрывчаткой кидаться можно, и консервы травить. А ему семьдесят. И он шляется через Тверскую и завидует телевизорам. Он, кажется, песню на свой счёт принял - он тоже человек, с ними так нельзя. Его кормили, обогревали, одевали и учили - и так с ним нельзя, ты понимаешь? Нет, Тимур, нельзя - это в лагерях было, когда ни воды, ни пищи и даже разбомбить всё это чтоб не мучились перед смертью, нечем и некому! А не детсад без стереотелевизора!..

- Понимаю, - сказал Фаттахов, и сжал губы в линию. - Считай за комплимент.

Госпожа Рудницкая долго смотрела на него.

Камера долго смотрит на нее, и никто не говорит ни слова.

- Уел, - улыбнулась она наконец.

***

Уже никакой не товарищ генерал-полковник и вообще никому сейчас не товарищ глядел на замершую картинку на экране и не смотрел на Олега Марченко, а на подполковника Ульманиса не смотрел тем более.

- Вот, - сообщил, - если кому вдруг нужны аргументы в пользу смерти, то мы только что посмотрели научно-популярную передачу, посвященную этому вопросу. Ну как же: у госпожи Рудницкой предел допустимого выставлен по дополуночному развалу и Полуночи. По краху инфраструктуры, спорным зонам и орорным лагерям. У господина Фаттахова он стоит примерно там же, с поправками на то, что до поры зла он видел меньше, а конструктивных действий – больше. У господина Чашникова – по Реконструкции и заевшей тогдашней пластинке, когда физически уровень жизни уже можно и поднять, а на практике все так втянулись в экономию любой ценой, что возможность эта для большинства просто невидима. Да, у него она от обратного выставлена, но нет уже никакой Реконструкции. Прошло. И это все хорошие случаи, хотя третий – невротический, конечно. А еще у нас на сцене и в зале те, кто Реконструкцию воспринял как норму не от противного, а прямо. И те, кто отсчитывает от Рождественского и апофеоза его. Пастыри и поедатели стад, а также светочи патернализма. Знаете, когда раньше в науке сменялась парадигма? Когда умирало три четверти носителей предыдущей. А сейчас… Кстати, люди. Вот о чём молчит и будет молчать радио "Вавилон". Люди подхватывают все эти нормы как сезонный грипп, создают новые штаммы и заражают ими следующее поколение варков.

Подполковник Ульманис судорожно подумал, что обводить глазами помещение в поисках записывающих устройств скоро войдет у него в привычку. После каждой фразы руководства. И привычный же подвывих челюсти образуется, в дополнение к прочим болячкам. То, что высокий господин Мелентьев Сергей Эдуардович в аппаратной отсутствовал уже пять минут как, скрашивало ситуацию, но ненамного.

Бывшие СБшники даже не фрондировали, когда называли перестроенных варками или утверждали, что люди заражают их своими представлениями. Не было в этом всем никакого вызова, а была обыденность, словно в обсуждении погоды. Поскольку вся СВРовская четверка была не подпольщиками, а бывшими приближенными господина Волкова, главы и владыки всея ЕРФ, надо было понимать, что таков был курс самого Аркадия Петровича, а отношение к Волкову Ульманис взял у своих бывших начальников и умножил на себя, свой возраст и свою незначительность, так что оно было предельно почтительным. Волков знал, что делал, знал, кого приближать и знал, как им надлежит себя вести. Николаю Борисовичу оставалось только как-то вписаться в эту геометрию, не наглея и не подражая, но воспринимая здешние обычаи. Увидеть берега и рамки, в общем, и если высовываться за них, то зная, где и зачем и чего ради.

Тем более, что насчет заражения новое начальство было право. Капитан Марченко, даром что формально младший по званию, вцепился в подполковника как клещ и приволок на вчерашний концерт, да еще и на лучшие места, и Ульманис наслушался болтовни окружающих, потому что Олег снабдил его отличным совершенно незаметным “ухом”, усилителем слуха. До полного медитативного транса наслушался: пропускаешь через сознание очередной перл московской человеческой элиты, разбираешь на смыслы, а не относишься уже никак. Нечем и смысла нет. Должно быть, затем и притащил его неугомонный Марченко.

Московский бомонд, к большому изумлению Николая Борисовича, воспринимал господ и дам перестроенных не столько как правителей и даже не столько как пастырей, которые их охраняют и их же понемножечку потребляют, а как… арт-объекты. Слово подсказал все тот же Олег. Живые произведения искусства, что-то вроде медиа-звезд, которые должны соответствовать неким критериям, играть по определенным правилам и удовлетворять самым взыскательным вкусам, а не то…

“Вот, скажем, в покойном Волкове были стиль, шик и элегантность недостижимого уровня, а нынешний глава правительства это что, это недоразумение провинциальное какое-то, мордоворот и строитель. Да что там, даже у Рождественского, хоть он и спятил, были и стиль, и шик, все это широкое, барское, купеческое - и в противовес ему сухой, скупой, точный как каллиграфия стиль Волкова; а это, спрашивается, что такое? И как это называть? Это даже не “рецивилизационный гранж”, это просто тоска какая-то. Одна отрада - теперь с нами Сибирь. Сибирь - вот это да, это бальзам для глаз!..” Как этот бальзам сочетался с не менее резко выраженным убеждением, что высоким господам решительно не подобает производить собой и из себя тот неприличный цирк, который так любят дикие сибиряки, осталось неизвестным.

В первую пару часов Николай Борисович мечтал, чтоб на зал упала хорошая бомба, а потом наслушался до полного безразличия.

При этом, крошить яблоки хвостом на концерте было дурным тоном, но хорошим жестом, допустимым. Поездка же в метро с тем же самым хвостом была действием провинциальным, а потому нестерпимо неприличным: высоким господам подобало не осматривать достопримечательности, а быть ими. У Николая же Борисовичу мысль о том, что ему теперь по долгу службы придется разбираться в этой эстетике, вызывала даже не ужас, а то состояние, которое испытывает рождественский гусь при виде воронки и очередной порции орешков.

Правда, спорить с начальством - даже малолетним и младшим по званию начальством, - он пока не решался. Позвали на концерт? Посадили в партер? Дали “ухо”? Сиди и слушай. Позвали в комнату наблюдения, в компании белобрысого высокого господина, кивнули на кресло в дальнем углу и показывают личные разговоры самого главы Совета? Сиди и слушай, гусь, коли тебе во Владимире не сиделось. А что ты всего этого знать не хочешь и век бы не видал - так раньше нужно было думать... и не рождаться, видимо.

Главное - рот не раскрывать, пока ничего не понимаешь. А то вот решил, что понимаешь хоть что-то в происходящем, а оказалось, ткнул пальцем в небо. Думал, что господин Чашников подставляет госпожу Рудницкую, а белобрысый сказал, что все ровно наоборот…

- Кстати, к вопросу о том, кто, что и когда мог запретить. Господин Фаттахов официально перевелся в Службу Рецивилизации в шестьдесят девятом, когда потерял напарника. И до перевода они с этим напарником занимались, в основном вопросами… срочного юридического свойства, – «Кому-нибудь голову оторвать», перевел Ульманис, - а вовсе и не цензурой, правда. А госпожа Рудницкая покинула состав администрации ЕРФ и территорию ЕРФ в семьдесят третьем. Поэтому вопрос «за что» с ее стороны был одной сплошной дразнилкой - мол, “служили в СБ? Так расскажите нам, откуда сей запрет.” Господину же Чашникову были известны обе эти даты и их подоплека – что само по себе показательно. Но, при этом, ему не пришло в голову состыковать сроки между собой, а также прикинуть, что оба собеседника вряд ли забыли, что они оба к данному запрету отношения не имели и иметь не могли. Потому что цензурой в те поры занималось вовсе не СБ, а отдельное цензурное ведомство, каковое господин Рождественский торжественно придушил сорок лет назад под общие аплодисменты... отдельная была история, достойная пера Макиавелли. Интересный у господина зампредседателя подход к делу… примерно как зайти в московское метро, не выяснив предварительно, как там покупают билеты.

Николай Борисович много в своей жизни работал под руководством высоких господ, а двоих сирот беспризорных в меру сил наставлял, поэтому его не удивила и не задела простая истина: рано ему разбираться в хитросплетениях общения старших, и всегда будет рано. Все эти их сто девяносто три смысла в один пакет, ни слова лжи и ни слова правды одновременно - нет, для этого надо, чтоб через твой мозг проросла чужеродная ткань, и только потом, если повезет выжить и дожить, сможешь видеть происходящее. Как белобрысый господин Мелентьев, с виду безобидный и почти человекообразный, при беглом взгляде и не заметишь отличий…

- А что за цензура такая? - спросил он для приличия, хотя подозревал, что сейчас его пошлют в справочную службу Совета. Он уже знал, что капитана Марченко точно послали бы.

- А вот попробуйте представить себе, Николай Борисович, что у вас – то есть, у вас в стране – есть ведомство, без санкции которого мало что ни один отчет не будет опубликован, мало что ни один фильм в системы не поступит, ни одна статья, ни одна передача, так на пике их аппетита даже публичные сообщения в домовых и квартальных системах желали они проверять перед выходом. Не после, если вдруг что противозаконное всплыло, а перед. Предварительная цензура. Господин Рождественский этим ведомством всяких конкурентов давил и скверные тенденции пресекал в зародыше. Например, давешняя прогулка господина Чашникова в те годы с вероятностью не стала бы источником вдохновения для невесть скольких хулиганов и террористов, потому что о ней никто бы не узнал. Разве что в виде слухов, тоже, впрочем, преследовавшихся. Правда, приятно? А когда уровень благосостояния вырос, а неконструктивную преступность вытеснила конструктивная, господин Рождественский это ведомство – к тому времени чрезвычайно разросшееся, возомнившее о себе и нежно любимое всеми слоями населения – упразднил. Местами физически. И кстати, не без поддержки вашего бывшего ведомства. И приобрел на этом славу отца отечества.

Николай Борисович всю жизнь прекрасно отдавал себе отчет в том, что его познания во всем, помимо непосредственно имеющего отношения к службе - малый типовой пакет воспитанника государства. История ЕРФ не была исключением, как и множество других школьных наук. Что-то он потом на досуге подчитывал, что-то слышал в “Омеге”, что-то в “подземке”, но в целом - ленивым троечником был, им же и остался, что ему только что и продемонстрировали. Надо же, всего сорок лет назад что-то такое было…

- Вадим Арович, - сказал он, стараясь звучать не слишком скорбно, - не мучьте зверушку. Отпустите меня к моей наружке, у меня новая партия снитчей не запрограммирована, птенцы не ко… с городом не знакомы толком.

Начальство что-то углядело на замершем экране, кивнуло этому чему-то.

- Николай Борисович, кстати, сегодня у вас время до семи – на все, что вы считаете нужным. А вот вечером, пока нас жареный петух не клюет – у нас экскурсия по среде обитания нашего сказочного контингента. Чтобы врасплох не очень застало. Оно все равно застает, признаться, ну вот чтобы не так окончательно.

Товарищ подполковник Ульманис, уже трижды пожалевший, что ляпнул такую чушь таким тоном, и крайне признательный теперь, что ее проигнорировали, кивнул, поднялся и отправился восвояси.

- Он ночью со своей парочкой возится, потому что днем они спят, а он нет, он днем работает, - наябедничал капитан Марченко. - Без выходных.

- Напомни мне, кто у нас по кадрам? - отозвался генерал-полковник, не отворачиваясь от монитора.

- Ой. Мне ему допуск урезать, как Тимур Ирекович тебе?

- Кто у нас по кадрам? - повторил Габриэлян.

- Я. – вздохнул Олег, не напоминая, что он еще и врио директора IT-департамента; временный, пока не найдется достаточно единомыслящий человек или старший, причем искать его - задача чья? Капитана Марченко, конечно.

- Значит, займись и решай. Не сообщай мне, при случае, что там накопали твои боты и следилки, а лично посмотри и решай, в идеале - заранее. Он за месяц докопался до состояния, когда от всего спешит нырнуть обратно в работу – причем в самые простые задачи, в базовый функционал. Кстати, и функционал от такой жизни скоро начнет сдавать. Гвоздь, подкова и город, а ты же не думаешь, что этот кризис у нас – последний? И в следующий раз уже не получится выйти из воронки вверх через новый большой проект – просто нечем и не на чем будет. Сейчас у всех, кроме Здравохраны, ресурсы выбраны на пять лет вперед. – Габриэлян поглядел на картину кисти Дали «капитан Марченко, осознающий, что его новая должность требует от него постоянной и самостоятельной работы с живыми людьми, в основном, старше себя - слонов и часы добавить по вкусу», и кивнул, подтверждая. – Вот такие у нас плохие новости, Олег. Месяц назад я обещал всем передышку? Я ошибался. Мы, понимаешь, побеждаем. Даже быстрее, чем я думал. И, как следствие, у нас начались типичные проблемы победившей революции. Да, именно, работать некому, потому что мало кто понимает, что нужно и когда оно нужно, структуры приходится создавать на лету, цели и ценности всех участников плохо совместимы друг с другом… а терять уже есть что. Раньше почти ни при каком проигрыше мы не могли сделать хуже. Хуже было некуда. И еще у нас был Волков и можно было рассчитывать, на него: останется в живых – точно что-нибудь придумает…

Далее перевода не требовалось. Волкова нет. На кону – свобода, возможность устроить жизнь, как кажется терпимым, завершение рецивилизации за несколько поколений, космос – и то, что в нем. Шанс для одних – не убивать, шанс для других – перестать быть кормовой базой. Совсем. Вероятность, что все это рухнет просто из-за чьей-то усталости… не была бы она так высока, не расстроил бы Габриэляна невинный скандал в высоких сферах и проявившиеся в нем «цели и ценности».

- Ты заметил, - спросил Олег, хотя спрашивать ВА в такой формулировке было довольно нелепо, - что господин Фаттахов обрабатывает 99% входящих вопросов? Ему несут все, что несли Аркадию Петровичу, и он жонглирует - делегирует, перенаправляет, решает, а на Совет выносит только то, что считает стратегическим. Интересно, когда Совет решит, что это непорядок и тирания?

- Если ничто не помешает, - голосом оракула ответил Габриэлян, - они большую часть рутины растащат за ближайшие полгода. Это посильно, это заявка на статус равного, который может, при случае, стать и первым... и, самое главное, это выгодно. Для людей и нелюдей на своем месте эти входящие не морока, а золотое дно - услуги, связи, возможности. В ближайшие полгода. За это же время господин Фаттахов успеет изучить, как у нас взаимодействует все - с точностью до корреляции между работой вахтовым методом и необходимостью дополнительной социализации для детей младше тринадцати... и вдобавок, заметит, кто тут все эти месяцы зачем-то управлял страной в ручном режиме. И ничего не случилось. Это если ничего не случится. И если он не выгорит от усталости. Я же говорю, - Габриэлян смотрел на замерший экран тем почти нежным взглядом, которым встречал обычно превосходящего противника, - мы побеждаем.

Интермедия: братья по горячим делам - 1

1. Король

Основным воспоминанием о его детстве был запах кипящего грязного белья. Пеленки складывались в бак, заливались самодельным мылом, бак ставился на очаг с горелкой, работавшей на биотопливе. Кислый, гадкий, невероятно привязчивый и такой же унылый запах растекался на многие сотни метров и не выветривался никогда. Стирали часто. Потом, в его втором чисто вымытом детстве с одноразовыми вещами, которые легко было напечатать и которые сохраняли легкий аромат чистоты до самого вечера, он никому не мог об этом рассказать. Хотя его бы поняли. Ну вырос парень где-то за фронтиром, так он не один здесь такой…

Мальчик Миша родился и прожил первые восемь лет по другую сторону фронтира - в глубине малонаселенной нечерноземной части ЕРФ, в экологической коммуне, и вопреки всем мудрым рассуждениям специалистов о том, что до определенного возраста дети некритично считают нормой все, что их окружает (и потому особенно важно уделять внимание нормализации дошкольного семейного воспитания, бла-бла-бла...) очень рано и очень остро возненавидел то, что его окружало. Он просто не представлял, что может сделать, чтобы из него вырваться. Где-то там лежал полный опасностей внешний мир, в котором происходили какие-то жуткие, по словам взрослых, вещи. По мнению Миши, все жуткое происходило с ним не там, а здесь. Он постоянно был голоден, как и все вокруг, он с утра до ночи был обязан что-то делать, как и все вокруг – в его случае обязанности состояли в круглосуточном присмотре за младшими детьми, а их было много. Еда даже вечно голодному ребенку почти всегда казалась гадкой. Одежда, сделанная самостоятельно, была грубой, неудобной и не грела зимой. Некоторые вещи из того загадочного внешнего мира, куда ходили только взрослые поодиночке и очень редко были куда лучше, но их не хватало. Но хуже всего были страх и постоянные ссоры.

Кочующая коммуна совершенно не справлялась с выбранным образом жизни – и не желала этого признавать.

Большую часть подоплеки он понял, конечно, потом. Куда исчезали большие и маленькие люди, почему одна из взрослых теть с большим животом сначала кричала всю ночь, а потом наутро все быстро собрались и уехали, но без нее, почему они всегда возили за собой и первым делом натягивали на дома в очередной заброшенной деревне маскировочную сетку.

Пока что он любил переезжать в новые места. Там порой находились книги, игрушки, разные непонятные, но интересные вещи.

Потом, в один прекрасный день, пока он пропалывал огород и пытался научить двух пятилеток отличать нужные ростки от сорняков, его ужалила пчела. Миша как раз поднял голову, чтобы посмотреть, по какому поводу на сей раз орут в большом доме – и тут его укололо в шею, он упал, уснул – и очнулся уже в том мире.

Второе детство мальчика Миши началось - что было достаточно иронично, словно судьба развела руками и сказала «выжил? ну ладно, попробуем заново, как положено» - в госпитале Здравохраны. Правда, в первую неделю окружали его не родители и не улыбчивый персонал в форме приятных цветов, а странные силуэты в черно-глянцевых оболочках, а из палаты, где он сидел в одиночестве в окружении странных, красивых, интересных и вкусных вещей, выходить было нельзя. У ребенка не было практически никакого иммунитета против даже самых простейших ОРВИ, не говоря уж о чем посерьезнее. Так что потом, когда его выпустили к остальным детям, впридачу к игрушкам и развлечениям он получил бесконечные сопли, болящее горло, болящее ухо. И синяки. В первые недели он натыкался на бесчисленные углы и неожиданные предметы, хотя на площадке во дворе быстро стал местным чемпионом – а что ж им не стать, когда про трюки на тарзанке он знал все, а на мягкое упругое покрытие падать было даже приятно.

Но это потом. Поначалу все тоже было неплохо. Люди в странных костюмах, похожие на лягушек, его не пугали. Пугало его, что он почти не понимал, что они говорят. Это их вроде бы не огорчило, но поначалу Миша подозревал, что если будет тупить, то его вернут обратно. К счастью, он был не первым и даже не тысячным ребенком с подобным уровнем адаптации, и у Здравохраны было все необходимое. Объясняющие книжки. Очки с подсказкой – читать-то он умел. Фильмы и игры, в которых иллюзорные декорации заполняли палату, превращая жизнь в яркие и увлекательные приключения. Устройство, по которому всегда можно было спросить о чем угодно добрую тетю – ее улыбчивое лицо появлялось над коробочкой. Миша как-то понял, что тетя ненастоящая, а такая же игрушка как остальные, и ему с ней было легко. Люди-лягушки были живыми и он их отчаянно боялся и молчал, отвечая только на вопросы о состоянии.

Еще у него постоянно болели глаза и голова, но это тоже никого не удивляло и не беспокоило. Ему объяснили, что он привык к плоскому изображению мира, а теперь его голова перестраивается и с непривычки устает. Как руки после долгой работы. Оказалось, что в этом новом мире дети первым делом не царапают что-нибудь палочкой по земле или острым камушком по стене, как привык он, а лепят и собирают игрушки, не читают, а смотрят и слушают объемные движущиеся картинки. Его научили отдыхать и делать упражнения для глаз. Научили подстраивать под себя громкость и яркость, скорость и плотность изображения. Его ни разу не ругали за непонятливость. Мише все равно казалось, что к нему относятся как-то… с сомнением.

Когда врачи наконец сняли свою лягушачью кожу, стало гораздо проще. Теперь он различал их не только по силуэтам, движениям и голосам. Лица под прозрачными пузырями как-то терялись для него, а теперь ожили. Молодой и бородатый - Данила, рыжая со странными косичками – Лия. Миша все равно стеснялся их и говорил коротко, но теперь ему казалось, что он угадывает, правильно отвечает или нет.

Когда его в очередной раз обследовали и выпустили на площадку – не то чтобы Миша очень просил, но спорить не решился – оказалось, что таких как он, здесь много. Новости эти мальчику не понравились. Некоторые постарше, другие помладше, одни похожие на него, другие – странные, как из игрушек. Один даже с кожей цвета шоколада. Наверное, выбирают лучших. Правда, все эти считали, что они здесь, чтобы подготовиться к новой жизни в семье или школе. Со словом «семья» Миша к тому моменту познакомился: что-то типа того места, где он вырос, только чаще из двух человек, и их надо называть «родители», потому что они тебя родили или приняли к себе жить. Миша уточнил у книжки, что имеется в виду, и некоторое время обдумывал идею. Кто из членов коммуны был его родителями, он не знал. Кто из самых последних детей от кого из взрослых женщин появился, он помнил, но «мой ребенок» там не говорили. Дети были общие, а взрослых называли просто по именам. Этим он, конечно, делиться с другими на площадке не стал. Он вообще больше слушал, чем болтал.

То, что с ним было раньше, ему объясняли, но довольно скупо: то, как выбрали жить его взрослые, очень опасно и совершенно неправильно. Мало еды, мало знаний, мало помощи. Дети так расти не должны. Миша был решительно согласен. То, что с ним будет дальше, ему объясняли подробнее: дом, в котором он будет жить, учиться, заниматься разными полезными и интересными вещами и догонять ровесников.

- Что, просто так? – спросил Миша у Лии-с-косичками.

- Да, - ответила та. – Понимаешь, мы все, общество и Здравохрана, - все эти слова мальчик уже знал, - совершили большую ошибку. Твои бывшие опекуны не имели права лишать тебя самого необходимого. А мы это упустили. Не сразу их нашли. Не защитили тебя. Так что теперь мы все постараемся тебе вернуть все, что сможем.

Живую книжку о правах ребенка в ССН он мусолил до самого включения вечерней усыпляющей музыки. Оказывается, у него были… права. Много прав. Много таких вещей, которые полагались ему просто потому что он был мальчиком Мишей. Оказывается, он мог и должен был жаловаться, если с ним происходит что-то неправильное. Жаловаться полагалось специальным взрослым (картинка с женщиной в особом костюме) или просто любым окружающим – учителям, врачам, в крайнем случае первым встречным. Мысли обо всем этом не укладывались в голове.

Ночью он проснулся от неглубокого – впервые за все время – сна, в котором в его голове с лязгом бились друг о друга слова и картинки из прочитанного, весь потный и явно с температурой. Он знал, что нужно делать. Нажать на кнопку на браслете на левой руке. Правда, так уж плохо он себя не чувствовал, а больше хотел пить. Почему-то ничего из того, что было в палате, ему не хотелось, а хотелось колючей солоноватой воды из диспенсера в коридоре. Первый раз за все недели он выбрался ночью без указания из палаты. Там было тихо, довольно темно, и только в дальнем углу медбрат Никита, про которого все ребята говорили, что он сам еще не особо взрослый, поэтому вредничает, смотрел и слушал что-то… необычное. Не в тех оттенках, к которым Миша привык за последнее время. Не в том ритме.

Забыв про минералку, Миша осторожно прокрался вдоль стенки. Пол был теплый и ступать по нему было приятно. Поверх рабочих экранов Никита растянул еще одно окно. По музыке мальчик догадался, что это фильм, а не настоящее окно в город, о которых он тоже знал – но таких фильмов Миша пока еще не видел. Там были взрослые, в таких одежках как в его прошлом мире, только еще грязнее, такие же лохматые, они знакомо кричали и происходило что-то плохое. Цвета были мрачные, яркие, опасные.

Потом по окну побежали строчки, и зазвучала песня – таких Миша тоже еще не слышал. Не детская. А в прежнем его доме пели не так и не такое, без музыки. Слова он разбирал, но почти не понимал.

Барин, рано празднуешь ты,

Ночь мне — день, и длинна она до бесконечности,

Я в твоей усадьбе цветы

Оборву для наряда её подвенечного.

Не холоп я, помни о том, до тебя мне и дела нет…

Дело было не в словах. Дело было… в настроении. В голосе. В чувствах. Голос ударил под дых и надел его на себя как варежку, развернул плечи, заставил вздохнуть очень глубоко – и Миша закашлялся.

Никита обернулся.

- Давно ты здесь?

Совершенно ясно было, что нужно ответить: нет, только что подошел. Иначе Никита скажет врачам, и тогда его совершенно точно выгонят обратно. Несмотря на права ребенка. Но воздуха было так много и при этом так мало, что он только молча покачал головой. Правду ведь сказал. Правду говорить достойно и правильно.

- Это, между прочим, сериал семнадцать плюс. Разболтаешь – меня накажут. Чего пришел-то?

- Не разболтаю, - сказал Миша. – Если еще раз песню поставишь. Я… у меня очки в палате, а мне непонятно.

- Заговорил, надо же! – хихикнул Никита и тут же прикрыл рукой рот. – Ладно, садись.

***

- Ребята! - говорит женщина, рука которой лежит на плече у Миши. - У нас новый член семьи. Его зовут Михаил. Миша вырос в лесу, как мальчик Кинтаро из сказки, помните? Так что мы не будем удивляться, что он чего-то не знает, а будем во всем ему помогать. Согласны?

Миша не знает, кто такой Кинтаро и что за сказка, но уже догадывается: что-то ниппонское. Ниппонского тут много. Слова, жесты, правила, закорючки, которые учат в школе, в которую он не ходил, а игры, сказки и обычаи изучают еще в детском саду, в который он тоже не ходил. Ниппонскую еду он уже попробовал. Вкусно, впрочем, ему вкусно все. ССН - очень большая страна, и в ней очень много вкусного, а еще много языков и слов. Это, по мнению Миши, полная дичь - зачем людям разные языки? Об этом он по дороге спросил Елену Дмитриевну, рука которой теперь лежит на его плече, и она объяснила ему кое-что, и Миша понял, что ему придется очень, очень стараться. Это не морковь от сорняков отличать. Это задача похуже: стать здесь таким как все.

Семь голосов соглашаются вразнобой. Попробовали бы они не согласиться, когда так сказала Елена Дмитриевна, а в ней самое главное не рост, не осанка, а сила. Такая у нее сила, что нельзя ее не послушаться, и притом совсем не потому что страшно. Просто не может такого быть.

Мальчик Кинтаро получает комнату на пару с одним-единственным соседом, прочные вещи, которые совсем-совсем только лично его, доступ к устройству, которое делает одноразовые вещи и краткий курс по обращению с ним, включая месячный лимит. Обходит территорию, на которой чего только нет, включая огород. Видимо, ужас скрыть не удается, потому что самый старший из семерых смеется и говорит “так, понятно, будешь чем-нибудь другим заниматься. Корову доить хочешь?”. Миша не видел коров за пределами игр, и его ведут знакомиться. Корова оказывается огромна и страшна, но деваться ведь некуда? Большой, почти взрослый мальчик, Илья его зовут, смеется еще дольше: “Да пошутил я! От работы тут не слакают, но кто ж тебя к Милке подпустит?”.

К Милке его подпустят только через пять лет, но они с коровой друг другу не понравятся и дояра из Миши так и не выйдет.

К ужину у мальчика Кинтаро голова идет кругом от обилия всего, что тут можно, вот так просто пойти и взять, сделать, залезть, посмотреть. Разные “нельзя” кажутся малочисленными, а обязанности, которые появляются немедленно - вообще ерундой. Он готов делать впятеро больше, только, пожалуйста, пусть его тут оставят хотя бы на некоторое время! Не все ему, правда, понятно - зачем готовить еду самим, если есть доставка? Зачем печь хлеб? Зачем под верандой сложены дрова, правда, удивительно ровные и сухие? В дровах-то он разбирается, очень хорошие дрова… Запах приятный? Как скажете.

Через неделю он знает всю территорию - не такая уж она и большая - как свои пять пальцев, а заодно и всех обитателей хутора, постоянных и приходящих. Елена Дмитриевна, Андрей Ярославич и Марк Викторович - его взрослые. Семеро детей - три девочки, четыре мальчика - его друзья. Родители, дети, братья, сестры - здесь не говорят, но обо всех вместе говорят “семья”. Еще есть приходящие люди, они не семья, но “свои!” - это команда для сурового черно-белого безухого пса размером примерно с трех Миш. “Свои!” - значит, можно войти в дом. Миша может выпечь хлеб - не в печи, конечно, тут ее и нет, но в специальном устройстве, в которое достаточно только заправить все нужное. Миша рассказывает, как пекли лепешки там, в прошлом доме, и Марк Викторович пускает его в обычно закрытую часть кухни, где на полу возвышение, а в нем дыра, а в ней котел. “Будем печь лепешки тандырные, а?” - и они пекут, а суховатый строгий Марк Викторович оказывается не такой уж и неприветливый.

А еще здесь тепло. Потом даже непривычно жарко. Ярко, странно, просторно, нет никакого леса, зато есть море, до которого можно доехать со взрослыми за пятнадцать минут, а с остальными на велосипедах и самокатах за полчаса. Море - что-то такое, чего Миша не может понять еще долго. Зачем оно? Такое огромное, такое соленое, такое страшное. С галькой, которая впивается в коленки, с водой, которая оставляет сухую корочку соли на коже. В море можно утонуть, даже если в домашнем бассейне ты уже ничего так держишься на воде. Море слизнет тебя волной, утащит - и все.

Другие дети, которых он опасался, оказываются не так уж и страшны. Не сказать, что все проходит так уж гладко. Ему все же по пять раз на дню дают понять, что он дурак. Невольно, в основном. Объясняют игры, поясняют простые вещи, показывают как обходиться с техникой - все любезно, терпеливо, но Миша отлично слышит какой-то шелест, шорох. “Взяли тут дурачка из леса”.

Сказка заканчивается - он помнит это очень четко - пятнадцатого августа. Из города приезжает незнакомая - не “свои!” - очень старая женщина и берет Мишу на прогулку по хутору.

В дальнейших воспоминаниях Миши, получившего фамилию Елены Дмитриевны - Винницкий - всю оставшуюся жизнь была странная аберрация. Следующие два года своей жизни на хуторе он помнил со стороны взрослых. Знал, что все это происходило с ним, но видел себя извне, глазами учителей, тренеров, врачей, семьи.

С подобными ему случаями тройной семейный союз Винницкая-Платонов-Нейгардт, ветераны армии, а потом педагогики, вырастившие уже несколько десятков воспитанников, не сталкивались. Кого только к ним не направляли. Детей из-за фронтира, детей, ставших жертвами жестокого обращения, детей, чьи родители вылетели в худшие категории за деяния вплоть до терроризма. Вот только мальчика в такой степени “из леса” им еще видеть не доводилось.

Дети за фронтиром знали о мире довольно много. Им по мере сил устраивали школы. Они - в меру доходов семьи, рода или племени - имели доступ к технике ССН и сетям. Даже те, кто относился к рецивилизации враждебно, знали о враге достаточно, чтобы иметь не только общий язык, но и понятийный аппарат. Община, в которой появился на свет Миша, была зациклена на избегании всего, от вакцин до сетей. Так что после ее разгрома в ССН появилось несколько эталонно диких мальчиков и девочек, хоть опыты ставь. Опыты на них - в основном в виде разнообразных тестов - и правда ставили, развитие и адаптацию изучали, но Миша всего этого практически не замечал. Ему было восемь с лишним лет. Интеллектуально и эмоционально он был совершенно полноценен по всем тестам - даже удивительно, учитывая всю предысторию, но в плане познаний о мире - табула раза. Два раза. То, что дети ССН впитывали в яслях, прошло мимо него.

А ССН, как стало задним числом очевидно Михаилу Винницкому, было предельно детоцентричным государством. На всех этапах, от зачатия до совершеннолетия, ребенок получал все, чем располагало государство. Образование, развитие, лечение - по максимуму, усилиями государства, без малейших затрат для родителей. Только потом, познакомившись благодаря Габриэляну с бытом той самой Империи, историю которой он благополучно прозевал на уроках почти полностью, а заодно с периодами до ее образования и после ее распада, он смог оценить, что вообще-то это не нормально и само собой разумеется, а впервые в истории. Были до Полуночи отдельные страны, где ресурсы позволяли приблизиться к стандартам ССН, но их было слишком мало.

Впрочем, сам Михаил был неплохим примером того, что сколько ресурсов, труда, таланта, времени ни вкладывай в школьное образование, какими наилучшими методиками ни пользуйся, все равно найдутся дети, которым ваш предмет скучен, и даже сдав итоговый тест на вполне похвальные 80%, они вынесут с занятий несколько фактов и полтора впечатления. Гуманитарные и социальные науки не интересовали Мишу, а особенно потому, что именно здесь приходилось ему пахать впятеро против остальных. Не играл он в яслях ни в ниппонские, ни в немецкие игры, не слушал сказок, не знакомился он в детском саду ни с праздниками, ни с костюмами народов ССН, не участвовал в фестивалях и не готовил ни армянское, ни шотландское национальное лакомство. Не мог он поверхностно объясниться на трех языках помимо родного и не мог свободно читать, играть и смотреть на хотя бы одном. Его не учили общим правилам этикета и поведения, не социализировали под местные представления о правильном.

Да, кстати, о варках, ороре, Полуночи, Повороте, Реконструкции он тоже ничего не знал. А когда узнал, то не сразу поверил. Услышав же, кого можно убивать старшим, высоким господам, перестроенным и так далее (другие названия, которые нельзя произносить при взрослых, ему быстро сообщили и в школе, и дома, но шепотом, понятное дело) - на многие годы перестал интересоваться. Разве что иногда думал, это ли случилось с его прежними взрослыми. Потом уже, изучая предмет “Устройство и законы ССН”, понял, что да, ничего иного и быть не могло. Подумал тогда - “так вам и надо”, но уже без всякого чувства.

Миша Винницкий мог бы задним числом оценить, сколько усилий и изобретательности было вложено всеми окружающими в его адаптацию, сколько методик позаимствовано у Службы Рецивилизации (совместить племя кочевников и завод так, чтоб ни то, ни другое не пострадало? Могут!), сколько у других сфер - но чем дальше, тем меньше его интересовало его прошлое, его отличия, его пробелы. Пробелы затягивались, отличия стирались. Дни до “укуса пчелы” он не вспоминал годами. Потом уже он подумал, что его увлечение естественными науками и особенно экологией не было случайным - мальчика, который понимал слово “разумный расход” в единственном смысле: трать меньше воды, чтоб меньше таскать, а если не таскаешь, так и пусть льется, ешь меньше хлеба, чтоб не пришлось завтра голодать, а если можно еще напечь, так ешь, пока не надоест, нужно было срочно вводить в рамки. А мир вокруг него был фанатично настроен на сбережение всего: каждая капля, каждая нитка, каждая калория не должна была расходоваться даром. Его не ругали за ошибки, но он видел тщательно скрытый шок в глазах окружающих, ему объясняли, почему и как, откуда это идет, и он довольно быстро увлекся, проникся, впервые захотел взять дополнительный курс по экологии, а потом участвовать в конкурсе проектов, и лет до тринадцати был уверен, что станет всю жизнь заниматься именно этим. Потом интерес как-то иссяк. Картина мира осталась.

К одиннадцати годам он уже вполне официально догнал программу. Помогли индивидуальные программы и занятия. Память о прошлом выветривалась стремительно, прошлую жизнь он не вспоминал годами, и постепенно ему начало казаться, что он просто возник здесь, неподалеку от Овидиополя, посреди большого шумного дома, где пили чай из самовара, потому что так вкуснее, залезали в окно спальни по веревке, потому что так веселее и заступались друг за друга везде, потому что так правильно. Заступаться, впрочем, приходилось редко - а что на словечко “янычары” обижаться не надо, хотя и радоваться тут нечему, Марк Викторович объяснил после первого же инцидента. Они вообще все всегда объясняли, прямо, просто и убедительно, эти его новые взрослые. Инциденты же с Мишей порой случались. Он был очень осторожен, дружелюбен, молчалив по-взрослому, по разумному пониманию, что это зачастую лучшая тактика - но до определенного предела. Случалось порой, что плечи расправлялись сами, грудь надувалась воздухом, а в ход шли крепкие твердые кулаки. Драк он не боялся, наказаний - после первого раза, когда ему объяснили, что в подвал остыть и поразмыслить часик-другой посадят, и всякой нелюбимой работы дадут, но не выгонят, куда же его кто выгонит - тоже не особенно. Уютного чистого подвала, где не работали электронные устройства, а из всех развлечений были только гиря и скакалка, Миша не боялся, в отличие от остальных. Правда, об этом он тоже предусмотрительно молчал, но судя по тому, что остывать его отправляли раза три за все время, не так уж хорошо он и скрывался.

Там, раньше - вот это он помнил с ледяной упрямой непрощаемой обидой - с провинившимися детьми переставали разговаривать, переставали замечать их. Давали задания, глядя куда-то за плечо, накладывали еду словно отсутствующему за столом. Надолго, на недели, а то и на месяцы. Не видели в упор. Прощали - внезапно, без повода, без разговора. Просто начинали замечать, прикасаться, говорить и слышать. Потом, годам к пятнадцати, Михаил Винницкий выразит эту обиду во внутреннем диалоге, сам у себя поинтересовавшись, почему ему ни разу не захотелось узнать о судьбе кого-то из прежних его взрослых: “да они для меня еще при жизни умерли!”. Вот где-то там, когда он простудился, и его бил озноб, и болели зубы, и никому не было дела. Никто его не замечал. Как будто его нет.

Сидел Миша на тот момент в подвале - в последний раз, - размышляя о том, что драться, конечно, наказуемо, но очень приятно, если на тебя нападает чемпионка области по самбо, а ты ей в ответ, да в одиночку, да при всей школе... и на выходе тебя встретит не ледяное молчание, а насмешливый все понимающий Андрей Ярославич с тычком в плечо и ехидным “Сила есть - ума не надо, да, Михайло?”. С умом, впрочем, все было хорошо. Гораздо хуже годам к тринадцати стало с мотивацией: всех догнал, чудом из леса быть перестал, отличником быть не стремился. Стал просто Рыжим Янычаром с Хутора. И даже бить в нос за прозвище перестал. Ну почти.

К его удивлению, к детским и подростковым конфликтам тут относились с большим равнодушием, если они не приобретали характер затяжной и несправедливый. Зачинщиков ругали, обороняющихся - никогда, а если обе стороны сообщали, что у них “дуэль” или “поединок”, то не наказывали никого. Просто напоминали, чем дальше, тем интенсивнее, что детская возня терпима только у несовершеннолетних, а скоро этот способ решать споры станет незаконным, со всеми вытекающими последствиями.

Примерно к одиннадцати годам воспитанник хутора обнаружил в себе интересное умение: подстраиваться к кому угодно. Где-то в те два года интенсивной адаптации, которые он потом помнил сугубо со стороны, развился и отточился навык угадывания чужих мыслей и желаний. Он понимал людей. Взрослых. Младшие его не интересовали, от них не зависело ничего важного, и все с ними можно было уладить без усилий. Взрослые - другое дело. Он приглядывался, примерялся, подражал движению, мимике, осанке - и понимал, чего от него ждут или хотят, или, напротив, чем он раздражает. Поначалу Миша не говорил об этом никому просто потому, что был уверен, что так делают абсолютно все вокруг. Этому даже учили… ну не вполне этому, но примерно: понимать настроение других, быть приятным собеседником, хорошим приятелем, удобным напарником. Потом он понял, что делает нечто иное. Спрашивать никакого желания не было. Возвращаться в статус диковинки, предмета изучения для Здравохраны он не хотел. Особенно потому, что и в школе, и дома рассказывали страшные истории о том, как Здравохрана выискивает “феномены” - эмпатов и прочих - забирает и не возвращает. Никогда. Андрей Ярославич, конечно, над этими байками смеялся, махал скрюченными пальцами и, подвывая, говорил: “Господин Коваленко делает из них колбасу, отличную нежную колбасу-ууу!”, но Миша знал, что истории отчасти правдивы. Тех, кто получал на тесте высокие результаты, и правда забирали. Вроде бы в специальные школы, но кто их видел, эти школы. А обмануть тест было нельзя, как и все остальные, он происходил непонятно и незаметно, как все остальные психологические исследования - сидишь себе в кабинке, то картинки смотришь, то в игры играешь, а умный бот оценивает неосознанные реакции. А на то они и неосознанные, что как ни старайся - не проконтролируешь.

Перед первым тестом, в одиннадцать, Миша несколько паниковал - и в том был не одинок, все боялись, дразнили и подбадривали друг друга, и он дразнил и подбадривал, а вот выбранным способом обмануть систему не поделился. Он просто перед дверью кабинки очень старательно вообразил себя третьим из воспитателей, Марком Викторовичем, который, по мнению Миши, никак не мог быть эмпатом - был он самым строгим, неуступчивым и сдержанным из всех троих, даже смеялся редко. Метод, вероятно, сработал, а, может, и бояться Винницкому было нечего. Ни в какую специальную школу его не забрали.

Идея - не просто поймать чужое отношение и подладиться, а натянуть чужую шкуру - осталась и прижилась. Так было проще, удобнее понимать и ловить. Каким-то чудом он уже тогда понимал, что не нужно делать это напоказ, перед другими детьми и тем более взрослыми, а попытки записать себя на камеры убедили, что смотрится он в шкуре учителя нелепо. Как пародия. Такое можно делать только если получается хорошо и смешно, а то человек обидится - и ты же первым об этом пожалеешь. Так что умение он оттачивал, но потихоньку, в уединении - а уединения в веселой, шумной, постоянно бурлящей мелкими, но очень важными событиями девяти несовершеннолетних жизней в окружении кучи взрослых было маловато. Мишу, впрочем, это никогда не огорчало. К одиночеству он не стремился, правда, и дружбы, как ее показывали в фильмах и рактивках и как она получалась у остальных, ни с кем не заводил. Никто из других воспитанников или учеников в школе не становился для него тем самым, особенным, с которым все пополам и вдвое лучше, чем по отдельности. Врагов он тоже не наживал, и не потому что так уж старался всем нравиться, стараться не было никакой необходимости, только наоборот, вышло бы лишнее внимание - просто все стычки и перепалки не приводили к хоть сколько-то долгой вражде.

Оглядываясь назад десятью годами позже, Миша Винницкий мог сказать, что ходил тогда среди людей как плывет осенний лист по ручью: не погружается, пока не намокнет. Он не намокал очень долго, целых четыре года. Пока не появилась Аннеке.

Тогда их осталось шестеро - все старшие воспитанники разъехались учиться, и, должно быть, поэтому взрослые, выбирая новых членов семьи, решили, что справятся.

Вообще-то им все объяснили заранее. На всех уровнях, пропорционально возможности понять, всем шестерым, от семи до двенадцати, самыми старшими из которых оказались Миша и его ровесница Полина по прозвищу “Тот-еще-Котеночек”, прибывшая на Хутор незадолго до Миши, девица с историей и характером. Характер был собственного производства, а история для ЕРФ редкая, но не такая штучная, как у Винницкого. Мать Котеночка сначала в юном возрасте сбежала за фронтир, где произвела ленкоранскому клану несколько здоровых наследников, а потом сбежала обратно в ЕРФ, прихватив с собой младшую новорожденную дочь - и как оказалось, не в самом деле сбежала, а выбрала неплохой способ легализоваться, чтобы продолжить участие в трафике уже в качестве члена цепочки. Так что дело кончилось арестом и изъятием пятилетней Полины, а для Полины после двух неудачных попыток удочерения - Хутором, где из нее за несколько лет получилась вполне нормальная будущая гражданка, разве что повышенной вредности, драчливости и обзывательности. В ту пару лет, в которую Котеночек еще не казалась вполне обычной, Миша сам плохо отличал обычное от странного, а теперь и замечать особо было нечего. Разве что невзначай налитую на стул воду и прочие шуточки - ну так это не стиральный реагент в кастрюле с ухой, как в первые дни пребывания Полины на Хуторе.

Вот при таких-то двух старших воспитанниках, несколько нарушавших привычный им порядок вещей, согласно которому в семье всегда был кто-то лет пятнадцати-шестнадцати, уже большой человек, имеющий разные законные права и обязанности, и появилась на Хуторе девочка, про которую объяснили заранее, и вроде бы понятно объяснили. Вроде бы Миша все понял, и Котеночек, считавшая себя принцессой криминального мира - свою историю она помнила великолепно, и объяснения не хуже, и вообще по интересам из нее должна была получиться то ли великая преступница, то ли не менее великая сыщица или законница, - поняла еще лучше. Что же тут не понять? С ними будет теперь жить девочка, родители которой были террористами, поэтому их арестовали, а девочку забрали. Родители использовали девочку как помощницу, потому что дети не отвечают перед законом, поэтому голова у нее набита всякими вещами, которым не место в детской голове. Не помещаются они там и причиняют много вреда. Девочка видела много ненужного, к тому же, тоскует по своей прежней жизни, так что…

Вопрос “как могут собственные родители такое сделать со своей девочкой” на Хуторе не задавали. Из своего и чужого опыта знали: могут, еще как. Еще и не такое могут, если их кто-то вовремя не остановит. Как можно тосковать по такой жизни, тоже понимали все. Кроме Миши. Остальные сами знали, что каким бы ни был тот дом, те люди, от которых тебя забрали - очень плохо поначалу быть спасенным, вырванным с корнем, избавленным, даже если дом был за фронтиром, даже если тебя обижали и мучали и делали разные скверные вещи. Поначалу даже в самом лучшем месте хуже, чем дома, а от хорошего обращения хуже, чем от того, привычного. Миша это даже воспринимал, хотя и через великое усилие, через чужую шкуру, даже сочувствовал, но скорее из вежливости, потому что разделить и одобрить никак не мог. Не получалось. Хотя если сравнивать его беды с бедами других, то выходило, что ему еще повезло.

Девочка прибыла в середине лета, в середине долгого дня, который наполовину твой - три часа трудовой практики в школе, три часа всякой работы на Хуторе, а все оставшееся время до темноты делай, что хочешь. Тем летом двенадцатилетний Миша еще хотел брать дополнительные курсы по экологии, уже на уровне училища, а не школы, а еще он хотел купаться на жаре и в вечерней прохладе и в темноте, до синих губ и гусиной кожи. Он вдруг начал расти, несуразно и непропорционально, сперва конечностями, и совсем не набирал мышечную массу, как ни занимался, так что сам себе напоминал богомола, и все это, росшее днем и ночью, зудело, чесалось и ныло внутри, мешало, отвлекало. Вода успокаивала.

Девочка с виду была как девочка. Невысокая, светленькая, с двумя пепельными “хвостиками”, в стандартном мешковатом комбинезоне и желтой майке, все одноразовое, из принтера. Лицо сердечком, конопатое. Миша вышел посмотреть на нее, когда ее привезла Елена Дмитриевна, и немедленно попался - был назначен в экскурсоводы для новенькой. Не то чтобы он поначалу был против. Любопытно же было. В первую же минуту он понял, что у нее нет запаха. Вообще, совсем, а не как после душа и в чистой одежде. Через полчаса - что у нее нет эмоционального отпечатка. Тоже вообще, совсем. Как у учебного бота. Ноль, чистая видимость, а не девочка. Бот в комбинезоне ходил по его двору, смотрел, молчал, кивал, хмыкал, держал руки в карманах и смотрел на все с ленивым скепсисом, судя по выражению лица. И, кажется, ровным счетом ничего не чувствовал - или не показывал.

Поздно вечером Миша решил, что хочет чаю, и не из диспенсера, а из самовара, а точнее, не хочет спать и хочет поболтать с Котеночком про новенькую, которую с удовольствием спихнул ей через полчаса. Путь во двор шел мимо гостиной взрослых, дверь была полуприкрыта, и за ней ругались. Очень грубо, хотя и не в полный голос. Подросток застыл на одной ноге, забыв опустить вторую на пол. Не то чтобы Миша Винницкий не знал таких слов - и знал, и употреблял порой, но вот Марк Викторович их как раз вроде бы не употреблял.

- Это западноевропейское СБ - они что, вообще? Не понимаю, у них хоть какие-то нормы есть? Они спокойно могли забрать ее в школе, она ходила в школу все это время. По дороге могли. Нет, они устроили всю эту перестрелку с ячейкой вокруг ребенка, да еще и варков позвали, сопляков каких-то. - Миша открыл рот. Это слово он, конечно, тоже знал… и в доме его тоже не употребляли. И о высоких господах так говорить не было принято вообще-то. - И вместо всего, вместо мер против шока, они ее допрашивали - что и как она делала для группировки! Школьные ведомости ее сами видели. Девочка из одаренных, все прекрасно понимает и ей не расскажешь, что просто ошибка вышла. Это не ошибка, это система, и ей это прекрасно понятно и доказывает, что она была во всем права. И что нам теперь с этим делать?!

- Без понятия, Марк. - Это уже Андрей Ярославич. - Мне не нравится ее настрой. Это ее спокойствие…

“А уж как мне-то не нравится!” - успел подумать Миша, и тут его засекли, и не шуганули, а велели войти. Взрослые сидели в гостиной вокруг чайной доски из бамбука, но, судя по настроению всех троих, не больно-то чайная церемония успокаивала.

- Все услышал? Эколог-разведчик… ну скажи тогда, что думаешь? - спросил Андрей Ярославич.

- У нее кого-то убили?

- Кого убили, кого ранили, кого арестовали и тоже не отпустили, сам понимаешь. Родителей и их соратников. Всю террористическую группу. В Гамбурге. Они там несколько лет провели… и несколько терактов в Западной Европе. Так что западные не деликатничали. Не скажу, что у нас такого вообще не может быть, но… - Андрей Ярославич развел руками. - Случись у нас такое, огребли бы все сверху донизу. А тут ни извинений, ни компенсаций. Варвары.

Потом уже, в Училище, Михаил вспоминал этот разговор - слова, интонации, позы, теплый свет, отражавшийся от дерева стен, запах жареных семечек, которым тянуло от чая - и думал, что Платонов просто заговаривал ему зубы. Должно быть, хорошее у него было выражение лица, когда он зашел в гостиную, на ходу переваривая новую информацию: оказывается, в этом его новом мире ребенок, такая вот себе девочка Аннеке, не только не приоритет… И еще думал о том, что это все равно была очень, очень смягченная версия злоключений Анны Золотаревой, малолетнего, но вполне полноправного члена группировки “Сияющий путь”, слишком радикальной для Обьединенного антивампирского фронта. Именно поэтому Андрей Ярославич и рассказал ее сам, первым, не дожидаясь, начнет ли Аннеке делиться подробностями своей биографии.

Она, впрочем, так и не начала. Все, чего от нее дождались - отдельные реплики “а вот у нас в Дании”, “а вот у нас в Баварии”, касавшиеся отличий в школьной программе и факультативах. По Западной Европе девочка поездила достаточно, поучилась в десятке разных школ в разных городах, и хотя она никогда не хвасталась и не напускала на себя бывалый вид, было в ней какое-то спокойное взрослое терпение человека из большого и сложного мира, временно попавшего в глухой угол. В ЕРФ Западная Европа считалась скорее окраиной Ойкумены, это же не ЕРФ и не Ниппон с их городами-миллионниками, но свободные, много лучше чем у остальных, немецкий и французский, акцент в русском и жизненный опыт человека, который видел не два-три города, а два десятка, придавали всему, что делала Аннеке некоторую шикарную весомость. В школе ей быстро заинтересовались и захотели с ней дружить.

Пять лет спустя, в Училище, Миша мог посмотреть на ситуацию глазами германской СБ, и если не оправдать, то предположить, что ими двигало. В их глазах одиннадцатилетняя девочка была вовсе не ребенком, а опасным змеенышем, с четырех лет учившимся лгать, притворяться и нарушать закон - и за все эти семь лет не попавшимся, не ставшим предметом интереса воспитателей, учителей, школьных психологов. Маленький диверсант не только осознанно притворялся, но и вполне осознанно боролся с системой, как ее понимал. Задержи ее в школе, нарушь ее рутину - предупредит группу, как это случалось уже два раза. Так что незачем рисковать, незачем ее защищать, незачем оберегать. Некого и незачем. Надо сказать, что к этому моменту Винницкий был скорее на их стороне и вообще считал, что гамбургской СБ нужно выдать отдельную особую премию за незашоренность и отсутствие штампа “это же ребенок” в головах.

Ребенком их новый член семьи перестал быть, наверное, года в три - примерно в то же время, когда отец и мачеха увезли ее из ЕРФ в Латвию, где примкнули к западноевропейскому подполью, или, может, парой лет позже, когда они уже вышли из недостаточно радикального ОАФ и вступили в “Сияющий путь”, а заодно и сообразили, что ребенок - главная ценность детоцентричной культуры ССН - прекрасный наблюдатель и исполнитель, которого будут подозревать в последнюю очередь, а если и будут, то увидят как жертву дурного обращения, что резко повышает шансы уцелеть в жерновах системы, сохранить себя и выйти не расставшись с прежними взглядами. Что и случилось бы, не запнись все расчеты на обозленном и довольно расхлябанном СБ Нижней Саксонии, которое, получив наводку, вломилось на чужую территорию и действовало грубо, резко и поспешно. Их явно больше беспокоило неизбежное негодование хозяев территории, чем соблюдение прав ребенка и прочие формальности.

А тем летом Миша еще почти ничего не знал и не понимал, но считал, что знает и понимает достаточно, и, может быть, даже больше взрослых. Девочка без запаха и эмоций, ненастоящая девочка, в которой абсолютно все было не само по себе, не естественным, не настоящим, а сделанным, настроенным. Она почти ничего не говорила, никогда не кричала, не смеялась и не плакала, улыбалась только иногда и только когда этого от нее ждали, не нарушала ничего, кроме неочевидных обычаев Хутора - и всем почему-то нравилась. Миша пытался ходить как она, смотреть как она, наклонять голову к плечу и сжимать кулаки в карманах как она, пытался поймать ее, ощутить, понять - и слышал только легкий шорох пролетающих мимо снитчей, шелест шин по шоссе, потрескивание принтера одежды во время работы. Скопировать это у него не получалось. Зато он знал, почему она такая: потому что ни на секунду не ослабляет контроль, не делает ничего просто так, потому что захотелось, а все делает зачем-то и ровно так, как надо. Всегда. Даже если застичь ее врасплох, а он пытался. Окунал с головой в бассейне, швырялся яблоками, прятал планшетку - в общем, делал сто с половиной вещей, которые проходили на Хуторе по разряду еще безобидных проказ и розыгрышей формата “если тебя разыграли - не жалуйся, не навредили же, если ты разыграл и тебе разбили нос - не жалуйся, сам начал”. Она ничего в ответ не делала, а вынырнув из воды, молча внимательно разглядывала Мишу, и эти-то мысли он читал прекрасно. Не “дурак ты, что ли, Винницкий?”, а “ну-ка, интересно, может быть, на что-то и пригодишься”. Чем бы ни было это что-то, Мише оно заранее не нравилось. Тем же взглядом она смотрела на всех остальных, начиная с коровы, заканчивая любыми взрослыми. Как на кусочек большого пазла. “Где твое место? Как тебя развернуть, чтобы вставить в картинку?”

Прочим детям Хутора она скорее нравилась. Они все были младше, они легко и быстро приняли ее, потому что она не делала ничего плохого. Не дралась и не дразнилась, не заставляла делать за себя свою работу по дому, не придумывала прозвища, не толкалась, не подшучивала ни над кем, и даже не делала вид, что презирает малявок. Хотя от почти всех просьб с чем-то помочь или чем-то вместе заняться она тихо уклонялась, поэтому симпатия не перерастала в привязанность. Мишу и Котеночка младшие дети любили сильнее, и для Винницкого это впервые было важно и приятно. Взрослые, как ему казалось, не то что утратили бдительность, но свыклись с девочкой, которая ничего не нарушает, ничего плохого не делает, хлопот не доставляет - в общем, не отбрасывает тени. Как он думал, они считают, что и этого в ее случае вполне достаточно. Ничего не поджигает и не сбегает в город, чтобы устроить там теракт против смотрящего, ну и то хорошо. А Мише хотелось орать “это она просто готовит что-то, разве вы не видите?!”

Он не знал, что, как, когда и зачем. Он просто был уверен, что девочка без тени вовсе не собирается адаптироваться и расслабляться. Она даже, в отличие от Котеночка, не собирается найти более легкие и удобные способы вскарабкаться на вершину статусной пирамиды. Она ждет. Готовится. Планирует. Каждую минуту, каждую секунду в ней что-то тикает и щелкает.

По всем законам жанра подросткового сериала эта история должна была закончиться ничем, пшиком, внезапным поворотом сюжета, в котором подозрительная девочка из Западной Европы должна была оказаться героиней, а он мнительным идиотом. К октябрю Миша даже был внутренне готов к такому развитию событий. Она должна была сделать что-нибудь подозрительное, впоследствии оказавшееся чем-то хорошим, а недоверчивый мальчик должен был быть посрамлен. Обязательно. Чтобы усыпить бдительность и потом вытворить что-то еще. Это, правда, тоже был ход из рактивок и сериалов, и Миша это сам прекрасно понимал. Но когда он думал, что запутался, насочинял глупостей и сам себе морочит голову, он смотрел на два аккуратных пепельных хвостика и конопатый нос девочки без тени, и видел, что она чувствует, что он на нее уставился, и что она не поднимает голову, и не смотрит в ответ, ничего не говорит, даже нос не морщит, и все это - не просто так. Не просто потому, что она умная и расчетливая, как одобрительно отмечала Котеночек, быстро решившая, что у новенькой есть чему поучиться. Она и училась. Выучилась так же вежливо смотреть, тихо и ровно говорить, почти к каждой фразе в адрес взрослых прибавлять “спасибо” и “пожалуйста”, делать всю домашнюю работу сразу, быстро и без возражений, не разводить хлев в своей комнате...

“Как в лагере для переселенцев из-за фронтира”, сказал как-то Андрей Ярославич, и Миша с облегчением понял, что не ему одному все это кажется зловеще неправильным. Все-таки его взрослые были не настолько уж наивными. Все-таки они воевали, видели всякое. Только зачем они вообще ее взяли? Он все время хотел спросить - и не спрашивал. Знал, что у взрослых с Хутора такая работа: возвращать в обычную жизнь детей, которым не повезло. Как ему самому, как Котеночку, как ленкоранскому Рафику, который оказался в заложниках во время какой-то скверной истории в зоне Рецивилизации, как Варе, на семью которой напал варк-нелегал, как всем остальным, чьи истории были одна похуже другой. А как объяснить даже вроде бы понимающей все Елене Дмитриевне, что тут - другое? Тут не жертва, тут враг. С ней не надо заниматься, ей не лечение нужно, не всякие полезные дела, не разговоры. Бота она обманет, и человека обманет, и… Тут разве что высокий господин или госпожа справятся. Ага, примерно как в Америке: догнал преступника, объявил приговор - и немедленно на месте и привел в исполнение.

Миша уже прекрасно понимал, что так шутить можно разве что с Котеночком, а взрослые не оценят и посмотрят так, что лучше бы в подвал думать отправили - но ведь не отправят же, а просто должно будет стать стыдно, но стыдно ему не станет, потому что он знает, что на этот раз прав, что ни про кого из остальных так шутить нельзя, а вот про нее - можно. Потому что она сама ведь убийца. Миша прекрасно понимал, что боится поссориться со своими взрослыми и оказаться правым и при этом в одиночестве. Как эти самые террористы. Разницу между субъективной и объективной правотой ему уже наглядно объяснили на всех примерах - и когда она бывает настоящей, например, когда передовой ученый идет против мнения остальных, и его не сразу принимают, и когда она просто от трусости, от страха признать себя неправым. Характера Земмельвейса или Астахова в себе Миша не ощущал, но в правоту свою верил. Об этом хотелось с кем-нибудь поговорить, только не на Хуторе, а в школе. Чтоб не догадались. Поговорить-то было с кем, но он все откладывал и откладывал.

Первую неожиданную выходку новенькой взрослые восприняли с энтузиазмом. История вышла смешная и скандальная, и в двенадцать лет Миша еще не способен был оценить ее со взрослого ракурса. На самом обычном уроке в сочинении на самую обычную тему “О чем я мечтаю” Аннеке написала такое, что на уши встал весь учительский коллектив - а чтоб усилить впечатление и приобрести аудиторию пошире как бы нечаянно выложила черновик в школьную интерактивную сеть. Точнее, “забыла удалить” после сдачи работы. Ответ на заглавный вопрос начинался ярко - “Я мечтаю, чтоб вся система полировки мозгов, начиная с моей фостерной семьи и заканчивая программами воспитания, рухнула как Останкинская башня в Полночь”. Продолжение - все положенные 250 слов - было не менее экспрессивным. Взрослых вызвали в школу. Приехал Платонов, что-то обсуждал с учителям, директором, психологом и прочими. Вышел, вопреки ожиданиям Винницкого, с улыбкой до ушей во все зубы и таким выражением глаз, будто час напролет смеялся.

- Правильно-правильно! Глаголом жги сердца педагогов. А также режь, руби и коли, - подмигнул он Аннеке, которая с обычным невозмутимым видом сидела около хуторского микроавтобуса. - В спецшколе веселее будет. Да и сбегать оттуда удобнее, а?

Глаза у Аннеке стали матовые как камешки. Миша посмотрел на обоих. Что-то между ними происходило, остальным непонятное и недоступное. Он чувствовал, что Платонов рад тому, что воспитанница начала как-то выражать свое отношение, но сам не радовался. Это было какое-то ненастоящее выражение, для отвода глаз. Часть хитрого плана.

Вечером дома он спросил у Елены Дмитриевны, что такое спецшкола, и та объяснила, что это - хорошо охраняемая школа для тех, кто очень серьезно нарушил законы и правила, но еще слишком молод, чтобы просто получить категорию или сразу стать ресурсом для перестроенных.

- Как Аннеке? - спросил Миша, и конечно, выдал себя.

- Хочешь, чтобы ее туда отправили? - без осуждения спросила женщина.

- Я ее боюсь.

- Да я сама ее боюсь! - усмехнулась Винницкая, и Мише стало намного легче. Не боялась она. - Она умнее нас всех вместе взятых. Ну, к счастью, ум еще не опыт…

Миша знал, что Аннеке занимается по усложненной программе, но даже в их школе она была не одна такая. Так что он удивился, но не слишком, и обрадовался. Взрослые все понимали. Его взрослые. Опытные. Защитники.

- Зачем вы ее вообще взяли? - задал он вопрос, который носил в себе несколько месяцев. - Нельзя было не брать?

Елена Дмитриевна потрепала его по волосам, потом осторожно расправила челку как было. Миша еще не сравнялся с ней в росте, но все ему обещали, что через пару лет вымахает. Елена Дмитриевна была не очень крупная женщина, но всегда и везде казалось, что она как колонна. Опора. Центр тяжести.

- Да, в общем, можно было и не брать, конечно. Сложный случай, кто бы нас осудил... - ответила она, немного подумав. Миша чувствовал, что с ним говорят, как со взрослым, и очень это ценил. - Ты тоже был сложным случаем. Но если на тебя нашлось много желающих, то на нее, с ее биографией, никого не нашлось. По-твоему, это справедливо? Она ведь не могла отказаться от того, чему ее учили, и не могла выбирать, слушать или нет. Я такого даже за фронтиром среди исламистов не видела, честно говоря. Так что давай еще немного потерпим, а? До Нового года, там у нее вторая комиссия будет.

Откуда-то в Мише возник вопрос “а что, собственно, ему приходится терпеть?”, и ответ на нее был странный: ничего. Кроме собственных страхов, которые, вообще-то, он сам в себе вырастил. Он уже знал, как оно работает. В школе научили, и еще Марк Викторович дополнительно объяснил, и как убирать эту вредную мысленную привычку - тоже. «Это Бяка-Закаляка Кусачая, я сама из головы ее выдумала». Он же не Мурочка из дополуночных времен, когда детей не учили ментальной гигиене?.. Да и взрослых не учили, кажется.

- Да ладно, - сказал он. - Пусть живет. Она же ничего не делает.

Много позже он понял, что Платонов радовался не напрасно и вовсе не был введен в заблуждение. Просто к этому моменту все усилия семьи и психологов, вся программа адаптации и что там еще делали с воспитанницей явным и неявным образом, все это начало потихоньку приносить плоды - и конечно, не такие как представлял себе Миша, вот, мол, поживет, посмотрит, и либо просто поймет что ее пичкали чушью, либо как Котеночек, решит, что с системой можно бороться из более выгодной позиции. Нет, в середине осени Аннеке ощутила, что начинает поддаваться обработке - и испугалась за свою идентичность.

То, что было потом, он толком не помнил. Кажется, ничего не было или он не замечал, или просто расслабился и отвлекся. Вокруг было столько интересного: школа, плавание, новый курс, модная рактивка, попытки научиться играть на укулеле, сериал про Африку, новый теленок, шахматы и покер, в который они играли с Котеночком по ночам, потому что днем бы им, конечно, не запретили, “Но это разве бодро? Совсем не бодро”, как говорила Котеночек. Из-за покера-то все и вышло.

Тем вечером игра совсем не шла. Оба они зевали, терли глаза, хотели спать и боялись друг другу признаться, что хочется только спать, а играть не хочется совсем. Первой сдалась Котеночек. Полина выбралась из его комнаты на цыпочках - они притворялись, что ничего не знают про камеры, а взрослые притворялись, что если они ничего не слышат, то ничего не замечают - и Миша уже накрылся одеялом с головой, потому что спал с открытым окном, когда не услышал даже, а почувствовал, что внизу в гостиной что-то не так. Совсем не так. Как еще никогда не было. Скатываясь по лестнице, он услышал рык, в котором с трудом узнал голос Платонова:

- Полина, брось!

- Не марайтесь. Я ее сама убью, ну подумаешь, год в закрытке поживу. Сучка неблагодарная! - у Котеночка тоже голос был непривычный.

- Неблагодарная? - нараспев выговорил третий голос, и вот его Миша не узнал совсем.

В гостиной невыносимо пахло жидкостью для розжига. В дальнем углу стояла Аннеке с бутылкой в руках, за ней - Котеночек, и как в сериале, держала что-то у ее горла, а Андрей Ярославич стоял спиной к двери и говорил с ними. Спокойно, после первого рыка, говорил, даже с привычной улыбкой в голосе.

- Полина, ты совсем не облегчаешь мне задачу. Если ты ее покалечишь, накажут нас. Котен, ты всерьез считаешь, что я сам не справлюсь? Брось. Пожалуйста.

- Нет уж, я эту тварь сама!..

Миша сунулся вбок, откуда было лучше видно, и поймал взгляд Аннеке, которая смотрела на него так, словно ничего не происходило. Словно во дворе. Словно она не стояла тут с ножом или чем там у горла и в самой середине лужи разжиги, уже пропитавшей деревянный пол и циновки.

- Я тварь? - со знакомым спокойным любопытством спросила Аннеке. - Я неблагодарная? А за что мне быть благодарной? Ты овца, которая надеется стать волчицей…

- И стану, не беспокойся!

- Полина, брось нож и мы продолжим эту дискуссию.

- Не врите, - сказала Аннеке. - Я попалась, вы меня сдаете, мы прощаемся.

- Нет уж, это слишком мало тебе!

Кто дернулся первым, Миша не разобрал - кажется, Аннеке, но одну длинную секунду спустя Котеночек лежала на полу, закрыв руками лицо, а Платонов крепко держал Аннеке в объятиях в воздухе, скрестив ей руки за спиной. Девчонка пиналась и кусалась, но недолго. Андрей Ярославич поставил ее на землю и чуть отодвинул от себя.

- Аня, по всем правилам я не должен оставлять тебя здесь. Ты пыталась поджечь дом, усыпив всех. - Она “ночник” включила на полную мощность, вот почему спать-то так хотелось, понял Миша. - Я не должен и не буду рисковать детьми. Но, может быть…

- Оставьте меня. Я буду хорошей. Я исправлюсь, попрошу прощения. Подожду еще немного… - Нет, не спокойствие это было. А глумливая истерика и что-то еще похуже, чего он не мог понять, хотя очень старался...

… и Миша вдруг, без всякого на то желания, поймал ее целиком и полностью - или она поймала его. Он исчез. Остался черно-белый плоский мир, нарисованный на планшетке инструментом “перо”. В нем все были точками, песчинками на плоскости, расчерченной лучами, которые вели вперед, к странному ступенчатому зданию высотой до зенита. Люди были несущественны. Сам он был несущественен. Снежинка на бетоне.

Потом образ развернулся во что-то более понятное. В девочку, которая была очень старой, как в ниппонских сказках, и вовсе уже не бесстрастной. Она хотела, чтобы все они исчезли, но хотела этого не потому, что ненавидела, боялась или обижалась. Она просто видела всех пылинками, песчинками, снежинками, го-иси на доске. Она хотела выиграть партию.

Нет, Мишу не это испугало. Мало ли он видел злодеев в рактивках, некоторые были гораздо противнее, особенно в 17+. Он ощутил, что когда-то Аннеке была… обычной. Такой же, как он сам, Котеночек или Платонов. А потом ею тоже кто-то сыграл партию.

Вот этого Игрока он и испугался так, что очнулся только утром.

Разными подробностями с ним поделилась, хоть и не очень щедро, Елена Дмитриевна. Аннеке отключила камеры, которые нашла. То есть, не все. Взломала “ночник” и заставила его работать на внережимную мощность, но устройство висело над спальнями младших и до Мишиной в полную силу не достигало, к тому же, было своевременно откачено обратно. Тут еще воспитатели надеялись, что девочка просто задумала побег. На стадии поджога вмешался Платонов - и, увы, Полина, вечный джокер в любой колоде. Впрочем, Котеночек отделалась слегка разбитым лицом, сотрясением, очередным психологом и вообще очень гордилась своим участием.

От Аннеке к утру не осталось ни следа, не считая стойкого противного запаха в гостиной и свежих синяков, которыми Полина щеголяла и отказывалась сводить. Где она, Миша не спрашивал, ибо и так знал.

Потом ничего не забылось, но все постепенно улеглось. Переварилось. Вросло в опыт. Встало на свое место в картине мира. Дни полетели дальше, и в них было много всякого - школа, соревнования, дополнительные курсы. Потом ему исполнилось тринадцать лет, возраст согласия, и в его случае официальное разрешение вполне совпадало с желаниями и возможностями. Оказалось, что Рыжий Янычар нравится девочкам из школы, особенно тем, что постарше, и это было вполне взаимно, нравится мальчикам - тут со взаимностью оказалось хуже, нравится тренерше по плаванию, и это было еще менее взаимно, зато прямо как учили на уроках - “три раза нет это навсегда нет”, и даже никакой неловкости ни с его стороны, ни со стороны тренерши не возникло. Самому ему правила отказа приходилось соблюдать не так уж и часто. Тем, кто нравился ему, он и сам обычно нравился, и “нет” означало “пока еще нет”, “пока не сделаешь то, что я хочу - нет” или просто “хочу чтоб ты поволновался”. Он волновался, делал, что хотели - или не делал, если не хотел, ждал или осаждал… тут все получалось легко, азартно и с удовольствием. Навыки того, что Миша называл “не совсем эмпатией”, конечно, пригождались - и оттачивались. Его “цветущие годы”, четыре года от 13 до 17, до полного совершеннолетия, проходили практически беспечально.

Интерес к экологии растворился где-то там, до профессионального спорта он не дотягивал, учился в целом средне, особых талантов к пятнадцати годам не проявил, так что вопрос профориентации сначала неприятно зудел как оса у окошка, а потом и вовсе стал ребром. На худой конец оставалась служба трудоустройства, где таким как он, не нашедшим себя несмотря на все усилия педагогов, предлагали три места учебы или работы на выбор, с учетом всех задатков и качеств, и нужно было обязательно выбрать одно из трех. Там редко ошибались и пользоваться службой было не зазорно, многие после ее целебного подзатыльника действительно находили себя в рекомендованной деятельности, но это Миша оставлял на последний год, про запас. Единственное, что он знал точно - он не хочет растить детей. Ни чужих, ни тем более своих. Обо всем, что проистекает из отсутствия статуса родителя, он прекрасно знал, кандидатом на поддержание жизни кого-нибудь из высоких господ стать не хотел… отсюда вырисовывались некоторые варианты.

- В училище Здравохраны тебя не возьмут, - без лишней деликатности сказал Марк Викторович, когда разговор зашел о планах на будущее. - В армию тоже. В ближайшие три года набор и так сокращен, а в квоту ты вряд ли пробьешься.

Миша и сам это все знал. До медицинского училища ему, с его средними оценками, как до Ниппона пешком через степь, в армию парней и так берут не больше четверти - то есть, самых лучших по физическим и умственным показателям, то есть, точно не таких как он. Хотя в 25 перцентиль, то есть, в четверть лучших по сумме всех параметров учеников области он попал, но ведь с самого низу списка, и в основном за счет спорта, удачно сданных психологических тестов и активнейшего участия во всевозможном волонтерстве.

- А в училище СБ? - спросил он вдруг, разглядывая мелкие облака на истошно-синем летнем небе.

- Я даже не удивляюсь, - пожал плечами Марк Викторович. - Пробуй. Мы тебя подготовим в чем сможем. Не возьмут туда, успеешь сдать в одесское училище милиции. Туда точно возьмут.

В последнем Миша не сомневался. Репутацией сложного для поступления учебного заведения училище милиции не обладало. Даже сложного для мальчиков. Хотя он прекрасно понимал, что Нейгардт его попросту подначивает и мотивирует приложить все усилия для поступления во что-то попрестижнее “запасного варианта”, некоторую обиду за такое предложение Миша все же затаил. И именно Марку Викторовичу как бы невзначай, буднично сообщил первым, что подал документы не в ростовское, а в московское училище.

- Напрасно, - посерьезнел тот вместо лестного удивления и тем более восхищения.

- Боитесь, что не поступлю? Ну сами же сказали - вернусь, в Одессу поеду.

- Боюсь, что поступишь. - Шуткой или очередной подначкой это точно не было.

- Марк Викторович!..

- Москва - паршивое место для нормального парня, Миша. Может, в Харьковское лучше попробуешь?

По правде говоря, Мише Винницкому было еще все равно - ростовское, московское, харьковское или екатеринбургское - последнее, правда, считалось училищем повышения квалификации и туда не брали без опыта службы в милиции и тому подобных структурах, зато из харьковского почти с гарантией отправляли служить на Западную Украину, и это как раз было интересно. Бороться с настоящими террористами - именно этого он и хотел. Осмысленно - последние две недели, а на самом деле последние три года.

Московское просто было, ну… престижнее всех.

- Если в Москве не пройду. Да вы не волнуйтесь, я точно не пройду.

- Ты там не забудь параллельно в театральное зайти, - посоветовал Нейгардт. - Клоунада - редкое охраняемое искусство.

Экзамены он сдал, хотя и средне. И спортивные нормативы сдал, тоже не в числе первых, но с запасом. И собеседование прошел безо всяких усилий. Вот натянул на себя Марка Викторовича - это оказалось проще, хотя еще недавно ему казалось, что в шкуру более общительного и веселого Платонова он влезает быстрее и легче - и прошел, и был зачислен, и получил заветную курсантскую поправку на индивидуальный чип. Там же, во время второго, решающего собеседования после всех экзаменов и нормативов, он впервые так близко, нос к носу увидел первого высокого господина. Не был бы так глубоко в шкуре Нейгардта - наверное, испугался бы гораздо сильнее, чем подобало нормальному вменяемому совершеннолетнему гражданину ССН.

До этого он как-то вместе со всеми верил, что перестроенные - те же люди, лучшие из людей, ну… почти всегда лучшие, хоть по какому-то параметру, только с определенными потребностями, потому что того требуют их возможности. Не болеют, не умирают там, где человек с гарантией сломается, могут заменить целую роту и так далее. Но - люди, почти люди, только немного лучше людей. Теперь, еще до результатов собеседования, еще в роли того самого “эгоиста, которого никому не жалко, потому что он ничего не отдает обществу”, в статусе законной добычи, он смотрел на… вовсе не человека. Да, двуногое, прямоходящее, с головой, волосами и глазами, человекообразное по форме, но, но… даже не опасность для себя или кого-то еще чувствовал Михаил. Психолог Училища, Виктор Степанович, почти что человек - на вид средних лет, среднего роста, в обычном, только очень уж элегантном, ладно сидящем сером костюме, с очень белой кожей на очень красивых руках с поблескивающими перламутром ногтями странной формы - никакого аппетита при виде абитуриента не испытывал. Испытывал он, после десятого на сегодня собеседования, усталость, скуку и легкие угрызения совести по поводу отсутствия энтузиазма при таком немаловажном деле как отбор будущих курсантов. И несмотря на эти простые чувства, он был не человек. Вообще. Совсем. И не животное, даже не тигр или медведь, которых Миша видел в заповеднике. Что-то другое и страшное даже непонятно чем.

Про эффект “зловещей долины”, которым в школе объясняли возможные первые реакции на перестроенных, абитуриент Винницкий не подумал - а вот высокий господин, вероятно, подумал, потому что задал Михаилу вопросы не про его детство и даже не про инцидент с Аннеке, про это спросил какой-то другой член комиссии, а про то, встречался ли Винницкий раньше с перестроенными. Абитуриент не врал, хотя рефлекторно держал чужую шкуру и отвечал так, как отвечал бы Марк Викторович. В семнадцать лет и впервые увидев варка рядом. Наверное. Может быть. Ответы высокого господина устроили.

На месяц он вернулся домой и целых полдня был местной звездой. Ему даже корреспондент местной новостной службы позвонил, поскольку теперь-уже-курсант Винницкий оказался одним из трех жителей поселка, поступивших куда-то за пределы области. И единственным в этом году - поступившим в Москву. Служба в СБ считалась почетным, ответственным и очень значимым социально делом, так что его старшие могли быть счастливы: исправили очередную ошибку, вывели в полезные граждане еще одного ребенка. Еще одна строка в долгом прекрасном списке.

Счастливы они не были, это Миша понял сразу, хотя гордились его результатом, приложенными усилиями и заслуженной победой. Он до самого вечера не спрашивал, в чем дело, а ждал, прикидывал и анализировал. В Москве ему понравилось все, кроме погоды. Огромный город, где каждый дом - с историей на триста лет, и в каждом доме что-то необычное: клубы, магазины, кафе, театры. Плотная, интенсивная, яркая, пестрая жизнь, частью которой он уже хотел стать. Другие курсанты - нормальные ребята со всей ЕРФ, такие же как он сам, веселые, смелые и амбициозные. Симпатичное общежитие, очень вкусная кормежка, красивая и удобная форма. А какой там бассейн!.. А через пять лет - служба, может быть, даже обратно в Одессу распределят, только не участковым милиционером.

Потом он думал - его приемные родители попросту не знали, с какой стороны начать разговор с таким лопоухим наивным балбесом, чтоб не слишком его обескуражить. Форма, бассейн и общежитие, ага. Семнадцать лет полноправному гражданину, а ничего кроме этого не увидел.

- Я тебя не буду спрашивать, помнишь ли ты историю Анны. Предысторию, точнее. Знаю, что помнишь. Вот это, Миша, была карьера как ее понимают в Москве. Там под это людей затачивают, обстругивают и еще поверх полируют. И тебя будут обстругивать. - Андрей Ярославич водил рукой по столешнице, которую когда-то отполировал сам, и говорил без привычной улыбки. - А ты по характеру не индивидуалист, к счастью. Индивидуалистом на этой службе быть еще хуже, чем нормальным поленом. Но ты хотя бы постарайся смотреть, на чем ты будешь свою карьеру делать. По головам не ходи. Попробуй хотя бы.

“Кто вам сказал, что я буду?” - хотел возразить курсант Винницкий, но сам понимал, как глупо это звучит. Будет, конечно. Так, как его везде и учили: в пределах закона и этики, но конкурировать, состязаться, опережать. Вместо этого сказал другое:

- Вы же сказали, что у нас такого быть не может.

- Я соврал. Тебе было двенадцать лет и у тебя на морде и без того был написан персональный конец света.

- Могли бы и раньше сказать, - с неожиданной для себя самого обидой заявил Миша.

- Еще не хватало, - встала рядом с ним и положила руку на плечо Елена Дмитриевна. - Ты захотел, решил и сделал. Это твоя жизнь. Ты уже совсем взрослый. Нравится нам или не нравится твой выбор, на тебя это влиять не должно. Ты молодец, такую планку поставил - и взял. И мы всегда будем на твоей стороне и всегда постараемся тебя понять. И будем тебя уважать уже как офицера и товарища, если ты это заслужишь. Но наш опыт, Миша, увы, говорит, что тебе будет непросто. Особенно в Москве. Там людей едят, и ладно бы варки, и ладно бы в нормальном смысле.

- А в каком? Что вы все ходите вокруг да около?!

Никогда раньше с ним так не разговаривали. Вопреки россказням о том, что такие как его взрослые воспитывают проблемных детей в ключе абсолютной лояльности обществу и его установкам, никакой идеологической работы на Хуторе не проводилось, никаких воспитательных разговоров никто не вел и никаких проверок благонадежности не устраивал. Все это оставалось в школе, на уроках прикладной этики, устройства общества, законодательства и прочего. Дома был просто дом - надежный, правильный, спокойный и удобный. Здесь ничего не рассказывали о долге перед обществом, здесь просто жили довольно своеобразным примером непоказной лояльности даже не какому-то обществу, а каждому члену маленького сообщества взрослых и детей. Но и чего-то хоть в какой-то степени антисоциального Миша до сих пор не слышал. Что общество неидеально, что в нем случается всякое и люди случаются всякое, воспитанникам этого дома объяснять не приходилось, но их в этом убеждении и не поддерживали. Здесь было… нейтрально. Практично. Прагматично.

То, что ему говорили, тоже было практично и прагматично, фокусировалось на его интересах - но вот нейтральным оно не было, причем вовсе не с той стороны, с которой можно было бы ожидать. Уже потом, став напарником Габриэляна, он понял, с чем и с кем приходилось иметь дело его приемным родителям дважды: и в армии, и потом, то и дело пересекаясь с последствиями действий СБ ЕРФ. Неоткуда тут было взяться не то что лояльности, а даже базовой терпимости. Несмотря на это, говорили с ним как прежде.

- В таком, - говорит Елена Дмитриевна, - что там не конкуренция, где надо вкалывать, а зевать не надо. Там не школа, не спорт, не армия и не милиция. СБ, Миша - это люди с очень широкими полномочиями. Для них буквально закон не писан. Отдельный устав, отдельные нормы и отдельное понимание пределов допустимого. На этой службе иначе и нельзя. Нельзя бороться со злом в белых перчатках, ты это все прекрасно понимаешь. Мы и сами профессиональные убийцы, а не врачи. Но в некоторых случаях и в некоторых организациях слишком уж вольно понимают, что можно делать ради борьбы со злом и чем можно пачкать перчатки, и докуда. И тогда борца за безопасность очень трудно отличить от террориста.

- А иногда можно. В худшую сторону. А потом еще и свои с удовольствием потопят. В рамках борьбы за чистоту рядов. - бухнул до сих пор молчавший Нейгардт. - Короче, не зевай там.

На топливе месяца, проведенного дома в качестве взрослого человека, с которым говорят как с младшим, но равным, он продержался в Москве два с половиной месяца. В середине ноября, когда золотая осень сменилась непривычной слякотной темнотой, топливо почти выгорело. Остались мысли о том, какие они хорошие и надежные, его взрослые, и о том, как хотелось бы заслужить их уважение. На них он как-то дополз до конца семестра и переполз через сессию - и невесть почему на каникулы в Овидиополь не поехал. Им сказал, что хочет посмотреть Москву и здешнюю новогоднюю жизнь. Себе сознался, что не хочет возвращаться туда таким вот, вялым, разболтанным, не понимающим, зачем вообще впрягся в эту учебу.

Он вообще не понимал нечто более важное: а кто он такой, Михаил Винницкий? Все в себе ему казалось чужим, заемным. Состоял он из осколков: его приемные родители, его приемные братья и сестры, его учителя в школе, герои сериалов, новые товарищи, новые преподаватели… самого его как чего-то оформленного, наделенного свойствами и чертами, просто не существовало. Какая уж тут мотивация?..

Учиться было сначала трудно и весело, потом стало трудно и тоскливо. Никакой депрессии и прочих отклонений у него не было. Просто мотивация, наверное, была чужой, заемной, а здесь, в Училище, занимать было не у кого. Парадокс. Столько замечательных преподавателей, а влезть в чью-то шкуру надолго он не мог. Только ситуативно, чтобы сдать зачет или курсовую работу, пройти очередное тестирование или разговор с куратором. Конечно, такой дефицит мотивации был очевиден всем - так что выводы были сделаны и ему перед началом каникул озвучены: курсант Винницкий есть существо вполне способное осилить программу и даже с отличием, но ленивое и не заинтересованное в учебе - а поскольку здесь не обязательное среднее образование, то никто его особо уговаривать и специально мотивировать не будет. Если какие-то объективные проблемы есть - поможем, если нужны консультации психолога - предоставим, но вообще-то совершеннолетний гражданин и курсант уже сам должен понимать, что ему нужны помощь и поддержка и запрашивать ее, а если не хочет понимать, несмотря на то, что все входные испытания прошел и вроде как кеды на голову не надевает и суп вилкой не хлебает, то дверь - она вон там, и весьма близко.

Так, шарахаясь от угла к углу в поисках топлива, Миша и протянул до начала мая. Что-то его воодушевляло, кто-то его на время заражал своей любовью к предмету, с однокурсниками вообще везло, и вся внеучебная деятельность шла влет, особенно КВН. Там одного воздуха в зале хватало, чтоб внутри загорались веселые огоньки. Правда, староста группы и командир его отделения по два раза в день напоминали, что здесь не театральное училище и красиво танцевать и импровизировать в стихах курсанту необязательно, а вот приложить хоть какие-то усилия, чтобы вытащить общий показатель успеваемости отделения со дна обязательно. Особенно изощренно проходилась на его счет командир отделения Светка Маркина, которую как раз в КВН не взяли за полное отсутствие всего на свете, кроме амбиций. Ни слуха, ни голоса, ни чувства ритма, ни способности срифмовать хотя бы ворону с короной, зато сплошные десятки в ведомости и готовность разорвать на клочки Винницкого, который портит ей групповой показатель. Светку даже срисовывать не нужно было, чтоб разобраться, в чем тут дело: Винницкий ее бесил, потому что ни в грош не ставил и даже не пытался найти с ней общий язык, в отличие от остальных, которые тоже недолюбливали, но ради уважения к иерархии и для собственной пользы соблюдали формальную вежливость. А Винницкий плевать хотел на Светку, ее аппетиты, ее наставления и все прочее. Особенно потому что знал, как вывернуть этот сюжет на "отличница и лентяй" - и лёгкой победой брезговал. Хотя пойди речь об отчислении всерьёз, сгодилась бы и эта мелодрама.

Из-за неё, из-за Светки, всё и вышло. Это ей, командиру отделения, нужно было идти к третьекурснику с нелепым вопросом. Это она уперлась, припоминая Винницкому все грехи прямо с отлынивания от августовской уборки общежития. Это она, когда Миша вернулся и сказал, что третьекурсник послал его в Бабеля, накопала в сети, что это книга, и велела немедленно прочитать и найти ответ. Он прочитал и нашёл. Только не ответ на дурацкий вопрос про то как сломать спарринг-партнеру ровно одно ребро. Он нашёл там себя.

Этого Маркина не могла простить ему всю оставшуюся жизнь. Нет, не нахождения себя - а того, как повернулась жизнь курсанта Винницкого после одного-единственного разговора с курсантом Габриэляном. Маркина всю жизнь так и верила, что Винницкий украл у нее то, что ей причиталось по праву, отпихнул, пролез. Забыла, конечно, что просто заставила его шантажом и нытьем.

Тренера по рукопашному бою Васильева Миша терпеть не мог, в отличие от всего курса. Михаил Петрович был всеобщим кумиром, заслуженным наставником, победителем разных там конкурсов "педагог года" и так далее. А Винницкий его не выносил, потому что ещё на первом занятии срисовал немного, только манеру стоять и дышать, потом ещё и ещё, и к середине первого семестра мог надеть его в любое время. Надевал и, пользуясь преимуществами, чувствовал себя жалким и слабым. Михаил Петрович считался человеком добрым, справедливым и необыкновенно порядочным, нравственным ориентиром. Он таким и был, честным до глубины души, щепетильным до крайности - и во всем этом была какая-то истошная сверхчувствительная мнительная к себе и влюблённая в себя совестливость. Глядя на мир его глазами, Миша чувствовал себя в ответе за всё Училище, за всех девушек и парней в курсантской форме, за их честность, порядочность и чистоту мыслей и мотивов, а еще чувствовал себя слабым и бессильным в противостоянии окружающему злу, которое норовило подмять под себя всех этих девочек и мальчиков. Это не только не очень билось со внешностью и пластикой медведя, это ещё и не билось с тем, как на мир смотрели его приёмные родители. Не в пользу Васильева. Зато у этой шкуры было много других полезных функций, особенно способность внушать доверие и вызывать на откровенность без особых усилий.

Отправляясь к третьекурснику, звезде Училища Габриэляну, Винницкий почти рефлекторно ее натянул. Затея была нелепая, идея была слишком наглая даже для Винницкого. Такое могла сочинить только Светка - пойти и спросить старшекурсника, как сломать ему же ребро. До этого они всем отделением перерыли все, что смогли и опросили всех, до кого добрались. Ответа никто не знал, а второй тренер сходу посоветовала пойти к Михаилу Петровичу и передать ему, чтоб не маялся дурью. Так что, помимо рефлекса, в выборе шкуры присутствовало еще своеобразное злорадство - ты нас этой безумной задачей осчастливил, а мы тобой же ее и добудем. И ведь до сих пор его никто, никогда, ни разу не засекал и не ловил. Даже господин психолог, при котором Миша понапрасну не рисковал и сливался со стенкой. Тут очень помогал еще один большой секрет Васильева: тот боялся варков. Не так боялся, как учил бояться их самих - не как опасного противника, как превосходящего тебя по всем параметрам хищника. Боялся на уровне фобии, что мастерски скрывал, но все же… Очень хорошо это вписывалось в образ мальчика из маленького поселка, впервые увидевшего высокого господина здесь, в Училище.

Никто его никогда не ловил на подражании, а здесь на него смотрели из-за легендарных очков в тонкой серебристой оправе темно-желтые, чайного цвета глаза, и видели его насквозь, куда там высокому господину Виктору Степановичу. Хуже того, он уже был не собой, не в себе, а там, по ту сторону линз, и смотрел на себя, и плавился, и не вычленял нужное, чтобы подстроиться, понравиться, заговорить на одном языке - а окончательно терял себя. То, чего он всегда боялся, то, что с ним пока еще не случалось, несмотря на все придуманные страхи и фантазии. Что-то нес, еще помня, зачем пришел - но уже начисто не помня, как это: слышать, чувствовать, копировать, понимать через жест, позу, осанку. Он отражался - и его отражали. Он нечетко видел своими вполне здоровыми глазами, и он не знал, по какую сторону груши стоит, и у кого из них пульсирует на скуле здоровенный синяк.

И он знал, что у него - не у него - у этого - у них - случилось что-то очень, очень, очень плохое. Совсем недавно и такое плохое, что он - все же он, то, что стояло, дышало, переваривало пищу - даже и не думал, что такое бывает. Не испытывал. Не слышал с других. Никогда. Ни разу. И еще ему показалось, что человек в очках сам не до конца себя слышит, сам не полностью ощущает… это. Потому что если бы слышал, если бы ощущал, переживал, то, наверное, взорвался бы. Так, что не осталось бы ничего ни от города, ни от планеты. Человек этот был со своей бедой один, в полном, немыслимом, беззвучном вакууме, и был этому даже рад, потому что не хотел бы взорваться и расплескаться и даже попросту вылить в окружающее то, что испытывал. Поэтому он просто, размеренно и сосредоточенно отрабатывал давно привычные удары. Вот это - фокус на чем-то простом и знакомом - было и Мише вполне понятно.

Книжку Винницкий, конечно же, найти и прочитать к вечернему занятию не успел, да и вообще ее можно было уже не искать и не читать: зачет они сдали. При помощи самого Габриэляна, который вернулся от начальницы училища и с непонятным остальным азартом придумал, объяснил, отрепетировал и сам их в спортзал отвел пред ясны очи Михаила Петровича, где без всяких поддавков и обрел свой перелом. От мерзкой Светки, само собой - она ж командир отделения, а как же. Мише азарт был понятен: на мальков Габриэлян отвлекался от того, что нес внутри.

За книгу он взялся уже в свободное время, после ужина. Книга была вроде как запрещенная, из тех списков “социально опасной” литературы, составленных еще в конце прошлого века, которые никто давно не соблюдал, а многие шутили, что это лучший список книг, которые нужно прочитать до 25 лет. Сначала не мог разобраться, когда все это происходит - в Полночь, что ли, и зачем ему это старье? Потом понял, где - там, где он вырос, и что-то насчет того, почему Габриэлян его послал именно туда, а не в какую-то другую пыльную древность, начало проясняться. Потом… потом не было никакого потом. Что-то в нем щелкнуло, встало в нужные пазы, как детали в головоломке - и отказалось распадаться на части. Не навсегда, как оказалось, но очень надолго.

Он встал и пошел искать человека, который откуда-то знал, кто такой Миша Винницкий, чтобы спросить - что будет дальше.

Интермедия: братья по горячим делам - 2

2. Габриэлян

Это был его сон, поэтому смотреть можно откуда угодно. Серая проселочная дорога, идущая сначала вдоль реки – и потом еще какое-то время слышался на поворотах шум воды, прыгающей через камни, и особый речной запах, совсем непохожий на запах дождя… Сначала по берегу, потом через поля, кукуруза стеной по одну сторону, пшеница по другую, а справа пшеница вдруг исчезает, а весь квадрат покрыт чем-то невысоким и таким ярко-зеленым, что глазам больно. Комм говорит «люцерна», но это слово ничего не значит. Потом темнеет и дорога становится почти черной и только в отраженном свете разметки видно, что маленькая жуковатая машина с откидным верхом – лаково-желтая. Не самая желтая на свете, но близко к тому. В машине три человека – женщина за рулем, мужчина, и мальчик на заднем сидении. Все видно сверху – и с точки зрения мальчика. Луна наверху тоже желтая и двигается так же быстро как машина. Еще сверху висят крупные звезды, очень много, очень больших, потому что лето. И никакого другого света - поля остались позади, даже кукуруза, поселки тоже, вокруг только дикое место, где живут дикие животные, а диким животным мешает человеческий свет. Ему даже казалось, что он слышит, как они там шуршат по сторонам своими животными делами.

А ехали они тогда на Яблунецкий перевал к приятелю отца. И собирались быть там к утру. Надо было спать – но всего вокруг было слишком много, чтобы уснуть.

Когда его выбросили из машины, он не испугался. Его взрослые никогда и ничего не делали зря. И если они его не предупредили, значит у них есть причины - или это опять игра. Он любил играть.

Он почти не ушибся - длинные, полувысохшие уже стебли были с него ростом, а кое-где и повыше. Они здорово пружинили - и запах был не такой, как дома. Даже не такой, как на прошлой стоянке. Встал, выпрямился, отцепил от штанины репей, посмотрел на руки. Большая светлая тарелка висела так низко, что были видны даже пятна на ладонях. И пусть не ругаются, что порезался. Нечего было кидаться.

В траве что-то шуршало. Тут точно много кто живет. А вот шороха машины он не слышал. И света фар видно не было - далеко успели отъехать. И топота копыт, и рева мотоциклов не слышно тоже. Зато где прошла машина, было видно очень хорошо. Точно, игра.

Идти оказалось неудобно - они зачем-то свернули и поехали прямо через холмы, по... бездорожью. Хорошее, длинное слово. Составное, как поезд. Только значит наоборот. Машина траву примяла, но не везде. И вообще трава эта торчала во все стороны и норовила выскользнуть из под ног и все запутать. Бежать он не пробовал после того, как ему первый раз подвернулся камень.

Потом дорогу перебежал заяц. Или кролик. Большой. Кажется. Выскочил с одной стороны и нырнул в траву на другой. Шшшурх - и как не было, только тени качаются. Даже звука нет, больше обычного. Это они всегда такие тихие, или он всех распугал?

Очень хотелось рвануть за кроликом, но родители ждали. Он уже понял, где они – правый холм впереди немножко двоился, как будто его обвели светом. И не лунным, белым, а желтым. Там ниже по склону должна была стоять машина с зажженными фарами – иначе никак не получалось.

Она там и была - стояла с распахнутыми дверцами, опущенным верхом и вывороченным люком, а вокруг носились с гиканьем - те самые, кого он увидел в заднее стекло, когда машина свернула с проселка.

Лечь, - сказал в голове папин голос. Лечь и лежать. Здесь большие зайцы. Маленькому мальчику легко среди них потеряться.

Нет, никакой мистики, просто та его часть, что видела опасность, лет до семи разговаривала папиным голосом, пока он не привык к своему. И хорошо, что он был готов слушать этот голос, иначе любопытство одолело бы - и он непременно скатился бы туда, вниз, к хороводу всадников на железных и обычных конях.

…А потом он долго, очень долго спускался с холма. И думал - можно ли нажать кнопку тревоги, ну там, в куртке, где остался комм с детской сигналкой? Кто услышит раньше - милиция или те, кто отъехал?

Подошел к машине. Она была теплой, много теплее воздуха. Просто излучала тепло. Постоял какое-то время, привыкая к свету. И решил, что тревогу можно не поднимать. Потому что утром их, наверное, и так найдут.

Папа и мама лежали рядом с машиной. С мамой ничего не было, только длинный порез на шее и два на руках у локтей, и небольшие синяки - один раз он разрезал себе руку, чтобы вынуть осиное жало, начал сосать разрез и насосал такой же синяк. А еще у мамы было страшное лицо. У папы наоборот - порвана вся одежда и... все остальное. Но лицо - очень спокойное, будто папа смотрит на машину и думает о чем-то. На груди папы лежал его пистолет – а выстрелов не было, Вадим не слышал их, пока шел. Наверное, достать успел, а выстрелить – уже нет. И тут Вадим понял, что папа и мама на самом деле не здесь. Здесь - только то, что осталось. Как перегоревшая лампочка.

Нашли их где-то к восьми утра. Это – не снилось, это он просто помнил. Дальше было много беготни, посторонних людей, медиков и осторожных расспросов. Почему-то пытались согреть, хотя он не замерз. У него были куртка и плед. Прочел потом запись: «Перенес настолько сильный шок, что никаких признаков шока не наблюдается.» Запись, как и все прочее, легла в дело о компенсации. Впрочем решилось оно быстро, легко и без их участия. Оказалось, что в районе проводилась «свободная охота», но чиновник, ответственный за административную часть, получил незадолго до того несправедливый разнос, расстроился – и не поставил галочку в нужном месте. Обычно система автоматически предупреждала всех посторонних, пересекающих границу района. В этот раз – не произошло. Схему оповещения, конечно, изменили, а Вадим Габриэлян получил, в числе прочего, пожизненный иммунитет. «Совсем нельзя есть», перевел ему дядя Левон. Но это уже потом, а тогда он переночевал в больнице, утром прилетели дядя с тетей и они уехали обратно в Москву. В Карпатах он потом так и не побывал – не случилось.

***

Так он оказался в Квартире. Потому что ее, конечно, следовало писать с большой буквы. Большая, как целый дом. Коричневая деревом, зеленая живым деревом, светлая деревом же. Плиткой. С закоулками, неожиданностями. И книгами. В книжных шкафах ночью кто-то шуршал и ворочался, и разговаривал – не с ним, а просто так, между собой. Квартиру можно было исследовать как джунгли. Хорошее занятие на остаток лета. По родителям не тосковал. Тосковать – это по чему-то, что существует, но сейчас недоступно. Родителей не было нигде. У дяди Левона нашлось много маминых рисунков - больше, чем оставалось у них в коттедже. Дядя Левон любил мамины акварели и она ему их дарила. Вот они и ее медсестринские наборы инструментов существовали и были мамой, насколько вообще возможно. Папины молекулы он пока не мог оценить.

Новый детский сад оказался неплохой, и поликлиника – и всюду уже знали, как с ним разговаривать, дядя с тетей постарались. Как потом оказалось, дядя Левон просто отнес им папину медкарту и свою, и свой опекунский дневник – потому что папу он и растил с одиннадцати, кажется, лет. Между ними было 34 года разницы. Тетя Марго говорила: «Первый ребенок – Реконструкции, последний – себе», и морщилась при этом.

В общем, он им показал, что тут семейное и чего следует ждать – и все пошло как надо. А дома сразу все было правильно, потому что как же иначе. Не так как раньше – как раньше быть не могло, но дядя с тетей почти все могли объяснить и почти всегда его понимали. И даже когда он сделал большого самодвижущегося ядовитого паука, чтобы на него охотиться, потому что нелогично же охотиться на паука без паука, а потом притащил его в сад – и отвлекся, ну и не только тогда, дядя Левон пожимал плечами и говорил «Даже я был хуже, а уж Ара-то…» - чем, по правде сказать, поощрял и подавал идеи.

Все было хорошо и только одно плохо. Страх. В центре Москве было никак нельзя жить, чтобы совсем не видеть «этих». Или не слышать. Или чтобы не казалось. Этих, тех которые, Вадим боялся до оцепенения. До холода и пустоты. Он знал, что они ничего не могут ему сделать – во-первых, Вадим маленький, а они вообще не едят маленьких, а во-вторых, его теперь никогда нельзя есть, даже когда вырастет. Боялся он не этого, а их самих. Не понимал, как это можно, как они вообще могут – даже слов не умел отыскать, внутри кругами ходил крик.

А потом однажды его оставили сначала на продленку, а потом на ночь – так уже случалось, когда дома у всех было много работы, а на следующий день дядя Левон забрал его и по дороге сказал, что тетя Марго к ужину не придет, потому что умерла.

- Как умерла, - возмущенно спросил Вадим, - у нее же иммунитет?

Дядя Левон остановился и понял, что обнаружил очередной пробел в образовании племянника. Оказывается, тот перевалил за пять лет, умудрившись не узнать, что люди смертны. Так что они дошли домой, съели грибного супу со сметаной, выпили чаю, а потом дядя порылся в образовательных сайтах, нашел подходящий – и объяснил, что нет. Что у Вадима тут ошибка. Не умирают, если их не убить, как раз старшие. А люди живут, конечно, дольше тридцати-тридцати пяти… но в разы, а не в десятки раз. А потом все равно умирают. От старости. Показал, что происходит с клетками. В том числе и на себе – и на Вадиме. Рассказал про угасание функций. Про то, что и как лечится, а что уже не лечится. Заодно – про тетю Марго, про инсульт на улице, про повреждение лобных долей и про то, что тетя заранее написала, что не хочет возвращаться.

Вадим даже помнил весь этот шум год назад: «Отстаньте от восьмидесятилетней женщины с этой ваше ахинеей, с киборгизацией вашей, дайте жить спокойно! Я в этом мире не единственный физхимик!», но с возможностью смерти не связал, потому что считал, что люди сами собой не умирают. Теперь он понимал, о чем это, но не понимал – почему. Наверняка же интересно стать чуть-чуть машиной и жить дальше. Тут каждая часть - и «стать машиной», и «жить дальше» была увлекательной по отдельности, а уж вместе,.. в общем, он бы на месте тети обязательно попробовал. Но у тети наверняка были свои причины – помимо тех десяти минут, которые прошли от того момента, как ее ударило внутри, до оказания правильной помощи.

С того ужина страх ушел и больше не возвращался. Если бы Вадима спросили, он бы объяснил: «эти», то есть «старшие», «высокие господа», казались ему невыносимо чужими, пока он считал, что они употребляют в пищу таких же почти бессмертных, как они сами. Едят то, что без них могло бы жить всегда. Конечно, он боялся… А тут выяснилось, что зря он о них думал плохо. Обыкновенные хищники, в животном мире такого сколько угодно. И что кузенов едят – тоже обычное дело. Как у косаток с дельфинами. Это было куда правильней, куда нормальней, куда естественней того, что люди, оказывается, конечны. Не только в прошлом, но и сейчас. Как это переварить, Вадим не знал – и отложил на потом, на время, когда повзрослеет и станет вмещать больше. Еще не знал, что время это не наступит вовсе.

Дяде Левону всего этого говорить не стал. Отсутствие прежнего страха тот заметил, причину, кажется, понял, а пустота на месте тети Марго, наверняка, огорчала его куда больше, чем Вадима.

***

В общем, у Вадима Габриэляна дела обстояли неплохо – а местами даже очень хорошо. Как и у большинства соучеников – сначала в детском саду, потом в школе. Как и у большинства людей вокруг, за вычетом тех неудач и несчастий, от которых никуда не денешься в самом надежном мире. Конечно, все эти «хорошо» отличались друг от друга и, примеряя на себя часть наблюдаемых соседских, Вадим чувствовал когда скуку, когда недоумение, а когда – отвращение или ужас. Но примерять-то нужно было не на себя, а на соседа. Которому не давит и не жмет. Дядя пожимал плечами: «Правильно, не Реконструкция», имея в виду две вещи одновременно. Не Реконструкция, чтобы стричь все потребности под одну гребенку – и не Реконструкция, чтобы оглядываться на соседей в том, что этим соседям не мешает.

Посторонний бы решил, что дяде Левону очень не нравилась Реконструкция. Посторонний бы крепко ошибся. Сколько их было – снимков, записей, дневников, рассказов. Песен. «Лучшее время жизни, - говорил дядя. Вадиму тогда было одиннадцать и он не спорил потому что был согласен.

Он читал все, что было в доме, смотрел все, что было в доме, учился в школе и кружках, а еще его учил дядя Левон, потому что мужчинам их семьи традиционно не давалось непосредственное восприятие всего – от искусства до социума, зато очень хорошо шел анализ, а им можно было заменить почти все с тем же результатом и вдвое большим удовольствием. Если знать, что как читать. Так что Вадим учился и к тому времени уже понимал – они живут в самое лучшее время мира. Вот с орором, с фронтиром, с техническими ограничениями, без неба. Но никогда так много, так свободно, с таким выбором, таких здоровых… От классики Вадиму сначала хотелось схватиться за голову, потом отправить в прошлое десант психиатров, потом он научился оценивать подробности быта, понимать что за ними стоит, какие опухоли они порождают… Вот из этого, вернее, из еще более катастрофической разрухи, порожденной всем этим, его взрослые шли – и дошли сюда.

Потом он вспоминал эти выводы - правильные, между прочим, выводы - с несколько иным чувством. Шли. И дошли сюда.

Но это – потом. А пока вокруг стоит очень много мира и еще больше слов. А еще есть движение. Осмысленное, упорядоченное. Игра, введенная в рамки. Спорт. Первые секции, на которые его отдают – как и положено, в пять лет - бег и плавание с перспективой на триатлон. Естественный выбор: у него подходящее телосложение, очень хорошее дыхание и не менее основательное упрямство. Кроме того, в его семье избегают контактных видов спорта. Через полгода упрямство говорит, что плавание – хороший отдых, а бег сам по себе – скучен. Поправка, невыносимо скучен. Поправка – настолько скучен, что даже опыт не откладывается, выпадает из памяти. Еще пара месяцев уходит на то, чтобы найти себе правильное занятие. C точки зрения тренеров и семьи – контринтуитивное.

Дядя удивляется, услышав про капоэйру. Услышав про айкидо и крав-мага, он удивляется еще больше – если первое все-таки почти танец, то второе… а уж третье – сугубо прикладная боевая дисциплина, не признающая ограничений. Это что-то от матери, думает дядя Левон – и с интересом наблюдает: когда пройдет.

Оно, конечно, не проходит. Потому что не может. Потому что тут – все. Мгновенные перемены, струящиеся переменные, другой человек – и необходимость его понять, возможность вмешаться. И скорость. И обратная связь. Бой – это не самое лучшее занятие на свете, потому что исследовательская работа – лучше. Но там жизнь идет в него только по двум каналам. А здесь – по всем. И еще в секциях у него получается ладить с людьми. Его там уважают: Вадим любит учиться, всегда готов помочь, осторожен в работе и органически не понимает жульничества. Последнее сам Вадим не считает достоинством – какой, спрашивается, смысл в нечестной игре? Сам у себя удовольствие отнимаешь. Но окружающие смотрят на это иначе и добрая слава оттуда потихоньку просачивается в школу. Что полезно – а еще полезней просто слава спортсмена. По одному из сотен тысяч неписанных правил, тем, кто занимается спортом серьезно, как увлечением, а не просто для поддержания здоровья, прощают некоторые неровности и неловкости… и даже хорошее настроение и неукротимое чувство юмора. Плывет себе тот самый дельфин и что ты с него возьмешь?

Ценное отношение. Потому что, в отличие от многих в семье, Вадим социофобом не был. Это его учителя и одноклассники – в основном, на два-три года его старше – порой очень хотели, чтобы он стал социофобом и оставил их в покое. Но если учителей слегка успокаивал диагноз – наследственное и слегка усугубленное опытом легкое расстройство аутического спектра, в целом, и не проблема вовсе, и к выпуску выровняется – то ученики были хором твердо убеждены, что нету у этого Габриэляна никакого расстройства вообще, а есть такое вредное чувство юмора и упрямство. А расстройство есть у них у всех. От него, его роботов, его розыгрышей и его длинного носа, а особенно - языка. Но спорт во всех смыслах помог – напряжение сбрасывалось, спокойствие прирастало, окружающие смотрели через другую линзу и видели нечто более для себя терпимое и потому не взвивались сразу даже на ошибки. Так что ошибки получалось замечать и исправлять почти своевременно. Хорошо!

Еще семья, та самая. Семьи было, на самом деле, тоже очень много, даже близкой – трое двоюродных со стороны дяди, все взрослые, все со своими детьми, двое со стороны тети Нелли, их мужья, жены и родственники, потом начиналась родня деда, бабки, тети Марго… Ученые, инженеры и администраторы. Цепь, сеть, клан, ничем не хуже тех кланов, что существовали у старших. Собственно, много лучше – их ничто не ограничивало в росте. Какой непотизм, какая коррупция? (Вадим уже давно знал эти слова.) Коррупция – это когда государство и общество получают меньше, чем могли бы. Когда они получают больше – это эффективное расходование средств. А они получают больше – потому что их семейную «линию», ее ведущие черты даже пытаются дублировать в пробирках.

На мальчика Вадима семья глядит с привычным теплом и не менее привычным большим вниманием. Чем интересуется, где хочет работать… Вадим знает, что на брак его отца смотрели как на мезальянс. Медики – правильная профессия и в большой цене… но все-таки медсестра из провинции не пара восходящей звезде материаловедения. Дядю с тетей эта постановка вопроса смешила – они маму любили и ценили, и не только из-за папы и Вадима. Хотя и из-за папы тоже – дядя говорил «Не думал, что ему так повезет» Вадим неплохо помнил первые годы жизни. Отец был человеком очень простым, очень спокойным, очень уютным – и из всех людей и нелюдей, впоследствии встреченных Габриэляном на жизненном пути и в других местах, больше всего напоминал доктора Бьерна Энгеля. Логика дяди была Вадиму ясна. Так что Левон был за, Марго была за, а всем остальным сначала пришлось быть очень радушными – и искренне. А потом они привыкли. И на Вадима… смотрели.

Не нравилось им только одно – что он пошел по гуманитарной. И дело даже не в том, что со времен той самой Реконструкции неприкладное знание считалось роскошью, излишеством. Просто не было в клане раньше интересов в этой области - и не особо они собирались их там заводить. Хотя… если мальчика - мальчика! - взяли в МГУ в пятнадцать, да на исследовательский поток, да вперед кандидатов с бонусами, отволонтеривших и отслуживших, значит, ничего не поделаешь. Талант в эту сторону свернул. Поперек призвания ломиться – глупо и расточительно. Тем более, что науки бесполезной не бывает, если это – наука. Это Вадим знал. Не знал он, что дядя Левон сказал троюродной тете Александре: “Не торопись, подожди лет десять-пятнадцать, он достроит теорию, напишет книгу и ему станет скучно дальше изучать историю. – подумал и добавил. – Только изучать.”

Тут дядя ошибся. Когда это случилось, причиной была не скука.

***

В университет Вадим пришел в пятнадцать, на истфак, а точнее на историческое искусствоведение, с собственной темой-матрешкой – книжной иллюстрацией времен империи. Точнее, второй империи, Советского Союза. Потом сузил до ориенталистской. Иллюстрация интересовала и нравилась сама по себе – а еще, если бы он сумел с нею разобраться, то научился бы с достаточной точностью вычислять целый куст: как зрительное сочетается с прочитанным? Где подчеркивает? Как дополняет? Где противоречит? Какие новые объемы возникают на стыке? Какая мера условности работает – и когда перестает? Какой объем знаний «берут из воздуха» обыкновенные люди, читающие эти книги – и сколько взятого нужно, чтобы безошибочно стыковать картинку и текст, чтобы считывать дополнительные значения поверх цензуры, чтобы художник мог разговаривать этими значениями? Если получится собрать какой-то базовый метод анализа – его потом можно будет приложить к чему угодно. (В том числе и к современным культурам и субкультурам, систематически ставящим Вадима в тупик.)

Удобство состояло в том, что бешено литературная советская культура отлично сохранилась и изучена была порой по миллиметру – в том числе, и очень внимательными вероятными противниками… Неудобство в том, что самостоятельно строить методику – это даже не изобретение велосипеда, это в лучшем случае – гарантия дурацких ошибок. Значит, научный инструментарий следовало осваивать весь – потому что с высоты первого курса совершенно неясно было, что конкретно может понадобиться. С третьей стороны, ну какое же это неудобство? Столько знаний - и только бери. Столько времени – и только учись. Столько людей – и почти все они старше. С опытом, со взглядами. С позицией. В общем, что издает гигантский муравьед при виде гигантского муравейника? – внутренний вопль восторга. А муравейник ничего не издает. Он еще и не таких видал, этот муравейник.

Наличие своей темы, пусть и безумной по охвату, помогло. Примерно как спорт в школе. В МГУ не любили вундеркиндов, а уж вундеркинд из «ведомственной» семьи в глазах многих студентов по определению занимал чужое место. «Чудик» с очередной идеей вечного двигателя – другое дело. Особенно, если в рамках своего двигателя может, не просыпаясь, перечислить всех художников бессмертного издательства «Академия» или объяснить, как именно работа в Петроградской милиции в бессмертном же 1918 году повлияла на стилистику Ивана Владимирова (сугубо положительно, заметим, повлияла, во-первых, от голода не умер, во-вторых, не убили, а в-третьих, замечательно научился использовать акварель для передачи мелких точных деталей). Такими маниями и одержимостями половина университетского комплекса переболела – и относилась к ним совсем иначе.

Тут потребуется лирическое отступление. До двадцати лет Вадим Габриэлян со своей разнообразной родней общался много – и с удовольствием. И, как положено воспитанному молодому человеку, слушал куда больше, чем говорил. Лет до десяти на него обращали внимания не больше, чем на собаку – и соответственно, при нем не замолкали. Потом, замечать стали, а выгонять не начали – скоро вырастет, пусть слушает. А говорили, конечно, в основном, о работе. И когда о семье – обычно, на самом деле, тоже о работе.

Работала семья в науке и управлении, по всей стране, много, хорошо и славно. К старшим пиетета не питала никакого – многих помнили еще людьми или не могущими найти своих лап щенками, да и потом – ну быстродействие выше, ну производительность, ну сильней они физически… но, в целом, мы и сами ничего так. Вот что не болеют, почти не ломаются и весь архив отрасли могут унести в голове – это да, это серьезно. А все остальное… Хорошую долю того, что шло не так в огромной Европейской России, Вадим узнавал дома или в гостях над «дрожащей» говядиной или лепешками с абрикосовым вареньем. Или сидя на полу и читая очередную книжку. Тот не тянет, этот сцепился с соседом и все промышленные интересы подчиняет сваре, а этот как раз тянет прекрасно, но явно задался целью превратить регион в автаркию… и кстати, не только он, и, кстати, неудивительно, потому что…

И конечно они были лоялистами. Поголовно.

Так что с людьми, которых не устраивала сама система, Вадим встретился только в университете. И естественно влюбился.

Вадим Габриэлян посещал примерно треть легальных кружков и дискуссионных клубов МГУ – и почти все полулегальные. И всюду все пробовал на зуб. Особенно – недовольство. Очень нравилось ему, когда у оппонентов заканчивались логические аргументы и они переходили на эмоции – потому что вот тут начинал идти материал. Ему нужно было знать, где подложка, как это ощущается, почему не включаются в детском саду освоенные и отлично в прочих сферах работающие утилитаризм и количественный анализ. Почему вот эти люди – куда более опытные, куда более знающие, лучшие – так странно видят окружающий мир и предлагают такие абсурдные, самоубийственные рецепты по его исправлению и спасению. Потому что в его «родном» двадцатом веке все обстояло так же – или хуже. И еще почему-то никто не желал понимать то, что хорошо знали дома… работа в системе требует знаний, умений, специализации. Война с ней - того же, но в десятикратном объеме. Без них случится не война, а в лучшем случае - провал. В худшем - социальная катастрофа.

Впрочем, реальные проблемы, действенные решения и интересно мыслящих молодых специалистов он тоже собирал и относил домой. Когда дяде, когда тете Александре, когда еще кому. Армянин он или нет? Так что ко второму курсу Габриэлян с истфака был известен уже как человек, с которым стоит поговорить о перспективах трудоустройства – а его участие в дебатах получило отличное легальное прикрытие. Пчелой парень работает. Сборщиком-медоносом. Для семьи. Почтенное и общественно полезное занятие. А что шарит в том числе и по «горячим точкам» - так кто ж в молодости не булькал… только полные недоразумения в молодости не булькали, пока есть время и можно учиться и делать ошибки. Так что самое место – перспективных искать. Никаких нареканий эта деятельность не вызывала, потому что на чужих делянках студент Габриэлян не охотился и тех, кого уже отобрали для себя кафедры или производства, на сторону не сманивал.

Вадим собирал связи, людей, сведения об устройстве общества и данные для работы – но все это до поры шло по верхнему краю, по зоне обработки, не проникая внутрь – и не касаясь его собственной позиции.

Все началось в тот прекрасный вечер, когда на дебаты зашел Ди. Ди тогда еще был не “Ди” - и в инсургентские боги не собирался и возможности такой для себя не представлял, а был аспирантом-эпидемиологом, с соответствующей биографией, службой “под змеей”, работой во всяких интересных районах и политическими взглядами, как впоследствии выяснилось, типичными для “Здравохраны”. То есть, от взглядов радикального светского подполья они отличались твердым убеждением, что без существующего строя положение дел станет много хуже, а заменить этот строй а) нечем и б) все равно не получится. А в остальном - все то же самое.

Что испытало юное светило отечественной вирусологии при встрече со студентом Габриэляном, представить было, наоборот, легко. Безграничное омерзение оно испытало. Потому что приятие мира вокруг как наилучшего светило согласно было терпеть от тех самых продуктов Реконструкции, еще заставших хвост разрухи и последствия выползания из этой разрухи, от людей, видевших фронтир на расстоянии вытянутой руки, причем, с обеих сторон… и, вдобавок, впитавших панический ужас своих родителей и учителей перед общим обвалом как собственный. От их детей… тоже всосавших отношение вместе с молоком, детской смесью и школьной программой, хотя уже им стоило бы думать собственной головой, а не позавчерашним чужим опытом. Но от вундера-киндера из хорошей московской семьи? С пожизненным иммунитетом? Встреться они на габриэляновском первом курсе, Сиверцев даже спорить бы с деточкой не стал, за сугубой бессмысленностью, но в семнадцать-то лет уже можно что-то и соображать…

Так что от омерзения Сиверцев довольно быстро перешел на личности – вернее, на отсутствие оной личности у оппонента. Мол, твоя информация, твои взгляды, твоя логика – вовсе не твои, а семейства твоего, а выводы твои стоят на том, что тебе самому – удобно, тепло и безопасно. Был бы съедобный, иначе запел бы.

Вундер-киндер, на удивление, совершенно не обиделся. Вундер-киндер расцвел как мясной гриб и сказал, что все почти наверняка так и есть – но как отсюда следует неправота в оценке системы? И Сиверцев потом сам себе не смог бы объяснить, почему его в данном случае так заело показать – как.

Вадим же Габриэлян не услышал в словах аспиранта ничего оскорбительного. Только факты. Трудно спорить, что ты есть твоя семья, если, обнаружив в книжном шкафу чей-то залитый пластиком отчет двухсотлетней давности, ты с некоторой оторопью узнаешь собственный почерк, любимые обороты речи и манеру организовывать информацию – при том, что ни ты сам, ни отец, ни дядя, ни даже дед никак не могли встречаться с автором документа, убитым в 1924 году. Наследственность, плюс воспитание, плюс традиция… и в результате «быть собой» значит «быть ими всеми».

Со вторым пунктом, про съедобность, Сиверцев тоже не ошибся. Если бы помимо учебы, научной работы, спорта и волонтерства Вадиму еще пришлось обосновывать свое право на жизнь согласно текущим правилам, его бы это, конечно, основательно раздражало. Система была организована так, что для получения иммунитета, требовалось вложить от себя много времени и осмысленного усилия. Особенно мальчику. Логику Вадим понимал, вызванные ею дельные изменения видел, но времени было жалко. Чистое «я – это другое дело», конечно.

Впрочем, с точки зрения Габриэляна, жаловаться тут в любом случае было не на что. Жить так, как тебе хочется, делать то, что считаешь нужным – привилегия. Общество берет за нее налог – временем, работой или кровью. Всегда брало, просто теперь оно делает это открыто, прозрачно, по стандартной таксе. Неизвестно еще, будет ли польза от тебя или твоих проектов – так что, будь добр, обеспечь окружающих следующим поколением, качественным и вменяемым следующим поколением – или докажи, что тебя выгоднее оставить в покое. То есть, не больше того, что раньше люди делали просто для себя, чтобы выжить. Собственно, много меньше. Как всегда, когда наличие налога, наконец, признают вслух и соглашаются его в чем-то измерять, сумма не увеличивается, а падает. Вне чрезвычайных ситуаций.

Так что оскорбления Габриэлян не понял – зато все, что было потом, оценил очень высоко. Случись Сиверцеву когда-нибудь от полной скуки и безрыбья прочесть магистерскую работу Габриэляна, обнаружил бы себя в списке благодарностей.

Потому что Ди-тогда-еще-не-Ди потащил его за собой в совсем другие кружки – те, где участники большей частью и не встречались физически, на поверхности университета. Те, где интересовались не лояльностью или нелояльностью и не способностью красиво обосновать позицию, а доступом к информации – и производством информации. Там под водой плавали данные, до которых третьекурснику Габриэляну не получилось бы добраться самому – даже с помощью семьи. Потому что для этого он сначала должен был бы узнать, что такие данные существуют.

Вадим Габриэлян читает статистику, отчеты, знаменитые – и сто раз запретные – «американские статьи» и данные, собранные в Европе по тем же схемам… и понимает, что в его методике и в его видении мира существует огромная дыра. Потому что Сиверцев прав и он, Габриэлян, на самом деле и во всех смыслах – продукт своей семьи. Его не беспокоит, что высокие господа едят людей – только как, кого, почему, сколько и что приходит взамен. Ему с ними не страшно – как не страшно взрослому дельфину рядом с сытой косаткой, и уж тем более ему не приходит в голову им поклоняться или считать, как это там у них... вершиной эволюции. Он этим вершинам чай приносил, когда они приходили за консультацией… и это не предмет гордости и вообще не предмет. Просто имел возможность наблюдать вблизи – и лично и через рабочие фильтры, и согласился с семейным выводом – отличная сетка безопасности для всех, отличный стабилизатор для общества. Но в целом – ничего такого.

На третьем курсе, благодаря Сиверцеву, он, наконец, осознает, насколько иначе это воспринимают почти все остальные.

Ощутить – по-прежнему не может. Но может проанализировать и вместить. И перенести на собственный рабочий материал. Понять, где связь между невыговариваемыми – тогда – потерями от Первой Гражданской (сейчас-то эти плюс-минус пятнадцать миллионов несложно произнести вслух – десять процентов населения, легко отделались) – и популярностью книг о монгольском нашествии. И структурой иллюстраций к ним. Где у конкретного художника влияние мирискусников – а где личный опыт эвакуации… где экзотика и радость от нее, где экзотика и побег в нее, а где возможность сказать на чужом материале то, что не получается даже подумать на собственном. Габриэлян по-прежнему не видит всего этого глазами, но может поймать кончиками пальцев, брайлевским шрифтом, методикой. Четыре времени года проваливаются в экран, в библиотечную щель, в ряды строчек… нет, никуда не исчезают, целый неразъемный год он счастлив бешеным, запойным летучим счастьем, к которому нельзя привыкнуть – и со временем оно не иссякает, только растет.

После четырех лет трудно сразу поступить в магистратуру. Особенно гуманитариям. Особенно мужчинам. Его берут. Ему даже предлагают засчитать работу на бакалавра как магистерскую. Габриэлян отказывается. Да, университет уже начал его раздражать, да, самостоятельная работа выглядит очень привлекательно, но это – дешевое и глупое решение. Все равно, что красть у себя. У него есть время учиться, ему нужно учиться. Школа, навык, умение приобретаются только одним способом.

А потом, прозрачным августовским вечером он приходит домой с тренировки, моет руки, пристраивается к плите… и по шагам дяди понимает – плохие новости. Еще до того как слышит:

- Я подал заявку на эвтаназию.

***

- Тяжело, - говорит дядя за ужином, - столько лет без Марго. Я привык с ней. И работа с каждым днем идет все хуже. Отвлекаюсь. Не могу удержать проект в голове.

Тень от традесканции на окне падает на чашку. Ее недостаточно, этой полупрозрачной, разноцветной тени. И солнца недостаточно. И книг, и музыки, и лета. И самого Вадима. Все хорошо, все правильно – но уже не держит.

Вадим внимательно слушает, аккуратно глотает. В этот раз, логика ему понятна и сама по себе не вызывает возражений. Если жизнь окончательно лишилась нужного качества, стала тяжела и неудобна, ты встаешь, говоришь «спасибо» - и отдаешь ее тем, кому она пригодится. Желательно до того, как она распадется совсем, потому что и тебе никакого удовольствия, и принимающим – меньше пользы. Но в данном конкретном случае он почти ненавидит умников времен Реконструкции, сделавших работу, возможность приносить пользу, единственным смыслом жизни на несколько поколений вперед. Из практицизма сделавших – и из милосердия. Подавляющее большинство в этих самых поколениях и не видело в жизни ничего, кроме работы. Где же им еще брать смысл и удовольствие? Но дядя Левон уже не из их числа. Он шел – и дошел. Дожил. И теперь не может воспользоваться добытым, создать себе новый смысл. Нет рецепторов, нет транслятора, нет способности. Нечем. Вадим пробовал… для него происходящее с дядей не было такой уж неожиданностью. Сюрпризом оказалось, что шарик остановился именно сейчас. Очень может быть, что дядя посмотрел на его недавний исследовательский запой и решил: взрослый.

- Я интересовался вживленными модулями, - говорит дядя, - меня тут зазывали консультантом в очень интересное место… Но, ты знаешь, они говорят – пара лет, а потом органика сдаст все равно.

Вадим знает. Старое, кажущееся дурацким правило, что беременным нельзя волноваться, стоит на горьком опыте, как и многие такие правила. Просто значение слова «волноваться» изменилось. Потому что на самом деле, недоедать нельзя беременным, голодать нельзя, работать до изнеможения, бежать в панике, не знать, что случится с ними завтра, просто жить в постоянно стесненных условиях на границе смерти… нельзя. От всего этого меняются схемы метилирования ДНК, и дети – в самом лучшем случае - рождаются адаптированными под бескормицу и стресс. Быстро растут, быстро взрослеют, недолго живут. Ефремовские КЖИ – только, увы, без всякой фантастики. Дядя Левон и так прожил на четверть века больше, чем было ему на роду написано. Больше, и лучше, и счастливее. Но всему есть предел.

- Тебе какого чаю, копорского или с бергамотом? – спрашивает Вадим, потому что обо всем остальном спрашивать не стоит. Внутри него ворочается, натыкаясь на углы еще одна мысль, рабочая, но ее он отодвигает на потом. В Москве много старших, они тоже любят быть полезными обществу, поэтому очередь на эвтаназию вряд ли будет длинной. Особенно в случае дяди. Подождет мысль.

В сентябре Вадим Габриэлян вернулся в университет. Квартира осталась за ним – так хотел дядя Левон и никто из его кочевых детей не был против. Она не казалась пустой… вернее, казалась, но в хорошем смысле. Открытой. Сюда можно было кого-то привести. Вадим уже знал, кого. Как раз в ходе запоя, нуждаясь в очередном блоке информации, познакомился с «той самой Валечкой» с направления «промышленная археология». Получил от нее отличные наводки на то, где и как взять информацию о строительстве массового жилья в 1950е и о том, что именно отражала планировка «хрущевских» квартир (вовсе не представление советской власти об идеале, а стремление создать такую единицу, которую даже районное начальство не могло бы превратить в барак). Параллельно… проговорил часов двадцать с мелкими перерывами на интересные обоим темы. Потом вернулся – уже не только за сведениями. Через пару месяцев заметил, что некоторые фразы они произносят хором.

Валя была старше на четыре года и целого собственного ребенка – донорского. Семейная наследственность ее не пугала – сама росла в такой же семье, только в Петербурге. Собственно, Вадим вполне трезво отдавал себе отчет, что пока что, семья, положение, связи, иммунитет и возможность строить парную карьеру – самый ценный и привлекательный в нем фактор. Но со временем, это пройдет. Он дорастет. На то, что было у родителей, он не закладывался – везение по классу чуда, да и проводка у него не та. Но то, что у дяди с тетей – вот это “я привык” - он твердо намеревался добыть.

Мысль же, освоившаяся на внутренней стороне затылка, но совершенно не мешавшая жить, работать и строить планы на будущее, была простой – и непосредственно связанной с этой самой работой. Что дядя Левон был доволен. Удовлетворен. Можно сказать, счастлив. Все было здорово, и еще племянника удалось поднять напоследок. Прожил, и ничего не стал бы менять. В чужих жизнях вокруг – да, конечно. Всегда что-то есть. В своей – ничего.

Гайдаровская сказка про волшебный горячий камень. Разбей его – начнешь жизнь заново, только никто не бьет, потому что шли и пришли, куда хотели. Не та жизнь, чтобы менять ее на другую. Хорошая такая сказка… а написана первого апреля сорок первого года. Вторая мировая уже идет, через два месяца пересечет границу империи… и далее по тексту вплоть до самой Полуночи.

У меня, думает еще Вадим Габриэлян, есть отличный инструмент для анализа. Позволяющий прикинуть, как люди сейчас видят то, что с ними происходит – и что из этого следует. Люди на улицах, люди на заводах, люди в управлениях, люди, которые не вполне люди. Есть методика и очень много материала, со всех ракурсов – от официальной статистики до сведений из подполья проездом через высокую культуру и данные городских антропологов. Нет только нормальных вычислительных мощностей, но если первичная сортировка займет полгода – или два раза по полгода – то разве мы куда-то торопимся?

Вадим Габриэлян никуда не торопится. Он почти точно знает, что результат ему не понравится. Но это не повод остановиться, даже не повод откладывать. Ему интересно – этого достаточно.

***

Полтора года спустя он сидит на кухне – дядин кабинет так и не стал привычным рабочим пространством – разминает переносицу под дужкой очков и точно знает, как чувствовали себя те два идиота, схрумкав плод познания. И как чувствует себя программа, неизымаемо пораженная вирусом. Мир вокруг распахнулся – стал больше, сложнее, осмысленнее. Мир состоял из замечательных сцепок, шкивов, шестеренок, путей доставки, векторов, нейромедиаторов – и был почти разумен сам по себе. Описывался редкой красоты формулами. Удовлетворил бы любого поклонника Ньютона и любого поклонника Гейзенберга…

Проблема была в том, что упоительная по объему, сложности и технике картина изображала последний день Помпеи. И относилась к ближайшему будущему. В пределах двадцати-тридцати лет. Максимум – полувека. А перестать ее видеть Габриэлян не мог. Он редко сталкивался с этой проблемой, потому что жил счастливым принцем: желанного всегда было легко достичь, а нежеланного – избегнуть, да и самих желаний и нежеланий в наличии – по пальцам пересчитать. Но по опыту знал – противостоять собственным стремлениям он способен только в одном случае. Когда на второй чаше весов – другое желание такой же силы. Как с дядей Левоном. Сейчас он ничего не мог с собой поделать. Потому что не хотел. Был счастлив.

Предварительный результат получил почти сразу – всего четыре месяца ушло. Потом проверял. Придумывал способы опровергнуть. Искал нестыковки. Приглашал коллег, замаскировав исходные данные. Заодно научился стирать следы и замывать источники. Влезал в новые области.

Например, слухи. Вернее – абсурдные слухи. Опознаваемо ложная информация. Оказалось, что в нынешние, золотые, благополучные времена скорость и плотность распространения этих самых заведомо недостоверных сведений почти такие же, как в веселых шестидесятых. Хотя одно расселение бараков должно было обрушить цифры на порядок. Отличие от шестидесятых было, собственно, одно – слухи реже принимали как руководство к действию, тут образование пока помогало. Ключевое слово – пока, потому что и эта кривая тянулась вверх. Жареная, безумная, явно ядовитая информация казалась важной, казалась значимой, толкала к передаче, приносила успокоение.

Габриэлян сам уронил по разным адресам несколько тщательно сконструированных слухов – особенно он гордился историей о том, как Сибирь и КШСА тайно сговариваются между собой, чтобы перегородить плотиной Берингов пролив, вернуть мир к морскому климату, согреть Заполярье естественным путем… а заодно утопить Ниппон, потому что давно пора же. Через три недели слух вернулся к нему – с исторической базой, подробностями проекта и сочными обстоятельствами сговора, а боты-ловушки продолжали приносить его и год спустя, устойчивый оказался, отвечал потребностям. (Впоследствии Габриэляну было приятно узнать, что его исследовательские порывы были замечены СБ – и приняты за информационную диверсию со стороны Омска. Очередную.)

Все бы прекрасно, а уж удовольствия сколько, но в переводе массовая любовь к таким историям означала растерянность, потерю ориентации, тотальное недоверие к открытым источникам, некритическое доверие к «тайне», желание защититься, став причастным… и невнимание к цене. Страх это был. Самый худший, неосознанный страх, ищущий выхода.

А еще на порядок выросло число мелких нарушений со стороны молодых перестроенных – и сильно изменилось, если сравнивать с восьмидесятыми, то, что, собственно, считалось нарушениями… в сторону полного попустительства изменилось. В определенных кругах высшим шиком считалось учудить что-нибудь, от чего пострадают люди или хотя бы техника – и избежать ответственности. Департамент по делам перестроенных гвоздил эту заразу пером и шпагой, а вот в кланах ее почти поощряли. Как способ отбора. Поддался на провокации – так тебе и надо. Поддался и вывернулся – значит чего-то стоишь… И число поединков. И число поединков насмерть. И прямая уголовщина. Родители Габриэляна погибли из-за накладки, вернее, из-за маловероятной цепочки накладок. Но с тех пор – он проверил – произошло уже пять, пять групповых попыток замаскировать такими же причинами настоящее, осознанное преступление. Все были неудачными и кончились для затейников отчислением… и это не остановило следующих. Это все – росло. А вертикальная мобильность среди перестроенных падала. И горизонтальная падала.

А еще поднимались вверх, до самого неба герметичные переборки между регионами. Потихоньку, скрытно, сливаясь с местностью, каждая мало-мальски населенная и освоенная территория стремилась превратиться в ту самую автаркию, о которых он слышал еще в детстве. А еще не так опасно, но ползло туда же среднегодовое число семейных и служебных конфликтов вокруг детей и иммунитета – и, наоборот, процент людей, отказавшихся от усилий в этой области. Собственно, связанные показатели – паранойя, лихорадка и аномия. И запрос на иррационализм в низовой городской культуре. И движение хаосменов.

А еще шел отток за фронтир и отток в Сибирь. Не в виде статистической погрешности, а в виде постоянного демографического фактора. Небольшого. Много уступающего притоку. Но сам факт. А еще важные элементы инфраструктуры – связь, транспорт, вычислительные мощности… местами висели на гнилых нитках. Не только потому, что власти таким хитрым макаром ограничивали рост городских агломераций, а вот просто не выделялись средства – и все. Негласный запрет, всем известный и принятый… Сделай что-то не так - и твоя инфраструктура рухнет. Мелкие признаки, твердящие об одном - война еще не идет, но она носится в воздухе, ее чувствуют, к ней готовятся, даже не зная, что готовятся - к ней.

А еще… у двух третей новых инициаций не имелось иного практического смысла, кроме инерции, желания кланов расти – и отсутствия способов стимулировать к работе тех людей, кто уже добыл себе иммунитет… И при этом будущие высокие господа шли на инициацию, ожидая, что, в случае удачи, сделаются полубогами – а оказывались запертыми в статусе государственной собственности, полумеханизмов, чей карьерный рост намертво ограничен стеклянным потолком – слоями и слоями тех, кто пришел раньше.

Эти слои, в свою очередь, видели тот же потолок сверху – и ощущали бессмысленное и беспощадное кипение снизу. Прямую угрозу себе и своему благополучию. И пытались отгородиться, закрепив свою позицию намертво. Зафиксировать недосягаемость – всем, от бесчисленных служебных рогаток и многочисленных слуг-людей до крайне регламентированного престижного потребления. И, конечно, престижного «потребления», где ценность добычи определялась даже не вкусом, даже не силой ее крови, не сроком действия, а исключительно труднодоступностью. Осужденные преступники; люди из «категорий» - социально опасные или нежелательные; пациенты, подавшие заявление на эвтаназию; охота за фронтиром; обычные граждане с улицы; игроки в «лотерею»; добровольцы, поставившие на карту жизнь за иммунитет или иные преференции для семьи; жертвы по личному соглашению; «королевская охота», где задача – получить согласие от человека, у которого есть тот или иной иммунитет, не прибегая к насилию… вот вам иерархия источников питания. Где-то между предпоследним и последним пунктами болталась «свободная охота» - карательный гастрономический тур по нелояльной территории. Все, взятое против воли и без вины, приносило бонусы в иерархической игре. Подтверждало право на власть. Уже не только для высоких господ. Для людей – тоже.

Соответственно, все больше ресурсов системы уходило на борьбу за статус. Все больше старших и людей на всех ступеньках автоматически трактовало статус как вседозволенность. Все больше действий предпринималось только в рамках этой борьбы. Каждая подвижка в отдельности была маленькой, несерьезной, неважной. Но вот если сложить их вместе… Габриэлян сложил. Производственные проблемы семьи, появление безработицы на севере страны, растущий спрос на вседозволенность - все шероховатости, большие и маленькие, упирались в одно и то же. Любые проекты, не приносящие прямой статусной выгоды, получали низкий приоритет. Пока не отрицательный. Пока даже не нулевой. Но видимым образом низкий.

Кроме того, все меньше людей и старших помнило предыдущую катастрофу иначе как школьной памятью. Все меньше боялось. А на флангах накапливались радикальные фундаменталисты, вроде нынешнего правителя Ниппона, для которых новый кризис был не предметом страха – а золотым шансом, возможностью, наконец-то, сделать по-своему. И молодые господа Европы и Америки уже начали, отчетливо начали видеть в них свет в окошке.

Общество размывало по слоям.

В общем, как ни считай, с какой стороны ни заходи, получил он по девятнадцати параметрам то, что когда-то Логан и Стронг посчитали по трем. И выходило, кстати, что в тех Штатах, сравнительно с ЕРФ, царил полный вегетарианский рай, несмотря на безобразную бедность, серьезное демографическое давление, коллективную ответственность, подгонку понятия “преступление” под аппетиты элиты и манеру местного населения - всего, от фермеров до профессуры - в любой непонятной ситуации хвататься за оружие, вплоть до ядерного включительно.

Из европейской статистики острым углом торчал коллапс. Сцепленный. Красивый – слов не подобрать. Если Полночь походила на первую мировую войну, то впереди маячила – вторая. С поправкой на более совершенное оружие, более технозависимую жизнь – и на орор, по прежнему плавающий за фронтиром и порождающий по новому устойчивому штамму в три-четыре года. И на сам фронтир. За которым, конечно, нет голодных миллиардов – как в прошлый раз, при Полуночи. Зато есть множество мелких и заразных хищных обществ, умеющих выживать на руинах – и разводить вокруг себя нужные им руины.

Жениться – в это, заводить детей – в это… не имело смысла. Изучать предыдущий слой культуры – имело. Некоторый. Книги часто выживают там, где у людей это уже не получается. Некоторый. Но не очень большой. И с очевидностью, когда все рухнет, гуманитариев и прочий бесполезный сброд просто подгребут под трудовую повинность… в самом лучшем случае. Если окажется кого подгребать, кому подгребать и отыщется смысл в самой работе. Можно было конечно развернуться – какие наши годы? – и приобрести полезную профессию. Несколько полезных. Таких, чтобы при любом обвале никто не думал о тебе, как о мясе – только как о ценном специалисте.

Вполне рабочий вариант. Просто неинтересный. И неэкономичный. Убить жизнь на подготовку к выживанию, потом на само выживание – чтобы что? как говорила тетя Марго… чтобы, опять-таки, выживать? И при этом отдать все? Интересы, работу, память, акварели, образ жизни, книги, людей на улицах, все, что сделали отец, дед, дядя, вот этот золотой день… просто потому что нечто неоформленное, выражаемое через цифры, пожелало их взять? А не много ли оно хочет, это сцепление факторов? Если бы отсутствующий здесь Сиверцев сказал, что в Габриэляне сейчас говорят десять поколений предков, не знавших никакого закона, кроме собственного представления о прекрасном, он бы согласился. И ошибся. Предки здесь были совершенно ни при чем.

Впрочем, Вадим-еще-не-Арович Габриэлян всю жизнь был о себе довольно высокого мнения, но – какие бы сплетни ни ходили о нем впоследствии – никогда не считал себя самым умным белковым организмом даже в своем квартале, не то что на планете. Неплохие аналитические способности, приличная память и вполне пристойная мотивированность – не более того. Качества, присущие довольно многим людям и каждому первому высокому господину старше пяти. Потому вероятность, что он сделал великое открытие, представлялась ему… примерно нулевой. Если некое явление рассчитала «на бумаге» впечатляющая по качеству, но все же не уникальная группа теоретиков и прикладников в Штатах, а потом за несколько месяцев воспроизвел на другом материале искусствовед-недоучка из Москвы… значит впереди, позади и по бокам должна стоять очередь из таких же первооткрывателей – и самыми первыми в ней наверняка числятся государственные лаборатории социального прогнозирования. Поскольку, мир, конечно, погряз в идиотизме, с тех самых пор, как Дарвин сотворил белок, но не до такой же степени.

И аспирант Габриэлян, подгоняемый весной и сиренью – и акацией, не забудем про акацию – принялся искать признаки вмешательства. Потому что, в ближайшие десять лет все еще можно было переменить – с большим трудом и небесплатно, но надежно. Вот дальше – уже по классу чуда. Высокие господа не верили в чудеса. И если на что в этом мире можно было положиться, то это на присущий им инстинкт самосохранения. Так что начал искать. Не обнаружил ни признаков, ни вмешательства. Вообще. Совсем.

Он плюнул – почти плюнул – на секретность и принялся опрашивать родню куда более открыто, чем хотел бы. (Родня, впрочем, не обратила внимания, ибо за эти годы Вадим приобрел там репутацию слоненка, которого совершенно всегда интересует абсолютно все – и никакой крокодил не способен исправить это положение, так что проще сразу ответить.) Он забирался в источники, о которых ему самому было страшно и неприятно думать. Ответ оставался прежним – по каким-то отдельным скверным тенденциям работали на местах, в узконаправленно и решительно недостаточно. По всему комплексу – нет. Никто. Нигде. Потом на карте проявилось интереснейшее исключение. КШСА. Мало того, что высоких господ после Нью-Йорка стало заметно меньше - и соответственно снизилась и потребность в преступниках и искажении законов - но еще и никто не пробовал восполнить эти “демографические потери”, себе и своему клану на радость.

Новый Экономический совет - впервые с Бостонского восстания - наполовину состоял из людей. И в этом составе очень живо занялся всем тем комплексом проблем, который ему так внятно обозначили при помощи научных статей и жидкого огня. При этом все внутренние репрессивные меры ЭС с удовольствием валил на Аахен. Мол, их требования, после инцидента. По результатам разбора полетов. Чем сильно подпортил кухню аахенским поварам, поскольку идею статуса, как возможности “позволить себе” Аахен не изобрел, но очень активно продавал. Исходя, между прочим, из трезвого соображения, что погоня за мелкими привилегиями даже податному населению дешевле встанет, чем драка за реальную власть и бесконтрольные деньги. Но стратегия стратегией, а по тактике выходило, что ССН это поведение подкармливал, а теперь за его же последствия карает… Желающих смотреть в ту сторону стало несколько меньше, а у Экономического совета руки - несколько посвободнее.

Так что Габриэлян теперь задавался вопросом – а чем, собственно, был Нью-Йоркский инцидент? Задним числом он все меньше походил на акт отчаяния, на акт террора… и даже на безуспешную попытку поговорить с позиции силы – поскольку с иной позицией никто вообще не стал бы разговаривать, выдумали тоже. Походил он на вполне успешную попытку социального конструирования. Разумную, расчетливую и экономную. Если в верхнем слое некому опознавать опасность, не с кем разговаривать, если он разлагается и в процессе разложения заражает все, что ниже – давайте просто снимем его полностью и откроем ворота. Может быть, даже удастся выжить. В неустойчивой системе такие меры не менее смертоносны, чем само растление… но в пока что гиперустойчивой, застывшей, могло сработать и сработало.

Габриэлян опять-таки отдавал себе отчет – его, как бессмертного капитана Гаттераса, давно уже отклонило к северу. Он выделяет последовательности, вычисляет узловые точки вовсе не для того, чтобы отыскать, наконец, следы вмешательства, приметы того, что кто-то, кто-то, кто-то, ну хоть кто-нибудь, хоть в Аахене, хоть в Берлине, хоть в Москве, принял все-таки ситуацию всерьез и занимается ею. Не за тем, чтобы найти – и на том успокоиться. А чтобы понять – можно ли в этот обнаглевший джаггернаут вообще засунуть лом, не спровоцировав тот самый обвал. И, если да – то как, куда, когда и откуда. Где то минимальное необходимое воздействие, которое позволит хотя бы купить время. Нью-Йоркский метод в качестве тактики не годился. У «заговора математиков» были люди, были связи, были какие-то деньги – и твердое понимание, что власти не хотят их терпеть, не собираются с ними договариваться, а просто в каких-то своих видах не желают оставлять их в живых… с такой мотивацией себе многое можно позволить. И перевернуть если не землю, то хотя бы одну нужную цитадель.

На существующее подполье – ни в Западной Европе, ни в ЕРФ – нельзя было положиться ни в этом смысле, ни в каком другом. Тут Сиверцев и его знакомства тоже оказались бесценны. Не оставили иллюзий. Все просматривается на полную глубину, проедено информаторами как трухлявый пень грибницей – и не способно договориться даже о том, где встает солнце этим утром.

В общем, чем более явным становилось полное отсутствие средств, тем четче вырисовывалась рабочая цель. Борис Николаевич Рождественский.

***

До всей этой истории Габриэлян знал о господине советнике одну очень важную вещь. Его никогда не ругали дома – ни в одном из домов семьи. Это при том, что всяческое непосредственное, опосредованное и совсем высшее начальство, вплоть до аахенского, при случае могли костерить – и костерили – всем, чем послал русский литературный, а порой и технический матерный. Рождественский же в этих затейливых конструкциях присутствовал только как фигура умолчания.

Довольно долго Вадим считал, что это из-за родителей. Для семьи виновниками их смерти были не местные любители острых ощущений, а лично Борис Николаевич. Потому что с молодых господ спросу меньше, чем с нового иммигранта из-за фронтира – иммигрант хоть что-то понимает. А вот Рождественский… это он придумал «дикую охоту», это он напустил охотников на Западную Украину – и это он десятилетиями отказывался отменить доисторическую меру устрашения, при том, что результат она давала обратный. Если бы Западную Украину и другие «островки нелояльности» начали ассимилировать, вместо того чтобы показательно карать – был бы сейчас тихий сытый регион, снимающий туристскую пенку со своего бурного прошлого. Теперь? С убитыми в каждой семье, с памятью об убитых в каждой семье… поколениями – нелояльность стала настоящей, завзятой, иррациональной. Частью личности. Поди такое почини – да и кто же даст?

Почему не даст? Потому что под Луцком некогда убили Александра Штерна, одного из четырех китов, на которых стояла нарождающаяся Европейская Российская Федерация. Знаменитого переговорщика и дипломата, живую добрую волю. Убили предательски, по-дурацки, против своего же интереса – он вез хороший договор, оставлявший максимум автономии, у своих же выбитый хороший договор и лекарства… А его сбили на подлете и местное население этот факт долго и бурно праздновало. Москаль, видите ли, и упырь.

Со Штерном Рождественский, можно сказать, дружил, и память о нем была ему дорога, а память о собственном горе и собственной ярости - еще дороже. Так что приказ он тогда лично отдал – Хийси его знает, может, и вправду в состоянии аффекта, но с тех пор в любом состоянии уже столетие подряд так и длил эти… погребальные игры, с какого-то момента даже не пытаясь оправдывать их соображениями дела. Ни на минуту не задумавшись, что сказал бы Штерн, узнав, как именно увековечили его память. Что сказал бы – и что непременно сделал бы, не таким уж был Штерн пацифистом. Впрочем то, что охоты не отменили даже после инцидента с оповещением, говорило само за себя. Обо всем, включая мотивы. Вот такой я языческий бог и мщу до двенадцатого колена, невзирая ни на каких случайных прохожих…

В общем, были у семьи личные причины не упоминать Бориса Николаевича иначе как в формате официальном.

Но годам к двенадцати понял Вадим, что дело не в этом. Вернее, не только в этом. Дома о Рождественском не хотели знать и помнить, потому что он был ложкой дегтя в их личной бочке меда.

Не получалось у них совсем и полностью быть довольными собой и своим делом, глядя на этот гриб на горизонте. И свободная охота – со всеми семейными последствиями – была тут разве что симптомом. Приметой времени.

Борис Николаевич Рождественский, понимаете ли, тоже шел – и дошел. Поднимал страну и общество из руин – не в одиночку конечно, но первым номером - и поднял. А потом – тоже не в одиночку - разбирался с последствиями «кессонной болезни» от слишком резкого всплытия – тем самым наследием «веселых шестидесятых». Страна, живущая в бараках и казармах, страна, умеющая только работать и учиться работать, страна, не знавшая, что делать с восстанавливаемой экономикой, потому что для этого нужны потребности – а какие потребности у деталей машин? У инкубаторских поколений… Пришлось начинать заново – учиться жить, учиться растить детей, принимать решения, отвечать за себя, а не только за сделанное дело. Если подумать, список того, что могло пойти не так, потянул бы часов на шестьсот «черного» фантастического сериала.

В общем, Борису Николаевичу прощали очень многое. Или смотрели в другую сторону. Потому что он не признавал нерешаемых задач. Не падал после поражений – и всем вокруг не давал упасть. И при всех его многочисленных завихрениях и заездах, при всей его любви к элементарным решениям и элементарным отношениям, при том, что он даже не уступил, а радостно отдал большие стратегические вопросы специалистам из Аахена… Рождественский до поры стоил в жизнях поразительно мало. Меньше, чем любой на его месте. Он не только мог вытянуть воз – он соответствовал представлениям почти всех о том, кто может вытянуть воз. Ему верили. Его любили. Без любви ничего не сделаешь на войне…

Но он дошел – к светлым улицам, работающим заводам и людям, снова способным жить без репродуктора… и принялся пожинать урожай. И всю ту силу, всю ту энергию и всю ту изобретательность, что раньше тратил на катастрофу, принялся вкладывать в удержание власти – и заслуженное удовольствие от нее. Мне положено, сказал он. И ему никто не возразил – потому что и правда же, положено. Потому что никто другой не смог бы – и никого другого Аахен не потерпел бы. Потому что – ну много ли ему надо…

А идею власти как вседозволенности он плодил не нарочно и не по воле Аахена даже… а просто по природе своей. Потому что именно так ее понимал, ощущал и видел.

Господин советник при президенте потерял цель в жизни – и не стал искать новую. Зачем? Теперь он король… из «Король забавляется». При этом, господин Рождественский помнит, что начинал он первым среди равных, что власть и лидерство ему уступили, по согласию, из соображений дела – а потому очень решительно отстаивает свое нынешнее первенство от любых посягательств, истинных или мнимых. Господину Рождественскому наскучили ежедневные дела управления – и он перекладывает их на аппарат, а аппарат все время перетряхивает, чтобы не застаивались и чтобы жизнь медом не казалась. Он также не желает быть один – и чувствовать себя кем-то не тем, отдельным, неправильным. Поэтому ему кровно необходимо, чтобы все вокруг разделяли его ценности – или хотя бы его мнение о правах. Ну и очень любит выступать отцом и благодетелем, а также народным заступником. Награждать, в общем, и наказывать. Любит, чтобы в какой-нибудь Вологде видели в нем доброго царя, который услышит жалобу и лично свернет шеи этим негодяям и обидчикам – местному начальству в соседском беззаконном Череповце… Они, собственно, и видят. И пишут. И просят. А то начальство в том Череповце получало свои инструкции – или заняло не ту позицию в какой-нибудь интриге. Или просто надоело.

Но сколько раз такое может сойти незамеченным – раз, два, пять… а у высоких господ, как уже было сказано, долгая память и развитый инстинкт самосохранения. И вот одни начинают копить силы, чтобы когда-нибудь сплыть из этого кабаре, другие лезут из кожи вон, чтобы соответствовать требованиям директора, а следующие поколения уже растут в то, что было здесь нормой всегда…

Наложить все это на аахенскую политику… и все процессы пойдут вдвое быстрее. С учетом того, что накладывает господин Рождественский – сознательно. Потому что любому аналитику ни на секунду не стоит забывать – Борис Николаевич Рождественский очень умен. И всю свою жизнь провел на войне. Он превратил растление в оружие, Борис наш Николаевич. Все эти аахенские князьки и чиновники ездят к нему – и их здесь принимают. Ездят именно за тем, чего не могут позволить дома. В том числе, за статусом полубогов, а не функционеров. За той сладостью, которая им не положена и, возможно, никогда не будет положена – если они не возьмут ее силой. Верхушка Аахена – рационалисты, прагматики, дети Просвещения, презирают Рождественского и считают его наркодельцом? Зря. Забывают, на что живые существа – от крыс до китов – готовы за свой наркотик.

Магистрант-искусствовед нежно улыбается: на тактическом уровне Рождественский очень дельно роет минный подкоп под Аахен, а на стратегическом процесс общего отравления системы встречается с мощным – и разумным – катализатором. Катализатором, которого не смущает мысль о катастрофе, ибо в этом случае его таланты снова станут востребованы полностью. Это не телепатия. Борис Николаевич несколько раз пошутил так в присутствии людей, которые его действительно услышали. И запомнили.

Но самое главное, самое главное главное – Рождественский последовательно уничтожал любую угрозу себе внутри аппарата. Даже тень этой угрозы. И это значило – что если его получится убрать, изъять, лично, на ровном месте и без предупреждения, самая пострадавшая от него структура – и самая отравленная - окажется беспомощной. Кандидат оттуда не усидит даже при поддержке Аахена. Даже не сможет взять власть… Смогут – сбоку. Здравохрана, СБ, Департамент по делам перестроенных, трое или четверо из сильных региональных смотрящих. Войны не будет – войны не допустят первые трое. У всех есть собственные войска. Любой из перечисленных на месте Бориса Николаевича прекратит все экзерсисы по торговле наркотиками и примется чинить поломанное. Просто из шкурного интереса. Лишние десять-пятнадцать лет жизни всем. Лишнее время, за которое что-то может случиться. Что-то можно сделать.

Габриэлян почти никому не смог бы рассказать эту историю. Практически никому. Потому что не был бы понят правильно. При всей любви к игре – а этой игры хватило бы надолго, на всю жизнь, можно сказать… при всем огромном веселом, зеленом, пронизанном солнцем океане, со всеми чайками и всеми рыбами, обещании океана от одной мысли, что драться придется с настолько превосходящим противником… сколько счастья можно будет взять, это же уму непостижимо. В общем, при всем этом, он предпочел бы развернуться и пойти другой дорогой. Да, неприятной. Да, с очевидностью - оскорбительной. Но выживание в опасном мире тоже можно превратить в интересную задачу. Как-то справиться. Вадим Габриэлян очень походил на высоких господ. Он любил жизнь, желал жизни – и мысль о том, что эту единственную, драгоценную придется все время ставить под угрозу и, с вероятностью, очень быстро потерять, была ему отвратительна. Мертвый человек пуст. Его нет. Вадим очень хорошо это запомнил.

Предпочел бы. Но не мог. Потому что не хотел. Не желал отдавать – вообще ничего, не говоря уж о самом лучшем времени года. Не желал отказываться. И не мог заставить себя пожелать. Потому что дядя Левон умер счастливым.

Проблем было две. Вернее – проблем были сотни, но настоящих – две. Во-первых, он слишком мало знал. Он мог ошибаться. Если в анализе текущей ситуации Габриэлян был почти уверен, то все сценарии работы с этой ситуацией делались на глазок и с таким допуском, что один глаз на нас, а второй на Владикавказ. Так нельзя строить даже статью, не то что интригу. А во-вторых, он ничего не умел. Настолько – что даже не понимал, чему именно учиться. Все его представление о том, как читать ситуацию, как оказывать воздействие, как убивать, наконец, было сугубо умозрительным. Ему уже один раз показали – спасибо, коллега Сиверцев – какие при таком подходе могут образоваться лакуны и какие буквально вселенные могут в них провалиться.

К счастью, обе проблемы решались – просто. И очень смешно.

На собеседование в Училище СБ можно было просто прийти с улицы. Сдать междисциплинарный вступительный, физподготовку. Пройти медосмотр. Посчитать совокупность баллов – по результатам экзаменов, осмотра, уже полученного образования и общественно-полезной деятельности. И прийти. Или записаться на пересдачу на следующий год. Обычно туда шли после школы или начального технического – и службы или волонтерской работы в чем-нибудь полезном. Но никакой закон не запрещал поступать после магистратуры – и принести с собой все университетские баллы. Так просто никто не поступал. С той самой Реконструкции. А зря, говорил в Габриэляне искусствовед. Руку должен ставить профессионал. И никто лучше государства не научит, как именно оно устроено – и как с ним бороться.

***

C семьей все получилось прекрасно. Нужная дистанция установилась сама, как только они услышали про Училище СБ. Забавное, в целом, положение дел – Габриэлян к тому времени успел сделаться последовательным противником существующего строя, но, при иных обстоятельствах, не видел бы ничего дурного в том, чтобы пойти к нему на службу. А вот для поголовных лоялистов родичей такой поворот был немыслим – «это собаки служат, мы - работаем». Референтура же в качестве цели была делом мыслимым вполне. Но предательским. Стать даже не винтиком, а обслугой? Личной обслугой? У этих? У тех, кто и без того вообразил тут себя высшей расой? К их руководству? В лакеи? Да еще и, возможно, прямо к этому, кого не поминают дома? Потому что все мы знаем нашего советника и его чувство прекрасного – и очень в масть этому чувству референт, ставший сиротой из-за того самого приказа. И с огнем поиграть, и аппарату всему в очередной раз показать – вот каков я, и семью на место поставить, и… потом, может быть, «королевскую охоту» устроить, громкую. Или, наоборот, инициировать. Мерзость. Никакая цель не стоила того. Никакая месть – впрочем, они достаточно знали Вадима, чтобы понимать – месть его не интересует в принципе. Только карьера – или то, что она может дать.

Габриэляну этого никто не говорил и не объяснял – в двадцать лет такие вещи уже понимают самостоятельно. Он понимал. Позже, когда он не просто попал в референтуру советника – совсем другого советника – но и сделался там первым и единственным, с ним осторожно восстановили рабочие отношения. Обращались с просьбами, давали подобающие взятки – информацией и доступом к деньгам, просили о покровительстве. Почти всегда получали просимое, потому что коррупция – это когда делу наносят урон. Когда дело выигрывает – это эффективное использование ресурсов. Очень приятные сложились отношения. Особенно приятные тем, что за все одиннадцать лет карьеры его пробовали достать по-всякому, но никто и никогда не пытался тронуть семью. За очевидной бесполезностью.

Разговора с Валей он опасался всерьез, но, услыхав, насколько изменились его планы – естественно, легальная их часть – бывшая невеста фыркнула в чай и одарила его счастливым грачиным взглядом.

- Здорово, - сказала, - а то я уже решила, что как-то сильно пожадничала. Потому что друг из тебя – что надо, и коллега. Но спать с тобой – уже очень так себе, а все остальное... – повела рукой над чаем и кексами, мол, в целом, вкусно, но... – Никакого праздника. А мне нужно. И есть кому сделать, – кивнула, - я проверяла.

Вот поэтому, кстати, он когда-то и сделал на нее стойку. Все сказанное – это не от обиды было и не для того, чтобы обидеть, а потому что Валя знала, что с ним можно все говорить, как есть, не прибегая к школьным навыкам. И да, была совершенно уверена – от надежного опыта уверена – что со своею золотой магистерской, перспективой карьеры и отличным ребенком она может конкурсы среди шалашников устраивать, на лучшее гнездо. Такое, как ей нужно. Пока не найдет.

А Валя, тем временем, добавила:

- Ты же там наверняка материала соберешь… про обычаи, про организацию, про то, как оно исторически сложилось, про базы данных. Поделишься потом – чем сможешь?

Габриэлян кивнул с окончательным облегчением и сказал:

- Обязательно.

На обратном пути он попал под дождь, промок, почему-то нехарактерно для июля промерз и долго потом отмокал в горячей ванне, но ванна помогла, чай помог – и утром он проснулся живым и легким, почти невесомым. С тем самым настроением, с каким берут города.

Самое смешное, умение узнавать важное и проявлять внимание, создавать уют - не себе, а другому, и устраивать праздник - уже всем, ему поставили именно в Училище. Как и еще дюжины три совершенно необходимых навыков. Замечательное оказалось место.

Но это - потом. Пока что ему предстояли чрезвычайно плотные полтора месяца работы. Предстояло придумать себе легенду – и пересобрать себя под легенду. Потому что дойти до собеседования – легко. А вот пройти его – трудно. В случае Габриэляна – практически невозможно. Если члены комиссии подойдут к своей работе безответственно, они примут его – с этой-то биографией – за очередного народного мстителя… да еще и с очевидной и неприличной задержкой в мстительном развитии, потому что обычно оно вылезает к 17-18 годам, если не вылезло к 15. Ответственный подход тоже не спасал, потому что те, кто озаботится внимательно прочесть личное дело, где помимо приглашения в аспирантуру и три лаборатории, волонтерства и кучи положительных отзывов, непременно отыщется же и факультетский студенческий журнал, и история с выпиленным квадратом пола, и чудо претворения воды в вино, и… в общем, придут они к закономерному выводу, что попытка поступления – очередной розыгрыш. Или, скорее даже – пари. А также возмутительно нецелевое расходование государственных средств и времени. Гнать таких шутников поганой метлой.

***

- Ошибка. – отвечает кандидат, когда его спрашивают, что произошло с его родителями, - Производственная накладка, которой можно было избежать. Например, обойти на аппаратном уровне. – повинуясь кивку, он берет со стола очередной листок и быстро рисует схему оповещения, выделяя риски и показывая, как их перекрыть, чтобы система, с одной стороны, осталась полностью управляемой, а с другой – больше не зависела от перепадов настроения у конкретных исполнителей.

Кандидат заканчивает отчет, пожимает плечами, плечи у него – впору балкон держать, и на расстоянии через стол понятно, почему по айкидо он за факультет выступал, а по крав-мага – воздержался. Опасался произвести на университетских коллег неверное впечатление.

- Да, конечно, я думал о том, что случилось и как сделать так, чтобы такого не... чтобы оно хотя бы случалось реже.

Экзаменационная комиссия кивает внутри себя. Иногда кажется, что кандидат слишком кондиционирован, слишком подготовлен – а его пробуют на зуб уже второй час, интересно же - но подготовленный человек последней оговорки не допустил бы. Подготовленный человек сообщение «я лоялен, и знаю, что всего не предотвратишь и везде соломки не подстелишь, как ни старайся», передавал бы иначе и, желательно, на другом материале. А вот университетский мальчик с излишним уклоном в технократию – вполне.

Вообще при непосредственном наблюдении очень многие вещи становятся понятны без объяснений – университет это, конечно, идея опекунов и семьи. Даже требование. «Сначала – образование». Вот этому вот лосю, только что начертившему вполне рабочую схему, а до того собравшему информацию о том, как оно все там в Закарпатской работало, из открытых источников, между прочим, и собравшему правильно… Да, в МГУ ему должно было быть, в первую очередь, скучно. Он там испробовал все, от собственно учебы до оппозиционных кружков – и сбежал, как только получил тот самый вожделенный магистерский диплом.

На вопрос, почему очки, кандидат не тянется к ним и вообще не пытается чем бы то ни было занять руки, а спокойно поясняет, что сначала не заметил. Оказалось, что целые массивы материала по его теме существуют только в доисторических форматах, на микрофильмах, например. Или на «синьках». Или вообще в рукописях. Заодно он все и перевел, дальше будет удобно работать – но легкому падению зрения не удивлялся, списывал на усталость… Потом, когда понял, что не проходит, пошел к врачу. Оказалось, близорукость, врожденная склонность – работа только спровоцировала. Чинится легко, но тут появилась идея: посмотреть на мир и, конечно, на материал глазами человека того времени. В буквальном смысле слова. Когда еще представится возможность войти в ту же реку? Так что он побегал, покрутился, нашел мастера, который делал специализированные УР на заказ – и приобрел очки. Помогло ли? Да не просто помогло. Выяснилось, что целый ряд книжных и бытовых пропорций на близорукость был рассчитан. И астигматизм. В очках и без очков – картина разная. Для начала… И вообще очень многое стало яснее просто от возможности почувствовать себя дополуночным человеком. Хотя бы немного.

- И как, – интересуется сушеная дама бесконечного возраста. Выглядит она такой окаменелостью, что, возможно, в детстве, сама носила очки. Настоящие, а не почти понарошку. – себя чувствовать человеком дополуночным?

- Отвратительно. – вздыхает кандидат. – Знал, что злостного безумия было много, но когда примеряешь на себя и ощущаешь... понимаешь, что нужно возводить в куб.

И поправляет очки.

История с происхождением оправы и стекол, конечно, была буквальной правдой и при проверке подтверждалась полностью, в том числе и материалами магистерской, и, конечно же, являлась сугубым издевательством. Но издевательством дельным и полезным, потому что аккуратно ставила крест на гипотезе о принце Гамлете и его хитроумной мести. Кандидат свое нежелание работать с высокими господами себе буквально на лице написал. Тщательно. Рекламного размера шрифтом.

Помимо очков, двойное дно у кандидата имелось и даже прослушивалось слегка. Пропущенными и пойманными ударениями, избыточным интересом к тому, как и что работает. К процессам и структурам. Неожиданным знанием имен. Слишком вялой реакцией на провокации, уколы и усталость. Недостаточно проявленным желанием понравиться – а ведь почти все стараются именно понравиться, даже зная, что это почти ничего не решает.

- Вас общество шесть лет учило. – констатирует окаменелость, - На редкую специальность со штучным отбором – а вы тут думаете, передумываете… Не хотите сначала долг вернуть?

- Хочу, конечно, Екатерина Матвеевна… Все, что я знаю и умею, очень пригодится. Собственно, из таких, как я, первые современные службы и создавали в свое время. Из историков, филологов, математиков и юристов. Но особенно – историков. Нас учат работать с неполной информацией, с недостоверной информацией, заведомо ложной информацией, читать обрывки писем от никого никому – и понимать из них, как там устроены почта, транспорт и жилье, где и почему начнется конфликт… Делать прочные выводы.

Нам, заключает комиссия, не просто скучно в университете. Нам неправильно. Мы хотим туда, где все происходит сейчас, где анализировать и понимать нужно в реальном времени – возможно, со скоростью боя – а не полтора века спустя. Где можно сделать работу и что-то изменить. Или оптимизировать. Или повернуть так, чтобы осталось как раньше, а не обрушилось кому-нибудь на голову. Не каждый раз. Нам не нужно все. Нам достаточно «чего-нибудь».

- Хм, - заключает директор Училища, Екатерина Матвеевна. - А вы, молодой человек, дверью не ошиблись? Вот я предлагаю вам – идите к нам преподавать историю.

- Какую?

- Нашу.

- Так нечего! - чуть не кричит кандидат, вовремя ловит себя и руки, кстати, удерживает. – Нечего совершенно мне у вас преподавать. Нет у СБ истории. Собственно, с пятнадцатого века одни обрывки, потом что-то начинается и растет до самого девяносто первого, тысяча девятьсот. А вот после – вообще ничего. Охвостья личных писем. Воспоминания третьих лиц. Какие-то статьи на каких-то сайтах… Обезличенные примеры в учебниках. А истории никакой. Даже урезанной в цензурную лапшу. Даже для внутреннего пользования. Нет ничего, кроме архивов. А на кое-что - я, уж поверьте, спрашивал - даже архивов нет. Потому что участники событий сами все помнят, а больше никому не нужно. И мемуаров никто не пишет, Екатерина Матвеевна. Даже люди. – явно удержался опять. Хотел сказать «даже вы».

Тут не нужно быть перестроенным, чтобы слышать искреннее чувство и видеть – метафорически, естественно – огромную жадную пасть и загребущие лапы. Диагноз поставлен: кандидат хочет с утра делать историю, а с вечера ее копать. Чтобы когда-нибудь написать книгу изнутри процесса, с полным его пониманием. Еще по очкам можно было догадаться. Книгу, которая станет первой – и это важно, кандидат любит быть первым, но главное – заполнит пустоту.

Комиссии и лично директору требуются вся выдержка, вся подготовка, чтобы не испортить картину неуместным хоровым смехом. Вот является во внеслужебное время этот лось к господину, например, Волкову, дорогому шефу, и спрашивает: «А что вы, Аркадий Петрович, ели на обед в 1918 году…» Здесь воображение, впрочем, буксует, потому что реакцию шефа вообразить не получается. Может ведь и рассказать… От изумления.

- То есть, не в преподаватели, а в историографы? – интересуется директор.

- Только если доживу. – отвечает кандидат. И опять не врет.

***

На самом деле, все проходит не так гладко. Университет оскорблен до глубины души – мы его взяли на исследовательский поток, мы его взяли в магистратуру, а он нам… два десятка статей, дипломную, магистерскую и адью? Презлым за предоброе! Университет подает протесты по всем адресам – включая минобр и, куда важнее – минтруд, потому что у нас, конечно, не Реконструкция и люди к местам больше не прикреплены, но вот такое вопиющее пренебрежение потраченным на тебя ресурсом… оно нестерпимо само по себе, но еще и создает опасный прецедент. Все те, кому МГУ уже успел пообещать новоиспеченного магистра, присоединяются к жалобе. Об этом Габриэлян знал – и очень надеялся на то, что статус Училища СБ, готовность Училища защищать этот статус и то обстоятельство, что верстается он в систему с куда более жесткими требованиями, то есть, бегает не от работы, а за работой, его от этих жалоб прикроют.

Чего он тогда не знал и выяснил много позже, это что отдел распределения МГУ счел всю историю очередным габриэляновским розыгрышем, впал по этому случаю в амок и собирался зайти сколь угодно высоко – если надо, то до самого Рождественского. Борис Николаевич, конечно, совсем не уважал гуманитарные науки, но и «летунов» тоже не любил, и очень сильно. Вполне мог решить дело в пользу Университета – и создать уже другой прецедент, нужный и полезный. Так что отдел был твердо намерен идти до конца. Но не пошел. Потому, что на училищном документе, указывавшем, что у В.А. Габриэляна наблюдаются ярко выраженные профессиональные показания – которые университет, между прочим, проигнорировал… стояла подпись господина Муженко, а жаловаться Рождественскому на его собственного птенца по вот такому случаю… это нужно либо впасть в деменцию, либо понимать расклад существенно лучше, чем был готов и способен самый страшный отдел администрации МГУ.

А Минтруда честно прочитало жалобу и (как и рассчитывал Габриэлян) решило, что если исследователь финтифлюшек очнулся и пошел получать полезную профессию - так и замечательно, раньше надо было. Вы на показатели посмотрите, ему с его физданными и интеллектом в армии место, ну или да, в СБ - какая к орору советская иллюстрация? В общем, все правильно и жаловаться тут решительно не на что. Хотя, конечно, поставило отметку в дело – на случай, если этот искусствовед уже после Училища попытается отвертеться от распределения… но и все. На том все и заглохло.

Так что Габриэлян обживается в Училище не как рыба в воде и не как ворона в городе, а как профессиональная лабораторная крыса в новом многомерном лабиринте. Столько закоулков исследовать, столько маршрутов пройти, столько попробовать на зуб и запах, сколькому научиться… столько всего разобрать, сломать и нарушить, собрать и склеить, и сформулировать, и уложить в голове – освоить, пока возможно, пока это учеба, пока цена всему – учебная.

Он регулярно ночевал в общежитии – уставал и время, потраченное на дорогу домой, казалось чужим, пропавшим. Еще общежитие – запахи, звуки, организация пространства, люди – работало аналогом очков. Позволяло встроиться, совместиться и ощутить. Нет, за своего его тут не принимали и принять не могли. Москвичу из семьи спецов нечего было делать в Училище. Как только взяли? Приперся по придури – и занимает чье-то место на курсе. Кого-то же не приняли… из тех, кому на самом деле нужно. Отличное основание для вражды.

К тому же, у кандидата Габриэляна имелся пожизненный иммунитет - а он от этой привилегии фактически отказался, потому что у курсантов-то учебный, но после выпуска все начинают с одного уровня, на котором личной защиты никому еще не положено. Одно это возводило барьер на высоту Эвереста. Для большинства соучеников пайцза была целью. Достижением. Призом. Золотым яблоком. Добавить к этому фундаментальному различию семью, образование, привычки и очки… В общем, кальмару в скафандре было бы проще.

За своего – никак. Зато Габриэляна могли принять за чужого. Как чужого. Как того кальмара. Чтобы через год говорили – ну да, учится у нас тут по обмену гигантское головоногое, кровь голубая, дышит водой, а так вполне дельный кальмар и в теннис против него не становись.

Туда и шел, так и строил. Тут еще розыгрыши помогли. В школе все еще было бедненько и простенько – ну там… оснастить верстак защитой, распыляющей запаховый маркер и поменять программное обеспечение у школьной техники – так, чтобы любопытный варвар, сунувшийся без спросу посмотреть на очередной проект, обнаружил, что его преследует по коридорам уборочный комбайн с громовым оперным: «У тебя на шее вакса, у тебя под носом клякса, у тебя такие руки, что сбежали даже брюки…» на испорченный мотив «От Севильи до Гренады». И пытается помыть.

Но в Училище курсанта Габриэляна умело и упорно учили взаимодействовать с людьми, понимать людей, работать с людьми и опираться на человеческий фактор. Так что теперь он поверял свое понимание практикой. Пресловутый и всеми потом воспетый катран, малая черноморская акула, выпущенная в училищный бассейн с морской водой, была сначала заказана у респектабельного поставщика от имени студенческого клуба, занесена на территорию другими студентами, считавшими, что выполняют общественное поручение – и, наконец, отбуксирована до бассейна самим Габриэляном через две проходных – без каких бы то ни было документов и разрешений. На факторе невидимости очевидного. Если человек с допуском везет куда-то прозрачный объем со здоровенной хищного вида рыбой, то наверняка же по делу.

Сокурсники и коллеги смотрели его как сериал. Разговаривали на занятиях. Работали в малых группах. Они привыкали к его странностям как к варианту нормы. А он учился взаимодействовать с людьми, которых не выбирал, учился быть этими людьми и получать результат.

Быстро понял – в руководители он не годится. Под серьезным давлением из головы просто исчезало все, кроме задачи и вероятного пути к решению. Кажется, здесь ничего нельзя было поправить. Можно – улучшить. Чтобы фокус смещался не сразу, не полностью, не в первые часы, потом – не в первые сутки работы. Преподаватели очень помогли. Еще больше помогали курсанты. Те, кто, в отличие от него самого, годились в лидеры и вожаки. Уже были лидерами и вожаками. Он смотрел на них, учился, подбирал все, включая ошибки. Понимал, осваивал. С этим, как с любым делом - для настоящего качества нужен талант, но если его нет, какой-то опорный уровень можно взять просто работой. Упражнением.

Иногда Габриэляну казалось, что на него даже местные стены смотрят с легким доброжелательным интересом – ну сколько еще в него влезет? Доброжелательным, да. Он довольно быстро осознал – своими новыми умениями – что кальмар в скафандре посреди приличного заведения вполне устраивал руководство этого заведения. Расширял кругозор, создавал полезные учебные ситуации, давал соученикам необходимый стимул – в исходном значении слова. Так когда-то называли палку с острым концом, которой подгоняли буйволов. Еще это было ответом на его отказ поступить к ним преподавателем. Не хочешь в педагоги – послужишь препаратом, учебным пособием. Курсант Габриэлян не возражает.

Врагов он пока заводит естественным путем – кумулятивным накоплением ошибок. Но, обнаружив, что завел – пользуется. Тренируется. На одних – как восстановить порушенное. На других – как работать с людьми, которые сильно тебя не любят, без вреда для дела. Или, наоборот, как использовать вражду, чтобы вред случился сам собой, естественным ходом событий. Только своего куратора курсант выбирает во враги сознательно. Товарищ Стегонцов, Александр Иванович, стоит опасно близко. Человек он скверный – но дело не в этом. Просто в качестве нейтрального наблюдателя куратор имел бы шансы увидеть и понять больше. И вообще, несправедливое отношение Стегонцова отлично спрячет – или объяснит – неровности в поведении самого курсанта. Так что куратор избран мишенью – и превзошел все ожидания. Во многих смыслах.

Обнаружив, например, за Стегонцовым привычку менять расписание дополнительных семинаров, никого не предупредив – взрослые люди, должны сами ориентироваться и проверять, Габриэлян просто зафиксировал весь ряд волшебных изменений, а потом, когда дошло до разбора полетов, вступился за пострадавших. Особый вес его словам придавало то, что сам Габриэлян ничего так и не пропустил. В ответ Александр Иванович, давая группе задание по режимному делопроизводству, вообще не включил в список литературы несколько ключевых текстов – как бы за абсолютной очевидностью. Ну это он был неправ, с историками таких шуток не шутят…

Дальше конфликт пошел по накатанной – и в глазах одногруппников, а затем и однокурсников, Габриэлян за следующие полгода превратился из вредного столичного ископаемого сначала в ископаемое, пострадавшее за други своя, за год - просто в товарища, а за полтора в «спроси Габриэляна». А что? Нормальный парень, ведомственная семейка запихнула в универ – так он оттуда дернул, как только смог. От семьи подальше, к службе поближе. Учится как слон, помочь готов любому, никогда ни на кого не валит, с секретчиком за справедливость заелся. И шутки же смешные. А что очки и все прочее – так понятно же. В общем, ускорила вражда врастание в коллектив. Наверное – вдвое.

Габриэлян подозревает, что это и есть природное назначение Стегонцова. Быть катализатором и эмулятором. Замечательный тренажер, мелкий сегмент враждебной аппаратной среды. Очень хорошо ее знающий и отлично умеющий пользоваться всеми ее возможностями для услаждения собственной жизни и организации гадостей неугодным… то есть, всем окружающим. Почти в рамках правил и точно – ниже того порога разрешения, за которым включались училищные системы безопасности и у преподавателя могли случиться неприятности. Тому, что Габриэлян освоил, просто наблюдая за собственным куратором, его не научили бы нигде.

Так что когда он усилиями двух курсов (к тому времени от желающих поучаствовать в следующем розыгрыше отбоя не было) убедил Стегонцова, что у того начали расти кости черепа – родная шляпа мала сделалась, о ужас, о позор, о жалкий жребий! - все, кому нужно, уловили не только текст, но и аппаратный подтекст. Мол, не по чину Александру Ивановичу, до седых волос ничего, кроме пайцзы не нажившему, подражать самому господину Рыбаку – с его шляпой и костюмами провинциального чиновника времен империи. Не носил бы Стегонцов шляпу, как последний подосиновик, не попал бы под каток.

Помимо всего прочего, это было уже связное высказывание во вполне варковском духе. Курсант Габриэлян знал, что на такие вещи обращают внимание. Это важно – потому что ему нужно торопиться. Он правильно выбрал Училище – собственно, на месте университетского руководства он гнал бы туда всех, кто занимается исследовательской работой, очень пригодилось бы – но сделал это слишком поздно. Теперь – с новыми данными, доступными курсантам, с новыми инструментами, просто с возможностью поговорить, посмотреть на расклад из этого образа мыслей – третьекурсник Габриэлян понимал, что десяти лет у него нет. Региональные смотрящие уже рискуют возражать столице… почти открыто. А Здравохрана, кажется, просто понемногу готовится к войне. Пока спасает разве что то, что рождественские ухватки и порядки стали привычны… и события, которые четверть века назад вызвали бы взрыв сами по себе, сейчас провожают вялой отмашкой – «и что вы здесь, спрашивается, ожидали увидеть – клумбу?» Но и этот резерв скоро будет исчерпан. Тут бы успеть выпуститься. И вообще – успеть.

Еще он думает, что его самого и его сокурсников кондиционируют под текущее положение дел без всякой задней мысли - просто в силу того, что именно с этим положением дел им и предстоит работать. Внутри этого положения дел. Считают, что задают рабочие параметры местности. А получается - у многих - представление о норме.

К середине третьего курса Габриэлян уверен, что делами отечества его уже нельзя удивить. Потому что дурак он, курсант Габриэлян.

***

Май 2118 застает Габриэляна врасплох. Что и логично. Вряд ли кто-либо стал бы крутить такую операцию с ним в качестве опорной фигуры, если бы курсанта Габриэляна было сложнее застать врасплох. Длинный список “если бы”. Если бы он лучше представлял себе положение дел, знал протоколы, точно понимал, к кому в такой ситуации можно обратиться прямо – и вообще располагал хотя бы одним заведомо чистым каналом связи… В общем, можно сказать, что эта история многому его научила.

Этому. Что ресурсов, знаний, связей, сведений, вообще не бывает мало. В самой безопасной, самой игрушечной, самой учебной ситуации. Еще тому, что если ты занят своим делом и дело отнимает у тебя 32 часа в сутки – то поберегись. Возможно, рядом кто-то занимается собственным делом и ты для него – всего лишь элемент конструкции. Если ты поглощен работой и ничего не видишь – удобный элемент конструкции. И самому главному: план должен быть прост. Прост и одноколеен как полено. Если все висит на живых людях и том, что варится у них в головах, а у тебя нет возможности вмешаться и внести коррективы – даже самая элементарная двухходовка уже избыточна.

Ты — на ходу, без связи и под наблюдением — вроде бы придумаешь, как и выставить двоих гражданских в безопасное место, и одновременно предотвратить очень вероятный конфликт между не то Здравохраной и Рождественским, не то СБ и Рождественским, и не причинить вреда однокурсникам, и не рискнуть карьерой…

Попробуешь выставить, никого не убив, и напишешь чудный рапорт, который точно должен заставить всех вздрогнуть и затаиться. Как же. Один впадет в панику, другой в паранойю, желание выслужиться перед покровителем, третьи нарисуют себе по нескольким точкам бяку-закаляку кусачую и сами ее испугаются, четвертые проявят несвоевременный здравый смысл… а на выходе повторится очень знакомая тебе история. Два человека погибнут по ошибке. По небрежности, которой можно было избежать. Лично твоей.

Потому что ты их вывел, но никуда не довел, и можно уже было не трепыхаться и никаких рапортов не писать — но ты не знал и об этом. Кто мешал плотнее отслеживать внешний мир? Кто мешал перехватить у операции пару снитчей или повесить собственный? Какая сила? Посмотрел бы глазами, понимал бы, кто где располагается физически, исключил бы расклад, в котором они вывалятся прямо в зону действия господина Муженко.

Кто мешал взломать того же Васильева – комм у него, видите ли, отключен? Хоть расписание вскрыть. Хоть саму операцию. Сразу бы понял, кто где, кто почему не отвечает и кого можно звать на помощь прямо. Да что там, за время дежурства на «кукушке» можно было запустить щупальцы вообще во все...

Достаточно плохо само по себе, думает курсант Габриэлян, утром следующего дня. Вдвое хуже – потому что их этому учили. С первого курса объясняли, вбивали, можно сказать: запас прочности любой операции прямо зависит от объема точных знаний и количества звеньев в цепочке. «Просто» - лучше чем «красиво». «Просто» - лучше чем «с гарантией», потому что простота – сама по себе гарантия. Габриэлян, кстати, не спорил с этим тезисом, он был даже как бы и согласен… но, когда дошло до дела, потребовалась бессмысленная смерть двух человек, чтобы знание проникло в кости... и у него не было никакой уверенности, что к следующему случаю оно не выветрится оттуда. На этот счет он собирался принять меры.

И совсем скверно – потому что яснее майского утра и солнечных пятен на боксерской груше стоит перед курсантом очевидность. Та страшная сказочка, которую он соорудил из всей истории с эмпатами и своего рапорта о ней, чтобы заставить всех шевелиться и чтобы хоть кто-то наверху обратил внимание и вмешался… была слишком многими воспринята всерьез. И, как следствие, имела все шансы стать самоисполняющимся пророчеством. Вот попала бы она в аппарат Рождественского и решил бы этот аппарат – или сам Рождественский – что родная СБ подставляет советника… Счет случайным убитым пошел бы не на единицы. О неслучайных думать просто не хотелось. Но следовало.

В общем, именно в этом настроении – как раз на переходе от осознания и крайнего отвращения к себе к практическим выводам – и находился курсант Габриэлян, когда к нему подошел полузнакомый первокурсник и попросил совета.

Первокурсник длинен как морской змей, рыж как Чингисхан, осыпан созвездием веснушек – и одним видом своим вызывает у Габриэляна когнитивный диссонанс и вполне заметное головокружение. Что характерно – вызывал бы, даже без подложки в виде вчерашнего дня и вчерашнего же вечера. Потому что висит на подобающей дистанции такой морской анемон, ждет, пока занятый боксерской грушей Габриэлян обратит на него внимание, а кажется, что на его месте стоит и самим присутствием давит товарищ Васильев, преподаватель всея боевой.

Дальше – лучше. Первокурсник поймал-таки взгляд, представился, обнаружив характерный южный выговор… и оказался Михаилом Винницким. На еврейского доисторического бандита и правда походил чрезвычайно – только такого же рыжего пиджака недоставало ему. А вот моторика и манера выражаться все так же твердо говорили: Васильев. При том, что родства – явно никакого. Если был Михаил Петрович Васильев по молодости саратовскою шпаной, то выглядело оно наверняка совершенно иначе. Да и сложением Михаил Петрович отроду - средней величины бурый медведь. Зверь шустрый и с большой выдумкой, но все-таки основательный.

Оказалось, что Васильев успел уже проявить с утра и основательность, и выдумку, поставив группе Винницкого шекспировскую задачу – сломать на занятии «бревну», то есть, курсанту Габриэляну В.А. одно, прописью одно, ребро, а больше не ломать ничего.

- «И ровно фунт отрежь, - констатирует Габриэлян. - Не больше и не меньше.»

И видит как характерное васильевское движение замирает на середине – а потом превращается в чье-то еще. Тоже знакомое.

- Васильев хоть про кровь не говорил. – с легкой паузой, но в том же размере и ритме отзывается первокурсник. И на Васильева он уже совсем непохож, зато начал щуриться – будто… ну да, слегка близорук. А вот очков у него нет и взять их негде, поэтому лицу чего-то не хватает.

Не менее интересно слушать, как, на ходу теряя южный выговор, первокурсник Винницкий объясняет, что ни в одном учебнике и ни одном тренажере нужных инструкций не нашел. Но задачу ставил Васильев, и это значит, что решение у нее есть. Этими силами и этим составом. А поскольку все говорят: «не знаешь, где искать, спроси Габриэляна», он, вот, пришел – и спрашивает.

Замечательно он при этом выглядит. Как хамелеон в процессе смены цвета. Собственно, это один из стандартных способов понравиться собеседнику – подладиться под него, поймать ритм речи, выражение лица, мимикрировать. Но не до такой же степени? Одолеваемый паранойей курсант Габриэлян обшаривает собственную память и ближайшую сеть и осознает – нет у курсанта Винницкого славы попугая и пересмешника. Есть – недорепутация талантливого лентяя. Ну не может же быть, ошеломленно думает Габриэлян, чтобы никто не замечал… судя по «Васильеву» в начале разговора, отмычкой своей тезка Мишки-Япончика пользовался не впервые.

- И как звучит вопрос? – интересуется третьекурсник вслух. Про себя он пытается понять, что здесь происходит и в каком смысле – помимо хронологического – сегодняшняя безумная история является продолжением истории вчерашней. Потому что рыжий этот, сейчас потерявший мимику почти напрочь и вполне надежно и твердо стоящий в позе, которую из известных Габриэляну людей удобной не находил никто – кроме него самого… в общем, эмпатом он все-таки явно не был. А кем был? «Здравохрана» знает много гитик – но откуда этим гитикам взяться здесь? Какой-нибудь «считыватель пластики» в Училище – это что? Это не меньший абсурд, чем эмпат в Училище. Провокация? Какая, чья, зачем, с какой стати? Еще, конечно, возможен розыгрыш. Актерский талант, пара месяцев плотной работы – кого угодно успеешь «срисовать» и научишься показывать… Если так – можно играть дальше, с удовольствием, а ведомому Винницкому и его неведомым товарищам положена бутылка чего-нибудь хорошего и страшная месть.

- Как сделать? – мгновенно отзывается Винницкий. – Как сломать и как добыть. Васильев же. – он слегка разводит руками, мол, если Михаил Петрович велели, значит, как-то можно ухитриться, вывернуться и достичь. – Не знаю, чему он нас хотел научить, может, как раз этому. Мы запутались и сдаемся. Ты же не просто чемпион…

- Экс. – поправляет Габриэлян.

- Экс, и вице. Но с вашего же курса вчера рассказывали, какой ты экс и как они летали. Мы для первого курса - приличная группа. Но не против тебя же.

Габриэлян очень внимательно смотрит на висящую перед ним грушу… Неправильная груша. На правильной должны быть швы – как на картинках дома. Широкие, разлапистые. Вощёные. Вчера Габриэлян, как выяснилось, не сумел отыграть “Гале” с “Игорем” достаточно времени. И не смог устроить достаточно громкий скандал с разбирательством прямо на месте. Потому что не захотел драться в полную силу. Не был готов убивать сокурсников. Они не выбирали, участвовать им в этой истории или нет. Собственно, вообще ничего о ней не знали – учения и учения. А Габриэлян насмерть бить не решился, а ненасмерть – не справился. Называется, чемпион. Экс. И вице. Душераздирающее зрелище. И посреди этого – курсант, значит, Винницкий. Которому со вчера на сегодня уже успели рассказать. И который даже не понял, что зашел с очень неудачной масти.

Габриэлян переводит взгляд на льстивый и обнаглевший морской анемон и осознает – все он уже понял и, кажется, лучше, чем хотел бы.

- Король, - говорит Габриэлян… а просившееся на язык «брысь» не говорит. Потому что курсант Винницкий тут вообще ни при чем. Он все почти правильно сделал – в любой другой день Габриэлян рассмеялся бы, заинтересовался бы и попробовал помочь – чудная же задачка. Курсант Винницкий тут дважды ни при чем – он пришел не сам по себе, он - живое письмо от Михаила Петровича Васильева. Приглашение поговорить. Потому что вот это вот «сломайте ему ребро» - это повод прийти и спросить, что сей сон означает… отличный, чистый, безопасный предлог для разговора. Скорее всего – о вчерашних делах, но, возможно, и о курсанте Винницком и лабильности его… как только он умудрился в Училище пройти и как он тут продержался с сентября по апрель-то…

- Король, - повторяет Габриэлян, - шел бы ты сейчас в своего Бабеля. А из него – собирай свою группу и приходи сюда часа через два. Я как раз с ковра вернусь и разберемся.

И если первокурсник решит, что в Бабеле зарыт секрет победы – ну кто же ему доктор и кто ему могильщик?

Интермедия: братья по горячим делам - 3

***

Два часа, конечно, были данью оптимизму, потому что Габриэляна ждала на ковер с докладом Екатерина свет Матвеевна, вернувшаяся в Москву и в родные стены с региональной части операции – и теперь разбиравшаяся со всем вчерашним преступным свинством. Представить себе, что именно товарищ директор Училища пожелает сломать идиоту, вообразившему себя великим комбинатором, нарушившему инструкцию и все на свете, а главное, сделавшему это совершенно зря, Габриэлян не мог, да и неспортивно как-то оно было.

Полтора часа спустя третьекурсник Габриэлян чувствует себя давешним первокурсником Винницким: шел в комнату, попал – в другую, а из нее приплыл совсем в третье место – не то в мясорубку, не то в пищевод. Хотя вокруг него – очень уютный и мирный кабинет, где стены обклеены настоящими тканевыми обоями в нежную серо-зеленую мелкую полоску, а стулья с излишней готовностью подстраиваются под сидящего.

Екатерину Матвеевну со всею ее гривой, мундиром и орденами совершенно не интересуют нарушения процедуры и протокола, хамские рапорты и доведенный до полуинфаркта куратор. Ее интересует, что имел в виду… нет, не третьекурсник. Что имел в виду оперативник Габриэлян, когда – одновременно! – пытался вывести объекты из поля зрения и спрятать; незаметно подсунуть их Департаменту Здравоохранения в буквальном смысле под дверь; устроить драку посреди столицы – несмотря на время суток, зрителей на нее нашлось достаточно; привлечь к делу максимальное внимание всех, кто читает внутренние документы училища - то есть очень много кого в городе Москве… и еще сверху налепил две взаимоисключающие теории заговора? Может это - кондитерское изделие торт? Свадебный, например? Или нет? Или все-таки работа?

И вот все так. Допустим, ушли беглецы. И расшифровывают наблюдатели видеозапись и направляют группу по тому адресу на Климашкина, про который оперативник Габриэлян баек напел. Успеет группа установить, что в этом подъезде до самой крыши ни у кого нет никаких котов, а если спросить о коте в той самой квартире, будет скандал, потому что проживает там чиновник из Здравохраны, уроженец зафронтирья, в детстве страдавший аллергией на кошек, а теперь страдающий только сильной неприязнью к ним… и сидящий на такой должности, что все розыгрыши в его адрес воспринимаются нервно и расследуются до дна? Особенно, если разыгрывать вдруг принимается СБ. Может быть не успеет, вляпается и поднимет тревогу. Может быть успеет и оценит перспективу, и тогда не рискнет хватать беглецов прямо там, если они туда доберутся… С самими беглецами, окажись они там первыми, тоже все понятно.

Аккуратно. Коварно. Минимальными средствами. Но зачем? Какого черта оперативник Габриэлян от начала и до конца операции пользовался только средствами, отведенными на учения, и режим молчания соблюдал как полный моллюск? Почему в рапорте, открытом всем ветрам, секретную информацию разглашать можно, а собственному начальству написать нельзя? Не отвечает – взломать и написать, тоже мне проблема. Ах надежного канала связи не было? А почему это у коллеги Габриэляна его не было? Как акул в здание таскать – так пожалуйста, а как реальная ситуация, так все по правилам… и кстати, правила ничего такого не запрещают, потому что раньше необходимости такой не было, запрещать. Мало ли что, учебная ситуация, она двадцать раз подряд учебная, а на двадцать первый – совсем не учебная, будто не объясняли это в первый же месяц занятий. И даже в этих условиях, почему операция бежит во все стороны как курица без головы?

Габриэлян задним числом на свои действия без головной боли смотреть не мог. Он решительно переборщил по части интриги – и вчетверо больше недотянул и недоучел по части нормальных человеческих и нечеловеческих накладок, страхов и глупостей. Не дал поправки на то, что операцию – какой бы ни была ее задача – все-таки ведет новичок, по профильной специальности - генетик. Который, соответственно, может совершить что угодно и когда угодно просто в силу неопытности. Да, собственно, опорное «в графине он узнал свою мать» уже обо многом говорило… А выводов Габриэлян не сделал. Зато сделал глобальные выводы из того, что ни к кому не смог прозвониться… А Васильев, например, не отзывался вовсе не потому что ему запретили и не по причине секретности, а потому что принимал чужой экзамен (и это вряд ли было случайностью). Тем временем, на его месте в учебной операции оказался другой человек, с совершенно иной лояльностью (Стегонцов – и вот это уж точно не случайно), а явление группы Ульманиса на реанимобиле не смог бы предсказать вообще никто – и, соответственно, беглецы даже по результатам ЧП не попали ни в больницу, ни даже в медпункт Училища… и так далее. Шансы выяснить и учесть все это заранее были равны нулю…

Мало того, возможность следить за ситуацией и корректировать ее у Габриэляна была какая? Да такая же. Про то, что беглецы захвачены, он узнал, распотрошив кой-кого из коллег по учениям. Про документы и прочее - спровоцировав и разговорив куратора. Про то, где они и в каком, предположительно, состоянии – только украв отчеты капитана Ульманиса и его группы, пока Стегонцов не успел их убрать из системы… О том, что стучался во все стекла зря – почти утром, когда сообразил, как правильно проверить медицинскую статистику, и обнаружил в ней новорожденного с фамилией, которую подбирал сам. Кесарево постмортем, поражение «волной» от нелегала, второй родитель тоже мертв. В общем, располагай Габриэлян хоть какими-то рычагами для вмешательства, он все равно опоздал бы везде. Понять это он должен был не потом, а сразу, на месте - и там же, на месте просто выбрать из списка самую простую, самую исполнимую задачу, желательно, такую, чтобы все необходимое получилось сделать самому. Необратимо.

Все так. Все правильно. Это не план, это не операция, это Иван Бездомный и меры по поимке Сатаны. "Взял я на кухне свечечку". Но вот взаимоисключающими действия Габриэляна не были. Были – последовательными. Вытолкнуть из под удара и беглецов, и курсантов, и Училище. Спровадить “Игоря” и “Галю” в безопасное место. Поднять правильный шум… И тут – то ли ветерок из закрытого окна правильно подул, то ли тени хорошо встали. Курсант Габриэлян понял, о чем его на самом деле спрашивают.

Первый вопрос совершенно естественен. Мол, ты уже почти готовый специалист, мы тебя хорошо учили, ты хорошо учился, ты знаешь дело и знаешь поле… как ты мог выйти в это поле хоть по какой безобидной учебной надобности без всего арсенала? Каким вывертом головы ты мог счесть хоть что-то, где участвуют живые люди, надежным и безопасным? Нет безопасности, если ее не обеспечить – и чья это работа?

А вторым слоем говорила ему Екатерина Матвеевна: это ты этих двоих на кривой козе спасал (что спасал – это правильно, за все остальное двойка с минусом)? Или это ты так предотвращал войну между Коваленко и Рождественским? И если да – то на кой же идиотский ляд?

Курсант следит за сложной траекторией пылинок, порхающих над рабочим столом начальницы (значит, экран работает, просто изображение без допуска невидимо ни простому, ни «третьему» глазу)… и лихорадочно ищет внутри себя, чем понять и переработать эту информацию. Вот сидит перед ним прекрасная женщина, добрая женщина, настоящий командир, продукт Реконструкции, конечно… и говорит ему: зачем же ты попытался помешать Санвойскам сцепиться со сторонниками Рождественского прямо тут, в столице нашей родины? По какой дурости, коллега Габриэлян, мной обученный служить и защищать, ты полез предотвращать такой славный сценарий? И что ж нам так не повезло, что у тебя – получилось?

Третьекурсник Габриэлян знает – он никуда не лез. Он – пугал. Больше для того, чтобы накликать и накаркать господина Коваленко… пусть явится в силах тяжких, вытащит этих двоих и пресечет безобразие. В то, что Николай Павлович Коваленко может из-за этой явной провокации развязать войну, Габриэлян все-таки не верил ни минуты. А его директор, оказывается, верила. И желала. И рассматривала как своевременный и дешевый вариант. Бои в городе рассматривала. В городе, битком набитом обыкновенными гражданскими лицами, которые вообще не помнят, что следует делать по тревоге, даром, что в школе все проходили и отрабатывали…

И это значило, что он безнадежно просчитался. Не вчера, а с самого начала. Если его директор считает войну - сейчас - реальным вариантом. Если дельный и осторожный человек, Екатерина Матвеевна, куда лучше него самого представляющая себе последствия – в том числе и для вверенного ей училища, для всех этих детей, фактически, и для мирного населения – считает, что война сейчас была бы лучшим вариантом… Не настолько твердо считает, чтобы начать ее самой и первой, но достаточно всерьез, чтобы предупредить его: в следующий раз и не думай вмешиваться… и ведь уверена, что он непременно будет, этот следующий раз. Значит так оно и есть. Война реальна, а дела в руководстве настолько плохи, что конфликт, начавшийся случайно, сам собой, не из-за чьих-то финансовых интересов, не из-за работы и иерархии, а из-за двух эмпатов – и, соответственно, имеющий шансы закончиться со смертью Рождественского без долгоиграющих политических последствий, выглядит спасительным для верных слуг и опоры режима.

Габриэлян выходит из кабинета, присутствуя в собственном теле примерно на четверть. Тремя четвертями он пытается осмыслить новую информацию – увидеть ее на карте, разместить, встроить, чтобы знать потом, где искать, чтобы не совершать таких ошибок впредь… и продумать иную стратегию, позволяющую добраться до Рождественского раньше, чем взорвется что-нибудь еще. Он, в отличие от Екатерины Матвеевны – не дитя Реконструкции и на бои в городе не согласен принципиально.

В той же задумчивости он возвращается в спортзал, застает там смутно знакомого рыжего первокурсника с компанией, вспоминает, что давно, в какой-то прошлой жизни, кажется, обещал ему что-то показать – и два с половиной часа спустя почти удовлетворен. Группа прикидочно научилась импровизировать против сильнейшего, «Король» - ярлык наклеен, чтобы отличать первопроходца от прочих – вполне уверенно ломает ребра муляжу, вернее, личному габриэляновскому пластикату, и больше не дергается на обращение, а в голове потихоньку возникают варианты с учетом вчерашнего опыта. Все как на подбор неэтичные, увы, но простые и рабочие.

Эта история с учениями наделает шуму, очень тихого шуму в очень узких кругах, и роль Габриэляна в ней тоже наделает шуму. Его заметят. Никто сейчас в Училище не удивится, если он передумает – и все-таки попробует распределиться на референтский. Как есть, в очках.

Шансы попасть к кому-то, у кого есть прямой доступ к Рождественскому – приличные. Шансы попасть к самому Рождественскому – теперь ненулевые. Потому что вся эта история наверняка уже лежит на столе у советника и на третьекурсника Габриэляна внимание он обратит. У господина Рождественского последние лет двадцать не держатся старшие референты, это всему Училищу известно. Борис Николаевич недоволен стандартной продукцией и нестандартной он тоже недоволен. Так что, возможно, он будет готов положить глаз на уже проявивший себя нештампованый вариант… с такой семейной историей.

Этот сценарий – подойти совсем близко и бить в спину, рассматривался им с самого начала, еще до поступления в Училище, и с самого начала не пошел. Во-первых, шансы выжить были крайне невелики. Примерно полтора из двадцати. И то, если быть оптимистом. Во-вторых, обмануть и убить патрона – особенно такого патрона как Рождественский – это, конечно, достижение из счетных. Звездочка на фюзеляж. Беда в том, что носителю такого отличия больше не поверит никто, ни в чем и никогда. Соответственно, вся дальнейшая работа – а ведь со смертью Рождественского все только-только начнется – затруднится на порядок. А в-третьих, и, как ни странно, в-главных, Габриэлян примерно представлял себе, что нужно сделать и кем нужно стать, чтобы успешно предать Бориса Николаевича Рождественского, находясь рядом с ним, и подозревал, что с таким человеком ему-нынешнему не захочется даже встречаться, не говоря уж о том, чтобы каждый день видеть в зеркале. Сам подход претил тоже. В общем, в этом сценарии – во всех его развилках - Габриэляну не нравилось решительно все. Зато он надежно обещал две вещи. Скорость. И отсутствие дополнительных привходящих.

Так что вечером того же дня прозрачно-трезвый, вполне счастливый Габриэлян направляется в медпункт – группа только чудом уложилась в отведенное время, но все-таки успела… а глаза Михаила Петровича Васильева, право, стоили тех двух-трех дней… сколько там заживает грамотно сломанное ребро?, сейчас и узнаем. Глаза – а заодно чудный анекдот о том, как третьекурсник Габриэлян помогал первому курсу сдать зачет на себе же… разойдется же по общежитию за вечер. Такие истории всегда были полезны, но с сегодняшнего дня их требовалось копить и растить с особым тщанием – как виноградники в средней полосе. Теперь они не просто способ показать себя, не маскировка, не инструмент для вхождения в коллектив. Теперь они приманка – на особый вкус. Они – и результаты учебы, и розыгрыши, и заявление о распределении на референтский. И еще превеликое множество мелочей, которые следовало очень тщательно простроить, а потом проверить и простроить еще раз – потому что задача большая, ошибки стоят дорого, а фигура в распоряжении Габриэляна всего одна. Он сам.

Так он думал до самых шести утра – а вот в шесть ноль три в дверь комнаты постучали. Что было фантастикой само по себе. Впрочем, стоявший за дверью Винницкий выглядел так, словно забыл, как выглядит контактная панель. И вообще – какие на дворе город и тысячелетие. Еще он был чуть шире себя в плечах и впервые смотрел на Габриэляна вровень.

- Ну я прочел. – сказал он совершенно очевидную вещь. – И чего ты хочешь от Короля?

***

Следующие месяцы Габриэлян живет так, будто на нем нарисована мишень. Собственно, никакого «будто» нет. Он знает, что на него смотрят. Кто-то потому, что московское Училище – кузница кадров, и правильно проданный «кадр» - это благодарность, это связи, будущее, репутация… Габриэлян и раньше был перспективным материалом, а после этой истории с учениями он уже не материал, он – наполовину отполированная заготовка сотрудника. Товар вырос в цене. Другие следят из любопытства. Третьи – потому что у них были иные планы на те же вакансии на последнем курсе и далее… И господин психолог Училища. Этот очень тщательно не показывается на глаза. Но следит, проверяет, пробует воду.

Все это внимание не мешает, наоборот. Решение принято, карты сданы – осталось правильно показать себя. Того, кого должны увидеть. Взять ожидания и отразить обратно. Тут очень помог Король. Корректировал, позволял посмотреть извне. Объяснял, что увидят и почувствуют те или иные зрители. У Габриэляна было несколько личин, плюс набор граней, которыми он мог поворачиваться - но никогда раньше он не пытался стать собой сознательно. Стать больше собой, дистиллированным, практически платоновским собой. Новая игра. Захватывающая. И если позволить ей захватить себя – есть шансы, что наблюдатели не увидят ничего другого.

Король говорил:

– Хорошо, что ты мне сначала книжку присоветовал. А то мне было бы некуда тебя снять, и не хотелось бы даже. А так все удобно и узнать легко. Если просто азарт, то это еще могу быть я, а если азарт во все поля, море удовольствия и близорукость – то это точно ты.

На Короля тоже смотрели. Талантливый ленивец, которому следовало уже определиться, работает он или вылетает, потому что сотрудник СБ без мотивации - это бедствие. Но да, ленивец, веселый, разумный и какой-то гиперконформный… взял и мутировал непонятно во что. Вроде и спокоен – а рябит и мерцает, вроде и говорит не так много – а кажется, что не затыкается (может быть, потому, что словечки его теперь многие повторяют), вроде, нарушает не больше прежнего – но как-то громче… и в каждый сосуд водой вливаться перестал. Зато учиться начал всерьез – и даже системный подход в том обнаружил, причем Габриэляном от этого подхода не пахло совсем.

Спал в сутки часов шесть - ему хватало, в Училище кишел везде, от спортзала до самодеятельности, порой - одновременно, по дороге в Училище - бегал и слушал лекции… и ви-таки скажите мне, почему нельзя по пути до общежития бежать и слушать уроки если они есть в аудиоформате? Допек всех своим идишем и своими попугайскими костюмчиками - и если первое было ненаказуемо, то второе выходило наглым нарушением формы… и курсант Винницкий с удовольствием отрабатывал все и везде так, что всем было ясно: нарушает курсант сознательно и в хищных целях набрать полезного опыта больше положенного. Потому что количество дополнительных занятий ограничено… а наказания у нас ненормированные.

И любому невооруженному глазу видно было - теперь первокурсник Винницкий (который один, хотя кажется, что не меньше восьми) очень любит свое дело и хочет знать его целиком. И вообще приятности в курсанте Винницком резко убыло, а толку – резко прибыло. Называется – подошел вовремя с вопросом. Радовались все. Кроме Васильева - и тех, кому очередной королевский шарфик - зеленый, в огромный малиновый горошек или, наоборот, тошнотворно-палевый в крупную синюю лягушку - особенно резал глаз и чувство прекрасного.

Маскировку Королю, кстати, выбирал сам Король. Потому что теперь знал, что и кого маскировать. А до того – не понимал, потому что был неведомой зверушкой, копировальным аппаратом. С кем поведешься – того и наберешься. Границы даже не мягкие, а вязкие, но пористые… в общем, у самого Короля объяснить не получалось, а сведений о том, что такое бывает, Габриэлян нигде не нашел. Кажется, мальчик Миша не сошел с ума к своим восемнадцати разве что потому, что сходить было не с чего – и некуда. Раньше. Теперь появился якорь – из собственных имени и фамилии, из внешности, из текста… Михаилом Винницким – прототипом, Бенционом Криком – персонажем, Королем, в этом мире был только он сам. Якорь появился, а способность пропускать других в себя и там, внутри, делать слепок, модель, копию – осталась.

Потому прятаться нужно было очень основательно – чтобы не оказаться препаратом в какой-нибудь лаборатории. Или предметом конфликта между СБ и Здравохраной. Или… Скверных вариантов было много, а терпимых – по пальцам пересчитать. Король и прятался. Как положено - на самом видном месте.

Кроме того, учился, собирал себе колоду «слепков», таскал у окружающих отдельные полезные качества, и в какой-то момент спросил Габриэляна – почему. Не просто почему что-то. Большое почему. Тот подумал – и уронил на Короля все свои выкладки. И весь объем сырых данных. Рассказывать и объяснять ничего не стал, просто поделился. Винницкого похоронило надолго. Можно сказать, засыпало. Но и раскопавшись ничего он Габриэляну не ответил. Был вопрос и не стало вопроса.

А дней через восемь Габриэлян сказал о чем-то – «мне нужно»… имея в виду, что для работы нужно. Для дела. И услышал:

- Нет никакого «мне». И никакого «ты».

Спросил, ошеломленный этим внезапным буддизмом: «А что же есть?»

- Мы. – с полной определенностью отозвался Винницкий и очень членораздельно объяснил Габриэляну, что тот от него никуда не денется. Особенно в смысле того увлекательнейшего чтения на ночь, которым Габриэлян с ним поделился. Потому что.

Габриэлян в очередной раз проклял тот час, когда ему на язык подвернулся Бабель – а спорить… спорить не стал и не пытался даже. Трезво оценивал свои силы. Объяснить Бенциону Крику, c какого перепуга он должен быть лояльным гражданином системы, особенно лично этой – не получилось бы даже у автора.

Некоторое время думал, как сманеврировать, что сделать, чтобы отделаться от Винницкого, убрать его с линии огня, не повредив ни самому Королю, ни делу. Потом спросил себя – а почему и зачем? Конечно, с Габриэляном редко поступали столь бесцеремонно. Собственно, один раз. Родители, когда завели. Все прочие все же интересовались его мнением, даже бывшая невеста. И, конечно, явочным порядком записавшись Габриэляну в товарищи, Король страшно рискует. Но ему восемнадцать лет, он взрослый человек, он знает расклад как мало кто в этой стране. Его этому учат. И это его решение. И кто сказал, что Габриэлян должен быть один? Дружба это тоже интересно. Сколько выйдет – столько будет. Никто пути пройденного у нас не отберет.

Тем более, что ему было о чем думать, помимо Винницкого. Вокруг распределения шла странная возня – вычисляемая по взглядам и обмолвкам, по неожиданным тестам, по рассказам сокурсников (этим казалось, что дело не без Стегонцова и его мести за то, что - милостью Габриэляна – вышел он в деле с учениями полным паникером и перестраховщиком) и по рассказам сокурсников Короля (этих тоже пропустили через сито, не скрываясь). Габриэлян, конечно, попробовал взломать систему – и с нескольких сторон, и не один раз. Если бы он не пробовал, его бы наверняка поняли превратно, решили бы, что уже взломал и посмотрел. А что не видно – то когда ж у него было видно? И вот тут неприятности могли получиться любыми, вплоть до отчисления и далее – в зависимости от того, насколько серьезной была информация с той стороны стены. Так что он честно шел на штурм – и почти честно откатился назад. Взломать-то он, пожалуй, смог бы… если бы работал над этим достаточно долго, достаточно плотно и не в одиночестве. А вот остаться невидимым, неотслеженным и неугаданным… не в этот раз. Эту защиту ставили не от него – а от людей и нелюдей с совершенно иными ресурсами. Значит, что-то сработало. Правильно или нет – оставалось только ждать.

В тот день, когда он подал заявление на референтский, Габриэлян все время ловил на себе характерный короткий взгляд – на переносицу и вбок. Проверка, на месте ли очки. Очки, конечно, были на месте. И вокруг них потихоньку формировался новый консенсус: Вадим Габриэлян с самого начала собирался в референтуру. Только с большим разбором.

Ведь близорукость не причиняет носителю беспокойства. Не донимает ничем. Да, глаза от усталости начинают болеть чуть раньше – но у всех на этой работе болят глаза, болит голова, болят руки от кумулятивной нагрузки, даже в самых лучших контактных перчатках. У всех болит, и все пьют обезболивающее, чтобы патронов не беспокоить. Так что физически очки – не помеха. Просто высокие господа на то и господа, что все вокруг них должно быть в полном порядке. Референт в очках – все равно что мятая вилка на официальном приеме, желтое пятно посреди ковра. Невнимательность, стилистическая ошибка, которая может обойтись очень дорого – потому что окружающие наверняка начнут проверять: если вот здесь есть видимая глазу небрежность, видимая слабость, то наверняка найдется еще. Попробуем. Пробовать станут, естественно, на зуб.

Но это соображение для тех, кто задумывается о правилах и том, что лежит у правил внутри. Большинство – людей и старших – не задумывается. Особенно старшие. Им положено совершенство? Значит вынь да положь. Не стали бы пить из демонстративно надбитой чашки, даже если бы это не было опасно.

Как всегда, где правило, там и исключения. И самое заметное – дополуночные высокие господа. Этим все равно: в очках, в инвалидной коляске, с пропеллером на спине. У них другие проблемы – отсутствие общего культурного багажа, неспособность персонала поддержать разговор, поймать из воздуха цитату или шутку двухсотлетней давности, считать нужный жест. Конечно, господа на то и господа, что найдут способ объясниться, но сама необходимость искать его – раздражает. Это известное обстоятельство.

В сочетании с заявлением о распределении очки курсанта Габриэляна, его магистерская, его круг интересов, его намерение написать книгу – и его происхождение – начинают складываться в новый узор. Шутка о «подошел к Волкову и спросил» остается смешной, но уже мало кому кажется шуткой.

Вот тогда, именно в эти месяцы – до подачи и сразу после - Габриэлян и взял себе в привычку анализировать все. Автоматически. Не просто включать анализ первым – не выключать его вовсе. Во первых, потому что никогда не знаешь, в какой момент понадобится мелочь полугодовой давности. Невнимание к рутинным подробностям училищной жизни уже стоило дорого – и не ему. Задумайся он раньше, и сочетание «операцию ведет психолог» врубило бы сигнал тревоги задолго до того, как «Игорь» и «Галя» появились у дверей квартиры. Сиреной оглушило бы. А во-вторых, анализ менял внешний рисунок. То, что видели высокие господа.

Даже если получалось застать Габриэляна врасплох, они ловили не реакцию на внешние раздражители – а реакцию на обсчет этих раздражителей… И, судя по тому, что говорили эмпаты и высокие господа на занятиях по кондиционированию (сдано на отлично, характеристики превосходные), и по тому, что удалось подсмотреть из отчетов (слегка недоуменных) – реакции той было побольше чем у конторской мебели, но поменьше, чем у домашней кошки. Низкая выходила информативность… палитра бедная. Для человека, работающего с высокими господами – удачная конфигурация. Если высокий господин не господин Муженко - присутствовавший на занятиях и тщательно делавший вид, что ничего не было. Совершенно ничего.

- И если не параноик. – констатирует Король. – И не такой балабуст что ему мир вокруг должен быть-таки в точности, как он о нем задумал, а если нет, то гори он огнем тот мир, он его сам подожжет. Всем остальным – самое душистое оно.

На Муженко Король «тем» глазом не смотрит и вообще старается держаться от него подальше. Что просто – если держаться к Габриэляну поближе.

На Рождественского – смотрит. В записи. В сотнях записей. Целый месяц квартира Габриэляна полна Борисом Николаевичем - в официальной обстановке, на приемах и совещаниях, в коридорах, на чьих-то праздниках, на каком-то безумном мероприятии в роли Деда Мороза, на архивных времен Реконструкции – и даже времен Поворота… Потом Король ходит большими шагами как у Мериме, и делается грузен, и весел, и властен, и кажется, что бусурманы – или кто там? – действительно пойдут на приступ… и разобьются же начисто, потому что об этого и не разбиться? Зевс-Громовержец, хозяин молний, даритель хлеба… только не олимпийский, а вот… из рабочего поселка времен той же Реконструкции, искорка в глазах и галстук вечно на сторону. Менее сильным, менее страшным он от того не становится. Царь царей, бог. За ним – как за каменной стеной. Против него – не вставай. Человек сказал Днепру – я стеной тебя запру…

- Что сделать, чтоб этот фрей на тебя больше клюнул? – разводит руками Король, - Гурништ сделать. Ни-че-го. Он на тебя клюнет… он на тебя так клюнет с твоими очками, твоими родителями и семьей твоей с носом выше облаков, со всеми твоими штуками и дрюками…

Король перестает кружиться, встает в оперную позу и грохает на всю кухню «Никтоооо к немуууу подхода не нашееел».

- Ты видел, какой он счастливый был – там, когда все горело?

Габриэлян кивает. Он уже привык к цирку, привык к треску, научился вылавливать значимое – и время от времени вводить в рамки моря бабелевской прозы. Порой он задумывается, что случилось бы, если бы вместо «Одесских рассказов» он подсунул Винницкому «Кима». Вопрос «кто тут я?» там тоже стоял довольно-таки жестко.

- А сейчас видел? – повторяет Король, - Ну и что ж ты спрашиваешь? Ему, чтоб у него все было лучшее на свете и чтоб холера его взяла самая здоровая, скучно – как неграмотному в библиотеке. Тесно ему и тошно ему. Он же развлекается обо все, что вокруг, как свинья о забор. А тут ему тебя преподнесли – с твоим докладом. Он на тебя не то что глаз положит – он его краном не оторвет. Взять такого и приручить, чтобы добычу ему таскал и только из рук его ел. Это ж за-ня-тие. На целых полгода, а может и на год…

- Странный человек. Хотя... каждый борется со скукой по-своему… - констатирует Габриэлян… в очередной раз упустив из виду, что Винницкий – один из немногих, кто способен отличить в его речи цитату от нецитаты, даже если прямой смысл сказанного вполне укладывается в разговор. И теперь, конечно, захочет знать про Стивенсона, его экранизации и всю цепочку ассоциаций. В общем, Габриэлян на собственном опыте узнавал, что решить, что ты теперь не один и у тебя есть не то друг, не то младший брат – и определенно товарищ – это одно, а вот помнить, что он у тебя есть – совсем другое. Легко приучить себя ставить на стол вторую чашку, сине-белую, пеструю, поменьше, а вот приучить себя быть понятным, объяснять, предупреждать… советоваться, если ты в последний раз делал это – ну да, попросту никогда?

Но легко или нет – решение принято и остается правильным, как теплая толстостенная чашка из подмосковного фаянса. Значит, остается просто напоминать себе и делать, пока знание о том, что их двое, не сделается привычкой, ощущением, автоматизмом. Где-то в фоне остается мысль, что решение относительно Рождественского тоже принято и тоже остается правильным.

Но Король на цитату не сворачивает, а говорит совсем другое.

- Ты знаешь, я с тобой согласен, про Рождественского. С тех пор, как посмотрел – так просто совсем согласен. Но вот уберем мы его… Понимаешь, я тут про шестидесятые наши почитал, как ты советовал. Это… - Король морщится, потом лицо у него разглаживается, застывает, только улыбка висит в уголке рта. – Я очень удивился, что у них тогда взрывали поодиночке и по мелочи, а не все и совсем. Что города не жгли. Я бы от такой жизни – жег. А этих – всех, кто может встать на пустое место – их же всех поголовно все устраивало. Что поколения без просвета… лишь бы циферки по промышленности шли как надо. Наша СБ им порядок поддерживала. Вот в этом всем. Они ж нам настроят, Габриэлян. Они нам после Рождественского навосстанавливают. Мы все встретимся на ярмарке в раю, так они нам все починят.

Габриэлян думает: интересно, за что Миша больше боится, за мир вокруг или за еще неокрепшее «мы»? К счастью, выбирать не нужно да и предмета для беспокойства вообще нет.

- Отставить. – говорит он. – Я не очень загадываю дальше Рождественского, потому что, во-первых, я себе плохо пока представляю расклад наверху. Во-вторых, расклад в Аахене я себе представляю еще хуже… - о том, что шансы пережить смерть Бориса Николаевича у Габриэляна довольно-таки невелики, он не говорит: Король не зря в Училище штаны протирает и эти обстоятельства ему без слов понятны. - Но вообще-то, Рождественский – это первый шаг. Тут все только начинается. Потому что ты отчасти прав… Нет, я не думаю, что новое руководство – кем бы оно ни было - начнет ломать дрова и погонит нас обратно в шестидесятые, но даже если они правда починят все, что поломал Борис Николаевич, это будет значить знаешь что? Что мы больше не летим в пропасть впереди планеты всей, а медленно сползаем туда же уже вместе с остальными. И что нас накроет необратимо не в ближайшие пять-десять лет, а через плюс-минус четверть века. Большой прогресс, конечно – но устраивает тебя такой прогресс? Вот. И меня не устраивает.

Но отсутствие на поле Рождественского дает всем время. Какое-то. Потому что про шестидесятые ты прав… и неправ. Прав – что запихнули в казармы и выжали в строительство, на заводы, на агрокомплексы, - Габриэлян сжимает кулак и показывает, как. – Прав, что оно нам уже аукнулось и еще аукнется. И причуды нашего времени – из ДНК последствия вычистить можно, а вот как их убрать из головы…

- Тут прав, а в чем, значит, неправ?

- В том, что считаешь от сегодняшнего. Давай я тебе рассказывать не буду, а просто пару книжечек почитать дам. Развлекательных. Про двадцатые-тридцатые прошлого века – и позапрошлого. Там фактура такая, что сразу все видно.

- Вэйз мир, - говорит Король. – Это что, не один раз было?

- А пятидесятые-шестидесятые… Прочные, хорошие казармы… Вода, утилизация, гигиена. Паек. С настоящим белком, Король. Ну да, свинина, потом «корова Астахова» и поначалу всех от запаха тошнит… но вдоволь же белка. И витамины. И молоко. Медпомощь. Дети умирать перестают. И вообще, с депо столько беременеть не нужно – можно нормально выносить... Это такое счастье, когда есть деткомбинат, их кормят, греют, моют – и они живут, растут. – Габриэлян пожимает плечами, - Нет, это не один раз было. Это каждые сто лет. И ты учти еще, там, куда весь наш состав своим ходом едет, тот заводской или кооперативный барак – это не черное прошлое. Это счастливое будущее.

Утром Король выносит на завтрак «Пароль не нужен» и спрашивает:

- А когда, когда это все, - трясет книжкой, будто хочет вытряхнуть из нее прямо на стол разруху, голодные очереди, тиф, испанку, недород, падеж, выжженные изнутри города… - когда этот фрейлехс весь закончился?

- Он не закончился. – сообщает Габриэлян. – У тебя комната в общежитии сколько квадратных метров?

- Откуда я знаю… мне хватает. Хватало. – поправляется Король, потому что заметил: ну вещей чуть больше, ну система чуть помощнее, а кажется, что стены стал задевать боками, как ручейник, который вырос из домика – надстраивать пора. Или менять.

- Так вот, когда книжка писалась, норма жилой площади была – пять с половиной метров на человека.

Король застывает, кажется, пытается представить себе пять с половиной метров на одного… в тюрьме больше, он читал и видел. Потом на семью. Потом что-то явно вспоминает.

- Это в столице? Потому что набежали?

- Это везде.

- При империи? – Миша уже настроился, что его разыгрывают. «При империи» – золотой стандарт благополучия. Долгие годы – недостижимый.

- При империи. И это-то не у всех. Потому что сначала гражданская, потом… потом вторая мировая. Клетушки, углы, времянки… Оно к концу века только-только как-то подравнялось, но тут начался развал, а за ним – Полночь.

Король кладет книжку на стол, садится, накладывает себе оладьев, не глядя, но и не промахиваясь…

- Ты хочешь сказать, что ничего не меняется?

- Ну нет. Меняется, конечно. Реконструкция точно вышла лучше. Прогресс очевиден просто. И это, кстати, палка о двух концах. Отсчет, Король… Дополуночные считают вот по этому вот опыту. – Габриэлян кивнул книжке, - А у тех, кто пришел потом, нижняя граница проведена по Полуночи и Реконструкции. А у людей поколения меняются быстрее… Так что, - сушеное мясо, взбитые сливки и самая капелька абрикосового варенья, завернуть. - очень завидую декабристам.

- А этим-то еще почему? – за прошедшие полгода Михаил Винницкий успел прочесть и посмотреть достаточно, чтобы записать данную компанию в безнадежные фреи класса «даже грабить не надо, потому что лучше вообще никак не связываться».

- Сто человек прапорщиков хотят изменить весь государственный быт России. – процитировал Габриэлян. – У них были эти сто человек прапорщиков, представляешь? Хорошая жизнь.

Потом Габриэлян сидит и думает, что литература – загадочная вещь. Казалось бы, историю Полуночи и Поворота в школах преподают – и хорошо, кстати, преподают. Так, чтобы школьники понимали, сколько стоят все нынешние «можно» и «нельзя». Какая за ними подложка. И была у Короля по той истории четверка с плюсом… Видел, слушал, читал, понимал. На экскурсии ездил. Хороших книжек про то время – тоже, мягко говоря, больше одной. И хороших фильмов. И рактивок. И просто игрушек. Некоторые из них даже Габриэлян находил излишне мрачными – выжить там не удавалось ни в каком варианте, и ряд этих самых «вариантов» был таков, что даже похвалиться тем, что продержался долго, как-то не очень получалось. Культура буквально сочилась старым страхом, а проняло Мишу, до судороги и потери определений… беллетристикой позапрошлого века. С вероятностью, из-за той самой фактуры, из-за того, что прибытие эшелона с голодающими там – общеизвестная мелкая подробность, для узнавания, фон для приключенческого сюжета…

И можно было бы списать всю эту несоотнесенность на уникальную королевскую природу – еще год назад там просто не было кому с чем соотноситься. Но с прочими одногруппниками и сокурсниками происходило с точностью то же самое. Собственно, беллетристику как инструмент Габриэлян открыл, когда на них экспериментировал. Подсунешь что-нибудь, предложишь проанализировать как источник… наблюдаешь за результатом.

То есть, общество упаковывает – тщательно, дает – умело, нужное, полезное, шкурно дорогое знание. А оно не переваривается. Фермента какого-то не хватает.

Мысль о ферменте была – для специалистов, на будущее. Их таких во всех списках накопилось много, потому что книги оказались правы. Даже плохо пока сработанная еще пара – это чуть меньше единицы и много больше двух. Успевалось неожиданно много – и следить за подводными течениями, и за экономикой, и за подпольем (где, кстати, шел если не переворот, то раскол), и продумывать методы, и зарабатывать деньги… Но еще изменилось качество. Потому что обоим приходилось проговаривать вслух то, что раньше просто отмечалось как очевидное… и, при всех училищных навыках, при всей дисциплине мышления, сколько же нужного и важного при этом обнаруживалось.

А еще второму можно было пожаловаться на жизнь. И побегать по потолку. В одиночку Габриэлян этого не делал – либо выходило смешно и неубедительно, либо получалось непропорционально много жертв и разрушений. А поводов бегать было достаточно – с пятого курса началась целевая подготовка в референтуру.

***

Об этом они в Училище не разговаривали – и в общежитии тоже. Только дома. Дома – это в Квартире. Вкус у квартиры был все-таки старорежимный и скверный – Валечке она являла равнодушие, а Король сразу прижился. И не на правах кота. Так что – уют, покой и очень основательный потолок. Выдержит любую жалобу.

- Родичи мои считают, что на референтском учат на лакеев. Если бы. Понятная, прозрачная профессия. Я, если честно, не могу вычислить, на кого нас учат. Потому что боты тоже так не работают. Все, на что нас натаскивают, сходится в одну точку. Наша задача – собирать информацию, распределять информацию, передавать информацию… и не оставлять в ней следа. Вообще. В обе стороны. Противоречие видишь?

Король не видел. C его точки зрения, все было логично. Даже градусник в бочке с водой меняет температуру бочки. Безобидный запрос, посланный не в то время не в то место не с того адреса, может вызвать любую реакцию, вплоть до конфликта уже не на электронном, а на физическом уровне. Были прецеденты – и хотелось бы их избегать. А уж вопрос небезобидный в каких-то случаях просто нельзя задавать – и добираться до истины кривыми, глухими, окольными тропами. Так что, конечно, хорошая референтура псевдо-невидима. В том смысле, что не вызывает лишних реакций у окружающего мира и не навязывает повестку начальству. И вообще, ее как бы нет для всех случаев, кроме авралов, потому что у нее все работает как положено.

И конечно хорошая референтура заботится о себе, потому что работать с высокими господами попросту опасно – в том числе и физически. Мимикрия под мебель и прочую аппаратуру – вполне действенная защита. Один из вариантов. На технике – в общем случае - не срывают злость, с ней не враждуют, ее не обижают… неприлично это – стулья ломать. Это во-первых, как говорит Габриэлян. А во-вторых, искренне растворившись в начальстве – или в протоколе – труднее ошибиться. Во всех смыслах – если ты и есть дело, ты не нарушишь собственные интересы, если ты есть эффектор начальства, ты автоматически будешь выставлять рамки… КПД повышается сам собой. И уровень доверия к таким референтам - выше. А все личное – оно для домашнего пользования. Королю, кстати, со второго курса говорили что, увы, не светит ему референтура. По оценкам и талантам подошел бы вполне, но даже если манеры убрать – слишком броская внешность останется. И некоторую логику он в этом находил – хотя твердо намеревался доказать преподавателям, что они неправы. Внешность яркая, внутренность яркая – а для работы он годится.

- Не видишь, значит, - вздыхает Габриэлян. – Я раньше думал, что коллег из университета нужно гнать сюда. Учиться работать с материалом… Теперь я думаю, что и здешних нужно гнать на гуманитарные факультеты. Чтобы их научили тому, что и мы, и естественники, да все, в общем, запоминаем на первом курсе. Результаты анализа, осуществленные человеком – или программой, настроенной человеком - не бывают полностью объективными, что ты ни делай. Они всегда включают в себя того, кто делал анализ. Где-то – в ничтожной степени. А в гуманитарных науках – в очень большой. Избежать этого нельзя. Нужно – учитывать и проговаривать. Так вот, - Габриэлян поворачивается к Королю и смотрит на него как таран на ворота, - управление – это не высокое искусство высоких господ. Это обыкновенная гуманитарная наука.

А у нас тут целому классу управленцев объясняют, что их задача - почти буддистское небытие и недеяние. Растворение в чужой воле. И это при том, что анализ, группировка, определение важности, постановка в контекст – это самая что ни есть политика. И делать ее необходимо. А осознавать, получается - нельзя. А не осознавать – невозможно. Даже птенец в мастере настолько не растворяется. Он все-таки отдельная личность. Ах да, одновременно общее мнение гласит, что вертикальную карьеру в референтуре можно сделать только выделившись.

- Э, подожди, - говорит Король. – Осознавать можно все, что душеньке угодно. Это волю привносить нельзя. Делаешь не как ты хочешь, а как положено и сделал бы шеф. Где проблема?

- В том, что на всех пяти курсах нашего Училища физически это способен сделать только ты – и то в очень ограниченной степени. Мы принимаем решения своей волей, знаниями и опытом. Чужими – не можем. Только представлением о нем. Скажи мне – какое у нас в Училище представление о воле, знаниях и опыте тех старших, у которых вообще есть референтура?

Король шевелит плечами, будто примеряя кого-то.

- Боги. В лучшем случае, эти твои греческие.

- О. И разве может человек равняться с богами? Действовать как боги? Думать как они? Даже пробовать – и то идиотизм. Если не святотатство. А работать-то как-то надо… В режиме «пойди туда не знаю куда, угоди тому, кого понять тебе всё равно не дано – и у кого опасно лишний раз спрашивать, потому что хороший персонал все понимает сам, а нехороший никому не нужен».

Король кашляет. Видимо, не только вообразил себе картину, но и кого-то на себя примерил.

- Одни будут бояться нос почесать без прямых указаний, другие вообразят, что они научились читать мысли, третьи просто плюнут на все слюной…

- А они работают с информацией. То есть, какую-то логику в этом и я вижу - чтобы поставлять информацию, нужно выжить в первый раз и оставаться живым дальше… Минимальное необходимое. Но они с этим обучением безумие поощряют, в целом.

Король кивнул и пошел думать. Это было странное состояние – необходимость объяснять и доказывать не коллегам, не преподавателям, не чужакам, а своему, тому-кто-рядом. Полезное. Вот теперь, объяснив Мише, Габриэлян осознал, что вот это, описанное и объясненное – не просто бред, не просто опасность, а еще один камешек в ту самую лавину. И его собственный шанс на выигрыш. Господину Рождественскому эти амбициозные, но отсутствующие, неумеренные и аккуратные должны были осточертеть до чрезвычайности – их даже есть неинтересно. Хотя ест он их все равно и мрут они у него как-то неприлично часто. Настолько, что даже среди курсантов бытует мнение, что к Борис Николаичу лучше не попадать… И здесь вырисовывался – нечетко пока – некий шанс не просто на выживание. Не только физическое, но и внутри системы, потому что право на самооборону… в том числе и от начальства, никто не отменял.

Чтобы сделать и выжить – и, может быть, найти себе поддержку, вернее, покровителя, зацепиться… нужно ориентироваться в ситуации как лягушка в родном пруду. Чтобы грамотно нарушать аппаратные правила, следовало их, да, знать – Габриэлян учился за троих. А Король – за пятерых, потому что ему нужно было догнать все то, что он потерял в средней школе и на первом курсе. Все – и еще немножко сверху.

Еще Габриэлян старался помнить, что посреди всего этого очень важно не превратиться в ракету, наведенную на цель. Во-первых, ракета – предмет одноразовый, дальнейших задач у нее нет. Во-вторых, летящая прямо к цели ракета – любимая добыча перехватчиков. А в-третьих и в-главных - скучно. Кто он такой, этот Рождественский?

А потом, прекрасным майским днем – заколдованный месяц, май – Габриэлян сидит в общежитии и готовится к следующему выпускному экзамену, вернее, сидит он на подоконнике и прокручивает в голове предмет, как старую ленту – и тут без стука входит староста, садится едва не мимо дивана и сообщает:

- Утром наши зарезали советника. Оказывается.

«Оказывается» было очень основательным. Оказывается, пока Габриэлян обновлял кинотеатр своей памяти, господин советник успел закусить спецом из Здравохраны. Санитарным врачом, доверенным лицом Коваленко. Но никаких правил при том не нарушил, ни-ни, потому что не просто так съел, а сначала на поединок вызвал. Дополуночный старший, пожилого медика, ну да. Так что война опять чуть не встала на порядок дня, но пока «чуть» переходило в «уже», на поединок – оказывается - вызвали уже Рождественского. И за восемь секунд убили. А убил – оказывается – Андрей Робертович Кессель, тот самый Эндрю Кессель, из нью-йоркских математиков. Его там в Америке потом так удачно инициировали, что он немедля потерял мастера, симбионта, память и много еще чего. А у нас обнаружился, потому что Волков, которому тот Кессель низачем не был нужен, купил его на аукционе… кажется, по личной просьбе БорисНиколаича, которому Кессель тоже низачем не был нужен, но просто хотелось в очередной раз уесть Коваленко. Вот ему Кессель как раз был очень нужен – для опытов. Но не сложилось. А сложилось – что офицер СБ Кессель в нужный момент был в Цитадели, но не при исполнении. И потому – с его точки зрения – совершенно ничто не мешало ему вызвать главу государства за поступок, несовместимый с. С чем? В основном - с жизнью.

Сообщение «за что боролись, на то и напоролись» такое громкое и отчетливое – что пропустить его никак нельзя. Все, что следует за ним, сделано не хуже. Правящий клан отодвигают от власти быстро и почти бескровно. А главное “оказывается” - что творилось это все в Цитадели с ночи, а протекло только сейчас. Потому что, видимо, безопасно уже. При том, что режим молчания никто не вводил и Цитадель никто не закрывал. Оно само так… ничего у нас в СБ шеф, а?

Габриэлян, слушающий старосту, выясняющий подробности, процеживающий океан слухов, даже себе не может сказать, что он сейчас чувствует. Он не знает, он занят. Считает расклад. Не ощущает разочарования – не я! Радости – не я! Не огорчается, что опять промахнулся с расчетом – а ведь оставалось всего ничего, пара экзаменов, распределение, присвоение звания… теперь придется как-то менять траекторию… Он вообще замечает себя, только когда видит, что рядом стоит Король и смотрит на него, как будто Габриэлян сейчас растает в воздухе.

- Я им не верю. – выдыхает Король, когда они оказываются дома и под пологом тишины. - Мы не можем бросить. Кто сказал, что эти будут лучше? Этот Волков с компанией, они на целой СБ сидели как вязаная баба на чайнике, пока почти не взорвалось…

- Да нет, - улыбается Габриэлян, у которого наконец-то хотя бы часть задачника начала сходиться с ответом. – они шевелились. Посмотри, - он вытаскивает в воздух карту, сочиненную за последние несколько часов. На радужную поверхность страны сверху в несколько слоев наложены союзы, интересы, наличные силы… - допустим, СБ и Здравохрана быстро договорились. Допустим, даже, заранее. Допустим, никто не попытался поймать удачу и прыгнуть уже на Волкова. И это при том, что заинтересованных лиц много, что в стране, что вокруг. Да и свободного оружия – тоже. Например, сидит посреди Москвы «Омега», убивают у нее патрона, а она что? Тем более, что победившая СБ, в теории, их должна раздавить в лепешку просто на всякий случай… А они никого не трогают – и вряд ли из чистой гражданской сознательности. И их никто не трогает. Бывают такие случайности?

Но ладно. Покушений нет. Иных претендентов нет. Но вот оторвать кусочек у соседа под шумок – святое же дело. И начнет кто-то один – а дальше бабка за дедку дедка за репку… Ты ж учти, это мы не в курсе, а все смотрящие узнали почти сразу. Иди события естественным путем, у нас бы уже от Урала до Бреста собачья свадьба каталась. Не война, но такая свара, что немногим лучше. Ты ее видишь? И я не вижу. Значит, все меры по предотвращению были приняты заранее. Все мины заложены – или разряжены. И все ружья повешены на стену.

Габриэлян щелкает по воздушной карте:

- Кстати, обрати внимание, особо самостоятельных смотрящих из тех, что прямо вокруг столицы сидят, обидели и прижали когда? В позапрошлом мае. Во время тех самых учений. Обижали именем советника, прижимали им же. Не удивлюсь, если Волков именно тогда с ними со всеми и начал договариваться… Так что само действие, возможно, импровизация, раз уж вышел такой случай, но готовились очень загодя.

Король долго глядит на графики, долго двигает их руками. Наконец кивает. Мокрое одеяло на всю страну само по себе не падает, не кирпич. Готовились.

Ответственно готовились. Чтобы не просто взять власть, не просто сделать это чисто и неоспоримо, но и на потерях сэкономить так, что просто смотришь и завидуешь. Тщательно готовились, бережно, с учетом всех возможных последствий. И что же теперь – написано на лице у Короля – оставить все им? Следующие элементы конструкции: «а что будет с нами – и со мной?» до лица не доходят, рядом в воздухе висят. Другой бы радовался, что обошлось… а у Михаила Винницкого мир рушится.

- Даже если так. Ты сам мне очень убедительно показывал, что они считают нормой и каким боком все это нам выйдет. – спокойным не своим голосом говорит Король. – Они все это, что у нас вокруг, целенаправленно строили, всю Реконструкцию. Именно это. Даже Коваленко. Вот Штерн, кажется, нет – так, конечно, именно его и убили… В общем, там нет никого, кто не считал бы происходящее – нормой. Рождественского, допустим, завихрениями… но все остальное – нормой же. Или нет. Я не прав. Не нормой. Топией. Была утопия, - пояснил Король, - нигдения, а они взяли, сделали и стала топия. Гдения, прямо здесь. Лучше некуда. Лучше никогда не было… Они не станут ничего менять. Они никому не позволят ничего менять. И это я еще не начинал про коррупцию… Если ты думаешь, что можешь вернуться в свой университет…

Габриэлян очень старается не смеяться ничем. Ни движениями грудной клетки, ни блеском очков. Ни глазами. Миша обидится. А смеяться хочется – потому что пришел к лисе колобок и уговаривает: «съешь меня, лиса, ты же без меня пропадешь»…

- Я показывал. – кивает он. - И согласен.

Смотрит на ошеломленное лицо Короля, думает что люди все-таки очень склонны верить своим кошмарам – а ведь они разговаривали точно об этой ситуации совсем недавно.

- Конечно, - первое дело – пойти и поставить чайник, - все бывает. В Полночь уже случилось чудо. Может, случится второе – придет кто-нибудь толковый и надстроит нашу теплицу, пока у нее крыша не улетела под давлением зеленой массы... тогда времени станет еще немного больше. Но рассчитывать на это… - он пожимает плечами. – Так что придется сесть и заново пересчитывать, что мы сейчас можем – и чего хотим. А уйти не выйдет - и не по выбору. Просто потому, что уходить нам пока некуда. Университет это, как ты говоришь, утопия. Нет сейчас такого места.

И слышит за спиной отчетливый вздох облегчения. Как и ожидал.

Все новосоставленные прикидки снова пошли кувырком через три недели, когда выяснилось, что новоиспеченный старший лейтенант СБ Вадим Габриэлян получил распределение в референтуру Аркадия Петровича Волкова. С недавних пор - временного советника при президенте Европейской Российской Федерации.

К изумлению всего Училища получил. Потому что референтский, не референтский, первый он там в выпуске, не первый, а в отсутствие Рождественского прямая дорога была выпускнику Габриэляну в Главное Управление, в архивно-аналитический. А если референтом, то точно не к Волкову. Вкусы шефа в этом отношении всем сто лет известны: референтура у него та самая, умеренная, аккуратная, невидимая - и безликая. И всегда такая была. Но если заказывает, что может сказать офицер, получивший приказ?

- И практикум по дворцовым переворотам XVII века, - сказал Габриэлян, отлично понимая, что не в его учебных результатах тут дело. А то, в чем – закрыто наглухо и затерто досуха. Выяснять, по какой такой причине господин Волков вдруг позарился на первого нонконформиста в Училище, придется, увы, на месте. – Кто же от такого откажется?

Как будто он мог отказаться.

***

На новом месте оказалось ожидаемо странно. Ожидаемо – потому что внутри все всегда выглядит иначе, чем снаружи, тем более, у Аркадия Петровича Волкова, замечательного, в частности тем, что переворота – пока он не случился – от него совершенно никто не ждал, а когда случился – совершенно никто тому не удивился. Достижение, однако. И еще потому, что к Волкову Габриэлян вовсе не собирался, а значит и личный аппарат его в лупу не рассматривал.

Странно – тоже по двум причинам. Во-первых, потому что полтора года его натаскивали, правила в подкорку вбивали… а на службе в категории «шаг вправо, шаг влево – побег» находилось только делопроизводство. Вот тут – да. Сразу посадили учиться, электронно и вживую объяснили по двадцать раз – и по самой системе с ее отсечками, блоками, проверками и напоминаниями, отлаженной и вылизанной, видно было: блюдут. Предшественники, референтура Рождественского, не придавали этому такого значения – а эти блюдут. Всегда должно быть проявлено – кто где, у кого какие задачи, на какой стадии и в каком приоритете.

В остальном – работай, стажер, а в свободное время – осваивайся, смотри, спрашивай. И никакого тебе «сам должен нечувствительно уловить». Наоборот – суровая товарищ Орлик, референт-1 и, по слухам, любимица самого шефа, лично объяснила и повторила для лучшего запоминания: все, что непонятно и в инструкциях не прописано – спрашиваешь. Если объяснили тоже непонятно – еще раз спрашиваешь. В общем – за шесть недель стажировки Габриэлян больше узнал об аппарате управления, чем за пять лет в Училище. Хотя, конечно, без этих пяти лет в Училище он бы ничего в найденном не понял, так что считать время потраченным зря не приходилось.

Одновременно почти сразу стало видно: старлей Габриэлян тут никому не нравится. Ни, собственно, товарищу Орлик, ни товарищу Галимову, референту-2, неожиданно молодому и неприятно похожему на раствор Короля один к ста. Ни их коллегам. Вообще никому. При этом, враждебности никто не проявлял, подножек а-ля Стегонцов не ставил – и вообще тут это явно было не принято. Даже неудовольствия не выражал. Просто… приходишь, спрашиваешь: «Простите, Леонид Михайлович, а вот тут уязвимость при передаче списка входящих в архив – это специально оставлено, чтобы Ниппон туда раз в месяц мог заглянуть, или очередное наследство предыдущей администрации? Если первое - может быть, я замаскирую, чтобы не торчало? Если второе – я, наверное, заделаю, если оно ни на что не нужно?» Потому что мало ли для какой работы такая уязвимость может понадобиться – стажеру этого знать неоткуда. И отвечают вежливо, мол, все в порядке, спасибо, разберемся, положи и иди работать – но при этом смотрят так, как будто на тебе две головы, обе левые и на обеих галстук по-бруммелевски завязан, что законом не воспрещено, но совершенно же неприлично. Но не возражают, замечаний не делают, взысканий не назначают – и вообще никакой внятной обратной связи не дают. А когда дают – хвалят. Загадка.

Так что Габриэлян выкроил время, попал все-таки домой так, чтобы совпасть с Королем – и показал ему весь расклад. Собственно, этого было достаточно. Посмотрелся в Мишу, довел беднягу до смеховой икоты – и сам все понял. Без объяснений. Погорел Габриэлян на университетском опыте. На том, что подмастерьем в этой жизни он уже был. Успел уже пережить и переварить и ужас – от твоих действий на твоем поле впервые что-то зависит, и неуверенность, порожденную отсутствием опыта, и эйфорию – получается, смотрите! у меня! у меня! - получается… уже успел стать – хотя бы в одной области – не учеником, а младшим коллегой.

Вот таким «младшим коллегой» он в референтуру и пришел. Человеком, который знает, что на этом поле не понимает пока ничего и не владеет ничем, но готов учиться и осваивать – а методики… методики они везде одинаковы. Логично же? Они видели его дело, не могли не видеть… А они конечно видели – но вот в то, что расстояние от них до искусствоведения, на самом деле, крайне невелико… да он сам бы на их месте не поверил.

Так что все он делал правильно – потому и не было выговоров и взысканий. Все – кроме интонации. Вел себя не как стажер-первомесячник, а как сотрудник, переведенный, например, из тех же архивов… если бы он им принес карту звездного неба исправленной – это и то вызвало бы меньше отторжения.

- Я себе представляю, - проплакал Король с пола, - ты себе там ходишь как а гройсер пуриц цапель по болоту. «Не скажете, как это у вас оформляется? А, спасибо, понятно, как интересно, а это вы нарочно?» В другом месте они бы тебя уже за ревизора из Аахена приняли и компромат бы на тебя сочинили.

- А в этом я просто выглядел как наглая очковая морда. – согласился Габриэлян. Смеяться неудобно – огорчительная вышла промашка. Не смеяться – невозможно. Потому что картинка удалась, хоть ролик игровой снимай – про, как это выражается Король, шлимазла в рабочей обстановке – все правильно и все не к месту.

Менять рисунок, однако, поздно. Его уже запомнили – а люди там сплошь толковые и внимательные, перемену заметят и выводы из нее сделают, нелестные и опасные. Оставалось фитилек прикрутить и университетскую косточку подчеркнуть – мол, сам осознал, понял, дурного не хотел – просто на обилие информации гуманитарная закваска повылезла, исправляюсь.

Поначалу казалось – получилось. И взгляды потеряли враждебность, и предложения выслушивали совсем иначе, и стадию новобранца, в целом, проскочил. Настолько лихо проскочил, что угодил – младшим куда-пошлют, конечно – в группу, сопровождавшую шефа в Аахен.

Вот там и выяснилось, что ничего у Габриэляна не вышло.

***

Габриэляна разбудили по ошибке. Вообще-то, ему как стажеру и положено было стоять на подхвате в дневную смену – вся работа, которую настоящие живые референты считали утомительной и скучной, конечно, валилась на младшего. Стажер не спорил – скучная работа? В аппарате советника? В Аахене? Не бывает. Так что должен был дежурить. Но вышло так, что еще позавчера его прибрала референт-1, которой не хватало рук, так что Габриэлян проболтался без сна двое суток – сборы, прибытие, обустройство, «свое» дежурство, ночное дежурство… и так пока окружающим не надоело проверять, сколько в него еще влезет. В десять сорок пять утра Орлик положила конец разврату, в одиннадцать Габриэлян дошел до своей комнаты и упал, а потому в четверть первого ещё спал как сурок в феврале.

Альпийского сурка, как известно, совершенно невозможно разбудить - хоть из гаубицы над ним стреляй, хоть цыганский хор ему заказывай. Но вот если сурку положить под бок кусочек сухого льда, то животное мгновенно проснется и проявит исключительную активность. Потому что лед под боком означает, что в горах, а вернее, непосредственно в нору, сошла лавина. Не спи, сурок, замерзнешь.

Когда тебя выдергивает из сна секретарь анклава, наемный работник, штатский человек, выдыхает напрочь непротокольное «Слышь, стажер, ты ж безопасник, а у нас тут какая-то дрянь творится…» - и, услышав твой непроснувшийся голос, падает с канала и исчезает – это не кубик льда. Это, считай, ведро.

Так что Габриэлян, который готов был поклясться, что раньше пяти его не поднимешь башенным краном, очнулся уже в вертикальном положении и обнаружил, что пытается одновременно надеть рубашку и прицепить к уху нервно попискивающую "ракушку" внутренней связи. Брюки и ботинки были уже на нем - видимо для этого ему не требовалось приходить в сознание. Он закрепил "ракушку", оделся, нырнул в ванную - все равно нужно было послушать, что происходит - что-то сделал с зубной щеткой, сунул голову под кран - ракушка-то водонепроницаемая, а вот проснуться совершенно необходимо... Вода, впрочем, не помогла. Голова оставалась мутной, а обстановка - муторной.

Из путаницы в "ракушке" следовало, что в тамбур российской секции цитадели вошли шестеро. Четверо старших и двое людей. С алмазной пайцзой Совета. "Все, что сделал предъявитель сего..." Рыцари Генриха II с визитом к архиепископу Бекету. Им, естественно, сразу сказали, что господин исполняющий обязанности советника при правительстве Европейской России изволят отдыхать. Аркадий Петрович, наверняка, не спал, но это был тот редкий случай, когда его вмешательство только ухудшило бы дело. Старший, посмевший не выполнить приказ представителей Совета, автоматически оказывался вне закона, кем бы он ни был. Даже если впоследствии выяснялось, что оные посланцы превысили свои полномочия или вовсе таковых не имели - как оно, похоже, и было. Но это старший. А вот его дневная охрана сопротивление оказать не только могла, но даже и обязана была. Потому что пайцза пайцзой, а ордера на арест от человеческого правительства Союза – или от судьи соответствующего ранга – визитеры не принесли.

В систему анклава Габриэлян вошел, тоже не приходя в сознание – кажется, так получилось даже быстрее. Ни приятней, ни понятнее картина не стала – но теперь от хотя бы отчасти видел, кто где находится.

В тамбуре замначальника дневной смены повторял со всей силой чувства, присущей автоответчику, что гостей принять некому. Господин Волков, как уже было сказано, спит. Да, ему пятый век пошел и впадать в дневную кому ему по штату не положено, но для удовольствия – может. И спит. В нерабочее время — сейчас ведь у нас нерабочее? - в своем праве. И персонал тоже спит, и старший референт спит, да, она сегодня в ночь. И вообще все спят. Приходите вечером.

«Мы уже фонарь зажгли — поросята спать легли.» - констатировал Габриэлян. Никаких распоряжений ни от кого не поступало. Связь работала только внутри анклава – и больше никак. В аппаратной лихорадочно пытались пробиться хоть куда-нибудь. Начальник анклава с утра ушла в город и теперь пребывала неизвестно где, а Аркадий Петрович молчал на всех каналах. Товарищ Орлик, если верить расписанию, находилась в шкафу и действительно отсыпалась перед вечерней инаугурацией.

Если бы дело было Москве, а не в Аахене... Но что тут мечтать. По закону, охрану советников и приравненных к ним лиц должен обеспечивать персонал анклава. А персонал анклава ... боги, благословите детей, зверей и службы мирного времени. Особенно службы, вошедшие во вкус мирного времени – и стремящиеся остаться таковыми. Потому что каналы связи – те, что не шли по воздуху и, соответственно, могли быть отрезаны через воздух – все проходили через аахенскую Цитадель. И отрезать их могла только СБ Цитадели и более – никто. А если бы СБ Цитадели вдруг сошла с ума и решила нарушить свой вековой нейтралитет, она бы просто открыла визитерам все двери и они не торчали бы сейчас в тамбуре как неразумные жители Содома. Нет, Цитадель осталась нейтральной. Следствие из этого выходило самое простое: анклав заглушили изнутри. Враг у ворот, враг за воротами… и полный туман внутри стажера Габриэляна.

Габриэлян покачал головой, открыл зеркальный шкафчик над умывальником и достал оттуда тюбик. Нехорошо, но просыпаться как-то надо. Закатал рукав, приложил тюбик к сгибу локтя, слегка удивился, что не промахнулся мимо сгиба. К тому моменту, когда дошел до аппаратной, не был уверен, что ноги касаются земли. Не лучшее состояние для работы, а где другое взять?

У автоматизма есть свои преимущества. Когда в аппаратной прозвучало "боевая тревога!", и дежурный техник, и даже тот самый секретарь, дернулись было по местам, даже не посмотрев, кто скомандовал. Товарищ Смирнов, начальник дневной смены взвыл "Стоять!" и развернулся в поисках негодяя и губителя. Ибо кто бы ни отдал приказ, ответственность за все, что случится потом все равно ляжет на начальника смены. Потому что не с куста же настенного сорвали нынешние визитеры свою алмазную пайцзу. И не украли же они ее – если вот так стоят, как будто ничем им не угрожает потерянное время. Им ее выдали. Неофициально, конечно. Но выдали и именно те, кому положено. И, кстати, не сами же собой эти четверо тут собрались – все днем ходят, не молодняк какой-нибудь… Достаточно подумать, кто им таким может отдавать приказы, и станет ясно, что идет большое государственное дело. Страшно представить, что случится с человечишкой, который здешним серьезным господам это дело обвалит. Нет, советники – а тем более, еще не введенные в должность врио советников – они приходят и уходят, а службы дипломатического анклава остаются, и сейчас останутся, если не будут делать резких движений...

Увидев, наконец, кто скомандовал тревогу, начальник смены выдохнул и опустил плечи. Стажер, новичок, москвич, в анклаве первый раз. Это он просто с перепугу, решил Смирнов, и после Училища, голову им там отбивают капитально и стимуляторами заменяют. Тем более что стажере явно находился, что называется, "под воздействием". Глаза желтые - не разберешь, где белок, где радужка, зрачки - в точку...

- С ума спятил? - уже спокойнее спросил начальник смены и, не увидев в стажере готовности и способности прийти в себя, рявкнул: - Вон отсюда, идиот малолетний!

Следующий приказ он отдать не успел.

Габриэлян, кстати, и сам согласился бы, что в тот момент он был не очень адекватен. Иначе как объяснить то, что, имея на себе несколько единиц холодного оружия, он зачем-то перекосился влево и ухватил с развороченной панели какой-то никелированный инструмент - впрочем, тяжелый и достаточно удобный. Страшное всё-таки дело - витамин С внутривенно. Ага, понятно, почему перекашивался, это он с предполагаемой линии огня уходил, просто мозг до коры сообщения не сразу доводит. Тем временем височная кость начальника смены удовлетворительно хрустнула. Лежи, только стрельбы нам в аппаратной еще не хватало. Все, кажется, больше никто не возражает.

- Боевая тревога, - медленно, очень четко артикулируя, сказал Габриэлян.

Техник извиняющимся жестом показал на начальника смены.

- Да, конечно, спасибо, - кивнул Габриэлян, - Сейчас, - поднял покойного, дотащил до центрального пульта, посадил в операторское кресло, подвел объектив сканера сначала к вживленному чипу, потом к левому глазу и быстро набрал комбинацию, активирующую автономный пульт. Вообще-то ему её было знать не положено, но мало ли что не положено. По ходу дела подумал, что для операций со сканером достаточно было бы просто глаза начальника смены и самого чипа - но не вскрывать же тело, в самом деле?

Габриэлян перевел весь анклав в боевой режим, подождал секунду, сказал в микрофон "Счет три" – мало ли, что там наши могут делать в тамбуре? Опустил термопереборку, закрывая шлюз - и включил огнеметы.

Когда дым ушел в решетки вентиляции, выяснилось что за внешней дверью – сильно закопченный коридор с не менее закопченной техникой. Визитеры явно подготовились на случай, если им не откроют доброй или купленной волей. По результатам столкновения гостей в тамбуре осталось трое – оба человека и один старший. Огнемет – медленное оружие, а высокие господа после пятидесяти – исключительно быстрые, сильные и чуткие существа. Наделенные отменной мотивацией. Трое ушли - буквально сквозь переборку. Если верить записи, задело всех, но у старших все зарастает быстро. По одному из каналов было слышно, как матерится кто-то в защищенной части тамбура. И чего б я так нервничал, - подумал Габриэлян, – у нас прекрасная термозащита.

В аппаратной все было относительно тихо. Техник дышал через нос. Секретарь сидел, скорчившись, в углу и хлюпал, будто захлебывался. Процедуру им вбивают на уровне рефлекса, а вот результат, кажется, видеть не доводилось. Одна из причин, по которой кто-то вообще мог рискнуть напасть на евроссийский анклав – до нынешнего мая его защищала не вооруженная сила сотрудников, а репутация Рождественского. Они еще не осознали, что эта репутация закончилась, а следующая как раз создается.

- Это не официальный визит, - начал он. Канал накрывал только охрану и операторов аппаратной. В переводе: «им не нужны свидетели». Судя по Смирнову, по охраннику, по секретарю, не все в анклаве были готовы принять это простое обстоятельство. А ведь есть еще кто-то, кто оставил их всех без связи, качественно оставил, на это профессионализма хватило… Впрочем, подобрать аргументацию по аудитории Габриэлян не успел. Потому что в аппаратной распахнулись двери – и это выходила из-за холмов кавалерия во всей красе и силе своей.

Короткие волосы Нади Максимовны Орлик стояли дыбом. Пятна под глазами сделали бы честь еноту. Пластика – соответствовала параметрам человека, которого вытащили из шкафа, искусственно прервав цикл. Кавалерия была облачена в легкую пижаму, «ракушку», планшет и роскошные домашние тапочки с кошачьими ушами. Она смотрела на обзорный экран и если бы экран мог сбежать от лица ее – сделал бы это мгновенно. Собственно, бежать явно хотелось всему живому, включая самого Габриэляна – несмотря на обуревавший его восторг и горькую зависть к чужому чувству момента и чувству юмора.

Потом Надя Максимовна увидела Смирнова – вернее, опознала его состояние. А Габриэлян осознал, что до сих пор делит широкое операторское кресло с покойником. Тот был еще теплым и не мешал.

За волшебные изменения лица Нади Максимовны можно было отдать полцарства, как за своевременную лошадь. Вернее, попытаться и не успеть. Потому что старшие референты – тоже очень быстрые существа, а аппаратная – относительно небольшое помещение. В одном Габриэлян был уверен совершенно: товарищ Орлик не желала его убить. Скорее всего, обездвижить, обезвредить и разобраться. Габриэлян был готов согласиться, что сама поза – в обнимку с бывшим начальником смены – позволяла усомниться в его адекватности… а уж то обстоятельство, что он сейчас управлял вооружением анклава, в том числе и, между прочим, внутренним, добавляло блюду остроты. Но еще ничего не закончилось, а в обезвреженном виде Габриэлян много потерял бы как боевая единица. Поэтому он возразил – дав поправку на то, что Надя Максимовна тоже была крайне ценной и нужной боевой единицей и его непосредственным начальством. Фразу «и мы, сплетясь как пара змей…» он не произнес за контрпродуктивностью. И потому что захват мешал. Смеяться – а очень хотелось – не стал по той же причине.

И тут - видимо какое-то из мелких языческих божеств Аахена выбрало этот момент, чтобы проснуться и отменить закон Мерфи на десяти квадратных метрах аппаратной... Звон и треск пошел отовсюду. Ближайшая вибрация ощущалась боком – скандальный комм принадлежал не Габриэляну, а Смирнову.

Руки были заняты, так что Габриэлян нырнул с очков в систему, нашел нужный аппарат, переключил звук на пульт и услышал, как полузнакомый приятный хрипловатый баритон произнес:

- Кажется, этот поезд не идет до Тукамкари.

Цитата... Пароль? Не выяснишь.

- Приемная советника Волкова. – сказал вежливый Габриэлян. Техник, так и не вставший из своего кресла, изобразил лицом греческую маску.

- Добрый день, - отозвались на том конце - это Андрей Кессель. Я, собственно, искал товарища Смирнова.

- Ивана Денисовича? Простите, он занят. У него отвертка... нет, простите, универсальный монтажный блок в... правом виске. Не подойдет ли вам Надя Максимовна Орлик, руки у нее заняты, а говорить она может.

Объяснять, чем заняты руки старшего референта, Габриэляну, к сожалению, не пришлось, потому что потолок над ними мягко выдохнул и тоже заговорил.

- Надя Максимовна, пожалуйста, отпустите коллегу, переключите Андрея Робертовича на меня и приходите. Вадим Арович – наведите порядок в аппаратной и займитесь связью. А вы, Оймус Абрамович, - техник явно решил, что сегодня не его день, - сходите, пожалуйста, и арестуйте гражданина в тамбуре, и на звание его внимания не обращайте.

Оймус Абрамович встал как сомнамбула и молча двинулся на выход. Габриэлян подумал, что господина Волкова отлично слышал весь анклав – так что сопротивления техник не встретит.

Товарищ Орлик, мгновенно отсоединившаяся, успевшая щелкнуть нужным на пульте и тоже направляющаяся к двери, обернулась, кивнула в сторону Смирнова и сказала:

- В технических помещениях ничего лишнего валяться не должно.

Но обращалась она к длиннохоботному роботу-уборщику - и робот застыл, пораженный несправедливостью мира.

Следующие сорок минут из Габриэляна выпали – как песок из разбившихся часов. Злокозненный заместитель Смирнова, конечно, восстановил связь, надеясь свалить свои действия на покойное начальство, но пользоваться воскресшей системой, как есть, было бы несколько беспечно. Сколько закладок там могло накопиться за все эти годы – удивительно, что в них жизнь не зародилась. Так что коммуникации нужно было очистить пескоструйкой и заново поднять и только потом вызвать специалистов из Москвы и запустить туда, выдернуть ночную смену обратно из города, разыскать начальницу анклава (отыскалась сама, в городской больнице в отделении токсикологии, пошла в бассейн перед тяжелой ночью – и там и уснула беспробудно в бочке с фитотерапией, а поскольку в городе Аахене такое случалось не впервые, то руководство бассейна тут же вызвало полицию и скорую)… в общем, вызов от господина Волкова мерцал перед глазами не менее четверти секунды, прежде чем Габриэлян осознал, кто это и чего он от него хочет. Вторая инъекция витамина С показалась Габриэляну излишней. Пошел так.

Господин будущий советник при правительстве Европейской Российской Федерации Аркадий Петрович Волков, покончив с деловыми разговорами, пил кофе в примыкающей к кабинету лоджии, выходящей во внутренний сад анклава. Покрытые специальной пленкой стекла не пропускали ни ультрафиолет, ни другие виды излучений, опасные для здоровья высокого господина, хотя Волков в такой защите не нуждался уже довольно давно. Да и предметы посерьезнее ультрафиолета это стекло держало, поэтому сам ритуал кофепития за прозрачными стеклами на первом этаже носил характер скорее символический — давал всем понять, что в анклаве ничего не происходит, не происходило и впредь происходить не намерено. Тишь у нас и благодать, булочки с корицей.

— Вы думаете, что спасли мне жизнь, Вадим Арович? — спросил Волков и Габриэляну вдруг померещилось тихое хихиканье – совершенно непедагогичное, крайне неуместное в исполнении фактического главы государства, а до того – начальника службы безопасности этого государства. Немыслимое, в общем. Но очень заразительное.

— Аркадий Петрович, жизнь я спас разве что себе. Своему начальству я, вероятно, сэкономил что-то около недели работы. Полагаю, именно столько потребовалось бы на внедрение и отладку новой резервной процедуры. Но я посмотрел, кто пришел, и решил, что не встреть они немедленного и решительного отпора, у многих в этом здании сложится впечатление, что атака на вас в вашем собственном гнезде имеет какие-то шансы на успех. А поскольку у этих многих этологическая реакция на померещившуюся слабость многократно опережает анализ, - Габриэлян поморщился, - могло случиться просто нашествие. Тем более, что господин Литтенхайм об этом позаботился бы.

Волков не смотрит на стажера, брови не поднимает, вопроса не задает и никакой эмпат, никакой прибор не засекли бы и малой доли излучения. Вопросительный знак, тем не менее, висит над столом и почти материален.

- Почему советник по Австрии и Германии? Во-первых, все шестеро, и люди, и высокие господа, так или иначе принадлежат его клиентеле… он, кажется, собственно, не скрывался. Во-вторых, из тех, кто мог бы наложить руки на «алмазный» чип, он – единственный, кому выгодно убить вас именно сегодня. В ЕРФ сейчас нет другой фигуры, способной удержать власть на всей территории. Последующий обвал – повод оторвать много жирных кусков, накормить ту самую клиентелу и стать, наконец, первым среди равных, потеснив в Совете господина де Сен-Жермена и его центристов. Это достаточная причина. Выгода и удобство. Цена в людях и инфраструктуре «новых правых» не интересует - поскольку их вообще не интересует то, чего они не могут присвоить… А сегодня – значит до наступления вечера. Исполняющий обязанности советника и подтвержденный советник идут по разной цене. Убрать первого – техническая мера, убрать второго – вызов всему Совету, подтвердившему кандидатуру… Сложив все это, я счел за благо открыть огонь.

Габриэлян не лжет. Потому что все так и есть. И не умалчивает, потому что всего этого было достаточно для решения. Понятно, что выбор оружия отчасти диктовался раздражением – и в адрес господина Литтенхайма с его «а вдруг получится», и в адрес тех, кто пошел исполнять его волю, отчетливо представляя себе последствия.

Отчасти – этим. Отчасти – намерением отрезать всему анклаву путь к отступлению. Разбираться в этом кабаке, кто изменник, а кто – продукт разврата, сидя без связи и имея противником одного из самых неприятных высоких господ Европы? Слишком большой риск для стажера. А так все поймут, что смертей и – особенно – бегства с подожженным хвостом визитеры им не простят… Но от довольно большой части – личным возмущением: я еще не разобрался, я еще не знаю, что это за Волков, на что он годен и какую дыру на стене он загораживает, я пока ничего не понял в этой сказке, а вы тут со своей алмазной пайцзой и смертным приговором… вон с мостика, членистоногие.

- Но я ошибся, я вам помешал. Вы были в системе с самого начала, раньше меня – и могли все это пресечь в любой момент… в том числе и попытку открыть им ворота. Вероятно, вас куда больше устраивало, чтобы они просто проторчали там минут пятьдесят – как просители у парадного подъезда, и чтобы на это зрелище успели плавно собраться все соседи по Цитадели. Я прошу прощения, Аркадий Петрович, я не успел проснуться – и заметил следы вашего пребывания, только когда чистил связь.

Аркадий Петрович Волков ломает печенье, сыплет крошки на край блюдечка, будто птицу приманивает - только нет здесь птицы.

- Обычно, - сказал он, - люди спросонья плохо думают и хорошо применяют силу. Вы, видимо, наоборот? – и продолжил, не дожидаясь. - Идите спать, молодой человек. Сегодня вас больше не разбудят. Завтра у вас выходной. С послезавтра вы работаете в ночь.

И никакой зловещий метеор не пересек небо над Аахеном, не рухнул в зимний сад сквозь бронированное стекло, не проделал оплавленную дыру в фарфоровом фавне, обнимающем молочник. Из стажеров в референты – за сутки. И, кажется, не просто в референты – потому что «в ночь» звучало не как временный элемент расписания, а как постоянное назначение. Несмотря на неуместно примененную к Смирнову силу. Все это следовало тщательно разобрать, но не сегодня. Во-первых, потому что громко и интенсивно думать в присутствии старших этого возраста – опасно для здоровья, во-вторых, потому что прямой приказ уже отдан и причин нарушать его нет, в-третьих, судя по сегодняшним художествам, думать этой головой сейчас – уголовно-цирковое преступление, а в-главных…

Габриэлян поблагодарил, откланялся – и двинулся по коридору, повторяя про себя: спать-спать-спать. И снилось ему, что чешуйчатый и длинношеий пылесос волочет его в номер, матерясь как революционный матрос и жалуясь в потолок: «а потом континенты пропадают».

***

Проснулся в восемь утра – и некоторое время решал простую задачу: как избежать потери работоспособности к вечеру? Инаугурацию-то (прошла без задоринки) он благополучно проспал, но следующая деловая ночь тоже обещала быть весьма интенсивной. Прикинул. Составил расписание. Нырнул в душ. Проснулся окончательно… и это было ошибкой.

Вчерашний день вернулся. Во всей красе. Габриэлян стоял в воде, дышал водой и думал, что к правилу имени эмпатов и квартиры 87: «при дефиците времени и ресурсов выбирай самое простое решение, минимально зависящее от действий других людей»; ему следует добавить два правила имени Смирнова: «самое естественное не равно самому простому», и «лишние необратимые действия - лишние». Он убил злосчастного Ивана Денисовича потому что, во-первых, тот являлся источником паники и бездействия и был старше по званию… во-вторых, потому что Габриэлян не знал, кто еще из местного персонала может ударить в спину, но в главных – потому что это казалось очевидным. Уравнение упрощалось, лишние вероятности отпадали засохшими ветками, а подступившее к горлу раздражение находило законный и полезный выход. Что это за офицер безопасности, если его не интересуют последствия для подчиненных, охраняемого лица и страны? Если он даже о собственной шкуре внятно подумать не способен? Что он делает здесь? Причиняет вред.

Соображение, что мертвого Смирнова попросту нельзя допросить, постучалось в голову с неприличным опозданием. Если бы не Волков, они потратили бы некоторое время на вопрос «кто отключил связь»… и возможно это время сработало бы против них. Соображение, что весь этот цирк осуществлялся под запись, присутствовало, но тогда ни на что не повлияло. А ведь это та же самая ошибка в эмоциональном рисунке, которую ему показал Король, и о которой прекрасно знал сам Габриэлян. Можно даже убить предателя и паникера, но вот делать это мимоходом – решительно нельзя. И вообще, в отрыве от оперативных соображений, убивать людей просто потому, что они в данный момент неудобны и неприятны – неправильный подход к делу.

Габриэлян не знал, что ему нравится меньше: сам этот подход или то, какими одинаковыми чернилами пока писались его правила. На этом фоне то, что он исходно прозевал присутствие Волкова в системе, было сущей мелочью.

Сообщение от референта-1 с настоятельным предложением зайти упало на линзу в тот момент, когда он надел очки.

Прекрасная и мстительная дама уже в комбинезоне, но, между прочим, опять в тапочках, не стала спрашивать стажера, что тот сделал неправильно. Потому что если бы стажер знал, как надо, он бы так и поступил – как же иначе? Она окинула его мрачным взглядом и очень спокойно, как делинквенту из-за фронтира, объяснила, что так не работают. Это наука – дело индивидуальное, чья лаборатория взяла – того и приз. А безопасность – нет.

- Ты меня за кого принял? Ты считал, что я в сговоре? Тогда как допустил, что я в аппаратной до тебя дотянулась? Должен был стрелять. Не считал? Тогда почему меня не ты разбудил? И почему я, проснувшись, не увидела раскладку – что ты будешь делать и зачем? Ты понимаешь, что если бы я поступала как ты, - страшная женщина почему-то морщится, - то я бы тебя пристрелила, как только вошла в аппаратную? Как я могла прочитать это зрелище в твою пользу? Как внезапный акт некрофилии по согласию?

Смеяться Габриэляну не хочется совсем. Задним числом, поставив себя на место столь же внезапно – если не хуже – разбуженной Нади Максимовны, он понимает, что выглядел как вполне дельный кандидат на роль главного злодея. Ворвался, убил Смирнова... Она-то не видела, кто врубил огнеметы и почему. И, скорее всего, не успевала посмотреть. Вышла бы штучная поэтическая справедливость – пристрелили бы потому, что он позволил себе забыть, что в мире есть кто-то, кроме него самого – и тех или иных фигур противника. Он бы и про Аркадия Петровича забыл, не будь тот объектом атаки.

- Ты же молчал не потому что хотел все взять на себя и оставить мне свободу рук? – говорит товарищ Орлик.

- Нет. Мог бы. Но нет. – о господине Волкове в этой связи Габриэлян подумать успел, о товарище Орлик – просто забыл совсем. Как не было. Оставалось уповать на то, что Надя Максимовна не читает мысли.

- Первый курс, - сообщает ему Надя Максимовна, явно читающая мысли, - Первый семестр. А Смирнов – это просто я не знаю, что такое. Зачем ты его убил? Вот зачем? Он в сговоре, он не в сговоре, а просто перетрусил, решил, что здесь он погорит за служебное несоответствие, а там и наградить могут… он что-то знал, он что-то видел… как ты с него будешь показания брать? Или ты еще и некромант? И вообще, почему он бесполезный труп, про который нужно объяснять, откуда он взялся, а не бесспорный полезный заключенный из категории? У нас – презумпция допроса. И если тебе непонятно зачем, дорогой коллега, то с сегодняшнего дня это приказ.

- Есть, товарищ капитан. – говорит Габриэлян, Потому что товарищ Орлик совершенно права. И потому что старшему по званию на прямой приказ отвечают именно так. А еще нужно постараться понять, в силу чего он так прочно вычеркнул из головы тот факт, что по линии референтуры у него в этом мире есть начальник – и хороший же начальник. Понять и устранить. Потому что выйти и вправду могло очень плохо.

- Остальное, - вздыхает Надя Максимовна, - выше всяких похвал. За вычетом того, что мы – референтура. Мы не работаем в жанре «один в поле воин». Если ты жить без этого не можешь, иди в ликвидаторы.

Тут Габриэлян все же фыркает – и поясняет, что в Училище его принялись сватать в ликвидаторы все-таки в середине четвертого курса, а тут двух месяцев не прошло.

- Вот на четвертом курсе и делал бы выводы. – логично говорит товарищ Орлик. И продолжает, - А теперь переучиваешься прямо сейчас. Потому что меня переводят. Место освобождается.

Кажется, вчерашнее «в ночь» значило несколько больше, чем Габриэлян – в который раз за весь тот незадавшийся день – смог увидеть и понять. И, кажется, эта его мысль тоже слишком явно отражается на лице, потому что товарищ Орлик, слава ей, добавляет…

- Старшим идет Лёня. Ты пока под ним. Но времени у тебя все равно нет.

Два слоя ужаса накрывают Габриэляна один за другим. Сначала он расшифровывает «пока». Потом осознает: Надя Максимовна искренне не в восторге от него самого и его способов принимать решения. Но она не против его назначения. А мордой по стене его возила, чтобы он проникся и не повторял ошибок на новом месте. Из этого следует, что его образ действия, включая то самое «один в поле» - чем-то понравился, признан пригодным в дело. Нужным. И с вероятностью – не сегодня. А уже из этого, в свою очередь, следует, что товарищ Габриэлян что-то упустил в текущем политическом раскладе. Что-то крайне серьезное. Это помимо того факта, что – со своей точки зрения – он категорически не готов. Даже в спокойной обстановке был бы не готов - не говоря уж о стране после переворота, администрации, перестраиваемой с принципа “наименьшего беспокойства” на “наибольшую эффективность”, и конкретной референтуре, слепленной из нескольких разных личных составов посредством изоляционной ленты и неизвестно чьей матери.

- А еще, - оценивающе смотрит на него Надя Максимовна, - с тебя месяц спарринга. За все хорошее. Покажешь, что умеешь.

- С удовольствием. – отзывается он, без всякого двойного дна и задней мысли.

***

Идти на тренировку в одиннадцать утра – извращение. Но поскольку в пять вечера Габриэлян вообще собирался поспать, то извращение на извращение дает норму. Разминался – и думал, что разведка и внедрение мало отличаются от научной работы. Ты выстраиваешь схему, а потом приходит новая информация и переворачивает все. А потом еще раз и еще раз. Главное, не решить в какой-то момент, что работа окончена. Не останавливаться. Потому что мир вокруг останавливаться не станет – даже если у тебя в кои-то веки получилась красивая и логичная карта. Отвернешься на часок – а у тебя опять раскололась Гондвана.

Как вчера и сегодня. Например, узнав, в чьем аппарате будет работать, Габриэлян навел справки и некоторое время приучал себя правильно думать об Андрее Робертовиче Кесселе. Потому что тот больше не был ни американцем, ни автором тех работ, с которых Габриэлян начал свое движение по спирали – ни инсургентом, ни… социологом-практиком… социальным хирургом? Как, интересно, называется эта профессия?

Чем был? Данпилом. Высоким господином, который потерял симбионта и каким-то образом не умер сам. Как правило, при этом сохраняется ряд способностей. В самом неожиданном диапазоне. Как правило, при этом сильно страдает психика. Как правило, «сильно» - это преуменьшение. Когда-то этой проблемой занимались довольно плотно, но вот стабильно воспроизвести условия, при которых старший превращается в данпила, а данпил оказывается безопасен для окружающих, не удалось никому. Нескольких участников Нью-Йоркского инцидента совершенно точно инициировали, причем, одного - непосредственно в процессе следствия по делу. Но с ними все было в порядке, а с Кесселем что-то не сработало. Слухи ходили самые фантастические – включая историю о том, что симбионта он утратил в первые же сутки и что дело сопровождалось жертвами, разрушениями и невосстановимой потерей всего, что составляет личность. Восстановили бы – никуда бы никому не отдали, тут к гадалке ходить не требовалось. Если Аркадий Петрович его попросту купил на аукционе, как биопрепарат – если он вообще продавался с аукциона как биопрепарат - значит прежнего содержания на носителе нет.

Что до легенды о потере симбионта, все источники, включая семейные, говорили одно: вопрос о жертвах и разрушениях открыт, вопрос о личности – нет. Если смотреть глазами перестроенного, сотрудник оперотдела Андрей Робертович Кессель являет собой кошмар. Причем не «оживший кошмар», а кошмар именно что неоживший. Представьте, что вам навстречу из-за угла дерганой походкой выходит комбинация из стамески, табуретки и рабочего стола. А потом она на ваших глазах убивает старого перестроенного, не излучив ни грана лишнего тепла – но это не важно, а важно, что она при этом не отбрасывает тени... Вот компьютер, ремонтник, пылесос – эти могут ходить где угодно, не внушая ужаса. Они понятны, вещественны и имеют право здесь находиться. А при виде Кесселя высоким господам хочется заорать и сбежать, потому что оно вообще тут не должно. Быть, двигаться, зачем-то дышать легкими и вежливо отзываться, если окликают.

Поправка: если эти высокие господа не Аркадий Петрович Волков, который у нас и в этом вопросе – одно сплошное исключение.

Кессель, соответственно, был данпилом, офицером СБ – с совершенно русскими фамилией и отчеством, и отсутствием акцента. Выдающихся качеств специалистом по системам связи… так что Габриэляну было очень интересно – случайно или нарочно его убрали из Цитадели – фехтовальщиком-шпажистом, в старом смысле этого слова… личным спарринг-партнером Волкова и его доверенным лицом. Или нелицом.

В общем, Габриэлян положил себе держаться пока подальше, смотреть очень внимательно, выводов заранее не делать, но помнить, что человек – не тот. Теперь, обрабатывая очередную неправильную боксерскую грушу, он думал: если отбросить конспирологию, а мы ее решительно отбрасываем… поскольку стечение обстоятельств, которым стажер Габриэлян оказался в нужное время рядом со смирновским резервным коммом пьяному Эйнштейну не приснилось бы во сне Менделеева… так вот, если ее отбросить, получалось, что шутка про поезд, не идущий до Тукамкари, цитата, фраза из дополуночного вестерна, была сказана либо в качестве пароля, либо для собственного удовлетворения. А до того, уже точно для этого самого удовлетворения и комм, и всю систему идентификации убедили, что бедное устройство находится именно в Тукамкари… Физически, между прочим, находится. Очень интересно было бы посмотреть на гибрид стамески и табуретки, предающийся таким занятиям.

Габриэлян повернул голову туда, только что уловил легкое движение воздуха и запах табака – и больше, кстати, ничего – и увидел, что слева на дорожке, в опасной, между прочим, близости стоит высокий, но чрезвычайно сутулый человек и смотрит на него со всей печалью обитателя тропического леса, вынужденного передвигаться днем и по земле. Андрей Робертович Кессель. Рассказы о страхах и ужасах сразу стали несколько понятней.

— А что, — спросил неоживший кошмар, — если бы это был легальный визит?

Габриэлян прервал серию и с подозрением посмотрел на грушу. То же самое упражнение, тот же самый снаряд. И вот, то Винницкий валится на голову, то уже просто телепатия начинается.

- Да что ж такое с этим тренажером? – пробормотал он. - Не бывает таких совпадений, - потом вскинул голову. - А это имело бы какое-то значение?

Хотя, разумеется, имело. Легальный визит означал бы, что ставку на развал ЕРФ делают уже не радикалы, а центристы. Последствия были бы куда серьезнее, куда опаснее… но на действиях там и тогда оно не сказалось бы вовсе. Открывать огонь пришлось бы все равно. Вот вопрос «как будем отходить» встал бы во всей красе – вместе с «куда будем отходить» и «что делать потом». А вопрос о сдаче этим… трупоедам – нет. Бессмысленно, бесцельно, неэстетично и противоречит служебной инструкции.

Тем временем, приблудившийся лемур – катта или вари? - определенно, вари… смотрел на Габриэляна с выражением, которого тот сроду не видал ни на одной стамеске… Поскольку казалось ему, что товарищ Кессель тщательно пытается поверить собственным глазам – и не может.

- Я освобожусь через примерно час. – сказал, тем временем, Кессель. – Хотите экскурсию по цитадели?

И что тут можно ответить, кроме: «Да, спасибо большое»?

По документам Андрей Робертович Кессель бывал в Аахенской цитадели всего три раза. В действительности, он знает ее лучше, чем Анна Ахматова свои перчатки – руки не путает. Габриэлян уже задолжал Кесселю что-то приятное за своевременный звонок, а чем вернуть эту экскурсию, он пока не представляет. Но определенно найдет. Потому что история о том, что цитадель сначала строилась как попало, потом прирастала чем текущая мода на душу пошлет – как дворец архиепископа Трирского, где ренессансное и барочное крылья прилепились к римской базилике времен Константина - а потом была перестроена в соответствии с современными требованиями безопасности и без всякой поправки на эстетику или хотя бы отсутствие морской болезни у наблюдателей… В общем, справочники и путешественники пусть пишут, а мы будем верить своим глазам. И экскурсоводу, который почти ничего не рассказывает и даже не показывает – а просто ведет. За него говорят стены.

Потому что у цитадели есть логика, внутренний ритм. Тот же, что и у Вавилонской башни на старых рисунках или у кочана цветной капусты романеско… каждый бутон состоит из набора бутонов поменьше, организованных в форме логарифмической спирали. Множество, подобное себе… Местами зеркальное. Местами вывернутое наизнанку. Волна без берега, движение в покое. Поразительно красивое. Особенно для математика. И одновременно – для сотрудника службы безопасности, потому что границы, коммуникации, простреливаемые зоны, панели солнечных батарей, системы водосборников – и тысячи точек отсечки, где любой сегмент может мгновенно превратиться в неприступную, самоснабжающуюся крепость – или, наоборот, раскрыться как цветок от правильно поступившего приказа… вне зависимости от позиции тех, кто внутри.

Пожалуй, пребывание в такой среде само по себе положительно влияет на фатализм и скверно – на боеготовность. Если поразительная эта, в каждой мелочи продуманная, в каждой подробности прекрасная планировка – работа местных служб, то службы эти состоят из нескольких поколений недооцененных гениев. Габриэлян выдыхает это вслух. Кессель пожимает плечами. Висящий за стеклом робот-окномойщик – тоже.

Кроме логики в цитадели – изобилие переходов и лестниц… а там, где лестницы, там подлестничная иерархия. Постоянный персонал анклавов. Который, конечно же, прекрасно знает Андрея Робертовича, как уже сказано, побывавшего в Аахене всего трижды, пребывает с ним в прекрасных отношениях – и с удовольствием знакомится с юным коллегой, который – кто бы мог подумать! – случайно поучаствовал во вчерашнем инциденте… Габриэляна обнюхивают – вполне доброжелательно. Поздравляют – вполне искренне. Не с повышением – этой информации у многочисленных любезных хозяев пока нет. С выживанием. И нет, дело не в визитерах – хотя и в них тоже. А в том, что Габриэляну повезло с начальством. То есть, с патроном. Господин Волков – нечеловек старой школы, хотя и среди них, сами понимаете, разное встречается…

Габриэлян пил безалкогольные напитки, клевал всякие закусочные мелочи и в очередной раз понимал совсем другое. Его оценка текущего состояния дел опять оказалась чересчур радужной. Не только по его собственному недогляду. В Училище их все-таки натаскивали на несколько иную ситуацию. Политика есть политика и существует множество раскладов, в которых сотрудниками приходится жертвовать. «Мы ничего не имели в виду, это – самоуправство низших чинов. Люди, что с них взять.» Таковы правила игры и все их знают. Есть также высокие господа… излишне небрежные в обращении со своим человеческим штатом. Им приходится компенсировать эту небрежность чем-нибудь еще. Перспективами, деньгами, информацией. И то, это работает только до определенного предела – если вы не лично Рождественский, конечно. Но даже в случае лично Рождественского все происходило с открытыми глазами, по согласию, просто риск, что о тебе забудут или что патрон сорвет на тебе дурное настроение, входил в цену найма.

Здесь же о Волкове думали хорошо просто потому, что он не сдал и не списал человека, самовольно, без приказа открывшего огонь по высоким господам… защищая самого Волкова. Наоборот, задним числом санкционировал и инициативу одобрил – мол, явились невесть какие самозванцы с невесть какими фальшивками, так охрана сама разобралась, не отвлекая, все правильно, так и надо. А вот иным прочим то, что их защищали, было бы важно не особенно. Зато отсутствие приказа и позорное бегство господ от человека – важны и весьма.

И вообще главный враг сотрудника анклава и главный источник опасности – охраняемое лицо. Так что Смирнову и ко коллеги ставили в упрек только… эгоизм и недальновидность. Но уж зато это – всерьез. Да, конечно, Рождественский довел анклав до состояния, когда основным мотивом стало – не вызвать ничьего неудовольствия. Да, конечно, любой новый советник меняет штат, так что шансов удержаться и причин выкладываться никто там не видел. Но надеяться, что визитеры хоть кого-то оставят в живых – возмутительная наивность. Волков Волковым, а поступать так со всеми прочими обитателями анклава – нехорошо и неприлично.

Конечно, это было отчасти представление для новичка. Мол, случившееся – это и по нашим меркам чрезвычайное происшествие и идиотизм, а в норме господа могут ссориться и мириться, а нам здесь жить, не трогай нас – а мы не тронем тебя… без прямого приказа, конечно. У нас здесь гомеостаз… болото тут у нас и мы сделаем все от нас зависящее, чтобы оно так и осталось болотом – сложной, богатой экосистемой, способной прокормить множество биологических видов.

Но давая представление, убеждая и очаровывая, постоянные жители анклавов очень многое рассказывали о себе, о том, что считают привычным, естественным, нормальным… А главный собеседник сидел в углу, иногда – курил под персональным прозрачным стаканом – и был невидим и неслышим, но, при этом, замечательно строил разговор. Вот люди и старшие этих мест, и картины мира в их головах, вот здание, простершееся окрест, построенное уже с учетом этих картин, отражающее и сдерживающее – едва – все, что копится здесь, как сложный набор плотин… Габриэлян почти слышал ударения и рифму. Конечно, их подсовывал его собственный мозг. Как, возможно, и расстановку акцентов – система вокруг чрезвычайно укоренена сама в себе, крайне хрупка, какой-то своей частью знает об этом – и предпринимает незаурядные во всех смыслах усилия по балансировке и выживанию. Однако, инфраструктура уже почти дошла до совершенства. Как чайные клипера. Ее способность блокировать небрежение и злую волю за счет технических средств еще не истощена… но.

Габриэлян смотрит на собеседника. Видит его целиком, с желтыми пятнами на пальцах, полуседыми волосами, полным отсутствием возраста, при том, что мимических морщин и прочих следов, оставляемых временем, у Кесселя меньше, чем у самого Габриэляна. Следит как тот двигается, кивает, улыбается – обычно, только если что-то нужно обозначить для окружающих. Понимает, что всем остальным – людям и механизмам - рядом с Кесселем спокойно, надежно, приятно. Вспоминает запись боя с Рождественским, где только слепой не разглядел бы ту же уютную экономность. Скажут тоже – стамеска.

Думает: какой же это «не тот» Кессель? Это – тот же самый Кессель. Самый что ни есть тот. Если судить по нынешней экскурсии, методологически, выводы он делает точно так же, как прежний. По системным социальным параметрам. А, если судить по Борису Николаевичу и нынешнему его состоянию – то и выводы совершенно не изменились. Теперь Габриэлян убежден, что Кесселю никто не приказывал убить Рождественского. Не приказывал и даже не договаривался. Хотя результаты – одобрил. И это тоже очень, очень интересно.

Еще он понимает, что повторяет вчерашнюю ошибку – делает выводы слишком быстро, опираясь на недостаточные данные. На призрак данных – на ощущение, что Андрей Робертович Кессель время от времени смотрит на Габриэляна с тем же недоверчивым «дежа вю», с каким сам Габриэлян давеча глядел на очередную неправильную боксерскую грушу.

После экскурсии, на обратном пути, Кессель вдруг, посреди шага поднимет «полог тишины» и спросит:

- Габриэлян, а чем ты, например, отличаешься от высоких господ?

Вопрос хорош. Потому что действительно – чем? Не пищевыми же привычками. Если и существует разница для того же Смирнова, то она в пользу старших – они все же связаны множеством правил, да и удовольствия выдают сколько-то… Так что Габриэлян остановится, снимет очки, разомнет переносицу. Разница выскакивает сама, как рифма из-за угла. То, что делают высокие господа, совершается по закону, в рамках государственной системы и, так или иначе, для выживания всего человечества. Чтобы солнце взошло завтра. То, что делает Габриэлян, он делает ровно по одной причине – он так хочет.

- По существу? Я убийца, а не астроном.

Этот поезд идет до Тукамкари.

***

На людей, живущих к востоку от Одры и Нейсе и мало-мальски знакомых с историей, господин Отто фон Литтенхайм, советник при правительствах Германии и Австрии, производил неблагоприятное впечатление. Что-то у него было – с жесткой осанкой, сухой, ограниченной пластикой, выражением почти бесцветных, прозрачных глаз, что даже люди, не помнившие слова «нацист», могли потом ткнуться в энциклопедию – посмотреть, как они там назывались эти, крестоносцы или как их там… в общем, от которых всем соседям житья не было. И решить, по результатам, что разницы никакой – те пугала и эти пугала, и господин советник, наверное, не просто похож, а отражает внешностью сущность.

Несправедливое совершенно суждение, потому что предки господина фон Литтенхайма в крестовых походах на северо-востоке участвовали разве что спорадически, в порядке покаяния. А к нацистам он и вовсе никакого отношения не имел. Совершенно. Вот господин де Сен-Жермен – тот имел, самое непосредственное. Если бы правило «ты – то, что ты ешь» было применимо к старшим, то с 1940 по август 1944 господин де Сен-Жермен получил бы тысячекратную дозу национал-социализма и умер от отвращения к себе. А так не умер и даже приобрел в коллекцию очередной орден Почетного Легиона – за Сопротивление. Господин же фон Литтенхайм в те времена мирно проживал в своем Конго и на дела большого мира внимание обращал существенно меньше, чем на погоду. Триумф освободительного движения сказался на общей размеренности и упорядоченности колониальной жизни, а Полночь коренным образом изменила представление господина фон Литтенхайма об устройстве мира. До того он считал, что без пастуха с собой неспособна справиться разве что черная раса. После Полуночи распространил это мнение на все человечество. Ах да, следует добавить, что в отличие от того же господина Рождественского, господин фон Литтенхайм не получал удовольствия от роли пастуха и спасителя. А потому был куда несчастней Бориса Николаевича - хотя и несколько менее опасен для окружающих.

Вернее, смотря для каких окружающих. Для подвернувшихся случайно прохожих и функционеров – не опасен вообще. Потому что, конечно, с точки зрения господина фон Литтенхайма ему и таким как он (послеполуночные скороспелки не в счет) – вполне подобали и роль, и юридический статус бога. И господин фон Литтенхайм это всячески подчеркивал, в том числе – поощряя и приветствуя автогонки без защиты, турниры без правил на боевом оружии и прочие массовые и массово опасные игрища и обычаи. Где на поверхности – местные традиции, тевтонский дух и всяческая подлинность бытия, достигающаяся только риском, а под нею – утверждение статуса. То, что в мире смертных высокая ценность и универсальная валюта – человеческие жизни – в мире бессмертных всего лишь топливо для их высоких зрелищ. Но чтобы сделаться настоящим богом, дарить и отбирать по прихоти, затевать эпические конфликты для удовольствия и оставаться выше критики – кто и когда пенял Зевсу за троянскую войну? – нужно было встать и взять. А этого советник при правительствах Австрии и Германии сделать никак не мог. Во-первых, опасно. Риск он оставлял людям. А во-вторых, не подобает. Это во времена архаики бог у бога мог украсть дубинку и в силу этого взойти на Олимп. Настоящая власть не может быть вырвана силой. Только с поклоном принесена тому, чье право неоспоримо, а владения текут молоком и медом.

Ввиду последнего пункта, в иных обстоятельствах, польза от фон Литтенхайма много перевешивала бы вред от его остзейско-колониальных представлений. Но обстоятельства были те самые, кризисные. А господин фон Литтенхайм за последние два поколения неумеренно расплодил тех, кто должен был – по его мнению – со временем поднести ему корону и право владеть стадами людей и нелюдей по собственному усмотрению. И если бы речь шла только о птенцах… Господин советник привечал и других, не зависящих от него по крови – лишь бы хватало силы, амбиций, недовольства, желания действовать. Но свору нужно кормить… и тех, кого привлекали идеи Литтенхайма и ухоженные центральноевропейские регионы, невозможно было насытить патронатными землями и должностями на краю ойкумены, территориями, отнятыми у фронтира, в принципе, благодарными и благодатными, но не завтра и даже не послезавтра. В Европе расти некуда, силовую попытку передела с удовольствием подавила бы человеческая армия… И тут погиб Рождественский. На востоке открылся простор. Жизненное, можно сказать, пространство.

Господин фон Литтенхайм не мог не прыгнуть – его не поняли бы свои, лелеемые. Вполне возможно, что за шкурой Волкова он послал самых сильных, активных и неудобных - тех, кого не прочь был и потерять. Добудут – отлично, принесут клану возможность распространяться вширь, а Аахену – основательную смуту, в которой тот, кто сможет оторвать от ЕРФ достаточно, сможет и раздать достаточно. Не добудут – перестанут быть предметом беспокойства, так или иначе. Им буквально век же не забудут, как они стояли в тамбуре словно просители у графской двери в непогоду. Да и Совет сможет спросить с них за смешное это самоуправство. Казалось бы. Но Аннушка разлила масло, секретарь разбудил Габриэляна, а в результате вместо влево – победы, и вправо – неудачного стояния, получилась хрустящая корочка – смерть пополам с позорным бегством.

Стояние, конечно же, было вариантом куда более оскорбительным… но для самих визитеров. А вот огнемет задевал и их покровителя. Что ж это за покров такой, если его желторотые искусствоведы не уважают? Что ж это за лидер такой, если его клиентов жгут и гонят, даже не спросив на то разрешения у начальства… кто они, мол, такие, чтобы ради них будить целого Волкова?

В общем, референт Габриэлян отдавал себе отчет: если давеча господин фон Литтенхайм пользовался случаем и отрабатывал номер, то сейчас он, во-первых, искренне оскорблен, а во-вторых, не имеет права не ответить на вызов. А возможности у него – большие. Соответственно, что положено в такой ситуации делать уважающему себя референту? Именно. Разбудил Герцена? Усыпи его.

Самым удивительным было то, что с этим его мнением согласилась товарищ Орлик. Габриэлян пошел дальше и высказал соображение, что умиротворить господина фон Литтенхайма на мало-мальски заметное время, в любом случае, не получится. И предьявил схему нынешнего устройства литтенхаймовского клана, из которой явно следовало, что во-первых, в Австрии и Германии явный переизбыток фигур среднего звена… а во-вторых, слишком многие из них занимают положение слишком низкое для их возраста и статуса. Значит, недовольны не только они – но и все, кто под ними. Господин фон Литтенхайм сидит на паровом котле собственного устройства. Конфликт ему по-прежнему выгоден. Выиграет – приобретет очень многое. Застрянет – значит, его беспокойным вассалам будет чем заняться. А вот отказ от конфликта – потеря лица и всяких шансов на лидерство. Слабость. Свои же не простят.

С одной стороны. А с другой – Европейская Российская Федерация от этого самого конфликта не выигрывает ничего, видимого глазу референта. У нее обратные проблемы – часть регионов, особо пострадавших от действий… предыдущей администрации, лежит неприятно близко к западным границам. Та же Западная Украина со всеми экономическими ограничениями, свободными охотами и, между прочим, вполне доброй памятью об австрийском владычестве - именно в среде нелояльных. Сейчас там довольно много горючего материала, которым может воспользоваться кто угодно.

Поэтому – не разумней ли взять пример с противника? Если убрать ключевую фигуру – то есть самого господина фон Литтенхайма, то его птенцы и выкормыши еще некоторое время будут выяснять, кто у них там законный наследник… и, скорее всего, быстро убедятся, что это вовсе не они, а дражайший господин де Сен-Жермен. А вот де Сен-Жермену уже придется потратить довольно много времени и усилий, чтобы заново встроить Австрию и Германию в аахенскую систему…

На этой стадии Габриэлян тоже ждал возражений – а также саркастических комментариев об исправленной и улучшенной карте звездного неба… поскольку принимать такого рода решения в сфере высокой политики положено все же не референтуре. Ждал - и не дождался.

Дождался – предложения предьявить проект операции. Той самой, по ликвидации. Во всех вариантах. Вопроса, куда он попал, Габриэлян не стал задавать даже себе. Уже ясно было – в рай.

Чего тогда не знал референт Габриэлян – узнал позже, от Нади Орлик, перед самым ее переводом – это что Аркадия Петровича Волкова этот анализ политической ситуации удивил. Хотя и не так сильно, как предыдущий – тот, что в зимнем саду. Оба раза – приятно. Неожиданным пониманием ситуации. А саму Орлик исходно тоже удивил, но неприятно. И когда Волков показал ей запись, решила она сначала, что безумие это и переусложнение. «Цена в людях и инфраструктуре «новых правых» не интересует - поскольку их вообще не интересует то, чего они не могут присвоить…» видите ли.

Надя Орлик не считала высоких господ непогрешимыми. Совершенно. Надя Орлик знала, что, преследуя свою выгоду, высокие господа могут оторваться от реальности в любом направлении – с любыми же последствиями. Могут и на трезвую голову развязать конфликт, если сочтут, что все прочие варианты – хуже и дороже. Как едва не сделал многоуважаемый Николай Павлович Коваленко два месяца назад. Но чтобы высокий господин трехсот лет отроду устраивал диверсии не другому высокому господину и не враждебной группировке, а соседней стране, по площадям, без разбора… и не в виде превентивной защиты, а ради мелкой выгоды… да будь он какая угодно сволочь, у него же вся этология его не туда повернута. Для него вызывать катаклизмы так же естественно, как для людей дышать метаном. Высокие господа не понимают войны.

Однако, Аркадий Петрович доволен: вот, мол, польза видимая, от университетов и исторического факультета – перспектива. Не «немыслимо», а вполне нормально и ожидаемо, если знать, что именно Отто фон Литтенхайм делал в Конго в девятнадцатом веке, и в двадцатом, и что такое Конго, и на чем наш друг разошелся некогда с кайзером Вильгельмом, а потом и с Гитлером – и не питать иллюзий относительно старших поколений. Потому что их родной мир – это мир, где шестеро детей из десяти не доживают до пяти лет. Без всяких катастроф.

Раз Аркадий Петрович доволен, значит Габриэлян все посчитал правильно – и в отношении мотивов, и в отношении стратегии и тактики… Хотя, огорчается Надя Орлик, непонятно, как работать с этим сюрреализмом. Потому что предугадать, что убить шефа пытались просто ради хаоса – все равно, что вычислить, что кто-то хочет уронить на Москву метеорит.

В этот момент – и этого Габриэляну тогда не сказали – в воздухе вокруг Аркадия Петровича что-то изменилось и почти отставной референт Орлик решила, что, тут, кажется тоже есть какой-то подвох, с Москвой и метеоритом – и какое счастье, что ей заниматься этим не нужно, а можно передоверить ориентацию в мирах бредовых сновидений Вадиму Габриэляну, благо он в этом мире, кажется, родной.

Комплимент выходил сомнительный – но развязанные руки стоили того. К тому же, у референта Габриэляна в этом деле имелся отчетливый корыстный интерес – не каждый день представляется возможность убрать еще один дестабилизирующий фактор за государственный счет. Кроме того, ему очень хотелось опробовать новую игрушку.

Потому что, пока Габриэлян учился, в Объединённом Антивампирском Фронте – самом массовом и, как ни странно, самом, при этом, умеренном и дельном сегменте подполья, произошел катаклизм и раскол.

Габриэлян делами подземного мира интересовался живо, а особенно – разнообразными мелкими группами и отнорками. По многим причинам. Во-первых, источник ресурсов – где пьет неорганизованное подполье, может поживиться и одиночка. Во-вторых, источник людей – тех, кого можно использовать к взаимной выгоде и удовольствию. Или к их славе и неудовольствию. В третьих, чувствительный прибор, отражающий настроения подполья и состояния спецслужб. Канал для распространения информации. В общем, крайне полезный микроэлемент.

Так что за любыми сварами Габриэлян следил внимательно. А эта вышла – всем сварам свара. У ОАФ взбесились две лучшие боевые группы.

С одной стороны – логично. Там, где плохому танцору мешают части тела и детали пейзажа, и он сначала думает, как оптимизировать то и другое, а потом гибнет – там хорошему довольно быстро становится ясно, что даже от самой успешной стрельбы по самым правильным мишеням ничего не меняется. Собственно, это и есть настоящая цель стрельбы – выбивать слишком зарвавшихся со стороны государства и слишком склонных к насилию со стороны общества, выпускать пар… чтобы все оставалось, как есть. Или хотя бы ползло – медленно.

С другой, та идея, с которой они пришли к руководству – начать отстреливать управленцев, готовящихся к инициации, фактически перенести террор на людей – была идеей скверной с любой точки зрения. И особенно с точки зрения подполья, отменно помнившего те самые «веселые шестидесятые» - погибнет много обычных граждан, а пользы не выйдет никакой. Так что радикалов сдали мгновенно и практически хором.

А с третьей стороны, задним числом выяснилось, что радикальная идея была ловушкой – способом посмотреть, откуда польется. Но кастрюля оказалась дуршлагом, полилось отовсюду – и силы охраны правопорядка мгновенно ополовинили злосчастных провокаторов. Наверное, к счастью. Потому что выжившая половина – кстати, то, что кто-то вообще выжил, было фантастикой само по себе - прошла по подземной части Европы как орор по Индии. В процессе раскольники ликвидировали четверть Совета ОАФ, все руководство боевой и некоторое количество не туда смотревших и не те деньги бравших высоких господ, а местной преступности и прочей шушеры – без счета. И на этом, как ни странно, остановились и поделили с ошеломленным ОАФ сферы влияния – вовсе не посягая на лидерство в организованном подполье.

Идея отстрела людей растворилась в воздухе, как не было.

А еще на какой-то стадии раскольники приобрели себе в состав варка-нелегала. Не такая уж редкость для подполья – но вот Объединенный Антивампирский Фронт этим не баловался… так что удивительней всего было даже не наличие варка, а отсутствие претензий и обвинений в предательстве. Возможно, связанное с тем, что боевой потенциал, явленный раскольниками, присутствием одного молодого перестроенного объясняться не мог – и заканчивался совершенно непонятно где, потому что все, брошенное против них всеми сторонами – от спецслужб до подполья, наемников и организованной преступности – эти милые люди попросту истребили на корню и отчеты писать было некому.

Согласитесь, курсант Габриэлян не мог не заинтересоваться этой историей и самой по себе. Но уж в свете того, что господин Рождественский в те поры был еще жив, а убивать его в спину Габриэляну крайне не хотелось, появление на горизонте сильной осколочной группировки, которой больше воздуха нужен авторитет… это просто дар небес, и горе тому, кто его проворонит. Так что, к выпускному вечеру курсант Габриэлян и курсант Винницкий уже числились – в трех разных лицах – относительно достоверными источниками информации, еще в двух – полудостоверными. И в одном – возможным кандидатом для вербовки. Мало, конечно – но на той стороне очень лихо отсекали пустышки и виртуальных двойников. Что делало добычу еще более лакомой.

А фон Литтенхайм был отличной мишенью сразу по трем причинам. Во-первых, из-за статуса. Во-вторых, из-за провозглашенной позиции. Странное дело, люди, голосовавшие за продление договора Сантаны и вполне готовые отдать старшим почти бесконтрольную власть де-факто, мирившиеся с многочисленными «охотами» и не видевшие ничего дурного в самой идее потребления… эти же люди вставали на дыбы от мысли, что те, кого они сами называют «высокими господами», могут и правда стать их господами… при том, что это, скорее всего, обошлось бы им дешевле. Господин Отто фон Литтенхайм не подозревал, как сильно его ненавидят – в том числе, в счастливых землях Австрии и Германии. А в-третьих, потому, что – заботясь о том самом статусе, отгородившись, окружив себя охраной – Литтенхайм сам создал ситуацию, когда в непосредственной близости от него попросту нет мирного населения. Главное – добраться.

Оставалось только познакомить террористов с мечтой террориста. Тем более, что раскольники явно коллекционировали громкие акции. Кажется, прикрывали ими что-то еще. Но это – соображение на потом, а «сейчас» чем-то напоминало кормление голубей – в исполнении неокультуренной городской вороны. Разбросать в нужных точках в разное время достаточное количество крошек, чтобы голуби запомнили место как хлебное – и собирались там, даже когда еды нет. Так их можно двигать с участка на участок, по мере надобности – и греться в них зимой, и угощаться ими в голодное время.

Из совсем случайных клочков информации, вырастала картинка: вот так устроена охрана, вот эти люди принимают решения, вот какими подвижными кольцами организована система защиты… хорошо, почти непробиваемо… никому со стороны не подойти близко – а вот если говорить о персонале, то в защите имеется брешь. Скорее даже микротрещина. Обслуга цитадели, обслуга резиденций и мероприятий просвечивалась так, что внедрить конечно было можно – но лет этак за двадцать. А вот обслугу многочисленных зрелищ, столь любимых господином советником, порой нанимали по рекомендациям участников. И уж сами участники, конечно, притаскивали своих механиков, оружейников, помощников и друзей семьи. Конечно служба безопасности просеивала всех через мелкое сито. Но это уже вопрос решаемый.

Особенно решаемый, если в группе есть варк-нелегал… по совместительству – бывший каскадер и мотогонщик, выступавший перед высокими господами еще человеком, знающий эту кухню наизусть. Собственно, знающий и помнящий все – от того, что требуется, чтобы попасть в команду, до того, через какую щель протащить на каждый конкретный «дром» очередную запрещенную там субстанцию.

Крошки, хлебные корочки. И в какой-то момент – неотслеживаемый, увы – на месте расплывчатого «хорошо бы завалить кого-нибудь крупного» у раскольников оказывается «мы можем это сделать», «мы хотим это сделать» - и группа уже сама начинает искать подходящие личины и оружие.

И конечно находит. А как же не найти, если господин Рождественский, наезжая в Европу, тоже гонками не брезговал, и исторической реконструкцией погромче. Ничем не брезговал – лишь бы яркое, быстрое и периодически взрывающееся. Потому и задел был подготовлен – тихая ниточка на мотодром в сказочном каринтийском городке Фаак-ам-Зее - самая же радость, накрыть вне дома, чтобы валили на аахенские интриги, свары и провокации.

Король, кстати, протестовал – сразу по двум пунктам. Во первых, это как? Мы тут на Рождественского готовили, отдадим - у нас не останется ничего. Такую разработку переводим на какого-то постороннего австрияка… и зачем? Чтобы услугу оказать этому же самому Волкову, которого, может, еще самого взрывать придется. А во-вторых, кому, кому отдаем? Чужим террористам? Из дома, из собственных закромов, роскошную легенду, да еще и разработку на сам теракт, забездаром, без всякой благодарности, а не лопнут ли они, а не облезут ли – еще будут считать, что они сами гении и до всего додумались?

В последней жалобе отчетливо слышалось сытое довольство, злорадство кукловода, родная интонация бабы-яги – вот сидите вы, а того и не знаете…

Габриэлян это чувство узнавал – но не испытывал. Испытывал – счастье человека, на спор, на рекорд собирающего автомат Калашникова вслепую из деталей от трех разных автоматов и одного пулемета и уже знающего – соберет и целую секунду с рекорда срежет.

Что же до всего остального, то бандитскую рачительность Короля он уважал, но не был с нею согласен. Волков и раньше до зрелищ охоч не был, а теперь он в гостевой ложе в Фаак-ам-Зее оказаться уж никак не сможет – потому как война у нас и вендетта. Легенда долго в закромах не улежит, протухнет, документы тоже, периодические проверки и сверки никто не отменял. Способов на высоких господ – много, нас с тобою Хозяйка Хелль воображением не обделила… а тут целый фон Литтенхайм и он нам тоже нужен – то есть, совершенно не нужен.

Так что каждую стадию плана Габриэлян приносит товарищам Орлик и Галимову. И чем-то это ему напоминает первую курсовую работу. Ты можешь отлично знать тему и все мыслимые источники по ней, ты можешь видеть связи – целую грибницу – и пропустить очевидное из соседней области, просто потому, что она тебя никогда не интересовала. Ну, например, что местная ассоциация спонтанного искусства уже дважды делала мотодром местом своих акций и что там же периодически проводятся окружные ярмарки, так что, конечно, в какие-то дни посторонние по мотодрому могут пройти дальше, чем обычно – и никто не удивится, но с другой, служба безопасности этих посторонних очень учитывает, и вражду между командами – тоже, и на такие вещи есть рабочие инструкции, вот такие… и об этом даже доклад был на конференции служб безопасности в Коимбре.

План становится красивее, точнее, теперь он полностью состоит из элементов, которые не требуют утечки изнутри. Любой, кто постфактум будет реконструировать теракт, убедится – эти данные группа могла собрать самостоятельно. Если это очень хорошая группа. Так она не очень хорошая, она замечательная – и всем уже это доказала.

- Поразительное отсутствие тщеславия, - констатирует Надя Орлик. Многие не удержались бы и поставили подпись на первую операцию. Особенно на такую. Габриэляну решительно не до тщеславия – во-первых, оперативные соображения действительно требуют, чтобы о том, что террористов «навели», не знал никто, включая самих террористов, а во-вторых, он еще не готов подписывать такие картины, работать на этом уровне – и держать присущее этому уровню давление. Он вообще представлял себе первые месяцы на службе несколько иначе. Но работа Референта-2 – а ее никто не отменял – помимо нагрузки, от которой дни и часы вокруг расплываются как полосы волчка, дает совершенно другой допуск. И отменное представление о приоритетах режима.

Габриэлян теперь знает – счет умелым, грамотным, надежным управленцам в стране идет на десятки. Спасибо, что не на единицы. И возможность освободить тех же Орлик и Галимова для других задач – имя которым легион, сама по себе – достаточная причина, чтобы взять подходящего новичка и проверить его на прочность. В этих обстоятельствах, проверяемый новичок не может себе – пока – позволить ничего лишнего. Сам не потянет и делу навредит.

Вопрос «а на кого ты, мил-человек, всю эту гиену огненную постадийную готовил?» у Нади Орлик на лице написан, хотя вслух, конечно, не произносится – но на него у Габриэляна ответ есть: а на всякий случай, я всегда так работаю. У меня и здесь заначено, и там прикоплено, и на черный день прикопано, а еще я немножко шью – то есть пишу историю профессии. И, соответственно, материал собираю. Тем более, что это отчасти правда – и теперь должно стать правдой целой и полной. Не только из-за Литтенхайма. Еще и потому, что без «консервов», без огромной библиотеки заготовок Габриэляну не справиться даже с обычными служебными обязанностями, о деятельности заговорщика уже не говоря.

Насколько «легенда» действует, посчитать пока нельзя, но после очередного совещания он слышит не обращенное к нему – но и не закрытое от него:

- А шеф прав, университет дает совсем другой уровень – в кои-то веки кто-то действительно проверяет все заранее.

- Не было у бабы порося, - отзовется Галимов, - Ну зачем я его сюда волок? Где я теперь таких буду брать в нужном количестве?

- Сам напросился, - речет немилосердная Надя. – Не ной, бери сито, и вперед.

Габриэлян думает, что эти новости кадровой политики чрезвычайно обрадуют его семейство – но семейства, увы, Галимову хватит ненадолго. Проблема кадрового голода падает вниз, на дальнейшее переваривание, но по дороге чиркает искрой – кажется, это первое настоящее системное изменение, которое Габриэляну удалось протащить. Причем – случайно. Самим фактом присутствия. И значит качество работы падать не должно. Не имеет права.

Так что Габриэлян лихорадочно копает, лихорадочно учится – и с муравьиным упорством заготавливает припасы на зиму. И едва не пропускает прекрасный день, когда синий цветок королевской ложи на мотодроме над игрушечным австрийским озером схлопывается внутрь… А люди-зрители на противоположном краю – кто же подпустит плебс к Олимпу? - приняли столб огня за очередной спецэффект мотодрома.

- Иди, докладывай. – сказал Галимов, щедрый человек. Страшный человек. А товарищ Орлик только кивнула.

Так что референт-2 Габриэлян встал и пошел, восстанавливая в себе бархатный голос со старых записей. От зачина «От советского информбюро» его удержали только остатки вкуса.

- Сегодня в 19 часов вечера на мотодроме в окрестностях Фаак-ам-Зее от рук террористов трагически погиб советник при правительствах Австрии и Германии высокий господин Отто фон Литтенхайм. Помимо него от теракта полностью пострадал начальник СБ Австрии и Германии Клаус Шефер. Ответственность за акцию взяла на себя осколочная группа «Небесная справедливость».

Волков смотрит на него задумчиво, потом спрашивает:

- Вам Левитан не родня?

- Родня, Аркадий Петрович, - с удовольствием откликается Габриэлян, - дальняя, правда. И по женской линии.

- Довольны результатом?

Габриэлян аккуратно поправляет очки и отвечает советнику при правительстве Европейской России:

- Нет, Аркадий Петрович, недоволен. – Волков явно ждет продолжения. Габриэляну очень интересно, как оно понравится. Практически неудержимо интересно. Он говорит. - Конечно, сама операция получилась дешевой и эргономичной, но в ней не должно было возникнуть необходимости. Господин фон Литтенхайм - прекрасный экономист, но он давно перестал быть полезен в этом качестве. И в каком-либо еще. Весь Союз прекрасно знал, на что он тратил ресурсы. Не только на разврат, что, кстати, само по себе нестерпимо. Не только на пропаганду права сильного. На создание бомбы под всей системой. Теперь вся эта созданная им… раковая опухоль начнет пожирать себя – и в процессе тоже уничтожит много ценного. Того, что должно было быть потрачено на развитие. Или не потрачено вовсе. И в отрыве от всего прочего:

Вельможу должны составлять

Ум здравый, сердце просвещенно;

Собой пример он должен дать,

Что звание его священно,

Что он орудье власти есть,

Подпора царственного зданья;

Вся мысль его, слова, деянья

Должны быть — польза, слава, честь.- последние слова Габриэлян почти выплевывает. – Господин фон Литтенхайм считает, считал, что он может, что он смеет позволить себе не соблюдать эти правила и оставаться вельможей. Что право брать чужие жизни и просто выбрасывать их принадлежит ему по крови. Его присные думали так же. Их некому было… разубедить. И они довели до того, что убийству правителя региона радуются все, кому не положено скорбеть официально…

Про то, что такое уже случалось в России – и ничего хорошего из того не последовало, Габриэлян не говорит, удерживается. Поскольку Аркадий Петрович был всему этому живым свидетелем. В остальном, только что он польстил Волкову – причем, в несколько слоев. В лучшем стиле восемнадцатого века. Потому что говорим «Литтенхайм», а думаем «Рождественский». И что в Австрии не нашлось никого, кто пресек бы смуту изнутри. И вообще все сказанное никаким краем не выходит из рамок официальной доктрины. Просто ее, как это часто бывает с доктринами, давно уже перестали понимать буквально. Это если по форме. А по существу – подрывная пропаганда и оскорбление всему существующему строю, как он есть.

- Так вас не радует возможность убрать коня из сената? – спрашивает Волков и глядит круглым глазом, как сова на обнаглевшего горностая, вообразившего себя страшным хищником и не ведающего о мере собственной съедобности.

- Радует. – потому что правда радует и скрыть это невозможно. Да и не нужно. Но на самом деле вопрос звучит иначе. Почти как кесселевский давешний. Только не «чем ты отличаешься от высоких господ?», а «чем вы отличаетесь от прикормленных вами террористов?». – Но я предпочел бы, чтобы они не попадали туда вовсе.

И это тоже правда – отчетливая, слышная. При других обстоятельствах, Габриэляну не мешало бы ни само наличие «сената», ни формат питания «сенаторов». Но обстоятельства были такими, как есть.

- У вас два выходных, - сообщает Волков, - С понедельника вы заступаете как референт-1. Будем выводить коней.

***

- Знаешь, что это? – говорит Король.

Габриэлян выныривает из очередной кружки с чаем, в которой пытается утопить ужас перед стремительностью собственной карьеры и осознание полной неготовности к ней, и чуть не роняет чашку на брюки.

Король то ли в цирк сходил невовремя, то ли фильмов ужасов насмотрелся на ночь, но сейчас перед Габриэляном – неплохое изображение доисторического животного, состоящего преимущественно из глаз и зубов. Все остальное имеется тоже, но, во-первых, явно иррелевантно, а, во-вторых, как-то уж очень вяло и грустно шевелится. С очевидностью, вымирает. А вот глаза. И зубы…

- Что?

- Не что, а кто. Ты. Глаза боятся – а пасть распахивается. Ты уж что-нибудь одно, а то я как мимо прохожу, так мне сразу хочется утопиться и стать темным властелином. Одновременно.

- Ну нет. – ответил Габриэлян. – Мы пойдем другим путем.

И пошел.

Интермедия: братья по горячим делам - 4

3. Кессель

Процедура уборки чем-то нравилась. Слово «нравилась» было неправильным. Слишком сильным для ощущения. И еще оно подразумевало, что уборка – или что-то другое – могут не понравиться. Тут возникало расхождение. Пыль не мешала. Беспорядок не мешал. Но вот это движение, когда меняется цвет, возникает блеск, когда запах пыли сначала становится громче, а потом стихает и гаснет, когда знаешь, что все нужное найдется в одно касание, а раньше требовало нескольких и это не было неудобно, но… все это напоминало о чем-то. И само ощущение дальней памяти было… небезразлично.

Протереть смесью, по старинке называемой «воском», подождать – пока опять не изменится запах. Отполировать. Поверхность стола сыто лоснится как… бок бегемота. Картинка ложится к прочим. Это добыча.

Еще в такие минуты приятен русский язык. Всеми этими «нравится», «небезразлично», «приятно». Безличная форма висит в воздухе легче пыли – и куда надежнее. И, в отличие от английского, не требует невозможного. Существительного. Местоимения. Того, кому нравится. Возможно, именно поэтому легче, естественней было думать по-русски. А может быть потому, что русский был первым языком, на котором разговаривали, а не пытались приказывать и управлять. Иногда важными оказываются сущие мелочи.

Большой желтоватый конверт из плотной бумаги, хрустящий, матовый, даже после обработки все равно пахнущий архивом, автоматически идет в самый низ стопки. Потому что он большой, относительно плоский, несрочный, неважный и ненужный. И вовсе здесь не лежал бы – но его принес Волков. Как и грубую каменную загогулину на одном из – трех с половиной – отростков которой имелся скол, молочный, чуть отдающий серым. Загогулину – агат – оказалось удобно крутить в руках, у конверта, вероятно, тоже имелось какое-то применение, но не здесь и не сейчас. Возможность «не здесь и не сейчас» была… как это изменение фактуры на сколе камня. Ощущалась.

Месяцы спустя при очередной уборке, человек, уже приучивший себя к местоимениям и отчетливо узнающий себя в зеркале, аккуратно протрет конверт. Потом так же аккуратно откроет. Внутри окажется второй анахронизм – папка из того же материала с надписью: Andrew Alexander Kessel. Первое, что ему не понравится – отсутствие в фамилии мягкого знака.

Человек, на картинках и записях, содержавшихся в деле, оказался совершенно на Андрея Кесселя не похож. Вернее, определенно, родственник, но не более. Если бы пришлось определять профессию, Кессель сказал бы: актер. Собственно, и сказал. Сказав, задумался, почему вдруг именно актер. Долго смотрел совершенно посторонние записи, пытаясь отличить актера от неактера. Потом приложил к себе-прежнему. Составил список. Оказалось, предшественник очень легко меняет выражение лица и пластику. Не нарочито, не шумно. С той непринужденностью, которой долго учат. И двигается легко. Не так силен – Кессель не помнил себя без нынешней силы. Ему даже трудно подумать «нынешней» - сила была всегда, существовала дольше, чем он сам. Предшественник уступал ему. Но для человека был силен незаурядно – и иногда это проступало в каких-то мелких движениях. Лицо старше рук и шеи. Из-за мимики – плюс что-то еще, неопределенное.

Еще: американец, северный. Янки. Ярко выраженный. Выговор, жестикуляция, поведение, манера одеваться. Тут Кессель еще раз отложил дело и нырнул в сеть. Отсмотрев и прослушав несколько сотен образцов, заключил, что первоначальный вывод был верным – действительно янки. Но откуда появилось знание? Спроси Кесселя Аркадий Петрович, спроси он сам себя – что отличает урожденного янки от жителя, например, Калифорнии, любой – Верхней или Нижней… он бы не смог ответить. Но знал.

Следующим слоем шло – откуда ему известно, как искать и что сравнивать? Что слушать, какие оттенки акцента ловить, какие жесты считать значимыми. Почему кожаные заплатки на локтях новой вязаной куртки – это не случайность, не личная причуда, а подход, принцип, и пришивают их на фабрике…

Откуда он знает, как использовать контактную перчатку – при том, что есть вилкой и ножом не умел и этому пришлось учиться уже в Москве? И почему, умея пользоваться этой самой перчаткой, он за полтора часа поисков и прослушивания в очередной раз умудрился довести правую руку до спазма почти? Болело так, что он заметил и отвлекся. При том, что болевой порог у него – даже повыше, чем у немолодых перестроенных.

Когда, наконец, задумался, стало ясно. Простая механика – нельзя столько времени без отдыха работать перчаткой в объеме, свесив локоть со стола. Зато обнаружилась новая нестыковка – двигать данные перчаткой он мог, как оценивать результаты – понимал, а за столом, при этом, никогда не работал?

Еще четверть часа поиска принесли ему разницу между американской и ерфовской культурами работы в информационной среде. В Штатах несущей базой был не стол, а кресло. Все нужные инструменты и точки опоры крепились на подлокотниках и выдвижных или откидных поверхностях. Тело не помнило, как работать за столом – потому что в прошлой жизни никогда этого не делало. А в новой сравнивать было не с чем – там, где его держали до продажи, ему не давали даже зеркала. Поправка: доступа к зеркалу.

Кессель как-то сказал про зеркало Аркадию Петровичу – и увидел как тот… подернулся рябью, как озеро, над которым высоко прошел сильный порыв ветра. Потом отозвался:

- Боялись побега. Подошел, нырнул – а им отчитывайся.

К тому времени, Кессель вообще-то уже знал, что такое шутка, научился опознавать этот способ общения – но, вот, четко определять, что есть что в речи Аркадия Петровича пока получалось не всегда. Получалась смесь. Физически уйти сквозь зеркало не мог никто. Так что шутка. Но в том, как вели себя с ним те, кто его потом продал, и те другие, сразу после пробуждения, был некий элемент, который нынешний Кессель твердо мог назвать суеверным страхом. Так что не вполне шутка. Но страх этот был необоснован и толкал на ненужные поступки. Так что все же шутка, хотя и с изрядной примесью гнева.

Но, если верить материалам дела, профессор Эндрю Элекзандер Кессел с полумягким «л» на конце последовательно: превратил разрозненную группу гражданских лиц во вполне приличного свойства городскую армию, сочинил с коллегами фрактальный атакующий код, который мало что заразил и снес все сообщающиеся со внешним миром системы Нью-Йоркской цитадели, но еще и мистическим образом перепрыгнул на закрытый внутренний контур… воздушно-капельным путем, не иначе. «Орор какой-то, - гласила запись, - а не программа». Потом профессор с коллегами захватил эту самую цитадель и некоторое время ее удерживал. Но это все же по жанру - научная фантастика. То, что не чаявшее выжить после такого провала руководство американской службы безопасности применило к профессору все, что могло, проходило по ведомству реализма – им нужно было хоть как-то отчитаться и хоть кого-то обвинить. То, что у них вообще ничего не вышло, было снова фантастикой. Уже ненаучной, потому что у любого организма и у любой воли есть предел.

Но за этим начиналась мистика, потому как профессора решили срочно инициировать – зачем, почему? - и в процессе инициации мастер умер, а птенец - нет. Случай редкий, хотя и слыханный. Птенец нехарактерно быстро вышел из комы, по всем данным был абсолютно здоров и очень голоден. Его отправили охотиться… и в процессе уже охоты он неведомо как спалил половину камер и датчиков в охотничьем лабиринте, сбросил симбионта, бесследно и беззвучно убил трех вооруженных охранников на укрепленном посту и только чудом не сбежал с предполагаемой жертвой… а поскольку чудо творили как могли, в процессе ценный объект получил пулеметную очередь в упор. Две. Для перестроенного-однодневки, не попробовавшего крови, такие травмы без дальнейшей подпитки должны были стать смертельными. Профессор просто уснул. И выжил. Физически. Потому что на той стороне долгого сна не обнаружилось ни личной памяти, ни самой личности, ни воли, ни желания. Даже некоторые автоматические реакции, свойственные любой инфузории, начали проявляться позже, постепенно.

Сбежать через зеркало нельзя. Но кто поручится, что существо с вот таким личным делом не найдет способа? Вот они и не могли. Поручиться. Хотя пробовали много разного.

Кессель думает, что причиной были не только суеверие и страх. Что-то еще. Вспоминает, как очнулся в Москве. Сказать, что пришел в себя, не мог – некуда было. Но разницу заметил сразу. Во-первых, он лежал на… кровати. Слово почему-то показалось длинным. А постель была в меру мягкой, в меру упругой, пахла солнечным светом и почему-то хрустом… и в ней не было никаких фиксирующих элементов. Конструкция не предусматривала. Понял он это потом, а тогда просто отметил, как параметр обстановки. Но главное – над ним разговаривали. И в коридоре разговаривали. По-русски. Внятно. Так, что можно было выслушать, запомнить и про себя повторить, а не пытаться собрать воедино разделенные «глушилкой» сегменты.

Русский в памяти был. Кто-то позаботился и положил его внутрь заранее. Так же надежно, как знание, что все предыдущие привычные почти постоянные пробелы и шумы в чужой речи были вызваны действием специальной аппаратуры. Русский присутствовал. Но почему-то большей частью – в зрительной памяти, где у кровати имелись лапки и мягкий знак на конце, «чтобы лучше спалось».

Над ним произносили много слов – и не все знакомые удавалось сразу опознать на звук. Потом появилось неожиданное движение воздуха, вне бесшумного ритма внутренней системы. Кто-то взял и открыл короткое слово окно. Тогда человек на кровати открыл глаза. И увидел небо. Во второй раз в жизни.

Так началось… что-то. Он жил в доме, уступавшем размерами тому месту, где его держали раньше, но, кажется, довольно большом. Размеры ощущал телом – по доносящимся звукам, по пропорциям, движению воздуха. Стены под штукатуркой – из дерева. Из сосны. Где-то в глубине оставался запах. Все стены, целиком, а не только каркас, как в… тут был пробел, один из многих. В комнате с белым потолком и желтым медовым полом, светлыми обоями, полупрозрачными занавесками и старинного вида шторами… Потом оказалось – и в соседней, где ванная, и еще в одной соседней, где тоже окно и стол, и кресло, и книжный шкаф с правильным запахом, а на столе система. Немного непривычная. С другой стороны, он не знал, какие ему привычны.

С ним разговаривали – не все время, но часто. Не беспокоились, что не отвечает. Входя, представлялись по имени. Все, кроме небольшого бесцветного холодного, который сразу – еще там - назвал себя Волковым и знал, что его запомнили. Еще разговаривали в его присутствии – разница была очень заметна, но не как через голову кошки или собаки, а помня, что он здесь и он слышит. Водили по дому, по части дома, знакомили. Показывали, как что работает. Ничему не удивлялись – в том числе и неумению есть ножом и вилкой. Ложкой он, кстати, тоже не умел, но тут принцип был понятен. До того брикеты он кусал, а пищевые смеси – пил через край. Когда давали. Тут ему показали, как – он скопировал и запомнил. Оказалось, что еда… содержит много информации. И люди, когда едят. И не люди.

Обращались – еще одна картинка, очень белое помещение, много людей в синем и зеленом – как с выздоравливающим, который представляет, что он сейчас потянет, а что еще нет, но может и ошибаться. Не боялись его. Опасались за него. Все, кроме Волкова. Новое предлагали – но не настаивали. Все, кроме Волкова. Когда второй раз предложили выйти наружу, согласился.

На той стороне большой лестницы был «день». И «дождь». «Ветер» был снаружи и верхние ветки… кроны деревьев двигались так, что разбивались на цифры и последовательности и на полторы секунды заняли его целиком. Мокрая вода падала сверху, текла вниз, но одновременно оттуда же сверху падал солнечный свет и вода раскладывалась не только на цифры, но и на цвета спектра. Тень от длинной башни падала на… парк. Дом за спиной оказался белым и светло-зеленым.

- Спасибо, - сказал. И сел на ступеньку. Смотреть.

Вечером того же дня пришел Волков, тоже посмотрел, подхватил – никакого согласия не спрашивая и ничем не интересуясь. Приволок в большое светлое помещение – тренировочный зал – открыл стойку с холодным оружием. Знание о том, как фехтовать, оказывается тоже стояло заранее. Плохо стояло. Неправильно. И не шпагой. И не с перестроенными.

Сорок семь часов спустя Волков пришел снова.

Когда Кессель смог сказать и подумать о себе «я», он сделал это по-русски.

Он идет по зимней улице, ночью. По… Большой Пироговской, знакомой до последнего дерева, до трещины на стене (хотя ни в какой жизни Кессель не ходил по ней пешком, только проезжал на машине и видел на карте). Улица идет вверх – и одновременно проваливается вглубь. Ему нужно в аэропорт. Но чтобы успеть на самолет, и не просто на самолет, а на нужный борт, тот самый, добираться следует пешком, через город. Только так получится уйти назад, потому что «вглубь» - это и есть «назад», любой археолог скажет, что время растет снизу вверх, свежая поросль – на самой поверхности… Он идет, проваливаясь, а вокруг гаснут окна, исчезают фонари. Все прекрасно видно – просто темно. Разные оттенки черного и серого. Идущий удивляется – он ведь недалеко ушел, километра на три или четыре, вокруг не Полночь, даже не Реконструкция, с чего бы умирать люминисцентным полоскам и прочей уличной сигнализации… Почему деревья кажутся кривыми и чем они шелестят, если – зима. Он думает – это мое время, мое место, здесь должен быть свет… и видит, как перед ним, на всю глубину улицы медленно и слабо зажигаются старинные, чуть ли не газовые лампы… а потом огонь прибивает сверху, как полотенцем, если вафельное полотенце может быть огромным, больше города. Чужое, волокнистое «еще бы солнце зажег» проходит сквозь него как поезд через тоннель и идущий думает – спокойно, как всегда, потому что нет пока сил на иное: «А действительно? Почему тут ночь? Должно быть солнце. - и по новой привычке добавляет, - Если вас не затруднит.»

И солнце встает. Вернее, оно просто есть. Всегда было – но тут стало, явилось. На долю доли секунды осветив город, аэропорт, континент, северное полушарие и место назначения.

А потом идущего выбрасывает из сна, и он знает, что улица-то цела, но дорога сгорела, ее больше не существует.

И это очень хорошо – потому что в том месте, куда он хотел лететь, куда он пытался вернуться… он не очень разглядел, что там, и описать бы не смог, но мозг подсказал слово: «руины». Радиоактивные. Когда-то его вытолкнули оттуда. Другого. В другое. Подальше.

Сон этот больше не снился ему. И вообще не снилось ничего осмысленного. Но что-то он сдвинул. Теперь, читая дело, Кессель думал, что то, как с ним обращались в Штатах и в Аахене, большей частью не было, пожалуй, осознанным целенаправленным мучительством. Следователи и исследователи, кажется, попали в ловушку восприятия. Видели в нем одновременно обломки непредсказуемого и неизвестно на что способного врага – и сиюминутно наблюдаемый определенно неживой предмет. К врагу следовало применять все меры предосторожности – чтобы не оказаться на месте обитателей Нью-йоркской цитадели, покойного мастера и всех прочих, кто едва успел возмущенно подумать «Но этого же не может быть!», прежде чем выбыть из игры окончательно. А вещь – использовать для работы, благо перестроенные, пережившие потерю симбионта, медикам и биологам достаются не часто. В очередной раз использовав, поставить на место. В шкаф. На полку. В сейф. Или куда там положено по инструкции. Какая может быть у препарата сенсорная депривация? А если какая-то и может, то это, скорее, тема для изучения, а не повод менять условия хранения.

Здесь все наоборот. Во-первых, среди тех, кто занимается Кесселем, нет ни единого специалиста. Он слышал это почти с самого начала. Даже проверявший его самочувствие медперсонал оказался не чистой медициной, а охранницей и реставратором с дополнительной специальностью. Во-вторых, что бы ни происходило, о нем всегда помнили и никогда ему не приказывали. Только предлагали. Даже Волков не приказывал – он брал и делал, но не распоряжался. В-третьих, с того дня, когда он смог и захотел выйти на улицу, его потихоньку начали брать в оборот – как рабочие руки и рабочую голову. Довезти, поставить, полить, подвесить, починить, починить, починить – усадьба, парк, пруд и примыкающая церковь были памятниками архитектуры, частично реконструированными, а частично - сохраненными, а потому особенно хрупкими. Они требовали постоянной работы и никакая мелочь не считалась лишней. Но – по-прежнему не приказывали. Просили, а чаще спрашивали, не хочет ли присоединиться или помочь. Обычно не хотел – то есть, не испытывал собственного желания. Но уже заметил, что отвечая на чужие желания, время от времени, ловит что-то свое. Какие-то тени, зачатки импульсов. Так что – соглашался.

Еще Кессель думал, что, вполне возможно, наблюдает сейчас еще одну попытку добраться до содержимого его головы. Только куда менее прямолинейную. Более осмысленную. Если набор ценных данных потерял операционную систему… почему не написать другую? Прежняя личность погибла или очень надежно спряталась? Давайте создадим новую. В другой стране. На другом языке. Научим есть вилкой, работать за столом, дышать воздухом, узнавать московскую погоду на звук, фехтовать шпагой – или все же рапирой? – нет, шпагой. Приобретать привычки. Получать помощь от других – не задумываясь, и точно так же помогать самому. Слушать музыку. А года так через три-четыре или сколько там – куда торопиться? – задать вопрос. И услышать ответ – потому что какие могут быть у новой системы причины для отказа?

Это, пожалуй, первая мысль, от которой он испытывает – нет, не страх, не гнев, даже не неудобство. Легкий отрицательный импульс. И вслед за ним – столько же паутинный встречный. Оказывается, он может чего-то не хотеть. Оказывается, молчание чем-то важно. Почему-то это… имеет значение.

Еще его имеет дом и люди вокруг. Сначала им занимаются по приказу, потом из любопытства и сочувствия – потом это становится уже чем-то вроде игры, вполне замешанной на приязни. Кто у кого ловчее перехватит Андрея Робертовича, какое занятие ему придумает, какое обоснование найдет. Мол – вот роспись по дереву вся пошла глубокими кракелюрами – и это не вина предыдущих реставраторов, это еще когда заготовку обрабатывали, то есть, при императрице Екатерине, нижние слои неправильно просушили – и дерево тоже… Теперь единственный выход – снять краску вместе с фоном и перенести на другую основу. Так что ваши клумбы – их любой практикант может, а вашу связь – не любой, но тоже много кто. А икону – только Андрей Робертович, потому что он не устает, не ошибается, не пугается, не ленится и не торопится. В отличие от практикантов и роботов. И кладку XVIII века – тоже только Андрей Робертович, потому что робот нужные тени и трещины видит, но в половине случаев не знает, как интерпретировать.

Андрей Робертович знал, после того, как ему объяснили и один раз показали. Этому тоже все немного удивлялись – перестроенные, конечно, легко впитывали новые знания и осваивали любые навыки – но, во-первых, Кессель больше не был перестроенным… и за два с небольшим года по лабораториям и прочим местам, кажется, мало чему научился. А здесь – впитывал как воду. А во-вторых, перестроенные его возраста все это делали медленнее, нетерпеливей и хуже. У штата усадьбы, оказывается, был опыт – по работе многим доводилось сталкиваться с молодыми высокими господами, даже реставраторам.

Кессель с некоей тенью интереса узнает, что всех недавно перестроенных загоняют заниматься тонкой и трудоемкой физической работой в доселе неизвестных им областях. Методика требует. Так проще всего заставить все системы нового организма как-то опознать друг друга и начать работать вместе, а не в лес и по дрова. Да и личность восстанавливается много быстрее. А еще на какое-то время возвращается способность осваивать новое – не по поверхности, а всерьез. Сам Кессель никакого рассоединения не чувствует – и теперь способен вспомнить, что и не чувствовал никогда. Даже в те поры, когда с ним никто не фехтовал и не просил его посадить под окнами семь розовых кустов и разобрать семь мешков фасоли до завтрака. Даже когда не существовало его самого.

Однако, на него метод тоже действует – по-другому, но не менее твердо и верно. За почти год в усадьбе Останкино он из состояния «неудачно смонтированный самодвижущийся муляж» пришел к «почти не отличить от человека». Люди от него больше не шарахались – для своих он был «Андреем Робертовичем», соседом и товарищем, с трудом и медленно восстанавливающимся после скверной травмы. Они все знали – какой, и все делали из места жительства и фехтования лично с Волковым понятные и естественные в их положении выводы. Для немногих чужих – одним из сотрудников музейного комплекса. Кажется, техником-реставратором. Немного чудаковатым, слишком молчаливым, иногда излишне бесшумным – и со смешной привычкой иногда задумываться посреди слова. Но кто же где видел, чтобы человек, живой – и без каких-нибудь мелких странностей? Особенно, если специалист хороший.

Люди не шарахались. Только перестроенные. И только незнакомые. Те, кто видел его впервые. Знакомым он был просто с очевидностью неприятен, но не более того. Конечно же Кессель спросил у Волкова, в чем дело. И тот ответил, что для взгляда старшего Кессель выглядит… примерно как сказочный голем. Разумное неживое, движимое непонятно чем. Сверхъестественное, в общем, существо.

Волкову эта ситуация смешна. Кесселю, скорее, приятна. Ему нравится думать о себе как о големе. Он создан для работы и защиты, не нуждается в отдыхе, почти неуязвим и внутри у него – слова. Это тоже явно – продукт методики. Личность потихонечку складывается вокруг дела – а количество дел и разброс между ними так же потихоньку возрастают. Он смутно слышал – или читал – о чем-то похожем. Но вовсе не в связи с перестроенными. И точно знает – в Штатах старших растят и воспитывают иначе.

Думать о себе наугад ему не хочется. Любое «не хочется» - драгоценно. Центры перестроения – не самые закрытые учреждения в ЕРФ. Это место прочно занято даже не СБ, а Департаментом Здравоохранения. Но достаточно закрытые. Сведения о том, что происходит в процессе перестроения и как потом идет реабилитация, они не выдают. В процессе поиска Кессель обнаруживает, что у него есть допуск. Но недостаточный.

Еще он обнаруживает, что сравнение с големом оказалось точным и удачным. Никто не отдал Кесселю приказа бросить затею – Волков то ли не знал, то ли не счел нужным вмешиваться… Никто не приказал – и Кессель не бросил. Продолжал копать. Полубессонную неделю спустя, он – обладатель еще двух мелких драгоценностей. Первая – слегка ошеломленное знание: предшественник был ломщиком, взломщиком сетей. Не стал под конец жизни, не сделался им по военной надобности, а был, давно и долго. Мастером. В ячейках жил список инструментов и адресов, где их можно взять – память о том, как что использовать, мерцала на кончиках пальцев. Так что сам Андрей Робертович порой просто убирал контроль и следил полуизвне за тем, что делают мозг и тело в отсутствие новой операционки.

Вторая - та самая методика. Конечно, он ее не знал. Это местное было, евроссийское ноу-хау, полуночное, не имеющее отношения к Сантане. Первая статья – за авторством А.И. Дудкина - имелась в открытом доступе. Описывала практически мгновенное положительное воздействие, оказанное на двух перестроенных в возрасте, соответственно, двенадцати и полутора месяцев от инициации… сбором дикорастущей облепихи. (И с неким улавливаемым злорадством ссылалась на источник вдохновения – работу А. Макаренко о реабилитации одичавших человеческих детенышей посредством сборки фотоаппаратов.)

Статья оказалась… любительской. Буквально сельский агроном времен ранней Реконструкции со своим средним техническим, описывающий для коллег интересный способ борьбы с колорадским жуком – и главное в способе для него то, что дешев он, способ, и не требует от применяющего ничего, кроме грубой силы (а чем еще, по-вашему, можно заставить господ двенадцати и полутора месяцев от инициации собирать руками ненужную лично им бесхозную облепиху?) А вот индекс цитируемости стоял самому Кесселю на зависть, потому что эту маленькую хитрость поднял на щит тогдашний глава местной службы перестроения, доктор Энгель – не как метод, а как заготовку, отправную точку для метода – а все, что наслоилось сверху, цитировать уже было нельзя. По причине секретности.

За стеной секретности скрывалось обстоятельство, изрядно Кесселя удивившее. Надолго. На целую минуту или даже две – и еще потом не меньше месяца он ловил в себе синие остатки этого удивления, как осколки любимой чашки, так давно разбитой, что нет в том уже никакого горя, одно узнавание, память.

Молодые высокие господа были совершенно на него не похожи – они видели четче и во многих диапазонах, чувствовали больше и ярче, желали многого… слишком многого. И каждый раз заново. В конечном счете, их изобилие и кесселевская нехватка приводили к почти одинаковому результату. Потере памяти – потому что неиспользуемое не существует, даже если где-то хранится, потере личности – потому что выбирает именно она. Распаду. Конечно, на это у новорожденного старшего был мастер – внешний управляющий модуль, отдающий приказы, приучающий выбирать между желаниями, создающий привычки и цели, помнящий, каким был человек до инициации, во всех мелочах, изнутри, и раз за разом внедряющий личность обратно, пока не приживется и не укоренится.

Но в начале две тысячи двадцатых полковник А.И. Дудкин, естественно варк, был слишком занят – латал горящий юг, одновременно пытаясь сколотить оппозицию из всех, кто по несовместимым причинам возражал против договора Сантаны – и еще зачем-то инициировал двоих, почти подряд. Наверное, на нужды того самого горящего юга. Так что он с типичной для армии изобретательностью решил срезать угол – и организовать птенцам связь с собственным телом и с реальностью, загружая их мелкой трудоемкой работой, требующей высокой точности. Постоянно действующие ответы на вопросы: кто я и что я делаю… плюс, подключение человеческих систем вознаграждения – к варковским. Плюс…

Кессель внимательно перечитывает статью – потом все прочие статьи за этим авторством. В открытой прессе - маленькие, любительские практические вещи, сиюминутно полезные, очень нужные в военное, голодное, распавшееся время – как, например, простенькая генетическая модификация рапана, позволяющая ему есть практически все – и расти далеко за отпущенный природой предел. От этого рапана до сих пор в Причерноморье избавиться не могут. А когда-то кормил – и сейчас кормит, ферменный. И, кажется, в два разных времени этот рапан – а потом, кстати, борьба с ним – сохранили некоторое количество ценного. И, кажется, у статей о рапане - или “лебеде Дудкина” - подрывной потенциал не хуже, чем у заметки о воспитании вампиров. Они тоже явочным порядком вытаскивают на поверхность вещи, о которых в Европе и Азии не говорят вслух… что основой режима ССН стала монополия на еду и лекарства. Прикрепление к земле. От монополии на работу отказались, завершив Реконструкцию, а от этого – нет.

Кессель читает аргументацию против договора и вообще легализации потребления людей – ее добыть чуть сложнее, но тоже можно. Автор – варк. Его не смущает употребление людей в пищу. Но ему очевидно: если официально разрешить одной категории населения законным образом есть другую, то и будущее общество, и будущая экономика сформируются на этом параметре. Вокруг этого параметра. Потому что не может существовать страна, где гражданские отношения противоречат форме правления. Фраза знакома и отзывается эхом в голове. А тексты предсказуемо обрываются в середине две тысячи тридцатых из-за гибели автора. Официальная причина – война.

Искать сведения – все равно что сидеть на крыльце и смотреть на деревья. Но лучше. Деревья, свет и птицы неодинаковы, но информация бывает неожиданной. Совсем. Как эта. Кессель знает, что рано или поздно будет знать об этой истории все.

Активный поиск не занимает всего объема памяти – кажется, так было и раньше – так что он прекрасно замечает и крепкий черный кофе с самой капелькой японского яблочного виски (непосредственно не действует вовсе, но несет с собой запах и привкус дома, что странно, потому что прежний обитатель тела предпочитал кофе мексиканский шоколад), и свежую упаковку с табаком, и взгляды тех, кому он по-прежнему помогает по работе… им хорошо, они довольны. Он чем-то увлекся, чем-то занят, ему что-то важно. Он выздоравливает. Кесселю это… приятно? Значимо? Как-то ощутимо? Он думает о том, как и чем может ответить на это – кроме, конечно, самой работы.

Тем более, что он уже разобрался, по какому принципу работают с ним самим. С поправкой на то, что у него нет мастера и никто ничего не может вложить в него изнутри – и следить изнутри тоже не может. И не собирался. С самого начала. Та «операционная система», которая рано или поздно сложится в нем вокруг дел и людей, будет принадлежать только ему самому. Будет состоять из него. Как коралловый риф. Это важно.

И, между прочим, Волков ему этого не объяснял. Вообще не наводил на мысли. Просто не мешал. Ждал, пока Кессель заметит процесс и начнет собирать себя сам. Тоже, кстати, тонкая, точная кропотливая работа, завязанная на мелкую моторику. Ничем не хуже облепихи.

А дальше он упирается в стену. Даже не так. Стена – это препятствие. Как защита на данных, как дерево и кирпич – Кессель знает, как с ними обращаться. Иссякает он сам. Не уходит совсем, не пропадает, не возвращается в ничто, как-раньше. Но… мелеет. Истончается. Можно смотреть на огонь, можно – в окно. Сидеть на земле. Читать – иногда и немного. Быть. Течь. Можно, конечно, помогать всем, кто хочет – это просто. Топливом служит их потребность, их желание. Самому – нечем. Ни начать новую серию поисков, ни даже взять с собой в сад еще одну булочку, чтобы съесть, когда станет холодно. Ни заметить, когда станет холодно.

На следующий день Волков ловит его в коридоре и они идут фехтовать. Сорок минут спустя Кессель сам – сам! – вспоминает слышанную откуда-то мелодию и легко ее находит. Песня называется «Черный кот» - и она, наверное, смешная, жанр называется «твист» - и это тоже, наверное, смешно, респектабельно и старомодно. Почему-то ее… нет, не хочется насвистывать. Но.

«Это не зависимость,» - думает Кессель. Память сохраняется, и теперь, когда есть материал для сравнения, он осознает, что «вычерпывался» досуха и раньше. Просто теперь дела обстоят настолько хорошо, что он способен заметить истощение. Воспринять его как отдельное состояние. Приемлемое, но менее желательное. Это не цикл «вещество/ломка», это… дождь и пустыня. Вслух Кессель свистит припев из «Черного кота» - и в следующий раз, когда у него обнаруживается пауза для вдоха, спрашивает:

- Как я могу отблагодарить вас?

Волков кивает, улыбается, переходит в атаку – и не отвечает.

***

Cтранным образом, именно после этого случая в Кесселе просыпается, поселяется мысль – рано или поздно он перестанет нуждаться в зарядном устройстве – или хотя бы нуждаться так сильно. Выйдет во внешний мир. Станет жить в нем. Вопросы «куда и зачем» еще не стоят физически – даже на горизонте. Вопрос «кем» краешком поднимается из-за него. Кессель читает дело. И понимает: с того момента, как он впервые открыл желтый конверт, все опять успело измениться. Ему больше не мешает отсутствие мягких знаков в английском языке – его опорный русский стоит достаточно прочно, чтобы впустить чужое. Он работает за столом, пьет черный кофе – и наличие оружия в комнате добавляет комнате уюта.

Теперь он видит, что профессор Эндрю все-таки похож. Но не на него самого, а вот на какого-нибудь многоюродного кузена, чьи предки уехали еще в старые США еще до Полуночи.

Как, собственно, и было.

Саша Кессель и Шура Кессель, химик и биолог, борьба с разливами нефти, очистка и восстановление старых промзон, развалюха-дом, купленный в графстве Вестчестер, потому что там хорошие школы, и перестроенный, пересобранный руками. Много детей, внуки, медаль за Нижнюю Гавань – нью-йоркскую естественно, две, одна посмертно. Двухэтажный деревянный дом на холме можно было перенести… наверное, в Вологду, и он встал бы там, как всегда стоял. Кроме подъездной дорожки из ярко-желтого кирпича. Теперь Кессель знает, как выглядит Вологда – реставраторы подтолкнули, остальное он нашел сам.

Кессель смотрит на чужие корни и думает: это должен быть роман. Сериал. Большая разветвленная семья, захватившая, собравшая на себя все повороты истории в Западном полушарии.

Как, собственно, и было. Александра Кессель, прапрабабушка, и ее теплицы и городские огороды. Алиса Кессель, двоюродная прабабушка, и ее окружная самооборона, инженерные отряды, избрание в Чрезвычайный Совет штата, потом – страны… такое время, те, кто хорошо работает и не умирает, делают карьеру порой вертикального свойства. Впрочем, дальше идет смерть от несчастного случая в 2046 - через полгода после переворота и подписания договора Сантаны. Очень кого-то напоминает… При том, что прабабушка при голосовании воздержалась. Подрывных статей она тоже не писала. Не помогло.

Больше политиков в семье не было. До предшественника. И чистых ученых – тоже. Инженеры, химики, врачи, учителя, даже фермеры. Активно, можно сказать, остервенело полезные члены общества. В Бостонском восстании, по официальным – по любым – данным, не участвовал никто. В результате подавления погибло шестеро взрослых из тридцати. И два ребенка.

Уверенность, что в отношении восстания в официальные данные вкралась большая ошибка, Кессель взвешивает на ладони, кладет на стол, как вещь. Слышит стук. Он не вспомнил. Вернее, вспомнил, но не то. Просто если наложить на родословное древо карту Новой Англии, потом сетки связей – Вольное агрономическое общество, Ассоциацию передвижных библиотек, Клуб друзей почты, Добровольных помощников авиамедицины, приходские советы и благотворительные общества – а потом добавить сверху хронику взрыва, то не в узловых точках, а по времени перед ними, обнаружится почти обязательно какая-нибудь Кессель. Или какой-нибудь. Не лидеры – открытые или теневые. Поддержка. Обеспечение. Но участвовали. Это очевидно. Потому что если округ растит пшеницу – это должна быть хорошая пшеница. Если округ строит дорогу – это должна быть качественная дорога, правильно проложенная и долговечная. А если округ готовит мятеж…

Вот знание о том, что на что накладывать, как добывать эту информацию и как смотреть на общество – это от предшественника. Не только ученого-математика, работающего с социологами. Не только подрывного элемента. Человека, видящего мир как совокупность сетей. Живущего в сети: горизонтальной – домохозяйство, приход, округ, работа, университет, журналы с их притоками, научные объединения, политические ассоциации… и в бой ты идешь с коллегами по профессии, как один из них, часть сети, часть целого. Горизонтальной - по обществу, и вертикальной – во времени. Потому что кто-то из Кесселей всегда жил в доме-на-холме. Даже в самые худшие годы.

Андрей Робертович Кессель, думающий на другом языке, не помнящий прошлого и живущий в чужом доме – ощущаемом целиком, от подвалов до внешних поверхностей стен – довольно твердо уверен, что не сможет войти в эту реку снова. Немного удивлен тем, что почти так же твердо не хочет. Пока не знает – почему. Но не хочет. Этого достаточно.

Может быть, дело в том, что – помимо всего прочего - он больше не математик. Не разучился считать и думать – хотя цифры застряли на полдороге между способом видеть мир, инструментом для работы и самой работой, одной из многих, не хуже и не лучше разбивки срубов-парников по старинному образцу или настройки ремонтного робота. Но не разучился, нет. Потерял он – лень. Стремление сберечь и сэкономить, срезать угол, упростить, свести тысячи строк – к сотням, а лучше – к десяткам, а лучше – к одной. Компьютеры давно уже не видели разницы между сотнями тысяч этих самых строк – и одной строкой. При их быстродействии второе было не лучше первого. Теперь этой разницы не ощущал и сам Кессель. Его решения (например, алгоритмы для восстановления той самой кладки XVIII века – или для взлома архивов при центре перестроения) были, как на подбор, длинными, неуклюжими, некрасивыми, непонятными людям – и рабочими. Машины их понимали прекрасно.

Волков, кажется, тоже понимал их прекрасно, потому что как-то пришел, посмотрел на то, как Кессель перекладывает одну из перегородок фундамента, постоял, наклонив голову, а на следующий день в фехтовальном зале – убил. В буквальном смысле. Человек бы умер – от множества разнородных причин, включая нехватку воздуха. Кессель умирать не стал – и после второго боя с тем же исходом, пришел к очевидному выводу: Аркадий Петрович Волков эту его неэкономность считает ошибкой. Во-первых, скверной и опасной привычкой мирного времени, которая проживет – вместе с хозяином привычки – ровно до первого противника. Превосходящего. Но противник-то всегда превосходящий. Во-вторых, чем-то сродни… пирам Сарданапала. Демонстративной тратой, уничтожением полезного. Развратом, скучным и оскорбительным.

Во время следующего спарринга Волков вдруг останавливается посреди боя – Кесселю это совершенно не помогает.

- Хотите отплатить мне? – говорит он без улыбки. – Выиграйте.

И убивает в третий раз.

Андрей Робертович прикидывает, что еще несколько месяцев назад чужая страсть такой силы само по себе толкнула бы его к действию. Сейчас – заставила задуматься о том, каковы его собственные желания, кроме уже совершенно определенного стремления быть полезным всем этим людям. Тут все просто – он хочет желать. Очень небольшую часть времени и очень слабо – но все же хочет, ясно и определенно.

В прежней «нежизни», до Волкова, усадьбы и «я», единственное, чего Кессель хотел – это спать. И тогда не существовало границы между желанием и действием – только внешние помехи в лице среды, пытающейся извлечь из него ту или иную информацию. Теперь он спал реже – хватало других более… интересных занятий. Но в основном – на чужом топливе. Вот это Андрей Робертович проверил надежно, убедился точно. Делаешь что-то, нужное другим – и сил хватает на все. Желаешь чего-то сам, и очень быстро истрачиваешься, истираешься…

Это, кстати, тоже было признаком выздоровления – «быстро». Чувство времени, раньше пропадавшее при любом напряжении, включая выбор между чаем или кофе, теперь не уходило. Теперь он мог отличить – и вспомнить – что между первым шагом из дома и первой прогулкой за ворота усадьбы прошло… полгода. Что между первой попыткой прочесть что-то для себя, и первой попыткой найти для себя что-то, не обнаруживаемое легко и сразу… семь месяцев. Конечно, черепашья скорость счета казалась приемлемой – сил достаточно, времени тоже. С этими-то темпами.

Андрей Робертович проверил параметры очередной системы капельного орошения, посмотрел на свои руки как на чужие. Если думать, процесс настройки занимал минут пятнадцать. Если не думать, около сорока секунд. Хорошее доказательство тому, что Волков – прав. Нынешний темп полностью осознанного мышления и счета был слишком медленным для мгновенно выгорающих собственных желаний. И недостаточным для простого выживания во внешнем мире.

Кессель продолжает жить, как обычно – читает, пьет кофе, вскапывает грядки, режет дерево, рассчитывает маршруты для окультуренных муравьев-листорезов, размечает феромонами – в хорошем хозяйстве немыслимо доверить эту ответственную работу самим муравьям... и думает, что муравьи ему не подходят. Муравьи - существа социальные и хотя единица у них весит неожиданно много, основной результат дает синергия. Социум. Создать социум из маленьких кесселей - например, из цифровых копий – идея не очень осуществимая и не особо привлекательная.

Ни к муравью, ни к пчеле Кессель не собирается – и путь их не изберет. Нужно что-то другое. Что-то, что позволит использовать маленький запас… нет, не жизни, воли и желания – по максимуму. И потихонечку растягивать стенки резервуара. Он тратит очередную порцию на поиск по животному миру – и находит: австралийский паук-скакун, Portia fimbriata глядит на него круглыми печальными глазами. Мозга у паука – меньше булавочной головки. Сложное поведение и обучаемость – примерно как у млекопитающего. За счет чего? За счет заранее просчитанных последовательностей, моделей.

Еще два месяца почти пропадают, восстанавливаясь только задним числом. Кессель раскладывает все свои действия – любые – от чистки зубов до интонации, с которой следует говорить «Доброе утро» в тридцати наиболее частотных социальных ситуациях – на алгоритмы. Создает кратчайшие пути. Как муравьям. И кратчайшие пути для создания новых алгоритмов. На это уходит все – и еще немного. Больше, чем у Кесселя есть. К концу процесса он способен двигаться только за счет чужих желаний. Потом начинается наладка. Еще через месяц ему удается достать Волкова. Не победить. Достать. Но всерьез – плечо-горло. И ощутить азарт. Пока что – волковский. Но три месяца назад Кессель не узнал бы эмоции. Не смог бы назвать. И точно не сумел бы порадоваться.

Это только самое начало. Только первое число. Но Аркадий Робертович Кессель впервые смог пожелать – и сделать. Теперь у него было чем желать и делать дальше. Из этого есть простое и совершенно очевидное следствие: рано или поздно желания Андрея Робертовича Кесселя придут в противоречие с чужими.

***

Так и выходит. И очень быстро.

В одну прекрасную ночь три недели спустя после первого успеха Кессель сидит внутри того самого фундамента, под стенкой на очередном рабочем участке и пытается понять, как из алгоритма ремонта, накрывающего все нужные изменения, но огромного и некрасивого, и краткой формулы, которая, конечно, пригодится для множества иных стен – но уже не будет с такой полнотой отражать все процессы этой – собрать нечто третье. Чтобы и элегантно, и применимо, и учитывало свойства грунта, влияние подземного ручейка в двухстах семидесяти трех сантиметрах ниже правого внешнего края стены… Когда Кессель думал, его часто не замечали даже те, кто очень старался помнить о его присутствии. Так что он не удивляется, когда мимо него проходит Сергей Антонович, тот самый мастер по расписному дереву с дополнительной специализацией медика, пристраивается к одному из перекрытий и начинает вешаться.

Место Сергей Антонович выбрал с расчетом и смыслом – усадьба, служившая резиденцией главе Службы Безопасности, была, естественно, оборудована датчиками везде. Датчики и фиксировали присутствие – но ничего неестественного в нем не нашли бы: реставрационные работы же. Камер, способных посмотреть в ненужном направлении, именно здесь нет, потому что Кессель еще не решил, как перекладывать стену. И снитчей нет – вернее, нет в виде и формате, заметном Сергею Антоновичу. То, что снитч может не летать, сверкая фасетками, а, например, ползать, сливаясь с местностью, людям почему-то приходит в голову не сразу. Впрочем, наверное, реставратор считал, что его очков усиленной реальности, профессиональных, очень хороших, вполне хватит, чтобы обнаружить технику СБ. А вот облюбованную балку он в этих очках не осматривал. И внешнюю стену помещения – тоже. Потому несколько удивился, услышав за спиной грустное и вежливое:

- Сергей Антонович, у нас там древоточец, так что ваш вес балка не выдержит и вы просто упадете. Кроме того, вы взяли не ту веревку. И для этой длины неправильно ее надели и завязали. Вы так шею не сломаете и даже не задохнетесь – вы разве что шрам себе обеспечите и голос испортите. – за краткой паузой следует пояснение. - Себе.

«Несколько удивился» - это непроизвольно рванулся подальше от источника звука, даже частично приложившись головой о ту самую балку… действительно трухлявую же.

И каким-то образом злосчастному ушибленному Сергею Антоновичу в этой крайне корректной речи чудится отсутствующее в ней недоумение: человеку со средним медицинским положено вообще-то знать последствия… механического воздействия на гортань, а реставратору – представлять себе состояние деревянных объектов на вверенной территории и понимать, какие нагрузки они потянут, а какие – не особенно. C другой стороны, за сто лет жизни в бинарном обществе люди разучились делать очень многие некогда бытовые вещи. Например, кончать с собой. Тут уже и социальной рекламы не требовалось - кто же захочет мучиться, возиться, если есть возможность уплыть легко, да еще сразу два добрых дела сделать. В общем, Сергей Антонович в этом деле проявил себя поразительным асоциальным эгоистом. Откуда и взялся такой? Или человеком в отчаянном положении.

- Ну вот. – говорит Кессель и встает, чтобы оказать медицинскую помощь. Ему понятно, что самоубийца, допустивший столько ошибок, на самом деле, умирать очень не хочет. А вот то, что пугливый впечатлительный тонкокожий специалист, работающий в очень безопасном месте, вдруг не увидел иного выхода – это плохо сразу по многим причинам. Вполне возможно, имеющим отношение к нему самому.

Первую – и вторую - помощь спустя делать, собственно, ничего и не нужно. Главное – не зажигать свет. Сергей Антонович и правда очень не хочет умирать – и очень счастлив тем, что его застали и теперь он должен, обязан, не может не рассказать, в чем тут дело. За Кесселя он не боится. Кессель в его голове принадлежит к числу уязвимых выздоравливающих больных, которым требуется осторожная постепенная реабилитация – и к числу небожителей. Реставратор ничего толком не понимает, но знает, что пациент недолгое время был высоким господином, а до того как-то схлестнулся с американскими высокими господами… и до сих пор жив. Чем ему могут повредить дурацкие реставраторские секреты?

Секреты и правда реставраторские. Оказывается, несостоявшийся самоубийца годами подрабатывал на дому. Восстанавливал старинные вещи. В основном – иконы, книги, иногда – предметы обихода… За деньги, но деньги там были небольшие и не в них суть. Главное – сами вещи, трехмерные копии, которые он снимал, пробы материалов, анализ слоев лака, методы восстановления, каждый раз отдельные, уникальные. Он ведь и на эту работу напросился, потому что приусадебная церковь в Останкино славна тем, что ее восстанавливали по архивам и по памяти перестроенных – и отыскали и вернули очень много аутентичных деталей убранства. Аркадий Петрович настолько серьезно относился к реставрации, что там служат на церковнославянском, и даты, представьте, считают по юлианскому календарю, и священников туда берут из единственной на всю ЕРФ семинарии где-то под Одессой. Потому что памятник культуры и все должно быть как раньше.

Кессель видел памятник семнадцатого века, очень веселый, ладный, аккуратный, похожий на расписную игрушку. Аркадий Петрович даже водил его туда на экскурсию – и очень живо рассказывал про эпидемию и Смутное время, про князя Черкасского, заказавшего каменный храм Животворящей Троицы, и промышленное освоение Сибири, про роль четырехгранного объема в церковной архитектуре, про барокко и Шереметевых, про иконостас и невидимое нынешнему глазу немецкое и персидское влияние… Культовая принадлежность здания его не смущала совершенно, при том, что впоследствии Кессель не раз видел, что старшим даже просто рядом с церковью становится неудобно и нехорошо. А уж внутри…

Еще ему было очевидно, что эталонный действующий храм на территории усадьбы – это какая-то личная шутка Волкова, такая же, как более понятное окружающим название усадьбы. Где и проживать вампиру, как не в Останкино? Говорили над его головой, что Рождественский как-то очень не любит православную церковь и даже пытался ее загнать в список террористических организаций – да не вышло… и что Волков, собственно, и помешавший, до сих пор напоминает злопамятно. Мол, вот, не запретили – и проблем особых нет. Не то что у Западной Европы с католиками. Но отчетливо слышная во время экскурсии ирония не к Рождественскому была обращена. К кому-то другому.

Для специалиста же церковь была сокровищем.

А иконы и все прочее Сергею Антоновичу на реставрацию носили личности сомнительные. Вернее, несомненные совершенно. Девяносто восьмой пробы сектанты. Передавали они его друг другу по своему сектантскому телеграфу. Вещи порой попадались тоже… явно из заброшенных или закрытых зон. На них это написано было – повреждениями, тем, что накопилось в верхних слоях, реакциями краски. В общем, и вещи были полузапрещенные, и люди тоже. Откуда у таких деньги? Он и не требовал. Настоящая драгоценность и так оставалась ему.

Несколько дней назад пришли люди другие. Предъявили документы. Объяснили: большая часть его «клиентов» - сталкеры, добытчики, охотники по закрытым зонам. И товар свой они продавали потом, а доказать, что «грязные» вещи реставрировал он, не составит труда. Меньшая часть – действительно сектанты. Из тех, что в списках религиозно-террористических организаций числятся. В общем, все очень предметно так обсказали, с материалами дел, с подробностями. И на бытовой язык тоже перевели, как для школьника: с таким местом работы, как нынешнее – усадьба-то, конечно, объект культурного наследия и на городском балансе числится, да живет-то в ней глава Службы Безопасности – разбирать мотивы никто не станет. Тащил заразу в цивилизованный мир за деньги? Тащил. Террористам способствовал? Способствовал. Угрозу общественной безопасности представляет? Еще бы. Добро пожаловать в категорию – и вперед куда-нибудь в новоосваиваемые области, где руки и кровь нужны, а голова не требуется, благо, и не работала никогда.

Не нравится сценарий? Тогда помогите нам.

Кессель слушает этот рассказ и на середине понимает, кто он. Точно и отчетливо, будто в подвале включили свет – или солнце на той дороге во сне. Он – мертвец. Он – совершенно обыкновенный неживой человек. Как узнает? Просто. Он-здешний никогда не занимался делами безопасности. Он знает и умеет много неожиданного, но это проявляется только в работе, только когда он встраивается в какой-то процесс. Сейчас Кессель не работает. Он слушает. И знает – попытка самоубийства неуклюжая, но настоящая. Все остальное – морок. Злосчастный Сергей Антонович ничего не нарушил. Кессель быстро, не отрываясь от ситуации, проглядывает нужные параграфы. Нынешние законы просты и понятны… («Невнятные законы – общественное бедствие.» - отзывается в голове.) Частный промысел – разрешен со времен окончания Реконструкции. Частные исследования в этой области были разрешены всегда. Если заработок меньше определенной суммы, а само занятие числится в списке общественно-полезных, даже налоговую декларацию подавать не надо. Есть один только случай, в котором реставратор – как и любой гражданин – немедленно обязан уведомить власти о происходящем. И вовсе не СБ, а Департамент Здравоохранения. Если он считает – имеет основания считать – что предмет, с которым он работает – заражен. Было такое?

Сергей Антонович выпадает из беспамятства и отвечает – нет, не было и ничего похожего не было, конечно, он уверен, он же не Брягин какой-нибудь доисторический, чтобы носом чуять и подушечками пальцев определять, у него же аппаратура…

Значит, не было – и невинен Сергей Антонович, как жена Арбенина… потому что о клиентах своих ничего он знать не обязан. Служба Безопасности сама свой хлеб ест, сама на него зарабатывает, а мирному населению ее работу делать не положено.

Должна есть и должна зарабатывать – и с первого дня Сергея Антоновича в усадьбе должна была так себя поставить, чтобы при малейшем признаке шантажа кинулся он не под пол – вешаться, а к ним, с докладом. Вместо этого они, кажется, специально простроили дистанцию, выставили его, одного, на открытое место, как козленка при охоте на крупного зверя. Стали ждать, кто подойдет. А когда кто-то подошел – кромешный дилетант какой-то, уму непостижимо - тоже не вмешались. Уже не очень важно – упустили ли они Сергея Антоновича из виду, или нет, проявили бы себя, если бы балка оказалась прочнее – или нет.

Вот потому Кессель и знает, что он мертвец – по медленной, холодной злости, которой он не ощущает, только понимает, что она должна быть, а сейчас вместо нее – пустота. Но должна быть – именно злость, у нее легкий металлический привкус и запах городского лета. Живой бы чувствовал эту злость, этот запах. Механизм, голем, не понял бы, что это такое. Кессель узнает, ощущает отсутствие. Странно, когда он читал, что делали с предшественником, что происходило с ним самим, никакой пустоты не было.

Кессель достает из кармана кисет и упаковку бумаги, сворачивает папиросу, разминает ее, чиркает зажигалкой – глаза прикрывать не нужно, веки опускаются сами за мгновение до вспышки, еще один рефлекс, подарок неизвестно от кого. Делает первый вдох.

К охране усадьбы реставратор со своей бедой не пошел не только из-за дистанции. Ну пожалуется он одной части СБ на другую, а, может, даже на ту же самую – и что? Как оно между ними выйдет, непонятно, а ему точно будет плохо, как любому, кто попал в шестеренки. Но, главным образом – по другой причине. Видел ли Андрей Робертович в столовой господина Волкова на стене икону: молодой человек в греческом плаще? Это Аркадий Константинопольский, икона восемнадцатого века, копия с афонской фрески. Попала к Сергею Антоновичу семь лет назад в очень, очень плохом состоянии – две перезаписи, грибок, все тот же вездесущий древоточец – а когда-то еще и пожар. Несколько месяцев с ней возился, закрепил, перенес на другую доску, раскрыл, восстановил, отдал владельцам – долго объяснял, что нельзя такой вещи просто на стене висеть, все равно испортится... А потом увидел в усадьбе. Не удивился и не испугался. Конфисковали, например, у хозяев… вместе с хозяевами. В контрабанде нашли. Или кто-то все-таки внял его словам. А предмет – редкостный, потому что манера письма – голландская, материал и все, что с ним связано – отечественные, а сама икона – греческая. Истинно петровское культурное явление. Самое ему место в музее… Так тогда подумал. А теперь думает, что – даже сам не знает что. Только среди тех икон, в которые его визитеры тыкали, этой – не было.

Кессель вежливо кивает. Ему очевидно, что так скомпрометировать Волкова не получится. Даже если тот и вправду купил икону не вполне законным образом. Для музея же купил, на стенку же повесил. Тем более, что в наших государствах удивительно многое можно приобрести легально – например, самого Кесселя.

Еще ему очевидно, что он знает слишком мало. К Сергею Антоновичу мог прийти кто угодно. В том числе – прежние работодатели, если их обуяли какие-то новые идеи. Или кто-то, кто распотрошил прежних работодателей. Или кто-то, кто желает занять их место на рынке – а устранить соперников решил с помощью СБ и политического дела. Или любая внешняя сила – не обязательно связанная с безопасностью. В общем, кто угодно, кроме как раз московской Службы Безопасности. Собственное личное дело Кесселя в этом смысле выглядело крайне убедительно: доступные рядовым гражданам технологии уже достаточно хороши, чтобы обычный человек с улицы мог собрать практически любой нужный ему объем сведений. Под какие угодно задачи. Если у него есть время, много времени, мощности для анализа… и просто руки нужным концом вставлены. Можно за несколько месяцев подготовить штурм Цитадели - а уж обвесить системами наблюдения одного, не очень внимательного реставратора… И документы изготовить, и досье собрать. А еще многие – хотя и недостаточно многие – люди научились от старших планировать вдолгую. Все. Включая разнообразную преступную деятельность. Так что вариантов слишком много. Но это можно прояснить.

Что-то в его выражении не срабатывает – или, точнее, срабатывает таймер. У Сергея Антоновича прошел приступ облегчения, иссяк первичный поток и начался анализ, а анализ не говорит ему ничего хорошего…

- Что вы мне тут «посмотрим», у кого «спросим»… что вы надо мной как – что было, чего не было, и в балках я не разбираюсь, и веревку не ту взял, и анатомии не знаю, и весь вообще дурак… не можете помочь, так не приставали бы. Сидите тут, ядом этим дышите еще. Это до Полуночи уголовное преступление было, курить табак на человека!

Логика высказывания Кесселю тоже очевидна – и одновременно ускользает от него. Совсем.

- Вы же только что хотели повеситься. – констатирует он.

- Я и сейчас хочу. – отзывается Сергей Антонович, - А от вас я такого не ждал. Я над вами, между прочим, не издевался, когда вы ложку не узнавали и на каждый кирпич по три часа любовались…

Кессель почти не слышит – не потому что слова ему неприятны, а потому что еще в первый момент – с балки начиная – просочился в систему усадьбы и смотрел, пойдет ли тревога, появятся ли интересующиеся. И кто это будет. Вместо этого система только что принесла совершенно неурочное – но удачное.

- Я понимал, что вам нехорошо. – продолжает реставратор, - И делал все, чтобы вам помочь. А вы… неблагодарный человек. И очень жестокий. Как все ваши.

- Конечно, - соглашается Кессель, поднимает собеседника, подхватывает его на руки и начинает очень быстрое движение вверх.

Сергей Антонович говорит «ык», а больше ничего не говорит, по причине страха и крайнего изумления. Это тоже следует взять на заметку – почему-то большинство людей, работающих с Кесселем очень быстро забывали о том, что он – перестроенный. Пусть и бывший.

Волкова он перехватывает в коридоре у входа в кабинет. Ставит перед ним добычу и говорит:

- Вот. Шантажируют. Хотят доступ.

***

Сергей Антонович не возмущается – «Предатель!», Сергей Антонович не удивляется – «Какого доступа?», Сергей Антонович даже на слово «шантаж» не реагирует. Он сначала смотрит на Аркадия Петровича сверху вниз – с высоты роста, шевелит губами, а потом закатывает глаза и рушится. В совершенно натуральный неигровой обморок. Так и не произнеся ни звука.

Кессель подхватывает его почти у самой ковровой дорожки, синей с красным, черным и золотым, бесконечный караван верблюдов идет справа налево: карабахский шахматный, на сто лет моложе усадьбы, экспонат, защищен покрытием, ворса нет, пружинистости никакой, тому, кто сам не защищен покрытием, падать на него не следует.

Волков качает головой, кивает – «прошу». Дверь кабинета открывается сама собой, то есть, конечно, электронным приказом.

Потом Сергей Антонович лежит на диване с нашлепкой на лбу – будет спать и проснется на этом свете, вне паники и в своем уме. Кессель тонет в кресле под самым окном, Волков сидит за столом, над безумным своим терминалом – не то ёлочная игрушка, не то стрекозиный глаз – читает что-то с фасеток, видимых только ему, слушает рассказ и время от времени фыркает про себя. Потом – вслух.

- Это в какие же годы у нас преступников из категории и правда ссылали поближе к заводам и фронтирам?! Лет 70 назад? Какая живучая концепция. Уже три поколения как меры нету, а образ ее - целехонек.

Аркадию Петровичу весело. Очень весело – Андрей Робертович ощущает это внутренней поверхностью кожи – туда будто налили какой-то пузырящейся смеси, от которой все внутри становится легче воздуха. Еще Волков доволен. И только третьим дальним слоем – зол.

- Чем они его так напугали, что он сразу в подпол полез?

На это ответ у Кесселя есть:

- Были… эмпатичны. Внимательны. Очень, очень ласковы.

На этих словах Кессель осознает, что сам – после драматического вступления - разговаривал с Сергеем Антоновичем как дежурный бот дорожной службы не только потому, что это – очень простой и дешевый рабочий алгоритм, но и потому что еще до всех описаний и подробностей было ему очевидно: любое проявление сочувствия загонит реставратора в петлю второй раз. Кесселю очень интересно – как, из чего он это понял?

- Я эту студию все-таки сожгу. – констатирует Волков и поясняет, - «Довженко». Откуда они все стереотипы берут, что те, что эти… не из реальности же. Из движущихся картинок. Здравохрану, замечу, почему-то изображают почти как есть – а наши сотрудники все как на подбор сочатся сочувствием и едят детей на обед, даже герои. Странная избирательность.

Потом Волков кивает как-то наискосок и делает короткий круговой жест ладонью. «Морская фигура на месте замри». Кессель замирает, точно зная, что за дверью кто-то есть – и что, если не двигаться, этот кто-то, скорее всего, обратит на Кесселя внимание не больше, чем на содержащее его кресло.

В следующую минуту ему становится жаль, что Сергей Антонович в обмороке. Вернее, уже во сне. Потому что в кабинет слегка судорожно заходит совершенно неэмпатичная, кажется, вообще сроду не улыбавшаяся, очень усталая женщина средних лет, в рабочем костюме и в панике.

- Докладывайте, - говорит Волков, и то, что он не обращается к женщине ни по званию, ни по имени-отчеству, обозначает меру неудовольствия… впрочем, офицера явно радует, что к ней вообще хоть как-то обращаются.

Новоприбывшая начинает докладывать – спокойно, сухо и дельно. Не старшая группы, думает Кессель, второй человек или третий. Полная ответственность не на ней. А еще у нее семья, дети, двойной иммунитет и репутация ценного специалиста. Если высшее начальство очень расстроено, это не поможет, во всех прочих случаях – должно. Даже с учетом того, что маневр очевиден. Очевидность – еще и способ сохранить лицо.

Они занимались той самой контрабандой. Что понятно. Собственно нелегальная торговля – дело Здравохраны и МВД. СБ тут интересовали деньги. Легальные деньги прозрачны, они отслеживаются. Зато легкое, компактное, ценное – переносной источник невидимых денег. Инструмент коррупции, инструмент политики. А это – мандат СБ.

Так что отслеживали. И примерно полтора года назад заметили, что они не одни. Что эту иконную сетку очень осторожно «пасут» любители. Вернее, люди с большим опытом и прекрасным снаряжением, но без специального образования. Со временем, их удалось установить. Так называемый «Цирк Барнума».

Про этих слышал даже Кессель. И смог бы понять, о чем речь, даже если бы Аркадий Петрович не дал креслу доступ к материалам дела. Налетчики. Специалисты по произведениям искусства. Люди и старшие. Базировались в Западной Европе, но если веревочке хочется виться, то театр нужно менять регулярно. Сначала думали: планируют «обнести» либо саму сеть, либо кого-то из покупателей, либо то и другое. Оказалось, бери выше. В планах – ограбление века.

Почему усадьба Останкино? Почему не Кусково, где ценных и нетяжелых произведений искусства тоже чрезвычайно много? Потому что Борис Николаевич Рождественский относится к своей безопасности всерьез – в том числе, не заводит внутри периметра, например, действующую церковь, она же действующий музей, куда и прихожане, и реставраторы, и туристы экскурсиями, и просто любители старины… Кусково совершенно иначе охраняется. Туда можно войти – но выйти оттуда с достаточным объемом добычи?

Кессель думает: ограбить Рождественского – приобрести себе двух врагов. Самого Бориса Николаевича, чей характер всем известен. И СБ как учреждения – потому что кто недосмотрел? Никакой куш не стоит того, чтобы за тобой охотилось целое государство. Прежние, дополуночные могли забыть, отвлечься, поменять повестку. Нынешние мелют медленно и не останавливаются вовсе. С Волковым и его Останкино, на первый взгляд, работает тот же принцип… но не совсем. Советник не отвечает за собственную безопасность. Руководитель СБ – другое дело. Что это за специалист, чью резиденцию может обнести пусть и знаменитая – но всего лишь преступная шайка? Слабость, некомпетентность, несоответствие занимаемой должности… у Волкова может не остаться сил и времени на поиск и погоню – он, в лучшем случае, будет занят удержанием собственной позиции от множества желающих.

Слышит он примерно то же, что и думает – только в более осторожных выражениях.

Кесселю любопытно: сами ли грабители сочинили такую богатую идею – или подсказал кто?

- Почему не обратились в референтуру? – спрашивает Волков.

Вопрос понятен – если у дела имеется политический подтекст, кому с этим помогать, как не волковской референтской службе? Кто лучше знает, с какой стороны оно могло прийти.

Женщина мрачнеет против прежнего, но отвечает мгновенно.

- Референт-один переподчинила бы расследование своей структуре.

Перевод на лице офицера большими буквами написан: угнала бы и занялась политическим аспектом дела – причем, не обязательно реальным, а скорее – наиболее выгодным. Ее не спрашивают, на чем строится это предсказание – на предыдущем опыте, конечно же.

Кессель также замечает, что в крайне связном рассказе есть расхождение по времени: аферисты появились и проявились сравнительно недавно. А опасные отношения с местной СБ – то есть полное отсутствие этих отношений - у Сергея Антоновича сложились много раньше. Так и есть. Оказывается, реставратора как принимали на работу, так и записали в шахтные канарейки. На штатную должность, фактически. Никакие оперативные мероприятия с его участием невозможны, никакая контригра – испугается, перепутает, задумается о другом, забудет, потом испугается, что забыл… В общем, безнадежен в этом смысле, что очевидно любому внешнему наблюдателю. Вот и не стала местная СБ строить с ним взаимодействие. Чтобы тому же наблюдателю, если появится, сразу видно было, что взаимодействия – нет. Идеальная приманка, только следи – кто клюнет.

Так что следили, вели, и визитеров зафиксировали – слышали и видели. И реставратора видели: он ни по каким стенкам не бегал, сразу спать лег, а потом на работу пошел, как ни в чем ни бывало. Решили – не поверил. Потому что поверить – затруднительно. Сами судите.

Тут Аркадию Петровичу, естественно, давно нырнувшему в материалы дела, почтительно сообщают номер записи, а уж он делится с Кесселем. Номером. И записью. Панику Сергея Антоновича понять легко. Мошенники – двое, мужчина и женщина, очень яркие, очень четко очерченные и демонстративно открытые и теплые - совершенно не похожи на сотрудников Службы Безопасности. Евроссийской, аахенской, американской. Зато они как две капли воды похожи на тех самых сотрудников – Кессель проверяет еще раз, понимает, что прав - как их изображают в сериалах, рактивках и книжных трейлерах. С точностью до интонаций и узла на галстуке у женщины.

Приди к нему реальные сотрудники, Сергей Антонович наверняка с утра побежал бы к кому-нибудь в усадьбе – жаловаться на скверный розыгрыш или чьи-то хулиганские штучки. И не увидел бы противоречия в том, что те, кому он жалуется – тоже не совпадают с нужным образом. А этим поверил беспрекословно. Они были реальнее реальности. Кто-то внимательно изучил всю жизнь Сергея Антоновича, его представления о мире и предпочитаемые им виды ахинеи… и вписался в них без зазора. Это Кессель помнил и прежним собой, и новым, мертвым: люди оставляют след и не помнят, что оставляют след. Вкусы, привычки, дела. И даже не думают, что по этой дорожке из крошек кто-то может найти их самих.

Только это полбеды, это может сделать любой внимательный наблюдатель, особенно, если он старший или человек, научившийся быть внимательным. Но трудовую биографию Сергея Антоновича – а заодно и всех, кто имел с ним дело по реставрационной линии, а заодно и судьбу произведений искусства, до и после, визитеры знали не хуже, чем сам отдел. Такие результаты не достигаются даже полутора годами наблюдений и исследований. Такие результаты даже очень грамотная и знающая группа может собрать только одним способом. Посредством утечки.

Кессель не двигается – но кивает внутри себя. Он удивился еще слушая Сергея Антоновича, и теперь, просмотрев досье на реставратора и подивившись качеству искусствоведческой подготовки евроссийского СБ, согласен с выводами. И еще ему внятна главная причина, по которой Волкову докладывает не руководитель группы, а зам. Руководитель группы с прошлой ночи искала дыру у себя. А, судя по всему, не найдя, принялась выяснять, кто бы это мог поделиться с цирком Барнума такими подробными сведениями о евроссийском черном рынке предметов искусства – или хотя бы достаточной частью таких данных.

Потом Кессель останавливается – как уже привык делать – почти отключает комнату вокруг и прикидывает, а с какой это скоростью он перерабатывал и само дело, и прилагавшееся к нему досье? Получалось, что намного медленнее Аркадия Петровича – они явно смотрели на разное – но, с другой стороны, Аркадий Петрович знал, как выделять нужную информацию, а Кесселю приходилось смотреть все. Оценил скорость прокрутки, качество понимания. Сравнил с данными свежеперестроенных старших. Не сходилось ничего. Если верить статистике удачно взломанного центра перестроения, Кесселю получалось от инициации лет пятьдесят. По способности работать с данными. По физиологическим параметрам он оказался чуть «моложе». А пробыл варком – меньше суток. И кстати, сейчас он совершенно не чувствовал никакой усталости.

- Аркадий Петрович, мы и подумать не могли, что он это поймет так всерьез. – женщине, тем временем, очень хочется развести руками, но она не рискует, - Он эти фильмы про аферистов, мошенников и музейные кражи километрами смотрит. Он их консультирует периодически… И он вел себя совершенно спокойно. У него все показатели в норме. Мы до последнего не понимали.

- Из-за вашей внимательности, - констатирует Волков – и теперь в его голосе нет ни грана веселья, - у меня чуть не погиб сотрудник.

Страшная фраза, если подумать. Даже Кесселю холодно. Не от наведенных эмоций. От слов. Сначала, от «у меня». А потом от «сотрудника».

- Балка и правда сломалась бы. – сообщает женщина. – А я уже лезла через забор.

И это не заполошное «мы не виноваты», а «мы готовы были засветиться, демаскироваться, сорвать операцию и выпустить из когтей налетчиков и потенциальную утечку, когда поняли, что человек действительно в опасности». Что самое удивительное - Кессель где-то затылком, эхом чувствует это удивление - отношение грозного начальства к этому самому пострадавшему сотруднику, конечно, учитывалось женщиной как фактор, но каким-то дальним четвертым или пятым параметром. После жизни человека, состояния операции и опасности для группы.

Волков запрокидывает голову и хохочет. Кессель думает, что если сейчас отпустит кресло, то, пожалуй, взлетит к потолку. Как в детской сказке. И потом весь штат будет его ловить и пытаться спустить обратно. Эта мысль должна быть смешной. Но не смешит. Однако, она приятна.

- Вы свободны, капитан. – говорит Волков, закончив смеяться. - Только забор не трогайте, пожалуйста. Скажите охране, вас выведут под землей.

Сергей Антонович сквозь все это спит как козодой – и даже от «волны» не просыпается.

***

- Утечка у них? – спрашивает Волков, когда женщина выходит – уже живая и не пытающаяся споткнуться о любой предмет.

- Нет, конечно, - отзывается Кессель и только потом понимает, что говорит вслух.

Аркадий Петрович внимательно смотрит на него. Стоит неподвижно, а кажется, что делает шаг назад, освобождая пространство для маневра.

- Отдел ждал, что Ныробцев, - было слегка странно пользоваться фамилией Сергея Антоновича, - гостям не поверит. Сами гости считали, что поверит и испугается. Они его правильно пугали, тем, чего он на самом деле боится – что его приставят к пищевому баку на каком-нибудь фронтире… Знали, чем пугать, знали, что не станет проверять, но не знали, что он - канарейка. Не просто не любит СБ и не доверяет – а выбран в приманки и сидит в перекрестье. Пришли бы иначе. Не просто с заглушками, - Кессель показывает в воздухе волну – визитеры в записях группы были сняты всего с нескольких ракурсов, а ведь квартиру Сергея Антоновича должны были обвесить со всех сторон. Значит, работали глушилки и исказители или даже, скорее, полог, и записи смогли сделать только те «глаза», что оказались внутри и сработали на передачу только после ухода гостей. Конечно, все равно там маскировка в несколько слоев, но государство такая сила, что дай ей одну сотую следа и мотив – и оно разыщет все. Это Кессель не думает, не вычисляет, а знает, как аксиому. Вода мокрая, пшеница – ветвистое однолетнее растение, а противник государства в любом серьезном деле может рассчитывать только на подготовку до, скорость и точность во время и тотальное уничтожение собственного следа после. Если повезет. – И мошенники знали бы, что их заметили еще тогда, когда они следили за контрабандистами.

- А теперь разверните.- командует Волков и Кессель окончательно теряет почву под ногами. Во-первых, он не хочет говорить. Он явственно, выраженно не хочет искать, тыкаться в слова и вообще как-то пытаться объяснять совершенно очевидные вещи. Во-вторых, он хочет. Объяснить раз и навсегда, чтобы в эту дыру больше не проваливались. В-третьих, он не понимает – почему он? Пустая оболочка, сброшенная шкурка, остов специалиста в совсем другой области, неприлично дорогой голем-уборщик, версия расширенная, дополненная? Почему его мнение, его оценка вообще кому-то могут быть важны – и откуда они у него взялись… а взялись же.

Он запрокидывает голову на подголовник кресла, закрывает глаза – и начинает излагать. Все – от того, почему, собственно, сотрудники отдела ошиблись в оценке состояния Сергея Антоновича… канарейка должна быть гиперчувствительна, но не вчетверо против нормы, потому что на этой стадии вы огорчения, вызванного медленно сохнущим лаком, от намерения на самоубийство не отличите… до оценки работы «цирка», включая твердую уверенность, что почти все данные по контрабанде, рынку икон и дерева, усадьбе и Сергею Антоновичу были у налетчиков от начала. А месяцы работы были вложены в проверку этой информации – и в освоение на территории.

- Кто? – спрашивает Аркадий Петрович – конечно, о заказчике. – Знаю, что данных мало – прикидку.

- Мог бы кто-то в КСША – или в Ниппоне. Но перестроенные проецируются на свои действия. Если собрали такие качественные данные о небольшом сегменте подпольного рынка, будут представлять положение дел в ЕРФ, масштаб обвала, если начнется драка вокруг СБ – и возможные каскады последствий. На такую… разрушительную неопределенность большинство не пойдет – даже за соразмерной выгодой. Как волк за флажки. – поясняет Кессель. – Человеку нетрудно причинить чужой стране вред, которого он не желает своей. У перестроенных тут барьер, бить по площадям противоестественно, ломать эту реакцию – тяжело и нет мотивации. Может быть – из сибирских вассалов Ниппона. С одной стороны, безразлична почти любая смута у нас. А с другой, для города-государства, ЕРФ – колосс, которому действия с городского уровня в принципе не могут повредить серьезно.

Слова выпархивают из него как крупные бабочки, бьют крыльями, взлетают к потолку. Смута? Любая? Список участников, будто Андрей Робертович вот так же, не открывая глаз, может изложить внешнеполитический расклад на сегодня. И ведь может же… И главное – «у нас» пополам с по-прежнему слабым, но определенным и твердым неприятием этой перспективы - со смутой и последствиями? Позвольте, задумывается Андрей Робертович, может, и Нью-Йоркскую цитадель не я брал, может, оклеветали?

- Человеку нетрудно, перестроенному – противоестественно, а вы по какую сторону забора? – спрашивает Волков и Кессель понимает, что про «ЕРФ» он сказал «у нас», а вот о перестроенных умудрился не употребить ни «мы», ни «они».

- Не знаю, - отзывается он. Собственно, потому и не употреблял, что не понимает, как правильно. А раз не понимает – значит, не высказывается.

- Ну, полируя кладку, вы и не узнаете. – улыбается Волков, - Даже кладку, которая всяких упырей видала. Вот вам пакет на «Цирк Барнума». Заходите часа через два. Поговорим.

***

Кессель просматривал данные медленно – почти как человек (то есть, так ему казалось, пока он не совместил субъективное время с реальным). У СБ на пресловутый цирк накопилось много, то есть очень много у них накопилось – могли бы, при желании, провести операцию и отловить. То есть, не могли – и не хотели – потому что не их мандат. Уголовные преступления – даже громкие, даже очень громкие, даже кража оксфордского Хронофага из, соответственно, Оксфорда (пришли днем, быстро, привычно демонтировали и увезли на тачке – мол, на профилактику…) – не дело СБ. Собственно, и черный рынок не был бы делом СБ, если бы не деньги. Легко перемещающиеся невидимые деньги это безопасность.

И из накопленного следовало немало интересного. Во-первых, группа не убивала на работе. Намеренно, то есть, не убивала. Вообще. Никогда. Даже в процессе самообороны. Во-вторых, насмерть подставлять посторонних у них тоже не было принято. Мизансцену с Сергеем Антоновичем стоило пересмотреть – во всех смыслах – кажется, личину СБ из кино циркачи избрали в качестве… алиби. Причем, не для себя, а для реставратора. Когда ограбление примутся расследовать, выяснится, что злосчастный Ныробцев был истерически уверен, что помогает собственным органам безопасности – и только потому, что они его к тому вынудили. И, кстати, наверняка же среди сотрудников усадьбы были и другие, на кого получилось бы отыскать вполне весомый компромат… только Сергея Антоновича фактически шантажировали вполне законными действиями, ничем ему, по-настоящему, не угрожавшими. Ну уволят его, максимум, за преступный идиотизм и разрыв с реальностью, не соответствующий занимаемой должности…

В свете этого, стоило задуматься – а как именно налетчики представляли себе последствия своих действий… и что они скажут, когда познакомятся с реальной картиной? Но чтобы познакомить рыбку с идеей «экологической катастрофы», ее следует, как минимум, поймать. Или частично поймать, потому что… помимо кометного облака наемников, помощников и разовой шушеры у цирка было ядро – примерно пятеро людей и нелюдей… Примерно – потому что не все во всем участвовали и маскировались хорошо. И вот это ядро очень ценило друг друга – что уже несколько раз доказало действием. Собственно, без этого им вряд ли удалось бы работать так долго. Взаимная лояльность – не слабость. Но зацепить за нее можно. Как и за профессиональную гордость. Если дать цирку шанс компенсировать сегодняшний провал, они им, пожалуй, воспользуются.

Волкову он говорит это. И другое.

- Мы – часть пьесы. Знаете, такой, многоактной, которая идет весь день. Вот в этом эпизоде благородные воры грабят усадьбу начальника стражи – злобного, жестокого и несправедливого недотепы, потому что других благородные воры в пьесах не грабят. Потом с ворами может произойти несчастье – например, из-за любви, или у кражи будут трагические и исторические последствия… но пока зритель смеется.

Волков светлеет лицом, кивает.

- Возможно, вы правы. А может быть, даже не часть большой пьесы, а просто фарс, который играют между действиями для особо невзыскательной публики. Но я-то поклонник итальянской комедии, а у нее всегда есть второй доворот. Вы не находите, что это либретто просто умоляет нас о редактуре?

Андрей Робертович прислушивается к себе и чувствует – кажется. Отредактировать – можно и нужно. Конечно, это желание Волкова, но, оказавшись внутри, оно не рассеивается, держится. Ему интересно, сколько оно продержится само по себе – и как долго сможет подкармливать действие. Это дополнительная веская причина сказать «да».

Кессель думает, что службы безопасности ЕРФ и всего, если подумать, Союза чем-то похожи на город Оксфорд. Они буквально погрязли в законопослушании и благополучии, полагаются на технику и не ждут беды ни от кого, кроме врагов и конкурентов, играющих по тем же правилам – и от высоких господ, конечно. Не ждут. Как не ждали, в свое время, от него и его коллег. Приди к ним пешком с правильной тачкой и можно вынести что угодно, хоть Царь-колокол. Очень часто – совсем тихо. Потому и реставратор, понятно ему, реставраторы ходят, работают, что-то делают, припрягают к своим трудам довольно сложную технику – и конечно же, на охраняемых объектах согласуют все заранее, но чем привычней они, тем меньше подробностей от них нужно.

Вот как давеча в самом Аахене – копали и фиксировали ранний римский пласт времен Севера и в процессе едва не подкопались снизу под полицейское управление. Тут никаких жуликов не было, дело обошлось хохотом в прессе, но ведь все, кто надо, делают выводы – особенно такие специалисты как «цирк Барнума». Которым не просто добычу – а еще и поиграть. И второе даже важнее первого. Так почему не подбросить им возможность? Приманку. Находку. Отыскать, например, на территории усадьбы, а лучше – прямо под домом, то самое языческое капище, о котором уже лет триста говорят, что по всем картам и прикидкам здесь оно, только непонятно, где именно. Создать шум в узких кругах. Нагнать специалистов. Наделать дырочек – и посмотреть, не сунут ли в них любопытный нос.

Самое интересное – когда Аркадий Петрович говорит: «Этим делом будет заниматься Андрей Робертович», никто из тех, кому и при ком отдан этот приказ, не проявляет удивления – ни тогда, ни потом. Никто не пытается перехватить контроль – или завернуть Кесселя в вату. Никто не сомневается в его компетентности. Может быть – когда кажется, что он не видит – на него теперь больше смотрят с двумя видами сочувствия. С двумя, это в зависимости от версии. Согласно первой, Аркадий Петрович его посредством хвост распускает и очки набирает в иерархических играх – взял инсургента, с которым ни в США, ни в Аахене так никто справиться и не смог – перестроили, в овощ превратили, а подчинить – фигушки. Взял – и делает себе телохранителя и это… продолжение себя. Потом будет с ним гулять – это вам страшный лесной зверь серый волк и чудовище во мраке, а мне – моя любимая овчарка. Потому что уметь надо.

Согласно второй, доверие Аркадия Петровича стоит не столько на мастерстве дрессировщика – а и на каких-то прежних не то договоренностях, не то еще чем… и, конечно, для человека, который играл на таких досках, быть домашней утварью – обидно и неправильно, а обидней и неправильней всего, что даже понять это ему теперь нечем.

Обе версии говорят об обществе довольно много – и Кессель чувствует, как где-то в голове открывается новая дверь, за которой в больших картонных коробках лежат данные такого рода. Совсем сырые, отсортированные и уже разобранные на молекулы.

Кессель планирует операцию, потом следит за ней, как за ростом гриба в пробирке. И параллельно собирает мир вокруг себя – со всеми его социальными вывихами. Желаний Волкова вполне хватает на оба дела.

Те, кто явился к Сергею Антоновичу – специалисты с евроссийского дна, найденные на месте. Иностранец может очень хорошо знать культуру и самые алогичные ее стороны, самые неожиданные мифы, но вот изобразить такой миф легко и точно, чтобы полностью убедить местного жителя… тоже может. Если занимался этим всю жизнь – или если он перестроенный. Гости Ныробцева были людьми. И значило это, что тот, кто их наводил, где-то рядом. У современных систем связи – прекрасные возможности, но то, что можно почувствовать чутьем, через них не передается.

Дальше Кессель чувствует некоторое даже восхищение. Представьте себе, что в славный город Гомель, в тамошний знаменитый аграрный университет приехал в магистратуру господин из южной Северной Африки – из-за фронтира – совершенно, кстати, белый, то есть, слегка желтый, но оно неудивительно, светлокожих там много. Учиться, значит, и кондиционирование проходить – как и положено всем «дикарям», которых присвоила конвертирует Служба Рецивилизации. Конечно, при первой возможности – и невозможности – аспирант срывается посмотреть Москву… и гибнет как полный туарег, потому что сражен, поражен, влюбился и хочет объять все. Документы хорошие, поведение естественное – и настолько для этой группы типичное, что проверять будут разве что, не сожрал ли кого без лицензии и не вляпается ли в конфликт по причине разницы культур. Убедятся, что нет – благонамерен и хорошо себя контролирует, и оставят в покое, под общим наблюдением вездесущей городской электроники, а что ему университет и СРЦ за прогулы оторвут – его дело. И поведению любой степени эксцентричности не удивятся – а уж как это поведение позволяет и делом заниматься, и слежку демаскировать если что... Замечательная маскировка.

Но обоюдоострая. Потому что когда в один прекрасный вечер туарег исчезнет – никто не удивится. Может, совесть проснулась, может, начальство взялось, а может, во что-нибудь еще втрескался, мало ли. Шума не было, ареста не было. А сам туарег – настоящий, кстати, туарег, семья перебралась в Италию из Ливии еще до Полуночи – удивится. Потому что не стояло никого рядом. Ни одного существа, с живой или неживой кровью. У всего, способного к движению, отпечаток, след, даже дистант в режиме ожидания – видим, благодаря остаточным токам. А тут… И еще потому, что внезапно отделившееся и напавшее неживое – не просто быстрее, не просто сильнее, оно еще по-прежнему непредсказуемо и невидимо. Не подсказывает, куда ударит. Гость столицы впадает в туман, заключив, что оказался в когтях знаменитой московской «Омеги», каким-то образом распознавшей в нем нелегала. Все, конечно, гораздо хуже.

Одновременно в городе Петра на Неве обладатель уже не хороших, а просто совершенно легальных и собственных документов – и вообще человек, известный финский галерист и (среди прочего) эксперт по средневековой европейской живописи, выходит на Галерную и растворяется в воздухе. Потому что таков питерский воздух еще со времен до Петра, вечно в нем что-то пропадает и обычно - с концами. Даже когда объект не из тех, чтобы бессловесно подчиниться: тот же гражданин Юхани Корхонен, несмотря на зрелый вполне возраст – 85 лет от роду – все еще вполне шустёр и слежку за московскими «копателями» и торговцами деревянным товаром поставил любой службе на зависть… то есть, конечно, отделу по борьбе с контрабандой предметов искусства на глаза его наблюдение попалось – но так и отдел (подразделение Службы экономической безопасности, управление Н, наплодили же) свой хлеб не зря ест. Впрочем, шустёр или нет, а конденсируется он уже в Москве.

С этими двумя на руках уже можно обращаться в прекрасный, сказочный город Брно, к госпоже Эве Петрововой. Из-за этой прекрасной госпожи, хозяйки Моравии, светила мировой восстановительной медицины, директора всего и хорошей знакомой господина де Сен-Жермена, Аркадий Петрович едва душу из капитана-докладчика не вытряс. Потому что – как прикажете понимать? Госпожа Петровова, второе лицо цветущей Чехии – и серьезная фигура в общеевропейской иерархии, особенно за счет медицины и личных связей, оказывается, ведет двойную жизнь, и не только коллекционирует произведения искусства, в том числе, краденые, не только покупает за них покровительство, в том числе, и выше некуда – этим все грешат – но и сама крадет их… и кажется, лично иногда? А большую часть времени работает у цирка организатором и буйным воображением? Вот такой компромат на такую фигуру лежит у отдела в закромах - и руководителю СБ о том не докладывают?

Капитан дрожала как лист перед травой и объясняла, что вся полученная информация честно заносилась в базу данных – а база данных открыта для запросов… просто так, наверное, вышло, что никто до сих пор не спрашивал.

Кессель молчал и с предложениями привести в порядок систему перекрестного опыления, чтобы нужные сведения не проходили мимо нужных глаз, не выходил. Как-то ему казалось, что такого рода оптимизация в его исполнении вызовет у сотрудников СБ вредные для дела эмоции.

Госпожа же Петровова и правда была ценной фигурой, а сидела не особенно надежно – с тех самых пор, как ее последняя птенец и ученица инициировала любовника и подалась в нелегалы, семейный сценарий, видимо, сказался. И особенно с тех пор, как уже криминальная карьера Милены Гонтар очень громко закончилась в городе Екатеринославе, то есть в ЕРФ. Гонтар попалась тамошней милиции, была приговорена к отчислению – и убита собственным любовником при каких-то странных обстоятельствах. Арест, при этом, был случайностью, а органы правопорядка не получили содействия со стороны мастера. Ни малейшего. Нет, конечно, бывают случаи экстренной эмансипации – особенно, как раз, после удачной инициации, особенно, если это почему-то сопровождается сильным стрессом – а без такового процветающие молекулярные биологи работу не бросают и в грабители на большую дорогу не идут… Такую позицию госпожа Петровова и заняла: не вижу, не слышу, меня от нее отрезало. Но куда вероятней было, что пани Эва попросту не хотела сдавать птенца властям – и теперь тут проявлялся дополнительный мотив: возможно, гражданке Гонтар было что рассказать о мастере.

Но, в любом случае, следующего скандала пани Эве не пережить – несмотря на все медицинские достижения и очевидную пользу для общества. Так что компромат первоклассный, а возмущение Аркадия Петровича – понятно. И, пока он его выражает, умеренным, но очень внятным образом, Кессель ныряет в обстоятельства дела, потому что как все-таки была убита? При аресте – было бы понятно… но уже после официального решения об отчислении? Перестроенный трех лет от инициации, просочившийся в екатеринославскую цитадель – и потом обратно? И зачем? Пытался вывести? И нет ли здесь причины, мотива, по которому цирк стало легко натравить на данного конкретного начальника стражи?

Причина была. Оказалось что: екатеринославские власти запросили у ДДП санкцию на отчисление, получили ее… и решили устроить публичную казнь. Так сказать, на ярком солнце. Официально, потому что планировали операцию по захвату того самого любовника, Искренникова, для чего начало церемонии назначили на предрассветное время – чтобы перестроенный-трехлетка физически мог там появиться. Неофициально – себя побаловать. Местный мэр шел на инициацию и местный смотрящий, позвавший его в птенцы, желал отметить со всей пышностью… а такого праздника, чтобы посередке публично зажарили перестроенную, никто никому в Европе не закатывал со времен ранней Реконструкции, наверное. Да, а параллельно в городе шла другая операция – по ликвидации группы ОАФ, приехавшей за головой того самого мэра как будущего предателя человечества. Ликвидация вышла неокончательной и неполной, но мероприятие из-за этого отменять не стали, резонно подозревая, что, если не поторопиться, господин Рыбак, ничего зрелищней укола серебра или кислородной камеры в виду не имевший, заметит происходящее и запретит их праздники и казни – возможно, вместе с городом.

С одной стороны – глупость невероятная. С другой – люди и нелюди, решившие развлечься смертью почти взрослой перестроенной на солнце, разумными быть и не могли. С третьей, местная СБ, явно осознававшая чем пахнет затея, была доведена до состояния «чем хуже, тем лучше» и твердо решила дать мэру и особенно смотрящему пожать все мыслимые плоды своих трудов и забав.

Проблема заключалась в том, что ловушка сработала. Но явились в нее все, одновременно и, кажется, по предварительному сговору. Погибла Милена Гонтар. Погиб смотрящий. Погиб мэр вместе с заместителем. Погибло некоторое количество представителей разных служб правопорядка, общее число раненых и оглушенных перевалило за полсотни. Господин Искренников и остатки группы ОАФ прорвали «Невод» и исчезли вместе в неизвестном направлении. Последние два обстоятельства: число жертв и разрушений и практически «чистый» отход нападавших, ударили и по коварной екатеринославской СБ. По части «чем хуже» получился явный перебор.

Пани Эва из подозреваемой превратилась в потерпевшую – что за средневековье, право? - и на весь Аахен кричала о вопиющем сочетании варварства и некомпетентности… возразить ей было нечего.

В настоящий момент екатеринославская СБ и органы местного управления завершали процесс реконструкции. Им тоже возразить оказалось нечего. Мало того, что все по-разному, но зарвались, так еще и все провалили и начальство свое оконфузили, вплоть до господина Рождественского… который, кажется, был единственным в Москве, кто – по прикидкам - знал о формате казни заранее и не возразил. Были у господина Рождественского давние счеты к Праге вообще и к пани Эве в частности, за какие-то несостоявшиеся его идеи сделаться гегемоном Восточной Европы, как при империи. И свежие, за то, что не позвали его на большую конференцию придунайских культур на том буквалистском основании, что судоходных сегментов Дуная на евроссийских землях нет. Кажется, Рождественский обиделся вдвое за себя – и за плавни. А Чехию – позвали. Несмотря на полное отсутствие великой реки на современной территории страны.

Кессель читает эту горестную повесть с неким даже воодушевлением – во-первых интересно видеть, как предсказанное на кончике пера выглядит в реальности. Математически описанный сферический конь в вакууме – прекрасен, тот же самый конь, постепенно проявляющийся посреди столовой времен средней Реконструкции, со всей ее самодельной майоликой, салфетками, настенными экранами и прочими признаками начинающегося уюта – проявляющийся и обретающий характерный бледный цвет… прекрасен совершенно иначе.

Во-вторых, и предмет чтения – очень увлекателен, начиная с экс-госпожи Гонтар, закатившей с помоста речь о том, как ей лично осточертело быть высшим существом и пасти охамевших идиотов кормовой породы, и за пять минут выступления похоронившей, вероятно, годы усилий со стороны государственной пропаганды, потому что искренность мысли и чувства была у нее на всем написана, а записи, наверняка, разошлись, а пересказы очевидцев будут еще эффективнее. Начиная с нее – и заканчивая тем обстоятельствам, что экс-госпожа Гонтар, хотя бы представляла себе, кто она, чего хочет, где в результате находится и как к этому относится, а вот множество прочих людей и нелюдей в этой истории даже ее бандитской формой трезвости не отличались и были, кажется, искренне уверены, что мир от ожидаемого ими сценария отклоняться не может. Знать, что в городе – варк-нелегал, знать, что в городе – ошметки подпольных организаций и не поднять все ловчие системы заранее ну хотя бы по периферии…

Кроме того, очень многое осталось за кадром и ни в какие документы попасть не могло. Например, разговор между Аркадием Петровичем и Борисом Николаевичем, не зафиксированный нигде – но наверняка состоявшийся в промежутке между самими событиями и показательной реформой в регионе. Реформой, не встретившей никакого административного сопротивления, несмотря на то, что центральная СБ открыто вторглась на чужую делянку – при том, что перестроенные обычно не готовы такие вещи терпеть.

Андрей Робертович форму этой беседы пока представить себе не мог и даже фантазию подключить не получалось – недостаточно был знаком с Рождественским и слишком хорошо – с Волковым. Существо восстанавливалось вполне: по вашей милости не только вас – как обычно – но и меня и мою организацию возят в Аахене по всем канавам, и, что самое печальное, имеют к тому основания. Более того, нам даже отчасти повезло, потому что вся накопившаяся в регионе взаимная глупость ухнула в относительно компактный инцидент – и теперь Екатеринослав можно расчистить, пока там не завелось что-нибудь похуже… с показательными примерами разных «похуже». Убедителен был, вероятно, Аркадий Петрович.

Еще Кессель теперь прекрасно понимал начальника «искусствоведческого» отдела и злосчастную капитана с ее забором. В ситуации, когда с одной стороны Харибда Рождественского, с другой – Сцилла Аахена, административный абсурд в неизвестных количествах, уже обиженная евроссийским СБ пани Эва – и собственное начальство с совершенно неизвестной повесткой (а ведь очень можно было подумать, что Аркадий Петрович сознательно допустил все это екатеринославское позорище, чтобы получить возможность прийти и без помех привести все в относительный порядок) – самое спокойное: никому ничего не докладывать, брать цирк с поличным – и пусть потом политики разбираются с политикой после доказательных арестов, а не до. А то кому-нибудь ударит в голову очередная барочная идея – или политическая комбинация в духе всеми любимых кватро- и чинквеченто… и окажется отдел на месте той, скажем, милиции в городе Екатеринославе – то есть, под огнем со всех сторон и без малейшего представления, что происходит и куда можно стрелять.

Что Кессель и сказал Аркадию Петровичу, а дополнение, что так работать невыгодно и неразумно, не присовокупил. За очевидностью по меркам любого столетия.

Но что ни думай о методах работы, а пани Эва из этой картины восставала нечеловеком мстительным и мстительным своеобразно – поскольку те, кто отвечал за обстоятельства смерти Милены Гонтар, уже прекратили течение свое, за вычетом господина Рождественского, а за сам факт смерти отвечала разве что Милена Гонтар, которой вольно же было добираться в Сибирь через все злачные места континента… Волков-то тут при чем? С другой стороны, пани Эва Аркадия Петровича не убить собиралась, а всего лишь шумно и с фиоритурами обокрасть, не афишируя себя. Видимо, для собственного морального удовлетворения.

Кроме того, получалось, что яблочко экс-госпожи Гонтар от пани Эвы недалеко упало – госпожа смотрящая Моравии была готова поставить свое положение, власть, владения и, возможно, жизнь, на то, что руководитель, возможно, слегка разболтанной на периферии, но все же великой, могучей и на весь ССН ужасной службы безопасности до нее не докопается. Или была готова этим риском пренебречь. Аркадия Петровича сочетание этих качеств чем-то весьма радовало.

Выслушав от захватившей его вещи описание положения дел на текущий момент, господин Ахамук Уалет, чье имя значило просто «мужчина», а фамилия была второй по распространенности в регионе, сказал, что ему нужно подумать. Не меньше суток. Тянул время, чтобы коллеги могли убедиться – он действительно исчез и, скорее всего, захвачен. Гражданин Юхани Корхонен (имя - первое по распространенности, фамилия тоже и означает «глухой», что многое говорит о финнах), думал ровно столько, сколько потребовалось, чтобы выпить чашку воды. Спокойно, мелкими глотками.

А выслушал и прочитал он много. Краткие сводки о себе, напарнике – и частично о пани Эве Петрововой – далеко не все, но достаточно, чтобы любому разумному существу понятно было: наводчик их подставил и подставлял с самого начала. Историю недосамоубийства с предысторией – включая то, кто за кем и с какого времени наблюдал – а также всю пьесу о недотепистом начальнике стражи и благородных ворах, продемонстрировавших его некомпетентность городу и миру, с последующей непременной гекатомбой. Неудобно получается. Вы тут планируете шикарные московские гастроли, явление цирка в Останкино, фарс планируете, без малейших элементов гиньоля, а за сценой из вас играют театр марионеток и все реплики уже написаны, вплоть до финальных, предсмертных.

Дослушал гражданин Глухой, доглотал воду, попросил комм – и сказал в него: «Мама, ты не поверишь, где я сейчас сижу.»

Пани Эва слушает, треща моравским зимним льдом, задает вопросы. Пани Эва в ужасе. Если не кто-нибудь, а лично тот самый Волков прихватил этих двоих, часть ее цирка, ее семьи, ее настоящей семьи… то хотеть он может только чего-то страшного. Не умещающегося в воображение. Если он знал, кто она на самом деле, если он знал, что… да черт бы с ними, с кражами, что у нее товарищи из людей, семья из перестроенных и людей, уже несколько поколений – все то, чего не терпит, что ненавидит ее патрон, господин де Сен-Жермен… Если Волков, зная все это, промолчал тогда, когда она волокла его организацию по всем аахенским кочкам… За первые секунды госпожа Петровова – то есть, некогда супруга некоего Петрова – успевает убедить себя, что и идею ограбить Останкино, наверняка же, подкинул, подсунул Волков – чтобы выманить, чтобы получить в лапы тех, кого она не захочет бросить.

В то, что Аркадий Петрович понятия не имел о ее двойной жизни, пока Ныробцев не решил повеситься, пани Эва, конечно же, не поверит. Вообще. Никогда. При том, что сама делала ставку именно на недостаток компетентности. Природу этого явления Кессель поймет существенно позже – а удивляться ему не перестанет с тех самых пор, как восстановит способность удивляться.

Но пока он не вмешивается и не пытается переубедить. Ему не поверят. Он вообще не ведет переговоров. Переговоры ведут гражданин Корхонен и господин Уалет – последний, естественно, награждает пани Эву сообщением, что у этих ерфовцев здесь ходит неживое – гибрид дистанта и человека, с начинкой от робота ГАИ, и что он теперь знает, как выглядят пустынные гули, очень хорошо они выглядят, оказывается, бывает много хуже, вы не представляете, насколько… и это тот самый, что занимается в усадьбе реставрацией и садом. Что, естественно, добавляет пани Эве хорошего настроения, а конспирологическим домыслам – красоты и силы. Но все же, смотрящими региона не становятся за способность паниковать и домысливать – и удерживаются там не на этом, а успешная карьера профессионального преступника и вовсе требует качеств противоположных. Трезвости и быстрой реакции.

От стадии отрицания к стадии принятия пани Эва приходит очень быстро. Куда стремительней, чем показывает. На поверхности она все еще требует дополнительной информации, подробностей, сведений, гарантий, что ее не провоцируют, не заманивают, что из этой ловушки есть выход, возможно, неприятный, но есть. За кадром, она принимает такой торнадо разнообразных мер, что у наблюдателей рябит в глазах – и у Кесселя вторым слоем, тоже. Оповещение, один из режимов готовности, смена протоколов. За кадром установлена и поймана крыса, подсунувшая наводку на останкинскую усадьбу, и от крысы пошла откручиваться цепочка…

Так что когда пани Эва готова прямым текстом спросить, чего от нее хотят, она удивляется, услышав сказочный зачин – но уже не очень. А зачин прост: к востоку от солнца, к западу от луны в черном городе Норильске у госпожи Норильской в белой комнате на столе стоит подставка из сандалового дерева, а на ней три шпильки для волос по эдосской моде, длинных, серебряных, с нефритовыми полукруглыми навершиями в виде побегов глицинии – то есть, герба дома Фудзивара. Очень скромного вида шпильки - украшение и оружие, какое прилично носить в волосах женщине воинского рода на княжеской службе – даже если она, извините, вампир и серебра на дух не переносит. Одновременно – твердое указание места: выше не подняться, твердое признание места – подаренное не берется обратно, жизнь - в воле господина, статус дан навсегда, и личный дар – освобождающий от необходимости отвечать перед кем бы то ни было, кроме самого господина, то есть, Уэмуры Рэйдзи, Левого Министра и почтительнейшего советника при Властелине Земель. Вот украдите две шпильки из трех… только, как в тех сказках, подставку не трогайте.

Ах, как расцветает пани Эва, как майский шиповник перед вечером. Ни мускулом не дрогнув, ни ресницей не пошевелив, а даже на экране видно – яркость увеличилась так, что все пиксели сбежались, передавать, восполнить.

Еще не уверена, что это госпожа Виктория Норильская ее подставила и навела – хотя основания предполагать уже имеет и твердо намерена убедиться точно… но уже думает задачу. Выкрасть у дальнего, у сильного – самое дорогое. Достойная цель сама по себе. Выкрасть. И потом – если и правда госпожа Норильская семью госпожи Петрововой под верную смерть подводила – этой кражей разрушить врагине все. Вернуть бумеранг. И получить своих обратно. Так?

И вот тут госпожу Петровову огорчают – нет, не разрушить, не разгласить, не подставить даже. Выкрасть – и вернуть. За виру. За деньги, разработки и информацию. Две трети – господину Волкову. Потому что это на него вы напали – пусть частично и по неведению, и его человека обидели тяжко – пусть и по неумению. А треть – вам. За беспокойство же. Потому что по неведению и по неумению – иначе бы совсем иным был разговор. И потому что работу всю сделаете вы.

Необходимость взять виру явно огорчает женщину на экране – пани Эва и правда мстительна и кровожадна. Но куда сильнее – предвкушение, радость, кажется, сейчас она взлетит (вертикально вверх), упадет на добычу (вертикально вниз) и закогтит, но высокий полет и точное падение важнее, ценнее вкусного куска… Этология, думает Кессель, концентрированный случай. К тридцати годам и регион стал мал, и медицина – мала, а перспектив – нет, а драться за власть – скучно и противно… и это еще удачный сценарий. Пани Эва нашла себе и место, и занятие, и близких людей, стала кормить полезную, но серую первую жизнь энергией от второй, беззаконной, покупать права на поступки и решения выше своего положения прибылью от этой второй жизни – и, при этом, не переступала границы, покушаясь только на статусное имущество и настроение своих жертв, и более ни на что. Пока госпожа Норильская, видимо, желавшая преподнести мастеру в подарок унижение врага и смуту в ЕРФ, не толкнула цирк через границу. К счастью, неудачно. Потому что Сергей Антонович Ныробцев, жертва студии Довженко, понял не то, испугался не того… и потому что под стенкой на его пути сидел Кессель, приобретенный за партию промышленных алмазов. В свою очередь, купленных в том самом Норильске. Иронию этой ситуации Кессель мог оценить даже без помощи Волкова, хотя все равно слышал внутри тихий смешок, будто птица чихнула.

Еще один интересный – и, наверное, смешной момент: с ним никто не спорит. Никто не говорит, что он что-то делает неправильно. И даже пани Эва, высокая госпожа, член Совета ССН, никак не отмечает то обстоятельство, что с ней разговаривает – через посредников – не Аркадий Петрович, не кто-то из доверенных лиц волковского клана, а покойный инсургент в статусе… неизвестно чего. Приусадебного имущества, вероятно. С другой стороны, перестроенные и сами по юридическому статусу – говорящее имущество государства, так что тут, наверное, сложностей нет. И вообще – какая операция, какая интрига, у «объекта К», согласно справкам, высшая нервная деятельность ограничена неизвестным науке образом и напрочь отсутствует личность…

Чего Кессель тогда не знал, впрочем, узнал довольно быстро, это что у приданного ему штата очень быстро сформировалась своя версия того, как рухнула Нью-Йоркская цитадель: «он просто подошел, поздоровался и сказал “Простите, не могли бы вы…” – и, конечно, она не отказала.»

Когда операция входит в русло, Кессель чувствует, что из него опять выходит… что-то. Все увлечены, все по горло заняты, у всех количество переменных сократилось, а перспективы, наоборот, проявились – и работа сделалась осознаваемой, опознаваемой, веселой, опасной. Кесселю же стало… нет, не пусто. Скучно. Заряд еще держал, переливался в нем. Иссякло желание тратить его на простое, понятное дело, которое с большим удовольствием закончат без него.

В тот день, когда он поймал это ощущение, Волков остановился посреди поединка и сказал, очень серьезно, то есть, с трудом сдерживая смех:

- Поскольку таких случаев у нас все-таки больше не предвидится, реставрация исчерпала себя. Я нашел вам работу.

Кессель думает о реставрации – и признает, что Волков прав. Ни коллег Ныробцева, ни самого Сергея Антоновича – восстановленного, огорошенного, загруженного делом по внутреннюю поверхность глазных яблок – на поддержание в Кесселе постоянного интереса и желания определенно не хватает. Тем более, что Сергею Антоновичу на Кесселя смотреть неловко и неудобно, когда он вообще помнит и понимает, на кого смотрит.

Якорь Кесселю необходим. Якорь и источник энергии. Все-таки, вампир, думает Кессель. Только в другой, более безобидной форме. Он проверял. Знакомые люди и перестроенные – те, кто его не боится - не устают от его общества и, кажется, вообще не теряют ничего от того, что делятся с ним жизнью. Но у них мало. У Волкова много – и почему-то его «заряд» держится дольше всего. Может быть, потому что он очень долго живет, даже для перестроенного. Может быть, потому что очень любит жизнь – хотя, это, кажется, связанные вещи. Той же пани Эве жизни как таковой недостаточно, приходится искать упоения в бою… и рано или поздно отыщет она не только упоение. А может быть, потому что интересное Волкову все время наталкивало Кесселя на интересное ему самому. Аркадий Петрович умеет предлагать. Вот и сейчас.

Новая работа: оперативный отдел охранной службы, место дислокации - Цитадель. Специалист по системам связи. Нужно досдать несколько местных дисциплин и протоколов. В остальном – скорее всего, никто и не попробует возразить, но если попробует, что скажет? Что некто по фамилии Кессель не разбирается в системах связи и их защите? Сама работа – не хуже и не лучше обычной помощи по дому. Но если развернуть внешний шуршащий бессмысленный слой, внутри оказывается подарок: возможность изучать перестроенных в среде обитания. И себя – в их среде. Это – разобраться, как оно все работает изнутри, по каким законам, сколько тут социального – а сколько этологии, и какой – то, чем Кесселю хочется заниматься. В его понимании слова «хочется». Еще Андрей Робертович вспоминает историю экс-госпожи Гонтар и ему кажется, что и сам механизм работы этого государства со временем тоже может стать ему любопытен. Кессель пока не знает, в каком именно понимании.

Волков смотрит на него очень внимательно. Кажется, сейчас он здесь почти весь.

- Но при одном условии. – говорит он.

Кессель кивает.

- Я не хотел бы остаться без спарринг-партнера.

Это, вообще-то, не условие, не просьба. Приказ.

***

В московской цитадели все неудобно. Усадьба в Останкино была жилым домом – уютным, обжитым и немного безалаберным - в тех рамках, в каких и положено нарушать правила старомосковскому жилью и архитектурному памятнику. Например, коридорах усадьбы нет и не было подвижных дорожек, потому что по дому следует ходить и (очень иногда) бегать, в крайнем случае – ездить на кресле или «блинчике», но обычно, все-таки ходить, как ходят по дому, совершенно никуда не торопясь…

В цитадели же было слишком много барьеров, диктуемых не удобством, не безопасностью – а статусом. Секций, сегментов, зон прохода, рабочих зон, мест отдыха… Общежития гостиничного типа для молодых перестроенных, тех, кому, собственно, и требовалась защита на день, не могли стыковаться с управленческими секторами… даже если те же самые молодые перестроенные именно там и работали. Им на работу следовало было, положено было идти. Или ехать. Двигаться.

С одной стороны, тут был практический смысл – перегородки разграничивали дело и собственную, частную жизнь. Реконструкция так проехалась по всем, что теперь этот барьер тщательно поддерживали искусственно… С другой, именно этого смысла уже почти никто не замечал. Видели другой. Сословный. Кастовый. Иерархический. Никому никогда не объявлявшийся список «можно» и «нельзя», произвел бы впечатление на ромеев четырнадцатого века. (Кессель, собственно, на второй месяц работы показал Аркадию Петровичу свод подмеченных им гласных и негласных обязанностей, процедур и привилегий для людей и перестроенных цитадели, снабженный соответствующими ссылками и историческими аналогиями, получил их обратно через три дня с развернутым комментарием… и кажется поднял Волкову настроение на неделю.)

Такие же барьеры стояли в электронных системах – и в головах. От привычки просто предлагать помощь тем, кому она явно была нужна, пришлось отвыкать: нарушение статусных и рабочих границ явно обходилось очень дорого, даже, когда не влекло за собой никаких вредных последствий. Тут нужно было учить язык, а для этого понять, как он устроен.

Потому офицер Кессель, рабочий позывной «Суслик» (выдан системой, пришелся редкостно впору) учит букварь – сначала составляет, потом учит. Кто к кому обращается первым - диктуется двумя встречными нормами: этикетной необходимостью освободить высокого господина от своего ненужного присутствия и этикетной же уверенностью, что высокий господин не мог этого присутствия не заметить и в напоминаниях не нуждается – как совмещать? Как-как, сами понимать должны… тем, кто не понимает, в цитадели не место. Чьи желания или заказы имеют приоритет? Кстати, вовсе не обязательно самого старшего по общей иерархии – чем ниже по лестнице стоит человек или перестроенный, тем больше он завязан на свое непосредственное начальство. Это защита. Но и препятствие для карьеры. Какова главная задача технических служб? – чтобы все (даже во внештатных ситуациях) работало само собой, невидимо, невовлеченно и бесшовно – но при этом помнило, что видят всех, все учитывают и любое движение может быть замечено и истолковано кем угодно… У оперотдела – просто в силу нерегламентируемых обязанностей - больше пространства для маневра, меньше видимость и серьезней защита при взаимодействии с чужими. А так…

Кессель здоровается первым, когда нужно. Молчит, когда не нужно. Варит кофе. Оптимизирует связь. К нему привыкают очень быстро. Еще быстрее начинают учитывать, что если на горизонте вдруг возникает что-нибудь сложное, требующее нетривиального подхода или набора знаний – например, экстренная необходимость поставить мост между двумя очень старыми системами, ни одну из которых нельзя менять, потому что хозяева к ним привыкли… и так далее, до проса и гречки включительно – можно просто спросить Андрея Робертовича, нет ли у него соображений по сему поводу, а дальше получать удовольствие от эргономичного процесса… причем, нет, свалить всю работу не получится, и не хочется, и мысли такой не возникает. Правда не возникает, констатирует Кессель, вот что значит правильно поставленная семантика.

Но дело не только в семантике. Еще и в том, что… если присмотреться, люди и нелюди вокруг – не только коллеги и соседи - никак не хуже, чем в усадьбе. Просто они тут, в цитадели, все время нервничают, дергаются и пугаются – и не могут этого показать, ни снаружи, ни даже внутри. Устают. И оттого портятся. Свои - меньше.

Некоторая доля этого постоянного беспокойства – свойство цитадели. Центр силы, место власти. Захватывает даже тех, кому интересны только провода или делопроизводство. Но не меньше половины исходит от единого центра… как у пауков. Потому что состояние сети все время нужно проверять. То есть, дергать. Если нить не отзывается на легкий рывок всей своею длиной – наверное, там обрыв, там дыра, там мертвая зона, которая пропустит добычу или – хуже того – врага пропустит. То, что не ответило на раздражение, нужно выбросить, заменить, а новое – проверять, так же как старое, постоянными рывками в разных направлениях. Вот так господин Рождественский следит за состоянием административной системы… в том числе, и в цитадели. Точно так же это делают те, кто под ним – отчасти потому, что выросли в той же паутине, отчасти потому, что действовать иначе – возможно, вызвать недоумение или неудовольствие Бориса Николаевича: а что это вы тут не как все? Можете ли вы себе это позволить?

Кессель может. Он никто – меньше чем никто. Даже не мебель. Кроме того, у него есть патрон, с которым мало кто готов спорить. А еще, главный паук этой сети, серебряный и восьминогий Борис Николаевич Рождественский, глядит на него как на… неприятный трофей. Как на добычу, на приз, которым можно и нужно хвастаться – особенно потому, что сам ее вид пугает окружающих – но на который не особенно хочется смотреть самому. Мол, здесь у нас на стенке висит гигантская ядовитая сколопендра, приобретенная, чтобы доставить удовольствие лично мне. Живая. Ни у кого такой нету. Согласитесь, что после этого можно требовать от сколопендры? Она именно такая, как ей и положено.

Если же смотреть на паутину извне, как и следует ядовитой многоножке, то видишь, что целые сегменты ее послушно отзываются дрожью, но сами внутри устроены иначе. Или частично иначе. Целые отрасли, министерства, регионы страны держатся на другом. На процедуре и протоколе – как директорат по делам перестроенных, на феодальных принципах – как многие области, на корпоративных… чего там только не было, включая неплохие кальки с аахенского демократического госкапитализма… Просто удивительно, сколько становится видно связисту, если подсадить его на нервный узел системы. Несколько недель спустя, собрав базу, связист, то есть Кессель, задастся вопросом: почему все это многоукладное разнообразие до сих пор не удавило паука его собственной паутиной? Чтобы не дергал. И тем более – не ел.

Причин много и все они – часть паутины. Кто-то не видит проблемы: управление страной так и устроено, любое начальство дурит по определению, Борис Николаевич – еще ничего и вообще, все к нему уже успели приспособиться. Кто-то видит, но для них Рождественский – флагман, лидер, спаситель, тот, с кем они работали десятилетиями, столетиями, надежда и опора. Он всегда был с придурью – и когда-то даже его придурь выручала, помогала и спасала. В тех, кто думает так, говорят не только эмоции. Еще опыт, точное знание: если завтра полетит кувырком все – этот подхватит и удержит. Точно удержит, даже сейчас. Знание это тверже металлических плит, составляющих каркас цитадели.

У Андрея Робертовича Кесселя нет этой памяти – у него нет почти никакой. Нет этих эмоций – их вообще очень мало и он не всегда способен их опознать до того, как они рассыпаются на безвкусную пену. Нет страха – ни перед будущим, ни перед собственными ошибками. Есть только уверенное нежелание причинять вред немногим знакомым людям – и более отдаленное, абстрактное – множеству людей незнакомых. Оно не мешает смотреть и считать. На его глазах нет патины и он видит: чем бы раньше ни был господин Рождественский, сейчас это – яд. И один из эффектов яда – система, которая стоит на способности перестроенных видеть перспективу, считать на поколения, руководствоваться тенденциями, а не событиями, утратила свое главное преимущество – тот самый дальний горизонт планирования. Она уже не живет в большой истории.

В обстановке вечных толчков и постоянной неуверенности никто – вернее, большинство – не может, не рискует делать ставки даже на послезавтра…

Это большинство. Есть другие. Которым, кажется, нужны все эти екатеринославские инциденты, все эти идиотские – настоящие – системные ошибки, постоянная – настоящая – потеря компетентности, постоянное – настоящее – напряжение. Заполошное дрожание паутины.

Потому что если оторваться от цитадели и Москвы и посмотреть вокруг, то станет ясно, что последние четверть века центр – то есть Аахен – вкладывает все силы не в развитие, а в сдерживание развития. Везде. О ком бы ни шла речь - об их собственной Западной и Центральной Европе, о КСША, о Ниппоне или о ЕРФ. Все, что могут отобрать – отберут. Все, что могут не дать – не дадут. Любую рознь поощрят. Любой серьезный проект – утопят. Не разбирая. Просто, чтобы затормозить. Выведут в никуда. Не тем же медикам, которые давно уже кормят и снабжают себя сами. Не той же Службе Рецивилизации, которую точно так же держат на голодном пайке. На треть - в повышение качества жизни, а на две трети - в никуда, потому что иначе все гиганты – и Сибирь как целое – очень быстро выйдут на уровень, где перестанут нуждаться в каком бы то ни было центре.

Кессель думает, что кое-кому, то есть Аахену, Рождественский очень нужен не как трактор, не как тягач и не как опора на случай возможного кризиса, а как правитель, открыто говорящий «Да ну их всех нахрен за фронтиром. Мы тут вкалывали, а они на готовенькое, давайте вкладывать в себя, хватит спасать всяких.» Готовый помешать и другим вкладываться – чтобы не усиливались излишне, как та же Ниппонская Техносфера. Нечего.

Этой информацией Кессель с Волковым не делится. Волков ее знает. После истории с экс-госпожой Гонтар – нет сомнений. Знает. И терпит. Не позволяет растлению пересечь определенную черту. С удовольствием чинит то, что можно починить, не привлекая внимания. Не вмешивается в сам процесс. Возможно, потому что в центре правы и медленное гниение лучше, например, открытой войны. Возможно, потому, что у постоянной свары на всех этажах управления есть два побочных эффекта – естественный отбор среди перестроенных и повышение уровня независимости у людей. Возможно, потому что у Волкова какие-то свои планы и свои идеи. Возможно – просто момент не вышел.

Еще Кессель регулярно ездит на север, в Плесецк, на тамошний космодром. Космос – открытая и тайная страсть Аркадия Петровича – не интересует его сам по себе. Не зажег, не зацепил, не высек ни единой искры, даже когда стало понятно, что речь, на самом деле, идет о такой физике и о такой математике, что предшественник, наверное, душу бы продал просто за право это все считать… и даже волшебная палочка, желание Волкова, тут не помогла, не сработала.

Поездки, однако, продолжаются. Плесецк – одна из наземных баз проекта, который должен заняться очисткой орбиты от всякого мусора, а заодно – промышленными перспективами ближнего космоса. Вопрос, какую рабочую силу использовать как опорную – перестроенных или дистантов, а если вместе, то в какой пропорции? – стоит на повестке дня. Кессель, как уникальный объект, обладающий почти всеми достоинствами варка и робота, и не отягощенный частью их недостатков – бесценный образец для сравнения, предмет для исследования, а также очевидный кандидат на работу наверху. Именно для этого и был приобретен – так звучит официальная версия и ей готовы верить: отдать партию промышленных алмазов за офицера безопасности, каких сотни – это на Волкова непохоже, даже если сам жест крайне угодил Рождественскому. Купить потенциального инженера-космонавта для любимой своей игрушки – такого, чтоб устойчив был как перестроенный, работал как перестроенный, но мог годами в космосе висеть и есть не просить… - это больше похоже на правду.

Кстати, это еще одна причина, по которой Кесселя не привлекает проект. Он может жить и работать один, но ему не хочется. Андрей Робертович почти уверен, что в отсутствие заряда он со временем упростится до… операционной системы, хорошо выполняющей команды. Он не говорит Волкову, что эта перспектива его пугает, только потому, что она его, увы, не пугает. К счастью, Волков все прекрасно понимает – и не настаивает. Можно спокойно ездить и помогать калибровать и настраивать систему. Она в этом нуждается. Хорошая работа, хотя и скучная – зато позволяет смотреть по сторонам. Например, на то, как здесь работает наука.

В мае 2118 года Кессель возвращается из Плесецка и застает Аркадия Петровича в состоянии прежде незнакомом. В черном гневе. Оказывается, за время его отсутствия случилось еще одно «дело Гонтар» - правда, без международных последствий, но разве что чудом. И на этот раз – в Москве.

История раскладывалась на простые переменные: господин Муженко, один из птенцов Бориса Николаевича, по профессии генетик, с незапамятных пор консультировавший московское училище СБ в качестве психолога, пришел к мастеру с идеей. Использовать ежегодные курсантские учения, чтобы пройтись по центральной России и показать региональным смотрящим, что у них в подполье развелось. Есть пара добровольцев, которые согласны поработать наживкой, а с добровольцами – отличный отработанный раппорт, позволяющий точно «вести» их с надежного большого расстояния. Никакая аппаратура такую слежку не возьмет. Наживка прикинется беглецами, асоциальным элементом и пойдет по местной «подземной железной дороге» - благо, давеча удалось засечь одну входную точку. Пойдет и выявит – далее понятно. Почистить области, ткнуть местные власти в последствия их… автономии и нежелания сотрудничать с центром, заодно старшекурсникам практика. Не прекрасно ли?

«А неплохо» сказали последовательно господин Рождественский, администрация училища и соответствующие управления СБ – и идея пошла в дело. Результаты? Операция, только успела набрать темп - и завязла в городе Коврове, поскольку хозяин местной «станции» якобы распознал в беглецах эмпатов первой величины, а потому станцию свою спалил и всех, кто дальше, предупредил – облава, мол. Заявление безумное: эмпаты – зона ответственности Департамента Здравоохранения. Выделять кого-то выдающегося на рутинную операцию никто бы не стал. Использовать где-то подобранных, без ведома и согласия Департамента, посягая на его территорию? Для этого нужно быть самоубийцей, перестроенными это не свойственно.

Беда, однако, в том, что арестованный «подземщик» – ветеран знаменитой «Омеги», всю жизнь ловил перестроенных-нелегалов и, как выглядят эмпаты, действительно знает прекрасно. Проверить же, говорит ли он правду – невозможно. Он не только ветеран, он инвалид с вживленной системой диализа и любой препарат правды в его крови распадется на молекулы мгновенно… От перестроенных закрываться он тоже обучен и обучен хорошо. Дожил до пенсии.

Тут процедура требовала добровольцев с операции снять и уже с ними обсудить, что ветерану привиделось и почему. Однако добровольцы после Коврова как-то сначала потерялись. Вдруг. Обнаружились уже на подъезде Москве, к финальной точке маршрута, так что их решили не трогать, все равно же по сценарию «захват» и «допрос». Только с конспиративной квартиры наводчики зачем-то опять пустились в бега - почему-то при поддержке курсанта из училища, работавшего хозяином «кукушки». На этом они едва не потерялись снова, при обнаружении получили удар «волной» от ведущего операцию господина Муженко и впали в кому. Оба. Или точнее, все трое, поскольку состояла наживка из супружеской пары, где женщина дохаживала последний месяц беременности.

Сам господин Муженко сей же час покинул операцию как хирург из анекдота – побросав все инструменты во вскрытую брюшную полость – и помчался на доклад к срочно вызвавшему патрону. Курсанты еще некоторое время бродили по столице как потерявшие обоняние муравьи, потом их начали подбирать очнувшиеся преподаватели. Тоже прекрасно, но уже в совершенно ином смысле.

Добровольцы же пару минут валялись бесхозными на асфальте посреди Москвы, а потом их подобрал реанимобиль, одолженный Училищу на несколько часов той самой службой «Омега». И отвез на московскую базу «Омеги» же, на территорию Донского монастыря. В отличие от Аркадия Петровича, «Омега» к полной аутентичности не стремилась, потому от монастыря остались одни строения. В этом монастыре ночью с пятого на шестое мая «добровольцы» и умерли, а вернее, были отключены от систем жизнеобеспечения - реанимационные меры оказались бесполезны. Достоверно установить не то что уровень, но и само наличие сколько-нибудь заметной способности к принимающей эмпатии стало невозможно.

Это была вводная. К вводной имелось дополнение - рапорт курсанта Габриэляна, того самого третьекурсника, что выпустил наживку и затеял драку. Рапорт утверждал, что пара – никакие не добровольцы, а настоящие беглецы и при том внеклассовые эмпаты. Еще, как будто делу недоставало абсурда, он констатировал, что женщина в паре как две капли воды похожа на мать курсанта, погибшую восемнадцать лет назад во время «свободной охоты» на Западной Украине. (Очередное безумие? Увы, нет, сходство и правда имелось исключительное.) Дальше шел анализ политической ситуации и финальный вывод был прост: кто бы и зачем ни учинил эту провокацию, если хотя бы половина происшедшего уйдет наружу, конфликт класса «все против всех» - Здравохрана на СБ на аппарат советника с регионалами по вкусу - начнется в течение суток.

С выводом, кажется, молча согласились все. Сам рапорт почти немедленно изъяли отовсюду, погребли в глубинах системы и на следующий день обвесили кучей медицинских пометок. У курсанта якобы сработал триггер и случился с ним совершенно понятный в этой ситуации срыв, усугубленный серией случайностей и крайне непрофессиональным поведением руководства операции (то есть, господина Муженко). В общем, третьекурсник ошалел и впал в конспирологию, что ему даже не поставишь в вину, потому что кто бы в его обстоятельствах не впал?

Отсюда Кессель пошел по информационным следам как мальчик по хлебным крошкам. Борис Николаевич Рождественский проявил гостеприимство. Запись беседы с господином Муженко – туда генетик и прибежал, бросив учения – велась аккуратно, с нескольких точек, сохранилась идеально и лежала там, откуда ее могло добыть очень ограниченное количество людей и нелюдей.

На записи Борис Николаевич объяснял птенцу всю ошибочность его поведения, используя два канала – сильно загрязненную нецензурными словами речь и физическое воздействие. Речь переводилась примерно так: ты, идиот! Вы поймали десяток энтузиастов и этого ветерана-омеговца и на нем все встало. Чья «Омега»? - моя лично. Чей ты? – мой лично. Чья СБ? Что видят местные смотрящие? Да то, что сеть – подставная, сами поставили, сами поймали. Угрожаем мы им: не зарывайтесь, захотим – придем и в чем угодно окажетесь виноваты.

Что думает Волков? Он же не знает, что ты – идиот. Он решит, что его курсантов на ветерана ты специально навел – столкнуть СБ с «Омегой» и с теми самыми регионалами, которые теперь считают, что мы под них хором копаем… и поди их разубеди. Что Кисейных из «Омеги» про меня подумает? Мой птенец с моим приказом в зубах их людей хватает, никого не предупредив…

Господин Муженко успел разве что признаться, что и правда хотел сделать СБ и лично Волкову мелкую пакость, чтобы они его институт и его регион в покое оставили и чтобы на сторону от Рождественского не смотрели. Всего остального в мыслях не имел.

Тут Борис Николаевич ответил даже литературно почти:

- Нечего тебе, тля, между мной и Волковым лезть. Не дорос ещё.

Дальше приборы фиксировали только звуки механического происхождения.

Аркадий Петрович, надо сказать, услышав это «мной и Волковым», даже не поморщился – ни внешне, ни внутренне. Неудивительно, после стольких лет совместной работы.

Рождественский был с очевидностью ни при чем. О его невиновности свидетельствовал хронометраж. Борис Николаевич вызвал Муженко и начал делать из него алиби, еще не зная, что положение дел куда опасней, чем он думает. Он считал, что имеет дело с потенциальной крупной межведомственной склокой, отягощенной тем, что весь этот дурацкий расклад очень походил на его обычные забавы в стиле «разделяй, а потом еще раз разделяй». Только Борис Николаевич с Волковым, после предыдущего случая, ссориться не хотел, а прямо заявить «На этот раз оно не моих рук дело» - не мог. Ниже достоинства и никто не поверит. То, что Муженко бросил беглецов на улице, Рождественского не заинтересовало и не обеспокоило – в тот момент он просто не знал, что они и есть то ядерное устройство, которое сейчас взорвется и все ему обрушит. Когда узнал, с его точки зрения, все уже было в порядке – лояльная «Омега» как всегда услышала первой, проявила инициативу, устройство перехватила и уничтожила. Нет эмпатов – нет претензий. Молодцы, что тут скажешь.

Вот этим, пожалуй, происшествие отличалось от екатеринославского инцидента – в худшую сторону. Его не только никто не заказывал - оно дошло до высшего уровня и его там искренне… не заметили. Не взорвалось, и отлично.

На следующий день господин Муженко, восстановившийся и свежий, вернулся в училище, ознакомился с мнением окружающих – и разозлился. В этом состоянии и объяснял всем вокруг, что у него-то все было под контролем, он их вел и от всех глупостей застраховался. Но от обыкновенных глупостей, а не от этого! Сначала курсант этот чудовищный зачем-то погнал наживку на улицу! зачем-то затеял драку! рапорт этот безумный… Он, Муженко, услышав вызов от глубокоуважаемого мастера, беглецов просто спать положил, как он мог знать, что их «Омега» украдет? А они же нарочно. И нарочно убили, спящих, вместе с младенцем, чтобы те про Климова их ковровского лишнего не рассказали. Кстати, может быть, у «Омеги», вообще, какие-то свои дела с «подземкой» и даже скорее всего… Но он-то, Муженко, этого не знал и предвидеть не мог…

«Омега», кстати, ни тогда, ни потом ни на обвинения (от Муженко), ни на благодарности (от Рождественского) не отозвалась никак. Украли – и хорошо, убили – и ладно.

А вот Училище прекрасно знало, что врал господин Муженко по всем совершенно пунктам. Кессель в их базы просто залез, а потом сходил и поговорил. Все знали и все понимали – курсанты, дежурившие в том реанимобиле, тоже сдали свои отчеты. Беглецы находились в коме, состояние их стремительно ухудшалось и вся специализированная аппаратура скорой помощи не могла их удержать. Преподаватель, руководивший группой, тут же вывел всех из операции и отправил писать, а сам повез пострадавших к ближайшим специалистам – то есть в Донской. На сон состояние походило как Танатос на Гипноса. Как явление третьекурснику Габриэляну призрака матери – при полной потере связи – на нормальную учебную ситуацию.

В Училище все понимали и не удивлялись ни безумным интригам, ни небрежности. Разве что патологическим оправданиям – и то слегка. Поскольку в глубине своей составной души Училище СБ относилось к перестроенным как к олимпийскому пантеону – то есть как к банде гиперактивных и крайне могущественных детей с вопиющим и уже некорректируемым отставанием в развитии. Осознав это, Кессель-внутренний едва воздухом не подавился.

Снаружи он вежливо беседовал с Екатериной Матвеевной, директором, о том, что господина Муженко, конечно же, можно уволить немедленно и даже его мастер не станет возражать, но лучше бы сделать это примерно через год… Поскольку ничего не было. Ни внеклассовых эмпатов, ни ковровского партизана, ни идиотской интриги, ничего. Не за что увольнять. Собеседники были полностью меж собой согласны.

Внутри же… он почти чувствовал гнев. Он видел: эти люди знали свое дело. Во время учений в провинции они все время держали господина Муженко под надзором. Товарищ директор лично поехала – она, конечно, не отчитывалась перед Кесселем, но намерения было легко прочесть по принятым мерам. Они не успели помешать аресту Климова, потому что на предыдущем этапе операции случилась уже нормальная, классическая накладка – погоня, конфискация транспортного средства, авария – так что Екатерина Матвеевна занималась ликвидацией последствий и опоздала на решающие четверть часа. Бывает. Но, сколько мог судить Кессель, московскую часть учений они не прикрыли никем, ничем. Более того, один из двух преподавателей, работавших непосредственно в связке с Муженко, был отозван… принимать экзамен. Это при том, что Муженко не позаботился о технике безопасности и даже заместителя себе не назначил.

Не поддерживали связь, не проверили расписание, не узнали вовремя, что второго человека, этого Васильева, больше нет на месте. Не приняли мер, которые с гарантией обеспечили бы безопасность. Вели себя так, будто ситуация – штатная. Потому что поступить иначе, значит публично допустить сомнения в том, что господин Рождественский… контролирует столицу. И одновременно – столь же публично усомниться в универсальных способностях высоких господ. Бросить вызов.

В общем, единственным, кого в этой ситуации Кессель почти мог понять, был скандалист-третьекурсник, который сначала, кажется, не поверил своим глазам, а потом поверил и попросту начал орать на всех частотах – вдруг кто-нибудь обратит внимание и вмешается? Про «почти» можно было и спросить.

- А этот ваш курсант, - говорит он, - если уж он нарушил режим операции, что ему помешало разыскать вас – или кого-то из преподавателей с полномочиями?

- Возраст, - пожимает плечами Екатерина Матвеевна, - он старше сокурсников. Специальность, отсутствие опыта. Избыток мозгов. Он, - поясняет директор, - переоценил масштаб… происходящего. Не дал поправки на глупость.

И, не меняя тона, добавляет, - Полезете к мальчику, руки оборву. Ему без вас досталось.

Самого Кесселя она при этом видит целиком и боевые качества его оценивает достаточно точно – одна из немногих. Просто она на своей территории. Собственно, этого вполне достаточно.

Андрей Робертович смотрит на прекрасную женщину в ожерелье из черепов. Слушает ее слова. Курсант «не дал поправки на глупость». Очень похоже на правду. Третьекурсник, кажется, решил, что интригу такими средствами и с таким риском, может вести только крупный игрок ради соразмерной цели… а потому нет смысла звать из-за холмов кавалерию – кавалерия либо сама в деле, либо заведомо не успеет, играть придется тем, что сдано...

Товарищ директор, в отличие от него, знала: причиной почти любой интриги, скорее, будут отраслевые и клановые амбиции… если не чья-то отдавленная позавчерашняя мозоль. Греческие боги – кто-то кому-то плюнул в суп и они уже валят Пелион на Оссу. Не обязательно, кстати, по адресу обидчика. Могут и промахнуться, по незнакомству с географией. Кроме того, мозоли, интересы и некомпетентность способны сойтись в каком угодно сочетании. Исходить всегда следует из этого, меры принимать – отталкиваясь от этого, а вот вести себя так, будто все действительное и правда разумно, будто мир хорошо распланирован предусмотрительными высшими существами и устроен наилучшим образом. Вести и искренне верить в эту картину, потому что иначе то самое действительное в лучшем случае убьет тебя – а в худшем рухнет, придавив все вокруг.

Тут не директора и не Училище следует лечить от двоемыслия – тут нужно среду менять, чтобы двоемыслие перестало быть самой безопасной картиной мира. Как бабочки Дарвина. Чтобы они могли поменять цвета на светлые, нужно убрать смог. Так Андрей Робертович Волкову и скажет. В той части, что касается училища СБ, но не референтуры самого Волкова.

Потому что Екатерина Матвеевна так и не услышала о проблеме, пока все не закончилось, третьекурсник Габриэлян столкнулся с ней в лоб и принялся решать ее подручными средствами, «Омега» получила двух пациентов в непробиваемой коме и вынуждена была выбирать из наличных зол… а вот референтура главы СБ узнала о том, что в учебной операции возможно задействованы эмпаты особой мощности, вечером предыдущего дня.

То, что они не доложили Волкову сразу, нареканий не вызывало. Незарегистрированные эмпаты в операции это абсурд, а зарегистрированные не образуют криминала. Глава СБ должен получить сводку, на основании которой можно принимать решения, а не старинный прогноз погоды. Но почему они не отработали информацию с полной отдачей – исходя, хотя бы, из того, что предупредивший их коллега прилично рисковал, сдавая данные операции референтуре поперек собственного начальства?

(Отдельного упоминания заслуживало начальство информатора, никого ни в какую известность не поставившее по очень понятной логике – это рождественский Муженко напал на рождественскую же «Омегу», а она на него, пусть глушат друг друга как хотят, а нам, пожалуйста, чашечку кофе. Если же мы доложим об этом по команде, там будут обязаны вмешаться… и пропал наш кофе.)

Ответ был прост и состоял из двух частей. Чтобы вести расследование не остаточным порядком, после всех текущих дел и не силами четырех человек и наличной техники, референтуре пришлось бы высунуться, показать рожки, начать заказывать и требовать – чего, по мнению старших референтов, она делать категорически не должна была. В ситуации неопределенности и возможного административного конфликта – заползи под камень, заройся в ил, и собирай те сведения, что придут к тебе сами, а не то ахнуть не успеешь, как окажешься действующим лицом. Нарвешься – и начальство тебя не поблагодарит. То, из-за чего Кесселя поначалу опасались коллеги в технических службах – само его присутствие повышало их шансы внезапно оказаться на сцене.

Вторая же часть была еще проще: о событиях, не находящихся прямо в зоне ответственности СБ, старшие референты не хотели даже узнавать. Вернее, не хотели по собственной инициативе. Приказ – дело другое, а вот рисковать, шуметь, вторгаться на чужую территорию и даже четко ставить себе задачи референтура была готова только в одном случае: если ее руководство видело в том прямую и явную выгоду. Тут – без ограничений. В прочих случаях: не смотри в бездну, идиот, и она не посмотрит на тебя.

Настрой эти две установки создавали соответствующий – и только им, например, могло объясняться то, что референтура чуть голову не сломала, пытаясь понять, на основании чего курсант Габриэлян заподозрил в беглецах недоброе… и выяснила, только когда один из младших референтов физически посмотрел в личное дело курсанта и увидел фотографию матери. То есть, когда эти данные для принятия решения уже не годились…

Обменяться информацией с «соседями» попробовали только один раз, тогда же. Вернее, попробовал в единственном числе. Тот самый младший референт. И то только потому, что находился через четверть города от начальства и оно могло сколько угодно отдавать ему возмущенные приказы прекратить (что и делало) – но не имело возможности контролировать его физически. Чуть позже, когда катастрофа на горизонте стала уже очевидной, референт-3 рискнула взбунтоваться и начать действовать, взяв ответственность на себя – и даже относительно преуспеть. Во всяком случае, по результатам ее вмешательства можно было надеяться, что хотя бы «Омега» не будет видеть в СБ врага… Но для эмпатов – поздно, поздно, поздно и только странной медлительностью Здравохраны, кажется, прозевавшей всю цепочку событий, не поздно для столицы.

Самым любопытным – для Кесселя – было то, что Аркадий Петрович своему штату этого поведения не заказывал. Кессель проверил эту версию первой – мало ли какие могли быть у Волкова аппаратные предпочтения. Убедился – нет. Не предписанная стратегия, не измена, даже не халатность. Презумпция. Автоматизм. В двух случаях все-таки нарушенный под давлением внешней угрозы.

- Музыкой навеяло. – говорит Волков, кажется, обо всем сразу, благодарит и отсылает. Референтура – его личная рабочая территория и ее устройство Кесселя не касается. Во всяком случае, пока его не спрашивают.

Кессель кивает и идет работать, собирать другую информацию. Пока что – это самое интересное время в его жизни. Он уже знаком с концепцией мыльной оперы. Эта – очень неплоха. Он почти признателен режиссеру.

***

Андрей Робертович живет, работает, легко сходится с людьми. У предшественника это тоже получалось хорошо, но – не так. Секрет прост – людям всегда что-то нужно, а Кессель берет их желания и не тратит усилий. Люди большей частью понятны, устроены просто и хотят простого. Иногда они совершают сложные ошибки – как Сергей Антонович, например, но это потому, что между ними и реальностью обычно стоит набор фильтров разной толщины и прозрачности. На них тоже несложно брать поправку. Да, секрет очень прост: быть внимательным и не желать зла. Кесселю кажется – он пока не разобрался, почему – что у предшественника были сложности именно с этим. Не получалось удерживать оба параметра одновременно. Похоже, предшественник был в этом больше похож на Волкова, чем на нынешнего Кесселя. Кесселю не в труд.

Он несколько раз сопровождает Волкова в Аахен. Просто потому, что так ложится служебная карта, поводов не ездить нет, а Аркадию Петровичу – интересно. С первой поездки интересно становится и Кесселю. Нет, он ничего не узнает – даже аукционный зал уже успели разобрать и перемонтировать во что-то другое, а до того Кесселя явно держали не в цитадели. В остальном же Аахен совершенно непохож на Москву – и еще меньше похож на столицу. Старый, медленный, местами тесный город. Живут в нем местные жители и их относительно немного. Все остальные – работают и уезжают. Вокруг заселено все. Всегда было заселено все. Со времен Рима. Очень видно.

Аахенская цитадель тоже совсем непохожа на московскую. Для начала, в ней живут, а не только ночуют. Поэтому она удобно придумана и хорошо построена – и даже твердая необходимость городить времянки в общественных помещениях и ограничивать пространство анклавов, даже очевидная глазу инженера хрустящая новизна, не мешают цитадели пахнуть как город, ощущаться как город – тем же старомодным угловатым уютом. Еще она, кажется, живая. Во всяком случае, реагирует на раздражители и обладает собственным цельным вниманием, не связанным прямо с рабочими задачами. Кессель бы с удовольствием поработал с ее машинами и людьми – и нелюдьми – но шансы, что его когда-нибудь туда допустят, равны… в общем, до Марса долететь проще. И не потому, что он когда-то уже снес одну такую управляющую систему, а потому что он теперь – офицер СБ одного из национальных государств и ему не положено. Законами ССН.

С персоналом соседских и несоседских и совсем уж дальних анклавов Кессель налаживает отношения почти мгновенно, падает в их среду как водоросль в воду – им скучно, они привыкли плести связи и наводить мосты и делают это рефлекторно. Еще они привыкли держаться друг за друга. Заговор прислуги. Когда перестают смотреть с любопытством или опаской – начинают смотреть с тем самым сочувствием. Это главное, что Кесселю не нравится в Аахене, кроме, собственно, формы правления. Не сочувствие, а то, чем оно вызвано. Здесь, как и в Москве в нем видят демонстрацию силы, приз, укрощенного дракона, которого водят на пояске от платья – мол, победитель хвастается и дразнит других, не справившихся или не посмевших попробовать. В Аахене никакой Борис Николаевич не травил воду. Они стоят выше по течению – а отрава та же.

В Московской цитадели, тем временем, у Кесселя все как-то налаживается. Здание уже знакомо всеми плитами и всей проводкой и давно уже не пытается сбивать его с толку и заплетать дороги. Ему улыбаются при встрече люди. От него меньше шарахаются знакомые перестроенные. Для него всегда есть работа – и с ним охотно делятся сведениями, как с дружелюбным компьютером. Понятно, что у шефа СБ есть коды доступа к этой машинке, но кто такие мы, маленькие люди и нелюди, чтобы нас ловили на этом уровне… Достаточно часто ему говорят что-то именно в расчете, что сведения дойдут до Волкова прямым и достаточно быстрым путем.

Внутри, где копится информация, все лучше складывается картина страны в полушаге от фазового перехода. С чего именно начнется катастрофа, Кессель пока сказать не может. Когда начнется – тоже не может. Точка невозврата – очень, очень близко. Кессель ценит возможность наблюдать за процессом и не пытается вмешаться. Никто пока не желает его вмешательства, а сам он – мертв.

В один прекрасный день, сменившись после тяжелого дежурства, специалист по системам связи узнает, что Борис Николаевич Рождественский только что вызвал, одолел и публично сожрал медика-администратора из Здравохраны, явившегося к нему на прием с каким-то неприятным делом… естественно, человека, нестарого еще – семидесяти не было, но уже не на пике формы. Кессель удивляется. Кажется, он опять что-то пропустил.

Высокие господа, особенно по молодости, часто дрались между собой и не всегда – не насмерть. Выясняли отношения, пробивали решения, устанавливали необходимую им иерархию. У людей это право вызывать и быть вызванными появлялось (в числе прочих) вместе с самой высокой градацией статусного чипа, доступной человеку. Чаще его называли стальным, иногда - серебряным. Потому что вызов – это фактически право уничтожить чужое ценное имущество, и не может же оно быть односторонним и принадлежать только людям… Что-то знакомо издевательское слышалось Кесселю в этой логике. По факту же, право вызова было управой на те структуры ССН, где в верхних эшелонах скопилось много людей, защищенных иммунитетом – как в Здравохране, или просто не было никого другого, как в армии… Кривой и неудобной, но управой. Нельзя съесть, но можно вызвать. Будешь карабкаться слишком высоко - из когорты неприкосновенных с личным иммунитетом перейдешь в потенциальных дуэлянтов поневоле. Противовес социальному лифту.

Но даже посреди административного или кланового конфликта даже самый очумевший молодняк никогда не вызывал небоеспособных на поединки насмерть. Убить того, кто заведомо не в состоянии тебе ответить – слабость и дурной тон.

Рождественский этого санитарного врача просто не заметил, со всем его сопротивлением. У того, как у вызываемого, конечно, было право на огнестрельное оружие и, более того, право на серебро… он даже честно попытался выстрелить. Борис Николаевич убил его и не остановился. Потребить противника, которого сам вызвал как равного – это даже не дурной тон, тут словарь этикета просто умолкает.

Вот он, толчок и начало перехода. Это понимает не только Кессель. Это написано на лицах коллег, на стенах цитадели. Департамент Здравоохранения не будет жаловаться в Аахен. Он будет драться здесь. Господин Рождественский ответит, чем сможет. С неба раздался голос и этот голос сказал «Всё».

Вот тут, в те доли секунды, пока новость проходит по синапсам и ложится в ячейки к прочей полезной информации, Кессель осознает три вещи. Во-первых, он ошибался – у него есть заказчик, совсем не Волков. Конечно, это была полная формальность, на его должность в цитадель не могли взять гражданского специалиста, система не позволяла, не предусматривала такой опции. Поэтому он сдал экзамены и нормативы, получил звание… и принес присягу. Он дал обязательство служить стране и защищать ее. Это входит в его должностные обязанности так же, как поддержание связи. Собственно, более высоким приоритетом. Вот что значит быть големом и вовремя не прочесть вложенную в тебя бумагу… особенно если вкладывал сам.

Второе соображение: он только что сменился с дежурства и, соответственно, прямо сейчас не подчиняется и не подотчетен никому. Никто не может запретить, никто не отвечает за его действия – и сам он не обязан соблюдать что бы то ни было, кроме законов страны и той самой бумаги.

Полосатые и цветные стены так же ровны, так же последовательны, подтверждают логику.

И третье, мелкое и плотное, почти материальное, как тот камешек на столе. Должность, из-за которой он принес присягу, давала ему стальной чип. Формально дело было даже не в личном статусе Кесселя, а в статусе оперотдела – и уровне информации, с которым приходилось работать. Но статус – вот он, а к нему – то самое право вызывать и быть вызванным. Аркадий Петрович – вряд ли имевший это в виду, хотя кто знает – в свое время настоял на том, чтобы личная (подарок) кесселева шпага ночевала там же, где и Кессель.

Андрей Робертович идет по коридорам очень плавно – но несколько быстрее человека – общий задумчивый вид и слегка пружинящее покрытие хорошо скрадывают скорость. Уже знает ту точку, где его вполне естественный и не вызывающий подозрений маршрут пересечется с траекторией Бориса Николаевича, направляющегося на совещание – естественно без охраны. Зачем ему в собственной цитадели и вдруг охрана – стены подпирать?

Мысли Кесселя полны печали. Потому что, вот есть, некто разрушивший как минимум одну цитадель – были в биографии профессора Эндрю лакуны, позволявшие предполагать, что нью-йоркская победа была совсем не случайна… и следует он по другой цитадели, при огнестрельном оружии и со шпагой под мышкой. И что? Совершенно же, увы, ничего. Никто даже не спросит, куда, откуда, кризис там, не кризис… идет – значит надо ему.

Самое обидное, что замечательная эта коллизия не только снаружи, но и внутри никаких чувств не вызывает. Действительно – надо. Потому что иначе перед собственным программным обеспечением неудобно. Ещё потому что импульс – есть и грех, буквально, его не использовать. Особенно по такому случаю.

Вопросов ему и правда никто не задавал, с первого дня. Настоящих. Риторические были – мол, откуда тут этот гад и ренегат, что он делает в святая святых… что характерно – только от людей. Перестроенные были умнее. Зрелые мгновенно понимали, что без прямой санкции кого-то на самом верху, находиться в цитадели данное несообразие не может, молодые не рисковали нападать на что-то настолько непонятное. Им, собственно, при виде Кесселя, кажется, вообще хотелось бежать без оглядки – до ближайшего укрытия.

Люди соответствующим зрением не обладали, но объяснять скандалистам меру их неправоты силой, как вполне принято было в этом новом мире, Кесселю не хотелось совершенно. Никто из них не испытывал нужных желаний, а без этого Андрей Робертович не ощущал ничего, кроме легкой, паутинной обиды – ведь казалось бы, и случаи один за другим, и предшественник был не дурак подраться, а бессмысленно. Так что обычно Кессель вежливо отвечал, что работает он тут, то есть служит. И довольно часто видел, как агрессия сменяется ужасом, а через некоторое время и тем самым сочувствием.

Вот и столкновение с Борисом Николаевичем ничего интересного не обещало.

Кессель свернул за угол, оказался лицом к лицу с тем самым Борисом Николаевичем, поздоровался, потому что поступить иначе было бы невежливо, и самым неприятным своим голосом – то есть, чуть менее грустным и деликатным – поинтересовался, молодец ли господин Рождественский только против заведомо слабейших, или все же готов встретиться с кем-то, кто может оказать сопротивление. Кессель не кричал, но знал, что слышно его на весь коридор и все перпендикулярные отводы. В ближайших помещениях его слышно тоже.

Спросил и слегка удивился. Потому что господин Рождественский, до того злой, сытый, но какой-то снулый, буквально распахнул глаза и посмотрел на оскорбителя вовсе не с недоумением и не с яростью, а с таким выражением счастья, что Кессель даже почувствовал что-то. Счастье было рода и вида специфического – будто Борис Николаевич был какой-то мститель, граф Монте-Кристо, весь шар земной обшаривший в поисках врага и злодея… надежду потерявший, и вдруг столкнувшийся с ним посреди собственного замка.

В общем, радовался господин Рождественский, что хоть кто-то в этом здании не стал его выходки терпеть – и был намерен этого кого-то показательно растоптать, чтобы не смела всякая вошь на него лапки поднимать в его собственном доме. Высокие чувства.

- Что, - спросил господин советник, видимо, насладившись первым слоем букета, - и ты, рожа, тут желаешь дуэли?

Убитый медик никакой дуэли не желал, но входить в эти семантические тонкости было незачем, тем более, что «рожи» вполне хватало, чтобы истолковать всю фразу в нужном духе.

- Да. - кивнул Кессель. – Вызов принят, благодарю вас.

И показал советнику шпагу.

- Мой выбор оружия.

Борис Николаевич засветился снова – уже не как горящий лес, но как особо крупная новогодняя ёлка.

- Мушкетер, бля. Гвардеец короля.

- Кардинала, - вежливо поправил Кессель, понимая, что эта ремарка сделает в ближайшие минуты, но отказать себе в удовольствии он не мог. Не хотел мочь.

Аркадий Петрович Кесселя, вероятно, потом сам прикончит дарёной шпагой за то, что его замешали в эту историю в качестве его высокопреосвященства, но и ладно.

Господин Рождественский, тем временем, никаких политических выводов не делает, а требует найти ему площадку и этот, как его, вертел, что у него там. И быстро. Совещание простаивает. Хотя оно, конечно, простоит, перетопчется.

Борис Николаевич не умеет фехтовать шпагой, но закономерно полагает – как и большинство окружающих – что в его возрасте это не имеет значения. Ну будет ему шпага мешать, немного, но шансов не уравняет. Тут они правы. Не уравняет.

Вокруг происходит очень много почти бесшумной, но лихорадочной деятельности, как в термитнике во время внезапного визита ревизора-муравьеда… какой герой за шесть или семь минут отыскал господину Рождественскому вполне приличную шпагу? Больше Кессель не видел противника до самого помоста – их развели, во избежание давления. Впрочем, господин Рождественский не собирался жульничать. Он собирался развлекаться. Кесселя оценивал по наблюдаемым параметрам – более или менее человеческим – и по ключевому фактору: возрасту. Кессель потерял симбионта меньше чем за сутки от перестроения. Перестроенный-однодневка… не соперник.

Кессель никого не обманывал намеренно – просто молчать ему было легче чем говорить, сохранять неподвижность проще, чем двигаться, действовать медленно естественней, чем торопиться, а применять лишнюю силу – вовсе не приходило в голову. Даже не потому что импульса было мало и его приходилось распределять очень скупо, а потому что цели в этом не было и смысла. Так что представление о Кесселе как о бойце имел только Волков, несколько человек из персонала усадьбы и очень везучий туарег из «цирка Барнума». Андрею Робертовичу было бы сложно справиться с Рождественским, сойдись они в рукопашной… потому что перестроенного в этом возрасте можно надежно убить только одним способом – отделив голову от тела. Голыми руками это все-таки тяжело. Он, наверное, все равно справился бы, но, скорее всего, умер. Только драться они собирались иначе.

Еще всем было понятно, что за год с небольшим нельзя научить человека фехтовать. Тоже верно. Научить – нельзя. Научиться – можно.

Бой не принес никакого удовлетворения. Даже чувства хорошо выполненной работы. Занял меньше минуты.

Голова Рождественского упала на помост лицом вверх и смотрела с искренним возмущением. Как так? Как посмели? Кто испортил это мироздание? Сила чувства была такова, что даже воздух, казалось, нагрелся.

Кессель предпочел бы, чтобы на его месте оказался кто-то, кто мог бы лучше оценить и ощутить все богатство сцены.

Кажется, отсутствие реакции голову возмущало тоже. Отрубил и даже не радуется. Она бы уже скомандовала отмену, да отсутствие воздуха мешало. Кессель вздохнул. В этом, опять-таки, возрасте, если сразу вернуть отсеченное обратно и быстро напоить пострадавшего, может и прирасти. Дуэльные правила запрещают такие действия, но когда речь идет в буквальном смысле о главе государства, правилами могут и пренебречь. Впрочем, желающих, кажется, не находилось. Впрочем, они еще могли выйти из шока и задуматься. Так что Кессель сделал два шага вперед – и разделил возмущенную голову на две половины. Наискосок – иначе было неудобно. Собрать череп во что-то работающее не получится даже у самых преданных и напуганных.

Вытер шпагу, спросил секундантов:

- Простите, я могу идти? – и поскольку никто не ответил «нет», повернулся и ушел.

Только в коридоре вошел в систему, ожидая увидеть вызов. Обнаружил, что Департамент Здравоохранения, уже успевший поднять войска по тревоге, официально объявил тревогу учебной. Без объяснений, потому что какие тут объяснения, учебная тревога и должна выглядеть как настоящая и начинаться вдруг. Было очевидно, что учебная тревога может с такой же легкостью снова стать настоящей – а может и не стать, если Здравохране не дадут повода. Обнаружил, что «Омега», те самые ловцы нелегалов и прочих диких перестроенных, служба, некогда созданная Рождественским и, по всеобщему мнению, являвшаяся его личной гвардией, демонстративно под запись сидит на базах – и эти данные подтверждаются перекрестно.

Обнаружил, что за время до поединка, во время поединка и после поединка, никто из потенциальных хищников, сепаратистов и кандидатов на место Бориса Николаевича даже не пошевелился. Поскольку предполагать в них наличие доброй воли не стал бы даже сказочник, оставалось думать, что кто-то своевременно – и очень убедительно – воззвал к соображениям выгоды и, особенно, инстинкту самосохранения. Обнаружил, что новость о смерти Рождественского не вышла за пределы служебной сети, что оперотдел тоже поднят уже по вполне боевой тревоге, весь личный состав отозван – и что его самого просят явиться по месту и включиться в работу. В тот самый процесс умиротворения. Сообщение было обращено к майору Кесселю. В конце смены он еще был капитаном.

Из всего этого следовало, что Волков был готов не просто к кризису, он был готов к перевороту. Каковой и запустил еще до того, как Кессель перехватил Рождественского. Еще получалось, что, назвав себя гвардейцем кардинала, товарищ майор А.Р. Кессель не солгал ни единым словом.

Ему неожиданно приятно. Поступил так, как считал должным, а потом так, как хотелось. Оба раза все правильно. И когда осознал, что понимает присягу буквально, и не отвернулся от выводов – и когда пошутил потом. «Гвардеец кардинала» по полезности оказался едва не вровень с самим убийством (называть про себя дуэлью столкновение, где у противника нет шансов, Кессель не хотел). «Гвардеец» сказал всем, кто слушал, и всем, кому доложили, примерно следующее: Волков в курсе, Волков работает с ситуацией и будет крайне недоволен, если кто-то помешает его высокопреосвященству… обеспечивать безопасность и хлопотать за ЕРФ перед сатаной. Поскольку Волков действительно работал с ситуацией, ему это очень помогло. Хорошо. А то, что в результате симпатичная Кесселю страна, кажется, возьмет и не уйдет в воронку, останется цела – даже лучше.

Самого Аркадия Петровича Кессель видит через двое суток и почти случайно. Вернее, в одном объеме они оказываются обстоятельствами переворота – кто бы знал, как тяжело и хлопотно брать власть в стране, даже если вы в ней и так были на какую-то долю властью – а вот время на то, чтобы выделить и остановиться, смертно занятый Волков тратит вполне намеренно.

Говорит в «ракушке»:

- Когда вы шутите, Андрей Робертович, мне все время кажется, что вы шутите.

Говорит:

- Мы пропустили тренировку.

Говорит:

- Спасибо.

И это совершенно другое «спасибо». Иного качества. Кессель не уверен, что он хочет быть тем, к кому оно обращено. Проблема в том, что он им уже стал и сделанного не разделаешь. Поэтому он отвечает «Пожалуйста, Аркадий Петрович» и идет работать. Тем более, что до сих пор он только разрушал царства – спасать их он не пробовал, а это, скорее всего, вполне интересное занятие.

***

Худо, худо, ах, французы,

В Ронцевале было вам!

Карл Великий там лишился

Лучших рыцарей своих...

Где-то в половине первого в пятницу, 26 июля 2120 года майор Андрей Робертович Кессель сидел в погребке на Кокереллштрассе, потихонечку допивал вторую рюмку обнаружившейся в погребке палинки (местное пиво не вызывало у него интереса, а неместное вовсе необязательно было пить в Аахене) и дочитывал вторую главу «Посмертных записок Пиквикского клуба». Персонажи ввязались в роскошную бессмысленную свару и собирались драться на дуэли, палинка пахла осенним сливовым садом, а погребок – почти ничем, каким-то моющим средством со вкусом дерева и дыма… выпущенные свои или перехваченные городские «глаза» контролировали территорию на километр вокруг, солнце и ветер падали с датчиков на канал, а где-то почти под теменной костью определенно проснулся «Граф Гваринос» в сентиментальном переводе Карамзина, стучался в стены извилин своим неуклюжим телом, гремел железом и требовал внимания.

Это был, пожалуй, результат. Если верить оперативным данным, при жизни Кессель мог похвастаться отличной интуицией и чувством момента. После смерти он не вовсе потерял эту способность, хоть историю с Сергеем Антоновичем взять, хоть того же «кардинала», но вот слушать подсказки сознательно – разучился. Впрочем, за последний – довольно бурный – месяц обнаружилось, что если с полной самоотдачей заняться каким-нибудь приятным делом, а лучше – несколькими, то рано или поздно на стене проступит какой-нибудь текст. Разговаривать с владельцем напрямую мозг пока отказывался.

Ну хорошо. Почему Карл Великий, понятно. Потому что вокруг - Аахен. Серебряный город. Некогда столица империи каролингов, а теперь столица иной и куда более обширной империи, от некоторых особенностей которой мифологического Карла хватил бы удар, а исторического, пожалуй, что и нет. Почему лишился лучших рыцарей - вопрос. Вернее, каких-то рыцарей он определенно должен был лишиться, потому что на Андрея Робертовича нехорошо поглядывали еще вчера, а уж сегодня, в его выходной, его непременно должны были отыскать и вызвать – и, возможно, не единожды.

Ему, конечно, и раньше случалось приезжать в Аахен – но тогда его патрон числился всего лишь руководителем СБ, а не без пяти минут главой государства, а сам он для большинства наблюдателей был заметной, но вещью, фурнитурой. Мелкий ход, дающий пару очков в бесконечной иерархической партии – купить обломки инсургента, склеить изолентой и взять на работу в службу безопасности. Демонстрация: «У вас он цитадели взрывает, а у нас и не такие перевоспитываются». На деле, Аркадий Петрович Волков такие игры терпеть не мог. Но никогда и ни с кем не спорил. Просто шел себе и делал, что считал нужным – и не мешал окружающим строить семантические замки. Так или иначе, Кессель занимал в аахенской картине мира место битой молью оленьей головы на стене – и внимания на него обращали примерно столько же.

Но это счастливое время миновало еще в мае. В тот самый день, когда Кессель вышел из-за поворота навстречу Борису Николаевичу Рождественскому и задал тот самый вопрос. Так что теперь сообщение выглядело чуть иначе: «У вас он цитадели взрывает, а у нас – убивает советников на равном оружии, когда эти советники окончательно перестают видеть поле. Делайте выводы».

Так что следовало ждать визитов от тех, кто, познакомившись с судьбой Рождественского не испугался, а решил, что покойный господин советник, несмотря на скорость и силу, бойцом был, скорее, посредственным, а незнакомое оружие и просто ему мешало… Тем не менее, тот, кто сумеет покончить с его убийцей – будь этот убийца хоть данпилом, хоть дистанционно управляемым големом (в качестве управляющего предполагался, естественно, Волков), хоть чертом в двух ступах сразу – очень сильно поднимется в глазах окружающих и как боец, и как политик. Поскольку совершенно точно известно, что Аахенский совет, конечно, благодарен Аркадию Петровичу за предотвращение внутренней войны… но советником предпочел бы видеть кого-то другого и уж точно желал бы как-нибудь поставить Волкова на место. Уничтожение того орудия, которым убили Рождественского, вполне подойдет.

Потому Андрей Робертович и предпочел в свой выходной убраться из анклава и из Цитадели подальше в город. Визитеров он не опасался, но желания тратить на них свободное время не испытывал. Были на свете занятия поинтересней. Например, посидеть в приятном месте, послушать музыку, книжку почитать… Нет, где-то между глотками палинки проскакивала мысль – а вдруг попадется кто-то по-настоящему честолюбивый или азартный, способный высечь искру? Потом кофе шел следом, говоря: такой противник и в городе отыщет, и способ уговорить найдет.

Последствия убийства Рождественского были, однако, вещью скучной, предсказуемой и известной. Интуиция же всегда наводила на неизвестное – вернее, незамеченное, невидимое. Кессель сделал еще глоток. Палинка была относительно некрепкая - в Венгрии она попадается и градусов на 60, тогда возникает ощущение, что проглотил маленького, но очень горячего ежа - и нужно срочно топить его в кофе. Поставил рюмку на стол, огляделся в поисках кельнера - погребок был почти пуст и, естественно, совершенно "чист". Пробежался по «глазам» - снитчам и птицам – проверяя, как там дела с наблюдателями? Очень медленно положил руки на книгу, прикрыл глаза. Уже знал, конечно, что не померещилось. На серебристой многомерной карте Аахена – серебро к серебру – зияла прореха. Там, где несколько минут назад еще патрулировали «снитчи» и тянулись щупальцами запросы службы безопасности Аахенской цитадели, теперь светились зеленым свободные уровни.

Отвергнут. Перестал быть предметом интереса. Впервые на памяти. Ну, допустим, у него выходной, на самом деле выходной, а не по легенде, но окружающим знать об этом неоткуда. Кроме того, по предыдущему опыту, Цитадели было совершенно все равно, дела он пытает или без дела летает, все книжные лавочки Аахена за ним обошли и через плечо подглядывали. С учетом возможных визитов, в общем, и сам Кессель не отказался бы посмотреть, хотя и не первым приоритетом, много после Диккенса.

Ну, поскольку подвальчик чист... Кессель сочинил несколько «кукол», разнес их по мировой географии, наградил всеми нужными параметрами и попытался зайти в систему анклава. Ничего. Связаться с аппаратной – ничего. Вызвать кого-то из тех, кто находился внутри – никак. Даже не черная дыра, потому что в дыру все доходит, это оттуда почти ничего не просачивается. Просто анклав взяли и вырезали из электронной реальности, буквально по ободку – при том, что на схеме Цитадели он все еще присутствовал. Сто из ста. Если вам на голову ни с того ни с сего падает кирпич, это еще может быть совпадением. Если у вас пропадает связь, кто-то хочет вашей смерти.

Почему-то Кесселю казалось, что атаку с его выходным совместили неслучайно. Отсутствующие же цитадельские снитчи тоже не были случайностью, а были, наоборот, аккуратным дружеским жестом. Сделает гость выводы из отсутствия слежки – прекрасно. Нет? Ну кому нужны такие гости?

Кивнул. Пропал выходной. Нет, время-то ему компенсируют, конечно, но настроение, палинка, счастливый идиотизм Пиквикского клуба… обида крутилась где-то под языком, вот поверни ее чуть-чуть, и ощутишь вкус, фруктовый, сладкий и едкий, похожий на палинку. Но нет, не удалось. Не в этот раз.

Москву он предупредил рефлекторно. Потому что того требовали порядок и процедура и еще потому, что они, почти наверняка, уже сами в курсе, но отправить сообщение - разумней, чем оставить их гадать, почему ты этого не сделал. Пределов воображения господина Рыбака, вдруг потерявшего контакт с начальством и мастером, Кессель выяснять не желал, особенно экспериментальным путем, особенно сейчас. Тем более, что из Москвы могли прийти инструкции или нужные сведения – а исчезнуть, при необходимости, он и так способен в любой момент, и чем ему помешает господин Рыбак, командировку не закроет?

Параллельно Кессель обшарил город в поисках тех из делегации и персонала анклава, кто выходил или собирался наружу. Обнаружил начальницу смены – непрямо, в больнице, в реанимации. Это было уже двести из ста. Вечерняя инаугурация обещала быть интересной. Зато сотрудник, дежуривший в городе, отозвался мгновенно.

Кессель встал, расплатился, вышел и двинулся к вокзалу. Специально сделал крюк, чтобы пройти через Урсулиненштрассе – там липы нависают прямо над улицей и плоские плиты как синяя драконья чешуя. «Посмертные записки» он оставил в баре на столе – вдруг кто-то еще любит хорошую английскую прозу? Кельнер ничего ему не сказал.

Аахенская цитадель качественно охраняла себя – но привычка завоевывать друзей и оказывать влияние на людей в очередной раз принесла плоды. Здесь глаза камеры в чужом тамбуре, там вход в полуоткрытую сетку для днюющих в цитадели молодых перестроенных… за несколько минут быстрым шагом можно твердо выяснить, что войны в цитадели пока нет, а вот у евроссийского анклава гости – но гости эти пока еще стоят в тамбуре на реке Угре. Время есть – но неизвестно, в каком объеме, потому что связь анклаву отключали не извне.

Суслик вышел на привокзальную площадь. Сумасшедшие металлические лошади, непонятным образом укорененные прямо в брусчатке, рвались куда-то на юг. Ветер волок туда-сюда обрывок плаката с афишной тумбы. Сколько бы Суслик не приезжал в Ааахен, плакаты на привокзальной тумбе вечно были надорваны. Традиция. Он набрал комбинацию. Это был запасной номер замначальника смены. Только со вчерашнего дня этот аппарат – без ведома хозяина - считал, что располагается на железнодорожном терминале в Тукамкари, штат Техас. Впрочем, где бы он ни находился, отвечать он отказывался категорически, но делал это традиционно – длинными гудками. Новость. Не прорезь в пространстве, не блокада, просто не отвечают на звонок. Возможно, аппарат включен – а вот хозяин его выключен.

Кессель покачал головой и сказал аппарату:

- Кажется, этот поезд не идет до Тукамкари.

В трубке щелкнуло.

- Приемная советника Волкова. - отозвался знакомый мужской голос.

Новый референт, стажер. Совершенно неподходящая компания для товарища Смирнова и для комма его. А еще почему-то казалось, что стажер внутри себя булькает от хохота, а наружу это бульканье выпустить по каким-то причинам не может.

Кессель почти пожал плечами, представился – и начал работать.

***

Кессель появился в Цитадели что-то около полуночи. Его присутствие в здании не требовалось, его присутствие на инаугурации было лишним. Так что с площади он зашел обратно в погребок, забрать книжку, потом решил выпить еще палинки, раз уж вернулся, потом книжка пошла, а потом выяснилось, что вечером в заведении играет неплохой, нет, просто очень хороший джазовый пианист. К моменту его возвращения в российский анклав большую часть последствий деятельности шустрого референта уже успели убрать и зарихтовать, но тамбур все равно выглядел впечатляюще. Если знать, куда смотреть. Рассказы прямых и косвенных очевидцев были вполне под стать пейзажу. Или натюрморту, если понимать это слово совсем буквально.

Увидев бывшего курсанта в составе волковской референтуры, Андрей Робертович не удивился. Быстро думает, быстро действует, готов брать на себя ответственность – а склонность игнорировать целые куски действительности, переусложнять и пользоваться кувалдой там, где хватит обычного молотка, ему Екатерина Матвеевна, наверняка, открутила. Было это желание на ней крупными буквами написано. Обработать напильником и гаечным ключом – и чем не кандидат в новую референтуру? Так что не удивился и не очень заинтересовался. Хотя собирался, при случае, посмотреть глазами, потому что казалось Кесселю, что записи и документы о той истории упускают какой-то важный параметр.

Сейчас тоже так казалось. Обстоятельства смерти Смирнова в сочетании с огнеметом – и его политической подоплекой - выглядели бы как часть диагноза. Но носитель такого диагноза и в училище не поступил бы, и из училища не выпустился бы – и в крайнем, маловероятном случае мимо Аркадия Петровича не прошел бы. Четыре столетия опыта есть четыре столетия опыта.

Манера командовать парадом из одного кресла с трупом и счастливая драка с товарищем Орлик не лезли даже в диагноз. При этом, Смирнов был профессионалом, пусть и сильно оплывшим, а стажер убил его и не заметил. Коды активации системы и оружейная схема тоже не валялись где попало. К моменту возвращения Кесселя Габриэлян отсыпался у себя уже в качеств полноправного референта без номера. Кандидата в референты-1. Значит, действия свои Аркадию Петровичу объяснил устраивающим Волкова образом.

Спрашивать Аркадия Петровича, что тут происходит, было неспортивно. И неинтересно. И контрпродуктивно. Маленький серый росток любопытства-веселья-отвращения выгодней было полить самому.

Кессель собирался встать рано. Но до тренировочного зала он добрался только около одиннадцати.

Габриэлян уже устроился напротив большого мешка и отрабатывал связку «локоть — колено». Минута атаки, тридцать секунд отдыха. Серия из десяти. Сам Кессель так не мог. Уставал. Вернее, терял импульс, превращался из голема в пустой пересохший механизм. Да и необходимости не было. Если его странный организм и нуждался в нагрузке, фехтования с Волковым было достаточно.

Совершенно неважная информация. Потому что воздух вокруг бывшего стажера дрожал и переливался, обтекая его. Референт Габриэлян был весь здесь, полностью, в каждом движении, жил всю эту тяжелую рутину осознанно, как у перестроенных выходит годам к пятнадцати. Хуже того, он от нее удовольствие получал. От каждого движения и каждой мысли. От самого процесса сосредоточения, сбора, уточнения себя. Оно и висело в воздухе, это удовольствие, мерцало, дразнило, предлагало присоединиться. Кесселю.

Минут пятнадцать Кессель стоял и смотрел, как Габриэлян работает. Присматриваясь, проверяя. Ожидая. Сравнивая. Поток не иссякал, ощущения не менялись. Потом он подошел и встал рядом с мешком. Слева.

— А что, — спросил Кессель, — если бы это был легальный визит?

Габриэлян прервал серию. Лицо его было мокрым от пота. Очки сидели на переносице как каменные.

- Да что ж такое с этим тренажером? – непонятно пробормотал он. - Не бывает таких совпадений, - потом вскинул голову. - А это имело бы какое-то значение?

Ответ был правильным. На действиях это обстоятельство сказаться не должно было никак. Глаза – тоже правильными, такими как должны быть. Внутри желтой радужки вертикальной чертой стоял огонь – от поверхности земли до зенита. Не стеной, не потоком багровой лавы. Лучом, столбом, острием копья. Человек перед ним был занят делом, а еще он жил и был счастлив. Всегда.

Кессель прекрасно знал это выражение глаз. Видел – у предшественника. Веселое безумие логиков. Виттенбергский вальс — раз, два, три — почему не я, почему не сейчас, кто хочет жить вечно? Кессель напомнил себе о необходимости дышать воздухом, вдохнул и впервые подумал, что предшественник – это все-таки он сам. Впервые нашлось чем это подумать. Но предшественник был человеком, у него были жена и дочь, он слишком ко многому был привязан. Давно, «в другой стране. К тому же девка умерла».

А что теперь?

Идея провести экскурсию по цитадели не принадлежала Андрею Робертовичу. Его еще прошлой ночью вежливо попросили о ней коллеги из других анклавов. Провести, познакомить, показать слишком шустрому стрелку, как здесь все устроено и принято на самом деле. Кессель вел и фиксировал – на чем останавливается взгляд спутника, какие вопросы он задает, как слушает, чем интересуется. Выводы озадачивали: референт смотрел совершенно по-другому, но видел то же, что и сам Кессель. А еще он Кесселя нес. В этом не было необходимости, самой задачи пополам с любопытством хватило бы, но Кессель чувствовал подпирающий его ровный гул, наполовину поток высокого напряжения, наполовину – океанский прибой в полнолуние.

И еще – почти все, что делал человек рядом с ним, делалось зачем-то. Не обязательно правильно, не наилучшим образом, с отвлечениями и развлечениями. Но где-то там, в пространстве и во времени была точка. Цель, она же средство, она же представление. Почему-то Кесселю казалось, что он может найти эту точку с закрытыми глазами, что она стояла над ним, когда он шел навстречу Рождественскому.

Смирнова референт убил по ошибке. В цейтноте. От усталости и недосыпа. Теперь это было очевидно: достаточно сравнить, тот рваный рисунок, которым Габриэлян двигался в аппаратной, и поток сейчас – и наложить на рабочее расписание. В том очень знакомом Кесселю полубеспамятстве, когда ресурса осталось – только на текущую задачу, а все остальное просто осыпается за кадром и даже этого сухого шороха ты не слышишь. Но про точку он не забыл. Выбор оружия, во всех смыслах – и выбор мишени - определяла именно она.

Так что после экскурсии, в коридоре Кессель выбрал удобное место и спросил:

- Габриэлян, а чем ты, например, отличаешься от высоких господ?

Потому что очень это было похоже на перестроенных и их отцентровку, на их «внутреннюю территорию», зону интересов, совпадающую с границами личности. Услышал:

- По существу? Я убийца, а не астроном.

Кессель кивнул и пошел дальше – ну вот, тебе ответили отзывом на пароль и ответ опять был правильным – и что теперь с этим делать?

Утром Волков сказал:

- Кого я взял на службу? А посмотрите поближе – и расскажете мне, что это я взял на службу. Мне важно ваше мнение.

***

Вернувшись к себе, Кессель нашел и прочел магистерскую работу Габриэляна. Потом ее справочный аппарат. Потом – спокойно и медленно - три десятка детских книг, из числа упоминавшихся. Времени на это ушло много больше расчетного, но Кесселя не просили поторопиться – и он не торопился. Потом перечитал работу заново, получив немалое удовольствие от советской школы иллюстрации и ее исторических корней и аллюзий, от анализа и плотности мысли. После этого у него осталось два вопроса: читала ли магистерскую прекрасная дама Екатерина Матвеевна и, если да, что она имела в виду потом.

Человек, написавший эту книгу, учился видеть общество изнутри. Страхи, представления о прекрасном, предрассудки, привычки, механизмы узнавания… Почему писатель, пытающийся поговорить о революции и ее последствиях – великих и ужасных, вызывает на страницы книги именно джинна – и называть его «Хоттабычем»? Как художники подбирают джинну облик? Что позволяет читателю понимать сказанное и нарисованное во всех слоях, даже в тех, о которых страшно отдавать себе отчет? Перенести разработанный метод с двадцатого века на двадцать второй – дело техники.

Еще методика с головой выдавала точку зрения самого автора. Ценности и предпочтения – начиная с внимания и любви к мелочам и заканчивая категорическим нежеланием уступать любой клочок освоенного. И то, что к моменту, когда работа была сдана, для правильной, осмысленной, качественной войны с существующим строем искусствоведу Габриэляну не хватало только технических знаний и доступа к внутренней информации – училище СБ обеспечивало то и другое.

Кессель думает, что его предшественник для поступления в Училище был недостаточно наглым – или недостаточно молодым. А возможно, нашел эти знания в другом месте. Штаты Северной Америки больше ЕРФ – и много разнообразней. Эту мысль он откладывает на потом – и продолжает приглядываться. Возможностей много – администрация перестраивается, новой референтуре нужны другие системы связи, а системы связи это Кессель. Кроме того, референтура готовит господину фон Литтенхайму встречный сюрприз… а поскольку раньше она не занималась силовыми операциями – даже такими, через вторые руки – нехватку всего восполняют другие службы, в том числе – оперотдел.

Работать с Габриэляном очень удобно: он всегда понимает, что ему нужно, в каком виде и когда, не требует невозможного, охотно спрашивает, если не знает, с удовольствием принимает поправки. Еще он относится к действительности с твердым и уверенным пессимизмом: ресурсов никогда не бывает достаточно; если ошибка возможна, она произойдет, если невозможна – тем более; любое сложное действие должно состоять из очень простых и совершенно неизбежных… поверх пессимизма лежит твердый и уверенный оптимизм: нет таких задач, из которых нельзя извлечь пользу и много удовольствия, если умеючи.

С ним, с Кесселем, референт Габриэлян вел себя как жених, осторожно подбирающий ключи к очень разборчивой невесте – искал точки соприкосновения, с удовольствием оказывал и принимал услуги, точно отвечал на вопросы, был готов ждать… и разговаривал так, будто на свете не существовало службы безопасности и они оба не работали в этом учреждении. Счастливое штормовое море, ракету, вставшую на огонь, огонь, двигающий ракету, плазму на стадии перехода, притяжение сосредоточенной, спрессованной материи, как выяснилось, ощущал в Габриэляне он один. Коллеги-перестроенные хором хвалили кондиционирование – мол, если не хочет что-то показать, то эманаций от него как от кошки, даже меньше. Даже не ждешь этакой вежливости.

А где-то дня через три после весьма и весьма поучительной поездки в Тулу Габриэлян подошел к нему и пригласил в гости. На чай.

Увидев квартиру – со всеми ее растениями, стеллажами и странной внутренней планировкой, а потом – переставшего маскироваться и закрываться стажера Винницкого, со всей его не менее странной внутренней планировкой, Кессель думает, что в новой жизни никто, пожалуй, не доверял ему – сознательно – в той же мере. Разве что Аркадий Петрович, хорошо научивший его фехтовать и немного – жить.

За чаем и вкусной домашней выпечкой разговаривали о чем угодно – о той самой магистерской, о семейных историях и кланах, о детских книгах и разнице культур… разговаривали ровно об одном – о войне, которая теперь придет не завтра, но все равно слишком скоро.

Потом Кессель взял с блюдечка еще один засоленный грецкий орех, покрутил в пальцах. Нет смысла говорить «я не тот, кто жил здесь раньше» - они это знают. Нет смысла говорить «я до сих пор больше ‘что’, чем ‘кто’» - они это знают тоже и, кажется, в глазах Винницкого нет ужаса только потому, что сейчас это не вполне глаза Винницкого. Нет смысла говорить, что инерция системы – чудовищна, и шансы преодолеть ее втроем равны… он даже может посчитать эту малую величину, едва отличную от ноля.

- Вы приглашаете меня в заговор. Ваш заговор. Против чего?

Он не говорит «против перестроенных и существующей власти» - потому что это не так. Хочет знать – как.

- В пользу. – отзывается Габриэлян. – Нашу собственную.

- И даже лучше чем нашу, - добавляет Винницкий, - потому что еще немножечко – человечества.

Тут стоило бы спросить, каким определением человечества здесь пользуются. Но рано. Отчасти потому, что определения эти – разные. Для Габриэляна и Литтенхайм – человек, и Фальковский, и Смирнов – человек, и сам Кессель – человек, и случись Цюриху или Норильску довести до ума свои искины – тоже будет человек. Михаил Винницкий видит перестроенных отчасти изнутри и боится их. Людей не боится. Еще не решил, имеет ли эта разница значение.

Отчасти поэтому, но главным образом потому, что собственная польза названа первой и первой следовало бы спрашивать именно о ней. Но Кесселю не хочется спрашивать. Пока. Его самого тоже не спросили ни о чем. Не попросили даже о молчании. Чтобы он не рассказывал Волкову о талантах Винницкого, о том, насколько прикладным стало теперь искусствоведение, о пристрастиях, о слабых местах, о предложении завоевать мир. Очень молодые очень люди по оба края стола прекрасно понимали, что сделал для Кесселя Волков – им в голову не пришло бы просить. Они просто хотят. Его, Кесселя. Оба. Именно его, не предшественника. Хотят таким, как есть, со всей пустотой и всем грузом – и таким, как еще нет. Как может быть.

За спиной у Габриэляна над плитой – изразцовая табличка, явно ручного обжига, чья-то детская работа. Бело-зеленая надпись «человека создал труд» совершенно не кажется Кесселю смешной. Или ошибочной. Его тянет к их желанию как воду луной, как рыбу приливом. Он клал кирпичи, ловил мошенников, сочинял маршруты для данных, покупал время. Он еще никогда не завоевывал мир. Ему, кстати, и не запрещали завоевывать мир. Ему сказали попробовать, посмотреть и узнать.

Поэтому он наливает себе еще кипятку в разлапистую синюю чашку с ободком из потертого золота и говорит:

- Хорошо. – и с некоторым неудовольствием замечает, что никто не удивлен его ответом. Даже Винницкий.

Часть 2 - 1

1. 29 июля-31 июля 2129 года. О преимуществах пессимизма

- Для занимаемой должности мне недостает пессимизма. Когда я соглашался, я думал, что речь пойдет о каких-то нормальных вещах. – Мирослав Морозов, временно исполняющий обязанности главы СВР, выглядел как персонаж немого кино, изображающий тоску и отчаяние. Очень хорошо выглядел: искривленный рот, опущенные уголки глаз… и эмоцию считает даже глухое бревно в заднем ряду. – Узнать что-нибудь важное, купить что-нибудь ненужное, взорвать что-нибудь нужное. А вместо этого всё как всегда. И вы как всегда.

В общем, вежливая просьба украсть из Латинской Америки, из зоны активных боевых действий сотрудника Службы Рецивилизации и доставить в Москву в целости, сохранности, здравом уме – и полной, к тому же, секретности, не вызвала у товарища Морозова энтузиазма. Хотя тоскливый плач был, конечно, формой ярко выраженного согласия. И вопросом: а что ж мы потом будем делать с разъяренной Рецивилизацией – и заодно, она с нами?

- Санкция Ханы у нас есть, - ответил Винницкий, пронзительно-рыжий, угловатый и лаконичный - как всегда.

- О-о? - Мирослав издал писк электронной игрушки и сделал глаза персонажа ниппонского комикса.

Обычно на этот трюк все реагировали благосклонно, расслаблялись и поясняли. Даже и Винницкий, например, в прошлом году, пока еще служил в СВР. Тут - не сработало. Бывший коллега все так же выглядел мотком колючей проволоки. Должно быть, что-то у них серьезное заварилось. У Мирослава немедленно проснулось профессиональное любопытство, и вместо простого согласия - если санкция есть, то и вопросы снимаются, - он решил разнюхать хоть что-нибудь.

Санкция есть, но СБ Совета заказывает силовой захват некоего сотрудника южноамериканского РЦ? Скорее всего, речь идет о внутренней коррупции. Почему СБ Совета? Потому что дело как-то связано с интересами Москвы или просто потому, что госпоже Цабар понадобился внешний силовой источник, а СБ Совета рада потаскать для нее каштаны из огня и коррумпированный персонал из Латинской Америки? Только слепой не заметил, что отношения верхушки с главой РЦ с июня сего года улучшились - так демонстративно происходило потепление…

- Опасаетесь утечки?

Мрачный Винницкий кивнул.

Мирослав уже и сам оценил ситуацию: объекту 17 от инициации, мастера нет - притащить насильно на “поводке” нельзя, объект занимается борьбой с наркотрафиком, и, очень вероятно, решил поиметь с того, с чем борется. Госпожа Цабар крайне благосклонна ко многим видам коррупции и считает её одной из мер восстановления локальной экономики, но наркотики - одно из абсолютных табу. Один вопрос: при чем тут Москва? И до каких высот восходит коррупционная цепочка, если СРЦ не может решить ситуацию своими силами?

С некоторых пор Мирослав Морозов не любил попадать в непонятное, а просьба Габриэляна пахла именно этим - и еще больше он не любил быть кому-то обязанным личными услугами и лояльностью, но именно это с ним и случилось. В очередной раз.

Десять лет ему удавалось избегать этого, храня верность только интересам безличных субъектов, таких как СВР, СБ ЕРФ - но Габриэлян предложил сделку, и Мирослав на нее согласился, понимая, что в очередной раз отдает в заклад душу, и что все может кончиться не лучше, чем тогда.

В прошлый раз только все мыслимые связи родителей и прочих родственников обеспечили ему перевод из референтуры Волкова в СВР, на “кладбище карьер”. Референта-1 засунули много дальше того: в родную Махачкалу, вместе с московским мужем, без малейших перспектив вырасти хоть на одну ступеньку. Гнев Аркадия Петровича для большинства был прямым указанием к действию: добить и заклевать.

Мирослав затаился - и одновременно вложился в новую карьеру на новом месте. Здесь можно было расти в званиях, в бонусах, в льготах, можно было прекрасно проводить время, носить красивый мундир и даже совершенно невозбранно использовать служебное положение в целях личного обогащения. Немножко, конечно, но ему хватило бы. Не ссылка, а курорт, малина земляничная...

С малиной была одна сложность, никак не связанная с привычкой этой ягоды заканчиваться неожиданно и довольно болезненно. Просто Мирославу Морозову она оказалась не нужна. Конечно, не в его характере и не в его правилах было отказываться от маленького лукошка, когда оно шло довеском к чему-то иному – и себе удовольствие, и люди вокруг меньше пугаются. Просто, угодив в опалу, Морозов с горечью осознал, что по природе своей является не служебным котом, ничего не имеющим против общей пользы, но на первое место ставящим все же пользу собственную, а все-таки служебной собакой. Мысль о хозяине, однако, претила – и не только потому, что предыдущий поступил с ним нечестно: нет, не тем, что выбросил, а тем, что не объяснил правила игры заранее, вообще никак не дал понять, что у этой игры есть правила, что у правил есть игра.

Не в этом было дело. Мирослав Морозов помнил, каким подземным огнем горели глаза Нади Орлик, когда она говорила о Волкове. Пусть с точки зрения работы и службы она была трижды права, а он нет. Пусть он дал слабину, предал и подставил подчиненную, заставив ее взять на себя риск и ответственность, которые по праву принадлежали ему… Мирослав Морозов категорически не желал быть чьей-то вещью в такой мере и степени, даже если это отвечало его природе и давало гарантию от неприятных ему слабостей.

Что ж. Морозов подумал, назначил своим хозяином службу внешней разведки – и сразу почувствовал себя лучше. Первые несколько лет ушли на завязывание связей, обмен услугами, пробы и ошибки, поиск подходящих подчиненных, покупку чужих неподходящих. В результате он обзавелся картой, позволяющей понять, как что делается и не делается в СВР – и некоторым весом, позволяющим вносить изменения. Здесь посоветовать человека, там переписать протокол, тут выбить технику – и через год-полтора увидеть, как уплотняется, становится стабильным и достоверным поток информации. На конкретном небольшом участке, каких сотни. Долгая работа, на годы – но куда ему торопиться?

А потом им назначили начальником Габриэляна. Пришел кот.

Морозов, к тому времени уже кое-чего добившийся - добиваться было легко, всем было плевать на “кладбище”, - поначалу ожидал второй серии мести, и когда его стали чуть ли не за уши тянуть наверх, использовать в хвост и в гриву, растить и расширять, заподозрил в этом изощренное коварство. Что удовольствия в том, чтобы растереть в порошок неудачника, знающего о том, что ему ничего не светит? То ли дело - обнадежить, заставить вложиться, надеяться, гореть, и вот тут-то и растоптать.

Вместо этого ему в конце концов просто подарили Службу. Не просто так, конечно, и не вполне подарили, но передали на вполне понятных условиях сотрудничества, партнерства и содействия СБ Совета.

Не сразу – работы было очень много, а плотного контакта достаточно мало – Мирослав Морозов уяснил для себя две вещи. Новое, а потом бывшее начальство являлось тем самым идеальным котом, которого не сумел в себе взрастить сам Морозов. Все разговоры о мере и степени лояльности Вадима Аровича Габриэляна Аркадию Петровичу Волкову были именно разговорами. В пользу бедных. Шеф видел перед собой какую-то свою цель и взгляда от нее не отводил – и если для приближения к цели требовалось пренебречь прямо выраженной волей Аркадия Петровича, значит, судьба у этой воли была такая – погибнуть во цвете лет. Волкова, кстати, это более или менее устраивало – потому что когда Волкова что-то даже в малой степени не устраивало… в общем, этот вариант Мирослав Морозов знал на собственной шкуре.

Кроме того, бывший третьекурсник Габриэлян почему-то считал, что с ним, Морозовым, обошлись несправедливо, полагал необходимым эту несправедливость, по возможности, исправить – и был доволен тем, что рабочие качества Мирослава это позволяли. В остальном же оказался человеком крайне закрытым, не особо приятным, чрезмерно склонным к перфекционизму и черному юмору, не имеющим привычки ждать от людей и нелюдей чуда – а потому имеющим привычку ставить их в положение, когда чудеса придется творить вне зависимости от склонностей и желания (а вот ресурсы и возможности будут обеспечены). Кажется, последняя просьба, а вернее, задание, относилось к той же области.

Михаила Винницкого Мирослав не то что не любил… недолюбливал. Острый как нож, невероятно стильный в любой момент, от приема для столичной элиты до больничной койки, и при этом тоже какой-то неприятный, человек команды Габриэляна его смущал. Немного раздражал, немного нервировал. Может быть, тем, что вовсе не принадлежал к ныне вымершей субкультуре “подосиновиков”, подражавших высоким господам вплоть до отбеливания кожи, а ту же осанку, ту же пластику, те же резкие черты лица, совершенно лишенного человеческой плавности и пухлости, имел сам по себе, от природы.

- Хорошо. Мы его возьмем и доставим. Это все? - “Это точно все, что мне следует знать?”, имеет в виду Морозов.

Винницкий полузастывает на середине какого-то мелкого жеста как гусеница на листке – нижняя часть еще в движении, верхняя уже в покое.

Потом кивает – мол, всё. А вслух говорит:

- Мы вам будем очень признательны.

И благодарность эта в переводе значит: хоть океан вскипи, а семнадцатилетний борец с наркотиками должен быть здесь – и в полном внешнем и внутреннем порядке, распаковывай и работай. И еще это значит, что есть в деле какие-то обстоятельства, заставляющие товарища Винницкого подозревать, что на операции стоит ждать скверных случайностей. Хотя и не обязательно. Меры противодействия – на усмотрение товарища Морозова.

***

Хосе Эстебан Гонсалес Амару, несмотря на испанские имя собственное и материнскую фамилию - кирпичного цвета чистокровный кечуа из Куско и очень сильный оперативник. Из тех, кого всегда посылают двигать что-нибудь тяжелое, особенно после инициации, когда сила прирастает, а прочие способности - не всегда. У господина Амару, сотрудника Службы Рецивилизации, довольно богатая, типичная для региона и времени биография: работал шофером, был похищен, работал в шахте, бежал, попался нелегалу, был инициирован, попался патрулю РЦ, пережил смерть мастера, согласился сотрудничать, стал сначала вполне лоялен, а через несколько лет, будучи поставлен на борьбу с наркотрафиком - сделался попросту фанатиком. О наркотрафике Хосе Эстебан знает практически все, об остальном мире - ничего. Целеустремленности и однозадачности позавидовал бы господин Фаттахов в бытность его “чистильщиком”.

Допрашивать господина Амару - сомнительное удовольствие. Господин Амару то молчит, то бранится на смеси кечуа и испанского, то шипит, то плюется, грозит всем карами адскими и небесными, и агглютинативными жалобами вплоть до госпожи Цабар, потом опять замыкается в молчании.

Не был он в тот день на дежурстве и ничего он не вводил, все святые ему свидетели и змей Амару свидетель.

Cо свидетельством у рогатого змея, а также у призываемых ему на помощь святых вышли бы сложности. Конечно, порядки на «Саргассе-3», плавучей оружейной платформе и базе «контрабандистов» - отдела контрабанды, «тащим, что надо, топим, что не надо» - стояли фантастические. Определить по логам, кто сидел за пультом управления дронами или на связи, не получилось бы даже у святого Исидора Севильского, даром что он покровитель компьютерщиков. А не получилось бы потому, что чужих на платформе не было и быть не могло – как они туда попадут? Вплавь? Ну и, соответственно, возиться с ключами, идентификаторами и биометрией никто не собирался. Зашел в систему – передай товарищу. Включил – не выключай, экономь время. Так что по документам то самое сообщение о сбитом летательном средстве с доктором Энгелем на борту вообще отправляла второй медик «Саргассы», располагавшая полным алиби – за три дня до того улетела с командой вакцинировать побережье южнее Талары и еще неделю на базу не возвращалась. Тем более, что ни сбивать кого бы то ни было, ни отправлять о том сообщения в ее обязанности не входило.

Определить, кто был на дежурстве, по тем же логам не получилось бы тоже – потому что вот еще глупости, кто будет писать в систему то, что все сотрудники и так головой помнят? И зачем? Для отчетности? Кому она нужна? Есть доска в кают-компании, на ней, если надо – пишут. А не надо – стирают. Единственным источником счастья было то, что память у перестроенных – лучше компьютерной. Именно по ней – вернее, по аккуратным перекрестным опросам тех, кого ранее удалось исключить из списка подозреваемых - и вышло установить: в тот день в нужной кабинке за нужным пультом сидел и именно что дежурил лично Хосе Эстебан Гонсалес Амару. Он же в тот же самый день интересовался у коллег, кто из значимых нелегалов находится в зоне досягаемости – чтобы залегендировать стрельбу по беспилотному транспорту с нехорошим грузом как охоту на какую-нибудь преступную личность.

В общем, ничего бы змей не засвидетельствовал. Проблема была ровно в одном: ни чоха, ни сна Хосе Эстебан Гонсалес Амару не помнил. По собственному убеждению, а памяти своей он, как и всякий перестроенный, привык доверять, в тот день находился вовсе не на «Саргассе-3», а на материке, причем, на другом его побережье.

Расследование, которое шло довольно долго и завершилось бесцеремонным захватом господина Гонсалеса Амару - впрочем, какой уж там захват, пришли в середине дня и забрали прямо вместе с автономным светонепроницаемым модулем, в просторечии гробом, - поначалу велось отделом собственной безопасности Службы Рецивилизации. Госпожа Цабар не сразу поняла, в чем, собственно, драма - ну запустил кто-то фальшивку, - но совпадение не понравилось и ей, а госпожа Рудницкая была достаточно настойчива. Когда же расследование якобы утраты стратегически важного груза биоматериалов обросло подробностями, озадачилась и Хана. История о дезе в отчете не стоила кожуры от выеденного манго, и тем более не стоила такого глупого нелепого вранья. Конечно, поминать всуе доктора Энгеля всегда было плохой приметой, но, но, но…

Взрослого перестроенного – чем старше, тем хуже – датчиками обвешивать почти бессмысленно. Откалибровать прибор практически нет шансов, а мощности мозга объекта вполне хватает, чтобы врать всем датчикам сразу, даже вживленным, даже сибирским. Подростка – можно. В данном случае аппаратные данные необходимы, и они есть: стабильные, надежные, неизменные. Все датчики согласны: Хосе Эстебан не отклоняется, не конструирует, не выдумывает и твердо уверен в каждом факте.

Дело пахло большой психиатрией, а психиатрических заболеваний у перестроенных все опасались хуже нового штамма орора - и справедливо опасались.

- По-моему, он не врет, - мрачно констатирует Король. - Или как-то так врет, что это выше моих сил.

Госпожа Рудницкая, стоящая там же, за зеркальным стеклом, ничего не говорит и не кивает. С самого начала она заняла такую позицию: не желаю, мол, вольно или невольно влиять на результаты эксперимента, так что делайте выводы сами. Михаил Винницкий же знал, что на самом деле она удивлена не меньше всех прочих, потому что одно дело предположить, даже обоснованно предположить, а другое дело видеть, как предсказанное тобой сбывается дословно. Яна Борисовна, впрочем, не торжествует и не кричит “Я же говорила, говорила?”, хотя имеет на это законное право.

Она не только договорилась с госпожой Цабар, превратив сомнительную и скандальную операцию - похищение ценного сотрудника РЦ с незапятнанной репутацией наркоборца, - в совершенно легальную и дружественную, что, кстати, помогло завязать новые связи с рцшными “особистами”. Она еще и радикально сократила всем затраты времени и сил, поработав этнографом.

Когда Габриэлян со всей командой, глазам своим не веря, смотрел на факты, говорящие о том, что запись сделана сотрудницей, которая абсолютно доказанно в этот момент находилась за пару сотен километров и без связи, госпожа Рудницкая хихикнула, махнула рукой с непереводимым “та тю” и велела всем расслабиться.

- Хотите сказочку? - Сказочку, с одной стороны, все хотели, поскольку сказки Яны Борисовны были кладезью бесценной информации, которую больше негде было взять, а с другой - ну не сейчас же? Оказалось, именно сейчас. - Жил-был мальчик, которого почти что скормили крокодилам…

Поскольку мальчиком оказался господин Кастро, а оринокским крокодилам его едва не скормили коллеги по рецивилизации восточного побережья как раз за попытки бороться со сложившейся корпоративной культурой “расслабленного раздолбайского трудоголизма”, сказка вышла весьма поучительной. Все, что выявили “особисты” Ханы, было не издевательством и не дезой для посторонних, а нормой жизни. Пароли, записанные на липкой бумаге и приклеенные где попало. Авторизации, делавшиеся на чужую сетчатку один раз и пока система не вышибет, потому что некогда и непонятно зачем проходить процедуру каждый раз, когда тебе нужно что-то посмотреть или записать. Оружие, включая очень крупные калибры, к которому имел доступ кто угодно с авторизацией на кого угодно, пребывающего где попало, потому что совсем чужие здесь не ходят, а свои ничего, противоречащего интересам дела, не вытворят…

И вообще, отстаньте от людей и нелюдей, они заняты, им не до такой ерунды как планы, безопасность, бухгалтерия, отчеты, шифрование и прочая бюрократическая ахинея, а если не отстанете, со своими аахенскими замашками, то мало не покажется!..

Господин Кастро со своими аахенскими чек-листами, протоколами, стандартными операционными процедурами и прочей формализацией поначалу в этом всем ко двору не пришелся. Тут дел невпроворот: там новая инфекция появилась, тут старая банда оживилась, а там еще и упыри-нелегалы, а тут еще и контрабандисты с ниппонскими корнями, в общем, все в дыму, жизни спасают сотнями и тысячами, и тут эта дылда с отчетностью и планированием, графиками и расписанием? Ну убить же гада!

Много лет и усилий понадобилось, прежде чем персонал осознал, что даже перестроенным, не говоря уж о людях, чек-листы и стандартные операционные процедуры, однажды продуманные и доступные всем, жизненно необходимы и помогают спасать те самые жизни быстрее, проще и надежнее.

До западного побережья господин Кастро не дотянулся, поэтому невыразимый и непостижимый для людей системы ССН бардак на «Саргассе-3» был вполне нормален.

Тем не менее, даже в этом бардаке имелись какие-то опорные точки, азы отчетностей и, в конце концов, границы здравого смысла - и сотруднику с тихоокеанского побережья Южной Америки совершенно нечего было делать на атлантическом побережье, и долететь туда было не на чем, потому что ни одного трансконтинентального перелета за всю неделю не было, и не успел бы он обернуться за сутки, и вообще его в тот день видели, слышали и помнили.

А господин Хосе Эстебан Гонсалес Амару не помнил и считал все это клеветой, подставой и издевательством, похитителей - негодяями, себя - жертвой несправедливости, а если семнадцатилетний перестроенный считает себя жертвой, значит, он при первой возможности станет агрессором и никому мало не покажется.

Пока что он злобно смотрел в камеру и в очередной раз грозил всем гневом госпожи Цабар.

- Отстегните его, - говорит госпожа Рудницкая.

- Вы уверены? - спрашивает на всякий случай Винницкий.

- Ага. Отстегните и смотрите.

Госпожа Рудницкая входит в камеру, где удивленный - неужели сработало? - борец с наркотиками расправляет плечи и по-кошачьи потягивается после многих часов в наручниках. Хосе Эстебан смотрит на нее, замирает и вжимается в стул.

- Узнал? - интересуется Рудницкая на кечуа. Винницкий включает автопереводчик. - Вижу, что узнал. Так что не пугай меня Ханой, лучше сам ее побойся.

- Я ничего не сделал. Меня там не было. Я бы сделал, а что такого, но меня там не было!

- А где ты был?

- В Белене, я тысячу раз сказал!

- Что ты там делал? - госпожа Рудницкая нависает над сейчас вполне несчастным оперативником, но так, что Винницкому все прекрасно видно. И слышно.

- Договаривался об операции против Коротышки.

- С кем?

- С Марией Йосияма.

- Мария Йосияма работала в Каракасе, там и погибла три года назад. Ты сумасшедший?

- Вы лжете! Вы хотите свести меня с ума! - переходит на испано-англо-португальский пиджин Гонсалес Амару. - Я там был, и я с ней разговаривал, и вернулся на следующий день! Кто вы такие? Вы работаете на Коротышку, я понял! Предатели!

Король невольно усмехнулся. Только в воображении страдающего мономанией доблестного борца с наркотрафиком могла родиться такая картина, в которой легендарный наркобарон, который еще в начале 21 века купил себе условное бессмертие через инициацию и наслаждался им до сих пор, мог подкупить кого-то уровня госпожи Рудницкой.

Тем не менее, Король не слышит лжи, не чувствует лжи. Он чувствует злость, отчаяние, липкий пот паранойи, складывающей все детали в единую страшную картину, ярость загнанного в угол животного… все, что угодно, кроме одного: того, что всегда присутствует во всех перестроенных. Третьего элемента из разговора в машине. Это третье, алчная живая пустота, сейчас молчит, и в молчании Королю слышится что-то злорадное, удовлетворенное, сытое. Словно бы пустоте очень нравится положение, в котором оказался её носитель. Удовлетворение психопата, сказал бы Король, радость скорпиона из притчи про “такова моя природа”.

- Безнадежный случай, - говорит госпожа Рудницкая за спиной, и Михаил Винницкий вздрагивает: он начисто пропустил последние несколько минут. - Я знаю, что с ним делать.

- Что?

- Отдадим его Энгелю. Он любит всякие аномалии.

***

- Логично. – соглашается с предложением Габриэлян, невозмутим он и даже не расстроен. – Нашими средствами с ним пока больше делать нечего, а вот доктор, если повезет, поможет нам узнать, как можно переписать память старшему. И оставляет ли эта процедура физиологический след.

Король не воздевает руки к небу. Не пытается пройтись по потолку. Не переходит на идиш или ниппонский (в ниппонском после Полуночи, а особенно во время Реконструкции образовался, наконец, замечательный пласт ругательств, позаимствованных из всех окрестных языков, от кхмерского до мяо), не желает начальству в следующей жизни стать курицей, попасть в руки к резнику и уже мертвой узнать, что оказалась некошерной… он просто стоит и смотрит. Взгляд этот одновременно и «негромок», и достаточно красноречив, чтобы пробудить совесть в самом закоренелом злодее. Почти не уступает по силе фаттаховскому. Собственно, у него и позаимствован. На Габриэляна никакого действия не оказывает.

- Не мало? – спрашивает Король, вместо того, чтобы сказать pokokohua – то есть «я сварю твою голову», на маори. Потому что предлагаемые действия как-то совсем несоразмерны масштабу угрозы.

- Пока хватит. Получим данные, пойдем дальше. – Габриэлян смотрит на коллегу, разводит руками. – Ты понимаешь, конечно, неправильно мерить противника по себе, а я согласен – противник у нас есть. Это вот, - он стучит по экрану, точно по центру лба злосчастного Хосе Эстебана, - это вражеская деятельность, да. Так вот, неправильно мерить противника по себе, тем более, противника, про которого непонятно, что у него в голове и есть ли у него голова, или он, она или оно, выражаясь любимым словом Олега – сифонофора. Колония разнородных организмов. Или – наоборот… в общем, неважно. Но лапки у него и правда имеются. А если имеются, значит ими пользуются непременно. Так что второе, что мы сделаем, если доктор принесет внятный результат и мы сможем его оценить – покажем это счастье Коваленко. Он всегда хотел параллельную систему управления – из старших и людей, на случай, если и перестроенные чем-то все же болеют. Ну вот, болеют. Опасно. Значит, придется форсировать создание тех параллельных структур.

Но. Этим вот Гонсалесом оно выдало себя. Нам очень помогла госпожа Рудницкая, но мы бы до него все равно докопались. Позже. Со скандалом. Но докопались бы непременно. И, кстати, я не думаю, что только мы одни взялись расследовать этот случай. У нас просто имелась слишком большая фора. Так вот, на месте оппонента такую карту я бы стал сдавать… если бы у меня был шанс просто выиграть партию на этом ходу. Ты не помнишь случайно, что по хронометражу делал Волков, когда пришла новость?

Король кивает. Он помнит. Он не вполне уверен, что даже Аркадий Петрович смог бы сделать с уже запрограммированными системами что-нибудь уж совсем не то. Работать пришлось бы через слои и слои мер безопасности. Зато он точно знает, что необходимым условием спонтанного исцеления является предельное, затмевающее небеса желание исцелившегося перестать быть варком. Любой ценой. И ему-то не нужно гадать, что могло бы вызвать у Волкова такое желание.

- Именно. Тут нужно с инженерами поговорить. Но я бы раскрылся только, если бы получил возможность нанести решающий удар. И еще – как вызов. Вот он я, здесь. И как средство террора. Если выиграть разом не получится и след найдут – пусть видят, что произошло, пусть боятся любой тени. Пусть знают, что в любой момент, у любого из сотен могут включиться лапки. Пусть мечутся как безголовые куры.

- Поэтому, - спросил Король, - мы пойдем медленно?

- Попробуем. Что мы теряем?

Король представил себе “лапки” в исполнении господина Кастро, где-нибудь в зоне запуска элементов проекта web-4. Представил себе “лапки”, отросшие у господина Рыбака в любой из его ипостасей. У Ханы Цабар. У господина графа де Сен-Жермена, наконец.

И понял, что терять им и в самом деле нечего.

2. 1-4 августа 2129 года. О постановке опытов на кошках разного размера и положения

Двух бывших сотрудников владимирского отделения “Омеги” вся СБ Совета называла “птенцами Ульманиса” и никого это словосочетание не удивляло. Кроме подполковника Ульманиса.

Глядя на подчиненных, Николай Борисович всегда испытывал неловкость, и за несколько лет это чувство никуда не ушло. Даже путаясь в собственных конечностях, реакциях и мыслях, оба были набросками будущего совершенства. Безграничных возможностей. Или, с равной вероятностью - будущего скотства, которого он повидал в исполнении высоких господ вполне достаточно и в армии, и особенно потом в столице. В любом случае, они росли, менялись и уходили куда-то, куда он даже заглянуть не мог при всем желании.

Как и внутрь к ним.

Внешне оба “птенца” были совершенно несхожи: долговязый тонкокостный уроженец Ленкорани, остаток от разгромленного гнезда зафронтирных мелких феодалов, и сманенный из тверской фостерной семьи плотный бычок неведомых никому кровей. При этом они были почти ровесниками, с разницей в год от инициации, и судьбы их были на удивление похожи: нелегальная инициация, по три года вольной жизни, разгром, гибель мастера, плен, сортировка, “Омега”. После еще трех лет дрессуры Иванов, как он сказал, в качестве эксперимента, отдал их Ульманису в качестве пополнения персонала “Омеги”. Двоих прислал, а одного, зрелого и опытного - забрал, и развлекайтесь как хотите, все равно у вас там ничего не происходит, а если что, до Москвы недалеко, пришлем подкрепление.

Ульманис развлекался как умел: учил тому, что знал сам, и следил за тем, чтоб малолетки не нарушали законы, не ссорились и не дрались между собой больше обычного и хоть как-то развивались интеллектуально, благо, человеческих лет обоим тоже было всего-ничего.

По обычаю, легализация через “Омегу” позволяла обнулить все: предыдущие похождения, биографию, имена - так что ленкоранца звали Андрей, а тверича Акира, хотя на ниппонца он не особо походил, скорее на какого-нибудь сибирского жителя, и то на четверть в лучшем случае. Впрочем, в ЕРФ мало кто удивлялся необычным именам и сочетаниям имен, особенно учитывая обычай давать ребенку, рожденному в союзе двух женщин или в многосоставной семье, отчество в честь какого-нибудь популярного человека, а чаще и нечеловека - сам Ульманис носил отчество по тогдашнему советнику Рождественскому, и таких Борисовичей в ЕРФ было считать - не пересчитать, как потом Аркадьевичей, а теперь, соответственно…

Идея отмены отчеств в ЕРФ не прижилась.

- Вы мне нужны как молодые перестроенные, - сообщил Ульманис, и оба поглядели на него с большим интересом. Слишком пристальный интерес ощущался как чье-то дыхание на коже и вызывал мурашки. - Хоботы втяните, отвыкайте наконец! Слышали что-нибудь про двух иркутских покойников?

Молодые нелюди после перевода в СБ Совета проживали в московской Цитадели и уже поделились с Ульманисом тем, сколько там ровесников, как там сплетничают, какой там спортзал и как они хотят обратно в Донской. Из иркутчан повод для сплетен наверняка вышел знатный. Если уж до коридоров СБ Совета история докатилась в форме анекдота и с вердиктом «Дикари-с. Они б еще в ведомственный санаторий Здравохраны обедать пошли...»

- Ну так забудьте все, что слышали. Начисто. Вводная такая: вы - молодые приезжие из Сибири, безотцовщина, бывшие дикие, из Степи. Служебного опыта нет. Нашего профильного образования нет, поднялись по технической линии. Боевой есть, небольшой, и охотничий – для возраста приличный. Опыта потребления граждан и горожан – никакого. Полнолуние за референдумом и переездом пропустили. Лицензия имеется. Доброжелатель говорит, что вон в тех корпусах можно легально и со вкусом поохотиться: у жильцов иммунитета нет, а какая-то охрана есть, все не так скучно. Да можно и охрану. Вопрос: если их сожгли во втором внешнем контуре в три ноль семь утра, а от места проживания до кондоминиума сорок минут человеческого пешего хода, в каком, примерно, часу им должны были дать добрый совет?

Личинки сверхчеловека и хоботы втянули, и не излучают почти, и мимику с пластикой подобрали. Но глазами видно: примеряемая шкура ведомым не нравится и не только потому что жареная. Первое правило живого нелегала: знай, где ходишь. Совсем молодые часто его и помнить не хотят. Подростки решают, что знают достаточно. Взрослые – теряют уважение к не интересующим их частям внешнего мира. Результат один и он всегда близко. Они теперь, конечно, не нелегалы, а офицеры «Омеги» и дурацкая смерть для них выглядит иначе, но и к этой, старой, не хочется подходить близко. Тем более – совмещаться с ней. Как они могут представить себя этими, сибирскими, если они-то не сглупили, не попались на крючок? Они-то на своем месте - выжили.

Тем более, что предложенное им - против всего воспитания, вложенного в Донском и во Владимире. “Пойти, вот так, просто по улице?!”

То есть, отмечает Николай Борисович, откат полный. К первым неделям во владимирском филиале, когда он их так же заставлял натягивать чужие шкуры - еще не нелегалов, а всякого мелкого криминала, заинтересовавшего ГУВД. “Украсть?!” Причины понятны: стресс. Большой город, новые порядки, цитадель, опять же, эта с ее разношерстным контингентом и той еще обстановочкой.

- Вот-вот, - подбадривает Ульманис. - Они поначалу наверняка тоже так же скривились. Сибиряки же.

Тут оба вдруг вспоминают, что и правда - сибиряки же. И для них “Пойти, вот так, просто по улице” за обедом тоже ни к селу, ни к городу, если город не вражеский. Смена выражений, хоть в театр сейчас: воспитанники осознают, что у правил Донского и сибирских "понятий" в этом пункте общего больше, чем у тех и у других с обычаями города Москвы. И, исходя из этих понятий, в охраняемом объекте привлечь гостей столицы могло именно то, что он охраняемый.

Начальство сказало - надо решить задачу, вот Николай Борисович и решал, и поначалу он размышлял сам, так и этак пытался вообразить себя двумя малолетними скучающими иркутчанами, приймаками без мастеров - а то и задачи не было бы, спроси мастера. Чем дольше он размышлял, тем больше ему казалось, что клиент, госпожа Овчинникова, права. Дураков кто-то спровоцировал, причем незадолго до инцидента. Этим, впрочем, мысль и ограничивалась, потому что почти два десятка лет в разведке и наружном наблюдении за нелегалами, по большей части молодняком, его многому научили, но перестроенным не сделали.

Для его замысла важны были каждые десять минут: посмотрев, как СБ расследует теракт, подполковник Ульманис вдохновился идеей задействования всех доступных мощностей, включая частные камеры и совершенно посторонние снитчи самых разных московских организаций, вплоть до сервисов доставки и автомобильных регистраторов. Каждая лишняя минута требовала дополнительных ресурсов и времени на обработку.

- В два тридцать семь, - говорит Андрей.

- Почему это?! - немедленно возражает второй.

Хотя они и не сиблинги, и мастеров нет, и в одном клане не состоят, делить вроде бы нечего, не внимание Ульманиса же, но не соперничать они не могут. Подполковник их временами одергивал, иногда - поощрял, а чаще всего пользовался тем, что проистекало из желания убедительно и внятно доказать свою правоту.

- Потому что встали и пошли, - очень снисходительно, напоказ, поясняет Андрей. - Ни с кем не советовались, ни с чем не сверялись. А то передумали бы. Хозяйку побоялись бы. План добыли, разведку провели. Нет, куда там. Берется там комплекс, если не глупить.

- А ты откуда знаешь? - спрашивает подполковник, обращая внимание на то, что сотрудник опять сбивается на ту ритмику речи, с которой разговаривал в начале службы.

- Смотрел.

Николай Борисович не заходится куриными возражениями и даже не вздыхает, а думает вовсе о том, что перестроенному персоналу СБ Совета, наверное, лучше бы иметь возможность дневать поближе к рабочему месту. А то в Цитадели с неизбежностью научат дурному. Источники же внутрицитадельских слухов и сплетен и без них найдутся – и наверняка, если обратиться по начальству, можно даже сводку по таким слухам получать, не рискуя душевным здоровьем – своим и опекаемых.

- Не-не-не, - поднимает ладони Акира из Твери, - без штатной техники я в этот кондоминиум ни ногой. – И значит это, что он туда не пойдет вообще, потому что проще увернуться от огнеметной системы, чем от последствий применения служебного снаряжения в личных обеденных целях. – И не полчаса. За полчаса, и даже просто пока туда шли, они бы там все проверили уже. Подняли бы информацию, принюхались. Так что либо глубже прошли бы внутрь, прежде чем спалиться, либо тоже не сунулись бы без снаряги. Они никуда не смотрели, не смотрели ведь? – Николай Борисович кивает. – Значит, сначала им сказали, потом они отвлеклись. Были у них в городе какие-то еще дела, задания. Потом оказались рядом с кварталом и решили – зайдем. Как раз в них мысль дозрела. Где-то два часа. Если бы больше, - поясняет Акира, - эта мысль у них бы сама по себе не только дозрела, но и протухла. Чужой город, они тут гости. Хозяйка, опять же. Решили бы: нужно сначала спросить. – Акира прислушался к себе. - Не больше двух часов. Но и не особо меньше, я бы сказал.

Обработка данных в указанном интервале заняла почти сутки, но зато в выборку попало всё. О большей части подполковник даже сам не знал, подсказал врио директора по информационному обеспечению.

Увидев результат, Николай Борисович очень обрадовался, что в кабинете один, а сотрудники усланы по делам. Хранить секреты младые перестроенные не умели, а на единственном полезном кадре, точнее, на раскадровке длиной 0,9 секунды, он увидел то, что они бы сразу узнали. Кто угодно, обитавший в московской цитадели, узнал бы. Ульманис вспомнил разговор с Акирой.

- А вы знаете, что сделать краску для нас было дико сложно?

- Нет, не знал. Почему?

- Впитывается. Пока для армейских нужд не разработали, так и не получалось ничего.

Сибиряки обожали грим всех видов, но сочетание узоров и стразов со специфической формой уха - про уши Ульманис сам сто раз всем повторял, что козелок уха всех выдает, никто про него не думает, - было уникальным.

***

В господине Новых, чье ухо в разных проекциях теперь занимало четыре фасетки экрана, генерал-полковника Габриэляна удручала даже не злокозненность. Тем более, что какая там даже по московским меркам злокозненность… подбить молодняк недружественного клана на опасную охоту - это и не коварство вовсе, а нормальное, социально ответственное поведение: видишь слабого – подтолкни. Подтолкнулся – отлично, пусть не подталкивается. И прочее «поможем ударным трудом естественному отбору!», «убей дурака, сохрани кормовую базу». А что здесь и сейчас такие игры неуместны, несвоевременны и попросту опасны для всей Сибири как целого – так откуда взяться в этих головах Сибири как целому? Нет у старших групповой идентичности класса «страна». Есть «я» и «моё», основательно перекрывающие друг друга. У сибирских, за одним исключением, пока предел – «мой город».

Удручала генерал-полковника неравномерность. То господин Новых посредь центра Москвы, на самом просматриваемом участке страны сквозь стены ходит так, что аппаратура икнуть не успевает и долго потом клювом щелкает, то операции крутит, самому Габриэляну на зависть, то вдруг забывает, какое количество непредсказуемых камер стоит и порхает по городу на самых разных носителях. Потому что, конечно, ухо – не улика. Ухо, по нашим временам, скопировать способен каждый второй, точно скопировать, вместе со всеми уникальными промерами и фурнитурой. Но, определившись со временем, местом и ракурсом, системщики принялись рыть дальше, быстро отыскали сипуху районной службы биоконтроля и уже по ее камере убедились: ухо господина Новых в момент разговора надежно крепилось к господину Новых лично. На записи - никаких признаков внешнего вмешательства.

Ухо не могло служить никакой уликой еще и потому, что к уху не прилагался звук - или ракурс, позволяющий снять артикуляцию, а все рассуждения строились на зыбкой психологической базе и не были бы приняты ни одним судом, включая старую аахенскую сходку. Да, находился господин Новых в непосредственной близости от двух иркутских молодых за сорок три минуты до досадного происшествия - и что? И ничего, в сущности.

Однако для большой вендетты Иркутску вполне достало бы этого уха, и хвати у Овчинниковой или ее приближенных фантазии на самостоятельное расследование, а хватить ее могло - сибиряки стремительно впитывали информацию и осваивались в столичных информационных джунглях - мало не покажется.

- Спасибо большое, Николай Борисович, - искренне поблагодарил Габриэлян, и на всякий случай напомнил о секретности, хотя само личное явление подполковника Ульманиса приравнивалось к отпечатку пальца в ведомости о неразглашении: о взрывоопасности информации тот догадался без подсказок.

- Да, само собой.

- Как вам удалось так точно очертить интервал времени с первого раза?

- На кошках практиковался, - усмехнулся польщенный Ульманис. - Провел моделирование.

- Мне бы и в голову не пришло… - Особенно по причине отсутствия подопытных кошек; но подполковника, хронически впадавшего в печаль из-за того, что он, якобы, не тянул стандарты СБ Совета, следовало хвалить, поощрять и подкармливать комплиментами, да так, чтобы он не догадался, что его мотивируют и модулируют.

Тем более, что задачу, которая несколько подвисла у предыдущего сотрудника, подполковник решил за сутки и действительно нетривиальным методом сократил потребность в рабочих ресурсах.

- Да ну… - отмахнулся вдвойне польщенный Ульманис.

В иной ситуации генерал-полковник Габриэлян мог бы задуматься: не лучше ли завалить это дело и подстрекателя попросту «не найти». Но он не был господином Новых – и знал, что надежно, с гарантией, на годы скрыть авторство провокации не получится. В частности, с учетом того самого господина Новых, которому послезавтра придет в голову подтолкнуть кого-то еще. Или взять и разгласить эту историю ради какой-то возможно даже неочевидной выгоды.

Но так ли, иначе ли, а последствия расследования обещали быть печальны. Потому что Денис Новых, как к нему ни относись, обладал многими достоинствами и не существовал сам по себе. Ожидать, что господин Чашников сдаст свою оружную руку просто потому, что эта рука указала каким-то иркутским проходимцам не на то здание? Это нужен заряд оптимизма в несколько мегатонн. Ожидать, что госпожа Овчинникова согласится увидеть в происшествии обычную территориальную толкотню среди молодняка? Вовсе бесполезно.

Госпоже Овчинниковой и территориальность, и острое соперничество, и соображения выгоды скажут одно и то же: о нет, это было злодейское покушение на ее свиту, ее статус и ее коммерческие перспективы. И вовсе не со стороны господина Новых, а, конечно же, со стороны его патрона. Потому что чем больше и серьезней ущерб и обида, тем выше вира, которую можно запросить. Причем, это – если ситуация удержится в рамках силовой торговли. А она в ней не удержится, потому что и сами высокие стороны очень молоды и не всегда держат себя в руках – как генерал-полковник имел личную возможность убедиться. Еще у них есть слои и слои еще более молодых подчиненных, перестроенных и людей. Чтобы предсказать их реакцию, не нужно обращаться к воспитанникам Николая Борисовича Ульманиса. «Ты лети с дороги, птица, зверь, с дороги уходи!» Там, где встречаются две группы леммингов, места живому нет.

Это если информация уйдет в свободный полет. Госпожа Овчинникова ведь может и промолчать – если ее согласие правильно купить.

И поэтому генерал-полковник не сидел в своем кабинете, прикидывая, под какой ковер удобнее замести вредную историю, а запросил неурочную аудиенцию, взял одноразовый носитель и отправился с ним к председателю Совета. Потому что вопрос, конечно, копеечный – с учетом предыдущих событий, но решать, каким быть последствиям, по какой цене покупать молчание и стоит ли его покупать вовсе, должен не руководитель СБ Совета, а все-таки глава государства. Теперь – только так.

***

Глава государства смотрит на картинки, слушает рассуждение, кивает и смешным совершенно человеческим жестом проводит пальцами по глазам, соединяя кончики на переносице.

- Проще убить, - говорит он еще с закрытыми глазами, потом поднимает веки. - Нет, это не приказ и даже не намек. Задержитесь. Госпожу Овчинникову ко мне срочно, - говорит он селектору.

Ждать долго не пришлось, госпожа Овчинникова - уже без зеленой пленки, зато в трико с радужно блестящей рыбьей чешуей и наверняка с какими-нибудь сложными функциями, помимо чистой эстетики, - как раз находилась неподалеку, в том же здании. Глаза нынче почти человеческие, по крайней мере, снабжены белками и радужкой, только радужка такого лютого цвета фуксии, что вспоминается невольным каламбуром старинное словечко “вырвиглазный”.

По мере прочтения цвет радужки меняется на лимонно-желтый. Некоторые переходные комбинации способны вызвать тошноту и головокружение у неподготовленной особи. Неподготовленных в кабинете нет.

Удивленные – есть. Генерал-полковник. Удивился он дважды. Нет. Трижды. Первый раз, когда понял, что Тимур Ирекович Фаттахов словами про «проще убить» высказывал отношение не только к Денису Новых, но и к Ивану Чашникову. К собственному заместителю, с которым Фаттахов мгновенно и эффективно сработался – и которого все это время прикрывал и защищал, от Кастро, в том числе. Второй - почти сразу же следом, осознав, что комментарий про отсутствие намеков был сделан наполовину всерьез. Господин Фаттахов не был уверен, что, в отсутствие такой оговорки, не рискует в один прекрасный рабочий день обнаружить в кабинете две плохо сохранившихся головы. Или два пенала. Лестное мнение, но неудобное. Действительности не соответствует. Третий раз – когда увидел, что для госпожи Овчинниковой результаты расследования тоже оказались неожиданностью, и тем не менее, она, скорее, готова им поверить. О репутации господина Фаттахова среди сибирских коллег это говорило очень много. Обмана, мелких провокаций, подхода «стравливай и властвуй» от него не ждут в принципе.

Ждут – Овчинникова, во всяком случае, кажется, ждет – беззвучных выводов о том, что на основании этих данных не предъявишь обвинения даже самому Джеку-Потрошителю, не менее беззвучных – о том, что невинно пострадавшие погибшие фактически проявили несовместимую с жизнью некомпетентность, а также аккуратного, вежливого предложения отступиться. Потому что Совету нужно работать, а работать в этой обстановке он не сможет. Вот у нее глаза и пожелтели.

Хозяйка Иркутска так подчеркнуто не смотрела на генерал-полковника Габриэляна, что это тянуло на отдельное заявление для прессы. Ей продемонстрировали, чей он подчиненный - и тем, кому он принес сведения, и тем, что докладывал о подробностях расследования; а ведь заняться этим делом просила она, лично, приватно!..

Конечно, госпожа Овчинникова в глубине души согласна со всем, что можно сказать в отношении двух покойных. Знай она заранее, чем дело кончится - наверняка сама бы убила, чтобы избежать позора. Тем яростнее она будет драться.

- Анна Валерьяновна, - сказал господин Фаттахов, и отчество владетельницы Иркутска прозвучало у него несколько непривычно для московского уха - Валериановна. - Я хотел бы компенсировать вам понесенный ущерб, если вы передадите мне право действия в данной ситуации.

Неведомо, достаточно ли уже изучила госпожа Овчинникова манеры господина Фаттахова и что ей сказала протокольно-казенная фраза, но судя по радужным сполохам в глазах - на эмоциональный фон цвета были завязаны, что ли? - она испытала множество разных чувств.

Часть рабочих мощностей генерал-полковника пыталась отключиться на анализ новых данных: как – ну хотя бы в теории – удалось ИркутТеху сочинить пленку, которая способна мало-мальски достоверно считывать данные с мозга перестроенных, чтобы давать даже такую, упрощенную эмоциональную картинку… если это, конечно, считыватель, а не управляемая сознанием сигналка, что тоже неплохо, но не так интересно. Каковы области применения – тот же космос возникал сразу, по нескольким направлениям. Датчики. Связь. Телеметрия.

Часть прикидывала, что могут предложить госпоже Овчинниковой – и не особенно радовалась этим прикидкам. А часть думала, что господину Фаттахову с каждым днем все труднее будет убедить кого бы то ни было, что он тут временная в бочке затычка, до окончания проекта с федерализацией. Только что с Анной Валерьяновной разговаривал правитель. В очень мягкой форме потребовавший свою законную правительскую долю - монополию на насилие.

- Что? - говорит госпожа Овчинникова, и радужки заполняются алым. - Этот ваш мерзавец с вашим заместителем выставили нас дикарями перед всей Москвой! - Ваш следует понимать как “вашего покойного Волкова птенец и вам, правящему клану, свой”. - Чем это можно компенсировать?! Они пользуются преимуществами своего положения, а вы собираетесь это покрывать? Или?..

Госпожа Овчинникова - из тех, кто легко вспыхивает, и годы успешного управления крупным городом не остудили ее пыл. Когда-то она была куда спокойнее, а потом не стала бороться со вспыльчивостью молодой перестроенной, напротив, взрастила ее. Вот сейчас она вообще-то не гневается, а торгуется - но выглядит впечатляюще, как таежный верховой пожар.

Не для всех, впрочем - и одну тактическую ошибку она совершенно точно допустила.

Тимур Ирекович не двигается и в лице не меняется, и в фоне, насколько это можно ощутить человеку, не меняется, но очевидно: промах отмечен, оценен, засчитан.

- Я хотел бы поручить вам реализацию присланной сметы по проекту web-4, - спокойно говорит он, и протягивает лист бумаги, обычной школьной бумаги в косую клетку, где почерком господина Мазура, с корявостью, возведенной в степень каллиграфии, что-то убористо написано в колонки.

Документ, который пока существует в одном экземпляре, и был прислан с курьером в футляре, исключающем случайное или намеренное вскрытие третьими лицами, ложится на стол перед Анной Валерьяновной.

Госпоже Овчинниковой хватило бы одного взгляда, но она сначала бросает взгляд, а потом берет листок в руки и медленно, аккуратно, как школьница, перечитывает, только что пальцем по строкам не водит.

- Это?..

- Выражение порицания.

Господин Кастро выразился совершенно определенно – и господин Мазур при помощи господина Карбини воплотил его формулировку в цифры. Вероятно, проклиная тот час, когда решил стать математиком. Потому что интегрировать сибирские мощности в проект, практически полностью исключив Омск – это не задачка про волка, козу и капусту. Это практически великая теорема Ферма, доказываемая на время. В процессе бега по пересеченной местности. Под огнем. На выходе полностью осуществить кастровское «от этого дикаря - ни молекулы» все же не получилось. Специфика времени и места, увы. Там, где средневековые владыки заключали династические браки и временные союзы, сибирские князья и ханы заключали династические браки и соглашения на поставки незаменимого сырья и комплектующих. Прекрасная взаимная гарантия от войны на уничтожение. Но за вычетом того, что придет косвенными поставками через другие кланы, город Омск и лично господин Чашников блистали в списке отсутствием.

- И в случае согласия я могу… - интересуется госпожа Овчинникова, и в глазах у нее стоит солнце, да не слабенькое наше, а бело-золотой Канопус.

- Поступить по своему усмотрению. – кивает господин Фаттахов.

Даже в форме ознакомления со сметой компенсация за двух малолетних идиотов очень щедрая. Право воплотить прикидки в реальный план поставок - поощрение на несколько порядков щедрее. Это деньги во всех формах благодарности, это возможность увеличить свою долю и вовремя принять стратегические решения, это право в разумной степени внести коррективы - на проценты или доли процентов, но с учетом размаха проекта доли процента переводятся в очень большие суммы, и это власть, авторитет, репутация.

Вполне вероятно, госпожа Овчинникова сама бы истребила двух ничьих птенцов ради такого куска.

А еще это - возможность каким-то образом восторжествовать над вечными соперниками и недругами. Каким же?..

Госпожа Овчинникова кивает, медленно и бережно укладывает несерьезный листочек в футляр. Футляр она, конечно, ко лбу не прижимает, а так же осторожно кладет во внезапно открывшийся поясной карман. Глаза у нее – синие, блёклые. Обыкновенные. На генерал-полковника она вдруг смотрит очень внимательно, будто впервые увидела. Возможно – взвешивает на внутренних весах: конечно, он принес результаты не ей, но приди начальник СБ Совета с ними в иркутский анклав, ей никогда бы не удалось продать их так дорого – все-таки, ни одной прямой улики.

Анна Валерьяновна благодарит за необыкновенно приятный прием и выплывает из кабинета, шурша чешуей. Думать.

Генерал-полковник ждет, пока закроются двери тамбура, переключатся защитные системы. К председателю Совета поворачивается не начальник СБ Совета и не Вадим Габриэлян, а нечто среднее. Консильери для войны.

- Тимур Ирекович, - говорит он, - я против. За то время, что он сидит здесь и работает как трактор, организуя переход Сибири на общефедеральные рельсы, ваш зам умудрился, во-первых, договориться с Экономическим Советом о поставке американской рабочей силы – причем, не только в Сибирь, но и на новые рецивилизационные проекты в Китай. Его коллеги, кстати, об этом подарке пока ни сном ни духом.

Он еще раньше продал этому кублу бандитов в Синьцзяне и восточнее идею анклавного развития – но теперь от Урумчи до Дархана нет ни одного серьезного человека или нечеловека, при котором не было бы советников из Омска. Там, где раньше были специалисты Уэмуры – теперь сидят они. Там где раньше не было никого – тоже они. И немножко – люди Карбини. И с Рецивилизацией все тамошние вожди, ханы и ваны, с вероятностью, будут разговаривать единым фронтом и очень внимательно слушать все, что скажет им ваш зам, потому что доверяют ему. Он им был и будет полезен, но при этом просто физически не сможет их подчинить. Помимо того, что не хочет. Со смерти Уэмуры, напомню, квартала не прошло. Про то, что у них произошло за эти месяцы по линии технологий, я и не говорю.

А теперь Кастро этим вето назвал Чашникова своим… противником. То есть, фигурой хотя бы теоретически сравнимого класса. «Багира нас заметила», да. На этом можно легко сломать шею – но можно и сделать карьеру. Я проверял, я ее так и делал. И я не думаю, что господин Кастро не понимал, какой это обоюдоострый жест. Особенно, с учетом того, что экономически Омск от вето не пострадает вовсе. – Это не нуждается в пояснениях. Все мощности, от которых отказалось ЦСУ, заберет Рыбак. Господин Кастро – превосходный дипломат и ссориться с ФедорФедорычем решительно не желает. Соответственно, все те ресурсы, которые Аахен отнимет у космического проекта со стороны Карбини, он возвратит жадному господину Рыбаку… попросту объявив бойкот Омску и тем не оставив Чашникову иного выхода.

Господин председатель Совета слушает чрезвычайно внимательно. Не кивает, как кивал бы человек, соглашаясь - но чувствуется, что со всеми пунктами выкладок он согласен. И это ничего не меняет.

- Всё так. Но нет. Не будем переходить дорогу Рыбаку и наводить Кастро на подозрения. - Фаттахов слегка улыбается, даже не губами, а настроением в кабинете. - Выше шкаф - громче падает.

Где-то во внутричерепной реальности с консильери опадают имя и отчество, одинокая фамилия остается торчать как телеграфный столб посреди степи. Видимо, самоопределение через должность, роль и форму обращения - это такой же индикатор состояния, настроения и ведущего сегмента личности, как нынешний цвет глаз госпожи Овчинниковой. Только для внутреннего пользования. Габриэлян думает, что не стоило бы ему так удивляться. «Проще убить» уже сказало достаточно. Прекрасный рабочий – и, казалось, не только рабочий – тандем из председателя и зама, оказывается, распался очень основательно.

Более того, господин Фаттахов решил поиграть со своим замом. Хотя вероятнее всего полагает – так же как и сам Габриэлян – что ко всей этой истории с ухом господин Чашников не имеет ни малейшего отношения. Сразу по трем причинам. Во-первых, свои опыты хан Омский всегда ставил в одиночку или в составе группы, но сам. Пробовать реальность на прочность Ивану Ивановичу нужно было лично. Во-вторых, все эти месяцы господин Чашников очень тщательно старался не портить отношения ни с кем из соседей по суб-континенту. А в-третьих, он вообще никогда не бил по молодняку. Официально – потому что это было ниже достоинства. Неофициально… то объяснение после благотворительного концерта сказало о господине Чашникове очень много.

В общем, стань история с ухом известна омскому хану, и господин Новых рисковал бы остаться без какой-нибудь челюсти. Частным домашним образом, конечно. Но на позицию господина Фаттахова это не повлияло и само по себе повлиять не могло. Что ж это за князь, если он в своем доме не может порядок навести, и не после происшествия – а до? Что ж это за владетель, если у него ближайшие подчиненные против его интересов и вкусов колобродят? Не с господина же Новых, в любом случае, стала бы гневная Анна Валерьяновна спрашивать… Нет уж. Завел – изволь контролировать. Не уследил – пожинай последствия, в том числе и совсем непредвиденные.

С одной стороны – естественно. Если Чашников выпал у Фаттахова из категории «мой зам» и снова стал ничьим мальчиком, своим собственным, то и набор игр, в которые с ним можно играть, расширился, мягко говоря, по экспоненте. С другой – несвоевременно. Отдавать единственного нечеловека в Совете, обладающего не только комбинаторным, но и дальним стратегическим мышлением, единственного, кто видел в качестве территории не город, не учреждение, не проект, и даже не страну, а образ жизни, Габриэлян очень не хотел. Несмотря на то, что именно в силу стратегического видения Чашников был, конечно, врагом. Вернее, особенно поэтому.

А с третьей, Тимур Ирекович только что успешно украл у Клары, то есть у Кастро, кораллы и кларнет, то есть метод – подбросил в Совет камешек, с которым, вообще-то, можно сделать что угодно. Всем. Подбросил и собирается посмотреть, как кто будет реагировать на предоставленную возможность. Если господин Чашников и вправду нужным образом дальновиден, он увидит открывающийся ему вариант, веер прекрасных вариантов, и воспользуется им. Если госпожа Овчинникова способна занять место второго – она тоже это покажет. Интрига без интриги. Интрига, которая стоит на том, что каждый ведет себя сообразно своей природе. Эта страничка уже не из учебника, написанного господином Кастро. Это образ действия Волкова.

***

К моменту получения сметы господин Фаттахов уже понял, что ненавидит своего заместителя медленной вязкой ненавистью строителя городов в адрес того, кто эти города ради прихоти взрывает. Ему было жаль, что так вышло, но ничего делать со своими чувствами он не собирался - впрочем, как и на основании своих чувств. От малолетки, для которого возненавидеть равно начать действовать, он отличался ледниковыми скоростью и терпением. Он не хотел никого убивать. Он просто хотел избавиться от этого заместителя, и пойди все достаточно хорошо - провести рокировку и щедро вознаградить Чашникова за согласие.

Он вообще ничего не собирался делать по поводу сметы и желания господина Кастро публично выпороть нарушителя спокойствия - что само по себе было вполне достаточным и показательным действием. Господин председатель Совета прекрасно осознавал, как крепко они связаны политическими интересами с Кастро, и как тщательно нужно оберегать эту связь и поддерживать друг друга.

Мануэль Кастро Ренарт не мог не наказать прилюдно мелкого, по меркам Аахена, владетеля, поставившего ЦСУ, сердце Аахена, под угрозу. Тем более не мог поощрить его местом в проекте, который был создан по мотивам этой угрозы. Хотя бы уж потому, что у Чашникова нашлось бы множество последователей. В юные, еще человеческие годы Тимура Фаттахова ходила байка о методе, которым Пентагон отбирает лучших компьютерщиков: тех, кто мог взломать их сервера.

Не говоря уж о том, что никто не должен был заподозрить, что цепочка “переход - теракт - web-4” случилась с подачи Кастро. По крайней мере, нужно было соблюсти приличия, публично подчеркнув обратное. Было множество объективных политических причин, по которым председателю Совета при президенте СССР не стоило вмешиваться, но месяц назад он, возможно, предложил бы Чашникову компенсацию, да и форму оповещения выбрал другую.

Возможно, еще несколько минут назад он бы вызвал не госпожу Овчинникову, а самого Чашникова, и предъявил бы ему пресловутое ухо, и заставил бы компенсировать Овчинниковой понесенный ущерб. Но это означало шаг к сближению, после которого рокировка стала бы более затруднительной, и он этого шага не сделал.

- Что скажет правая половина дивана? На Овчинникову и исключение? - спрашивает господин Фаттахов, и как всегда непонятно, то ли всерьез интересуется, то ли проверяет качество обработки информации.

Правой половиной дивана они между собой называли часть Совета, вошедшую со стороны ЕРФ, поскольку с первого заседания они методично садились за овальным столом справа от председателя, сибиряки - слева, а екатеринбургский Тарыгин ровно напротив, как переходное звено.

- Правая половина какой-то своей частью, особенно северным сегментом, конечно, захочет отреагировать… этологически. – То есть, как велит псевдоиерархия. - Если господин Кастро, который формально, как-никак, приходится всем нам верховным королем, выказал кому-то немилость, следует этой внезапной уязвимостью воспользоваться. Хотя и не обязательно – открыто. Но, - улыбается консильери, - Аркадий Петрович всех приучил, кого примером, кого горьким опытом, следить все же не за официальным статусом, а за руками и ресурсами. И они мгновенно поймут, что теперь, когда Омск сделался практически монопольным поставщиком «Харона», целый ряд направлений космической программы будет масштабироваться по Омску – потому что у них не только лаборатории, у них производство, которое можно безболезненно нарастить хоть в десять раз, были бы рабочие руки. Даже если что-то аналогичное начнут строить с нашей стороны Урала, проще будет сразу делать по омской схеме.

Кроме того, в уравнении есть не только программа. В нем присутствует господин Рыбак лично. А господин Рыбак, до того как стал заведовать СБ РФ, заведовал, как известно, директоратом по делам перестроенных, и, честно говоря, я даже не знаю в каком качестве его опасались больше. Самые разумные будут больше всего бояться его в качестве нынешнем – главного специалиста по собственной мечте, находящегося в шаге от этой мечты. Он на Чашникова лишнему солнечному лучу упасть не даст, пока не взлетит. Так что промолчит наш правый диван – и на любой недобрый энтузиазм отреагирует крайне неодобрительно.

- Так, - говорит господин Фаттахов. - Вы не будете подсказывать Овчинниковой. И особенно её монгольскому советнику. Дальше?

Габриэлян, как раз прикидывавший, каким именно чаем возьмет взятку с консорта по экономике за важную коммерческую информацию, естественно, не утечку, а так… социокультурный комментарий, точно как в прошлый раз, чуть наклоняет голову. Не беседы, а одна сплошная рекурсия. Господин Фаттахов знает, что СБ Совета, при необходимости, проигнорирует любой его приказ – и, кстати, формально будет в своем праве, ибо ни Совету, ни председателю не подчиняется. СБ Совета знает, что господин Фаттахов это знает. И так далее. Вопрос только в наличии необходимости. Чай таковой считать нельзя.

- Дальше тем, кто этот энтузиазм проявит, придется долго компенсировать гандикап. Правая сторона и те слева, кто успел разъяснить обстановку, сочтут их недостаточно серьезными партнерами и еще долго будут подозревать в… незнании местности. – Иными словами, если госпожа Овчинникова решит воспользоваться листочком, чтобы втоптать противника в грязь, новый заместитель из ее не получится. Не потянет – и не примут. - Что до госпожи Овчинниковой – то предсказать ее поведение сейчас я не могу. Не знаю, какова для нее цена вопроса. Не знаю, как, когда и с кем она будет обсуждать не только прямые экономические… но и социокультурные последствия.

Кроме того, есть еще одно “но”. То, что мне говорят мои антропологи. Левая часть Совета существенно меньше правой удивилась эскападам господина Чашникова с метро или концерту на концерте вовсе не потому, что лучше его знает. В Сибири спонтанное поведение на этом уровне по умолчанию рассматривается как… даже не как допустимое, а как желательное, успокаивающее. Надежное. Если хан или ханша орут в гневе, милостивы под хорошее настроение, ходят погулять, как и когда в голову взбредет, и открыто злорадствуют, когда к тому есть повод – значит мир вокруг тверд и предсказуем. Этому даже учатся – те, для кого такой модус не является естественным. Так что предсказать – не берусь. С утра, может быть, по данным наблюдения смогу примерно прикинуть, как проценты лягут. А сейчас у меня даже монетки нет, чтобы бросить на результат – не чеканят у нас двухсотсторонних монеток.

- Кошка-собака, - говорит господин председатель, и вид у него опять мученический. - Кто-нибудь справа заказывал анализ?

Господин председатель, конечно, не поясняет, какой. Тот самый, социокультурный, у специалистов.

- Из членов Совета? Мне неизвестно. - Это такой вежливый способ сказать "нет". - С нашей стороны Урала? Да. Госпожа Кузьмичёва обращалась. В тот самый день, когда господин Кастро объявил мораторий.

Господин Фаттахов смотрит в стол, и стол этот, прочный, полиметаллический, должен бы плавиться под его взглядом, или там должны проступать щели как от лазерного резака. В ЕРФ спонтанное поведение дам и господ перестроенных всегда рассматривалось как признак конца света… или просто слабости.

- Закажите более эффективную равновесную модель структуры Совета. После сентябрьской ратификации. Со смотрящими, выборными, прохожими… - Он машет рукой. - Секретно.

Консильери кивает. И не говорит "Уже".

3. 3 августа 2129 года. О множественных нарушениях секретности

Коридор раскрашен в обычные для подземных помещений природные цвета: коричневый внизу, разнозеленый по плечо, выгоревший голубой сверху, по потолку серия окон - имитаторы дневного света. Привычная обстановка, примитивная слегка, а кажется почему-то, что стены – серебряные, пол – металлический, отсутствующие длинные лампы сияют белым и все технические отверстия торчат наружу из стен обводами и болтами. По таким коридорам следует ходить в тяжелых магнитных ботинках и костюмах с крупным, контрастным геометрическим узором. А за углом может располагаться чудовище, все в гребнях и костных наростах, или член команды – в них же. Надя Орлик улыбается про себя. У нее нет галлюцинаций. Просто рядом идет женщина в очень строгом деловом костюме с асимметричной геометрической прической. И перекрашивает реальность. Самое смешное, гостья - уроженка нынешнего времени и, скорее всего, даже не смотрела те старые фильмы, из которых взялся крой пиджака или острая косая прядь на щеке. Хотя с ней нельзя сказать заранее.

Одиннадцать лет нечеловеческого существования пошли госпоже Кузьмичевой на пользу, думает Надя Максимовна, видевшая Анастасию Дмитриевну еще не госпожой, а человеком, ученым, профессором… и женщиной в хорошо запрятанной внутрь истерике. Человеком и совсем молодой перестроенной Анастасия Дмитриевна была не очень-то красива. Тяжелые черты, широкая кость, хоть и без лишнего веса - та самая тощая корова, которой никогда не дотянуть до газели, - осанка и походка кабинетного работника. Теперь госпожа Кузьмичева плавна, стройна и элегантна, скользит по коридорам как молодая кобра. Лицо не помолодело, да и некуда, ей и было-то на момент инициации всего сорок пять, самое начало полного расцвета, но подтянулось, разгладилось, отполировалось до фарфоровой белизны.

Инициация - лучший вид косметической хирургии, если подумать. Правда, госпожу Кузьмичеву интересовало вовсе не это. Она, конечно же, была из того поколения, которое видит приглашение в центр перестроения как высшую ступень научной или административной карьеры, и не отказалась бы и при других обстоятельствах, но сложилось все иначе.

Надя Орлик очень хорошо знает, как именно, что и почему сложилось: в бытность младшим членом референтуры Аркадия Петровича, она лично занималась историей, приведшей госпожу Кузьмичеву в птенцы Волкова.

Была тогда еще гражданка Кузьмичева, угловатая, слегка неуклюжая, обаятельная. Обаяние неподдельное, встречается у людей, которым искренне интересен мир и живые существа вокруг них. При этом те самые существа вокруг – даже перестроенные – нередко забывают, что мощный, подлинный интерес не обязательно означает симпатию. Часто даже наоборот.

Гражданка Кузьмичева делала карьеру в своих социальных науках, пользуясь почти всеми средствами, на которые богата готовальня практикующего ученого: от научного блеска и выбора правильных соавторов до создания школ и стай, от виртуозного обслуживания клик и клак в других областях, создания новых конференций и конструирования обычаев под заказ, административного остервенения, поиска и добычи любых денег с превращением их в тот же научный блеск сторицей, до кафедральных и бухгалтерских интриг и уничтожения конкурентов на корню. Часто – до того, как они осознали, что являются именно конкурентами.

Гражданка Кузьмичева жаждала не только славы, не только полного иммунитета для семьи. Она желала власти – и не на поле социологии, царицы наук. Нужна была – явно и очевидно – власть в большом мире. Полный, пустой, на дороге не стой. Двух вещей не позволяла себе: не фальсифицировала результаты и не нападала на семьи и аспирантов. Может быть, здесь лежала граница, стояла стена. Может быть, считала правильной политикой, созданием рамки и репутации на будущее. Но скорее первое, потому что оказалось, что и от других Анастасия Дмитриевна атаки с этой стороны не ждала.

Оказалось, что в борьбе за директорство в центральном институте социологии ЕРАН, вкуснейшем столичном учреждении с практически гарантированной инициацией по линии ЦСУ, хороши не только любимые средства Анастасии Дмитриевны, но и вполне сгодятся такие как вовлечение старшего сына в группу подконтрольных СБ ЕРФ радикалов с последующим арестом. Всего-то дел - муж основной соперницы, генерал СБ, принявший близко к сердцу карьерные амбиции своей супруги. Ничего нового, в сущности; что охраняем, с того и имеем, работа и семья - основные ресурсы человека, этому еще в школе учат.

Анастасии Дмитриевне тоже было с чего поиметь, знакомств и связей у нее к моменту битвы за кресло накопилось достаточно, но дело завертелось так, что битва уже шла не за кресло, а за жизнь отпрыска, который был достаточно наивен, чтобы вляпаться в ячейку всерьез и даже засветиться в подготовке какой-то отнюдь не безобидной акции. Хуже того, материалы, с которыми ячейка вела трансляцию, представляли собой отлично обработанные и отредактированные для широких масс выкладки статистиков - те самые, с которых началась американская история, завершившаяся “заговором Логана-Стронг” и нью-йоркским терактом. Переработка была не американской, а местной, и, разумеется, на саму Кузьмичеву все это не просто бросало тень сомнений, а прямо-таки рубило на корню не только перспективы войти в бессмертную элиту по линии ЦСУ, но и карьеру в социологических науках. Переборщил генерал.

Что более всего поразило тогда Надю - возлюбленная супруга генерала даже не была в курсе замыслов любящего мужа.

Анастасия Дмитриевна и в состоянии карьеростроительства была тем еще целеустремленным трактором, а в состоянии матери, защищающей дитя, и вовсе обратилась в танк, готовый пожертвовать чем угодно - и ухитрилась добиться аудиенции у Аркадия Петровича, тогда еще главы СБ ЕРФ. То ли материнские чувства затронули его сердце, то ли факт коррупции на его территории, а то ли просто господину Волкову пришла в голову мысль опробовать в деле новенькую референтку - Орлик получила задание и реализовала его, как ей тогда казалось, на “отлично”.

Одиннадцать лет спустя ей казалось, что та спецоперация была слишком уж закручена и перекручена, а в одобрении Аркадия Петровича, которому она докладывала лично, было больше иронии по поводу новичковых фантазий и выкрутасов. Впрочем, кончилось все неплохо: любящий супруг слетел с поста, возлюбленная супруга отправилась возглавлять факультет провинциального университета, Кузьмичева получила вожделенное директорство - а заодно и инициацию. От Волкова лично. Младой экстремист же начисто исчез из поля зрения всех, кроме пары человек.

К счастью, у госпожи Кузьмичевой всего двое детей, а ни братьев, ни сестер, ни родителей, ни мужей или жен в наличии не наблюдалось: центры перестроения, как правило, начинали упрямиться, если у кандидата было слишком много активных родственных связей. Слишком легко молодые перестроенные слетали с катушек при искушении ввести в жизнь условно-вечную любимых близких. Центрам же что Волков, что Рождественский, что сам Сен-Жермен - без разницы, “не рекомендовано” и все тут. Но оба сына надежно пропали с карты и перестали служить факторами риска для матери.

Несмотря на то, что в операции было слишком много драмы, сложностей и показухи, вышло неплохо, с удовлетворением думает Надя Орлик, глядя на идущую рядом высокую госпожу, последнего птенца Аркадия Петровича. Год спустя случился переворот, и вскоре госпожа Кузьмичева отправилась смотрящей в Краснодар, в регион, с которым едва справился бы и перестроенный впятеро старше - и преуспела там. Энергия танка на атомном ходу никуда не делась, после инициации ее только прибавилось.

Еще Надя Максимовна – себе она легко в этом признавалась – любила быть правой. Сквозь все, что происходило тут с 19 мая, в том числе и лично с ней, она не переставала предсказывать, не переставала угадывать. Те, кто сидел наверху, на платформах и хотел знать, что, что, что произошло с мастером, обращались не к ней, а к руководству проекта. Габриэлян позвонил через восемь дней. Не когда вышел из комы, а когда смог обеспечить себе нормальное рабочее поле и собрал достаточно своей информации, чтобы оценить полученное от нее. Из всех, кто должен был проявиться, оставалась только Анастасия Дмитриевна – и Надя Орлик была уверена: её придется ждать дольше всех. Госпожа К. не выползет на охоту, не вернувшись в форму - а чем моложе птенец, тем тяжелее переживает он смерть мастера (собственно, далеко не всегда удается ее пережить), - не утвердив заново свою власть в регионе (те, кто думал, что без Волкова за спиной госпожа Кузьмичева даст слабину, сейчас наверное очень удивляются, откуда могла прийти к ним такая неразумная мысль) и не убедившись, что те, к кому она обратится – чисты.

Поэтому экскурсию по открытой - для госпожи Кузьмичёвой - части проекта она проводила с особым удовольствием. В очередной раз не ошиблась в себе и окружающих. Это радовало. Все прочее радовало тоже. Приезд Анастасии Дмитриевны значил, что по линии "птенец-мастер" со смертью Аркадия Петровича дело обстояло именно так нечисто, как показалось Наде Орлик. Из этого, в свою очередь, следовало, что при качественной работе и большой удаче службе безопасности проекта "Харон" возможно, удастся установить настоящую причину смерти... и ответственных лиц. Надя Максимовна глядит на экскурсантку плоским благосклонным взглядом. Главное, не шуметь, не торопиться и ничего не упустить.

Большинство посетителей, которых Орлик прозвала “паломниками”, раздражали ее невыносимо, до потери всякой вежливости - впрочем, вежливость Надя Максимовна теряла легко и просто, - но госпожа Кузьмичева к ним не относилась. Паломники, даже если были связаны с Аркадием Петровичем отношениями птенца и мастера, приходили поглазеть. Выдавливали на лице почтение и скорбь, но приходили - попялиться. Своими глазами увидеть, где это случилось. Зеваки. Уроды.

Анастасия Дмитриевна и шла иначе, и дышала иначе, и предметов касалась не как очередной лупоглазый паломник, и Орлик чувствовала в ней родственную душу, родственную по тому, что было для Нади важнее всего в жизни.

- Как там Краснодар? - интересуется она.

- Стоит.

Девочка Надия, сирота из-за фронтира - Надей Максимовной Орлик она стала чуть позже, приемные родители, украинцы, чуть изменили произношение и дали ее имени новый смысл, “надежда”, вместо арабского “щедрая”, - впервые в жизни увидела город в четыре года, и это был Краснодар. Огромный. Сложный. Кипящий. Опорный пункт рецивилизации Закавказья. Потом она жила в Запорожье и Архангельске, в Казани и Кривом Роге, везде, куда перебрасывали с объекта на объект приемную мать, но Краснодар навсегда остался обещанием новой жизни. Жизнь не обманула.

Госпожа Кузьмичева сидит в низком кресле, смотрит на сидящую напротив хозяйку кабинета. Надя Орлик почти не изменилась. Такие женщины не меняются десятилетиями, с двадцати до пятидесяти, до семидесяти, если уделяют внимание здоровью. Начбез проекта очень похожа на саму Анастасию Дмитриевну до инициации. Грубоватые черты, тусклая, что с ней ни делай, кожа, тонкие словно прилизанные волосы пострижены черт знает как, широкая кость - сила без изящества. Кузьмичева вдруг думает: “Перестроение всё это исправит”, и понимает, что мысль - не праздная.

Откуда-то она знает, что у Нади никогда не будет детей, семьи, постоянных связей, ради которых можно пожертвовать перспективами. Откуда-то госпожа Кузьмичева знала это еще одиннадцать лет назад, ей хватило одного перехваченного взгляда, которым молоденькая референтка смотрела на Аркадия Петровича. Как жрица на божество.

Но не сейчас. Им рано. Им обеим еще слишком рано.

- Я хочу увидеть, где это случилось. Как это у вас называется?

- Многие хотят, - странно улыбается в ответ начбез. Широкий рот растягивается в прямую линию, ни тепла, ни даже насмешки не проступает на лице. Должно быть, это обозначает раздражение. - Вам зачем?

- Мне, - госпожа Кузьмичева слышит «не будет информации, не будет визита», такое отчетливое, что и человек на ее месте не ошибся бы, - нужно совместить картины. Я видела часть того, что там произошло, Надя Максимовна. Но, в основном, не глазами. И вдобавок, не своими. Мне одиннадцать. Большую часть полученного мне пока нечем… воспринять. Разница в разрешающей способности. – Она не говорит, что, помимо этого, поступавшую информацию еще нужно тщательно отделить от собственных ощущений. Крайне интенсивных. Включающих потерю внешней системы координат, обеспечиваемой мастером. А также внешних маркеров, поддерживающих и подтверждающих личность птенца. Это очевидно. Это азы, преподаваемые во всех училищах СБ. В упоминании не нуждается. – На месте я смогу понять, что из того, что я ощутила, было… физической обстановкой. Восстановить временную последовательность, последовательность движений, в объективном времени.

Это законная просьба. Это понятная просьба. Птенцу нужно понять, что было настоящим. Построить хоть какую-то координатную сетку. Птенец защищается от слишком большого опыта, разбивая его на части, защищается от безумия – как может. Под поверхностью лежит: «и тогда я смогу сказать вам больше, о том, что там случилось».

- А что, - сварливо спрашивает Орлик, - у вас есть какие-то основания сомневаться в официальной версии “спонтанной потери симбионта”?

- Есть.

- Хорошо. Потому что у меня тоже.

***

Господин Рыбак осторожно входит в свой кабинет - маленький, тесный и заставленный сверх меры всем подряд, впрочем, не всем подряд, а лучшим антиквариатом. Вся мебель и предметы быта в кабинете аутентичные, 50-70 годы 20 века, советский казенный стиль. Вытирать пыль в кабинете у господина главы СБ - что-то вроде аудиенции для лучших курсантов московского училища, если хорошо справишься, есть шанс заслужить беглый взгляд высокого господина, который заменяет три подробных собеседования, а если что-то разобьешь, то беги лучше куда-нибудь за фронтир: обстановка “из личной коллекции” тянет на большие деньги. На очень большие.

Федор Федорович Рыбак аккуратен в обращении с вещами и ничего не может случайно уронить или задеть, а намеренно - не хочет. Хотя почти хочет. Господин Рыбак слегка раздражен и хочет устроить небольшой разгон одной в целом отличной подчиненной.

Несколько дней назад в коридорах здания Совета он лицом к лицу встретился со старым знакомым, бывшим сотрудником космического проекта Денисом Новых.

- Как поживаешь? - спросил Рыбак.

- Спасибо, хорошо, - улыбнулся в ответ Новых, и Федор Федорович четко ощутил попытки спрятать кислую ноту, ржавую иголку под показным оптимизмом.

Парень не хотел пожаловаться на жизнь. Он ничего не хотел, он просто не вполне смог упихать внутрь, в неслышимое, какое-то чувство, возникшее при виде Рыбака.

- Ну? - спросил Федор Федорович, вкладывая в это весомое пожелание услышать, в чем дело.

- Да никакого ну, все хорошо. Работать вместе будем, я очень рад.

- Ну?.. - уже с нажимом повторил Рыбак.

- Ничего. Я же знал, что это всегда будет за мной тянуться, - от попытки беспечной улыбки главу СБ слегка перекосило.

И что, позвольте, могло тянуться? Та часть данных по аварии, которая могла бы навредить бывшей личинке орбитального инженера, была закрыта наглухо под гриф «только для сведения руководства Проекта». Слухи с полигона тоже просочиться не могли – не то место полигон, чтобы с него просачивались слухи. До начала мая этого вот года выживание всех зависело от секретности и – по результатам – все с нею было в порядке. Весь Аахен был не в курсе, Ниппон был не в курсе, вооруженные силы ССН – и те… До сих пор посторонние о внутренней кухне «Харона» не знают ровно ничего, как им и положено, а тут приехал в Москву молокосос и двух месяцев не прошло, доброе утро, «тянется» за ним.

- Кто, - спрашивает Рыбак, - Когда.

- У меня племянница – тренер. Тимур Ирекович заинтересовался. Меня попросили показать, что дают тренировки, мы прекрасно позанимались. Пятого июля. А семнадцатого мы уже случайно столкнулись в спорткомплексе… и он знал.

Просветили добрые люди. Как Новых понял, что Фаттахов знает, Рыбак спрашивать не стал. На то камеры в спортзале есть, но и догадаться несложно. Тимур отношение, при случае, и без всяких слов выразить может так, что стены со страху сбегают. А ему эта история с убитым сиблингом наверняка по больному месту пришлась. Есть там больное место, Рыбаку ли не знать. И Рыбаку ли не знать, какая сволочь раскопала, потому что спроси в Москве почти о чем угодно «какая сволочь?» - и ответ даже искать не нужно, раз сволочь, так понятно что уже к счастью не подчиненный генерал-полковник Габриэлян.

Федор Федорович кивает – информация стоит благодарности, и следует далее своим курсом, думая уже не о том, кто, а о том, как. Впрочем, задача не относится к числу приоритетных. Не сейчас.

Он понимает, как, ровно сегодня, обнаружив посредь личной почты свеженький донос с Байконура: мол, разные лица, имеющие то или иное отношение к проекту, побывали там с мая месяца с ведома и разрешения Орлик Н.М., но есть же некоторый предел - и вот в лице г-жи Кузьмичевой из Краснодара этот предел, определенно, перейден. Донос не анонимный, да и смысла нет - Рыбак бы мгновенно вычислил. Негодует старший диспетчер, через владения которого и ходят эти экскурсанты.

Вот так же и информация протекла - от Нади Максимовны к Габриэляну.

Федор Федорович, хотя по виду и бюрократический злодей в старомодной шляпе, все прекрасно понимает - и чувства обеих дам, Нади и Анастасии, к Аркадию Петровичу ему вполне ведомы, и желание посетить объект понятно, и даже то, что Орлик безвылазно просидела на проекте под землей восемь лет, без отпусков и отгулов, и то, что за это время она заметно выросла как профессионал, а дело стало рутинным, и к тому же не нуждается теперь в такой секретности, но он согласен. Всему есть предел, и присутствие смотрящей Краснодара на Байконуре - за этим пределом. Несмотря ни на что.

А слив секретной информации Габриэляну, уже сотруднику чужого органа, чужому инструменту - дважды за этим пределом.

Господин Рыбак жестом приказывает боту соединить его с Орлик.

- Кузьмичева еще у вас?

- Уже донесли? - мрачно интересуется Надя.

- А ты думала? Обеих жду к себе, в Москву, на следующей неделе.

- Как это понимать?

- Кузьмичеву ждут на Совете, вместе с прочими, а с тобой у меня личный разговор. И возьми наконец отпуск, перед отделом кадров стыдно.

- Вот с понедельника и возьму. - констатирует Надя и исчезает, не сказав ни "здрасте", ни "досвидания". Вероятно, готовить вверенный ей объект к катастрофе - отпуску у начальства.

Половина сотрудников СБ, слышавших эту беседу, упала бы в обморок от возмутительной вольности обращения. Вторая половина заподозрила бы интригу. Отсутствие должного чинопочитания Рыбаку в данном случае не мешало. Тут как раз все было в порядке. О том, что было не в порядке, он не собирался разговаривать даже по самой надежной связи.

4. 4 августа 2129 года. О невстрече культурных стереотипов

- Это не просто кошка с собакой, виляющие хвостами с противоположным смыслом. Это хуже, - радостно, а может быть, злорадно провозгласил господин Мелентьев.

В его случае, кажется, в каждой радости всегда присутствовала доля злорадства, а в каждом злорадстве доля чистой радости, и поэтому вообразить его голос без ноток иронии или сарказма могли только те, кто слышал Сергея Эдуардовича в озверении. Немногие, в общем.

- Для нас, для ЕРФ, Сибирь - несомненная часть России. Исторически и фактически. Временно заблудшая часть, из-за ошибок какого-то правительства смутного времени. А для них мы - сопредельная могучая держава, не вполне чуждая, но совершенно точно чужая. Огромная и с аппетитом. Поэтому собаке даже в голову не приходит выяснить, что там у кошки с хвостом. Напрыгивает и облизывает. Для нас сама идея учить их коды - оскорбительна. Какие еще коды?!

- Вообще-то, - скучно поясняет генерал-полковник, - если верить моим антропологам, наиболее это мнение распространено среди людей и перестроенных старше шестидесяти пяти. Поправка – в центральных районах ЕРФ. Чем дальше на периферию, тем ближе цифра подходит к семидесяти годам. Для тех, кто моложе сорока, Сибирь, в основном – другое, хотя и родственное государство. Кузены. Как некогда Испания с Португалией. Можно жить отдельно, можно объединиться, если выгодно, но никакой принадлежности – откуда бы ей взяться? Просто эти возрастные слои со стороны ЕРФ в Совете практически не представлены. По понятным причинам.

Генерал-полковник не добавляет, что присутствие в ЕРФовских структурах некоторой… геронтократии там, где дело касается перестроенных – и подстройки под них, там где дело касается людей, сильно затруднит для сибиряков из Совета построение реальной картины. Потому что по работе сталкиваться они будут преимущественно с теми, кто считает их дикими блудными детьми, а не выросшими за границей взрослыми двоюродными.

- К счастью, не представлен. Единственная их идентичность как Сибири, а не отдельных городов, и то крайне аморфная, слабая - “они нас не считают отдельными”.

По ту сторону экрана, кабеля и электронных глаз происходило мероприятие, жанр которого не взялся бы определить даже Карабас-Барабас. Название - «Девочка с неизвестными волосами или тридцать три подзатыльника» - безусловно да. Тип сцены – балаган, как он есть. А вот жанр? Трехмерная комедия? Пессимистическая трагедия? Бюрократия ошибок?

Посудите сами: Анна Валерьяновна, местами черная, местами неуместно просвечивающая насквозь (кажется, в этот раз костюм просто воспроизводил цвет и фактуру тех поверхностей, перед которыми располагалось тело), зачитывала разбивку поставок для нового проекта. Ту ее часть, что касалась СССР, естественно. Осуществленную в кратчайшие сроки и в полном соответствии со сметой, а также с противоречивыми интересами сибирских и ерфовских магнатов. Вслух зачитывала, по пунктам. Конечно, все присутствующие давно перешли тот рубеж, за которым им затруднительно было воспринимать такой объем сложной информации со слуха. Впрочем, случись в зале такие – системы машинной трансляции мгновенно одарили бы их точной и удобно оформленной расшифровкой. Но конечно, в тот момент, когда госпожа Овчинникова избрала способ подачи, всем стало ясно, что где-то в этом документе имеется ключевой, можно сказать, ударный момент, к которому с точки зрения постановщицы следует приближаться медленно, постепенно.

Подобающая тревожная музыка, тень на стене возникла почти сразу – когда заказ на вживляемый и встраиваемый модульный монтажный инструментарий оказался распределен веером между Норильском, Красноярском, самим Иркутском, Ладогой и Екатеринбургом. Планочки для Омска в веере не нашлось. И далее не нашлось. Собственно, во всем остальном распределение было на редкость взвешенным и удачным, а информированность госпожи Овчинниковой обо всем, что касалось евроссийских и сибирских экономических дел – заслуживающей всяческих похвал. Вот если б она только не разыгрывала так тщательно считалку «сорока-ворона» - этому дала, этому дала, и этой с горкой отвесила – а этому не дала и ни в жисть не даст, хоть он дерись.

А еще на экране реализовывалось то самое культурное различие. Правая сторона дивана уже догадалась, и кто тут оставлен без обеда, и откуда ветер дует – потому как самой госпоже Овчинниковой принимать такие решения ну совсем не по чину, и если уж она ораторствует, значит ей это было прямо дозволено. Догадалась и взирает на Анну Валерьяновну вовсе не как на победительницу – а с раздраженным неодобрением. Допустим, господин Кастро возжелал (а это явно он возжелал) обидеть господина Чашникова и неудовольствие ему выразить, а Москва не стала спорить (тут еще понять бы, по каким причинам), но ты-то, ящерица малолетняя, зачем тут раздуваешься словесно? Поймала преимущество – пользуйся. Хорошее, серьезное преимущество – не только право поделить чужую долю, но и фора по информации. Потому что для большинства эти цифры, эта раскладка – сюрприз. И вот такой подарок перевести на простую возможность унизить конкурента? Дикари.

Генерал-полковник морщится. Для сибиряков ничего «простого» в возможности унизить и восторжествовать нет. Видимость и есть суть. Театр и есть настоящее. Во всяком случае – часть его, не менее важная, чем прочие. Происходи все с восточной стороны гор, Анна Валерьяновна сделала бы сильную заявку на лидерство. Но магнаты ЕРФ – за отчетливым исключением в лице Тарыгина, который всякое выражение себя потерял и с мебелью слился - не желают вникать в тонкости зауральского силового наречия, а госпожа Овчинникова не взяла на себя труд прикинуть, как воспримет ее представление самая консолидированная – а потому и самая влиятельная - часть аудитории.

- Вот господин Тарыгин, все видит, все понимает - на позу посмотрите, - говорит Сергей Эдуардович голосом увлеченного энтомолога, рассказывающего детям о редком подвиде скорпиона. - По статусу и хорошим отношениям с Овчинниковой мог бы ей подсказать, мог бы даже публично одернуть. Однако побеждает любопытство. Такова наша натура.

Та самая консолидированная часть выражает свое отношение способом, который Овчинниковой наверняка непонятен: присутствует. Из сидящих по правую руку от председателя не меньше половины вообще не имеют и никогда не будут иметь отношения к стройке века, и даже косвенно, как Рыбак, в процессе строительства не заинтересованы. Могли бы уйти, сославшись на неотложные дела. Тем не менее, они - тут. Смотрят на представление лично. Тратят драгоценные минуты.

Первый же среди них сам господин председатель, который в силу нематериальности своего источника власти - мелкие доли в разных предприятиях не считаются, - мог бы заняться чем-нибудь более актуальным и не здесь, он же сидит, работает с линзы неспешно, вполглаза, а основную часть внимания тратит на присутствие и бесконечный поток вопросов. Последнее роднит его с Анной Валерьяновной, которая аж слегка подвисать стала от избытка параллельных коммуникаций, демонстрируя свой возраст в 42 года от инициации.

Господин Чашников на господина Фаттахова поглядывал, когда иркутское шоу началось, потом отслеживал его скорее спиной, а потом - перестал. Сидел, улыбался, что-то пальцем по планшетке ковырял, и всем собой, от кончиков ушей до кончика хвоста, выражал знакомое уже многим великолепное презрение к происходящему. Разве что хвост не вытащил, тряпочкой полировать, со специальным чистящим средством. Невежливо и неуважительно получилось бы, причем не в отношении госпожи Овчинниковой, а в адрес прочих коллег, ничем такого не заслуживших - а господин Чашников у нас, как известно, окружающих оскорбляет исключительно "для чего", а никак не "почему" - и уж точно не в виде неконтролируемой реакции. Хотя из этого правила - как точно известно генерал-полковнику - есть исключения.

Так или иначе, а господин Чашников молчит и слегка на этом выигрывает. Господин же Тарыгин не вмешивается не только из любопытства. Судя по всему, он еще и прекрасно понял, кто в Совете дает главное представление. И это вовсе не госпожа Овчинникова и даже не отсутствующий господин Кастро. Это господин председатель, который сегодня попробовал на зуб всех. И госпожу Овчинникову – с ее, как выяснилось, несколько ограниченным воображением (о сделке Тарыгину неизвестно, но вот от кого Анна Валерьяновна получила информацию, понятно), и ЕРФовскую половину зала – чье воображение оказалось еще более туннельным, чем у иркутской ханши, и господина Чашникова… и вероятно, прочих сибиряков – поймут ли, что тут произошло? Так что прыгать, не зная броду, он пока не намерен.

Отдельное среди всего этого явление - господин Рыбак, который, в теории, мог уйти четверть часа назад, а то и раньше, поскольку в своей основной ипостаси главы СБ ничего строить не будет, поставлять не будет и даже охранять не будет. Еще ему дела нет до свар вокруг федерального бюджета и недавнего отказа господина Чашникова делиться ценным, свои нужды Рыбак в любом случае закроет. Зато всем понятно, что публичное порицание от Кастро и молчание Фаттахова (очень может быть – маленькая или немаленькая месть за тот самый бюджет) ему на руку. Возможно даже, согласовано с ним, а если и не согласовано, то совершенно точно будет воспринято им как ценный подарок в элегантной упаковке. То, от чего Кастро так демонстративно отказался, Федору Федоровичу жизненно необходимо всё, целиком. Раньше могли бы и поссориться, деля омский апельсин, а теперь и на земле мир, и в нечеловеках благоволение.

- А вот в Иване Ивановиче, - комментирует Мелентьев, - никакого благоволения не вижу, не вижу я, а наблюдаю одно недоумение. Ему выговор делают, от проекта ЦСУ отрезав, или награждают, всем наличным космосом одарив? У него теперь конкуренты появятся не раньше чем лет через пять-десять, когда у Ниппона мощности освободятся. Но уж поздно будет. Чистый выигрыш – или нет? Его сдали с потрохами давней конкурентке из Иркутска, или от этой конкурентки обезопасили, оставив ее безо всей ядовитой челюсти? Госпожа Овчинникова ведь много профессионального уважения сегодня приобрела, тем как роспись эту составила – и столько же политического потеряла. Случайно? На этом уровне – и случайно? Не знает дражайший зампредседателя, как все это понимать – и главное, кому и зачем он всем этим счастьем обязан.

С этим анализом генерал-полковник согласен, с ёрническим тоном – тоже, но знать по-настоящему хотел бы совсем другое: что думает еще один нечеловек в зале Совета, которому, в отличие от большинства, тоже не вполне ясна суть происходящего. Тут – ни демонстративного отсутствия, ни презрения, одно пристальное внимание. Госпожа Норильская.

А госпожа Норильская, бескрылая Победа и заполярная чума, и правда, не вполне понимает, что видит. Ей кажется, что облака на мгновение раздвинулись, туман рассеялся, над доской появилась рука игрока, сдвинула фигуру – и исчезла. Господина Чашникова формально оскорбили, а на деле – пожаловали. Это не его отдали господину Рыбаку, это он получил господина Рыбака, целиком, всего.

Только что он стал незаменим как поставщик. Кроме этого, хан омский – неплохой правитель, когда ему это очень нужно, прекрасный игрок, когда без этого не обойтись, но власть ему неинтересна. Мастер говорил (и тут он был несомненно прав, как и во многих иных вещах), что маленький Чашников – инженер и строитель. Единственный способ всерьез втянуть его в политику – помешать ему строить желанное.

Господин Рыбак не станет мешать. Он будет помогать – это его лунная дорожка, путь наверх. Рыбак взлетит – и останется там. Поразительно, всего несколько месяцев назад общее мнение гласило, что космическая программа – безобидная игрушка и личная причуда господина Волкова, а господина Рыбака никто и не подозревал в увлеченности такими несерьезными материями. Можно сказать, баловством. Сейчас же общее мнение убеждено, что господин Рыбак, если сможет, лишнего дня не проведет на родной планете – и кажется, оно теперь куда ближе к истине.

Кто унаследует проект на земле? Есть Санин, генеральный конструктор, которого, несмотря на возраст, почти никто не помнит в лицо, – но он тоже уйдет наверх. Господина Чашникова сегодня пожаловали и одарили сверх меры – если он хорошо потрудится на новом поприще, через пятнадцать-двадцать лет он вернется в мир в десятки раз более могучим, и все эти годы будет заниматься любимым делом. Его одарили богатым завтра, но вытолкнули из политики сегодняшней, потому что на нее у господина Чашникова теперь просто не хватит времени. Его нет нужды отстранять. С ним не нужно драться, чтобы уволить. Он молод. Он просто не сможет одновременно работать над «Хароном», двигать свои планы в Китае – и должным образом замещать господина Фаттахова. Не нужно быть предсказателем, чтобы понять, от чего Чашников откажется. Сам, своей волей заняв подобающее ему место, и оставив место чужое.

Место это теперь свободно, свободно дважды, потому что Анна Валерьяновна только что, кажется, провалила собеседование на замещение этой должности. С треском провалила, даже не осознав, что сегодняшний Совет – это было оно, собеседование. И столь же понятно, что господин председатель не станет искать себе помощника из числа тех, кто сейчас смотрит на Иркутск с осуждением. Они слепы, и это не их место.

Госпожа Норильская видит возможность. Госпожа Норильская не знает, хочет ли она ею воспользоваться. Почему? Потому что ее мастером, ее творцом – ненавистным, но, тем не менее, уважаемым, был сам Лунный Господин. И он хорошо учил всех, кого принимал под руку. Невидимый игрок одним движением заставил почти всех проявить свою суть, сдвинуться в сторону, предписанную природой и характером. Существо госпожи Норильской – природа, характер, опыт и мастерство – требуют от нее не делать шага вперед, не узнав сначала, чего хочет тот, кто столь явно превосходит ее в классе. С большими силами договариваются один раз – и на их условиях. Она однажды ошиблась, согласившись стать птенцом Лунного Господина. Второй ошибке в ее жизни нет места.

Господин председатель не любил испытывать сложные чувства. С возрастом ему стало легче смириться с тем, что чувств бывает больше одного за раз, и что они могут противоречить друг другу. Теперь с ними можно было поступать как с внешней информацией: делить на потоки и обрабатывать параллельно.

Разочарование: госпожа Овчинникова обошлась с полученной информацией скучно, мелко, мелочно. Удивление: на какую ерунду и как бездарно разменяла. Приди ей в голову, скажем, предупредить Чашникова и посоветовать ему не являться на совещание, он бы и унижен был куда сильнее, и выглядело бы все это красивее. Удовлетворение: торжество мелкое и безвредное, в остальном она использовала фору редкостно конструктивно и со здоровым, не слишком наглым аппетитом.

Разочарование: правая сторона дивана даже и не думает, что напротив них сидят представители другой культуры, включая политическую. Уверены в том, что те говорят на их языке, просто неумело - по малолетству и таежной и тундровой дикости. Удивление: и до чего же ленивы и невоспримчивы в своем великодержавном консерватизме, а ведь умнейшие, в сущности, господа. Кстати - господа. Почему у нас вся часть евроссийская Совета - сплошь господа… и почему правая сторона все еще “у нас” для господина председателя? Удовлетворение: Тимур Ирекович, кажется, уже способен предсказывать реакции правой половины дивана. Почти сам. Почти без антропологов, Мелентьева и Габриэляна.

Разочарование: левая половина дивана не больше правой задумывается, как их коды воспринимаются прочим миром. Еще - до сих пор - не осознали, что больше не прикрыты крошечным размером и той самой тайгой. Даже не пытаются соотноситься с обычаями ССН. Удивление: какие все же странные эти их коды. Вот, казалось бы, в чем тут бонус - ну послужила ты глашатаем чужой воли, и что? Сибиряки, тем не менее, полагают, что часть отсвета этой чужой силы, силы господина Кастро, падает и на госпожу Овчинникову - о которой господин Кастро слышал, конечно, но в расчет ее не принимает и не будет еще много лет. Чашников, тот, определенно, к успеху пришел. “Старик Державин нас приметил”, вот только не благословил, но неважно же? Тут без антропологов не разберешься. А удовлетворения никакого Тимур Ирекович по поводу сибирской части Совета не испытывал.

Господин же Мелентьев преисполнен сарказма на поверхности – а внутри чувствует себя ребенком, который попал на ёлку, да не простую, а из какого-то особо удачного кинофильма. Запах хвои и апельсиновой кожуры, стеклянные игрушки таких цветов, что леденцы умирают от зависти, гирлянды мерцают специальным живым светом. Потому что, во-первых, как любит говорить человек за соседним монитором, дорогой друг Тимур показал себя во всей красе. Тем, что есть – правителем, в своем собственном стиле. «Имеющий в кармане мускус не кричит об этом на улицах. Запах мускуса говорит за него».

Во-вторых, Тимур наконец-то увидел себя сам. Не целиком, но все-таки увидел – и себя, и результаты действий. Притворяться стеснительным экскаватором: «да у меня всего два модуса – могу копать, могу не копать», ему теперь будет не с руки – собственный характер не даст.

А в-третьих, кажется, Фаттахов нашел себе все же подходящего зама – но теперь ему так придется за ней побегать, как Волков не бегал за ним самим. Потому что госпожа Норильская - чрезвычайно умная женщина - судя по всем данным, которые она успела поднять за время заседания, обстановку оценила, а высовываться – нет, не стала, даже выражением лица, одобрительной или неодобрительной оценкой. Не понимает до конца, что происходит – и не суется, фантастическая редкость в наши суетные и суетливые времена. И пока все в точности до последней молекулы не поймет, что оно и зачем оно и чего от нее хочет – никуда не пойдет, хоть тем экскаватором ее тащи.

Господин Мелентьев счастлив – он уже представляет себе это ухаживание, он уже думает, какой прекрасный ретро-мультфильм можно будет из него снять.

Еще он думает, что сцена эта слегка напоминает ему их с Фаттаховым собственный ужин в тот вечер, когда был убит Рождественский. Тогда Аркадий Петрович тоже сделал шаг вперед и стал виден всем вокруг – а не только тем, кому раньше дозволил. Но за Фаттаховым ему все равно пришлось гоняться с сачком – сначала выуживать из Службы Рецивилизации, а потом несколько лет по буквам объяснять, что чистильщиком Тимуру быть уже не по росту. Потому что Тимур своего места в политике не видел, чего от него хотят, не понимал, а значит никуда не шел. Теперь поэтическая справедливость настигнет его во всей полноте – и разве это не прекрасно?

***

Вопреки большинству оценок и анализов, господин Чашников на только что закончившемся совещании не испытывал практически ничего. Весь внутренний ресурс ушел на поддержание расслабленной позы и легкого скепсиса на лице, но большей частью - на удержание в рамках того, что клокотало внутри. При необходимости он это мог - все могли - но практически не умел, потому что почти никогда этим навыком не пользовался. Только ради считанных аудиенций у господина Уэмуры и практиковался, но господин Уэмура хотел видеть тех, кто держал его руку, не чаще одного раза в несколько лет.

Ситуация, в которую его поставили, лишила всякой возможности рассуждать, и он не торопился с выводами. Нес свою ярость как тонкий сосуд, всклень наполненный концентрированной кислотой: в анклав, под прикрытие изолирующих стен. Даже задержался после совещания, обмениваясь репликами с остальными. Шутил, планировал, договаривался, улаживал те дела, которые висели на нем как на заместителе. Улыбался. Все это помогало нести хрупкий сосуд, не расплескивая.

Его публично унизили, и случилось это, несомненно, с подачи господина председателя, и заместитель никак не мог понять: почему? За что? Что он, Чашников, сделал, чтобы заслужить подобное? Что он сделал не так и почему тот, кому он верно служил день за днем, позволил вечной сопернице восторжествовать над ним при всех властителях целой державы?!

Господин Чашников входит в анклав, осторожно закрывает дверь, плавным движением руки включает максимальную завесу, смотрит на стоящие в фойе кресла и аккуратно поправляет их. Он не стал бы вымещать ярость на вещах, он ненавидит ломать и уничтожать вещи, всегда ненавидел, еще с детства, хотя тогда не мог сознаться никому. Разбить тарелку – все равно, что обидеть маленькое животное или ребенка, невыносимая мерзость. Невозможная подлость – применять насилие к тому, кто не может ответить. Так он думал, пока еще был простым человеком. Потом – должно было пройти, но не прошло. Убивать ради поддержания жизни это ему никогда не мешало, потому что не распространялось на взрослых людей.

Господин Чашников чувствует себя сломанным креслом, разбитой тарелкой, искалеченным котенком, ему мучительно, до слез жаль себя. Это сейчас пройдет, уже проходит…

Всегда проходило. Иногда ему представляется, что он сам укачивает, убаюкивает себя, как носят плачущего ребенка на руках, пока не уснет. Кошка Мёбиуса. Картинка смешная и тоже помогает. Потом он выдыхает медленный ядовитый воздух: кажется, что дыхание разъедает клеточные мембраны, несмотря на все кластеры Сантаны, а может быть – благодаря им, они иногда слишком хорошо ловят мысли и желания, даже вредные. Но все – ничего внутри больше нет, можно работать.

Естественно, Денис заходит ровно через минуту после того, как над креслом развернут экран, на подлокотнике стоит собственноручно сбитая горячая вода с медом и травами, нет, настоящим правильным лесным сбитнем это назвать нельзя, а вот пить - можно, а в голове уже формируется вопрос – куда запропастился советчик и что ж он такого углядел, что опаздывает к выдоху?

- Видал? - спрашивает Чашников, чтобы начать разговор.

- А то. - Новых не напоминает, что именно для того и был самим Чашниковым привезен в Москву: обрабатывать, анализировать, докладывать. - И что вас удивляет? Вы послали его любимчика, вы не понравились его даме. Кастро ладно, у Кастро сугубо политические мотивы. Он не может иначе, он вынужден. Он, может, потом что-то Омску отрежет - через третьи руки. Если с Рыбаком договорится. А вот Овчинникова - это вам лично порицание от господина председателя. Потому что они давно уже даже не клан. И не команда. Они - семья. И посмотрите, шеф, кто он - не производственник, не смотрящий. Он - федерализация. Он сентябрьский референдум. Ему вы подарок своим переходом через Тверскую не сделали, не то что остальным. Ему вы сделали только скандал с Кастро и паранойю у Кастро, а они друг от друга зависят. Вы его капитально подставили перед Аахеном. Он не может доказать, что всю эту игру против ЦСУ затеял не он, и не остаться в дураках - или он настолько не владеет ситуацией, или это его план. И еще есть кое-что. Те самые ресурсы, из которых он срочно сочинил этот проект - это ресурсы, отобранные у набольших хозяев ЕРФ. Что изрядно обостряет его отношение с ними со всеми. Так что учитывая, сколько ему вы причинили хлопот - это еще... очень мягко.

- Стоп, - говорит Чашников. - Не части, тарахтелка. Давай по порядку и внятно.

- Даю по порядку, - смеется Денис. – Вы этого Габриэляна с его предупреждениями послали? Послали. Он об этом сообщил? Обязательно. Я бы тоже рассказал, и вовсе не от обиды. Знаете, у кого он до того был? Как раз у Анны свет Валерьяновны. Объяснял, что не нужно за двух дураков сразу всем жилым комплексам города Москвы вендетту устраивать, и без делегации остаться можно, и без репутации. И его там сквозь стену не выкинули, а вежливо приняли и чаем напоили. Так что вашему приему он наверняка удивился, тем более, что политических причин не увидел. Странности такие вещь значимая, докладывать надо.

Потом вы к Рудницкой его после концерта прицепились и пару раз по больному месту ее стукнули. «Начальство у вас было скверное и дела когда-то делало поганые, но вы-то лично тут ни при чем, вы хорошая»… Вот представьте, шеф, что кому-то из ваших приемышей про вас такое говорят? Хотя бы и мне?

Господин Чашников не говорит «за такое убить можно», а вместо этого несколько раз поворачивает руку ладонью вверх, ладонью вниз, будто невидимый мячик с песком перекидывает. Думает, что это объясняет, почему он каждый день общается с Рудницкой по делам рецивилизации - по делам своей зоны покровительства - и как он ни кланяется, как ни припадает к ее стопам, на него все равно смотрят как на собачью какашку.

Раньше он считал, что это просто типичные манеры Москвы, ЕРФ и этого клана, помноженные на полсотни лет в РЦ. Оказывается, это посвящалось персонально ему.

- Аахен, - сообщает он после паузы. – Приём.

- Ага. – кивает Денис. – Как он там через зал бежал. И как Габриэлян за Рудницкую на Кастро нарезался. У них семья. Не здешнее клановое безобразие надутое, а нормальная семья, как у нас. При мне так не было, но при мне и Рождественский был жив, кто бы рискнул так высунуться? Это тоже важно.

Самое серьезное вот что: Фаттахов вас в заместители взял, несмотря на то, что у вас мастер живой. А это по их чинопочитательским меркам – сущий ужас, в том числе и с точки зрения безопасности. Согласился и поддерживал твердо. И тут вы через Тверскую без предупреждения. Они же все знали, все, включая людей, что система управления движением в Москве на шести гнилых ниточках висит, потому что такова политика. Все привыкли обходиться малым ресурсом, как в тундре. Всех от этого тошнит, но деваться пока некуда. Было некуда, пока вы гулять не пошли. Что должен был подумать Кастро? Что это в Аахене ерфовцы с ним согласились, договорились – а теперь ставят в безвыходное положение, потому что одно дело для Аахена – угрожать отключением от ЦСУ за асоциальное поведение, а другое – когда ЦСУ на данной территории, оказывается, вообще мышей не ловит и не ловило никогда. Первое допустимо, второе терпеть нельзя. Тут еще теракт этот.

В общем, он, - Денис качнул подбородком вверх, к потолку, - из последствий этой прогулки полторы недели выпутывался, еле выпутался. Ничего лично на этом не приобрел, у него-то производственных мощностей вообще нет. Весь резерв отдал. Весь Совет ограбил. Вы же видели, как они на совещании орали – им до Байкало-Амурской магистрали те перспективы, главное, чтобы центральная власть заначки ихние не трогала. Что он про все это должен думать?

А Кастро… Я бы на месте Кастро процентов на семьдесят уверен был, что это именно председатель наш с вашей помощью так под него подкопался, что возразить уже невозможно и остается только возглавить. Но одно дело думать, а другое дело - наша бывшая союзница Норильская, которая открыла рот и прямо вслух все сказала, кого благодарить. Что Овчинникова подхватила, это логично, а вот чтоб отродье Уэмуры что-то ляпнуло случайно - вы поверите? Я точно нет. А когда такое два раза сказано вслух, проигнорировать уже нельзя. Вот вам и выразили. Вернее, поручили выразить.

Господин Чашников кивает: да, разумеется - поручили выразить, а скорее всего, даже и поручать не пришлось. Потому что один отправил смету, зная, что другой и не подумает вмешиваться, вписываться за третьего.

- А дальше, если не нашими глазами смотреть, а ерфовскими, интересно вышло. Вот – вся их половина Совета на Овчинникову любуется видите как? Как будто она с лиственницы слезла и на заседание вся в иголках пришла. Не принято у них так информацией пользоваться – без выгоды, для одних чувств, а со времен Волкова и злорадство прямо выражать совсем не принято. А на вас как? Видите? На Рыбака, на председателя, на вас. Совсем по-другому. Внимательно. С одной стороны, вас обошли, с другой – огромный контракт вам одному достался. С одной стороны, не одобрили, а с другой, конкурентку вашу в муке обваляли – и именно за то, что неодобрение это перед Советом огласила. С одной стороны, вас Кастро запретом стукнул, а с другой – большей части этого стола, чтобы их лично в Аахене заметили, и того бы не было жалко. Так что вы ему, - опять жест подбородком вверх, - председателю, что могли отдавили. Родичей обидели, самого подвели. А он вас, получается, еще и прикрыл, прилично так. Не от всего – но от всего кто на его месте хотел бы?

Да, опять кивает господин Чашников, пожалуй что и прикрыл. Нрав Кастро был известен Сибири еще до весеннего стремительного возвышения. С господина Мануэля Кастро Ренарта, старшего дополуночной закалки, сталось бы и потребовать устранения нарушителя - или просто уведомить Тимура Ирековича о том, почему его заместитель будет отчислен законно или противозаконно и потребовать не вмешиваться. Возможно, они даже торговались, учитывая интересы Федора Федоровича Рыбака.

И все это молча, не говоря ни слова, ни бровью не шевеля. Все эти дни это варилось, варилось и выплеснулось через Овчинникову. Отчего-то Чашникову казалось, что через Овчинникову - это от брезгливости. Господин председатель побрезговал даже сообщить это лично. Не побоялся, об этом даже и думать смысла нет. Именно что не захотел мараться об него, о Чашникова. Денис о таком вряд ли подумает, но это так.

- А кстати, - хотя это совершенно некстати, - как он… как Волков вообще позволил тебе уехать – с тем, что ты знал? Про космос и все прочее. Пока ты был маленький, помешать просто, но рано или поздно ты смог бы заговорить, и… - Иван Иванович Чашников изобразил ладонями очень выразительный взрыв и ту воронку, что осталась бы от волковских великих планов.

- Я тогда ничего такого и не знал – кроме масштабов, части техники и, как это сказать, общего намерения двинуть в космос всерьез. Про сборку в космосе, про молоток этот - ничего не знал. – Новых покачал головой. - Да и про то, что знал, никому бы лишнего не рассказал. Я летать хотел, вернуться, когда смогу, мне сны снились, до сих пор снятся. А тут, - он повторил воронку, добавил над ней кружащийся дымок, - какие к чертям полеты, разнесли бы все до голой степи. По мне видно было наверняка, что не стану. Рыбак, безопасник, перевод подписал. Теперь я сам понимаю, что риск был фантастический, но сработало же. – Новых помолчал немного и добавил: - А изнутри, как мастер, Волков не вмешивается вообще. То ли не может, то ли так не хочет, что, считай, не может. Убить – это всегда пожалуйста, а управлять – никогда.

- Не может? – спросил Чашников. Ударение на последний слог не поставил, и так понятно.

- Мне все время кажется, что он жив. – развел руками Денис. – Не вижу, не слышу, не чувствую, а при этом – почти уверен. И это не в Москве началось. В Москве бы понятно - тут он себя так впечатал, что кажется – сейчас из-за угла выйдет. Это с первого дня так было. Точно умер. Но жив.

***

Господин Рыбак, случись ему услышать этот разговор, решил бы, что перестроенным до ста лет в интриги лучше не лезть, за присутствием избыточной сложности маневра и отсутствием необходимого коварства.

Хотя ни господину Новых, ни господину Чашникову узнать об этом было неоткуда, а догадаться им мешали возраст и намного более слабый навык больших интриг - но, разумеется, ни Волков, ни Рыбак не полагались на добрую волю и прочие благие намерения Дениса Новых. Напротив, решение выпустить его в мир было вполне просчитанной акцией прикрытия и допускало полное отсутствие у него таких намерений. Даже, можно сказать, рассчитывало на наличие таковых. Разболтает, что знает - и прекрасно. Даже если бы перестроенного-подростка вывернули наизнанку - о чем господин Волков узнал бы немедленно, и узнал бы о каждом сказанном слове, - все, что Новых мог поведать, работало бы только на маскировку проекта.

Всем и так известно: космос давняя волковская мечта и личная игрушка. Этот конкретный проект орбитальной станции - личная блажь, ностальгическая придурь одного из главных евроссийских варков. Сосущая время и средства затея, из которой никогда ничего не выйдет. А то бы не выпустили никакого Новых, в крайнем случае, там же на полигоне и распылили бы.

Происшествие, на котором Новых списали, говорит само за себя: у них экспериментальные модули не то что летать не могут, они на земле горят, в щадящих условиях. Вот даже плановые испытания - и те закончились редкостно дурацким инцидентом, а это их лучший проект и лучшая пара космонавтов. Что ж тут опасного?

Это если расскажет. Промолчит - не так хорошо, но тоже сойдет. Списали с проекта после ЧП - по медицинским показаниям, как с любого технического могли бы. Никаких секретов, все в документации отражено с точностью до характера аварии и фобии.

Да и то, скорее всего, после этой неудачи проект будет закрыт, а то с чего бы отпускать живого свидетеля? Да для того и отпускать, чтобы ненавязчиво показать: господин Волков больше не играет в эти игрушки. Бесценный нечеловек, Денис Новых - живое доказательство, что ничего в ЕРФ не происходит. Спите, добрые жители Аахена, на Байконуре все спокойно.

Господин Рыбак точно знал, что Дениса Новых не расспрашивали, и тем более не допрашивали с пристрастием. За все прошедшие годы от него ничего не текло напрямую. Им интересовались, да, забрасывали удочки, намекали, а он стоически молчал и фигурой прикрытия служил только по минимуму, что Федор Федорович трактовал как надежду на возвращение. Рано или поздно, так или иначе. В лояльность господина Новых Рыбак не верил, но стойкость, расчетливость и продуманность действий оценивал довольно высоко.

Однако же, несмотря на все давнишние споры с Волковым по его поводу - “если за это выгонять, если такими разбрасываться, то никого не останется, уж таковы мы, что поделать”, - теперь Рыбак возвращать его в космический проект не собирался.

Секретность закончилась, добровольцев хватало и в инженере, который то ли преодолел свой страх, то ли нет, уже не было такой насущной надобности. Потом, когда, риски для программы снизятся – отчего нет? Но сейчас для проекта куда ценнее, что прямо за пазухой у Чашникова сидит хорошо мотивированный нечеловек, которому «Харон» очень дорог по личным причинам. Значит, и сам не навредит и шефу своему постарается не дать. Даже вербовать не нужно, даже обещать – сам все сделает. Правильно?

***

Госпожа Овчинникова, столь демонстративно торжествовавшая на недавнем совещании, не была ни глуха, ни слепа, ни тем более глупа. Где-то к середине оглашения плана она отчетливо осознала, что происходит что-то не то, и атмосфера в зале не та. Совокупно, суммарно, в среднем - не та. Никто конкретно не излучал никакого выраженного негатива в ее адрес, и всё же…

Небольшая проблема состояла в том, что из-за внутренних иркутских дел госпоже Овчинниковой пришлось нынче на совете обойтись без доверенного аналитика. Те, кто остался в анклаве, слишком молодые, могли обеспечить ее данными, но не их взвешенной оценкой.

От всего этого остались два ощущения: смазанного, толком не состоявшегося триумфа и общей неудовлетворенности. Если омская сволочь и была достаточно унижена публично, а была же, была, несмотря на весь непроницаемый вид, то отчего-то Анне Валерьяновне вдруг не было в том никакого проку.

Глубокое недоумение она хоронила в срочной работе до самого вечера: оглашением плана ничего не кончилось, все только начиналось, и теперь она тонула в многомерных переговорах, торгах, ненавязчивом шантаже и легких угрозах со стороны практически всех действующих лиц. C удовольствием тонула, потому что дело было сложнее и масштабнее всего, чем ей приходилось заниматься в последние годы, и это был прекрасный вызов всем ее способностям, навыкам, знаниям - всему, что и составляло госпожу Овчинникову.

Напряжение всех сил вернуло ей почву под ногами и хорошее настроение, но недоумение и недостаток триумфа остались и скреблись внутри, даже когда она подписала последнее письмо.

Анна Валерьяновна хотела оторвать кое-кому расписные уши, а заодно и другие части тела, и выставить всю эту кучу под московским августовским солнцем - чтоб и пепла вскорости не осталось, чтоб и дождю смывать нечего было. Однако она вполне справедливо опасалась разбудить гнев господина Фаттахова. Наслышана была от немногочисленных беженцев из евроссийского Приуралья о том, как это выглядит.

Тем не менее, душа просила удовлетворения.

Шаги она распознала еще за бронированной дверью анклава, а потом впереди советника ворвались запахи, и можно было не спрашивать почти ни о чем. Обратная дорога: самолет знакомый наизусть, свой, а потом городское такси. Дом большой - город Иркутск - и дом малый, особняк на старом фундаменте, его старая сырость и свежие доски. Чужие духи в такси, шлейф из пельменной в аэропорту, сосны в пади Топка, вода Ангары, кофе и салфетки для рук в самолете, а больше всего - то, для чего слов не было, и слова обычно не были нужны, потому что обсуждать подобное Анне Валерьяновне было не с кем и не хотелось: усталость, недосып, удовлетворение, беспокойство, радость узнавания знакомого интерьера. Люди почти никогда не думали о том, что выдают запахи, старшие почти никогда об этом не говорили.

Как не говорили и о многом другом, например, о том, как после того, как чужое прикосновение становится ожогом, начинает жечь избытком информации, остается тоска по соприкосновению кожи - и иногда ожог стоит того. Некоторым она позволяла касаться ее. Некоторым не нужно было позволять, они знали сами.

Консорт легко склоняется над лежащей на поручне стула ладонью. Это шутка, а не выражение почтения; шутка - но и подтверждение клятвы верности: теперь госпожа Овчинникова знает много больше, чем подсказало обоняние.

- Я посмотрел, - говорит Ганбаатар. - Ну, мать, ты даешь...

- Даю. И не даю. Некоторым. Что ты увидел?

- Как я могу видеть больше тебя? - советник сидит напротив, на полу, скрестив ноги, смотрит снизу вверх, лукаво улыбается: это не лесть, а вопрос.

- Легко! Захотел - прокрутил пять раз… - госпожа Овчинникова сама осознает слабость аргумента, она тоже может прокрутить услышанное и увиденное в уме хоть пять, хоть сто пять раз за доли секунды. - На тебя это всё не давит. Эти все. Рожи столетние.

Все говорят, что к этому привыкают. Анна Валерьяновна не знает - как. Мало того, что вся эта Москва битком набита людьми, слоями и слоями людей, между которыми невозможно найти просвет, только закрываться от всей этой толщи воды, чувствовать себя даже не батискафом, а маленьким пузырьком воздуха, который существует только потому, что стиснут со всех сторон. Но есть еще и другие перестроенные. В городе, в Совете, везде. Их слишком много, больших и маленьких. И даже маленькие по здешнему счету могут быть старше нее. Они толкают, они тянут, их тоже хочется вытолкнуть, не находиться рядом. Стоит чуть открыться, прислушаться к шумам, и вместе со звуком приходит давление. Это плохо. Хуже - только притяжение. Какой-нибудь Рыбак, огромный как Сатурн. Тут стоит уступить хоть на дыхание, и твое тело само запомнит, кто тут распоряжается, а кто уступает. Будет отступать всегда.

Все говорят, что с возрастом это проходит. Способности растут, давление падает. Анна Валерьяновна не знает - как. Пока что для нее даже записи почти бесполезны. Память о перегрузке равна самой перегрузке. Местные перестроенные, глубоководные рыбы-планеты, думают, что она и другие выглядят так, как выглядят, и ведут себя, как ведут, ради блеска, эпатажа и рекламы. Это так. Но еще потому что перья, чешуя, яркие краски, резкие выходки - это способ направить чужое внимание и удержать себя под давлением. Когда извне думают "это она", а ты внутри думаешь "это я" - удержаться много легче. Сэкономленных сил хватает на действие, но не на понимание.

Наверняка можно себя приучить. Заставить понемногу открываться и привыкнуть. Все члены Совета с западной стороны гор тоже наверняка не родились с умением противостоять притяжению и давлению старших. Проблема в том, что не хочется себя заставлять, и не хочется до той степени, что не можется. Все, что в ее новой жизни она делала через силу, делалось по воле мастера, по его принуждению - а мастера у нее больше нет с того недавнего дня как конкурирующий иркутский клан осуществил давно замысленный переворот. Переворот удался, но его предводитель погиб, и власть в клане перешла к Анне Валерьяновне, и с тех пор ничьей воли над ней не было.

Заставлять себя, принуждать себя, выдавливать себя наружу как соус из тюбика, а не идти на поводу естественного желания огораживаться, закрываться, почаще участвовать в заседаниях по связи - противоестественно.

И когда новые умения оказываются особенно нужны, как на прошлом заседании, тут и становится окончательно ясно: хозяйка Иркутска училась слишком медленно, слишком мало. Слишком легко уступала своему страху и нежеланию. Править ее тем более никто не готовил, училась наспех на практике. На этом поле не только Чашников (которого ей все-таки удалось, удалось достать), но и блёклая норильская моль - сильнее её. Пока. Но это она видит сама, консорт должен был увидеть больше.

Ганбаатар протягивает длиннопалую кисть ладонью вверх.

- Они хотят, чтобы мы с ними были одной стаей. - Пальцы сжимаются в кулак. - Прайдом. Вместе против остального ССН.

Госпожа Овчинникова морщится: противоестественно. Невыносимо. Она - это она, ее семья, город Иркутск. Всё остальное, все остальные - враждебная или нейтральная окружающая среда. Нет никакого “мы”, а Совет просто площадка, где много разных “я” могут делить территорию лицом к лицу, так ведь?

Нет, не так. Теперь она знает, где ее ошибка. Почему половина стаи отреагировала тихим напряженным неодобрением. Не стоило работать ретранслятором воли господина Кастро и тем более не стоило злорадствовать за его счет - Кастро все равно не оценит, не заметит с высоты Цитадели Аахена, а евроссийские большие господа восприняли это как предательство интересов стаи.

Если бы госпожа Овчинникова не закрывалась с самого начала, то поняла бы это сама и намного раньше. Может быть, еще на том самом первом заседании до референдума. Большие медленные планеты, движущиеся по своим заранее определённым орбитам вокруг председателя Совета, не любят, когда кто-то из мелких быстрых комет отрицает саму систему. Они пытаются их притянуть или оттолкнуть.

Лучше было бы вообще отказаться от предложенной чести, от троянского коня? Ведь господину председателю эта уступка Аахену всецело сошла бы с рук, так? Нет, не вполне так. Уступка определенно не повлияет на его авторитет, а вот составление сметы - большой подарок с маленьким коварством. Конь с волшебной уздечкой, жар-птица с клеткой. Коня уводи, птицу уноси, а узду и клетку не трогай, иначе весь двор перебудишь.

- В ближайшие лет пять тебя не позовут в заместители, - опять улыбается Ганбаатар. - И в этом нам повезло.

- Да я и не хотела! - фыркает Анна Валерьяновна. - Но почему повезло-то? Кого позовут? Эту сучку бледную? Вот повезло так повезло!

- Нам надо вырасти. И бледное отродье Уэмуры - отличный соперник, - подмигивает консорт. - Борись с ней. Одолей ее. Победи по здешним правилам. Ты же удержала город.

- И этот очкастый тоже, ты его обхаживал, а он не ко мне пришел...

- Завоюй его.

- И я хочу, чтобы Новых сдох! Медленно!

- Придумай что-нибудь.

- Мерзавец ты, а не помощник. - нежно констатирует госпожа Овчинникова.

5. 7-9 августа 2129 года. О двух веселых гусях

Тот господин Чашников, который совершенно беззвучно входит в кабинет господина Рыбака, легко и с явным удовольствием преодолевает полосу шкафов-и-тумбочек препятствий, не потревожив ни документа, не задев и пылинки, и удобно устраивается в спиноломном кресле для посетителей, напрочь не предусматривающем наличия хвоста, не похож ни на того, кто источал сарказм на собрании, ни на того, кто ходил через Тверскую. Он весел, деловит и искренне, а не в порядке проекции, благорасположен к миру и человечеству, а к господину Рыбаку – в особенности.

- Вчера мы начали штамповать «сиднейскую бумагу», - сообщает он.

Сделать однослойный лист из атомов углерода, твердый, прочный при растяжении, упругий при изгибе, вязкий и ошеломляюще легкий – не так уж сложно. Первые эксперименты в этой области начались еще до Полуночи. Сложно сделать одновременно быстро, дешево, надежно, много – и именно так как надо. Если Иван Иванович Чашников с удовольствием сообщает об этом Федору Федоровичу Рыбаку – значит, все у него получилось. Как у «Нихон Графит», а может и лучше, голь на выдумки – хитра. Еще это такая месть господину Кастро. Ах, вам не нужно? Значит, вам не нужно.

Федор Федорович Рыбак с удовольствием принимает в коллекцию новый экземпляр, усыпляет хлороформом, сушит, накалывает на булавку и размещает под стеклом: «интрига сибирская примитивная прозрачная». Примечателен в данной особи только крупный размер. Потому что это, конечно же, интрига. Господин Чашников явился к нему вовсе не с сообщением, а с вопросом. Омск со вчерашнего дня способен быстро и дешево производить материал, из которого сам Циолковский велел строить в космосе, но, что важнее – строить на земле. Идеальный трос для космического лифта. Вернее, был бы неидеальный – хотелось бы полегче… но один из старых стандартных проектов такого лифта предусматривал площадки, поддерживаемые стратостатами – разгружать трос и гасить колебания. А проект web-4 использует что?

Так что заданный вопрос звучит следующим образом: «Я могу помочь ускорить и удешевить ваш, Федор Федорович, космический проект, а заодно увязать его с аахенским так, что не подкопаешься – но я со вчерашнего же дня персона non grata и ноги моей не должно стоять рядом с ЦСУ. Куда податься бедному провинциалу?»

Не знает господин Чашников со своими интригами и приманками, что уловлен уже Федор Федорович, попался на удочку аки морской зверь левиафан. Даже в самом дешевом варианте – с опорой на экваториальных горах или подвижных морских платформах, орбитальный лифт – огромное вложение и по времени, и по деньгам. В какой-то момент им придется заняться все равно, но, казалось бы, зачем сейчас – если надежные грузовые ракеты уже есть? Зачем? А затем, что настоящая производящая на орбите – и возможно на Луне, - полнообъемная, способная прокормить и снабдить техникой строящиеся платформы, развернется не в эти пять лет. И не в следующие десять. До этого все нужное, большую часть нужного придется таскать с земли. А лифт – медлителен, но надежен, и подъемность у него совсем другая. Вместо того, чтобы гонять драгоценные грузы редкими – и тоже безумно дорогими - грузовиками, мы просто проводим узкоколейку. Любой, кому случалось осваивать недружелюбные пространства, поймет разницу.

- Очень хорошо, - говорит Федор Федорович. - Мне понадобится много.

Чашников слушает внимательно и верно понимает каждое слово: “мне” - значит, это личный проект господина Рыбака, “понадобится” - значит, Омск в игре, “много” - можно наращивать объемы производства и упаси все на свете не успеть, не дотянуть.

Федор Федорович любит людей и нелюдей, которым не нужно разжевывать услышанное. Конечно, можно и повторять, и измельчать, и в рот запихивать - но всегда полезнее искать тех, кому не нужно.

- А… - все же начинает вопросительный звук сибиряк, и обрывает его при жесте Рыбака.

- Скажу вам больше: исполнительным директором будет господин Карбини. А вы, если у вас появится такое желание, можете занять пост технического директора. - Чашников моргает вместо кивка. Он весь внимание. Все правильно слышит: если в проекте участвует Карбини, то с господином Кастро все согласовано и можно не переливать из пустого в порожнее. - Решать нужно достаточно быстро, но пара дней после первичного обсуждения у вас будет. Обсуждение, если не возражаете, сегодня вечером.

Господин Чашников глядит на собеседника, впитывает его радость, вежливость и беспрекословный командный тон, понимает, что его просчитали и присвоили дважды. Конечно, никто – даже он сам – не мог предполагать, что технологическая задача, запускавшаяся еще при жизни господина Уэмуры и из расчета на его надобности, будет решена именно вчера. Но что Омск ее активно решает и вскоре решит – такое могла знать любая хорошая разведка. У господина Рыбака приличная разведка, полностью своя. У господина Кастро – тоже. С самого начала они должны были предполагать, что без Омска не обойдутся. Очень может быть, что все выражения высочайшего неудовольствия на совете были просто спектаклем. Стимулом, острой палочкой для осла. Уколом, призванным загнать его в объятия господина Рыбака. Простой расчет: Иван Иваныч Чашников ринется спасать экономику родного города и собственное реноме – а потом влипнет в технологический процесс как муха в паутину. И не захочет уходить, и перестанет думать о вещах выше своего понимания. Лучшие представители Аахена в своем репертуаре: зачем снимать с доски вражескую фигуру, предложи ей приманку – сама побежит.

Господину Чашникову немного противно, немного смешно. В целом, за одной оговоркой, он очень доволен. Стать незаменимым для Рыбака входило в его задачу. Делаться вторым – и связанным по рукам и ногам – лицом в новом СССР в нее не входило. После первого года вне стен завода, он обычно трезво представлял себе свои силы и возможности. Играть в политику в Москве – он пока не тянет даже против местных. Со временем это пройдет, но сейчас не стоит и пробовать. Все остальное – победа, победа, победа. За два месяца он узнал о реальном устройстве Аахена и Москвы больше, чем за все предыдущие годы. Шанс прибрать часть космического проекта – вот он, на блюдечке принесли. Перспективу – тоже. Следующие лет тридцать - если понадобится - никому в голову не придет спросить, зачем городу Омску те или иные мощности. И если господин Карбини станет исполнительным директором совмещенных web-4 и лифтовой части «Харона», до Китая у него руки и голова дойдут лет через двадцать. А будет поздно. Поздно станет много раньше.

Господин Чашников думает, что стоило бы найти того черта, который толкнул его прогуляться по Тверской – и поставить ему миску сливок или что они там пьют. Богатая оказалась идея. А еще нужно будет как-нибудь извиниться перед господином Фаттаховым. Единственным, кто повел себя с ним честно.

Все сибирские правители внимательно наблюдали, что будет происходить между их представителем и ерфовским магнатом, одним из приближенных Волкова. Ждали, что заместителя будут первым ковать и перековывать, обрабатывать напильником и полировать под стандарты ЕРФ. Господин Фаттахов ничего подобного не сделал. Он принял омича как есть, принимал как есть и как есть выпихнул, не пытаясь воспитывать. Несмотря на всю разницу в возрасте и весе, отнесся к Чашникову как к равному - и как равного презрел и мягко выставил вон, когда тот устроил ему внешний и внутренний политический кризис. Без нотаций. Без попыток загнать цилиндр в квадратное отверстие.

Если это и делалось без уважения в подтексте, только напоказ, как сообщение для сибирской части Совета - Иван Иванович уже достаточно разобрался, кто есть кто, чтобы предполагать, кто мог бы предложить такой сюжет, Мелентьев, конечно же, - хотя бы внешние атрибуты были соблюдены.

Господин Рыбак, ерфовский старший самой старой, глубоко дополуночной формации, конечно же, ни на что подобное способен не был. Чашников не знал, что тут важнее и хуже - что ерфовский или что настолько старый, но восторга не испытывал. Хан омский всей кожей ощущал, как его всасывают внутрь и пытаются переварить, поставив на заранее отведенное место - и ему хотелось упереться, застрять костью в горле.

Господин Чашников не был уверен, что сможет сохранить это желание под таким давлением все нужные десять лет. Он был твердо намерен приложить к тому усилие.

Господин Рыбак посмотрел на гостя и с большим трудом подавил улыбку. Ему очень, очень хотелось сказать вслух что-то вроде “А прежде чем строить планы по захвату моего места на земле, в космосе и в СБ заодно, научитесь хотя бы их с лица стирать…” - но, как вредный бюрократ и недобрый тип, промолчал.

***

Господин Чашников, входящий – конечно, визит наносит младший – во временные апартаменты господина Карбини, чувствовал себя персонажем книжки о закрытых школах, поехавшим на конную прогулку и посреди прекрасного осеннего дня завалившим из охотничьего арбалета неизвестно чей боевой дрон класса «Скопа». Столько счастья на одного человека… По теории вероятности невозможно – но случилось лично с ним. Он нашел ошибку в проекте. На ранней стадии. На уровне концепции. Страшно дорогую, но предотвратимую. Теперь, можно считать, предотвращенную. Нашел лично – на два часа опередив собственную проектную команду, которая тоже, надо сказать, не сплошала.

Находка угрожала тем стратостатам проекта web-4, которые должны будут держать разгрузочные, а поначалу еще и строительные – и пусковые - платформы лифта. Чтобы компенсировать вес самого лифта, снимать колебания, удерживать пусковую платформу в оптимальной точке, в общем, чтобы делать свою работу, стратостаты должны были двигаться, менять жесткость корпуса и температуру оболочек – и один из необходимых для этого режимов приходил в противоречие уже с режимом температурным – тем, что поддерживал деятельность машин ЦСУ. Что бы еще полбеды – если бы экономные проектировщики не завели туда же автоматическую систему управления самими дирижаблями.

Господин Чашников не ждет от визита ничего, кроме пользы. Карбини-старший, конечно, не гений – но он прекрасный технолог. Он поймет. Он и его персонал зевнули эту ошибку, потому что в редкостно сжатые сроки поднимали с нуля систему, которая сделала бы честь… да средних размеров языческому богу сделала бы. И подняли, и даже логистику под нее расписали на три года вперед.

Теперь, конечно, придется немножко переделать – потому что диапазон потерь: от пропавших денег до слетевшего с нарезки и гуляющего в атмосфере огромного хлыста - лифта. Но всего одна концептуальная дыра на задачу такого размера… господин Чашников был готов любить весь мир, включая Хуго Карбини с его компьютерными играми и ретортами, потому что еще один поворот винта – и эта штука взлетит. Эта штука станет рабочей.

Господину Карбини не нравится московская цитадель, гигантский и слишком тесный улей, расположившийся в излучине реки, словно средневековая крепость. Хуже только аахенская, взбесившийся мобайл. Московскую цитадель никто и никогда не пытался брать штурмом, но задумана она как укрепление, так же практична и так же тесна. Даже все фильтры и завесы не избавляют от ощущения, что ты живешь в чужих потрохах и другие поселились в твоих. Варварски огромная цитадель в варварски огромном городе, в котором все - дома, площади, парки, улицы - словно увеличены вдвое против нормального. Варварски огромная страна, сравнимая по масштабам, силе и аппетитам только с Ниппоном, а теперь, после присвоения Сибири, опережающая по всем показателям и ниппонскую сферу влияния. Только такому гиганту по силам воплотить проект, рожденный им и Брауном.

Хуго Карбини появился на свет до Полуночи и помнил своей и школьной памятью времена, когда в роли подобного гиганта были США, соперничавшие с Китаем, а после их краха - конгломерат стран Евросоюза. Наблюдать за закатом и восхождением сверхдержав было любопытно, участвовать в процессе - выгодно, но чревато последствиями. Господин Карбини не любил ниппонскую техносферу, словно сошедшую с рисунков иллюстраторов фантастики - все эти города будущего, где воздушные кварталы на подвесных платформах переходили в подводные под куполами. Господин Карбини не любил и муссолиниевский ампир столицы ЕРФ, ее бетонные дворцы и кирпичные ульи, отделанные под дворцы, ее стальные новостройки, эстакады и послеполуночные крепости, перемежающиеся со странными храмами, поросшими куполами как грибами.

Однако Сибирь господин Карбини не любил намного больше. В Ниппоне и Европейской России были размах, масштаб, гордыня и дерзость, которые подняли обе державы из пепла и праха Полуночи. В Сибири из того же материала проросли только инфантильные нуворишевские амбиции. Города их были безлики, убоги и серы - типовой бетон, бесконечный анклавный стиль укрепленных предместий, а хозяева их нелепы в своем провинциальном апломбе.

- Эт-то ничего не значит. Эт-то мелочи, - по-русски отвечает господин Карбини. От немецкого акцента он мог бы избавиться за пару дней, но не имеет никакого желания. - План предварит-тельный.

Иван Иванович Чашников выплывает из эйфории как стратостат из облака, медленно, но с неизбежностью. «Мелочи» - какие могут быть мелочи в вопросах техники безопасности? На гигантских удаленных объектах первого приоритета? Какие? Что значит предварительный проект, когда технологии под него расписаны, когда уже идут заказы… а статы поддержки должны быть совсем другими, конструктивно, и заказы на проект нужно размещать сейчас. Они в своем Бремене, музыканты недоделанные, ослы пенсионные, хотят встретиться с последствиями, когда огонь на пусковой платформе пойдет не туда… а он ведь хоть раз, да пойдет? Или при первой буре в верхних слоях?

Балтийское море в речи Карбини не ласкает, а режет Чашникову уши – это вот такая же дурацкая, презрительная «мелочь». Можно позволить себе не владеть чужим языком в совершенстве, и так поймут. И так сойдет. Можно транжирить кровью нажитые ресурсы – Европа даже в худшие времена никогда не стояла в сотнях калорий, в киловатт-часах от полной и окончательной смерти, а города Сибири только полвека как перестали оглядываться на нее, Заполярье, если подумать, не перестало. Как они вообще умудрялись управлять миром с таким походом в расчетах, с такими погрешностями? Господин Чашников знает, как. Плохо. И получалось у них только потому, что никто не рисковал качественно бросить вызов. Потом пришел Волков. И, кажется, ничему их не научил.

Но ссоры Чашников не хочет. Поссориться сейчас – значит, уступить позиции. Отправляться к Рыбаку, даже не попытавшись договориться – значит, сделать еще один шаг в безразмерную рыбачью утробу. Когда работаешь с кем-то настолько старым, риск в один прекрасный день проснуться не тем, кем лег спать, слишком велик – даже когда ты этой утробе ничем особенным не обязан. Господин Чашников вздыхает про себя. Чем – единственным - был хорош господин Уэмура: переваривать подчиненных не входило в его привычки. Тех, кто не хотел идти за ним полностью и беззаветно, он за собой и не звал. Служишь, служи, будешь жив, пока нужен, и еще сколько-то сверху – в награду. Не то, что нынешние.

Господин Чашников говорит:

- Так и прекрасно же, что предварительный. С тем и пришел – и калькуляцию принес – как оказалось, на этой стадии все еще можно поменять дешево.

Он строил всю жизнь и сейчас точен: «дешево». Уже не бесплатно. Перепланировка влетит в копеечку, но не в миллиарды – на следующей стадии - и не в совершенно бесценную технику потом.

Господин Карбини смотрит на гостя во всем его сибирском вульгарном блеске - черное, блестящее, в обтяжку, клепки, отстрочки, острые лацканы, драматические манжеты… и впридачу хвост. Отличная разработка сама по себе, но в нынешнем виде - квинтэссенция их духа. Все напоказ, все наружу, ради внешнего эффекта. Господин Карбини смотрит на гостя, который счастлив донельзя тем, что нашел ошибку в глубоко предварительном плане, даже не плане еще, а концепции, на основании которой пока еще не создано ни одного чертежа и не сделано ни одного заказа, а все договоренности сугубо неконкретны. Господин Чашников, с которого все началось, и которого господин Кастро уже выкинул вон с того самого проекта, который сибиряк так внимательно проштудировал.

Это, несомненно, осознанный вызов - по меркам этикета ССН, по меркам перестроенных, так приходят и такое злорадство демонстрируют, только намереваясь восторжествовать над промахнувшимся поверженным противником. Если бы господин Чашников, Иван Иванович, хотел сотрудничать, он бы позволил коллеге сохранить лицо. Сибиряк не хочет сотрудничать, он хочет унизить оппонента, чтобы… что? Перехватить проект? Очень даже возможно.

В любом случае, только этого сейчас и не хватает Хуго Карбини, которого с июня жизнь как волна швыряет то на самое дно, то на самый верх. Только этого торжества акулы, почуявшей в воде один-единственный эритроцит. Что в плане есть ошибки, он не сомневается - частью его авторства, частью Брауна, - слишком уж внезапно все началось, слишком внезапно русские потребовали начать строительство вчера, а лучше позавчера, и теперь нужно хотя бы что-то начать, а потом уже по ходу дела отлаживать детали. Чашников, которого привел на проект лифтов Рыбак, конечно же, это понимает, и разумеется, он здесь не для блага строительства, а ради своего собственного блага, которое почему-то выглядит как место господина Карбини под Луной.

- Очень приятно, спасибо, - говорит вежливый господин Карбини, носитель духа старой Европы.

Господин Чашников кивком принимает благодарность – и выходит, оставляя на столе один из всего двух экземпляров, в которых существует сейчас расследование. Если бы господин Карбини не оказался таким идеальным представителем Аахена, он получил бы и второй. На этой стадии Ивана Ивановича уже не интересовали приоритеты и все их европейские ужимки и прыжки. Только дело. Только устранение опасного недочета – и, если возможно, наведение мостов к будущему коллеге. Установление связей. Но с учетом сегодняшнего «спасибо» со второй копии будет снята третья – и ее получит Федор Федорович Рыбак, со всем своим брюхом и всей его крайней заинтересованностью в том, чтобы дирижабли летали, а лифт - стоял. Потому что господин Карбини, конечно, постарается заделать брешь, но вот чтобы поручиться, что он ее заделает, как надо, а не с тем же упоенным коекакерством, которым и довел собственного племянника до попытки убийства, а персонал собственной компании до заговора молчания вокруг этой попытки… надо очень хотеть работать именно с господином Карбини. Этим желанием Иван Иванович Чашников более похвастаться не может.

***

- Господин Карбини, - разводит руками Федор Федорович Рыбак. - Вы слишком остро и неверно реагируете. Подумайте сами, на каком мы этапе? Ознакомительном. Как вы совершенно верно заметили, еще никто ничего не моделирует и не заказывает. Господин Чашников воспринял интересы проекта близко к сердцу, закопался в идею, нашел незначительную ошибку и принес ее вам лично, в одном экземпляре. Представиться хотел, в качестве компетентного директора по производству. Он ее за ночь нашел и лично вам, сохраняя вашу репутацию и уважая вашу занятость, сообщил. Господин Чашников у нас сотрудник новый, поднялся от разработок и производства, и, возможно, не вполне в курсе вашего аахенского менуэта - но вы-то?..

Про менуэт, возможно, перебор яда, тут же думает Федор Федорович. С другой стороны, Карбини, примчавшийся с воплями “да кто он такой, да как он смеет, он что, считает себя способным возглавить проект?!” заслужил вдесятеро большую дозу. Если и сейчас не осознает, что про экземпляр и всю ситуацию все-таки руководитель какой-никакой СБ Рыбак узнал вовсе не от Чашникова, то дозу имеет смысл умножить еще на два.

Часом позже Федор Федорович - в том же кабинете, за тем же столом, - высказывается не менее ядовито, и, если не вдумываться, с противоположным смыслом. Услышь его сейчас нелепый господин Хуго Карбини, подумал бы, что у генерального директора раздвоение личности.

- Удружили, нечего сказать. Подсобили. Вы же знаете, что еще ни коня, ни воза. А этот несчастный Карбини вообще-то не инженер по аэронавтике. Он логистик и организатор. Он это все на коленке за считанные часы из ничего сложил - и тут вы к нему с хвостом. У вас ошибка в третьем знаке! Что он должен был подумать, когда его и так со всех сторон едят, и кстати, мы же и едим после истории с племянником? Нельзя было сообразить, как это смотрится? Проявить минимальную деликатность? Как вы с такими манерами держали руку Уэмуры, интересно мне? Да и у нас… куда ни ступите - везде вокруг вас скандал!

От одного вида собеседника - тоже только сейчас осознающего, что вообще-то незачем ему было являться с жалобой по этому адресу, тут все и без него всё знают - Федор Федорович мог бы окончательно погрузиться в глубины меланхолии и мизантропии, если бы уже не пребывал там с двенадцатилетнего возраста, а также с нынешнего утра.

Одно было хорошо: Иван Иванович, потрясенный инженерной некомпетентностью Карбини и, в кои-то веки - собственной способностью наступать на грабли - как-то неожиданно вспомнил, что годами он много Рыбака младше и в данной конкретной структуре приходится ему подчиненным (несмотря на то, что за столом Совета все еще сидит выше). Будь они равны, принадлежи они к разным структурам, и все сказанное здесь потянуло бы поединков на пять, если не все десять. Но Чашников и хвостом не вел, при том, что одна разница в силе его бы, пожалуй, не остановила. Оставалось надеяться, что ведет он - разумом. Впитывает, осознает и переносит раздражение с не стоящего того Карбини на стоящего того, но недоступного Рыбака.

Вспоминая этот разговор на следующий день, Федор Федорович Рыбак был готов подумать, что Коваленко прав и долгоживущие упыри все-таки страдают инфекционными заболеваниями. Глупостью они страдают, в тяжелой форме. И передается эта глупость воздушно-капельным путем, не иначе. Потому что никаким иным образом от двух остолопов Федор Федорович заразиться не мог. А заразился. Потому что Карбини-то хоть со второго раза перевод с сибирского на немецкий понял правильно и помчался заделывать дыру, пока ее не обнаружил еще кто-нибудь, не столь лояльный к коллегам. А вот Чашников Рыбака выслушал, но главное значение придал тем словам, которых Федор Федорович не произнес - как все же очевидные любому перестроенному старше трех лет: «Не беспокойтесь, он все исправит и именно так, как вы порекомендовали». Он заметил их отсутствие, сделал выводы из своего московского опыта – и помчался спасать стратостаты, лифт и (возможно) господина Рыбака от навязанного им всем агента, бездаря и паникёра.

Федор Федорович, к его собственному большому сожалению, прекрасно понимал все эмоции господина Кастро, который с утра пораньше получил на относительно личный адрес послание от господина Чашникова. От того самого господина Чашникова, которого он просто не мог не изгнать из своего проекта публично. “Гони черта в дверь - он в окно”, классический пример - и совершенно, невероятно, невозможный в сложившейся в ССН системе этикета, иерархии и приличий. Собственно, и по меркам обычных ерфовских проектов это послание через голову господина Рыбака было абсолютным и законченным хамством и покушением на его статус генерального директора, но тут омский варвар отчасти выкрутился - в разборе проекта он занял позицию “ваш планировщик нашему лифту свинью подкладывает”. Всё же подобные послания были абсолютной прерогативой Федора Федоровича лично - на что Кастро и указал, сравнительно корректно, но недвусмысленно, снабдив пересланное письмо только тремя классическими буквами, нет, не теми, а всего лишь FYI.

Еще Федор Федорович знал, что в ответ на послание господин Чашников получил безо всяких комментариев чек с гонораром “за консультационные услуги” по среднерыночной ставке, не оскорбительно много, не возмутительно мало, а столько, сколько запросил бы и получил бы специалист его квалификации за экспресс-анализ.

Господин Рыбак же получил по морде бесплатно без малейшего шанса дать сдачи, ибо получил за дело, за то, что в своем дому не был хозяином, и теперь был действительно зол, а не как вчера, скорее вяло опечален. Это проявляется и в позе, и в интонации, и в подборе слов. Куда только девался вчерашний покровительственно журящий ценного специалиста гендиректор…

Говорит Федор Федорович медленно, веско и абсолютно цензурно, потому что зол далеко за пределами площадной и стройплощадной лексики, которая сейчас смягчала бы смысл его слов.

- Вас еще даже не утвердили в должности. И не утвердят, если в ближайшие пять лет вы позволите себе еще одну выходку. Бюджет проекта вполне позволяет полностью перейти на поставки из Нихона и Австралии, и я лично отдам такое распоряжение, если хоть раз увижу нечто, хотя бы отдаленно подобное этому, - господин Рыбак стучит ногтем по планшету.

“Я могу себе это позволить - а вы можете?”, он не спрашивает. Знает, что не сможет, даже из чистого упрямства и малолетней гордыни. Скинут, не успеет пройти и полгода, и Федор Федорович поименно знает тех, кто его скинет - он уже рассмотрел и такой вариант, но пока еще не оставил надежду ввести в рамки разгулявшегося омича.

Господин Чашников сидит, с трудом, но удерживая направленные на него внимание и давление, глядит на страшного – и правда страшного – господина Рыбака и думает, что Денис Новых – умница и отличный консультант по этому городу. Сам Иван Иванович, прогнозируя последствия такого вот обращения через голову, предполагал бы, что обнаглевшего подчиненного просто рефлекторно убьют, в идеальном случае - выгонят, однако, прав Денис, ничего подобного. Поразительно.

Написать же было надо. За то время, что Чашников вел переговоры, рабочая группа нашерстила еще десятка два уже не катастрофических, а просто нерациональных решений. Часть объяснялась той же спешкой. Часть – необходимостью подкормить союзников и все такое прочее. Все было поправимо. При желании. Наличие желания у господина Чашникова вызывало сомнения – список был, естественно, отправлен по адресу и канул как камень в воду. В деле со стратостатами страх перед неудачей и господином Рыбаком все же мог заставить Карбини изменить проект – и никуда более не обращаться, потому что господин Кастро перспективам огромных потерь тоже не обрадовался бы, Чашников там, не Чашников. В менее однозначных ситуациях – вряд ли. А ведь они тоже чреваты дальними последствиями, хотя бы потому, что деньги и ресурсы, потраченные на них, не пойдут на что-то другое. Но web-4 – проект Аахена и формально не то что у Чашникова, но и у Рыбака нет над ним никакой власти.

Вот тогда Иван Иванович и написал экспресс-анализ. Кастро прочтет и, конечно, официально разгневается, но сделает выводы. У нынешнего аахенского владыки есть одно достоинство среди всех его недостатков: он тоже считает, что мелочи – это важно. Если пережить гнев, можно дальше работать спокойно, не ожидая, что в дело в любой момент вмешаются аахенские прерогативы. Денис сказал: проскочим. Оказался прав.

А вот того, что экспресс-анализ сам по себе мог столкнуть лбами Рыбака и Кастро, они не досчитали. Слишком положились на здравый смысл и заинтересованность Кастро в проекте. Забыли, что имеют дело с Европой, где видимость много важнее существа дела. Впрочем, оно сработало и не взорвалось, а больше ничего и не нужно.

- Федор Федорович, я...

Поминаемый Федор Федорович не слышит в собеседнике ни гнева, ни раздражения, ни даже страха, зато отчетливо различает куда более неприятное ему «черт с вами, ради интересов дела я и это съем и чернилами запью, и спасибо скажу, и поклонюсь до земли, потому что уж вот таков я, Чашников, дело для меня – важней всего, а вы посмотрите, каков я, а каковы вы». Тошнотворный, прямо скажем, поток. Потом с облегчением вспоминает, что предыдущий омский хан считал Чашникова гиперлояльным технарём, лишенным честолюбия и ничего не смыслящим и не желающем смыслить в политике. Вот из-за таких концертов, наверное, и считал, пока внезапно не помер.

- В общем, воздержитесь. – заключает он и знает, что его услышали.

Часть 2 - 2

6. 8 августа 2129 года. О спектаклях разного качества

Николай Борисович еще в раннем детстве понял, что основная награда отличнику - новое, более сложное задание, и пользовался этим знанием вовсю. Где ему было интересно, показывал, на что способен и с удовольствием поднимал планку все выше и выше, где интересно не было - строил из себя старательного, но серого, медленного и мало на что годного ученика. Чем его ни пытались раскачивать учителя и воспитатели, прекрасные специалисты, работавшие по великолепным программам - интерес, самолюбие, состязательный дух… не работало. Чего мальчик Коля из псковского детского дома делать не хотел, того не делал и ни на какие приемы педагогики не велся.

Так что пенять на начальство, подсунувшее новое задание в награду за выполненное прежнее, смысла не имело и совесть не позволяла. Сам отличился - потому что хотел отличиться, потому что душа просила сделать что-то хорошо, красиво и ловко, - сам и напросился.

Расследование в СБ теракта с куклами застопорилось, и более всего подполковник Ульманис опасался, что застопорилось оно не без причины - и влезь он, как дурак с энтузиазмом, и найди заказчика, получится примерно как тогда на учениях. Ни себе, ни людям, ни нелюдям, никому добра не принесешь. Однако ж, начальство попросило поразмыслить - и Ульманису хотелось начальство опять удивить.

Чем дальше он искал – тем меньше нравилась Николаю Борисовичу рабочая версия про хорошо подготовившуюся группу. Вопреки своей репутации, товарищ Ульманис не любил сложные планы, а еще больше не любил, когда на операции разные детали сложного плана должны сойтись секунда в секунду. Это для комедий об ограблениях хорошо, а на местности всегда же что-нибудь случится. Взять хотя бы места, выбранные для сброса надувных кукол: ведь на каждой точке буквально парой минут раньше или позже – и вместо относительно безобидной серии аварий и грандиозного затора получилась бы мясорубка на неизвестное количество трупов. На каждой. А террористам, управлявшим дронами, нужно было накрыть безопасное окно на всех четырех одновременно…

СБ, пресса, все, кто говорил и писал о теракте, были согласны: высокий класс. Проанализировать дорожный поток, выбрав идеальные в смысле шума и безопасности места, вести дроны в реальном времени, не засветившись никак – и ни у кого ни на каком этапе не полетела техника, не сдали нервы. На доброе бы дело такое качество работы.

Николаю же Борисовичу в этот театр синхронного плавания верилось плохо. Особенно, если речь шла о радикальном подполье – то есть, о тех, кто в принципе мог склепать такое мероприятие за время, прошедшее с приснопамятной прогулки господина Чашникова.

То есть, Николай Борисович знал как минимум одного человека, который был вполне способен провернуть в Москве именно такую операцию – и как раз питал слабость к сложным планам и красивым акциям против инфраструктуры. Но почему-то Ульманису казалось, что в этот раз его начальство в лице генерал-полковника Габриэляна к делу отношения не имеет и распоряжение присмотреться к теракту отдало не в порядке учебной задачи «змея, найди свой хвост».

Ульманис крутил данные так и этак, пытаясь понять, как, по каким открытым сведениям (и по каким утечкам) можно было так точно навестись – и с каждой новой порцией данных интуиция все громче твердила: не было там группы. И стремления уберечь гражданских от серьезного вреда тоже не было. Потом интуиции надоело разговаривать словами – и Николай Борисович обнаружил, что глядит в экран самого простенького из общедоступных навигаторов с результатами запроса: потенциальные зоны заторов на половину девятого утра 19 июля. Все четыре точки горели густым красным: движение есть, но в любой момент может прекратиться. Кроме них, открытых с воздуха пробкоопасных мест было два – на другой стороне внешнего кольца. Все остальные располагались в тоннелях, под эстакадами и в прочих бесполетных зонах. Вот так вот просто, никаких тебе тайн.

Потом подполковник Ульманис запросил такой же прогноз дорожного движения на завтра. Потом поинтересовался числом приложений, которые совершенно даром, открыто и моментально обеспечивают такие данные. Посмотрел на карту Москвы, где на завтра обозначились семь потенциальных мест для теракта, и ему взгрустнулось. Потом он представил, сколько в столице уязвимых объектов инфраструктуры, начиная с навесных переходов между зданиями, потом - сколько может сломать технически грамотный человек, вооруженный ломом, потом вспомнил разговор после концерта и лотерею из воздушных шариков с взрывчаткой, потом, что грузоподъемность таких шариков сильно выросла с середины прошлого века. На этой стадии решил, что воображению есть множество других применений.

Получалось, что версии о том, что данные для синхронизации были взяты из источников ЦСУ оказались совершенно верны - вот только ЦСУ предоставляло эти данные всем желающим и на автопилоты всех автомобилей по умолчанию.

После этого Николай Борисович стал думать, что еще можно было взять из совершенно открытых и легальных источников. Адреса магазинов и их каталоги товаров - легко. Грим, из-за которого на нескольких камерах, поймавших покупателя, вместо лица было расплывчатое пятно, смешать самому, зная как, из совершенно легальных компонентов - легко, рецепты есть везде. А если не затеваться с гримом, то гелево-силиконовые накладки, изменяющие форму лица, тоже сгодятся. Изменить голос - легко, самое простое устройство продается в любом магазине, где есть отдел всякой чепухи для вечеринок и розыгрышей. Плащ “подосиновика” - в любом, торгующем поношенной одеждой. Этот, правда, был с доворотом, с прокладкой, мешающей считывать параметры фигуры с изображения, но делается та прокладка за полчаса из термозащитной пленки, которая, опять же, продается везде…

В общем, у подполковника получалось, что если бы он сам, посмотрев на устроенный Чашниковым коллапс, очень неспешно и даже в чужом городе взялся бы готовить это безобразие с полного нуля из подручных средств, продающихся в обычных магазинах - он бы еще и поспать после обеда успел. Потом настроил бы доставочные дроны на автоматический старт и сброс, а сам к моменту теракта уже был бы как минимум в Туле, а может, и в Витебске, если успеть на скоростной ночной.

Таким образом, чтобы уравнение сошлось по времени на одиночку, нужно было вычесть ровно один параметр – желание избежать смертей и тяжелых аварий. Допустить, что эта самая сложная в работе диверсанта вещь получилась случайно, стечением обстоятельств.

Вся натура Николая Борисовича протестовала против такого подхода. Не верил он в счастливые случайности. В этом мире только оставь дырочку – и из нее на тебя обрушится все, что может и не может. В случае же, если дырочки нет, мир, напряженно высунув язык, провертит ее сам – и все равно все испакостит. Ульманис произнес вслух «повезло» - покачал на языке ядовитый металлический вкус и задал естественный следующий вопрос – кому повезло-то? Водителям и пешеходам, определенно. Всем их родным и близким. Городским властям и ЦСУ. Совету - сказочно. А террористу?

Николай Борисович поднял данные ЦСУ, выдававшиеся на навигаторы поминутно, открутил назад, на ночь с 18 на 19. Увидел то, что подспудно ожидал. Ночью предыдущего дня предсказанная скорость движения на 8:30 утра во всех атакованных точках была на десять километров в час выше. Террористу как раз не повезло. Он-то рассчитывал на кровь, но о своей безопасности позаботился больше, чем о результате – а операции такого рода не любят хозяек, отворачивающихся от плиты.

Николай Борисович смотрел на образец невезения и слышал, как что-то стучится в теменную кость изнутри, как провинция заполняет глаза, уши, ноздри: шум ветра, смола, запах сосновых иголок, круглый маленький холмик, где под теми же иголками прячется от доброхотов колония рыжиков, клей от фиксатора…

Возьми Николая Борисовича кто сейчас некуртуазно за шиворот, дерни вверх, рявкни – девятнадцатого, в Москве, кто это был? – он бы выплюнул «Тюлькин, он это, сволочь» и сам себе не поверил. Потому что Клава был и правда мелкая сволочь, любившая деньги, славу, но жарче всего - шкурку свою нежную, а человека, организовавшего первый за десятилетия инфраструктурный теракт, будут искать и пять лет, и десять лет. Все будут искать – и СБ, и пресса, и само подполье, и те, кому даже и не положено, вот как Совету, например. Найдут. Не может это быть Клава, масштаб не тот. Даже если немедленно возникшая во Владимирской области свара между смотрящим, «Омегой» и СБ чем-то очень походила на так и не возникшую в Москве свару между Советом и ЦСУ, с Аахеном впридачу.

Подполковник Ульманис не читал Агату Кристи – а то бы знал, кем себя чувствует: мисс Марпл, с изумлением узнавшей в крупномасштабном политическом скандале родное деревенское преступление.

Если бы почерк преступления мог служить достаточной уликой, Николай Борисович помчался бы к начальству с воплем “нашел, нашел!” Это, конечно, потянуло бы за собой длинный и скверный рассказ, впрочем, отрепетированный уже на шефах “Омеги”, а потому не настолько мучительно стыдный. Два раза за одно и то же подполковник страдать не собирался. Рассказанная история еще не превратилась в материал для байки, которой можно поделиться с коллегами на пьянке в кругу своих, но уже не жгла изнутри как язва желудка.

К сожалению, почерк мог служить только зацепкой, направлением для мысли, а нести начальству следовало что-то посущественнее, чем “он это, он, нутром чую!”. У начальства было и свое нутро, а также база данных, гражданин Тюлькин там наверняка значился и в объекты подозрений мог попасть и без помощи Ульманиса. От подполковника явно ждали чего-то более разумного.

Николай Борисович опять подумал о том, что боится откопать это более разумное - мысль “а что, если это наши” его не покидала с самого начала. Уж больно удобно все сложилось.

Так что Николай Борисович отредактировал новые тренировочные задания, включив в список проверяемых мест вокзалы за вечер и ночь перед терактом, а в число «кошек в темной комнате» в ориентировке – Клаву. Потом, после некоторой паузы, принес эту же ориентировку Олегу Марченко – не всплывет ли фигурант в тех местах, которые отслеживает по своим надобностям компьютерный отдел?

Молодой человек сморщил нос, сказал «Гражданин Тюлькин? Зна-ает народ иудейский» и пообещал поделиться всем, что вдруг выловится по ходу обычных мероприятий. Зачем нужны сведения, не спросил и даже приоритетом не поинтересовался: было бы срочно, сказали бы, что срочно.

Олег Марченко, в отличие от прочих, оказался из службистской семьи, племянником того Васильева, с которым Ульманис некогда преподавал в московском училище СБ, но даже с учетом семьи и традиций был для занимаемой должности, прямо скажем, несколько молод – и на обычный продукт таких семей совершенно не похож. Слухи о нем в управлении ходили фантастические и физически невозможные: с точностью до истории, что во время оно еще не генерал и не полковник Габриэлян втравил Марченко, тогда полного подростка, в какую-то такую авантюру, что по результатам Аркадий Петрович Волков Габриэляна размазал по стенке буквально, физически и публично, а Олега Марченко приказал поставить на довольствие.

Била ее сверху только история, что в первые же годы службы еще стажер Марченко как-то перешел дорогу лично господину Уэмуре – и потом всего лишь долго лечился, а не лежал в земле, что было, с учетом контекста, огромным и редкостным личным достижением. Во вторую историю Николай Борисович тоже не верил совершенно, но не верил меньше, чем в первую – потому что правый глаз начальника отдела кадров и кожа вокруг него были на много лет моложе левого. Если кто обращает внимание на такие вещи.

А еще Николай Борисович тщательно покинул здание, не менее тщательно оторвался от реального и теоретически возможного наблюдения – что проделывал регулярно, несколько раз повторил процедуру – и в образовавшемся «чистом» промежутке осторожно поинтересовался у кой-каких знакомых, где сейчас пребывает некий К. и не было ли его недавно в Москве.

***

Хотя к народу иудейскому Олег Марченко не принадлежал и помянул его ради красного словца и подцепленной у ВА привычки говорить цитатами, о Клавдии Тюлькине он знал немало. Меньше и больше чем хотел бы. Меньше - потому что о такой примечательной личности стоило бы знать всё, но не получалось. Все, что было связано с похождениями Тюлькина на стезе сопротивления правящему режиму ССН, тонуло, путалось и мешалось в непроницаемую дымовую завесу вранья, скандалов, сплетен, слухов, хвастовства и преувеличений - и трудно сказать, была ли эта завеса создана Клавой осознанно или являлась естественным продуктом его информационного метаболизма.

А больше… впрочем, обо всем по порядку.

Клавдий Тюлькин был звездой подполья. Темной звездой. Практически черной дырой. Большой загадкой для большинства, включая Олега, было то, как он вообще дожил до своих почти пятидесяти. Другой большой загадкой - откуда у него было такое количество сторонников и даже поклонников. На этих можно было упражняться в эмпатии долго и тщетно: никак не давались капитану Марченко чувства и рассуждения человека, который искренне верил в то, что Тюлькин - герой и борец, а все истории о нем клевета и происки завистников.

Клавдий Тюлькин брал заказы на убийства вампиров и людей. В том числе и от самих вампиров. Так прекрасно же, говорили – пусть кровопийцы и их прихлебатели платят за собственную смерть. Клавдий Тюлькин участвовал в конфликтах между бандами - а также между бандами и подпольем, и не всегда на стороне подполья. Но нужно же как-то финансировать работу, деньги на деревьях не растут. Клавдий Тюлькин преувеличивал свою роль, присваивал чужие акции, клеветал на тех, кого по глупости, невежеству или безвыходности угораздило с ним связаться. Но обязанность подпольщика – путать следы и вводить следствие в заблуждение. И вообще это все сбшная провокация. Клавдий Тюлькин при осуществлении коммерческих своих и некоммерческих проектов принципиально не учитывал потери среди мирного населения – но это власти не обеспечили безопасность и население это все равно едят упыри – а оно не восстает, вот и заслужило.

Клавдий Тюлькин, угодив по последнему пункту под бойкот со стороны Объединенного Антивампирского Фронта, очень не уважавшего побочные потери, особенно среди гражданских, потерял на том доступ к куче ресурсов и большой славе, обиделся и возмутился.

Обиду свою он понес прямо в «Небесную справедливость», некогда с шумом и треском отколовшуюся от ОАФ по причине беззубости последних (и слишком тесных связей с властями). Обиду он принес им, и информацию, и гениальную идею – как устроить в Европе парочку таких терактиков, чтобы по результатам службы безопасности всех стран обрушились на ОАФ – и тогда старое руководство большей частью ляжет (да и что их жалеть, стукачи все до единого), а новое, выросшее во время конфликта, уже не будет страдать маразмом и чистоплюйством… Выйдет много шуму, много пользы, в том числе и финансовой, и можно будет выпить чашечку кофе, а возможно, что и несколько.

Жизнь Тюлькину спасли два обстоятельства. Руководство ОАФ действительно было проедено насквозь информаторами и прочими короедами и тех, кто впервые столкнулся с этим фактом, часто от изумления вело на непропорциональные меры, в том числе и вполне людоедские. Так что скромное тюлькинское предложение, хотя и сильно выбивалось из ряда по цинизму своему – и по общей практичности и осуществимости, само по себе на пулю в лоб не тянуло. Кроме того, боёвка «Небесной справедливости» придерживалась убеждения, что сволочи на свете много и тот факт, что человек – беспросветная наглая сволочь, еще не повод его прямо так сразу и убивать. Тут и начинать не стоит, сразу понятно, что КПД у мероприятия нулевой, даже если сволочь сама пришла. И противно. В общем, Тюлькина оттуда наладили и настоятельно посоветовали больше никуда замечательную эту идею не носить и самому не пользовать. Ну и в пределах досягаемости не появляться, а то противно-то противно, но всему есть предел.

Не в обычае Клавы было спускать подобное отношение и поношение - он и не спустил. Полгода спустя все разнопестрое подполье ССН совершенно точно знало, что “Небесная справедливость” - ручная боевая группа правящей группировки ЕРФ и В.А. Габриэляна лично. Нет, не то чтобы дорожка слухов вела к Тюлькину напрямую… просто как-то так получалось. Как-то так сама собою возникала уверенность на основании общеизвестных фактов, а Клавдий или группа его поклонников просто проходили мимо буквально или информационно.

К этому моменту уже сам Габриэлян, связи которого с “Небесной справедливостью” были куда более ограничены (о прямом управлении речи тем более не шло) и которому никак не хотелось иметь на своей репутации все, что уже совершила и еще вздумает совершить успешная террористическая группировка, задумался о ликвидации Тюлькина. Однако ж, за что его было ликвидировать? За то, что он, блюдя свои интересы, топит обидчиков и соперников? Так сколько их на планете таких. Или за сплетню? Так если за сплетни убивать, то не только подполья в ССН не останется, вообще можно остаться в чистом поле - и придется напоследок застрелиться, дабы ввести в практику содержание своей проповеди...

Собственно, убедительной из причин была только одна - желание это сделать. Но таким желаниям Габриэлян старался не давать воли вне текущей оперативной необходимости. А то действительно - сволочи на земле много. Оперативной же необходимости не наблюдалось - ворота открыты, слон украден, все уже состоялось, а сам Тюлькин не та фигура, чтобы тратить на него драгоценные мощности, которых и на военные-то нужды решительно не хватает.

Олег Марченко смотрел на эти вещи иначе: можешь без особых затрат сделать мир лучше – действуй. Поэтому запрос Ульманиса вызвал в нем всяческое сочувствие. Действительно, в Николае Борисовиче дважды оскорбили профессионала: убили невинного нонкомбатанта на территории, за которую он отвечал как «омеговец», потом от него же затребовали эвакуацию по линии «подземки», не говоря уж о том, что по причине следствия и прочих мер безопасности работа владимирской станции встала начисто. Так почему бы ему теперь, когда на нем больше нет обязательств перед «подземкой», не послать гражданину Тюлькину встречный пас, сделав его объектом учебной операции СБ Совета? Практиковаться на ком-то надо? Надо. Есть у наружки какие-то иные, более приоритетные цели, помимо рутинных? Нет. Ну и отлично. Это не злоупотребление служебным положением, это благотворительность чистой воды.

Так что Олег дал добро и лично вставил Тюлькина во все списки, и Винницкий Михаил Менделевич дал добро и внес учебный проект в оперативные планы, а вот Габриэляну они оба о том не доложили – в основном потому, что дело было понятное и пустяшное, а к слову как-то не пришлось.

***

Предложение сходить свободным вечером в Московский Художественный Театр, сопровождавшееся билетом, следовало воспринимать в контексте. Николай Борисович так и сделал. Поскольку предложение поступило от генерал-полковника, это был, безусловно, приказ. Умыться, побриться и вместо занятий с молодняком явиться на «Женитьбу Фигаро». С учетом характера товарища генерал-полковника – еще и столь же безусловное наказание. За что-то. Но заведомое наказание, сомнений нет. Генерал-полковник Габриэлян – человек внимательный и знает, что сидеть! несколько часов! в набитом людьми зале! фактически в толпе! слушая всякую дополуночную муть, в которой без справочника голову сломишь! – вместо того, чтобы спокойно и с пользой тренировать вверенный ему личный состав – занятие прямо противоположное удовольствию.

Зато на запрос о форме одежды начальство откликнулось быстро и сообщило, что Московский Художественный как убрал из названия слово «Академический» еще до Полуночи, так потом и не вернул, а потому обязательным для аудитории является разве что наличие набедренной повязки и обуви – но он бы лично одевался из расчета на то, что действие происходит под Севильей, и на довольно мощные климатические системы. Ну и на то, что с ними будет дама. Последнее обстоятельство повергло бы подполковника Ульманиса в дальнейшее расстройство, если бы было куда.

Полчаса выбирал рубашку и брюки - театр, да еще такой древний, это вам не работа, где все само придумывается под обстановку мгновенно. Но выбрал, кажется, правильно – никто на него косо не смотрел.

Дама, впрочем, оказалась своей, из офицеров Службы. Старше по званию, моложе по возрасту, элегантная, несмотря на подземную желтизну и служебную же прическу, и замечательно молчалива. Приятным таким молчанием: тебя видят, тебя слышат, если будет нужно, сами все скажут, а нет нужды – так зачем и дергаться. С такой и сквозь толпу ходить можно, вернее, прикрывая такую, и на толпу смотреть приятнее. Хотя, конечно, все равно огорчительно, что, помимо прикрытия, сам он по себе товарищу Орлик, Наде Максимовне, ничем не смог быть интересен - посмотрела она сквозь него, мгновенно оценив, как не пару по всем параметрам. И всегда ведь так было, а каждый раз обидно как в первый.

Кресла опять бархатные и норовили принять форму тела – хоть булавку острием вверх втыкай, чтобы не заснуть. А спектакль давали во всех смыслах старинный – свет-звук-запах по капельке, наведенных эмоций никаких, все игрой и словами. Пьесу Николай Борисович добросовестно прочел заранее, потом еще разбирался со словарем – правильно ли понял. Оказалось, правильно – и он только головой покрутил: много, оказывается, дряни до Полуночи было вокруг простых дел накручено. Право первой ночи. Надо же. Вот повинность такую он за фронтиром видал: здоровые дети всем нужны и обязанность вождя - хотя бы первенца крепкого податным обеспечить. Но чтобы в мирное время, в спокойном месте лезть к женщине, которая тебя не хочет до истерики, и при том, что твоя партнерша – против?

В общем, не ждал от спектакля удовольствия – и удовольствия почти и не получил. На середине стало страшновато. Потом страшно. Ему понравился Альмавива. Он таких знал и за фронтиром, и дома. Такому и город доверишь, и должность инспектора, и посольство в Англию, и что угодно – потому что легкомысленный разгильдяй, и работать не любит смертно, значит позаботится о том, чтобы все сделалось само собой и так, что не придерешься и чтобы почти все - довольны. У таких всегда все в порядке и на черный день все отложено и готово, и на четырежды черный – тоже. Ему понравился Фигаро – хороший человек, и по-настоящему верный. Что бы он там со сцены ни нес, ясно же, что кого другого, кроме графа, за саму затею провести ночь с его невестой против ее воли – убил бы, и всей этой их Испанией концов бы не нашли.

Понравились декорации – от пахнущего апельсинами тяжелого лета и бестолкового дома, где кто угодно все время попадает куда угодно, до внезапно выросшего на сцене и в зале сада, где можно было и правда спрятать полк и никому друг с другом не встретиться до времени. И музыки, которой вроде бы нет, а вот она. Собственно, Николаю Борисовичу там понравились все – даже злые дураки попались маленькие и нестрашные. В этом и было дело.

На сцене и в проходах жил мир, выживший из себя. Устаревший. Его обычаи больше не стояли ни на чем. Его законы не имели смысла даже для тех, кто их исполнял. Его правила мешали жить всем, сверху донизу, плодили дрянь и глупость, подталкивали людей – кого к тому, чтобы топтать других, не давая отчета, кого в яму, кого к убийству. В финале ловкий слуга, ловкая служанка и ловкая госпожа одурачили господина – потому что господин не прочь был оказаться одураченным и, на самом деле, вовсе не хотел применять свою власть во зло кому бы то ни было. Не только толковым и ленивым, но и добрым человеком был этот Альмавива, отчасти за это ему и прощали то, чего иначе не простили бы.

С другими людьми – чуть поозлобленней, чуть понапуганней, чуть похуже, с нормальными, в общем, людьми – закончилось бы скверно. Наверняка, заканчивалось. Наверняка, не раз. Всем этим, не случившимся в спектакле, случившимся где-то еще, дуло как сквозняком. Николай Борисович посмотрел в программку, в примечания. Комментаторы были догадливы – или вопрос оказался обыкновенный, типичный. Пьесу написали в 1779, а резня началась… ровно через десять лет, как по календарю.

***

Идти поначалу никуда не хотелось до одури, до фальшивой головной боли, которая скреблась в висках как настоящая. Полузнакомые люди, и не то чтобы самые интересные, какой-то древний спектакль или что там, потом наверняка еще обязательный по московской традиции бар или круглосуточное кафе с вином и трепом…

На другой чаше весов лежали необходимость поддерживать контакты с коллегами, в том числе неофициальные, некоторые опасения задеть пригласившего - билеты на постановку покупались загодя и недешево, - и главное, полное отсутствие всяких собственных перспектив на вечер. Тренажерный зал служебной гостиницы, шикарный, конечно, и бассейн со всем его гидрокомплексом, тоже шикарный? Спокойный вечер в местном кинозале, тоже шикарном? Отбой в 11 вечера? Как вчера, позавчера и третьего дня? Тоска синяя. В фиолетовую крапинку. Или фиолетовая. В синюю.

С назначения на “Харон” Надя Орлик подрастеряла московские знакомства. Обратиться по служебным делам было к кому, а встретиться, пообщаться, выпить кофе или поужинать - увы. Разве что с теми, кому от нее до зарезу было что-то нужно, и опять-таки по службе, а от таких встреч, где обе стороны делают вид, что интересны друг другу вообще, а не в рамках конкретной сделки, голова бы точно разболелась, и всерьез.

Так что Надя Максимовна стиснула зубы и волевым усилием заставила себя выбрать платье в приложении, обещавшем экспресс-подгонку по сети, а к нему все прочее необходимое, ровно такого вида и стоимости, чтобы не привлекать никакого внимания. Причесалась, набрызгала на лицо легкий тон и отправилась в театр, заранее проклиная всех и всё, ненавидя собственный всплеск конформизма и более всего - пригласившего.

Как оказалось, ей еще и кавалера на вечер подыскали, к тому же отчасти коллегу, только лет на десять старше и на пару званий ниже - впрочем, тихого, скромного и весьма симпатичного, но прекрасно же додумались, нечего сказать. От таких дел Надя Орлик не то что хотела повеситься, но в постановку погрузилась так, словно это была последняя опера в последнем театре мира перед новой Полуночью - а погрузиться внезапно оказалось не слишком сложно.

Смеяться хотелось все время. Когда обманывали. Когда обманывались. Когда плели интриги, которые тут же сыпались прахом. Когда разговаривали по душам, держа шесть в уме. «Когда, наконец, вы перестанете, несносный, твердить мне об этом с утра до вечера?» «Как только я получу возможность доказывать тебе это с вечера до утра» Все было так точно – что даже головная боль усовестилась, спряталась в дальний уголок за височной костью и там заснула.

Кто поглупее, натолкал бы в спектакль самих высоких господ или намеков на них. Тут не стали. Вообще забыли, что они на свете есть. Восемнадцатого века пьеса, откуда? Тут на сцене одни люди, обыкновенный человеческий дом, и семья, не знающая, что она друг другу – семья. На поверхности - по разным причинам: одни (старшее поколение) потеряли ребенка и друг друга и принялись портить жизнь окружающим, другие не способны увидеть то, что им запрещают видеть закон и обычай – и пытаются взять силой или отстоять силой то, что легко получили бы в подарок… На самом деле, по одной и той же: им всем страшно смотреть друг на друга. Вдруг увидишь все, как есть на самом деле – и тогда уж окажешься всей семьей против того королевства Испания, которое в себе такого пренебрежения к законам и правилам не потерпит даже в шутку.

Какой счастливый конец? – что стало на капельку меньше лжи, но зато все окончательно на не своих местах застряли? Фигаро хотя бы может возмутиться неравенством – а Альмавива? Он же даже себе объяснить не может, что у него не так – со служанкой, разве что, переночевать не дали… И ведь все равно – смешно. Люди.

Когда в обязательном – и на удивление тихом – баре, перед ними сами собой возникают длинные бокалы и бутылка с красной ленточкой, Надя Орлик пробует чуть суховатое на ее вкус, но легкое как облако вино, наконец, сводит вместе два предмета из факультативной училищной программы и спрашивает:

- Помогает от черных мыслей?

- Ну видишь же, что да.

- Не вижу. Ты же не пьешь.

- Я нюхаю! - заявило ходячее пособие по достижениям современной реабилитологии, которым, видимо, Коваленко потрясал как Чашников хвостом. - Там, кстати, про питье ничего не сказано - только откупорить.

- Ага. Рассказывай уже, - велела Надя, и пояснила: - Простое сводничество - это не твой уровень, Габриэлян.

- Тебя сюда сорвали и маринуют в том числе и из-за меня. Я сводку по тому запросу, о Новых и его ранней биографии, передал Фаттахову – он ее и запросил. Он сделал выводы. А Новых подумал, где бы Фаттахов мог так подробно узнать о его прошлом, и пожаловался Рыбаку. Плюс визит Кузьмичевой к вам. Посторонние в центре управления полетами. Донесли, кстати, мгновенно. Вы еще были там. В чем проблема? Для Рыбака в том, что через тебя дважды внутренняя информация Проекта ушла чужим старшим и в посторонние Проекту структуры.

- С каких пор Фаттахов и Кузьмичева нам чужие? И с каких пор ты чужой для большой СБ? - вопрос каким-то оттенком интонации подразумевает "он с ума сошел, Рыбак?"

- Судя по всему, с 19 мая этого года. – «Нет, не сошел, - отвечает собеседник, - но ты до сих пор исходила из того, что у нас по-прежнему существует единый клан, совместно решающий общую задачу. А для части действующих лиц его уже нет – и ты работаешь как раз под таким лицом».

Надя Орлик делает неприлично большой, не соответствующий качеству купажа, глоток и говорит:

- А… и хрен бы с ним. Команду только жалко.

- Какую команду? - впервые подает голос приглашенный для нее кавалер, и товарищу Орлик приходится замереть, чтобы шампанское не пошло обратно носом.

Она только сейчас осознала, почему фамилия и имя наружника кажутся ей такими знакомыми. Надо же было так закопаться под Байконур до потери всего…

- По регби, - отвечает она, и из-за зажатых связок голос выходит нехарактерно писклявым. - Я капитан.

- Вот же здоровья не жалко! - осуждающе качает головой наружник, и хотя для Нади занудство не всегда черта отрицательная, сейчас как раз тот самый случай.

Она демонстративно отворачивается и смотрит только на Габриэляна.

- Все нужное там я сделала еще пару лет назад. А все важное… - “тоже кончилось того самого мая” она не говорит. Паузы достаточно.

***

Габриэлян вовсе не впадал в излишнее занудство, когда уточнял, что по первоисточнику, то есть Пушкину, бутылку шампанского нужно всего лишь вскрыть. В шампанском, даже в хорошем, он ценил ровно то, что ему сейчас и досталось – запах. Вкус был куда менее интересен и служил только приложением. Не стоил того, чтобы нарушать предписания врачей.

Шампанское требовало делиться черной мыслью – и у него была в запасе печаль, которую генерал-полковник поведать слушателям вполне мог, а Габриэлян так просто был обязан. Из классовой солидарности – как бывший референт бывшему референту.

- Ты знаешь, у нас тут случился теракт нового типа. – Не так глубоко Надя Максимовна закопалась в Байконур и собственное расследование, чтобы такую штуку пропустить. – Насколько это серьезно – не тебе объяснять. – Товарищ Орлик в свое время в лепешку разбилась, чтобы на площадках «Харона» не срабатывали никакие случайности и ничья злая воля. Терактов там ждать не стоило, а вот разведки, диверсий и любопытных кроликов с любыми последствиями – вполне. - Так вот, представь себе, следствие по нему заехало в тупик и там встало. У всех. И у меня, и у подполья – и у, как ты выразилась, «большой СБ». Допустим, у меня оно через некоторое время поползет – у нас, если честно, вычислительных мощностей не хватает пока, и аналитиков. У подполья – как повезет. А вот с большой службой такого случаться не должно. Я за последние несколько лет спланировал и осуществил диверсий больше, чем сам упомню. Статистики мне хватает. И есть в этой статистике константа. Самая лучшая группа, с самым лучшим планом, на своей территории, при любом безумном везении – обязательно оставит след. Даже одиночка его оставит, а уж группа… Безнадежно. След всегда есть. Если его до сих пор не нашли – значит, не ищут. Или не торопятся.

Габриэлян поставил бокал на стойку и сказал:

- Рыбак уходит. Это совершенно решено, он ждет только сентября, референдума, чтобы забросить СБ за мельницу и полностью перейти на новый космический проект. Это известно, остальное – в режиме молчания. И дело не в том, что это я, что я ушел со скандалом и создал свою службу и со мной по этому поводу не разговаривают. Три месяца назад мы были одной командой внизу, одним кланом сверху. С девятнадцатого игра пошла в разные ворота. Когда в июне мы поехали в Аахен договариваться с Кастро, а вернее – тянуть время, Рыбак ставил нам задачу, но отправил нас туда вслепую. Не сказав, что там одни, возможно, готовят переворот, другие, вероятно, готовят другой переворот, а он сам договаривается с КША, чтобы под шумок согласованно выйти из ССН. Так что причин, по которым следствие зависло, я не знаю. Может быть, эту историю хотят сделать причиной отставки. «Где результат?» «Нету, я ухожу» Может быть, этот теракт - просто их работа. Реформа ЦСУ и космический лифт – это золотая добыча, особенно если покупать ее по цене битого железа. Может быть, они считают, что это я, по той же причине. Одна из групп точно работала эту версию – они, правда, ничего не нашли, но у меня репутация как у Фантомаса: «если следов нет – значит, точно он». Так что.

«Так что, возможно, с точки зрения Рыбака мы с тобой уже фигуры разного цвета» - он не говорит.

***

Надя Орлик достаточно владела языком иносказаний и недомолвок, чтобы понять, на что ей только что намекнули. Для начала, хорошенько подумать, насколько ей дорого ее звание, выслуга, льготы и прочие блага службы в СБ. Потому что в самое ближайшее время господин Федор Федорович Рыбак собирался перестать быть равным СБ СССР, возможно даже, по соглашению с сибирскими магнатами, и собирался стать равным частной аэрокосмической корпорации, со всеми вытекающими последствиями.

Затем она окончательно поняла, за что именно получила от Федора Федоровича по голове: была команда, да вся вышла. Был клан - стало два или три. Чужих привела, чужим слила, ну действительно, как же тут не разгневаться, а своевременно предупредить о расщеплении - это не метод, само собой. Не для Рыбака, который отчего-то считает себя продолжением Волкова во всем, включая лояльность сотрудников. И так же как у Аркадия Петровича, все сами должны догадаться, что от них требуется, и исполнить, тоже самостоятельно, без подсказок.

Угадывать желания Волкова было счастьем, и дело было не в его щедрости. Сама возможность служить ему была наградой. На господина Рыбака это у Нади не распространялось никогда. Федор Федорович всегда пользовался ее уважением и подчинением только в качестве правой руки Аркадия Петровича, а сама по себе правая рука, да еще и возомнившая себя телом…

Надя Максимовна уже подозревала, что ответит, если ее в каком-то качестве позовут в проект космического лифта. Куда она пойдет потом, Надя Максимовна пока не знает. Но возможно, в промежутке она разок-другой сходит в театр. Когда еще приведется? Не обязательно в той же компании. Но, может быть, и в ней тоже.

Она думает, что на Байконур возвращаться нет никакого смысла. Всё, что произошло там, тщательно ею задокументировано и сохранено в надежном месте. То, что случилось, началось не на Байконуре, не в помещении управления стартом. Там всё закончилось. Началось где-то еще. В Москве, например.

В опустевший бокал льется вино. Надя делает глоток. Хорошее шампанское. Настоящее, притом, а не игристое, хотя те часто бывают вкуснее. Но пригласивший ее в театр - хулиган, сноб, интеллектуал и иногда буквалист. Сказано же классиком - шампанского, а не краснодарского, хотя бы и резерва 2124 года.

Ни в какое “спонтанное исцеление” она не верит. Насильственная потеря требует собственно насилия, - каких-нибудь шарлатанов с серебром и ритуалами, - и это в данном случае неприменимо. Спонтанная потеря симбионта случается либо при инициации, либо если у перестроенного есть острейшая потребность избавиться от ряда характеристик, чаще всего, если гемозависимость вступает в ценностный конфликт с чем-то еще. Например, с необходимостью сохранить жизнь важному человеку.

Зацепок никаких нет, ничего нет, есть только твердое знание: кто-то этот ценностный конфликт Аркадию Петровичу обеспечил. Кто-то близкий, кто-то рядом, почти под самой кожей. Кто-то, кто хорошо его знал.

Как в плохом детективе - подозреваются все.

Надя точно знает пока две вещи: госпожа Кузьмичева что-то подозревает, но скрывает, а Габриэлян невиновен, хотя скрывает впятеро больше. Он просто не смог бы. Занят был. Лежал в коме в чертогах Коваленко.

Алиби вполне в его духе, но это и правда алиби. Нет той вселенной, в которой Габриэлян повел бы такую операцию, отказавшись от возможности все проконтролировать лично.

Больше ни у кого такого алиби нет. Даже у тех, кто приехал в ЕРФ после события, как Денис Новых, когда-то, как всякий птенец, имевший возможность подсмотреть, что у мастера внутри. Неизвестно, где они были до.

Неизвестно, как смогли подойти так близко. Непонятно, почему Аркадий Петрович оказался к этому не готов – при том, что всю известную ей жизнь был готов совершенно ко всему. Или не оказался? Об этом тоже следует помнить: наведенный ценностный конфликт мог быть и выходом, в ситуации, когда другого нет.

Считать от метода пока бессмысленно. Считать от выгоды бесполезно. Получателей слишком много. Господин Рыбак унаследовал космическую программу – и добыл в руки новый лифт, которого Волкову, будь он жив, никто бы не отдал. Господин Фаттахов приобрел власть в стране и возможность плодить социальные эксперименты, до которых Служба Федерализации была так охоча, что и до Байконура дошло. Господин Коваленко… ему достались совершенно свободные руки. Если в ближайший год российская Здравохрана выйдет с каким-нибудь новым безумным предложением, у нас определится главный подозреваемый. Господин Кастро остался жив. Перебор.

Надя Орлик чувствует, как газ проникает в кровь, пузырится в ней – безопасным метафорическим способом, не рискуя вызвать эмболию. Остаться в Москве, узнать, что видела Анастасия Дмитриевна Кузьмичева, предложить Габриэляну на обмен что-то очень ценное, чтобы выжать его досуха. Проанализировать. Повторить сбор. И так – пока в сите не покажутся первые блестки желтого.

Надя Максимовна отлично знает, чем заканчивается сюжет о юноше или девице, решивших вести собственное расследование в одиночку на коленке. Она достаточно пессимистичный циник, чтобы осознавать, что она - одинокая молодая женщина, отстраненная от службы, не доверяющая никому и полная параноидальных идей, - персонаж скорее комедийный, но комедия может оказаться очень черной и без всякого хэппи-энда.

“А и хрен бы с ним”, говорит она, но не вслух.

7. 10 августа 2129 года. О суслике, который был

«Первое правило переговоров, - думает Олег Марченко, - шлите Бегемота, он обаятельный». По статусу и по правилам с интереснейшей новостью к господину Чашникову должен был бы зайти сам генерал-полковник. Но он к нему уже один раз заходил. Результат не понравился всем. Поскольку нынешняя ситуация была еще более деликатной и чреватой последствиями, мысль о том, что у господина Чашникова опять могут взыграть статус или территориальность, никого не радовала. Посылать нужно было лицо, с одной стороны, облеченное полным доверием и занимающее необидное место в иерархии, а с другой – кого-то, кто точно не будет воспринят как угроза сам по себе. Например – кота.

«Второе правило: не пугайте контрагента». Так что аудиенцию Олег испросил заранее. Не соврав ни словом – речь действительно шла о вопросах информационной безопасности. И имела прямое отношение к Совету – поскольку господин Чашников все еще числился заместителем председателя. Правило же третье Олег не успел додумать, потому что его мгновенно пропустили в кабинет, мимо приемной, даже сканером не обыскав.

И глазам его предстал хвост. Нет, Олег Марченко уже видел этот хвост во всех видах, со всех ракурсов и даже вживую и вблизи… но это было не то. Кажется, с последней встречи с хвостом что-то случилось. Он больше не был сочлененным. Теперь он просто лился, как вода, нет, как густая вязкая жидкость, с тем же молочно-радужным переливом, тек, как ночное шоссе, отражающее городские огни, но почему-то не проливался на пол. Кончик хвоста чуть загнулся вверх и «посмотрел» на Олега как пиявка в осеннем лесу.

- У этой модели будет версия для людей. Функциональность ограничена и вычислительных мощностей потребуется больше, но зато удалось частично запитать от тела. – сказал вместо приветствия Иван Иванович, и сердце Олега понеслось к нему на крыльях.

Олег тихо вздохнул, ровно столько, чтоб не выглядело, будто он откровенно напрашивается на взятку, и вышло, будто он напрашивается на взятку крайне скромно. Что и требовалось. Идеальное начало беседы с данным контрагентом: горящие восхищением глаза, полуприкрытая, но все же жадная пасть и много совершенно искреннего восторга по адресу автора этого рукотворного чуда. Это очень важно, что рукотворного. Господин Чашников, при всех его причудах - романтик двухсотлетней давности, воплощение ценностей модерна. Из тех, чей пламенный мотор поет не при виде пейзажа, а при виде новостройки посреди него.

А что Олег его в глубине души недолюбливает именно за те самые причуды, сейчас совершенно неважно. Сейчас важно, что Олег его поверхностью души обожает.

Из этого обожания Олег говорит:

- Иван Иванович, сегодня ночью в канцелярию господина Кастро поступил вот этот документ. – и разворачивает его в воздухе так, чтобы господину Чашникову и куда менее видимому, но присутствующему господину Новых было удобно читать.

В роли Кочубея – господин Хуго Карбини. Теперь его очередь писать. И в своем деле он не меньший мастер, чем Чашников – в своем. А дело это – логистика и организация технологий в работающие схемы и системы. Вот он и взял Омск с притоками и вассалами как схему и систему. А взяв, показал адресатам, что господин Чашников сильно преувеличил свои мощности и, при всем желании, не сможет отдать космическому проекту столько, сколько этот проект требует. Не потому, что у Омска недостаточно ресурсов, людей, цехов, машин и возможности создавать машины. Потому что не меньше трети всего этого связано, ориентировано на юг, юго-запад и юго-восток. Контрактов нет, есть устные договоренности с князьками Семиречья, Синьцзяна, Монголии, с ванами китайского центра. Существуй контракты – их можно было бы нарушить, заплатить неустойку. Слово, данное этим людям и нелюдям нарушить нельзя.

Господин Чашников смотрит в список - о, это очень хороший список, в нем вполне верно оценены официальные мощности Омска. Господин Карбини никуда не годный проектировщик и обидчивый тяпляпер, но первосортный счетовод и знаток рынка. В списке весьма грамотно перечислены неофициальные мощности, принадлежащие клану господина Чашникова со всеми его супругами и отпрысками, супругами отпрысков и прочими членами. Иван Иванович неприятно удивлен: господин Карбини проделал прекрасную разведывательную работу. На развернутом перед ним листе - все те нелегальные мощности, которые он задекларировал в устном соглашении с Рыбаком и Коваленко, оцененные с погрешностью не более 10%, и почти все те нелегальные мощности, которые он декларировать тогда не стал.

Одни из предприятий и лабораторий он попросту прижал, желая оставить себе. Другие следовало демонтировать еще после смерти господина Уэмуры. Самое скверное - полное отсутствие в списке названия Турфан, этакая фига в кармане внутри доноса, “я знаю, знаю!”, написанное между строк. Потому что в Турфане есть одно предприятие, которое должно быть в списке задекларированных устно… и есть одно, о котором вообще никто никогда ни при каких условиях не должен узнать. Его давно стоило уничтожить, включая фундамент, а не жадничать, потому что отчитываться о подобном господину Коваленко было бы чистейшим суицидом, и просто владеть этой небольшой биотехнологической лабораторией теперь, после смерти Уэмуры - все тем же суицидом. Его нельзя было уничтожать, потому что господин Чашников был верен себе и там, где его пытались привязать по-подлому, шантажом, проволокой через жабры - находил способ обратить крючок к своей выгоде и прокусить руку, взявшую его за горло.

Именно в Турфане, на “грязной” по любым меркам лаборатории, навязанной ему покойным Уэмурой, господин Чашников затеял свой собственный проект, обнаружение которого предельно дорого обошлось бы уже самому господину Уэмуре.

Вопрос, прочел ли это между строк капитан Марченко, остается открытым. Пока что важнее другой:

- А откуда это у вас? - Вариантов, на самом деле, много. Начиная с Кастро, заканчивая шефом милого молодого человека.

- От господина Кшиштофа Мазура. – со вздохом сообщает Марченко, - Он получил этот… документ, ознакомился и первым делом обратился к нам за консультацией.

Он не может, да и не хочет, конечно, пересказывать в этом кабинете, как Габриэлян, прочитав мазуровское письмо некоторое время смотрел в потолок, а потом сказал «Слышишь голос нравственного чувства – заткни его. Если б я тогда в Аахене не пошел на поводу у Тимура Ирековича и не отдал Рыбаку возможность влиять на Карбини, сейчас бы мы могли просто связаться с ним и объяснить, почему этот донос большая угроза для проекта, чем все игры господина Чашникова. Потому что, во-первых, если Чашников сейчас сорвется, мы останемся даже не с потенциальным недобором, а просто с дырой и проект завязнет на месяцы. А во-вторых, ты посмотри, какие чудные активы и союзнички из этого списка торчат. При том, что Иван Иванович у нас второе лицо не только на проекте, но и в государстве, все еще. Так что объяснить внятно, добрым словом контрольным пакетом в парочке ключевых производств. А теперь чем его убеждать – тем самым нравственным чувством а потом пистолетом?»

- Господин Кастро, - добавляет Олег, - еще не осведомлен о ситуации. Но ему о ней непременно доложат. Как только будут располагать всей картиной.

Господин Чашников смотрит на человека – слишком молодого для своей должности, слишком прозрачного, слишком желающего ему добра – и пытается состыковать данные. Данные выглядят так, будто на поднос вывернули осколки от трех разных китайских сервизов и подмешали туда несколько дюжин упакованных в фарфор контактных вирусоносителей. Возьмешь в руки – приладить к соседнему куску, и отравишься.

Несколько дней назад господин Кастро категорически и публично не желал видеть Омск в составе своего проекта. Позавчера господин Кастро крайне грубо обошелся с господином Рыбаком из-за того, что Иван Иванович посмел обратиться к нему прямо. Сегодня он, а это именно Кастро, Мазур не рискнул бы идти против намерений и желаний патрона, тем более – так открыто, сегодня Кастро предупреждает об опасности и хочет… чего? Чтобы Чашников сбежал? Начал оправдываться? Демонически расхохотался и предъявил настоящий список своих нелегальных производств?

Еще в июне последний маневр был бы чистым самоубийством – Аахен очень жестко ограничивал технический потенциал Сибири и господин де Сен-Жермен следил за тем, чтобы эти ограничения соблюдались. В июне донос Карбини поставил бы Чашникова в смертельную вилку: признаться в перерасходе и некомпетентности – и стать кандидатом на отчисление, или представить реальную картину – и тут уж несомненно быть отчисленным за нарушение производственных квот. Но Сибирь стала частью СССР, а на СССР никакие ограничения не распространяются. Господин де Сен-Жермен очень демонстративно отошел от дел – а у господина Кастро по данному вопросу иное мнение. Но – какое?

Менее всего стыкуются у Чашникова выразительный намек на Турфан и то, что информация пришла через СБ Совета, да еще и устами младшего и наиболее безобидного из пресловутой четверки. Кастро, Фаттахов, Рыбак или Коваленко, или все они приглашают его смыться от грядущего скандала прямо сейчас? Или?..

Олег, тем временем, ждет громов и молний, но не наблюдает вокруг ничего, кроме повышенного внимания. Начинает опасаться, что сказал что-то не так.

- И чего ожидает господин Мазур? - с легким почти человеческим вздохом спрашивает наконец Чашников, уложив хвост на колени.

Капитан Марченко почти готов поверить в эту интонацию, мол, замучили вы меня своими глупостями и интригами, если бы не хвост. Хвост - какие уж там он сигналы ловит, откуда, но, кажется, не на сто процентов управляется волей хозяина, что-то приходит из фона, - хвост этот напряжен как у кошачьего в состоянии предельного тревожного внимания.

- Господин Мазур после нескольких консультаций очень просил бы, чтобы вы, если возможно, определились, какие из производств за фронтиром, не числящихся в списке господина Карбини, хотели бы вынести на свет и переориентировать под проект. Речь, безусловно, не идет о комплексе Урумчи-Турфан, господин Мазур понимает, что выделенное в пользование мастеру отбирать невежливо, но, например, сборочные в Эрденэ или Дархане каждая по отдельности способны закрыть бутылочное горлышко, пока ваши прочие заводы не выполнят обязательства перед будущей зоной рецивилизации. – Господин Чашников подошел к ограничениям на высокие технологии с размахом и прятал фабрики, заводы и лаборатории на пространстве от восточного Казахстана до восточной же Монголии.

Продукцию спрятать было бы сложнее – но большая ее часть шла на местные нужды и на внутренние нужды Омска. При наличии Ниппона в регионе вопрос о том, откуда здесь взялись клоны европейских высоких технологий и странные, но эффективные местные разработки, не задавали неприлично долго. Когда задали – нашли, но не сразу. Господин Новых, при всех его недостатках, свое дело знал неплохо.

Господин Чашников слышит “комплекс Урумчи-Турфан”, слышит “речь не идет” - и не может это смонтировать в имеющую смысл единицу. Слышит упоминание мастера - и вновь не может. Они делают там оружие и планируют в свое время продать фабрику Хане Цабар под ее нужды, да, но не только оружие. Вот и гадай теперь, Карбини намекал на знание большого секрета или просто не хотел попадать под негодование госпожи Цабар?..

Нужно что-то ответить, причем немедленно.

“Соглашайтесь”, говорит в кохлеарном вкладыше Денис. “Дархан или Эрдэнэ, неважно”.

- Хорошо, - еще более легко вздыхает Иван Иванович, мол, понимаю я, к чему дело идет. - Чтобы у господина Мазура впредь не было сомнений, я даже готов передать ему долю предприятия в Дархане. Пусть сам убедится, что мы можем выполнить план. И перевыполнить. Господин Карбини все-таки редкостный халтурщик...

- С удовольствием передам, Иван Иванович, – на поверхности улыбается Марченко. Еще бы не с удовольствием, консультантам тоже положена доля – за знание и посредничество.

Про себя он тоже улыбается, но совсем другой улыбкой. Номер в списке, составляющий общую проблему Омска и СБ Совета, господин Чашников просто проигнорировал, как не было. Ни словом, ни взглядом, ни движеньем хвоста. Неблагодарны высокие господа – как покойного Уэмуру Рейдзи морочить, так любой союзник хорош, а как разбирать последствия, так мы закроем глаза, сделаем вид, что нас тут не стояло – и положимся на то, что вторая сторона сама с проблемой разберется. Ей же нужно? Значит, разберется. «Я любил тебя, Маланья, до рабочего собранья – как открылись прения, изменились мнения»

Про халтурщика Олег молчит, не его очередь. Сам он и несогласен, и согласен. Халтурщик – это если бы хотел убить. Но вряд ли даже погруженный в свои дела господин Карбини упустил то обстоятельство, что господин Сен-Жермен – более не единственный среди равных, и что старые правила – умерли. Аккуратно организованное экологичное производство за фронтиром господина Чашникова не погубит. Ему благодарность вынесут за столь активное участие в благородном деле Рецивилизации.

Так что хотел Карбини наверняка иного: показать, что с ним шутки плохи и что обижать его – дорогое удовольствие. В буквальном смысле дорогое, на сумму взятки. С этой стороны все в порядке. Но в том, что господин Карбини крупно ошибся, тоже сомнений нет, потому что, во-первых, как сказал бы Габриэлян, смотреть нужно, что пишешь - и что возникает на стыках твоей писанины с текущей реальностью. Во-вторых, когда ты отправляешь такой донос просто как обычный рабочий рапорт, по цепочке, а о защите этой информации приходится думать адресату, то адресат вряд ли останется доволен. Так что ждут господина Карбини интереснейшие неприятности по линии Кастро. А в-третьих, с дражайшим Иваном Ивановичем такие методы не работают – и уж это знают все от Владивостока до Москвы. Он теперь успокоится на время, а в какой-нибудь удачный момент так возьмет Карбини за горло, что тот не то что за меч схватиться, квакнуть не успеет. Вполне возможно, буквально возьмет.

Это мысли допустимые, как созерцание хвоста. Их легко прочесть с поверхности, они ничему не вредят. Еще на поверхности – планктон мелких наблюдений, тоже безобидных. Олег дойдет до своего рабочего кабинета, сядет в трубчатое кресло и только тогда из-под воды вынырнет кит, засосет накопившуюся массу и сделает вывод – возможно с зафронтирными владениями Чашникова что-то совсем нечисто. Там надо искать. Иван Иванович не смог сразу принять очевидное, казалось бы, решение. Он колебался. Он, кажется, был испуган – если к нему вообще применимо это определение. Или играл все вышеперечисленное. Непонятно зачем. Нужно выяснить.

Отчет генерал-полковнику Габриэляну он, впрочем, отправит по форме: планктон отдельно, кита отдельно, процент прибыли – отдельно.

***

Если из-под земли на территории охраняемого объекта вдруг выкапывается суслик – это нормальное чрезвычайное происшествие. Потому что суслики, как и еноты, обладают проницаемостью нейтрино и любопытством, ну да, сусликов. Это существо, за которое даже выговор выдадут без особого чувства: да, инфразвук, да, вибрация, да, подземные сетки, да, датчики всего. Но это же суслик. Суслик, по определению, может оказаться где угодно. В первой, рабочей, секции проходчика на будущем берингийском тоннеле – не хотите?

Если на территории охраняемого объекта под Турфаном вдруг выкапывается желтый суслик – преследовать его будут с особым остервенением. Его будет ловить персонал лаборатории и заводика при ней – если суслик тут выкопался, то мало ли, куда он еще проник и что чем контаминировал. Они же носители всего на свете, от чумы до всех штаммов орора сразу. Его будет ловить местная СБ – потому что там, где прошел суслик, может пройти и робот-наблюдатель. Да и сам суслик может быть, вовсе и не суслик. Кроме того, последовательность проникновения может быть обратной – на территорию уже просочился ненужный кто-то, оставил проход, а по нему уже ринулась степная и пустынная фауна. Его будет ловить внешняя охрана – по тем же причинам, но еще и потому, что желтый суслик – это почти килограмм замечательно вкусного мяса, не идущего ни в какое сравнение с консервами. На плов – самое оно. Если эти сволочи из лаборатории не отберут и не сожгут.

А вот если суслик высунулся, осмотрелся и тут же скрылся, тревога из рутинной перейдет в полномерную. Песчаные суслики умны и отлично знают, что для большей части местного населения они – харам, запрещены к употреблению в пищу. Поэтому не боятся людей и их техники там, где могут легко уйти под землю. А вот аппараты наблюдения и слежения закономерно людей боятся.

Поскольку странно ведущий себя суслик был замечен сугубо визуально, случайным взглядом в зеркало, отображавшее наружную территорию, то первым делом смене охраны пришлось оставить всякую надежду на вечерний плов. Какой тут плов, когда объявляется тревога с утроенным анализом всего в радиусе ста километров от завода и лаборатории, которых тут нет…

Анализируется все, от направления ветра и облаков, до полета птиц и траектории спутников. Заново. Не в базовом режиме, а на максимальном, отобрав часть мощностей у лаборатории и часть - у производства. И обнаруживается, увы, обнаруживается - например, слишком самостоятельный и слишком крупный для августовского слетка молодой сокол-шахин, кружащий над ровно выжженной землей. Спутники, два раза за последние сутки поменявшие траекторию, оба - ерфовского, теперь сссровского, телевещания, а что это телевещание на 90% набито модулями для СБ, известно кому угодно. Суслики, 2 штуки, ранее остававшиеся незамеченными - и неистово рывшие подкоп в метре от вибрационного пугала, что совсем уж ни в какие ворота, суслики не люди, мазохизмом не страдают.

Нездоровая, в общем, обстановка - хотя еще не явная атака.

И пока начальник внутренней смены объясняет своим все недостатки слишком живых наблюдательных систем – вот ударило суслику в голову отклониться от курса и вылез он посреди площадки, и обнаружил себя, летит доклад по надежным каналам в Турфан, а оттуда – конечно, не прямо – в Омск, а оттуда – в Москву. Тревога: нас неизвестно кто обнюхивает и неизвестно до чего донюхался. Внутренний контур прикидочно цел, внутренний третий точно цел, но сами понимаете.

Господин Денис Новых читает сообщение совершенно иного, безобидного вполне содержания, вспоминает утренний разговор, не меняется в лице, не морщится, даже не застывает на мгновение, а тут же отправляет назад не менее безобидное сообщение: аккуратный переход на режим консервации, подготовка к режиму демонтажа и эвакуации. Только потом вздыхает и идет искать шефа.

Шеф негодует. Шеф стучит хвостом по мебели и стенам - вошел в образ, - и орет, что вынюхивают, конечно же, те, кто только сегодня с утра его ограбил: Карбини, Мазур и Габриэлян. Неспроста же, неспроста в списке не было почти легального предприятия в Турфане? Хотят отжать и производство оружия, и производство кое-какого биотеха. Относительно биотеха Денис точно знает одно: это проект-противовес шантажу покойного Уэмуры. “На вас есть компромат! - Нет, это на вас есть компромат!” Остальное - смутные ощущения: уж больно много внимания Иван Иванович этому противовесу уделяет, уж больно медленно и неохотно согласился сбыть с рук опасный объект.

Господин Новых не морщится, не кривится, никак не выдает своего раздражения. Только говорит, когда у Ивана Ивановича заканчивается запас ругательств на семи разных наречиях:

- Это было бы прекрасно - отжать. Жаль, не возьмут.

Шеф осекается на полуслове.

Господин Уэмура был личностью выдающейся во всем. В том числе, и в области милосердия. Недостаток доверия не был для него поводом для убийства. Он был поводом устранить недоверие. Как? Ну, например, доверив сомнительному союзнику драгоценность такого рода, что – случись ей быть обнаруженной – убьют не только хранителя, а все вокруг него снесут на метры и метры вглубь.

Так и здесь. Иван Иванович Чашников, господин Тары, лицо крайне сомнительное и даже хану своему не птенец, а птенец какому-то дикому туземному князьку из Синьцзяня… Отлично. Дадим его мастеру лабораторию. Прекрасную медицинскую лабораторию, производящую бесценные вещи – различные депо от витаминных до антипсихотиков, вакцины от орора, целевые фаги. Заплатим за работу щедро, в том числе, и продуктом. А что депо и вакцины – маркированы и позволяют отслеживать носителей, а что помимо своей прямой работы (а порой и вместо нее) делают они совсем иные вещи – например, регулируют рождаемость, в обе стороны… Об этом никому знать не надо.

Потому что разве плохо, разве вредно, если ойраты, от которых соседям житья не стало, испугавшись бесплодия, откочевали подальше? Разве плохо, разве вредно, что в средней Маньчжурии земледельцы, размножившись туда, где им уже было не прокормиться, добровольно пошли под руку Ниппона? Что те, от кого приходит беспокойство, просто умирают сами – от зимней простуды или от почечной недостаточности - и даже смуты не случается, потому что никто не думает об отраве? А Здравохране и Службе Рецивилизации лучше не знать – крепче будут спать.

С точки зрения господина Уэмуры, такой подарок начисто исключал любой донос со стороны Ивана Ивановича Чашникова. И любую нелояльность. В первом пункте он был прав. Во втором – сильно ошибался. Но узнать о масштабах ошибки не успел. Умер.

По-хорошему, и лабораторию, и производство нужно было пускать под нож сразу же после этого. По мнению Новых - жадность помешала. Не товара ядовитого было жалко – сам Чашников такие задачи решал иначе - техники, персонала, отлаженного производства. Иван Иванович в некоторых отношениях был безнадежным крохобором, фанатиком переработки втор- и третсырья на какое-нибудь очередное инновационное благо.

- Ага, - говорит Денис. - Я его назначил на эвакуацию.

- Погоди пока, - отвечает господин Чашников. - Этим я сам займусь.

- А вдруг Карбини и этот доклад сусликов Кастро подаст?

- Карбини никому ничего не подаст. Не успеет. Не должен. Действуй.

Денис наклоняет голову, выражая удивление и крайнее несогласие. Смотрит он в пол, а видит всю длинную череду выходок и вывертов шефа, начиная с того самого перехода Тверской, и все, что из этого уже вышло, и все, что из этого еще выйдет, и себя в качестве кота ученого с байками, которых никто не слушает - нельзя так, Иван Иванович, платить придется, Иван Иванович, тут вам не Сибирь, Иван Иванович…

Нынешнее поручение тянуло уже не на долгий позор и скверную беготню по надменным московским адвокатам, а на кислородную камеру или показательное убийство по приказу Рыбака.

- Его заклинило, Денис. – Иван Иванович смотрит на советника левым глазом и кончиком хвоста. – Он поднимет ставку. Хочешь подождать, посмотреть, как?

- Когда?

- Уже. Вчера, в общем. Пока он здесь.

- Оооо… - громко стонет напоказ советник и правая рука. - Вы издеваетесь?

- Зверствую и свирепствую. Вче-ра.

8. 11 августа 2129 года. О том что “нет” не всегда значит “нет”

Господин Мазур получил донос господина Карбини и первым делом поделился им с Габриэляном и командой, в здравом рассуждении касательно того, что те сумеют им распорядиться наилучшим образом - зная господ Чашникова и Рыбака, пребывая в непосредственной близости от обоих, а также блюдя интересы каждого из космических проектов. Интересы были разнообразные - и промышленные, и коммерческие, и репутационные, - и в способности Габриэляна блюсти их Мазур нисколько не сомневался, что по своему опыту, что доверяя выбору Кесселя.

В качестве подтверждения своих построений господин Мазур вскорости получил от господина Чашникова приятную взятку в границах приличия и уважения. После этого он выждал целые сутки, на самый крайний случай, и ничтоже сумняшеся направил список Карбини туда, куда и должен был его направить: Хане Цабар, главе Службы Рецивилизации. Большинство полулегальных и нелегальных предприятий Чашникова располагалось в зоне ее интересов и уточненная информация была ей необходима - точнее, информацию-то она могла собрать и сама, но отсутствие такого жеста восприняла бы очень нехорошо. Разумеется, обиделась бы она не на Кшиштофа Мазура, что было бы неприятно, но нестрашно, а на Мануэля Кастро, который в свою очередь… о нет, не обиделся бы на Кшиштофа Мазура. Господин Кастро на нерадивых несообразительных подчиненных не обижался. Он их даже на завтрак не ел, а просто выбрасывал как мусор в надлежащий бак.

Несмотря на лестное мнение господина Мазура о вездесущести и всеведении, госпожа Цабар обнаружила в переписи предприятий под крылом омского хана ряд подробностей, о которых до сих пор не знала. За уточненные данные она была весьма признательна: собственная перепроверка показала, что все в списке правильно. Карбини был дотошен и скрупулезен как обычно, и явно хотел к ней подлизаться. Госпожа Хана Цабар обоснованно подозревала, что авторство на документе оставлено не случайно, и обошлось это господину Карбини не очень дёшево. Ничего принципиально нового глава Рецивилизации не узнала, но почерпнула много ценных деталей и нюансов, проясняющих расклад в диком поле между сибирскими городами-государствами и техносферой Ниппона.

Один из таких пригретых на груди хвостатого господина Чашникова проектов вызвал у Ханы большой интерес. Точнее, краткая сводка по его лидерам. Проект-то был один из тысячи: заводятся по ту сторону фронтира какие-нибудь люди, или необязательно люди, и пытаются обустроить жизнь своими силами, согласно своим представлениям о прекрасном. Рецивилизация большую часть таких проектов прикармливала и всасывала. Некоторую, конечно, приходилось истреблять за полной недоговороспособностью и гнусностью, но таких у Омска на балансе не числилось. Числилось кое-что другое.

Пользуясь привилегиями старого личного знакомства, госпожа Цабар пригласила в конференцию сразу и Кастро, и Рудницкую, продемонстрировала им список с выделенным конкретным пунктом и приложенной к нему двойной справкой - от Карбини и от ее собственной разведки - и спросила:

- С ума сошли все?

Вопрос был уместным. Если на лакомом куске дикого поля, где до того столетие ничего не могло прижиться и царил бандитизм самого разнузданного свойства, вдруг завелся порядок, умножилось население и процвела промышленность, то любому рецивилизатору понятно, что это случилось не без чьей-то вооруженной силы. Если никто из соседей эту силу туда не вводил – значит завелась своя, скорее всего, бандитская. Или пришла приглашенная, примерно тех же свойств, умений и судеб. Обычное дело – и обычно с этой силой достаточно легко договориться и ассимилировать ее. Те, под кем удобно жить и строить, как правило, понимают разумные аргументы. Особенно, если им уже удалось вписаться в ландшафт и завести рабочие и торговые отношения с кем-то из местных или относительно местных магнатов. В данном случае – с Омском.

Только жители пустого пространства между Якутском, Читой и Благовещенском за вооруженной силой сходили неожиданно далеко. Их поселки, а теперь уже и городки, если не города, железные дороги, заводы, рудные разработки и неожиданных размеров производства и теплицы защищали от резко сократившихся в числе хунхузов и ставших куда более осторожными соседних княжеств и ханств люди, чье руководство занимало часть первой страницы в розыскных списках ССН. В качестве террористической группы с громким названием «Небесная справедливость» и специализацией по высоким господам. Что еще полбеды. Как-никак, организованное подполье – необходимая часть истеблишмента. Но в списке жертв организации числился господин советник при правительствах Австрии и Германии фон Литтенхайм, некогда лидер европейских консерваторов, наплодивший к тому же великое множество птенцов. К нему - целый ряд фигур помельче, но тоже не без наследников и сфер влияния. Большая часть заинтересованных лиц не горела желанием мстить – но проигнорировать легализацию убийц, да еще и под тройной эгидой СССР, Службы Рецивилизации и фактически лично Кастро не смогла бы. Будь жив Волков, настоящий инициатор убийства фон Литтенхайма, можно было бы делать вид, что все в порядке: сводить счеты с Волковым мало кому было по чину. Но без него смириться с тем, что непосредственные авторы теракта даже не прячутся где-то по щелям, а открыто управляют регионом, значило полностью потерять реноме.

Всего этого можно было бы избежать, если бы нехорошие люди террористы исходно дали себе труд как следует спрятаться. В конце концов, с таким покровителем как Чашников сменить можно что угодно – вплоть до базового носителя. Но не сочли нужным. Или не успели. Теперь торчали из документов как наглый вызов. Даже если положить записку Карбини под замок вместе с самим Карбини и сесть на нее сверху, данные никуда не денутся. Что нашел один средней руки промышленник, пусть и с хорошими глазами в регионе, отыщут десятки других. Любой толковый журналист, взявшийся писать о движении фронтира на восток, откопает – и, увы, нет никаких гарантий, что публикацию удастся перехватить. Любой противник Омска рано или поздно сообразит, воспользуется каким-нибудь таким расследованием, и его даже съесть не получится вместе с инструментом, по нынешним-то временам. Любой информационный хулиган… В общем, с ума сошли. Все.

Господин Кастро ознакомился со сводкой - впервые, ознакомился с собственными ощущениями и с удивлением обнаружил, что не испытывает ничего. Уже ничего. Совсем. Да, это потенциальный скандал, отвратительный скандал. Да, это потенциальная внутренняя война в Аахене: не то чтобы птенцы Литтенхайма так уж любили мастера и так горели желанием за него мстить, но положение обязывает, и поскольку мстить людям-исполнителям мелочно и несоразмерно, мстить они будут заказчикам. Преемникам заказчика. И лично господину Кастро, как проявившему постыдную слабость, запятнавшему себя таким союзом. Впрочем, конечно, не мстить - просто свергать. Отличный повод. Причины более весомы и лежат во всем понятном поле интересов и выгод. Литтенхайм был консерватором, упырем старой формации - почти в духе Рождественского, и выводок его образовывал тесную коалицию. В мае они оказались в меньшинстве и теперь выжидали. Заместитель главного союзника главы Аахена практически официально содержит убийц Литтенхайма? Кричи “резня!”... а если Литтенхайма мало, кричи "сговор!" и тычь в предысторию проекта web4.

Таких потенциальных поводов для открытой вражды господин Кастро знал еще десяток, и все стремился истребить или хотя бы взять под контроль. Кричать “резня!” он собирался сам, лично и в назначенное им время. Рано или поздно он планировал истребить эту коалицию на физическом уровне, но - не сейчас. И тут - Карбини. Идиот. И тут - Чашников. Тот самый Чашников.

Господин Кастро не удивлен. Ему кажется, что “а, ну да, это же Чашников” объясняет решительно все. Он даже говорит это вслух, и только потом добавляет:

- Я ничего не имею против этих людей, но ситуация неприемлема.

Госпожа Рудницкая смотрит на дату составления отчета и думает, что не исключено, что формулировка “ничего не имею против этих людей”, в устах Кастро равносильная приказу сдувать пылинки с террористической группы, которая явно заняла какое-то место в планах главы Аахена - а ты не попадайся на глаза, если не хочешь быть сочтен, оценен и встроен в схему, - уже неприменима. Возможно, вопрос уже решен. Скорее всего, решен, поскольку Мазур отправлял документ в Москву и тот прошел через СБ Совета и был предъявлен Чашникову. Ну что ж, тогда придется Лису обойтись без потенциальной фигуры на поле.

Еще она прекрасно понимает, что Хане вообще без разницы, кого там истребили террористы. Служба Рецивилизации таких может даже официально нанять в штат, ибо пользуется правом амнистии и регулярно союзничает с куда более скверными личностями. Но госпожа Цабар ориентируется в политике, держит нос по ветру и верно понимает масштаб возможного скандала. Так что с ее стороны этот разговор - выражение симпатии к Кастро, к Фаттахову, к ней самой. Не только симпатии, конечно. Хану более чем устраивают нынешние приоритеты Аахена и Москвы, и если бывшие соратники у себя под носом капкан не видят, то Хана им мозги вправит, за ней не заржавеет.

- Я уточню положение дел на данный момент, - обещает Яна Борисовна.

Электронная госпожа Рудницкая возникает промеж многочисленных рабочих полотен над столом Габриэляна как дракон посреди сказочного городка. Вот ничего не было, а вот он есть, даже если ничего не жжет и не разрушает. Просто возник – и заполнил. Вслед за явлением на рабочий стол падает уже вхруст изученная докладная записка Карбини, разворачивается стремительно, высвечивает красным не менее печально знакомые параграфы: Тында-Нерюнгри-Февральск и прочее хозяйство подполья.

- Если вы их еще не ликвидировали, срочно перестаньте. Лису понадобились. Очень.

- Я, - генерал-полковник уже успел проверить, что от его собственного данный экземпляр записки ничем не отличается, - ничего тут не предпринимал и не собирался.

Дракон исчезает, сомкнув воронку за собой. Кажется, хлопнув дверью.

Много есть способов безнадежно прервать рабочий поток, но мало какой сравнится с явлением госпожи Рудницкой. Волосы светятся как оснастка в бурю, на рубашке полоска из мелких желтых чешуек – краску где-то на повороте стесала, что ли? – и в пяти шагах впереди летит воздушный таран: я тут по срочному делу. Какой секретариат может противостоять ей? «Увидевший ее – падет без силы» Даже двери, объект механический и бесстрашный, пропускают ее с неким избытком проворства. Жить хотят.

- Я его убью! – говорит она.

Господин Фаттахов не спрашивает, кого - его, поскольку в долю секунды успевает поймать, развернуть и принять внутрь краткий емкий пакет: донос Карбини, конференция Ханы, фраза Кастро и обмен репликами с Габриэляном. Убивать будут, определенно, не Чашникова - имей Яна Борисовна такое намерение, она бы направилась на другой этаж и Фаттахову бы уже донесли, что именно от заместителя осталось. А вот чужих людей Рудницкая так просто не убивает. Особенно - его, Фаттахова, людей. Если, конечно, к Габриэляну это применимо. Тимур Ирекович в очередной раз думает, что большой вопрос, кто тут чей. Он не знает, как надлежит понимать это “не предпринимал и не собирался”, но считает, что спрашивать в таких случаях - полезно. Куда полезнее, чем делать скоропалительные выводы.

- Сейчас я его позову и обсудим, - говорит он, одним движением и скидывая на пол папки с правой половины стола и приглашая Рудницкую занять освободившееся место.

- Вызову, - шипит дама его сердца. - Ты его вызовешь.

Фаттахов молча улыбается. Ситуация ему не кажется настолько драматичной. Собственно, нет ещё никакой ситуации, есть только потенциальная угроза. Вполне подходящий пример для сверки координат и формулирования принципов, думает господин председатель. Ему интересно, по каким соображениям Габриэлян в этом раскладе выбрал делать именно ничего.

К тому же, ему попросту приятно. Женщина, что сидит на краю его стола, накручивает на палец стальное стило и мрачно повествует обо всех свинствах, учиняемых сибирскими владетелями в процессе интеграции в нормы ССН, СССР и особенно Рецивилизации, заботится о нём. Не только о Кастро. Фаттахову до сих пор, с июня, это кажется удивительным и непостижимым.

- Твой зам, - говорит она, - хуже всех. Он даже не приступал к легализации своей области. Вместо этого он договаривается с Торресом о третьей партии американской рабочей силы. Третьей! Он не просто тянет и ноет, что нет ресурсов, он считает, что Рыбак ему выписал индульгенцию на всё…

В ответ Фаттахов скидывает ей отчёт капитана Марченко о недавнем инциденте. В анимированной форме, под названием "Федор Федорович и два весёлых гуся". Анимация в стиле "примитивный экспрессивизм", выполнена мастерски и от первой до последней сцены уморительно смешна. Фаттахов мог бы не смотреть второй раз, но это отдельное удовольствие - смотреть вместе, сложив ладонь к ладони, в едином эмоциональном ритме, без слоев рефлекторных и осознанных защит.

- Талант! - восклицает Рудницкая, досмотрев до конца. - Нет, я не про Марченко, я про твоего заместителя. Я думала, это он лично на меня обижен за тот разговор, а он со всеми такой. Как он вообще дожил до сего дня? Или ему уже здесь что-то под хвост попало?

Тимур Ирекович уже практически собрался высказаться - и что ему совершенно всё равно, что попало заместителю под любой хвост из набора, и что интересно ему уже только одно: что же имели в виду Рыбак и Коваленко, помимо политических интересов, подкладывая ему этот подарок; и что в любом случае ему без разницы, что конкретно они имели в виду, но просто интересно, хотя и не влияет ни на что - и, к счастью, не успел расплескаться.

Генерал-полковник Габриэлян заходит для доклада совершенно без спецэффектов, но как-то в три приема: вот он идет, вот он здесь, а вот, с некоторым лагом и легким щелчком оказывается в кабинете весь, занимая неожиданно много места. Выкладывает на стол полупрозрачный карман с объектами, вежливо и тоже полупрозрачно улыбается госпоже Рудницкой. И начинает рассказывать. О том, как будучи еще курсантом, а потом стажером на побегушках случайно налетел в недрах ЕРФ, нет, на неучтенную террористическую группу. А потом, как выяснилось, на организацию, а потом, как еще более неожиданно выяснилось, «партию нового типа». (Яна Борисовна от словосочетания сразу морщится, потом читает данные и морщится еще сильнее.) Самовоспроизводящееся массовое подполье. Частично сращенное с религиозными организациями типа старого – на почве высоких господ.

Первыми двумя формациями Габриэлян пользовался для операции прикрытия… Для создания ложной картины, маскирующей «Харон» и все, что к нему прилагалось. Нет, конечно, этой задачи ему тогда никто не ставил, особенно в таком формате и виде. Ему, собственно, и о «Хароне»-то знать не полагалось решительно ничего. Но он знал, смог узнать. И, хотя бы в силу этого, счел существовавшие тогда меры прикрытия – недостаточными.

Подполье оказалось полезным – и в этом отношении, и во многих других. А что касается стадии третьей возможного ущерба для социальных планов Аркадия Петровича, то…

- Мы им настоятельно порекомендовали перебраться на восточную сторону Уральского хребта, - поясняет Габриэлян. - Получили согласие и помогли с переездом.

Зачем нужна была помощь, обоим слушателям видно по документам. Сибирь, конечно, сито и решето и, помимо учтенных мигрантов и беглецов, ежегодно всасывает из-за фронтира довольно плотный поток неучтенных (и сколько-то отдает), причем, не только в княжества и ханства, но и просто на территорию, но легендировать такое переселение народов, даже расписав его на несколько лет, без спецслужб – затруднительно. Зачем эту помощь оказали – тоже понятно. Даже не с тем, чтобы вернее проконтролировать сам переезд, хотя это и не повредило. Но во время необъявленной войны с Уэмурой получить оперативную зону глубоко во вражеском тылу…

Тимур Ирекович жестом прерывает рассказчика, желая задать несколько вопросов - и одновременно перекрывает возможную траекторию движения госпоже Рудницкой. Он чувствует исходящее от нее напряжение как вибрацию, подземный гул перед извержением вулкана, перекличку гор перед сходом лавины…

- Прелестно, - говорит она тихим бесстрастным голосом. - Я поняла, что должна была сама догадаться и сама найти этот проект. Вашим методом, Вадим Арович. Но поскольку этого не случилось, увы мне, и его совершенно случайно нашел господин Карбини - поведайте, пожалуйста, каков подлинный масштаб, чего хотел Аркадий Петрович, почему Уэмура это позволил и какова роль Чашникова в этом всем.

Фаттахов несколько раз кивает. У него есть еще вопросы, но основные уже заданы.

Габриэлян смотрит на спрашивающих очень медленно. И на госпожу Рудницкую отдельно. Так, как будто видит что-то очень знакомое, но такое, что никак не рассчитывал встретить именно здесь.

- Если кратко. Господин Чашников официально считал, имел все основания считать, что немножко ведет дела с религиозными сектантами, беженцами по «крестовой дороге». Притекли и смешались с местным населением, которое частично само такое же. Что среди них угнездились террористы – нормально и естественно. Что террористы взаимодействуют со спецслужбами – тоже. Как им еще выживать? Неофициально – он же не принял их в Омске. Он подложил свинью не самым дружелюбным к нему Чите, Якутску и Благовещенску, чуть поспособствовав тому, чтобы этот дикобраз угнездился на землях как раз между ними. Обычные сибирские дрязги, никому не интересно.

Совсем неофициально в столицу Ниппона было почтительно доложено, что эти беженцы не просто противники текущего ерфовского режима. Они самый удобный рабочий материал – религиозные фанатики. Никогда не перейдут на сторону Москвы здесь – и их можно задействовать против ЕРФ там. Службы Ниппона несколько раз воспользовались этим предложением со вполне достойным успехом, - генерал-полковник разводит руками, не все коту масленица, чем-то приходится и жертвовать. – А совсем, совсем, совсем неофициально господин Чашников собирал и берег все, что могло бы помочь ему перестать быть вассалом Ниппона и при этом сохранить Омск и выжить самому. В том числе и некоторые отсутствующие отношения с нами. Это все равно был очень большой риск с его стороны, но не такой большой, как обычно.

Тут генерал-полковнику добавлять ничего не нужно. Чашников не был птенцом Уэмуры, а потому был бы устранен – рано или (в награду за верность) поздно. Потому рисковал Иван Иванович только оставшимся ему временем, не более и не менее.

Слушая рассказ, Фаттахов начинает одобрительно улыбаться. Слегка. “Во-первых, это красиво” - классическая, образцовая игра контрразведок. Есть чем гордиться, даже если ты лично не имел к этому никакого отношения.

- Чего хотел Аркадий Петрович? Предполагаю – создать еще один инструмент, который помог бы выдернуть из под господина Уэмуры Сибирь, не сделав ее полем боя – и потом поддержал бы референдум. Тактически - «перевернуть» Чашникова, поставив в положение, когда он мог бы выжить только нашим искренним союзником. Социально - взять контингент, который в Европейской России был вреден и опасен, использовать на дело войны и освоения, переработать и нейтрализовать. Как обычно, решить часть одной проблемы силами другой проблемы. И скорее всего, еще десятка вещей вне моего поля зрения. Ну и конечно же, в любом виде - официальном, полувскрытом или полностью проявившемся - операция работала на поддержание иллюзии: все, чем занято внимание Волкова - это внутренние дела и конфликт с Ниппоном.

- Территория вокруг Тэндэ, - Фаттахов произносит название Тынды уже по-сибирски, - не единственная.

- Нет. – Карта Сибири обрастает характерными пятнами. – Но самая большая, самая освоенная, самая населенная. Ключевая. Хотя сейчас даже среди мигрантов большинство – мирное население. Объединение и референдум несколько выбили почву из-под партийного строительства, – поясняет Габриэлян. – С одной стороны. С другой, легитимизировали его цели. – И тем самым, не поясняет он, выбили из под него почву еще серьезней. Поскольку теперь добиваться отдельного договора, исключающего, например, присутствие перестроенных на территории региона, можно и в рамках закона. Не связываясь с сомнительной во всех прочих отношениях организацией.

Фаттахов думает, что история появления Чашникова в Москве в качестве зампредседателя Совета только что стала куда более понятной. Неразьясненным в ней оставалось: почему ни Рыбак, ни особенно Коваленко, в числе немногих названных причин, по которым Фаттахову следовало взять себе именно этого зама, забыли упомянуть вот эту. Почему ее до сих пор не проговаривал Габриэлян, тоже ясно – до этого доклада был уверен, что Фаттахов знает. Что ему рассказали.

- Так, - говорит он, тщательно подбирая формулировки. - Прежде чем перейдем к “что делать”. Во избежание ситуации про правильный вопрос и большую часть ответа вы примете за точку отсчета нашу, - он чуть склоняет голову в сторону Рудницкой, - нулевую осведомленность обо всем, что происходило здесь до моего назначения.

Генерал-полковник кивает и всем в кабинете видно и слышно, что это не только «Принято», но и «Есть».

- Я прошу прощения. – говорит он. - И особенно у вас, Яна Борисовна.

Последние десять минут информация – местами избыточно подробная – обо всех неосвоенных зонах Сибири и Китая, по самую границу Мазендарана, и, конечно, о Тынде и всех ее сателлитах и отростках падала в системы госпожи Рудницкой и только сейчас начинает иссякать.

- Поскольку "что делать" не обойдется без сами знаете кого, - говорит госпожа Рудницкая, - я хочу здесь и сейчас получить ответ на главный вопрос Вселенной… - и поскольку в ловушку Габриэлян не попадает, “сорок два” не говорит, продолжает: - У Чашникова все мозги ушли на обслуживание хвоста? Вы ему подмешиваете в вентиляцию какой-то особенный одурин? Его похитили и подменили?

Фаттахов в очередной раз кивает. У него есть версия относительно того, почему заместитель все свои задачи выполняет оперативно, тщательно, но настолько формально и безынициативно, что на объяснение, что именно надо сделать и как этого добиться, уходит больше времени, чем господин председатель хотел бы. К тому же, он ничему не учится, не действует по аналогии и не делает выводов - хуже среднего бота. Чашникову неинтересно. Он весь в своих проектах - хвосты, бумага, биотех, дикое поле… На должность у него выделено процентов 5 максимум, и те снабжаются энергией по остаточному принципу.

Вот насчет подоплеки удивительных выходок и коммуникационных успехов у Тимура Ирековича версий нет. Ни одной. А уж как эти выходы, выходки и жесты совмещаются с успешным переворотом, правлением Омском, всеми этими интригами… да хотя бы с выживанием под пристальным взглядом Уэмуры - предположений нет тем более.

- Я не знаю. – говорит Габриэлян. – Мне особенно странно все это видеть и слышать, потому что господин Чашников продолжает действовать на своем поле, в Приамурье, в Китае – и делает это точно так же как раньше: умело, изобретательно, экономно. Раздражающие вас, Яна Борисовна, переселенцы из КША – это не недомыслие, это грамотная враждебная деятельность. Это те самые рабочие руки и умения, которые нужны его союзникам с той стороны фронтира, чтобы стать в достаточной мере независимыми от вас.

Еще один очень большой пакет данных валится уже в персональную сеть госпожи Рудницкой.

- У господина Чашникова, видите ли, есть альтернативный проект развития… и альтернативный проект планетарного устройства. Не самый худший. И за Уралом он очень решительно толкает его вперед. А вот что с ним происходит в Москве, я объяснить пока не могу. Раньше считал, что он нас попросту исследует, чтобы удачней с нами бороться, а теперь не знаю. Не вижу какого-то фактора.

Господин Фаттахов опять кивает, будучи практически уверен, что разницы Габриэлян не почувствует. Относительно Рудницкой он совершенно уверен. Если бы ее колено не упиралось ему сзади в плечо, он бы сам ничего не отследил. Естественные реакции надежно загнаны под многослойные защиты, а сверху - реакции, которые можно показывать окружающим. В данном случае - легкое хмыканье.

Слова “грамотная враждебная деятельность” они услышали и поняли примерно одинаково.

- И почему же вы ничего не предпринимали и не собирались? - привычно, саркастично, не вполне искренне интересуется Яна Борисовна. - Очередной хитрый план?

- Так точно. - радостно соглашается генерал-полковник, и сарказм разбивается как медицинское стекло, в мелкую безопасную крошку. - Когда Олег предъявлял господину Чашникову этот донос и взяток домогался, там что-то проскочило. Кажется, есть в этой росписи или рядом с ней объект, который господину пока еще заместителю важен настолько, что он не сумел скрыть замешательство при постороннем. Очень хотелось бы выяснить - что за объект и почему. Очень. Потому что я ни о чем таком для него ценном до вчерашнего дня не знал. Может быть, это и есть наш фактор X. Но если в Тынде вдруг начнется эвакуация, господин Чашников, судя по силе вчерашней реакции, объект либо заморозит, либо перевезет – либо будет держать жесткий карантин и дистанцию, чтобы не засветить ненароком. В любом случае, быстро мы его уже не найдем.

- Придется вашу операцию отменить, - говорит Рудницкая с сочувствием, притворным на любой слух, даже самый нечуткий.

- Господина Кастро, - обещает генерал-полковник, - эту неделю никто не потревожит. Рапорт Карбини закрыт и закрыт плотно, утечь ему неоткуда, сам Карбини полностью зависим от Кастро и не понял, что обнаружил. Время у нас есть. Я найду это чашниковское сокровище - и, возможно, факторов взрыва у нас станет несколько меньше.

В других обстоятельствах однозначное безоговорочное «найду», произнесенное при таких свидетелях, было бы слишком жестким обязательством. Опрометчиво взятым. Но Фаттахов видел: генерал-полковник по каким-то своим причинам убежден, что задача – приоритетная. Причем, именно с точки зрения безопасности. А значит, будет искать и действительно найдет. Если ему примутся мешать – чуть медленнее, если оставят в покое – чуть быстрее. Но найдет. Потому что считает нужным.

- Нет. Вы немедленно займетесь приведением ситуации в рамки приличия. Все политические выгоды от таких фигур во главе этого образования исчезли со смертью Уэмуры, а проблемы вы сами видите. Вторичными интересами Кастро, в принципе, можно пренебречь, - медленно и четко говорит Рудницкая. - Я сообщу, что мы решаем вопрос, и инцидент исчерпан. На этом уровне. Потому что дальше, конечно, вам стоит найти это сокровище и факторы.

- Нет, - очень спокойно, очень вежливо отвечает генерал-полковник. И после хорошо выдержанной паузы добавляет: - Извините, но интересы нашей страны требуют провести операцию по моему плану. Интересы Кастро не пострадают, и наоборот - если мы сейчас начнём эвакуацию или её имитацию, осложнения практически гарантированы.

Господин председатель слушает и смотрит с большим вниманием. Ему уже очевидно, что финальное решение придётся принимать ему. Сейчас ему интересно не столько что обсуждается, сколько - как. Его персональное шоу. Хотя с концепцией надо определиться до того как явится пока-еще-заместитель.

- Не "нет", а "есть!" - говорит Рудницкая, которой не слишком тонко намекнули на лоббирование интересов Кастро в ущерб СССР.

- Даже не "никак нет", Яна Борисовна, - вздыхает генерал-полковник, напоминая, что он госпоже Рудницкой ни в каком раскладе не подчинённый. - Вы можете действовать по своему усмотрению, конечно.

Фаттахов в очередной раз отмечает, что конфликтует Рудницкая как человек, тщательно спрятав куда-то все преимущества - не давит фоном, не угрожает позой и мимикой. Даже не намекает тоном и выбором аргументов, что ей как старшей во всех смыслах виднее. Не московский формат, мягко говоря. И тем более не сибирский.

- По моему усмотрению? – интересуется Яна Борисовна.

Не произнесенное «а не сошел ли тут кто-то с ума с такими ценными разрешениями?» слышно совершенно отчётливо. Как объявление следующей остановки в метро. И означает оно даже не "да кто ты такой, чтоб мне разрешать?", а прямо-таки "куда-куда ты меня послал?!"

Поскольку сказали ей, хотя и не открытым текстом, буквально следующее: "вы, конечно, можете делать, что угодно, только не моими руками, а своими силами, которых у вас, ха-ха, в этом регионе нет, а я, если сочту необходимым в интересах дела, даже буду вам противодействовать".

Offence intended - offence taken.

Яна Борисовна не говорит вслух и не пишет Фаттахову ничего вроде "что за наглый избалованный засранец! Приспичило ему делать именно так, как он хочет, невзирая на изменившиеся обстоятельства! С чего он вдруг возомнил, что его игры и планы выше прямых запросов Ханы и Кастро?! И ещё интересами страны прикрывается - это вообще неслыханное хамство!" - но он и так её прекрасно слышит.

Генерал-полковник глядит на нее внимательно. Восстанавливает последовательность событий. Сначала к нему вломились с нежданными срочными указаниями, потом хлопнули дверью, недослушав – вернее, вообще не выслушав. Потом перенесли разговор к Председателю Совета – прямо скажем, наябедничали. Потом вдруг попытались продавить заполошное решение в пользу Кастро, претендуя на место в цепи командования. И при этом ограничились словами. В способности Яны Борисовны одной силой желания свернуть в бараний рог кого угодно, включая его самого, генерал-полковник не сомневался. И сам хлебнул, и товарищ Ульманис до сих пор под впечатлением ходит - а ведь его разве что слегка погладили. Но сейчас – никакой волны, никакого давления. Госпожа Рудницкая просто взяла и дважды попробовала отдать ему прямой приказ… В присутствии единственного функционера страны, который имеет право отдавать приказы СБ Совета – хотя бы формально. Попробовала и возмутилась, что ей ответили однозначным – и второй раз уже не особенно вежливым - отказом.

Главное же – если в ситуации существовали повод и почва для компромисса (генерал-полковник их не находил, но мало ли), то всякая возможность их рассмотреть была отрезана теми самыми попытками использовать его и его людей даже не как подчиненных. А как вещь, как универсальный монтажный блок. Уступишь – застрянешь в этом статусе.

Вычислить, зачем его выводят на конфронтацию, у генерал-полковника не получалось. Имей он дело с кем-то другим, мог бы предположить интригу, даже не против себя, а против Фаттахова. Тут - с учетом всей доброй воли, уже явленной госпожой Рудницкой, всей бескорыстной помощи, всех взаимных выгод - не видел ни причин, ни целей, ни возможной пользы.

- Кажется, - заключает он, - проблемы господина Чашникова передаются воздушно-капельным путем.

На Тимура Ирековича он не смотрит, поскольку не понимает подоплеки происходящего. Если тот считает, что СБ Совета должна обслуживать потребности, проекты и капризы госпожи его сердца, то пусть скажет об этом прямо - глава СБ непременно примет это к сведению.

- Похоже на то, - сочувственно качает головой и цокает языком госпожа Рудницкая. - Вам Никпалыча позвать?

- Мне?.. - не говорит Габриэлян, но приподнимает бровь именно с этим вопросом.

"Господин Чашников по приглашению господина председателя", журчит хрустальный голос бота-секретаря.

- Спасибо, - говорит господин председатель, пока заместитель проходит по тамбуру безопасности между двумя дверями. - Конструктивно. Познавательно. Контактный зоопарк.

Пока обе стороны расшифровывают и распаковывают оскорбление - кажется, их приравняли к ягнятам и козлятам, или телятам и поросятам, по какому критерию, выбрать по вкусу, обижаться по мере сил, - дверь открывается и на пороге воздвигается… ну да, с виду господин Чашников, а по ощущениям - мрачная грозовая туча.

Господин Чашников скользит по коридору, как солнечный луч по лугу. Место, куда он ступает, становится насыщенней, проявленней, ярче. Господин зампредседателя Совета следует по какому-то делу, доволен собой и миром, немашинально здоровается со встречными – и явно частично занят чем-то приятным и интересным. Космическим проектом, вероятно.

Самое странное, что часть этого настроения – правда. Где-то там, фоном, рассвет вплывает в залив, отражения плакучих ив наливаются серым и розовым, и поезд идет по металлической воде, а мористее, за тройными челюстями волноломов пронизанное светом кучевое облако перерождается в грозовое. Вживленные системы перенастраиваются на боевой режим. Медленно, потому что так приятнее.

Можно, представлять процесс конвексии – и перестраиваться самому. Иван Иванович уверен – его вызвали, потому что хотят убить. Когда имеешь дело с противниками класса Фаттахова или Рудницкой, все инстинкты говорят «беги». Лгут. Бегство по чужой территории, по плотной и провешенной совершенно чужой территории – верная гибель. А вот грозовая ячейка, конечно, живет не более тридцати минут, но зато встает в небо на десять-двенадцать километров… одно из самых опасных атмосферных явлений на свете. Её (и всего вживленного) может хватить. Если очень повезет – самой готовности может хватить. Перестроенные чувствуют в других такие вещи.

В том, что хотят именно убить, Иван Иванович уверен (все «почти» сброшены с доски), потому что лаборатория в Турфане, запрошенная кругами и обходом – молчит. И сама база молчит. И на месте мастера внутри – темная гладкая стена. Мастер жив, смерть Чашников почувствовал бы. Мастер не отгораживается от него – это выглядит, чувствуется иначе. Он просто отрезан. Вне доступа. Причин к тому может быть много: восстановительная кома, капсула, качественный экран. В нынешнем контексте все они плохи. Вчера днем донос, вечером суслик, с утра – полное молчание. А потом – этот вызов. Сказал Денису: «Говорил же, не успели». И пошел.

Параллельно Иван Иванович думает, что с самого начала неверно поставил себе задачу. Думал-то связать их всех здесь местной политикой, перегрузить все каналы – реформами, реинтеграцией, космическим проектом, чёртом в ступе, так же связать всех в Сибири, соперничеством и перспективами, и отвлечь на годы. Выиграть единственную нужную вещь, время. Время для анклавов на юге и для самого невыговариваемого, самого важного проекта, который сделает все их структуры, все их империи в первую очередь – ненужными. Увлекся процессом - и забыл о самых простых, базовых вещах, которые знают все, кто ходил по лесу. Если ты двигаешься, действуешь – ты видим и открыт. И тебя тоже будут пытаться двигать и пытаться съесть, не только в ответ на твои шаги, но и по своим причинам, к тебе отношения не имеющим. Хотел отвлечь внимание, а вышло, что привлек. Теперь придется выкручиваться.

- Полная готовность, - сообщает с фонаря на набережной дежурный пеликан.

Грозовой фронт снаружи улыбается грозовому фронту внутри и вежливо кивает секретарю господина председателя. Как раз и пришел. Своевременность – вежливость стихийных бедствий.

При виде тучи на пороге господин Фаттахов подумал, что совершенно прав Габриэлян - что-то со списком предприятий Чашникова сильно не так. Такое явление, в таком состоянии и настроении - считай, явка с повинной. Совершенно уверен, что его будут убивать и есть за что. Иначе пришел бы, не особо тщательно сдерживая негодование: вы по связи не пробовали? А заранее, без этого самодурства "немедленно, бросив всё"? Какая досада, что они пока не знают, за что.

И ещё понял, что был неправ. Заместителю не скучно. Он просто не тянет. Не хватает мощности. Он много моложе, чем невольно считал Фаттахов, даже зная биографию. Чашников по уши в своих делах, а он молод - сейчас это особенно четко видно. Физически и психологически. Только сравнительно молодой перестроенный пожаловал бы в такую компанию со всей начинкой на максимальной интенсивности, надеясь на удачу и внезапность.

Начальник СБ Совета улыбается краешком рта. Он оценивает маневры господина Чашникова несколько выше. Иван Иванович родом из Сибири – и до сих пор не работал против нелюдей, с вероятностью способных пережить любые его сюрпризы. Просто в силу возраста и подготовки. Способных – и внутри себя твердо это помнящих. Кого другого – перестроенные есть перестроенные – эта нехарактерная готовность идти на таран, играть до края, пренебрегая собственной безопасностью, могла бы заставить отступить. Заставляла отступать. Габриэлян знал это лучше прочих, сам пользовался этой тактикой.

То, что явление Чашникова, со всеми сюрпризами наизготовку, только что полностью подтвердило его правоту, генерал-полковник Габриэлян не комментирует. Ни строкой, ни жестом, ни перепадом настроения. Зато требует у Олега отчет по омскому анклаву за последние сутки – со времени дружественного визита там явно случилось что-то еще. Может быть, удастся сократить площадь поисков.

Соизволил бы господин Чашников выбрать тактику полной невинности, и Фаттахов выбрал бы что-то посложнее. Так он просто смерил заместителя тяжким взглядом, кивнул на кресло перед собой и процедил:

- Рассказывайте.

Контактный зоопарк уже, не сговариваясь, развернулся вокруг него в сторону гостя, этаким триптихом, и фокусная точка - то самое кресло - конечно, выглядела не самым комфортным местом в кабинете.

Иван Иванович тщательно садится в перекрестье, окружив себя хвостом, и думает, что любимые его фильмы и не менее любимые его наставники были правы: нет худшего дурака, чем умник, и на воре шапка горит. Надо было являться с опозданием, в тонах раздраженных – мол, мало мне трех по отдельности малоподъемных работ, так еще и дергают, еще и тягают, неужто по связи нельзя было прояснить вопрос? И пусть излагают, почему не по связи.

А теперь объяснять придется ему. Из тумана. C отрезанной связью с анклавом. Не зная, насколько это милое семейство, с одинаковыми зеркальными взглядами, даже у человека, осведомлено о его делах. Что они нашли? Что они могли найти? И сколько разных «их» входит в понятие «они»? Нащупали все – и хотят, чтобы он покаялся? Нижний слой прикрытия, о котором знает Денис – разработку оружия против перестроенных? Средний слой – то есть, лабораторию, навязанную ему господином Уэмурой? Или – судя по присутствию Рудницкой – обнаружился реальный масштаб его сделок с Торресом? Чашников думает, что это вполне возможно. Если свести список Карбини и данные из Америки, появится почва для относительно неприятных вопросов.

Любопытный суслик – и особенно молчание базы и мастера – с этим радостным сценарием не монтировались. Особенно с учетом того, что город Турфан от связи отрезан не был, что позволяло исключить и стихийные бедствия, и крупномасштабный невесть чей налет (и поскольку городок был цел, оттуда кружным путем уже отправили наблюдателей, залегендированных и малозаметных). Внутри себя, внутри залива, грозовое облако тратит электричество, перемигивается с пеликаном. В игру «расскажи, что ты думаешь я и так знаю, посмотрю, что вылезет» четверо могут играть не хуже, чем трое.

Где-то там под корнями гуляла наведенная Фаттаховым паника, поверх нее стелился рациональный страх неудачи, но все это принадлежало другому миру, другой жизни. Той, в которой Иван Иванович так и не вышел за охранный периметр нефтезавода и не приобрел фамилию Чашников.

- Я прошлым вечером прочел, что у нас теперь по закону считается коррупцией, - нервно говорит он. – Вилку оценил. Не отблагодаришь благодетеля – и господин Мазур, предупредительный такой, с полным основанием сможет оскорбиться и долбать меня уже за великую свою обиду. Отблагодаришь, а такого размера взятки должностным лицам из внешних структур – основание для служебного расследования, как минимум, а возможно и отчисления. Тем более, что молодой человек ваш все-все-все зафиксировал – и ему самому кусочек же достался, тоже предъявить может, вещественное доказательство. – Господин Чашников улыбается неприятно, хоть Мефистофеля с него по металлу режь. – Так что мне, коррупционеру, вам теперь рассказывать?

Господин Чашников недолго держит драматическую паузу, видит, что на этот крючок рыбка пока не идет, улыбается еще приятней.

- Вы, Яна Борисовна, мне из-за трех партий рабочих из КША жить не даете. А на деле их семь. Пока что. Сектантов нужно сначала по лесам найти, потом карантин, потом медицина, потом включать их в оборот – и на заводы и в лаборатории пойдут, как правило те, кому сейчас восемь или десять. Через десять лет пойдут. И это самый лучший материал – все остальное вы сами видели. Так что нужные проекту руки я взял у Торреса и еще возьму, а на вашу социальную инженерию и на то, что кадровый голод должен меня стимулировать к легализации всего, что у меня по тайге бродит, я, Яна Борисовна, так и есть, наплевал. Потому что квоты господина Рыбака я хоть выполнить могу, а ваши требования заведомо невыполнимы. И возмущение ваше я всерьез принимать не способен, потому что о поставках рабочей силы с господином Торресом исходно договаривался некто Кессель - возможно, вы знакомы? Уж не знаю, кем вы меня все считаете – глухим, слепым, беспамятным?

- Иных причин являться сюда так у вас нет? - медленно и тяжко вопрошает господин председатель после еще более долгой драматической паузы.

- Нет, - дерзко вскидывает голову заместитель, и самому ему понятно, что дал слабину, и он продолжает, уже вовсе оскалившись: - Да и откуда мне знать, чем я вам плох - вы же ничего не говорите, вы же хотите - выпорете невесть за что, и то не скажете, чем вам холоп Ванька не угодил... Не буду я угадывать.

Пока Тимур Ирекович думает "а хорошие у него советники", и опять ничего не говорит, как его только что и упрекнули, в комнате возникает госпожа Рудницкая - вот только что её не было видно, а вот она, в совершенно расслабленном благостном настроении, словно не разного калибра хамство выслушала, а на пляже в лунных лучах выкупалась.

- А больше ничего в списке Карбини не привлекает ваше внимание? Подумайте, Иван Иванович. Хорошенько подумайте, - просит она нежно, словно ребёнка уговаривает.

Иван Иванович глядит на госпожу Рудницкую так внимательно, что ясно – не глазами он ее рассматривает.

- Яна Борисовна, может, хватит столовых приборов? Которая это вилка уже? В этом списке – много предприятий, которые я не заявлял и не регистрировал. Я вам даже признаюсь – будто я вас удивлю – что тут далеко не все, чего я не регистрировал. Если бы какой-нибудь недонемец мог прийти и прямо так найти все мои закрома, меня бы и без вас съели. Я на объединение и на все обещания, и на этот наш проект поставил много – но, конечно, не все. Так никто в Совете не ставил все. И нечего меня… - покачал слова и положил аккуратно, - прорабатывать и раскулачивать.

- Еще конкретнее - пункт девятнадцать, Тэндэ, - так же мягко и плавно говорит госпожа Рудницкая. - Как по-вашему, с ним все в порядке?

- Да вроде бы, - уже откровенно глумливо отвечает Чашников, - с момента последнего контакта с присутствующим здесь товарищем Габриэляном ничего не изменилось, все в целости и сохранности.

Внутри Иван Иванович той уверенности и того желания плеваться ядом вовсе не чувствует. Он в который раз чувствует себя дураком. Вчерашний молодой человек – безобидный и безопасный начальник отдела кадров СБ Совета, нужно запомнить парадокс – мог заходить вовсе не за взяткой. И не только за возможностью поработать датчиком: вдруг что выпадет в его присутствии? С проверкой он мог заходить. По поручению.

- То есть, это для вас, как для заместителя председателя Совета, нормально, что какой-то недонемец может прийти и запросто это раскопать, отправить помощнику Кастро, отправить в РЦ?! Не требует реакции? - подается вперед госпожа Рудницкая.

Чашников ловит себя на том, что почти согласен с тоном вопроса. Хотя и по иным причинам. Потому что вчера к нему зайти могли и с предложением сотрудничества, с попыткой наладить отношения в работе над общей проблемой: огласка положения дел в Тэндэ и вокруг и правда обещала какой-то объем неприятностей и СБ Совета, и Кастро, и самому Чашникову.

Молодого же человека во всех смыслах не обидели, но и на сотрудничество не пошли. Иван Иванович прикидывает, что он должен был подумать – и что должно было подумать его начальство, вот этот вот Габриэлян, которого он, Чашников, в аналогичной ситуации на ровном месте обидел. Просто от раздражения обидел, от беспомощности – что развели они тут по всей Европе чудовищные, неудобные, опасные порядки, летучим тягачом не сдвинешь… а тоже, этические претензии выдвигают. А визитер-то в Чашникове мог видеть потенциального союзника, как раз из-за Тэндэ, и был открыт для контакта… и вчера, возможно, тоже еще был.

Теперь этот отказ и это молчание для них могут выглядеть так, будто Иван Иванович, затеяв ссору с Карбини и как бы подставившись, на деле учинял козу Фаттахову и Кастро. Потому что с Чашникова-то какой спрос, что он, дикарь таежный, в европейских делах понимает – он, может, и не знал даже, кто такой тот Литтенхайм… а вот оба председателя попадают под прямой огонь. Иван Иванович мельком жалеет, что в реальности ни Денис, ни он сам такой комбинации позволить себе не могли – из-за Турфана. Из-за лаборатории тройного назначения, которая непременно в этом деле вылезла бы на свет. Но эти-то трое, скорее всего, не знают про Турфан. Или знают и сейчас пытаются раскатать Ивана Ивановича послойно.

- Кого я должен был об этом предупреждать? – спрашивает он. – Тех, кто мне этот список и принес? Господина Мазура? Господина Кастро я уже один раз предупредил – он, кажется, расценил это как-то иначе. Вас? – Иван Иванович красноречиво обводит глазами всю троицу. – Карбини я, что ли, должен был поставить в известность, что он болван и лезет в шестеренки? Так он в курсе, я ему сразу сказал.

- Меня, - спокойно говорит Фаттахов.

- Я, конечно, ваш заместитель... – отзывается Чашников уже без глумления. – И в этой связи, признаю, рассудил неверно. Но операцию эту затевал, как я понимаю, господин Волков. Осуществляла ее, как я понимаю, внешняя разведка СБ, которой заведует господин Рыбак. По-моему, бывший начальник этой разведки сейчас рядом с вами сидит – если я тут не галлюцинирую. Где в этой очереди место мне?

- Так понимаю, у вас должность конфликтует с этим проектом?

Тут Ивана Ивановича спасают только вживленная техника, горький опыт и то состояние, в которое он себя тщательно вогнал по дороге – море нам по колено и тайга нам расческой служит. Потому что первой мыслью было: знают. Знают все, не одобряют и голову все это время мне морочили, информацию снимали. Сейчас игру закончат, отстранят, отчислят и убьют. И все потеряно. Вторая мысль произнесена пеликаньим голосом и отрезвляет вполне: если знают, то ни запирательство, ни контратака Чашникову не повредят. Некуда вредить. А вот если не знают или знают не то…

- Нет, ну что вы, - любезно отвечает Иван Иванович буквально на заданный вопрос, а не на опасный подтекст. – конечно, не конфликтует. Извините за накладку, я все понял, учту.

Генерал-полковник Габриэлян улыбается уже вполне открыто. Для двоих соседей. Потому что в кресле перед ними сидит тот самый нечеловек, который взял Омск, разнообразно и успешно строил козни господину Уэмуре, а также множеству господ и людей калибром поменьше, и сочинил на коленке рабочую альтернативу ССН. Конечно же, господин Чашников скрывает что-то и что-то очень серьезное, но он за все время разговора не сдал почти ничего, что позволило бы определить хотя бы природу этого серьезного. Понятно, что искать нужно где-то в раскладе вокруг Тынды. На ложь у Ивана Ивановича в таком перекрестье сил не хватает, только на оборону, но оборону эту он держит жестко – а расслабься он, выдохни, она просела бы. Значит – все-таки Тында. Но более – ничего. И господин Чашников до сих пор не сдался, не растекся и явно готов так и играть в пинг-понг до второго пришествия, несмотря на мощное давление – даже контратаковать, при случае, выжимать вопросы, новую информацию. Одно удовольствие, а не противник. Осталось только выяснить, что – или кто – засунуло ему топор под компас в том, что касается московских дел.

- Я думаю, вы уже поняли, что случилось, - теперь вполне рабочим, будничным голосом говорит госпожа Рудницкая. - Список Карбини долетел до госпожи Цабар и они с Кастро хором спросили нас - что бы это значило и понимаем ли мы, чем это грозит? Наш - мой - бледный вид на вашей совести, Иван Иванович. Хотя если вы об этом не знали, то я даже не представляю, почему вы сюда пожаловали… - она изображает руками некий ореол вокруг себя. - Как полное чудо в перьях.

- Не знал, - абсолютно честно говорит Чашников, распахивая все защиты словно полы пиджака, голой правдой наружу. - Даже не подумал в эту сторону. Вы правы, я негодный заместитель.

- Проверим, - говорит Фаттахов. - Вы лично решите проблему. Цель такова: все выглядит пристойно для вашего злого дотошного противника из литтенхаймовских. Все ключевые фигуры живы, свободны, благополучны. Хвосты им приделайте. Рога… - слегка улыбается господин председатель. - В помощники берете с собой полковника Винницкого.

На поверхности Иван Иванович демонстративно морщится - и так же демонстративно не возражает. Сам сказал, что негодный заместитель, отбиваться от контролера собственные слова же и не позволят. Внутри - полный сумбур, туча рухнула в залив и вскипятила железную дорогу. На своей территории, в Омске, Чашников обведет кого угодно. Как уже обводил. Человека - обведет, не просыпаясь. Но то, что ему довесили спутника, и то - какого, значит, что дело не в госпоже Цабар и не в маскировке. Охота не закончена, что-то они все-таки знают и защищаться придется не столько от полковника Винницкого, видимого и уязвимого, сколько от тех, кого еще придется отыскать.

Господин Чашников не может отделаться от ощущения, что стены смыкаются. Что он - в ловушке, безнадежно, потому что вошел в ритм, в колею, в рутину и сам уже не хочет никуда. Это хорошее чувство, надежное, счастливое. Значит, решение есть и оно близко.

- Давайте вашего Винницкого. – кивает он.

Задачу Чашников намерен выполнить в любом случае. Она работает на его цели прямо и на маскировку – косвенно. Тем более, что из Омска много легче будет разобраться, что происходит в Турфане. Важнее этого просто нет ничего. Иван Иванович тщательно рисует над собой беспечальное дневное небо, возвращает пеликана на фонарный столб, сушит воздушным потоком возмущенный поезд. Вся здешняя сволочь считает, что власть – это контроль. Вот Волков понимал, что власть это совсем другое. Власть – это возможность совпасть. Найти нужную перемычку и обойти ее, чтобы вода могла наконец хлынуть к морю. Обойти. Или взорвать. Мир, в который все проснутся на следующее утро, будет полностью твоим, потому что сам не захочет, сам не допустит иного, не пойдет назад. С Волковым Чашникову было бы трудно справиться. Сейчас ему по-настоящему нужно только время.

Выходит и уже там, снаружи, пытается понять, почему под тройным прицелом, в ограниченном пространстве, без связи, чувствовал страх, жуть, отчаяние, предельную усталость - но и необыкновенную четкость восприятия, словно впервые за много дней протер мутное стекло между собой и этим городом.

“Ну что?” - беззвучно, но явно вешает в воздухе господин председатель, когда за мятежным заместителем закрывается вторая, дальняя дверь.

- Что-что, плохо все, - вслух отвечает госпожа Рудницкая. - Даже не уверена, что стоит его отпускать. Что-то у него там такое варится…

Фаттахов согласен. Он тоже ясно видел среди всех метаний, страхов, нервов, реальной и раздутой ради защиты злобы - раскаленные белые штрихи истинного фанатизма. На подобное не способно большинство религиозных фанатиков, а уж их прагматичной, по-животному практичной породе это не свойственно вообще. Если, конечно, с перестроенным все хорошо, а то невольно вспоминается июньская миссия в Аахен.

Он видит вариант: не отпускать, не рисковать Королем, а захватить и допросить с пристрастием. Политически это, конечно, рукотворная катастрофа, хотя сам факт явления в силах тяжких и любые десять фраз в исполнении Чашникова и по меркам Сибири - достаточные основания для подобного финала карьеры, не говоря уж об истории с невыполнением обязанностей.

Он смотрит на обоих собеседников. Если мысль найдет поддержку, то из здания Совета Чашников по своей воле не выйдет.

Но дама его сердца только машет вяло рукой, а консильери пожимает плечами – и на его лице написано то, что Фаттахов думает и сам: такие вещи стоит делать только в последней крайности, потому что разделать их нельзя. Крайности нет, одни подозрения и предчувствия.

Дождавшись, пока дверь – недовольная и какая-то нервная – закроется за непривычно и неприятно тихой госпожой Рудницкой, Габриэлян чуть повернется к Фаттахову. Объяснять Тимуру Ирековичу, что тот только что распорядился одним из команды Габриэляна без спроса и предупреждения, бессмысленно – Фаттахов вряд ли не отдавал себе отчета в том, что сделал. И вряд ли успел забыть, что формально он даже самому Габриэляну не начальник. И уж точно прекрасно помнит, кто и при каких обстоятельствах сообщил ему – просто по запросу – о том, что такое Король. Доверил информацию, до которой все эти годы не допускали чужих. Потому что не считал чужим.

Почему-то в кабинете слегка пахло озоном – будто в кресле только что действительно сидело грозовое облако.

- Тимур Ирекович, вы меня очень обяжете, если впредь не будете принимать такие решения через мою голову.

Господин председатель не имеет ни малейшего желания лукавить, говоря “вы же мне не дали возможности согласовать их с вами” - мог бы он параллельно с допросом заместителя обсудить план действий и посетившую его идею отправить именно Короля, мог бы, и не особенно сомневался, что Габриэлян упираться не станет, и мощностей, само собой, хватило бы. Но он несколько недоволен образцом коммуникации между членами своего ближайшего круга и тем, как вместо попыток компромисса обе стороны тянули одеяло на себя, а вместо шагов друг к другу просто соревновались за его поддержку. Назначение Короля в Омск - не наказание для его начальника и друга, само собой. Такую возможность Фаттахов просто не мог упустить.

- Не буду, - обещает он, и это значит, что нет, не будет, никогда больше впредь ни при каких обстоятельствах. - Только включайте ее. Голову.

Генерал-полковнику, Вадиму Габриэляну и просто Габриэляну есть что на это ответить, каждому по отдельности и всем вместе. Но отвечать они не станут. Не потому что не по чину. А потому что во-первых, обещания достаточно, а во-вторых, у самих рыльце как всегда. Тихий уход госпожи Рудницкой не понравился всем ипостасям еще больше, чем давешний скандал, но уже совсем по другим причинам. Габриэлян Яной Борисовной и всеми ее оттенками интересовался плотно, расспрашивал о ней много и знал, что, защищая очередного подопечного или дорогой сердцу принцип, она может снести с дороги случайно подвернувшийся горный хребет – и некоторое время потом недоумевать, почему тот не отступил первым, видел же. Прецедентов имелось достаточно. Но вот от нее самой в этом раскладе ждать отступления не приходилось. А она попросту снялась и ушла с поля боя. В сочетании же со странным форматом самого скандала, дело начинало выглядеть так, будто госпоже Рудницкой очень нужен был некий сценарий развития событий. Нужен не от Фаттахова, а лично от него, Габриэляна. Понадобился именно тогда, в формате «должно быть вчера», срочно, неожиданно – и вовсе не по тем причинам, что были заявлены вслух. А во время допроса в какой-то момент окно закрылось, возможность ушла. Все. Упущено. Нет предмета для конфликта.

Если подумать, был у них уже такой разговор – когда Габриэлян невесть каким неприличием отреагировал на форму… и тоже, кстати, воспринял ее, в сочетании с бредовым содержанием, как попытку его присвоить и распорядиться им. Потом было очень неловко. Есть вероятность, что снова будет. Потому что прессинг прессингом, агрессия агрессией, усталость усталостью, а анализ отключаться не должен.

Так что вместо возражений он говорит:

- Попытаюсь.

И думает, что господин Чашников, кажется, боится не столько чего-то, сколько за что-то. Не только за семью, не только за город. И даже в какой-то мере – не за себя, что для перестроенного очень странно. За что-то отдельное – как если бы у него был свой проект «Харон» на последней стадии доводки. Хотя по всем мощностям ничего такого у Ивана Ивановича нет и быть не может, и развернуть негде. Пугающая картина – а потому хорошо, что Король сможет посмотреть на нее на месте.

9. 11-12 августа 2129 года. О том, как смелым судьба помогает

Правила полевой работы гласят: на «черной» операции заказчик никогда не встречается с исполнителями прямо. Это защищает обе стороны и от ошибок, и от предательства. Они не видят друг друга, между ними – слои технологических и живых прокладок, которые могут быть, при необходимости, отброшены. В том числе, полностью, с уничтожением всей информации. В идеале исполнитель ничего не знает о заказчике и его причинах, заказчик – об исполнителе и его методах. Чем больше рискует исполнитель, тем непроницаемей переборки.

Из этого правила есть одно исключение: оперотделы Службы Рецивилизации. Во-первых, Служба не делит внешние операции на «черные» и «белые» - потому что законы ССН не действуют за фронтиром, а отчета в своих действиях Служба отроду никому не давала и впредь не собирается. Во-вторых, твои люди – каким бы сбродом они ни были - это твои люди, и если ты их посылаешь, то, в рамках возможного, они должны знать, куда, почему, зачем и за какой пользой для себя, Службы и человечества. Если трудно объяснить, так, может, не надо посылать?

В Омске это было, пожалуй, еще важнее, чем в РЦ – потому что в оперотделах Службы все же царил несказанный кабак и никто мог вообще сто лет не поинтересоваться, куда там подевались те или иные контрагенты. Фронтир. В него и подевались. Сибирь же была неудобно маленькой, и легко могло оказаться, что какой-нибудь напрочь варначий очевидный расходный материал лично знаком с Иваном Ивановичем, за столом у него сиживал и кому-нибудь важному приходится родней. Объяснять, почему у него очередной неожиданно ценный кадр вдруг умер без очевидной пользы для дела, Денис Новых не желал. Поэтому, принципа «не можешь обосновать тем, кто пойдет – не делай» держался демонстративно и прочно. Не прогадал. За десяток лет сложил себе репутацию – подчиненные любили, контрагенты доверяли, а шеф считал тяжелым случаем идеалиста и потому в порядок проведения операций обычно вовсе не лез. Если, мол, даже Новых считает, что нужно и нужно именно так, значит, так и есть: этот без необходимости не станет.

С нынешним специалистом, впрочем, он встречался лично вовсе не поэтому. Потому что тот настаивал – а Денису было приятно. Редкий экземпляр, скоро их станет еще меньше.

Идея побеседовать под мостом понравилась господину Новых чрезвычайно. С точки зрения безопасности все прекрасно: стационарных камер нет, случайный снитч не залетит, от прохожего есть он сам, перестроенный среднего возраста, уже способный создать такой фон, что в темную дыру не потянет ни подростков, ни романтическую парочку. Ему свет не нужен, контрагент сам как-нибудь разберется, если предложил. И ни одна ночная птица, настоящая, дикая, или как здесь принято, окультуренная и оснащенная камерой, не подслушает, потому что говорить вслух они не собираются. Зачем голос, если можно перебрасываться с линзы на линзу?..

В довершение всех предосторожностей контрагент явился в таком плаще, что через него не проницало даже зрение господина Новых, а потому Денис не сразу опознал в темном коконе грузную фигуру своего гостя. Гость, впрочем, бесстрашно пёрся через фон дурных запахов и еще более дурных предчувствий, только вспотел слегка.

- Завидно? – спросил. С его точки зрения, должно быть завидно. Плащ как у Дракулы, даже лучше настоящего, весь из фильма ужасов, тьма и беззвучие и драматические складки, а Денису такой надеть нельзя. Заметит кто – посмешищем станешь. Настоящему вампиру, высокому господину, то есть, в таком китче ходить совершенно неприлично, особенно по Москве. Даже сибиряку. Когти можно, чешую можно, хвост - вообще предмет всеобщей зависти, плащ нельзя. А человеку – пожалуйста.

Хотя в случае Клавы, с его очертаниями очень крупного лимона, получался качественный оксюморон, почти такой же, как сам Денис в плаще подражателя. “Подосиновик”, стиляга времен Рождественского, должен быть тощ, гибок, белолиц сверх разумного и внешне юн, а не таскать на себе полтора центнера весьма несвежей плоти, снабженные красной мордой и хронически немытыми растрепанными волосами.

- Пропеллер бы. – беззвучно отозвался Денис. Комплимент это был, гостю нравилось считать, что он, в числе прочего – лучший в мире Карлсон. Сходство тоже имелось: мужчина, в меру упитанный, в самом расцвете сил. И пошалить любит как мало кто.

Гражданин Тюлькин – это было удобно, можно сказать, уютно. Ему покажешь медный грош, ему немного подпоешь – и сразу резко снижается вероятность, что исполнитель тут же решит украсить композицию, включив в нее заказчика. Он потом может передумать, но за то время, пока думает, можно успеть убраться из зоны поражения. Эта предсказуемость в сочетании с качеством работы искупала множество иных недостатков, связанных с живым воображением исполнителя. Вот обижать художника не следовало. Обиду Тюлькин запоминал с удовольствием и с не меньшим удовольствием же закрывал счет потом. Собственно, если бы не обидчивость, Денис Новых знал бы о госте куда меньше – мстил тот изобретательно и упоенно и при этом совершал много лишних движений.

Еще гражданину Тюлькину очень нравилось, когда его называли уменьшительным именем Клава, но вот в этом Денис ничего особенного и удивительного не видел. Больше его удивило когда-то, еще в детстве, узнанное, что были такие времена, когда девчонкам нравилось зваться мальчишескими именами. Сказочные времена, дополуночные. Со временем удивление растворилось в кое-каком понимании того быта, во многом - глазами мастера, - а информация осталась.

- Есть срочная работа, Клава. Только ты успеешь.

Гражданин Клавдий - непомерно крупный в талии, и по оценке Дениса предынфарктно крупный мужчина к пятидесяти, - неожиданно изящно садится у стены. Вовсе даже не как куль, как от него невольно ждешь. Несмотря на всю ту самую предынфарктность, отягощенную кочевым образом жизни и нерегулярной чисткой сосудов, силушкой и некоторой грацией он не обделен. Главное, впрочем, что мозги пока еще не настолько засорены любимой мусорной пищей, из-за которой Тюлькина всегда можно узнать по характерному кисловатому запаху. Денис невольно задумывается, ощущают ли его люди. Некоторые - наверняка.

- Срочная - это когда?

- Это вчера. Чем скорее, тем лучше. Высокий господин, телохранителей мало – зато почти все время в охраняемых зонах. Потом будет очень большой шум, так что прикрытие нужно с самого начала. Хорошо бы отвести пар на конкретное лицо здесь в Москве.

Гражданин Тюлькин это любит – наводить. Как-то один молодой клиент в Австрии обошелся с ним неуважительно. Главное, мелочь какая-то была, из тех, что высокие господа допускают по отношению к людям, практически не отдавая себе отчета: данные задержали, не через тот канал обратились, торговались неправильно… вот он получил прекрасно сделанную работу, а года через полтора обнаружил себя заказчиком совершенно другого убийства, к которому отношения не имел. Все концы на нем сходились. И полиция в ходе следствия столько всего интересного о нем узнала, что на отчисление он пошел бы, даже если бы умудрился доказать свою невиновность по исходному обвинению.

Последняя фраза коронная:

- Бюджет на твое усмотрение.

- Сейчас прикину, - сигналит Клава, получая данные. Переваривает, кивает. - На вот это лицо навести? Можно. Но мне нужен реальный выход на базу СБ. Есть?

- Есть, но не в Москве. - Одна втычка, от которой давно пора избавиться, у Дениса действительно имеется.

- Да я и не говорил, чтоб в Москве. Где?

- В Краснодаре.

- Вот это нам везет! - восхищенно говорит вслух Тюлькин. - Люблю такие моменты!

- Знаешь такого? - продолжает он уже по связи, а на глаз, тем временем, падает портрет серьезного молодого человека в очках усиленной реальности.

Обидный вопрос. Кто же на юге Сибири не знает гражданина Шульца, Василия Ивановича, мирового поверенного и деятеля местной самообороны в нехорошем треугольнике от Тэндэ до Февральска и дальше на север, на якутскую сторону, до Нерюнгри, и на юг, на хинганскую? Были там раньше бандиты сибирские – теперь почти нету. Были бандиты китайские, хунхузы – совсем нету. А есть “Свободное поселение Тэндэ”, самоуправляемая федерация городков и поселков, которая потихоньку прирастает самым разным народом. Порой удивительно разным. Неприлично было бы Денису Новых при его специальности такого деятеля и не знать. Клава не поверит, если начать отрицать.

- Знакомься – Антон Кузьмичёв. Не однофамилец. Сын, младший. В розыске не числится. А еще он - вот. Числится везде, вот за это. – Кто такие группа «Небесная справедливость», Денису Новых объяснять не надо. Кто эту группу еще до ее переезда в Приамурье активно использовал для устранения особо сложных мишеней – тоже. То самое лицо, на которое он попросил отвести пар.

- Видимо, - констатирует Клава, - дело твое правое.

Денис не говорит вслух “интересной личностью был мой мастер”. Он сейчас благодарен судьбе за то, что может думать очень быстро, спрессовывая тысячи цепочек в доли секунды. И за то, что отказался от хвоста и другой бионики, которую придумывал Чашников. Иначе бы он сейчас невольно себя выдал бы, как выдавал Иван Иванович. «Ну ничего себе! Ну ничего ж себе!!!»

Что Аркадий Петрович посредством Габриэляна В.А. и той самой «Небесной справедливости» стоял, в числе прочего, за серией покушений на старших ЕРФ и Западной Европы, Денис Новых знал. Что весь тэндинский конгломерат использовали, чтобы водить за нос господина Уэмуру – тоже знал и даже посильно участвовал. А вот что организацию и все вокруг нее контролируют напрямую, через младшего сына Анастасии Дмитриевны и что он все это время сидел у Омска очень близко к пазухе… это был из сюрпризов сюрприз. И сюрприз этот многое объяснял – в частности, то, почему «Справедливости» время от времени поручали дела, требовавшие большого доверия. «Ай да мастер!»

Денис Новых понимает: в этом виде операция прикрытия вызовет существенно больше шуму, чем он рассчитывал. Потому что одно дело тень, наведенная на плетень, а другое – когда результаты генпаспорта с генматериалом на стол положить можно. Да и вообще, лучше бы тэндинскую компанию всуе не поминать. Так что сегодняшнее открытие ставит перед Денисом выбор: или отказаться от предложенного Клавой варианта и рисковать нешуточным гневом Чашникова, потому что поиск киллера для Карбини затянется еще на часы, если не на дни - или рискнуть, принять план Тюлькина и подготовиться к побочным эффектам вплоть до исчезновения свободного поселения с лица земли.

С другой стороны, Омску тэндинская конфедерация приходилась мелким, но полезным источником сырья и производства и неофициальным вассалом, а «Небесная справедливость» - еще недавно крайне важным для отвода глаз Ниппону союзником. Теперь же господин Новых, помощник господина Чашникова, оценивал их ценность как умеренную, а лично Денис - как “можно пренебречь”. По сравнению с неприятностями, которые может устроить Омску Карбини - даже следует пренебречь. Нельзя сделать омлет, не разбив яйца, так ведь?

- Видимо, - говорит он. - Красиво ты это придумал. Теперь главное сделать, пока клиент не уехал.

- Сделаю, - кивает кисло пахнущее пятно полной темноты. - Впервые вижу, чтоб мир аж вот так прогибался. И вообще, упустить такой концерт - себя не уважать.

Денис Новых вывалился под камеры наблюдения примерно в двух километрах от точки встречи и теперь медленно шел по набережной, вдыхал воду, смотрел воду и думал медленные мысли, под стать реке, под стать проеденному многими миллионами гуляющих граниту. По традиции, противозаконной, но никем не оспаривавшейся, города и кланы Сибири давали убежище тем, кто смог до них добраться и нашел, что предложить в качестве выкупа. Обычно – деньги. Часто – службу. Но не только. Что из этого следует, Денис понял, только оказавшись в Сибири сам. Сведениями пытались платить многие – но требовали их от всех. «Сдача памяти» - в той или иной форме - была обязательной для любого беженца. Так нельзя было получить сведения о сиюминутной большой политике или экономике: беглецы высокого уровня настолько редко добирались до Сибири, что исчезать предпочитали за фронтир. Зато быт, региональные проблемы, преступный мир и подполье Европы, Ниппона и КША – и внутреннюю механику километров и километров фронтира - они все знали очень, очень, очень хорошо. Общий объем извлекаемой пользы терялся где-то в тумане. Клавдий Тюлькин был из этого урожая. Когда Денис разобрался, что несовместимый фигурант очень разных рассказов и криминальных сводок – один человек – он восхитился и решил войти в контакт. Вдруг пригодится на что?

Пригодилось - не то слово. Уже шесть лет Клава был бесценным фонтаном сведений, инструментом для непрямых действий – и источником бесплатного хорошего настроения. Вот спрашивается, спрашивается, кто бы, кроме Тюлькина, отдал за просто так, за понимающую улыбку, поразительного качества информацию о том, куда, оказывается, делся пропавший без вести еще при Рождественском младший сын Кузьмичёвой…

Хотя, конечно, не только за улыбку. Было у них соглашение: если в Европе станет слишком горячо, Омск Тюлькина примет, амнистию и гражданство даст (конечно, выкачав знания досуха), а потом через пару лет изготовит новую личность (фенотип, химия, документы) и позволит вернуться к прежнему образу жизни. Жить в Сибири Тюлькин не хотел. Скучно. Денис Новых не возражал. Чтобы Клаве в Омске стало весело, город Омск должен был как минимум сгореть. Омска было жалко. И Клаву было жалко – когда у него все получалось, он ощущался внутри как воздушный шарик, накачанный веселящим газом. С привкусом леденца, самодельного, длинного, лимонного, тянущегося как лето. Где еще возьмешь такую радость – и такую умелую любовь к своему делу, когда даже предварительный план, составленный на коленке уже прекрасен как карандашный набросок Пикассо и лежать бы ему в музее…

Операция прикрытия на всю длину эпического сюжета – с утечками, неуловимыми террористами, пропавшими наследниками, заказными убийствами на полтора континента и заговором всех со всеми - обещала быть куда более громким взрывом, чем само покушение, и это было прекрасно. Это радовало Дениса Новых чрезвычайно. Не только потому, что он любил красивые вещи и терпеть не мог все, что ценил Волков (за вычетом космической программы, естественно). Потому что за шумом такого масштаба будут искать соразмерные, большие причины. В том числе, политику на уровне интересов господина Кастро и его разборок с враждебными ему аахенскими кланами. А между шефом и Карбини на поверхности нет ничего, кроме дурацкого производственного скандала, вдобавок, уже разрешенного на всех уровнях.

«Несоразмерность – это алиби», думает господин Новых, глядя на набережную, которая едва не вдвое шире оберегаемой реки. Омск – маленький город, Денис с шефом – молодые провинциалы в большой игре. Подозревать их, как сказал бы Клава – «себя не уважать». Впрочем, господин Новых твердо уверен, что в этот раз о подозрениях не будет речи. Речь будет о знании, потому что Тюлькин не удержится и все же включит заказчика в картину. Очень уж велико искушение для такого как он – попытаться выбить сразу две опоры Проекта, стравить всех со всеми и войти с этим шедевром не куда-нибудь, а в мировую историю. Сначала в роли, как его там, Гаврилы Принципа. А потом опубликовать логи – и разместиться в этой самой истории уже в другом качестве. Художника планетарного масштаба. Герострату не снилось.

Денис Новых не собирается мешать гражданину Тюлькину ни в творческом поиске, ни в поисках славы. Иногда заказчику выгоднее остаться в зоне поражения. Единственная поправка, которую Новых намерен внести в планы исполнителя, не отнимет у Тюлькина ничего. И не причинит ему горя. Наоборот. Господин Денис Новых не видит какой радостью сейчас делится с набережной вокруг, каким счастьем дышит, но знает, что река и гранит улыбаются ему в ответ.

***

Гражданин ЕРФ Клавдий Тюлькин, и вправду любивший, когда его звали Клавой, еще со школы любивший, прекрасно знал, как на него смотрят и высокие господа и дамы, и подавляющее большинство населения по эту сторону фронтира. Гладенькое, здоровенькое, использующее на всю катушку дары Здравохраны население ССН глядело на Клаву как на штамм орора и трактовало его внешний вид как проявление фобии. Думает так отпугнуть, чтобы не быть съеденным. Идиот. Подпольщики в этом отношении ничем не отличались от чиновников. Все они были плодами одной яблоньки: “тренажер, витамин и массажер, а также диспансеризация и пролонгация”.

С одной стороны, Клавдий этим наслаждался. Ему нравилось преодолевать чужую брезгливость. С другой, ему нравилось за нее мстить. Главное, ему нравилось мстить за то, что все эти оафовцы не видели у себя под носом очевидного: Тюлькин вовсе не был любителем высококалорийного и низкокачественного в непристойных количествах. Алкоголь он тоже употреблял в мизерных дозах. Зато он в опасных для жизни объемах употреблял средства, изменяющие запах и ДНК в выделениях тела, на чем угробил себе обмен веществ до нынешней стадии, и не мог, в силу пожизненного пребывания в нелегалах, все это нормальным образом чинить. Издержки профессии, плата за успех.

Тюлькин вступил в ряды подпольщиков в двадцать лет. Сразу как только окончился трехлетний срок пребывания в категории “M-23”. Клавдий дождался перепрограммирования подкожного чипа и растворился в пространстве. Уже тогда у него были контакты, уже тогда он знал, что ждать необязательно, а чип, сидевший под кожей на шее и извещавший на всех частотах, что Клавдий Тюлькин есть законная и рекомендуемая добыча, могли бы перепрограммировать и подпольно. Таких как он находили, присматривались, предлагали помощь.

Он отбыл срок до конца, потому что это было делом принципа. Воспитанием воли. Той воли, с которой у семнадцатилетнего Клавы было все так плохо, что он допрыгался до суда. И воспитанием смелости. Той, которой поначалу ему так не хватало, что он спал днем, а ночи напролет дрожал как осиновый лист.

В категорию Клава попал буквально потому, что с вечера в субботу забыл сходить за хлебом. Ночью зубрил, правильный был донельзя. Утреннюю выпечку, естественно, проспал. До двенадцати ждать не хотелось – и Нелли, которой он тогда изо всех сил доказывал, что он лучший кандидат в законные овцы, то есть в отцы, не оценила бы. Пошел в булочную в ближайшем рекреационном – они пекли весь день.

В центре встретил друзей. Зацепились языками – в том числе за учебную программу. Один сказал, другой повторил… и дернуло Клаву за язык выдать Васе-рыжему (был еще Вася-маленький), что никого и никогда монетой, сброшенной с любой высоты, убить нельзя, потому что сопротивление воздуха. Вася поверил, но все равно сказал, что надо попробовать. «Ты ж говоришь, ничего не будет?» Настоящих монет, понятно, ни у кого из них не было – коллекция дело дорогое, да и найдись монеты, кто бы ими кидаться стал, жалко. Взяли набор пластиковых гаек примерно нужного веса. Бросали на грузовую трассу, с самого верхнего моста развязки, залезли снизу. Метили по грузовикам – они с дом размером, что им будет, и вообще там автоматика. Им и не было. Никакой аварии, никаких проблем, даже системы безопасности не срабатывали, не уничтожали. Скука.

Потом задумались – а от чего сработают? Вот чтобы вжжух! и распылило, красиво же. Начали искать подходящее прямо на месте. Поняли, что вручную ничего не отвинтишь. Двинули вдоль перил искать инструменталку и высунулись под обзор. Прилетел ремонтный снитч и сказал, что они находятся в зоне, закрытой для пешеходов. И тогда они рванули от него. Через развязку. Потому что экзамены же, отстранят же. Вот тут авария и случилась, две.

Теперь он считал, что это символично. Тогда, как убежали, его сразу начали бить – свои, потому что с его языка все и поехало. Прямо как вылетели на нижний пешеходный мост, так Рыжий ему и засветил. Он ударил в ответ. Дальше покатились они по дорожке кубарем, народ вокруг расступался только и сначала ругался, а потом ржал. Пока дрались, проехала поливалка и, конечно, всех облила. Потом… Клава помнил, что хотел догнать сволочную машину и оторвать ей все щетки и засунуть, куда солнце не светит, а то все вокруг уже падают со смеху, и он падал. Но первым вслед за машиной кинулся не он, а кто поскользнулся так, что опять получился муравейник, он не понял, потому что муравейник этот был на нем сверху. И как вышло, что Рыжий, который в куче не участвовал, был внутри перил, а стал вдруг снаружи – тем более. Потом сказали - так смеялся, что поскользнулся на мокром.

В общем, один труп, два поврежденных грузовика и дорожное покрытие. И еще те две аварии, что раньше. А законы в отношении федеральных трасс не меняли, оказалось, с веселых шестидесятых. Злостная небрежность? Ущерб и человеческие жертвы? Привет тебе, категория. Возраст, идиотизм и полное отсутствие намерения, потому что нарочно такого не сделаешь, тщательно учли, а то бы лет получилось не три. Самое смешное… все старше шестнадцати, даже Вася-Рыжий, и все трезвые как слоны. И вот, спрашивается, все остальное ладно, но покойного-то Клава не толкал, не скидывал, а дрались они чуть раньше, до поливалки. Тут-то в чем они виноваты? Но труп подростка по меркам их городка был явлением неслыханным, так что со всеми скидками вышло всем по три года. Двое из той компании до окончания срока не дожили.

О нет, их не бросили. Раз в неделю Тюлькин посещал психолога, социального педагога или какой-нибудь тренинг. Усилия не пропали даром. Заботливые специалисты вправили ему вывихнутый локус контроля и научили обращать истероидные черты личности на благо. Хорошо научили. На всю жизнь. До сих пор ему ничего не стоило загореться любой идеей так, чтобы увлечь за собой окружающих, и нести любую чушь с такой пламенной верой, что она заражала любую аудиторию. Он перешел из тех, кто заражался чужими идеями и чувствами в разряд тех, кто вполне осознанно воодушевлял и перетягивал на свою сторону.

Еще ему наконец-то диагностировали слегка повышенный уровень эмпатичности и научили с этим не просто жить, а еще и работать. Заодно вытряхнули некоторые заблуждения на собственный счет - оказывается, нет, ему не стоило опасаться высоких господ и дам, до агнца ему было далеко, а его способность расплакаться над дохлой птичкой или заодно с сестрой, получившей плохую оценку, не имела никакого отношения к А-индексу. Настоящей эмпатии его тоже научили.

Через три года, когда закончился срок пребывания в категории, наивный подросток Клавдий, тринадцатый на дюжину ровесников в их городке, превратился в довольно неприятную, но куда менее уязвимую личность. Два года страха. Год тренинга воли. Целая жизнь с тех пор - в вечном состоянии азарта. Он ничего не забыл и никому не простил, но никогда не сожалел, что жизнь его не пошла другим путем. Что его там ждало? Ребенок от Нельки или другой такой же одноклассницы, работа на градообразующем предприятии днем и учеба в филиале столичного института по вечерам, тринадцать лет свободы от мыслей о том, что ты - просто мясо для старших, затем еще тринадцать лет родительства, если повезет, простые житейские радости - кино, игры, шашлык с приятелями, легкие разрешенные наркотики, круговорот трат и покупок. Жизнь стада в строгих рамочках.

Теперь жизнь обещала оказаться несколько короче среднего – да и то, скорее, по состоянию здоровья, чем по какой иной причине, но зато она была его собственной и жаловаться можно было только на себя. Поэтому жаловаться было не на что. Один правильно сделанный выбор потом приносит десяток таких же. Вот понравился ему когда-то Денис Новых, трогательный такой, нежный, смешно так уверенный, что он тут страшный макиавеллист и манипулятор. Понравился, прикормил его Клава из одной, можно сказать, симпатии. Не становиться же впрямь гражданином Омска – это разве что на полном безрыбье. Теперь который год таскает ему Новых заказы один другого краше. Такие, что сам бы не додумался.

Например, до нынешнего. В голову не пришло бы. Потому что, если валить на Габриэляна и «Небесную справедливость», акция должна быть какой: точечной. Совсем точечной, неожиданной и достаточно рисковой, чтобы видно было: из кожи вылезли люди, чтобы попало по адресу и только по нему. Почерк такой. Без почерка никто не поверит.

Сам Клава без заказа так стараться в жизни бы не стал – теракт должен быть страшным. Террор он должен наводить, ужас. В этом весь смысл. А от фехтования ланцетом какой ужас? Никакого. Пришли кто надо, убили строго кого надо и совершенно понятно за что. Тут даже окружающие варки думают: «я такого не делаю, я в домике, а даже если рядом окажусь, меня не тронут», а люди ничего не думают, а только картинку смотрят и ставки делают на тотализаторе. Клаве такое не подходило.

Но в данном случае, получалось, что ланцетом только ткнуть, а самое веселое начнется потом – когда они все забегают. И обе СБ, и чистоплюи из «Справедливости», некогда не оценившие клавиной доброты и предложений сотрудничества, и аж Совет, и космический проект… Как пойдут друг друга гвоздить всякими кувалдами за жизнь и статус – тут даже какой-нибудь взрыв в метро мелочью покажется в сравнении.

Кроме того, просматривался у операции и возможный третий слой, о котором Денису Новых знать было не надо, потому что ему там отводилось важное место. Тут, при везении, забегает аж весь Аахен. Везения должно хватить, уже хватило – потому что Клава-то печалился, что в давешнем спонтанном перформансе с куклами никого практически не задело, хотя даже по теории вероятности должно было. Но это он огорчался зря. Для внешнего зрителя как это выглядело? Как техничность. Тот самый пресловутый почерк. Повернуть этот почерк можно было как в сторону СБ Совета, заказанного Новых – так и во многие другие стороны, которым он был свойственен. От господина Кастро до самого господина Новых. Как получится. Как лучше встанет.

Клавдий Тюлькин, счастливый человек, идет – без всякой пайцзы – по ночному городу, хрустит сухариками из кассавы, чувствует, как острый чистый вкус просачивается в кровь, меняет запах пота, и вздыхает про себя. Что значит везение: если бы не категория и не психологи, те пластиковые гайки с моста остались бы вершиной его карьеры.

10. 13-14 августа 2129 года. О соли земли и зверях из моря

Впоследствии Андрей Робертович Кессель был чрезвычайно счастлив тому, что дежурить в этот день выпало ему. Потому что запись… запись - это не то. Даже с пяти ракурсов, даже снабженная субтитрами, графиками, показаниями приборов - не то, хоть тресни. Не передает, сколько ни пересматривай.

Вот сидит в приемной в низком кресле ожидая приглашения на заседание Совета молодая, по меркам перестроенных даже юная, леди-варк в серо-голубом платье или костюме такого кроя, что вспоминаются все космооперы 20 века разом. Работает на планшетке, так сосредоточенно насупив брови, что из планшетки должны бы лететь искры. Не летят только из трепета перед строгой леди.

Вот входит в приемную другая дама того же подвида, с ракурса первой, должно быть, состоящая из бесконечно длинных и неприлично голых ног, заканчивающихся джинсовыми шортами. Выше белая майка и переливающаяся всеми оттенками перламутра белая же грива.

- О! Какая встреча! - с деланным удивлением и искренним недовольством говорит вошедшая. - Анастасия Дмитриевна, звезда пропагандистских передач!

Леди с планшеткой так же напоказ, медленно поднимает голову, словно и не слышала приближения.

- А вы, должно быть, Яна Борисовна. Как погода на Амазонке? Кстати, здравствуйте.

Очень трудно не восхищаться отчаянной, и все же элегантно-сдержанной бравадой молодой леди, которая совершенно уверена, что сейчас ее будут убивать, довольно быстро и без усилий в силу десятикратной разницы в возрасте, и все же находит в себе силы улыбаться.

Анастасия Дмитриевна не жалеет о той передаче, которую ей до сих пор припоминают. Если бы она могла тогда обойтись без выступления, она обошлась бы. Да, текст оставлял желать лучшего - особенно, потому что вскоре случился переворот и началось новое время, в котором ее реплики неуклонно сдвигались в сторону крамолы, но тогда у нее не было выбора. Все было рассчитано за нее.

Если теперь это будет стоить ей жизни, что ж… вот только, думает она, убьют ее не из-за передачи. Из ревности. Потому что эта босоногая белая молния - та самая...

Андрей Робертович, затаив дыхание, смотрит на молодую кобру, расправляющую капюшон. Очень красивая в каждом движении, в каждом намерении женщина.

- Ой да расслабьтесь вы! - уже не с показным удивлением говорит госпожа Рудницкая. - Все, кому надо, знают ваши обстоятельства. Привет вам, кстати, от обстоятельств. Видела недавно.

- Спасибо… - беззвучно выдыхает госпожа Кузьмичева, и все же держит осанку, не позволяя себе стечь в кресло.

- Но лужа с вашим выступлением вышла знатная, и знаете что обычно делают с лужами?

- Что?

- Вытирают! - назидательно провозглашает госпожа Рудницкая, для пущей убедительности делая руками соответствующий жест. - Берут тряпку, берут швабру и… В общем, нам нужно лицо под кампанию к сентябрю. И лучше всего, если это будет ваше лицо.

Только теперь за ее плечом проступает не белый, но бледный, полупрозрачный, и по причине августовской жары облаченный в белое, бежевое и слоновой кости господин Мелентьев. Госпожа Кузьмичева зачем-то думает, что они похожи как мать с сыном. Мысль определенно дурацкая и неуместная ни в каком отношении.

- Да, Анастасия Дмитриевна, мы вообще-то не собирались вас пугать, а просто пригласить, но, гхм… - Сергей Эдуардович неодобрительно косится на Рудницкую. - В общем, я был бы рад, если бы вы приняли участие.

Андрей Робертович думает, что почти столетний перерыв в знакомстве не мешает Мелентьеву и Рудницкой играть в хорошего и плохого копа так, словно оба родились для этих ролей. Хотя по сути все наоборот.

Госпожу Кузьмичеву, конечно, таким представлением не проведешь, один только костюм ее громко говорит о том, что с жанром она знакома вполне, но она принимает правила игры.

- А у меня есть возможность отказаться? - слегка ядовито спрашивает она.

- Как обычно, - Яна Борисовна смеется. - Труд дело добровольное, но тунеядцы будут потреблены первыми.

- Могли бы и не переводить. Я знаю, что такое колхоз.

- Я чувствую, мы сработаемся…

Андрей Робертович любуется этим осторожным обнюхиванием, жадным любопытным вниманием, зарождающимся уважением, желанием познать, этим обоюдным “так вот ты какая”. Не в первый раз за последние месяцы он очень остро чувствует… нет, не отсутствие. Незримое присутствие Аркадия Петровича, который словно смеется, стоя рядом, над этой сценой, как стоял и смеялся бы, пойди все иначе. Вот этого никакая запись не передала бы, и не появится это ощущение потом, сколько раз ни пересматривай.

Появится другое. Кажется, это мысль, давным-давно пришедшая к Габриэляну: по-настоящему мы продолжаемся не во плоти, а в реализации наших замыслов.

***

На самом деле, Кузьмичева в том выступлении лгала меньше, чем можно было подумать. Нет, конечно, вся псевдонаука была делом вынужденным. Но в те поры (а отчасти даже сейчас) Анастасия Дмитриевна действительно полагала, что большая часть мифологии, накрученной вокруг «агнцев», а заодно и «А-индекса», возникла в результате наложения нынешних суеверий на очень старую подложку. Вот берет в тяжелой осаде моавитский царь «сына своего первенца, которому следовало царствовать вместо него» - и приносит в жертву на городской стене. Так вражеская армия, находящаяся в шаге от победы, тут же отступает от города - и всем слушателям и читателям понятна эта логика. На такую жертву боги просто не могут не отозваться и лучше не быть под стенами, когда они ответят.

Логика выбора жертвы понятна тоже. Если нечто крайне дорого нам – значит оно будет дорого и богам. Но действует она и наоборот: если сверхъестественное существо предпочитает субстанцию А всем прочим, значит, субстанция А – по определению лучше, ценнее. И не только для данного сверхъестественного существа, а вообще. Могучее же творение, подателя благ, употребляющего людей в пищу, психологически удобнее рассматривать именно как нечто сверхъестественное, тем более, что непонятного вокруг перестроения и его результатов – более чем достаточно. Удобнее – эта версия объясняет все и сразу, а человеческий мозг предпочитает экономить сахар даже сейчас, когда дешевого сахара вокруг больше, чем рабочего мозга.

На деле же тесты на А-индекс замеряли всего лишь порядок приоритетов личности в состоянии покоя и наличие структурных барьеров – и делали это плохо. Хотя в период Реконструкции и такой инструмент шел в дело: позволял выявлять людей, на которых, при должной мотивации, той или иной, и прочей доработке напильником, можно было более или менее опереться – и оглядываться на них и их фронт работ не каждые пять минут, а, скажем, раз в неделю. О том, зачем эти замеры нужны в наше время, Анастасия Дмитриевна тогда думала много нехорошего. Самое лучшее, что у нее получалось – для подкормки того самого мифологического сознания. Для закрепления на нижних уровнях мысли о естественности нынешнего порядка вещей.

Практические результаты она еще тогда видела не только в абстрактной статистике. В одноклассниках своих сыновей, в том, что они приносили домой из школы - как в информации с уроков, так и в детской мифологии. “Агнец” - не только вожделенная добыча для старших, но и некий носитель врожденных достоинств, отличное от сверстников, высшее среди прочих существо. Потому и вожделенная добыча, что врожденно-прекрасное, обреченное на безупречность создание. Единорог. Таким можно родиться, если очень повезет - или не повезет, смотря чего ты хочешь от жизни. Таким можно перестать быть, если очень-очень старательно портиться, совершая плохие поступки - эта идея привела в ту или иную категорию не одну сотню подростков. Хуже всего, что признаки, которые по устойчивым верованиям соответствовали высокому А-индексу, практически никак не соотносились с реальными параметрами при тестировании.

Когда началась первая шумиха вокруг американской статистики, Анастасия Дмитриевна внимательно ознакомилась со всеми первоисточниками и пришла к выводу, что такое положение дел не случайно. Оно кем-то направляется и кем-то поддерживается. Мягко, скрыто, почти исподволь. Отбор и социальная регуляция, о которых писали американские математики, присутствовали в ее собственном быту. Ее собственный А-индекс, по нижнему краю, но все же позволяющий причислить себя к пресловутым “агнцам”, накладывал отпечаток на то, как ее воспринимали, как трактовали ее поступки - и, по правде говоря, профессор Кузьмичева беспардонно этим отпечатком пользовалась.

Именно по себе Анастасия Дмитриевна знала, что она неплохой человек, в целом порядочный человек и вполне благопристойная гражданка, но до ценной субстанции, до соли земли и морального светоча поколения, ей было как до Луны вплавь без скафандра по вакууму. Зато она отлично знала, что ее объединяет с другими носителями высокого А-индекса: некоторые задатки в личности, которые регулярно тянули ее стать “грозной, как внезапная буря, устрашающей, как молния на ночных небесах, ослепительной и безжалостной, как солнце в засуху, любимой, почитаемой и опасной, как пламя, холодной, как зимняя звезда”. Конечно же, во благо человечества или хотя бы своих близких.

Когда ей действительно понадобилось стать такой - нет, когда обстоятельства разрешили ей стать такой без оглядки, - в частности, и получилось пресловутое интервью, и как положено грозной владычице, она о том нисколько не сожалела. В том упоении в бою было слишком много облегчения, слишком много торжества от возможности наконец-то наконец-то сбросить ограничения, перестать оглядываться на правила приличия и последствия, и развернуться в полную мощь, чтобы сама профессор Кузьмичева не отследила и не отрефлексировала это восхитительное ощущение потока, подъема и правоты самоотречения, борьбы с несправедливостью и подлостью.

Если бы в тот момент для достижения цели, для спасения собственного сына, Анастасии Дмитриевне понадобилось совершить что-нибудь действительно скверное, она совершила бы это все с тем же упоением и самолюбованием.

Память об этом отрезвляла до сих пор.

Было еще две вещи: важных и обидных. Осознание, что на этой упоенности, как на топливе, ездило многое из того, что Анастасия Дмитриевна в себе ценила. В том числе и готовность придерживаться неприятных и неудобных ей правил. И пришедшее следом понимание, что от по-настоящему гнусных вещей уберегало даже не это, а мелочность самих желаний. Анастасия Дмитриевна хотела блага себе, своей семье, своим близким, своему научному направлению, своему обществу. Благо это всегда было вещным и конкретным, и гражданка Кузьмичева неизменно знала ему цену. Во всех смыслах: на каких путях его можно искать, а на каких можно найти только неприятности, и сколько чего можно заплатить, чтобы не прогадать. «Мечта бескрылая, приземленная» - вот что вывозило ее почти до последнего дня.

Потом, уже после инициации она ловит: “И чтобы впредь мои уши этой мерзости не слыхали. Кого вам жрать, ваше личное дело, а вот слово “агнец” забудьте”. Аркадий Петрович иногда бывал груб - всегда, впрочем, намеренно. Ее тогда больше поразило не вульгарное “жрать”, а брезгливое отвращение, с которым транслировался злосчастный термин. Рамочка из колючей проволоки, знак “токсичные отходы”...

“Почему”, спрашивает она, еще путаясь в хаосе новых ощущений, еще не чувствуя себя почти ничем, никем, уже понимая, что ее смыло, стерло, перемололо до основы, и основа эта, базовая Анастасия Кузьмичева - воплощение любопытства, поисковый инстинкт в действии, который провел ее через бред и кошмары. “Почему” - ее первое слово в новом качестве, любимое слово, детское слово, ее слово.

Мастер отвечает и показывает, почему. Ответ прост, логичен и вполне в духе тех самых конспирологических теорий, над которыми так любила потешаться Анастасия Дмитриевна: потому что это действительно отбор. Одна из многих социальных идей господина графа де Сен-Жермена, направленная на стабилизацию общества. Пресловутый А-индекс - совокупность черт, определяющая активных альтруистов, людей со склонностью к деятельному внедрению добра в своем понимании. Деятельному - вплоть до насилия. Никакой врожденной доброты, хорошести, святости нет; а вот вполне выявляемый к совершеннолетию набор признаков потенциального революционера или террориста - есть. Высоким дамам и господам негласно рекомендуется при потреблении свободных граждан разрешенных категорий обращать внимание на эту подгруппу. В целях профилактики социальных потрясений.

“Бред”, говорит новорожденная госпожа Кузьмичева. Мастер улыбается.

Потом она видит, случайно, на улице, среди людей, напоминающих свечи, светодиоды, тусклые лампочки - факел, столб света, скрывающий черты, и свет этот одновременно манит и слепит, жжет и притягивает, и его хочется одновременно загасить и поглотить, и она знает - как, и хочет только знать, можно ли, но уже готова и не спрашивать, и в ужасе отшатывается от самой себя. Она хотела убить человека на улице. Она хотела. Она нуждалась в этом. Нуждалась нестерпимо, как тяжело раненый в болеутоляющем, как умирающий от жажды в глотке воды… нет, как наркоман - в очередной дозе. Нет, не просто убить. Погасить. Уничтожить. Вытеснить из существования.

“Почему?” - опять спрашивает она. “Что это?”

Мастер опять улыбается, чуть насмешливо и терпеливо. “Вас об этом, конечно же, не предупреждали. Об этом в центрах перестроения не говорят. Найдите этого человека. Узнайте о нем всё”.

Человек оказался обыкновенным. Среднестатистическим, можно сказать. Медианная зарплата. Стандартная семья, сложившаяся в юности, в техническом колледже: две женщины, трое мужчин, дети. По профессии - сантехник. Хороший специалист, добросовестный. Зарплата медианная, а не выше, потому что, помимо семьи, много времени и сил отнимает хобби. Не призвание, не цель. Хобби. Популяцию диких пчел человек восстанавливает. Начинал с любительской ветеринарии, теперь вот это. Дело большое, медленное, сложное - много растений-медоносов исчезло, потому что некому было опылять. То, что цеплялось за эти растения, тоже исчезло. Зачем возвращать? Просто так, чтоб было. Красивее. Больше жизни, больше разнообразия. И мед вкусный. Вкусному меду и разнообразию трав не нужны были жертвы, не требовалось самоупоение. Так же, как всему прочему, что делалось на совесть не из мистического врожденного качества, а по выбору и не менее твердой привычке.

Потом, когда подсобрала статистику, поняла - хобби могло и не быть. Сама жизнь могла быть хобби. Вот этим образом проживаемая жизнь.

"Так выглядит настоящее. - сказал мастер. - Соль земли и двигатель двигателей. Ваши машинки измеряют совсем другое, сами понимаете что. Хотя совпадения, конечно, случаются - все бывает на свете..."

Логичный следующий вопрос: «А что такое я?» Собственно, их два в одном. «Что такое я прежде, с моей нижней границей А-индекса?» и «Что такое я сейчас – если та самая соль земли вызывает у меня на треть жажду немедленно стереть ее с лица этой земли, на треть жажду всосать ее в себя, и только на треть – завороженное желание видеть дальше?» Но это вопросы, на которые можно потихоньку искать ответы самостоятельно, сбором данных, анализом. Есть другой, куда более важный, куда более насущный: видят ли огонь все перестроенные? Если да, как им это объясняют? Что им говорят – мастера и все прочие? И вот его, очевидным образом, не следует задавать кому попало.

Анастасия Дмитриевна нескольких месяцев от роду уже понимает, что вот с этим на глаза попадаться никому не надо. Впрочем, профессиональный аппарат остался при ней, и осторожные полгода спустя ответ имеется. Ничего не говорят. Никак не объясняют. Несут псевдонаучную чушь про ауры и инстинкты. Дают почитать полунаучную нечушь про синестезию у перестроенных – которая вполне проясняет, почему данный набор качеств может быть «виден» именно так, но ничего не сообщает о том, почему с ним хочется сделать три взаимоисключающих вещи сразу. Но третье и четвертое – редко. Большая часть просто не дает ответа за пределами пресловутого А-индекса, мол, это он и есть, а все расхождения с официальными результатами - просто ошибки в тестировании. Многие, инициированные после 30-х годов прошлого века, искренне в это верят и научили уже два или три поколения.

Накопив впечатления, подтвердив их статистикой, она спрашивает: “Что все это значит? Неужели никому не интересен этот зазор? Нас не так мало, чтобы не заметить тенденцию. И неужели никто, кроме меня, не задавался этим вопросом? Чем я отличаюсь от остальных?”

Мастер улыбается: «Вы – человек, одержимый павшим ангелом. Кроме того, вы с вашей нижней границей - потенциальный подрывной элемент». Смотрит задумчиво внутрь, в самую глубину, куда даже она сама заглянуть не может, и добавляет «Больше не потенциальный».

Остальные вопросы остаются без ответа. Падшие ангелы, конечно же, очередная метафора, как и соль земли, но как и во что переложить их нормальным научным языком цифр, трендов, репрезентативности и фальсифицируемости, профессор Кузьмичева не знает. Пока не знает.

Ангелы так и остались неразъясненными, о людях и старших Анастасия Дмитриевна узнала много. Потом это помогало. В первые годы она много смотрела записей – тех интервью, собеседований, опросов, случайных встреч, которые осторожно, очень часто – официально исследуя совершенно другие вещи, часто – не зная, что, собственно, исследуется на самом деле, проводили ее (и особенно не ее) студенты и аспиранты. Она специально выбирала именно их. Тех, для кого это – подработка или возможность закрыть практику. Тех, кто не вовлечен особенно – даже профессионально. Просто делает работу. Они оказывались ниже порога радара. На них не обращали внимания в процессе и ими не интересовались потом.

А Анастасия Дмитриевна смотрела и видела – особенно у молодых господ, но бывало и у тех, что постарше – очень характерное нежелание знать. В формулировках ответов, в пластике, в отчетах опросчиков о собственном состоянии. То нежелание, которое снимают обычно в формульных фильмах ужасов – когда что-то шуршит в подвале, а действующие лица упорно туда не идут, потому что спустишься, хоть с двустволкой, хоть с огнеметом, и уже не сможешь верить, что этот шум производят омерзительно расплодившиеся за Полночь еноты, вредители полевые. Узнаешь точно, что там. А не хочется.

Так вот, сейчас она этого почти не видела. Прочие птенцы отказывались говорить о смерти Волкова. Но отказывались как-то иначе. Факт отказа, кстати, был интересен сам по себе – ее положение младшей, а теперь – навсегда младшей, последней в гнезде, да еще и женщины, ставило ее вне большей части иерархических игр. Она могла открыто спрашивать, потому что ответ на ее вопросы не означал слабости. Только вот отвечать ей не желали. Нет, не было, нет, не чувствовали, нет, просто удар, нет, я эмансипирован, что я мог поймать – но больше и чаще вежливо интересовались, восстановилась ли она сама, и уходили от вопроса, но уходили на другом языке. Не на наречии страха и избегания. Просто не хотели, настолько, что им было даже неинтересно, что успела уловить она сама, самая молодая, стоявшая ближе всех.

А ведь она четко и твердо видела под конец именно белое. Только не язычок, не факел и даже не стену. Вываливающийся из мира, не помещающийся в восприятие объем белого пламени. Впервые в ее жизни сознание поделилось на две части, не на три. Одна не могла оторвать взгляда. Вторая одновременно желала вырвать свет из реальности и зарыться в землю. Третья отсутствовала, молчала – понимала, что шансов вобрать это море у нее нет, пасть не выросла. Страшно было так, что, кажется, это спасло Кузьмичевой жизнь. Дало точку фокуса, возможность осознать себя отдельной личностью, той-кто-тут-боится, шанс не рассыпаться без мастера.

На Тарыгина Анастасия Дмитриевна надеялась сильно. Не потому что он отличался какой-то особой откровенностью. Его образ «рубахи-парня» был такой же накладной плёнкой, как прочие образы. Просто он был в этом смысле хуже даже Фаттахова: искренне считал все эти картинки и реакции на них – чепухой, артефактами слишком мощной системы восприятия, наложившейся на немножко оптимизированные, но все равно слабенькие человеческие мозги. Что-то мы там воспринимаем, чего нам принимать от природы не положено – а соленое, кислое, белое, смех, страх… это все от беспомощности. Не могут наши системы переварить, как оно на самом деле, вот и гонят мало-мальски совместимое или что по ходу нерва ближе лежало или теперь лежит. И поди разбери. Потому о вещах неупоминаемых разговаривал Тарыгин свободно. Ну да, неприятно признаваться, что голова у тебя сбоит на триста шестьдесят сторон, слабость это, уязвимость – но поскольку она так у всех сбоит и слабость это общая, то и не страшно.

Не зря надеялась. Тут результат был. Только чай распробовали, от светских мелочей и промышленных вопросов к настоящему разговору перешли, только упомянула Анастасия Дмитриевна, что на Байконур перед Москвой заехала, как перед ней с неба стена упала. Нет, не перед ней, прямо на нее упала, отбивая слух, зрение, обоняние… только теплая чашка в руках и выручила. «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали» - вот как это, оказывается, ощущается.

Темнота и грохот. Странно: это не атака. Перед ее варварьим носом просто громко захлопнули дверь. Но всю и с такой силой, что кого-то чуть помоложе могли бы и убить. Пережечь. Ненамеренно. Что тоже странно - Алексею Степановичу все-таки сто с лишним лет, инициирован еще перед Реконструкцией, должен бы держать себя… По собственному удивлению Анастасия Дмитриевна задним числом понимает, что, кажется, жива и даже способна думать.

Помогает это не очень, потому что тут дверь открывается снова. Распахивается прямо на нее, всем весом. С той стороны двери – возмущение. Негодование. Явилась. Спрашивает. Знать ей надо… что делать и кто виноват. Видела же, слышала же, надо ей... вот это ей надо.

Анастасия Дмитриевна не хочет лезть. Уползти она тоже не может. Запоминать и обрабатывать нечем, остается каким-то краем себя надеяться, что память все зафиксирует сама. Она хотела, чтобы молчание закончилось и хоть кого-то прорвало… Сбылось. До потопа, до контузии всего, до дурацких мультфильмов.

Это Тарыгину так увиделось то, что было в центре управления полетами – или она так услышала то, что лилось из Тарыгина – дерганая примитивная картинка, яркая, детская, и очень, очень страшно. Как мастер… разверзся весь и из него-земли-моря полез наизнанку огромный красный зверь в короне, одной, раскаленной, непонятно как, потому что нечем, сгорели небо, земля и воздух, и ЦУП, в котором все это как-то умещалось, как персонал не сдох от такой волны, весь, что люди, что старшие, как он ее умудрился не заметить… может, потому что зверь так ненавидел все сразу, что не успевал впечататься в что-то одно – и одновременно он был плоский, красный, но вырезанный из бархатной бумаги и двигался рывками под старинную музычку, даже не рисованная анимация, а склейка-аппликация, где фигурки из-за задника палочками двигают, это потому что мир наш такой, ненастоящий, плоский, рисованый, в четыре краски, но через долю мгновения вылез бы и все, вернее, и ничего – и тут открылось что-то еще и вбило в землю светом и ужасом, потом ушло, а дыра исчезла.

Потом уже, придя в себя, поняла, выловила - подложкой под извержением тлела горькая обида: всех мастер предупреждал, годами, столетиями, а потом сам взял и сдался, и натворил такого, что его тоже взяли и стерли, с концами, пока он не стер все остальное. Бросил нас. Со всем этим.

Очнулась через час. На улице, где сквозь розовый купол светового загрязнения смотрели на нее крупные недоуменные звезды. В совершенно пустой голове болталась одинокая "дура малолетняя". Почему-то хотелось согласиться.

У Анастасии Дмитриевны, как у смотрящей довольно большого приграничного региона, имелась, конечно, в распоряжении соответствующая СБ вполне терпимого качества. У Анастасии Дмитриевны, как у заговорщицы на ответственном направлении, имелась в распоряжении соответствующая маленькая, но редкостно дельная служба, не имеющая никакого отношения к СБ. Маленькой хватало, потому что по-настоящему серьезные дела, требующие ресурсов и долговременных усилий, решались силами контрагентов-заговорщиков в армии ССН, дислоцированных по ту сторону южной границы ЕРФ – или совсем неупоминаемых лиц, расположенных еще дальше. Ни к кому из них обратиться сейчас госпожа Кузьмичева не могла.

Сегодняшний прорыв окончательно убедил: то, что случилось с мастером - не несчастный случай, не счастливый случай, не срыв. Убийство. Способ убийства заставлял подозревать всех. Истерическая реакция семьи – подозревать, что от старших клана в этой области взвешенного подхода не дождешься. Так что госпожа Кузьмичева, давно привыкшая, что ее самые сложные пожелания в области безопасности исполняются качественно и вчера, обнаружила себя в роли… женщины-вамп в поисках частного детектива. С точностью до музыки в голове.

Случайный прохожий, свернувший в привычный переулок и обнаруживший там высокую госпожу, хохочущую во всю глотку, покрутил головой, буркнул что-то раздраженное и двинул в обратном направлении. А то попадешь под настроение в буквальном смысле слова и хихикай потом до утра.

Анастасия Дмитриевна отсмеялась, посмотрела на часы – и все равно набрала номер Нади Орлик. Вряд ли за несколько дней в Москве та внезапно научилась спать по ночам.

***

Надя просыпается средь ночи, сквозь улетающий сон думая, что когда-то ей не понадобилось ничего, кроме страстного желания быть полезной, чтобы легко перестроиться с училищных ранних отбоев и ранних подъемов на график референтуры, подстроенный под быт высоких господ. Аркадий Петрович, конечно, бодрствовал круглые сутки, но многие важные дела там, а потом и на “Хароне” вершились именно по ночам. Кто-то из персонала был слишком молод, кто-то просто ненавидел день и отдавал его людям.

В Москве ей хватило одной бессонной ночи и волевого усилия, чтобы перейти на новый график. Может быть, к рецепту стоило прибавить общую вредность характера, а может быть, просто здоровую нервную систему. И того, и другого у Нади Орлик было в избытке от природы.

2:53, показывают в темном пространстве под веком часы. Имя абонента показывают тоже.

- Да, Анастасия Дмитриевна, - говорит Надя, потом слушает неожиданно долгий и сбивчивый монолог. - Я приеду к вам сейчас и мы поговорим. Пожалуйста, оформите мне пропуск и не покидайте гостевую зону.

Ей не в первый раз приходится говорить с молодыми перестроенными на взводе. Никаких особых рецептов, отличных от человеческих, тут нет. Рутина, мелкие посильные дела и спокойствие контрагента.

Они слаженно проверяют помещение на подслушивающие устройства – и даже находят одно, хотя, кажется, неактивное. Они сдвигают кресла – хотя при включенных глушилках могли бы даже и орать. Анастасия Дмитриевна дважды порывается сварить кофе, потом останавливает себя, потом идет и варит – и даже не обжигается в процессе. Кофе неплохой и помогает – не Наде проснуться, а госпоже Кузьмичевой удостовериться, что ее тело все еще способно выполнять простые команды.

Она явно провела последние пять лет в очень спокойном месте, где даже кризисы не выходили за пределы ее компетентности. А то бы не удивлялась, что у нее – перестроенной, высокой госпожи, хозяйки региона – дрожат руки и склеиваются слова. Видала бы она перестроенных в пять раз старше себя после какой-нибудь аварии с пожаром – или неудачного запуска – или всех скопом, любого возраста, того самого 19 мая… То, что запуск прошел нормально, было полным и добрым чудом. То, что никто не убился потом – и никого не убил – гигантской флуктуацией, которую даже и чудом-то не объяснишь. Никакая служба безопасности не спасет, если у нескольких старших все валится из рук одновременно…

- Получил сообщение. Я начала слышать, когда он читал. Не знаю, что там. Был, как обычно, в фоне, точка равновесия. И вдруг все потекло. Вы мне очень помогли, что показали. Я когда встала на то место, сориентировалась - теперь почти уверена, он смотрел на «третий глаз». Кого-то убили. Причем зря, не для дела, из вредности. Он… вы же знаете, с ним бывало. Его такие вещи всегда раздражали, а эта, кажется, особенно. Совсем особенно. На моей памяти такого просто не случалось, с ним не случалось, я не видела. Только то, что он показывал из прошлого, про Полночь, про старую гражданскую. Примерно так, да. Я помню, что хотела – он мной хотел, взять и убить. На столе теперь вмятины и подлокотник кресла… - госпожа Кузьмичева руками показывает, какую странную форму принял металлический подлокотник. Прочный, видимо, оказался. – Но оно прошло так же быстро, как началось. У него-то перед ним был не письменный стол, там же запуск шел, аппаратура могла пострадать, ракета… он, нет, не успокоился, но начал уже в фон отходить. И вот тут. Это было… даже не как мастер внутри меня. Не как приказ. Как компьютерный вирус. Перехват. Не воля – оно неживое, машина, вещь. Еще почему как вирус – больно. Я один раз ради опыта на солнце высунулась. Никакого сравнения. Никакого.

Лицо Анастасии Дмитриевны плывет и плавится, будто сквозь ее прозрачные черты пытается выйти наружу что-то другое, на треть – знакомое, а на две трети – совсем чужое, вызывающее брезгливую судорогу, желание стереть. Тот случай, когда все достоинства психики и физиологии перестроенных – один сплошной недостаток.

- Я не знаю, что вообще так может. Кого-то из нас, в этом возрасте. Как клетка, только вокруг каждого нерва, двигающаяся, двигающая… Именно клетка, потому что снаружи, а не внутри, в организме, но не в сознании. Все рвется и умереть нельзя. Не знаю, что было. Он знал, Аркадий Петрович, он знал. Он что-то сделал, там, внутри. Спокойно так, сосредоточенно, как тумблером щелкнул. Но он ждал чего-то совсем другого. А стал свет. А эта сволочь Тарыгин смеет тут говорить, что он эту гадость, эту клетку выпустил, напустил, что он был ею… кино мне показывал про зверя из бездны! Идиот неграмотный!

Надя Орлик заставляет себя смотреть на собеседницу. Нужно ловить реакции, чтобы не промахнуться, чтобы не стать жертвой взбесившегося хищника. Наверняка с настоящими тиграми и львами проще, думает она, подбирая слова, чтобы заговорить истерику Кузьмичевой. В училище этому не учили, и в СБ не учили, методика ее собственная, патентованная. Откуда-то из самого глубокого детства, того, где кто-то заговаривал ей самой режущиеся зубы или болящий живот, кажется.

Медленно, спокойно, монотонно. Уверенно.

- Господин Тарыгин родился в 2000 году. Ровесник прошлого века. Изучал основы православной культуры в школе, - Анастасия Дмитриевна вскидывает брови и морщится. - Да, было такое в прошлом веке, в начале. В обычной средней школе. Более того, на его детство пришелся повальный всплеск религиозности в стране, поэтому, скорее всего, его образование этим не ограничилось. Так что звери и бездны - это еще ерунда. У него до сих пор весь религиозный симптомокомплекс присутствует. Господин Тарыгин даже от “возрождественцев” шарахается.

- Тарыгин? - еще вяло, но уже улыбается госпожа Кузьмичева. - Инженер наш? Вы серьезно?

- Да, инженер. Это Аркадий Петрович говорил о том, что старшие одержимы бесами, а сам мог кого-нибудь в действующую церковь завести на экскурсию, роспись показать. У Тарыгина все наоборот: все странности объяснял через нейрофизиологию, все слова брал из «Вестника природы», а в подоснове там полный религиозный набор начала двадцать первого века, особенно в той части, которая касается конца света. И Тарыгин, скорее всего, не видел самого начала. А вы видели.

- Что вы хотите сказать?! - распускает капюшон уже вполне оправившаяся крупная кобра.

- Что как итог ни назови, а он случился по желанию Аркадия Петровича. Вы согласны? - Она не дожидается ни кивка, ни слова. - Перед этим итогом было то, что создало… конфликт. Простите, мои формулировки тоже не слишком тонкие. Господин Тарыгин поймал и интерпретировал эту ситуацию как мог. Согласно своему набору идей. А вот информационный поток на начало событий я вам могу предъявить. Он у меня есть.

Госпожа Кузьмичева так и замирает, приподнявшись в кресле. Подобранные под себя ноги, прямая спина, растрепанная прическа - все-таки кобра. В стрессе.

- У вас есть дурная привычка делать много дел сразу. А у нас - не менее дурная: все это фиксировать.

Анастасия Дмитриевна берет лист "умной бумаги" и очень медленно, для перестроенной медленно, читает запись. Перечитывает. Накрывает пальцем слова "Вила дос Ремедиос", поворачивает пластинку к Наде, выплевывает ядовитое:

- Как?

Доктор Энгель жив - и явно вовсе не потому, что в огне не горит и в воде не тонет.

Надя Максимовна вздыхает про себя. Опять говорить. Опять тихо и вежливо, чтобы не напугать и не задеть. Товарищ Орлик уже и не упомнит, когда в последний раз она это делала больше сорока секунд подряд.

- У Волкова недавно погиб старший референт, вы же знаете. Назначить нового не дошли руки, служба работала как есть. Габриэлян лежал в коме. Фамилия Энгеля числилась в списке приоритетов, в самой голове списка. Безголовая СВР автоматически сообщила референтуре, безголовая референтура не рискнула подождать, пока СВР проверит информацию, и поставила в известность Аркадия Петровича.

Версия, на которой успокоилось внутреннее расследование на Байконуре. Версия, на которой успокоился Федор Федорович лично. Надя Орлик выдает ее Кузьмичевой совершенно буднично. На этом ведь можно успокоиться. Всего лишь несчастный случай, в котором все виноваты понемногу. Можно истребить и потребить непосредственно виновных - тех референтов, - и этим ограничиться. Вполне возможно, для госпожи кобры этого достаточно.

Соратники Аркадия Петровича, его птенцы, в десять раз старше краснодарской смотрящей ограничились. Никто не захотел выяснить и зафиксировать на экране или бумаге, что же последовало за ошибочной информацией. Что, собственно, создало у Волкова пресловутый конфликт.

- Случайность? – вежливо интересуется Анастасия Дмитриевна.

- Доктор Энгель прилетел в ЕРФ с госпожой Рудницкой. Военным бортом, с юга, из-за фронтира. Как я понимаю, он и вылетел вместе с ней. С одной стороны. С другой, Аркадий Петрович за тот последний месяц дважды жаловался на то, что отвык от молодежи, не умеющей и не рискующей сортировать информацию. Привык к хорошему. Предыдущего старшего референта ему подобрал Габриэлян, предпредыдущего он сам искал и выбирал несколько месяцев… Я думаю, что это была не случайность, а окно возможности, которым кто-то воспользовался. Без окна сообщение просто не дошло бы до Волкова, особенно когда он «на пульте».

Надя Орлик очень не любит долго и подробно говорить вслух, и текстом общаться тоже любит не слишком, но сейчас на нее вдруг находит воодушевление, легкое и слегка пьяное как после второго бокала шампанского. На госпожу Кузьмичеву она сейчас смотрит почти с обожанием, и не собирается опускать хорошо наработанные щиты кондиционирования эмоций, чтобы его скрыть. Анастасия Дмитриевна, кобра краснодарская, приволокла ей такие пласты ценной информации, что у Нади впервые за месяцы что-то складывается. Очень многое складывается. Практически все. И она готова говорить, пока не охрипнет, и охрипнув - говорить тоже, потому что Кузьмичева единственное существо, с которым об этом говорить можно и нужно.

Сюжет про двух женщин на тропе войны за истину - это уже не комедия, это добротная неоклассика времен Реконструкции.

- Я, кажется, знаю, что происходит, - говорит Надя. - Я до сих пор не понимала, почему Рыбак и Санин так неприлично быстро свернули внутреннее расследование. А они как раз слышали все от начала до конца, и могут совместить тайминг со всем процессом запуска. Они светлую память берегут, понимаете, Анастасия Дмитриевна? А я думаю, что это был теракт. Не покушение, такое нельзя планировать, а вот спровоцировать сбой в процессе - непреднамеренный или намеренный, понимаете? Это можно. Отнять “Харон” после серьезной опасной аварии.

- Аахен? - спрашивает госпожа кобра.

Опасный момент, на котором она могла среагировать - слова про “светлую память берегут” - пройден. Анастасия Дмитриевна в очередной раз показала себя с лучшей стороны. Очень, очень разумная женщина. Не чета большинству старших сиблингов, получается.

- Вариант. Но не единственный. Вплоть до войск ССН.

- Эм-м… - говорит вслух уже переключившаяся в рабочий режим Кузьмичева, и не говорит дальше “этим-то зачем?”, потому что ответ знает сама. Этим неприязнь к любому потенциальному ОМП важнее многого другого. - Вариант. Но кто-то эту информацию запустил?

- Да, - кивает Надя, уже думая, что можно пойти длинным путем, а можно и срезать очень большой кусок извилистой тропы. Потому что... - Кое-кто не мог ее пропустить. Вы во сколько по вечерам просыпаетесь, Анастасия Дмитриевна?

Часть 2 - 3

11. 14-15 августа 2129 года. Об истинном терроре

Надя Орлик была не из тех, кто видит короткий путь и бросается на него без подготовки. Была бы она такой - до сих пор сидела бы где-нибудь на средних ролях в СБ, а не переросла проект “Харон”, а она его переросла и даже майский инцидент никак на ее профессиональную репутацию не повлиял: кто бы мог запретить Аркадию Петровичу параллельно читать сводку новостей, которую он получал не через службу безопасности космодрома, а лично. Никто, увы, не мог.

Поэтому, отправив госпожу Кузьмичеву спать и установив за ее апартаментами в московской Цитадели свое отдельное наблюдение, она принялась рыть и рыла от рассвета до заката в буквальном смысле слова, с двумя перерывами: на обед и на спортзал. Гипогликемия и гиподинамия не казались ей полезными для работы состояниями, но об этом приходилось постоянно думать, принимать во внимание, держать в уме. Приходящее само желание больше не работало. С мая она ходила по самому краю депрессии, а нормальный режим помогал держать равновесие. Впрочем, после ночной исповеди госпожи кобры депрессию, кажется, стерло злым охотничьим азартом.

Она рыла, рыла и рыла, наконец-то не опасаясь доносов Рыбаку и Санину, как опасалась их раньше на Байконуре. Там-то не в ее силах было замаскировать от этих двоих собственные запросы вовне. Систему безопасности товарищ Орлик отстроила так, что и сама не могла бы предать проект, даже если бы ей что-то упало на голову и так сильно повредило лобные доли, отвечавшие за совесть и идеалы. Вариант “я сойду с ума” казался ей не менее реальным, чем “меня будут шантажировать”, так уж она смотрела на жизнь и ее вероятности.

Она рыла и видела, что практически везде уже порылись до нее - тщательно, дотошно, осторожно. Надя и не сомневалась, что Габриэлян будет копать, пока не успокоится, а успокоится он только когда во всем разберется и покарает виновных. Правда, она еще не знала, рассматривать его как союзника или как соперника. Это должна была решить сегодняшняя встреча.

Еще Надя думала, что госпожа Кузьмичева допустила очень опасный промах, пойдя наобум к Тарыгину. Тот, несомненно, пожалуется кому-то из других старших птенцов Волкова, возможно, тому же Рыбаку, и последствия могут быть самыми неприятными для Анастасии Дмитриевны. Помимо банальной попытки убийства существуют и более изысканные способы избавиться от молодой перестроенной, особенно теперь, когда клан Волкова собирался превратиться в группу кланов - Рыбака, Фаттахова, возможно, того же Тарыгина…

Надя прекрасно понимала, что ее саму при необходимости эти господа попросту прихлопнут как муху, но вместо страха испытывала азарт и воодушевление. Работая, она сквозь зубы насвистывала что-то, сама того не замечая.

Услышал бы ее сейчас кто-то из до- и околополуночных старших, например, господин председатель Совета, наверняка удивился бы.

“Вот теперь поглядим, кто умеет воевать…”

Габриэлян звонит посреди предпоследней серии раскопок, интересуется мнением о давешнем спектакле – и, услышав, что впечатления сугубо положительные, зовет в гости: у него, оказывается, в коллекции есть записи дополуночных постановок. Все равно лет на двести старше самой пьесы, но, тем не менее, интересно. Что-то в голосе любезного хозяина заставляет предполагать, что у выражения «послушать записи» в Москве когда-то было иное значение. Когда ей предлагают пригласить подругу, Надя уже в этом не сомневается. Дает согласие. И слышит:

- Только, пожалуйста, никуда больше не заходите по дороге. Испортите впечатление.

Надя Максимовна прекрасно понимает весь подтекст - встречу ей подтвердили, на усиленные меры безопасности намекнули, причины вполне ясны: Анастасия Дмитриевна сунула ветку в гнездо шершней, но, но… Вот именно за это она и недолюбливает предпоследнего референта, именно поэтому и не хотела бы с ним работать в одной команде. Чертов клоун! Как будто их разговор кто-то может прослушать, а если бы мог - то будто не разгадал бы эту пародию на код?..

***

Генерал-полковник Габриэлян почти понимает господина Тарыгина. Господ Санина и Рыбака он решительно – и практически нецензурно – не понимает. Господин Тарыгин, не последняя фигура в волковском заговоре, но нечеловек сугубо все-таки штатский, выслушал госпожу Кузьмичеву, судя по всему, не сказал ей ничего хорошего ни о предмете ее расспросов, ни о ней самой, и тою же ночью помчался к господину Рыбаку с жалобой, что ходят тут, роют, копают, расспрашивают – и подведут же сейчас проект под полный монастырь.

Потому что, знаете ли, даже предыдущий поганый слух, что в Москве случился перепуг и «заговор третьих секретарей» и Волкова по результатам попросту убили, чтобы не ссориться с Аахеном – куда лучше слуха о том, что с перестроенным этого возраста от простого припадка ярости, спровоцированного любым бредом, может произойти совершенно что угодно вплоть до рассоединения на молекулы… причем, естественно, в тот момент, когда он вручную управляет сложным и опасным процессом. В теории, конечно, ничего такого с запуском случиться не могло - при тамошних-то программах безопасности. Но то в теории, а судя по тому, как быстро господа Рыбак и Санин прикрыли расследование чугунной крышкой, на практике все обстояло не так хорошо.

Так вот, этих господ он совершенно не понимал. Потому что Надя Орлик к настоящему моменту добралась уже не только до природы сообщения об убийстве Энгеля (что естественно), но и до того, откуда именно оно пришло, до личности предполагаемого автора – и до того обстоятельства, что автор совсем недавно исчез в неизвестном направлении с явного согласия рецивилизационного начальства. Потому что если бы начальство было не согласно, оно бы уже стояло стеной от моря и до неба и требовало возвращения и компенсации. Ну допустим, Надя Максимовна и ресурсами обладает нерядовыми, и сама специалист такого свойства, что тому же Марченко слегка форы даст, за счет опыта и методичности – а потому поиски свои маскирует и скрывает довольно тщательно. Ну допустим, Олег к заметанию следов тоже подошел ответственно – и его роботы не только отслеживают и пишут всех, кто пытается пройти тем же путем, но и, записав, уничтожают все данные и хвосты визитеров, чтобы больше никто никаких грибов с этой поляны не собрал.

Но это все – в пользу бедных. В мире есть специалисты получше их всех троих. Мощности тоже есть – то же ЦСУ взять… Вот падет глаз господина де Сен-Жермена на всю эту беготню, вот сделает он из нее очевидные совершенно выводы (если весь этот джаз вообще не его работа), кстати, господин Кастро тоже отлично способен эти выводы сделать – и посредь Аахена встанет во весь рост вопрос о безопасности космической программы и необходимости передачи ее в надежные руки. Что господин Кастро с этими козырями, что эти козыри против господина Кастро - всё одно СССР несдобровать.

И всё это потому, что кое-кто, вполне здраво опасаясь именно этого результата, отдал приказ прикрыть расследование с вердиктом «несчастный случай на производстве» – а причины собственному персоналу объяснить не снизошел. Невесть с чего ожидая, что персонал, то есть, тот самый персонал, который Волков годами натаскивал на самостоятельность и инициативность, возьмет под козырек и послушается, просто из-за того, что начальство приказало.

Ну и конечно потому, что само возвращение в мир оружия массового поражения – каким конструктивным именем его ни называй – в сочетании с тремя, пусть очень осторожными, революциями подряд и уходом со сцены всех символов старого порядка, внушает высоким господам (людям тоже, но они устойчивей) острое чувство тревоги, нервозности, неустроенности. И они ищут дырочку, канал, возможность куда-то сбросить напряжение. Сейчас любая палка, любой донос любого Карбини могут выстрелить в какую угодно сторону. А история 19 мая – еще и не палка, она на самом деле заряжена.

Генерал-полковник думает, что утверждение, что человек произошел от обезьяны, неумеренно льстит людям. От страуса они произошли, мифологического. К нему самому это тоже относится. Только привычкой прятать голову в любую видимость песка можно объяснить неспособность предвидеть, как именно Анастасия Дмитриевна и Надя Максимовна отреагируют на внезапный вызов в Москву. Ну конечно, попытаются быстренько добраться до истины – пока их не убрали с поля.

Так что Габриэлян инструктирует духовку, чайник, пылесос и климатическую систему, некоторое время думает, морщится – и звонит госпоже Рудницкой. Во-первых, он полагает, что ей следует все это услышать, все, включая арию о технике безопасности на одном отдельно взятом проекте, во-вторых, он сомневается в своей способности достаточно внятно объяснить «гостье с подругой» - особенно «подруге» - чьи именно лапки погуляли в этом деле и чем это чревато. И чем чревата альтернатива. Потому что Сатана, как ни странно – это все-таки вещь фоновая и привычная, и если до сих пор вселенную не развалил, то на что-то рассчитывать тут можно. А вот если кто-то менее капитальный завел себе способность внушать перестроенным навязчивые идеи непреодолимой силы и кластеры памяти у них переписывать, последствия могут быть какими угодно – да и с воображением у людей дело обстоит сильно получше. А в-третьих, как бы ни обстояли дела, наблюдатель со стороны сейчас не повредит. Может быть, нынешний вечер удержит господина Рыбака от резких движений.

***

Когда госпожа Рудницкая входит в дверь, запах миндальных коржиков поглощает ее целиком.

- Это, - говорит госпожа Рудницкая, выслушав устно ту причину приглашения, которую ей не поведали заранее, - феерия. Это гребаный цирк. Это… у меня слов нет.

Слова у нее есть, она просто тянет время, отбирая их. Те, кто ее слушает, и те, кто будут слушать потом, пересматривая записи, слишком хорошо умеют слышать слова и читать между строк. Впервые за многие годы, за десятки лет Яна Борисовна не представляет, что стоит озвучить, а о чем лучше промолчать, потому что не представляет, что именно тут сделают из ее слов, а еще хуже - из умолчаний. Кажется, сам повод к сегодняшней встрече заварился и вскипел - в очередной раз - именно из-за умолчаний и недоговорок. Ну что ж, как она сама говорила ранее - здесь не американская армия, которой у Америки до сих пор нет, так что не американская армия в квадрате. Ask & tell.

Она оглядывается еще раз - определенно не армия. Квартира расползается в разные стороны, как в старой компьютерной игре. Не сразу и понимаешь, что исходно их было две или три – и как минимум одна не являлась жилым помещением. Сейчас в это нежилое частично заезжает углом кухня, поэтому крупная терракотовая плитка на полу вдруг переходит в старый желтый паркет. Старый – не потому что потертый, а потому что теперь такого и нет. По кухне вольно располагается разномастная и разновековая мебель. Ухоженная, наглая, уверенная в своих правах, уступающая только книгам.

Книгами, накопителями, разными системами воспроизводства, экранами всех форматов, но в первую очередь – книгами, завалено, заставлено, завешено все. В посудном шкафу. На полочке для чайника. Над цветочным горшком, практически в объятиях фиалки. Над плитой, потому что готовить – и не читать с удобствами? Явно немыслимо для хозяев дома. Запаха пыли почти нет. Госпоже Рудницкой почему-то кажется, что найдись у нее на хозяйстве мешочек с пылью, как и положено злой фее, и вздумай она присыпать ею, например, близлежащие «Ранневизантийские знаковые системы», «Теорию анекдота» или «Анналы института Пуанкаре» - то тут же приедет или прилетит сумрачная бытовая техника и поглотит всю пыль без следа, а с нею, скорее всего, и саму фею. Потом понимает: зря кажется. То есть, техника наверняка есть и прибудет непременно, но святыней книги не являются. Здесь ими пользуются. Читают за едой, пишут на полях, а, принимая гостей, выставляют на кухонный стол шесть разновидностей свежеиспеченного печенья и не убирают книги – мало ли, что гость употребляет к чаю.

- Вы же наверняка знаете, - говорит она, выбирая уютную нишу между книгами на подоконнике, - что мы с доктором летели сюда не вполне прямо. Через, не побоюсь этого слова при вашей защите, Мазандаран. Где пути к Мазендерану, вы тоже знаете. Ну и догадываетесь, почему таким зигзагом. Мне там все, что увидели и услышали, подробно и без утайки рассказали. Поэтому я без лишних сомнений прилетела в Москву, не опасаясь подвохов. И до сегодняшнего дня мне казалось, что всё хорошо. Все всё знают и понимают, поэтому и говорить не о чем. Оказывается, нет! Так чего вы от меня хотите, Вадим Арович? Чтобы я убедила двух прекрасных юных дам перестать искать третье дно там, где и второго-то нет? Или…

Она осекается, глядя на обоих хозяев, один из которых стоит перед ней, а другой, почти незаметный сейчас, растекся по креслу за ним. Обоих очень трудно читать, впрочем, к этому она почти привыкла - но сейчас это фоновое наблюдение навело ее на мысль, которой стоило прийти на месяц с лишним раньше. Что они, так же как и она сама, не связанные с Аркадием Петровичем ничем, кроме любви и уважения, собственно, знают? Саму Рудницкую они не расспрашивали, и тогда она считала, что просто Рыбак всех информировал в достаточной степени. Знают - вот и не спрашивают. Оставались детали, типа “лапок”, но основное было им открыто. ”Оказывается - нет”, повторяет она еще раз, про себя.

Она еще раз смотрит на хозяев. Углы поз, запахи, микромимика, движения глаз…

- Вы - гордый человек, Вадим Арович? - спрашивает она, стараясь не сваливаться совсем уж на инфразвук, это было бы невежливо, но не вылететь туда трудно, очень трудно. Говорят, Волков этого красавчика как-то собственноручно отходил чем-то под руку подвернувшимся; тоже, наверное, с трудом сдерживался. - Вы гордый человек. Вы хотели все узнать самостоятельно. И очень заботливый. Позаботились о моей безопасности ввиду предполагаемой мистической угрозы. Поэтому теперь две женщины намного младше меня перебудили весь гадюшник. Весело вам?

- Я не настолько гордый человек, чтобы не понимать – в одиночку я не смогу их в достаточной степени убедить. Для них сейчас приоритет – установить правду и заставить окружающих признать ее, - отвечает спокойно, с тенью досады хозяин квартиры.

На выговор он реагирует тем, что никак не реагирует. Выдержка и конструктивность - на зависть большинству старших. И вслух произносится ровно то, что сейчас самое главное. Важнее предыстории. Суть проблемы. Это не политическая ситуация, это личное дело.

Потому что в противном случае, Надя Максимовна Орлик, годами занимавшаяся безопасностью «Харона», непременно заметила бы, что в результате ее действий бывший «Харон» рискует попросту попасть в чужие руки, а с таким трудом скроенная страна – развалиться по линиям напряжения.

- Замечательное место Москва, - констатирует Габриэлян, - кто куда ни выйди погулять, а перспективы почему-то одни и те же.

Госпожа Рудницкая слышит и анализирует слова, но сфокусирована на совсем ином. Вот перед ней почти непонятный силуэт, вроде бы человек, но по ауре - прав Тимур - крупное животное, гепард. А вот из невнятного, размытого ореола проступает сначала что-то аморфное, неравномерное и в неожиданных местах натянутое, размазанное, разорванное… и вдруг перестраивается в четкую, острую, хищную и предельно целеустремленную фигуру. Словно из мятого листа радужной фольги складывается уже не фольговая, а стальная ракета.

Это невероятно красиво и столь же эфемерно. Редкое, штучное зрелище. Прекрасное ещё и тем, что случилось вовсе не оттого, что госпожа Рудницкая только что обшипела человека. Самостоятельно. Она даже не послужила катализатором.

- Это у вас процесс расстановки приоритетов так выглядит? - спрашивает она, пряча за сарказмом завороженное восхищение.

И тут, увы, звенит звонок, древний, электрический, как из её детства - и хозяин удаляется открывать дверь.

- Да, - говорит Кессель.

- Очевидно же, - говорят они хором. Пароль - отзыв аахенской делегации.

Потом госпожа Рудницкая занимает место рядом с Андреем Робертовичем и старается умалиться по мере сил ради гостей. Потому что настроение гостей ей было слышно еще от двери подъезда.

Как выглядит торнадо? Это зависит от того, где вы находитесь, где стоит солнце – и какой мощности смерч. Но обычно: расплывчатая внешняя оболочка, небольшое облако мусора у самой поверхности, бичеподобная воронка внутри. По энергетике в самом благополучном случае равны мощности эталонной атомной бомбы. Против солнца – темны, в степи и в городе – почти невидимы. И вообще внешность обманчива. Вот кажется, что входят в помещение две прекрасные дамы – одна помоложе, другая постарше, хотя на самом деле все наоборот, а в печальной реальности – вот она, Надя Орлик, внешняя воронка, незаметная, сливающаяся с окружающим воздухом, пропусти момент – и ты уже летишь, и Анастасия Кузьмичева – тонкая черная веревка внутри: здесь крошится металл, закручиваются винтом армированные поверхности, а от менее прочных вещей остается только мусор, своевременно подхватываемый внешней воронкой. Кажется – два человека, вернее, человек и перестроенный, а оно одно. Оно. Торнадо.

***

Тимур Ирекович Фаттахов весьма доверял своему консильери. Доверял, но не полагался на него. Он очень высоко ценил скорость и качество мышления, обширную эрудицию и довольно успешные попытки стать вездесущим и всеведущим. Господина председателя изрядно удивляло, что человек в позиции Габриэляна и с характером Габриэляна практически не пытается начальником манипулировать и играть с ним. Как понимать такую прозрачность и добродетель, учитывая нрав хитрой бестии, Фаттахов пока еще не знал. То ли астения после травм и лечения, то ли побочный эффект реабилитационной терапии - а то ли попросту отсутствие достаточного интереса к начальству. И в глубине души, и на поверхности ее Тимур Ирекович считал себя простым как булыжник и прямым как линейка, а потому совершенно не удивился бы, что консильери при нем скучно, притом настолько скучно, что даже и на шкоды уже не тянет.

Если ваша кошка не скачет по полкам и не играет в меховую мышку - плохо дело.

Поэтому то, что о переполохе вокруг Анастасии Кузьмичевой господин председатель узнал вовсе не от своего консильери, который ни словом не обмолвился о скандале, в том числе, с участием членов Совета, Тимур Ирекович первоначально воспринял довольно благосклонно. Товарищ начальник СБ Совета наконец решил решить, что стоит и чего не стоит знать председателю Совета? Это интересно.

Долго и сложно разбираться не пришлось, благо, была у Фаттахова референтура и в Службе Федерализации, и в Совете, и все эти девочки и мальчики ревностно относились к своим обязанностям и ревниво - к положению Габриэляна и друг друга, так что работали с душой.

По мере обработки информации Тимур Ирекович проникался и обалдевал, обалдевал еще больше и проникался все глубже. До бывших печенок и селезенок, должно быть.

Итак, госпожа Кузьмичева, Анастасия Дмитриевна, краснодарская смотрящая, последний птенец Волкова, малолетняя по любым меркам барышня - лет примерно двенадцати, - которая с мая месяца тихонько шуршала, пытаясь понять, что же случилось с мастером, и наверняка, в силу возраста и глубокой погруженности в аппаратные интриги, была параноидально уверена, что дело начисто нечисто, ухитрилась довести до истерики господина Тарыгина, Алексея Степановича, смотрящего Екатеринбурга, инженера-металлурга, по человеческим меркам ровесника Фаттахова, а в качестве перестроенного лет на десять помладше. Уже хорошее начало.

И что же делает дражайший Алексей Степанович, от которого Анастасия Дмитриевна вышла, по отзывам лично видевших, практически в трансе и на негнущихся ногах - оставим пока в стороне сам факт, а то ведь в ее возрасте и без мастера в таком состоянии на улице…

Алексей Степанович жалуется господину Рыбаку (содержание разговора неизвестно). Алексей Степанович устраивает сеанс конференц-связи с Байконуром (содержание переговоров неизвестно… пока). Алексей Степанович отменяет вылет в родной Екатеринбург и устанавливает силами своей охраны слежку за Анастасией Дмитриевной.

“Тварь пятнистая!”, думает на этом сообщении Тимур Ирекович - и отнюдь не про Тарыгина, впрочем, он еще не раздражен, скорее озадачен. Тварь пятнистая, кошечка крупная, выздоровела и решила, что вот это все сама разрулит, и это такие мелочи ниже уровня господина председателя, что и докладывать не стоит? Член Совета, кажется, замышляет устранение смотрящей стратегического региона - но это мелочи, на которые председателю Совета отвлекаться не стоит? На что же тогда, по его мнению, стоит? И как, собственно, они собирались разрешить эту ситуацию, удержавшись ниже уровня его санкций?

Можно было бы, конечно, понаблюдать за развитием и дождаться возвращения Рыбака, который до ночи убыл по каким-то чрезвычайно тайным и важным делам и был вне доступа по соображениям секретности. В конце концов, отношения между байконуровской командой - территория Федора Федоровича; а вот между членами Совета и важными функционерами - его, Фаттахова. Ждать до полуночи не хотелось. Фаттахов знал Тарыгина не один год, приятельствовал с ним, делал общие дела, и помнил, что тот, при всей своей бездне достоинств - существо нравное, вспыльчивое и гневливое, но, в отличие от своего мастера, более поверхностное. Шторм, а не цунами, вызванное подземным извержением.

Так как Тарыгин отлет отменил и сидел в своем кабинете, всего-то этажом ниже, а зайти к Фаттахову со своей печалью по поводу Кузьмичевой не собрался, председатель зашел к нему сам. Довольно демонстративно, без звонка и стука, отодвинув секретаря и открыв дверь своим электронным ключом.

- Алексей, - говорит он с порога в ответ на удивленный взгляд и пошедшее по спине и плечам хозяина тепло. - Что ты творишь?

Надо отдать Тарыгину должное, он не валяет дурака и не выспрашивает, что же именно он творит и что известно Фаттахову, не пытается как-то играть с этими фактами. Он обрисовывает ситуацию как ее видит, и все это звучит довольно разумно и здраво. Первые пять-шесть фраз. Далее Тимуру Ирековичу приходится обалдеть и проникнуться еще глубже, хотя куда же дальше-то?..

Анастасия Кузьмичева, нехорошая малолетняя вобла стоеросовая (такого Фаттахов еще не слышал) лезет не в свое дело, будучи совершенно посторонней проекту “Харон”, который Тарыгин, можно сказать, лично отлил и прокатал и доставил на Байконур, пытается разнюхать, что там вышло, и главное, главное - пытается дискредитировать все, сделанное Волковым. Падальщица она и мерзавка, эта Кузьмичева, и поскольку она не успокоилась, а еще и вошла в союз со второй малолетней мерзавкой, проворонившей Аркадия Петровича, и нагло тут по Москве разгуливающей, нет бы удрать куда-нибудь не ближе Африки…

На этой удивительной ноте Тимур Ирекович хлопает ладонью по столу и говорит несколько слов, которые употребляет крайне редко и в основном на стройплощадке в момент аварий.

Алексей Степанович, уведомленный в доходчивой форме, что он утратил адекватность и несет ерунду, осекается.

- По порядку. Что узнали? Чему угрожают?

Тарыгин сводит брови в линию и нагревается еще на несколько градусов.

- Тебе-то что? - вполголоса гудит он. - Ты-то кто? Ты не его. Ты не наш. Не твое дело. Не лезь в это, добром прошу.

“Ух ты, ах ты, все мы космонавты!” слышит Тимур Ирекович где-то в затылке шутовской срывающийся голосок под визг гармошки.

- Сворачивай свои разведывательные и оперативные, - говорит Фаттахов спокойно, потому что ему волноваться уже не о чем, а пускать вдоль хребта волну разогрева мышц и не нужно. - С ней что случится, я тебя расчленю. Протрезвеешь - зайди.

Разворачивается и уходит, не опасаясь атаки сзади, и параллельно интересуется у референта, где сейчас госпожа Кузьмичева.

Результат его отчего-то не удивляет.

Все то время, что он идет обратно по коридору, все то время, что спускается в гараж, и весь недалекий знакомый путь до места назначения Тимур Ирекович почти одержим одним простым желанием. Вернуться в кабинет, закрыть дверь и заняться текущими делами. Он не не птенец Волкова, не его же выкормыш, не строитель космических городов, правильно скорбеть рылом не вышел, информации никакой ни от кого не заслужил – значит делать ему в этом конфликте нечего.

Мысль об этом – приятна. Удобна. Он отливается в нее при ходьбе. Ему не дано. Ему не надо. Так он и не будет. Проще простого. Всегда знал, что ему, строителю, усиленной землечерпалке, не следует быть здесь. Ошибка. Сначала волковская, потом его собственная. Там, в Аахене Фаттахову показалось, что вокруг что-то возникло, что он теперь может не только работать, но и дышать. Показалось, правильное слово. Сейчас Фаттахова заставляет двигаться разве что убеждение, что он взял на себя эту работу и обязан ее делать. Объяснить, кому обязан, он затрудняется. Самой работе, вот кому. Как минимум, работе.

Слева в скоростной линии возникает «окно» - и Фаттахов перестраивается туда, практически боком, под углом в девяносто. Горячий воздух снаружи, поток движения на дороге обтекает его, не прикасаясь. Все штатно, он едет по делу. Ему нужно задать несколько вопросов о том, что здесь происходит – и что может произойти – действующие лица находятся в одной точке, их проще расспросить сразу. Это важно и срочно, так что время на дорогу окупится сторицей. Текущие дела на то и текущие, что никуда сами не утекут. Подождут.

Тимур Ирекович знает, за какой информацией едет, но почему-то не понимает, зачем ему являться туда, куда его тоже не позвали. Рудницкую Габриэлян позвал, а Фаттахова не счел нужным. И Яна Борисовна не сочла нужным, даже позвонить, даже поставить в известность. В этом они никак не отличались от Тарыгина и прочих, кто там составил заговор для защиты проекта и памяти Волкова. Зачем председателю Совета вставать между двумя группами взрослых существ, решительно не нуждающихся в его вмешательстве? Затем, что это его работа, напоминает страшный сержант, а все остальное – вымыслы и домыслы.

На подъезде к набережной эти качели набирают амплитуду настолько, что Фаттахову кажется: от разворота обратно через двойную осевую его удерживает только нежелание уподобляться Чашникову. А так… Не нуждаетесь – не надо. Посторонний – и ладно. «Вы столько раз твердили мне, что я человек – а с вами я навсегда остался бы волком…» Вот тут Тимур Ирекович начинает смеяться так, что, кажется, пугает соседа в правой полосе. Давно с ним не случалось такой глупости. Взрослый султан: ничего еще не выяснил, ничего пока не узнал, услышал одну дурацкую фразу от кем-то укушенного администратора, явно находящегося не в себе, обиделся и опять вообразил себя самозванцем. Еще можно было дверью хлопнуть и заявление об уходе написать. Непонятно только – кому. Волкову, наверное. Прямо туда.

Он поднимается по лестнице пешком. Квартира надежно и незаметно защищена. Невозможно расслышать, что в ней происходит и сколько именно лиц, какого возраста - и все же прорывается, распухает не на этажи, на кварталы фон. Там, на шестом, вдохновенно ругаются люди и перестроенные, но, кажется, никого еще не убивают - и надо сказать хозяину, что фильтры на звук и эмоции у него отличные, а вот про запахи они забыли. Очень человеческая ошибка, а если к тебе захаживают такие гости, то нейтрализатор нужно ставить, причем много раньше. Где-то у подъезда.

Это уже все привычные рабочие мысли, спокойные. Недавняя внутренняя драма отпустила. “Сам виноват”, констатирует Тимур Ирекович, “вломился к этому истерику весь душа нараспашку, буквально, вот и заразился…”

***

На звонок в дверь Кессель говорит «свои» - и идет открывать. Показатель общего благополучия: все остальные не прекращают злобного спора. Госпоже Кузьмичевой – и особенно гражданке Орлик – объясняют, откуда вообще взялись некогда войска ССН и почему эта весьма могущественная служба укомплектована почти поголовно людьми. Особенно руководство ее. Потому что, конечно, люди и оружие массового поражения – это сочетание заведомо опасное, но старшие и оружие массового поражения – это сочетание столь же заведомо невозможное. Либо оружие уничтожат от полной невыносимости (как и вышло с большей частью средств дальнего действия), либо начнутся клановая дележка и неклановые срывы и довольно быстро что-нибудь случится. Прецеденты были, даже в Реконструкцию.

Так вот, если история с сообщением и несостоявшейся аварией выплывет на свет сейчас и в урезанном виде – то у Аахена появится не только прекрасный мотив отобрать у СССР механизм, едва не вызвавший катастрофу, но и процедура, по которой это можно сделать, и нейтральная организация, которая для такого и создана. Добавит себе армия ССН космические войска. Лифт-то формально никто не тронет, лифт - гражданский проект. А вот бывший «Харон» и молоток, и система страховки – это прости-прощай. Последствия такого поражения для проекта и страны, с учетом общей привычки перестроенных атаковать слабого на добивание пояснять надо?

- Это – если по процедуре... - говорит Габриэлян. – Но вы же, Анастасия Дмитриевна, не хуже меня знаете, что армия может начать и сама. Они и без нас докипели до «заговора генералов» и планов переворота. При Волкове мы были союзниками, но шанс перехватить молоток и начать, наконец, диктовать свои условия - это вещь, мимо которой трудно пройти. В этом варианте мы с вероятностью останемся и без ССН, и без армии. У нас есть кое-что и на такой оборот событий, но не дороговато ли выходит?

- И что теперь, это повод терпеть клевету, которая…

- Анастасия Дмитриевна, - звучит из комнаты вкрадчивый шелест, знакомый и незнакомый одновременно. - А какую правду вы хотели бы рассказать?

- Вы вовремя, - кивает Кессель, глядя незваному гостю в глаза.

Тимур Ирекович, как обычно, и не кивает, и не моргает, а тем не менее вполне явно выражает и согласие, и приветствие, и нежелание прерывать разговор и привлекать внимание. Кессель думает об этой бытовой телепатии и ее механизме, и не сразу понимает, что видит перед собой новую версию господина председателя - разом и моложе, и старше, и живее, и с серой печатью обычной человеческой усталости на лице; откуда, спрашивается…

В этом возрасте и статусе войти в комнату, никого не перебив и не перетянув на себя фокус просто самим фактом появления - то ли отдельное искусство, то ли мерило напряжённости разговора.

- …идею, что Аркадий Петрович сначала сорвался и хотел что-то обрушить, а потом остановился, как смог, это я еще могу понять. Это ошибка, все было совсем не так, но я понимаю, откуда. Я, я точно видела, что там был зазор, но я оказалась ближе всех, другие могли пропустить. Он правда был в страшном гневе, он правда хотел… но по-моему ему чего-то жалко стало, едва ли не технику. Он настолько успокоился, что ко мне дыхание вернулось и я стала понимать, где нахожусь, кабинет вокруг видеть, руки чувствовать. И вот тут пошла вторая волна. Это был не гнев, не его гнев, я вообще не знаю, что это такое было. Оно его двигало, Аркадия Петровича, как рука перчатку, изнутри, а он что-то так… очень уверенно, очень концентрированно сделал - и пришел свет. Я понимаю, у всех разное. Но этот, Тарыгин… он в меня пытался вбить, что Волков нас убить хотел, уничтожить и его разразило во избежание. Ему слов было мало, он меня переписывал, как битый кластер.

Кессель располагается в дверном проёме: отсюда открывается прекрасный вид на всю систему.

Вот госпожа Кузьмичёва, яростная и хрупкая в раскаленной вере в свою правоту.

Вот товарищ Орлик, с непроницаемыми лицом и фоном, но в позе человека, который только что получил веслом по физиономии: в осознании политической подоплеки действий владык "Харона".

Вот Габриэлян, в роли медиатора и модулятора переговоров, по виду - вполне довольный течением разговора, и только Кесселю известно, что нечем тут быть довольным. "Влево ехать - рану мыть. Вправо ехать - яму рыть. Прямо ехать - пьяну быть": всё равно приедешь к удивительной истории господина Амару.

Вот госпожа Рудницкая, разлегшаяся в старинном кресле, подперев щеку кулаком, слушает, сама любезность и сочувствие, как монолог Анастасии Дмитриевны начинает буксовать на каждом обороте.

А господин Фаттахов проскользнул за это кресло и старательно прикидывается обоями, и обои, убоявшись, потакают бывшему разведчику. Маскируют.

- Анастасия Дмитриевна, - очень бережно спрашивают госпожу Кузьмичёву, - если отбросить господина Тарыгина и удивительные его апокалиптические откровения, вы уверены, что рассказанная вами правда лучше клеветы о несчастном случае? И что она хотя бы принесет меньший вред?

- Понимаете, - Анастасия Дмитриевна старается не захлебнуться рассказом, - когда я смогла хоть как-то рассортировать то, что видела и ощущала, я проверила у тех, кто занимается психиатрией, как выглядят компульсии и прочее. Как они выглядят у нас и если смотреть нашим зрением. Мне было легко это сделать… сравнительно бесшумно. Я знакома со специалистами, это входило в круг моих интересов и раньше, я могла замаскировать запрос. В общем, ничего похожего. Простите, но я убеждена, что была атака, извне. Это был теракт, с самого начала, и Аркадий Петрович его не устроил, а предотвратил. – Она замолкает, выдыхает. – Этот заговор молчания – я думала, что это в первую очередь подлость и неблагодарность. Я была неправа. Но это по-прежнему… ошибка. Ведь тот, кто напал - к сожалению, я не думаю, что свет раздавил его насмерть. Он еще где-то есть и вряд ли остановится на достигнутом...

- Да хватит, - очень резко говорит, рычит почти Надя Орлик. - Это был теракт и ты, Габриэлян, уже арестовал исполнителя. Давай, рассказывай.

В просторной комнате внезапно делается очень много господина председателя. Нормальное его количество, собственно говоря, просто по контрасту кажется - много.

- Так. Теракт. Интересно. Но прощу прощения. Анастасия Дмитриевна, с начала, пожалуйста. С самого.

- Почему я должна… - вскидывает голову, и как бы не с намерением выйти вон немедленно, госпожа Кузьмичева.

- Потому что. - говорит Фаттахов, медленно и твердо, словно гвозди забивает, но гвозди эти какие-то не страшные, не опасные, а наоборот, обстановка с удовольствием на них повисает и обретает четкий внутренний строй. - По пути сюда посетил Алексея Степановича. Опасаться его более не стоит. Вероятно, - добавляет Тимур Ирекович после крошечной паузы, в которую входит общее понимание, что если его все же стоит опасаться, то опасаться наверняка стоит еще и войны между старшими правителями ЕРФ. - Он… произвел тяжелое впечатление, - выплевывает по слову Фаттахов. - Излагайте.

- У-уу, - говорит госпожа Рудницкая, одновременно поднимая руку и укладывая ладонь на спинку кресла где-то рядом с председателевой, и настойчиво ловя взгляд Кесселя. - Змееборец...

Лицо и капюшон Анастасии Дмитриевны, явно (и ошибочно) представившей, что именно потребовалось для того, чтобы господин Тарыгин со всем его воображением перестал быть угрозой, столь же явно выражали полную готовность рассказывать все, и с начала, и в подробностях.

Часть рассказанного – о семье, интриге, интервью, политике господина де Сен-Жермена, том, какие парадигмы навязывают новоперестроенным мастера, центры и инструкции, и том, как эти парадигмы влияют на восприятие у одних и тех же особей («да, сразу после инициации почему-то было ощущение, что личность раздваивается, сказали, артефакт перестроения, быстро пройдет, и правда прошло»), было для Кесселя новостью. Все прочее – белое пламя, пресловутое «раздвоение», вернее, «растроение» личности, страстное желание понять, были очень знакомы.

И еще под горло знакомым было то, что рассказывала Анастасия Дмитриевна о последнем моменте перед тем, как стал свет. Эта попытка двигать внутри, задавить весом, заместить, вытеснить, переварить, сохранить, но занять место, удержать форму, но лишить воли, но присвоить… все одновременно – это было с ним самим. Это было с ним очень долгое субъективное время, доли секунды от начала действия экзорцизма до его конца. Но экзорцизм над ним провели извне, свободной доброй волей. А Волков посреди всего этого сумел, умудрился, захотел сделать это сам. И сделал.

Бедная Анастасия Дмитриевна: пережить, ощутить, запомнить и остаться с этим опытом совершенно одной, потому что никто из тех кто должен был, кто обязан был, кому просто по-человечески следовало ее выслушать, даже не подумал этого сделать.

- Спасибо, - коротко кивает господин председатель, и не хватает ему только пятнистого кителя с безупречно белым подворотничком. - Андрей Робертович, прокомментируйте.

Взгляд Габриэляна, обращенный на господина председателя, теряет всякое выражение, становится совершенно плоским – и даже кажется что от внутренних уголков глаз вниз пошли черные линии.

Кессель кивает ему - все в порядке - и говорит:

- У меня то же самое. Мне для первой охоты подсунули коллегу. Я ее знал до того, человек она была замечательный. Когда почти догнал ее, увидел сквозь стену белый огонь, легкий, полупрозрачный. Поделился натрое. Часть хотела догнать и проглотить, втянуть в себя и порадоваться – она знала, что вот этот огонь, это вкусно, это здорово. Часть не желала причинять ему вред, совсем. Не только потому, что человек, женщина, знакомая, но еще и… как первый фейерверк в детстве – светит, грохочет, что это, почему это, как оно летит – и пусть не кончается никогда. А часть вела себя как Шерхан, увидевший красный цветок. Страшно, ненавистно и при нем ты не хозяин джунглей, а паленая кошка, но если удастся раздавить вместе с человеком, оно уйдет и некоторое время не вернется. – Кессель покачал головой, - И еще, первый и второй – это был я. Они ощущались как разные «я» меня, при том, что первый был молодым и неопытным. Третий – совсем посторонний. Очень сильный, злой и напуганный – и невероятно глупый. Вернее, вот как если бы его разум находился в другом месте, а эта часть потеряла с ним связь, но не помнила об этом. Ставила себе задачи в разы сложнее, чем могла решить…

- Спасибо. Свет, жажда - значит, видят все. Объяснения определяют понимание? - Господин председатель берет крошечную паузу, глядя в противоположную стену. - В первый раз мастер сказал: хищник хочет лучшее. Так видит лучшее. Хотеться будет, но нельзя. Ты человек, решаешь ты. Так и есть. - Фаттахов слегка пожимает плечами, мол, вот, чего же боле, и нужно ли что-то большее, если вот так все логично и удобно.

Кессель думает, что либо покойный мастер Фаттахова, помимо выдающихся подрывных талантов, владел каким-то тайным даром заклинать всякую дрянь словами: сказал птенцу «этого есть не надо», и птенец уже сто лет слушается, не ест. Либо наш Маугли уже век подряд игнорирует очевидное на чистой силе воли. Либо его просто пока не пробовали на зуб всерьез. Последний вариант, на самом деле, исключен – судя по тому виду и состоянию, в котором господин председатель вошел в квартиру, и реакции Яны Борисовны, его как раз только что пробовали, и очень крепко, а он, если верить ЦСУ, даже скорость нигде не превысил и машину сюда по ниточке довел, причем за рулем сам сидел, автопилоту не доверил. Значит, остаются первые два. Тоже, впрочем, невероятные.

- Алексей Степанович произвел на вас тяжелое впечатление, - Кессель совершенно уверен, что это бестактный вопрос. Он также уверен, что вопрос этот вполне уместен. Впрочем, он задал бы его в любом случае. – Могу ли я спросить, какое и чем именно?

Потому что на Анастасию Дмитриевну он тоже вчера произвел тяжелое и сильное впечатление – но явно совсем другого свойства.

- Были... Союзниками. - Пауза эта довольно много говорит Кесселю: Тимур Ирекович хотел сказать как минимум “приятелями”, но передумал, ибо обнаружил, что заблуждался. - Установил слежку. Нахамил. Нарывался. Неадекват. - Оратор делает еще одну паузу и говорит на полтона выше: - Индуктор бреда. Сказал мне, что я чужой. Не их породы. Я почти поверил. Убедительный такой.

Андрей Робертович готов сочувственно отвернуться - судя по осанке и прикушенной губе, господин председатель глубоко осуждает себя за глубину и степень душевного стриптиза; готов, но не отворачивается и не отступает - и вовсе не в порядке мести за недавнее “прокомментируйте”. Просто это прекрасная и абсолютно необходимая иллюстрация.

- И чего вам более всего хотелось после этого разговора?

Тишина звенит перетянутой струной, тишиной этой можно резать не только сыр…

- Хлопнуть дверью, - улыбается вдруг Тимур Ирекович. - Послать всё. Совсем.

- Спасибо, - говорит Кессель.

- Не сходится, - роняет вдруг Надя, портя мхатовскую паузу, и взгляды скрещиваются на ней. - У вас, прямо как у Тарыгина, получается, что Аркадий Петрович хотел что-то сделать в отместку за эту новость, потом передумал, но было уже поздно и понадобилось покончить с собой, чтобы остановить. - Формулировка вымораживает атмосферу как жидкий азот. - Только в логах ничего нет! Ни одного отклонения от стандартной процедуры! Там даже нет ничего такого, ради чего стоило бы от пульта отойти. Вообще ничего. И сама процедура не так устроена. Там одних кодов подтверждения вводить...

- Совершенно верно. - кивает Габриэлян. – В логах вообще ничего нет. И давайте сначала. Допустим, Аркадий Петрович помнил все коды и у него был приоритет – это действительно так. Допустим, он мог пересчитать курс в уме достаточно быстро – Санин был уверен, что мог. Он мне как-то рассказывал, Санин, что Волков когда-то давно на пари на стенде клал баллистическую ракету в любую мишень и уводил ее от перехватчиков в режиме реального времени. С пульта. Допустим, вообще не важно, правильно ли он что пересчитал, главное, чтобы ракета с этого курса могла только упасть с достаточной высоты – и чтобы дальнейшее вмешательство было блокировано. Но грузовая ракета – довольно большая и сложная вещь. Ее переориентация – вопрос времени. Совсем необратимой ситуация стала бы не сразу.

Самое главное: ввод можно было в любой момент пресечь там, в ЦУПе, на физическом уровне. На первой нештатной команде. Там сколько было взрослых старших, включая Санина? Так чего же опасаться? Нечего. Если только Аркадий Петрович не имел оснований думать, что ему никто и никак не помешает ни на какой стадии – потому что никто ничего не заметит.

Так вот, основания он имел. Во-первых, весь этот разверзшийся ад «слышали» вы в Краснодаре, Тарыгин по дороге из Тагила в Екатеринбург, Рыбак в Москве – он даже вызов послать успел… Даже на орбите слышали. А вот старшие и люди в одном с Волковым помещении вообще не знали, что у них что-то происходит, пока он не рассыпался. А ведь их, как правильно заметил Тарыгин, этой «волной» размазать должно было. Да что там «волной» - одним переживанием такой силы всю округу бы пережгло без различия биологического вида. Во-вторых, сколько для вас тянулось время от сообщения до того как стал свет? Я не только про субъективный опыт. Вы, Анастасия Дмитриевна, простите, успели стол изувечить, подлокотник в спираль завернуть, очнуться – и на втором заходе окончательно превратить кресло в фигуру Дали – а ведь это не одномоментный процесс. Федор Федорович за этот же срок полностью набрал текстовое сообщение, осмысленное. И отправил. А в центре управления по хронометражу прошло меньше четверти секунды.

Габриэлян коротко двигает ладонью - и очередная книжная полка радостно выпускает из себя фасеточную голову проектора.

- А в третьих и как всегда в главных, я никого не арестовывал. Тем более, подозреваемого. Я, с личного разрешения госпожи Цабар и при любезном содействии СВР, доставил пострадавшего сотрудника службы Рецивилизации к профильному специалисту, по воле обстоятельств находящемуся в Москве. - Габриэлян разводит руками. - Надя Максимовна, когда я звал вас сюда посмотреть кое-какие интересные записи, я не вводил вас с подругой в заблуждение.

Дальше посреди комнаты прямо на анахронистическом ковре возникает Хосе Эстебан Гонсалес Амару со всем своим мгновенным перенесением через континент в Ялту, то есть Белен, и общением там с Марией Йосияма, три года как покойной – а также с реальной его траекторией, восстановленной по приборам станции «Саргасса-3» и воспоминаниям сотрудников – и никакого Белена, естественно, не включавшей. А также результаты аппаратного мониторинга там возникают и показания экспертов, единодушные - Хосе Эстебан Гонсалес Амару искренне и полно помнит свой день посекундно. И это не тот день.

Еще на середине кинопоказа Кессель перемещается к дивану Анастасии Дмитриевны, встает справа от нее - и она, не отрывая взгляда от стереокартинки, находит на ощупь ее руку и вцепляется в нее так, что был бы он обычным человеком, понадобился бы ему протез. Кессель не возражает. Именно за этим он сюда и подошел. Лицо и поза Кузьмичевой выражают глубину экзистенциального кризиса и панику, которая вот-вот перейдет в активную фазу. Из квартиры не так просто выбраться, как кажется, но обстановку жалко, а женщину жалко гораздо больше.

Мысли ее понятны: нас можно изолировать? Вот так запросто, и даже в возрасте Аркадия Петровича? Начисто переписать как текст на планшетке - и оставить нас с верой в полную целостность наших мыслей и воспоминаний? Как тогда жить, как действовать, как делать хоть что-то, если ты - меньше чем бумага для какой-то неведомой и явно неблагой силы?! И что такое тогда - ты, кто тогда ты?..

Она вот-вот закричит, перебивая Амару - и Андрей Робертович делает то, что ему внезапно очень хочется сделать. Высвобождает пальцы и накрывает ее ледяную, ниже комнатной температуры, кисть своей.

- Не бойтесь, - выдыхает он на грани слышимости, на грани ее слышимости.

Конечно, часть присутствующих все равно услышит, но и просьбу не вмешиваться заметит. Примет во внимание, если захочет.

Из тех, кто может его услышать, один пристально разглядывает запись, а другая даже не притворяется, что смотрит. Глядит она через комнату и проекцию на госпожу Кузьмичеву и самого Кесселя. Показывает движением век: все правильно.

Вторая точка напряжения - Надя Орлик, которая таращится на проекцию, мелко и часто моргая как разбуженная днем сова. Стадия отрицания на грани перехода в стадию гнева. Вот сейчас Надя Максимовна вежливо дотерпит до конца - и выдаст всем, а особенно ВА. Кессель гадает, обойдется ли без обвинений в подделке и тупом неуместном розыгрыше. Судя по степени шока - может и не обойтись.

Голограмма не успевает еще осыпаться на ковер, как ее подсекает бархатный голос:

- Бред и абсурд. Конкретное воспоминание старшему даже собственный мастер начисто переписать не может, все равно какие-то хвосты остаются и вылезают. А вот так – сделать врезку и заменить в подробностях весь день – вообще никому не под силу. У них кадр на тысячную секунды может в пяти кластерах храниться, в том числе, в мозжечке – и каждый раз в разных, непредсказуемо. Биологи на молодых проверяли, вопрос памяти для «Харона» – вопрос безопасности. Невозможно и бессмысленно. На то, чтобы отправить сообщение, нужно полминуты максимум. Какого рожна ты нам голову морочишь?

- Розыгрыш, конечно, что надо. Опять жалко, что не мой. Только вот по результатам предварительного расследования этого самого розыгрыша Хана отдала нам своего человека. Не взяла дело на контроль, а позволила нам забрать, вообразите себе. Специалист, к которому я его направил по результатам уже своего расследования – это доктор Бьёрн Энгель. Я думаю, все здесь знают, как доктор относится к научной честности и фальсификации данных.

Габриэлян улыбается.

– А само действие избыточное, факт. Избыточное в кубе. Большинство старших верит своим глазам, ушам и памяти много больше чем мы – камерам и компьютерам. Потому что записи можно подделать, а вот им органы чувств и память не лгут. В норме. Так вот, если у тебя есть возможность влиять на восприятие и память, диктовать поведение, то провернуть эту диверсию так, чтобы никто, кроме Волкова, ничего не заметил даже потом – куда проще, чем разводить все эти спецэффекты.

«Все эти» – это не только пропавший день, хотя по красоте с ним мало что сравнится. Это еще, например, то, что все птенцы Волкова, с которых мы смогли – прямо или косвенно - снять данные за девятнадцатое число, переживали ситуацию в ЦУПе не только растянутой во времени, но и с десятисекундным отставанием. В общем, при таких мощностях – украсть секунду здесь, секунду там, толкнуть под руку, подсунуть рациональное объяснение… совсем несложно. Доложил бы господин Гонсалес Амару Хане про свою инициативу: выдать стрельбу по наркотранспорту за охоту на нелегала, получил бы по шее за глупость и сапоги на пульте… и мы бы списали как минимум половину происшествия на дурацкое совпадение и несчастный случай. Или искали бы кукловода за спиной Гонсалеса. До морковкина заговенья, вероятно. Эту механику нам показали нарочно.

- Я когда говорила про это… В конце июня, в самолете из Аахена, - поясняет для остальных госпожа Рудницкая, - я предполагала, что там будет именно пять минут амнезии. Даже не амнезии, а так. Глаза смотрят в окно, а руки делают. А это даже для моего воображения - перебор. Излишество и роскошество.

- Демонстрация силы. Допустим, это и правда были бы пять минут, а скорее - минута…

- Это бы мы легко поправили, - говорит Надя. - Вообще-то у меня все так и реализовано. Тройной контроль, независимые анализаторы, множественные ключи. Там был только один владелец процесса с абсолютным доступом. Если бы только у меня хватило наглости отобрать неограниченный доступ и у Аркадия Петровича… - Она впервые за все время опускает взгляд и говорит собственным рукам, сложенным на коленях. - Он так любил делать все сам.

- Там у вас слои архитектуры. – пожимает плечами Кессель. – Местами с семидесятых. Все делалось либо им самим, либо под него. Тысячи маршрутов.

Вывод «все не закроешь» не произносится, потому что в настоящий момент он никого не обрадует. Если нельзя закрыть доступ к параметрам запуска от одного старшего, достаточно хорошо знакомого с архитектурой, что можно закрыть от того, кто способен переписать память перестроенного?

- Собственно, не демонстрация силы. – поправляется Габриэлян. – Теракт. В классическом определении. Действие, призванное внушить страх, а уж страх сделает все остальное. Нас раздаивают на панику, на утечку – и на новый круг паники. Потенциальный ущерб… пока неизмерим. А вот есть ли за демонстрацией постулируемая сила – та самая, которая может кого угодно как угодно и в любой момент - это отдельный вопрос, который с текущими данными не решается.

- Сен-Жермен? - очень неуверенно - для него неуверенно - спрашивает господин председатель.

Потому что на стыке, на перекрестье того, что случилось с Волковым, и того, что случилось с Гонсалесом Амару, возникает для него третья фигура: простейшее. Хошаба. Та же ярость, что у Волкова – только растянутая на недели и месяцы. Та же странная неспособность оценить собственные действия, что и у Гонсалеса. К тому же, преуспей Хошаба, цивилизацию он, может быть, и не снес бы, а вот Службу Рецивилизации погубил бы точно. Им не простили бы даже падения самолетов на цитадель, не говоря уж о том, что случилось бы, упади хоть один из летающих снарядов на город. Уничтожил бы. Самое дорогое, что было у Хошабы, собственными руками. Очень похожие случаи.

Господин де Сен-Жермен в тот вечер крайне своевременно покинул аахенскую цитадель. С другой стороны, Тимур Ирекович совершенно не уверен, что даже Сен-Жермен с его столетиями опыта и давней репутацией мага и волшебника – на чем-то же она основана? – способен так основательно свернуть мозги взрослому перестроенному, который не является даже его птенцом… С третьей, есть Тарыгин и то, что его вдруг укусило, есть Чашников в двух лицах – после допроса впору поверить, что вся предыдущая глупость у него не собственная. В мистику вообще поверить легче. Верить в нее не хочется. Но мистику Фаттахов видел своими глазами, хотя бы в том старом деле с Кривцовым, а такое наведенное влияние – нет.

Не успевают присутствующие переглянуться, как под рукой у Габриэляна едва слышно гудит и над планшеткой возникает светлый образ аккуратно причесанного мальчика в белой рубашке.

- Я прошу прощения, - говорит образ капитана Марченко, округленные глаза и движение головы изображают что-то вроде вежливого полупоклона, - у всех присутствующих, но тут доктор, - и всем понятно, какой именно доктор, единственный доктор, который просто доктор, the доктор, - требует тебя, ВА. Я не уверен, что смогу его долго занимать.

- На ловца и зверь бежит, - констатирует Габриэлян. - Мы сейчас будем.

***

Перед Бьёрном Энгелем стоит прозрачная чашка с чаем, пустая на четверть. Запах яблок слышен в стране нашей. Олег Марченко превзошел сам себя – обычно доктор Энгель не пьет чай. Олег Марченко дважды превзошел сам себя - он все еще тут и явно только что замолчал. Нелегкая работа - развлекать гостя, который не желает быть развлекаем и воспринимает светскую беседу как нежелательный механический шум, и не разгласить при этом ни одной государственной тайны.

- Я вам признателен, – сообщает вошедшим доктор Энгель. Смешанному составу он не удивляется и совершенно не ждет, что ему представят тех, с кем он еще не знаком лично, например, товарища Орлик. – Это интересный материал. Что касается результатов, в настоящее время нет ни одного способа объяснить явление.

Доктор не говорит «у меня нет» и это значит, что либо с данной проблемой вообще никто никогда не работал, либо работал, но результатов не добился. Отсюда квантор всеобщности. Доктор также говорит «явление» - и это значит, что сам предмет безусловно наличествует и признан достойным исследования.

- Никаких аналогов? – интересуется генерал-полковник.

- Некоторые параллели. За последние сто лет о подобном качестве опыта сообщили те девять пациентов, которые перенесли сбой инициации или спонтанную потерю и были после этого способны что-то сообщать и пройти обследование. Присутствовали травматичные ложные воспоминания, которые объекты не могли отличить от настоящих. Кроме них, есть подкластер из числа опрошенных о видениях в инициационной коме. Твердая уверенность, что опыт имел место на самом деле, бесшовность, полнейшая убедительность – и отсутствие критики, аналогичное наблюдаемому в нашем случае. Но все это на куда меньшем объеме и без ярко выраженной целенаправленности.

- Опыт инициационной комы принято относить к истинным галлюцинациям, - говорит госпожа Кузьмичева.

Кесселю пояснения не нужны - истинные галлюцинации как правило свойственны экзогенным психозам, воспринимаются через органы чувств, отличаются полной реалистичностью и оставляют полную уверенность в том, что имели место сами события, а не, скажем, гипнотическое внушение или еще какое-то внешнее воздействие.

Остальные о себе позаботятся сами, благо, у Совета есть еще и своя отдельная база, по утверждению Олега еще не лучшая в мире, но уже в десятке.

- Неверно, - бесстрастно заявляет доктор Энгель. Автоответчики и прочие примитивные боты по сравнению с ним - актеры и ораторы. Две бледные камеры измеряют Кузьмичеву, и внезапно за пару секунд происходит перемена. Механистичное безликое лишенное мимики и жестов существо, андроид из старых фильмов, разворачивает интерфейс лектора-преподавателя. - Исследования, проведенные нами, показывают, что теория Сантаны безосновательна. Она опиралась на результаты опросов и базовое физикальное обследование. Доктор Сантана трактовал опыт инициационной комы согласно критериям DSM-5 2013 года издания, как психотическое расстройство, и предполагал, что причиной является иммунный ответ. С тех пор в центрах перестроения накоплен клинический материал, опровергающий это предположение. - Лектор оглядывает аудиторию и снисходительно поясняет: - Процесс неоднократно проводился при полном сборе данных на наиболее эффективном оборудовании. Работа нервной системы - предмет нашего особого интереса. Картина активности мозга во второй фазе инициационной комы принципиально отличается от картины любого психоза, вызванного гипертермией, алкоголем, наркотиками, токсическими агентами.

Доктор Энгель вежлив и корректен, он не может сказать «дурак ваш Сантана, бездарь, жулик и мексиканский терапевт широкого профиля - и даже в этом качестве устарел как теория гуморов». Не может, но говорит. Во всяком случае, всем понятно. Всем также понятна часть причин, по которым доктор Энгель оказался в нелегалах. Обнародуй кто такие результаты, да не в виде апокалиптических откровений очередного спонтанно исцеленного, а в виде качественной медицинской статистики, последствия будут примерно те же, что и при разглашении истории с перезаписанной памятью. Массовая прикладная паранойя.

- От картины психоза отличается. – констатирует генерал-полковник. – А с чем совпадает?

- На данный момент на основании имеющегося в нашем наличии материала, полученного на имеющемся в нашем доступе оборудовании, - это академическое “мы” в устах доктора Энгеля звучит так же прекрасно, как безличное построение фраз СБ аахенской Цитадели. - Предварительно можно заключить, что совпадает с рутинной обработкой информации, характерной для субъекта.

То есть, заключают слушатели, разницы между наведенным и реальностью не замечает не только сознание, но и клетки мозга.

- Если я правильно понимаю, - констатирует генерал-полковник скорее для крайне расстроенной аудитории, чем для собственного сведения, - галлюцинации и ложная память, наведенные старшими любого возраста, при аппаратном исследовании выглядят иначе?

Доктор не отвечает. Если он не сказал, что имеются и иные параллели, значит этих параллелей нет. И господин де Сен-Жермен, сам того не ведая, переходит из категории потенциальных подозреваемых в категорию потенциальных жертв.

***

На систему внутренней коммуникации Совета падает: “Зайди пж пс” - что опознается даже без висящего рядом завитка личной подписи. Федор Федорович и его стиль очень личной переписки. Для старшего набрать на линзе “Зайди, пожалуйста, прямо сейчас” - примерно те же миллисекунды, но тогда бы Тимур ждал подвоха, и скорее всего - посторонних. А тут, читай, все спокойно. Господин Рыбак вернулся и сидит в своем кабинете в здании Совета.

- Должен идти. Дела государственные. - Он переводит взгляд на Габриэляна. - Сообщите Никпалычу. Сегодня. Держите его в курсе.

Уже на пороге он слышит за спиной удивленный голос Кузьмичевой:

- А Коваленко тут при чем?

- Очевидно же, - хором говорят Рудницкая и Кессель, а заканчивает одна Рудницкая: - Вакцину делать.

Фаттахов улыбается глубоко внутри. Как-то у нее получается расплескивать сарказм и источать яд так, что никто никогда не бывает действительно задет. Перец чили: вроде и здорово жжется, зато обезболивает.

Конечно, Никпалыч нужен господину председателю не для изготовления вакцины, потому что они имеют дело то ли с чертовщиной, то ли с новой формой диверсии и террора, какие уж тут вакцины-то? Зато, получив данные по господину Амару, Коваленко станет вернейшим союзником - это раз, и два - если кто-то и способен переплавить шок и панику во что-то разумное, то это Никпалыч, санитарный врач. Одолели орор, одолеем и это. Если понадобится, то святой водой в промышленных масштабах.

И если у кого-то на всей планете хоть что-то есть на случай, который похуже орора, потому что им могут заболеть те, кто орором как раз не болеет и именно благодаря этому правит миром - то это у Коваленко. У него все есть. На любой случай. У него наверняка и на случай вторжения инопланетян, случайно притащивших со своих звезд смертельный для землян вирус, всё есть - правила карантина, кордоны и прочие меры. Потому что Никпалыч у нас параноик, то есть - реалист...

Федор Федорович не делает, как обычно, вид, что занят так, что не оторваться. Заранее поднимает голову.

- Спасибо, что вправил мозги Алексею.

Фаттахов не спрашивает, действительно вправил ли, не говорит “пожалуйста, обращайтесь”, вообще ничего не говорит. Смотрит и ждет. Потом решает, что ничего тут не дождется. Вопрос у него только один.

- Почему не рассказали Кузьмичевой?

- А она меня спрашивала? - возмущенно вскидывается Рыбак.

Непонятно с чего, непонятно почему на этом почти ровном месте Тимур Ирекович вдруг понимает, с каким чувством нацеливают беспилотники на Цитадель Аахена, зачем сводят с курса грузовые ракеты, почему говорят “умри, душа моя, с филистимлянами!”, обрушивая бесчисленные тонны камня на врагов и на себя.

Почти всю жизнь знает он Федора Федоровича, и уважает его, и признает его достоинства, и спокойно принимает его недостатки, но, но…

- Вопросы безопасности не ее дело, - напоминает Фаттахов.

- Ее игра в “следствие ведут знатоки” и паника Алексея уже никакой безопасности не угрожают, - Рыбак двигает кистью, словно смахивая крошки со стола. - Но она нужна на своем направлении, а он на своем. Так что спасибо, что вмешался.

- Уже? - спрашивает Фаттахов, потому что к остальному он резко утратил всякий интерес.

Кажется, Федор Федорович устроил из этого очередное испытание для молодого неопытного председателя Совета. Как делал и раньше, когда он взял под опеку пару молодых сирот. Много тогда было мелких и крупных проверок, заданий, испытаний - Рыбак искренне хотел, чтоб они росли и развивались не только как боевая единица.

Отчего-то Тимуру решительно наплевать на все мотивы. Ему интересно только пресловутое “уже”, о котором, кажется, вообще никто не знал.

- Ты садись, - говорит Рыбак, и Фаттахов думает, что в их возрасте, когда можно хоть на карнизе вниз головой висеть, эти ритуалы далекого прошлого приобретают какой-то новый смысл. Игра в этикет? - Энгель обработал первую партию данных, и все подтвердилось. Три перепроверки - достаточно, чтобы поделиться с армейцами. Перестроенных там не любят - и вполне за дело, так что теперь ко всему проекту, от “Харона” до web-4, комар не подлетит, и никакие сенсации кресло из-под нас уже не выбьют. Ради того, чтоб мы собрались и улетели к такой-то космической матери, они нам дают зеленую улицу. Я этим и занимался в последние дни. А дальше будешь заниматься уже ты.

- С чего вдруг?

- Это вообще-то твой уровень, - недовольно говорит Рыбак. - Я надеялся, что ты хотя бы возмутишься самоуправством. Председатель ты или кто? Возмутишься и выгонишь меня.

- Федор Федорович…

- Я давно Федор Федорович, даже надоело. После референдума я ухожу в отставку с СБ. Так что принимай дела.

- СБ?!

- Нет, СБ такого не заслужило, - улыбается Рыбак. - Все то, что мы с Аркадием Петровичем везли и планировали, окончательно переходит к тебе.

Желание истрактовать все сказанное как оскорбление – а насмешка там есть, в каждом слове, в каждой интонации – достаточно велико, чтобы всерьез о нем задуматься. Помимо привычного уважения, от вызова и убийства Фаттахова удерживают две мысли. Одна – сугубо практическая: придется же искать руководителя не только для СБ, но и для Проекта, и равного по качеству, пожалуй, не найти. Себе же беспокойство за свои же деньги. Вторая – сегодняшняя: стремление уйти у Рыбака, конечно же, свое собственное, давно известное, но вот сам ли он выбирал время и форму отставки? Не толкнул ли Федора Федоровича под руку тот же фактор, который вчера толкнул Тарыгина под язык?

Обсуждать постоянно действующий фактор вне уже существующего круга Фаттахов не готов, особенно с Рыбаком. Особенно сейчас.

Собственно, обсуждать с Рыбаком не хотелось ничего – и последняя мысль останавливает Фаттахова окончательно. Нужен ли ему, султану поневоле, глава СБ страны, с которым невозможно обсудить основательную угрозу этой самой безопасности? С которым вообще разговаривать невозможно, потому что сразу хочется разобрать на части? Решительно нет, отвечают Тимуру Ирековичу изрядно пострадавшие сегодня разум и интуиция. Так что нужно делать, если этот глава СБ хочет уйти со своего поста сам? Радоваться, определяет Фаттахов. И радуется. На этой радости он вполне дождется окончания референдума и вполне искренне скажет благодарственную речь в день отставки Рыбака. Терпения ему не занимать.

- Слушаю вас, Федор Федорович. - говорит он.

***

Федор Федорович Рыбак занимается введением в курс и передачей дел. Федор Федорович Рыбак объясняет Тимуру Ирековичу Фаттахову, кто есть кто у военных, каковы их интересы и как вести с ними дела, где зоны взаимного согласия, где болевые точки, где и у кого хранится информация. Объяснять нужно и объяснять нужно много, потому что сведения эти, по причине крайней их взрывоопасности, большей частью не хранятся нигде. Частный сговор сегмента ССН с войсками этого же ССН – это, в некотором смысле, куда более серьезное покушение на устои, чем создание оружия нового типа. Так что информация об этом хранится только в головах. В очень ограниченном количестве голов. А в пределах бывшей ЕРФ, в полном виде – лично у Рыбака. После 19 мая – только у него.

Потом Федор Федорович Рыбак расскажет Тимуру Ирековичу Фаттахову, кто есть кто в СБ СССР, кто придет ему, Рыбаку, на смену и в каком виде, как с этими преемниками работать. Он занят этим делом практически весь, единственный отдельный канал зарезервирован на текучку по Проекту. Во-первых, потому что занятие – ответственное. А во-вторых, потому что такая загрузка не оставляет места чувствам.

Нет места раздраженному, задыхающемуся «вырастили себе на голову, посадили себе на голову»… Потому что ну вот ты – председатель Совета, тебе только что твой формально подчиненный, а фактически твоя опора, одна из двух, без предупреждения заявляет, что уходит, не сказав ни здрасте, ни до свидания. То есть, ты, конечно, должен был бы заранее знать об этом сам – но не знал. Но вот сказали же тебе? И что? И ничего, кроме обычного штатного внимания. Уходите – прекрасно, введите в курс. Не уходите – отлично, я пойду работать.

И всегда так было. Потенциал – больше, чем у них с Коваленко вместе взятых. В качестве кризисного управленца – бесценен. Предела тому полю, в котором Тимур способен решать задачи, просто не видно. Мотивации – ни-ка-кой. Можно заставить согласиться – если взорвать что-нибудь крупное и показать, что никто другой не справится с последствиями. Как было этим летом в Аахене. Тогда возьмет и потащит. Без удовольствия, без инициативы, на одном чувстве долга. И все необходимое для работы освоит. Без, опять же, удовольствия и интереса. Лишь бы отстали и позволили дальше тащиться по колее.

Уже сейчас было видно, что если не случится ничего катастрофического, председатель-Фаттахов с задачей справится и страну на новые рельсы переведет. А если случится – то справится втрое лучше и еще из кризиса какой-нибудь дополнительно выгодный выход отыщет.

Но это же невыносимо, не думает Федор Федорович Рыбак, входя в тонкости отношений между комитетом начальников штабов войск ССН и зафронтирными частями этих же войск. Не может правитель страны жить как грузовой слон, который лишнего шагу не ступит, если в него не тыкать анкасом. Тем более, что как-то так всегда получалось, что анкасом приходилось орудовать Федору Федоровичу. Который за срок чуть меньше столетия несколько подустал от этой обязанности.

Анкас на сегодня у него, впрочем, имелся. Помимо военных и отставки. Потому что не далее как вчера днем господин Орландо Торрес, председатель Экономического Совета КША, обронил одному из членов этого Совета, что он бы не стал так полагаться на предложения СССР (в какой-то мелкой области), а то обещают они много, а забывают вдвое больше. Поскольку данный конкретный член ЭС напрямую сообщался с господином Рыбаком, фразу следовало считать посланием. А поскольку лично Рыбак Орландо Торресу не обещал совершенно ничего, кроме – при удаче - шанса выйти из ССН, то послание предназначалось не ему. А лежачему камню, грузовому слону, господину председателю Совета, Тимуру драгоценному Ирековичу, который опять позволил себе забыть обо всем на свете, кроме текущих задач.

А Торрес это вам не Чашников, который при всем своем замахе на сто рублей вреда способен нанести едва на десять. Торрес же не просто обидится – вернее, уже обиделся – он начнет делать выводы. Хорошо, что он американец и, в первую очередь, практичен – сначала лает, а кусаться начнет только если и на лай не придет ответа. Так что ответ придется обеспечить.

Поступивший – своевременно, с должной вежливостью – краткий отчет генерал-полковника Габриэляна о событиях этого вечера мыслей господина Рыбака не занимает вовсе, потому что, будучи внимательно и адекватно воспринят, этот отчет займет их целиком – а не время и не место. Завтра, послезавтра или в какой-то еще момент, когда отыщутся несколько свободных часов.

Весь богатый опыт Федора Федоровича: опыт старого мира, Полуночи, Поворота и Реконструкции, однозначно гласит: глобальные проблемы, глобальные угрозы всегда могут подождать. Игнорировать – не получится, но отодвинуть и осмыслить нормальным порядком всегда можно. Тут ни дни, ни часы ничего не решают. И спотыкаются – не на них. Спотыкаются всегда на мелочах. Будь у Волкова нормально отстроен аппарат, никакой черт до него бы не добрался. Господин Рыбак закрывает дверь за этой мыслью. Закручивает вентиль.

Секунды спустя, Федор Федорович почти полностью занят и не предвкушает, как познакомит лентяя и двоечника с очередным упущением в лице Торреса. Он просто знает внутренними часами, что закончит передачу всего важного где-то к половине четвертого утра – а дальше можно будет рассказать господину председателю, что обычно заводится в мире, на который перестают обращать внимание. Федор Федорович не видит причины, которая могла бы этому помешать.

***

Анастасия Дмитриевна смотрит на доктора как Ланцелот на совершенно незаслуженно явленный ему Грааль.

- А как вы объясняете случаи единой галлюцинации, видения у мастера и птенца? Я разговаривала со специалистами из центра перестроения… Исследования точно ведутся, материал собирают, меня после выхода из комы сначала на составляющие разобрали, а потом так же же опрашивали – весь запомненный опыт фиксировали едва ли не поатомно.

Генерал-полковник кивает хорошей мысли, а сам перемещается за стол – пакет для господина Коваленко лучше собрать на рабочем месте и отправлять с него же. Совершенно неизвестно, что могут извлечь специалисты Никпалыча из вторичных и третичных данных, так что лучше и не выяснять. Система зажигает рамку, выбрасывает привычную заставку.

- Есть семь гипотез, - сообщает доктор Энгель, за которым успел бы записать самый нерасторопный студент, даже рукой по бумаге, хотя где таких найдешь. - Вы хотите услышать о них сейчас?

- А какую вы рассматриваете в качестве основной?

- Никакую. Данный вопрос лежит вне сферы моих интересов. Вам прислать материалы?

Яна Борисовна с наслаждением следит за этой беседой. Анастасии Дмитриевне, конечно, еще непонятно и незаметно, тут годами привыкать надо, но доктор Энгель вообще-то ею уже пленен и очарован. Опасную игру затеяла госпожа Кузьмичева - вот сейчас доктор положит на нее глаз, запишет ее в предмет своих интересов, назначит своей территорией и потребует в ассистентки. И ему, само собой, ее отдадут. Не чтобы заткнуть и наказать за весь концерт оскорбленной светлой памяти, а просто не родился еще тот человек или старший, который в здравом уме откажет доктору.

Куда проще найти другую смотрящую на Краснодар, даже с учетом всех их подковерных игр с армией ССН и Мазандараном, чем отказать Энгелю, который возжелал.

- Да, - говорит Кузьмичева, делая еще один шаг вперед в сторону пропасти… или самого интересного приключения в жизни? - Я буду вам признательна.

В переводе с обычного варковского - я буду вам обязана важной услугой или долей в доходе. Увы или ура, Энгелю подобные этикетные жесты безразличны, учи его, не учи.

Перед Габриэляном разворачивается рабочая панель - госпоже Рудницкой на зависть, панорамная, многосегментная, но пока она разворачивается, в воздухе перед ним парит стандартное паспортное голофото. То, что делается не ради красивой картинки, а ради вложенных в него идентификаторов. Женщина, молодая, лет не больше двадцати пяти. То, что называется “милая” - черты довольно правильные, хорошая лепка черепа, но чего-то неуловимого не хватает для красоты.

- Ваша родственница, - говорит Энгель.

Габриэлян молча качает головой, смахивая снимок - он тут то ли служит заставкой, то ли под голографический бюст замаскирована система авторизации пользователя.

- По материнской линии. Двоюродная сестра, - говорит Энгель, который терпеть не может, когда в его словах сомневаются. Охотник Ошосси не ошибается. - Вы унаследовали сенситивность по этой ветви семьи, – продолжает доктор. Кажется, именно это он и хотел сказать следом за «родственницей», пока не обнаружил, что ему тут беспардонно врут.

Габриэлян поднимает голову, щурится слегка удивленно. Яна Борисовна с интересом смотрит на то, как от крупного кошачьего остается металлический остов. Не та ракета, что была явлена ей на кухне под запах бисквитов, а скорее мобайл, функциональная модель кота, провода и шарниры наружу.

- У меня сенситивность скорее отрицательная. А тут да, принимающая эмпатия, внеклассовая. Внешнее сходство с моей матерью тоже редкостное, но до сегодняшнего дня я считал его ситуативным. Я на третьем курсе отрабатывал на учениях оператора «подземки», хозяина конспиративной квартиры. Они с мужем на эту квартиру явились, по эстафете, за помощью. И я их убил.

Госпожа Рудницкая уже собирается сказать, что сенситивность у металлического генерал-полковника вполне выраженная, просто отчасти перекрытая аутическими чертами, и вообще его еще в детстве отлично реабилитировали, реабилитировали, да до конца не выреабилитировали, кое-что заметно даже ей, не то что Энгелю...

- Вообще-то, - звучит по кабинету бархатное густое контральто. - Это я. Убила. Хотя фактически это был господин Муженко.

- Восхитительный набор маньяков, - вздыхает Яна Борисовна.

- Это была большая операция СБ, администрации советника - Рождественского еще, и многих других, - повествует Надя, и в черном бархате южной ночи проступают лекторские интонации Энгеля. - Там задействовали двух беглецов по “подземке”, под конец привлекли курсантов московского училища. Этот вот “я убил” пытался их спасти, но они вышли прямо на Муженко, куратора от администрации советника и тот их “волной” просто уничтожил. А с просьбой отключить их от жизнеобеспечения к «Омеге» обращалась я. Потому что все остальное было чревато открытой войной между Рождественским и Коваленко. Эмпаты, - пояснила Орлик, видимо, решив, что в джунгли эти новости не доходили, даже когда были новостями, - входили в мандат Здравохраны, а отношения тогда были таковы, что любого повода хватило бы.

Мобиль кота явно не согласен с этой трактовкой событий, но и спорить не собирается: смешно и нет необходимости. Яна Борисовна вдруг понимает, что, кажется, это именно тот случай, за которой, по мнению Габриэляна, «Омеге» с него одиннадцать лет причиталось. «Учения на третьем курсе пошли не по плану, а расхлебывать пришлось “Омеге”»

- Я только одного не понимаю, - подводит итог Надя, и голос внезапно взмывает на два тона вверх. Как звучит пила, врезающаяся в вековой дуб? Вот примерно так. - Ты зачем это представление устроил? “Я убил”, - передразнивает она еще раз, уже не иронично, а попросту зло. Минимум сутки без сна и в напряженной работе, а потом вот все сегодняшнее подряд, строем, кивает госпожа Рудницкая. - Перед кем выделываешься? Или делаешь вид, что совесть мучает? Будто тебе таблеточку от совести не давали…

Мобиль за столом вдруг резко обретает плоть, тоже металлическую, очень сосредоточенную, желающую знать. Вопрос Яна Борисовна может предсказать – и угадывает правильно. Нет, не «Какая совесть?», а:

- Какой препарат и по какому протоколу?

Надя склоняет голову к плечу и задумчиво смотрит на него.

- Откуда я знаю, по какому. То, что всем дают после аварий и терактов. У вас что, не...

- Стандартный протокол терапии, – поясняет доктор, - включает обработку альфа- и бета-блокерами, а также ингибиторами синтеза пептида M – последние предотвращают переход краткосрочной памяти в долгосрочную, вторичную обработку антагонистами NK3R – и комплексом R, блокирующими формирование эмоциональной реакции, эмоциональной памяти и научения. Раньше в коктейль включали агонисты ГАМК, но обнаружилось, что в сочетании с прочими препаратами они вызывают дозозависимую диссоциативную амнезию.

- Никто не будет портить курсантов на тестах, - добавляет Надя для аудитории. - Особенно если что-то пошло не так.

Яна Борисовна смотрит не на них. Яна Борисовна смотрит в ту же сторону что и мгновенно отформатировавшийся обратно в теплокровное Габриэлян. А он, конечно же, глядит на Кесселя. Сенситивность у него отрицательная, ну-ну.

Андрей же Робертович Кессель в настоящий момент не проваливается никуда, а думает о нескольких простых вещах. Во-первых, как любит говорить Габриэлян: что в одном контексте побочный эффект, то в другом – целевой. И если некая комбинация табельных средств была отброшена, потому что периодически вызывала амнезию, причем характерную, вычеркивающую из памяти личную информацию, но сохраняющую знания и умения, то другие люди – совершенно нетабельной, можно сказать, антигосударственной направленности - могли заинтересоваться ею именно ради этого эффекта. И довести новый препарат до ума, сделав его действие надежным, а свои профессиональные секреты – недосягаемыми. При этом, мыслить и воевать в этом состоянии было можно – результаты говорили сами за себя.

Во-вторых, оказывается, не нужно было два месяца гадать, что же с ним тогда произошло – достаточно было спросить господина Орландо Торреса. У перестроенных превосходное обоняние, Торрес – бывший военный, а баловаться со средствами, предотвращающими ПТСР, американская армия начала еще до Полуночи. Это Кессель, оказывается, помнил очень хорошо, с точностью до формул и характерного запаха. На момент встречи с Торресом Эндрю Кессель наверное выглядел так, будто его в этом препарате вымачивали… Сам он в июне, когда вспомнил, ничего не опознал, связав свое тогдашнее разреженное и разрозненное состояние с усталостью, многомесячным недосыпом и завершением рабочей фуги по созданию фрактального вируса, но вот Торрес должен был все понять правильно – и, наверное, именно поэтому отказался его убивать. Предполагал, что Кессель, конечно, сотрет данные об их встрече, как уже стер все остальное, вместе с собой как личностью. Все равно это был риск с его стороны, но не такой самоубийственный, как казалось Кесселю раньше.

А в-третьих, стало окончательно ясно, зачем его все же именно инициировали. Вероятно, к тому моменту, когда дело дошло до допросов, собрать недоступные ему самому осколки памяти в какое-то подобие мозаики можно было уже только сверху. С иного уровня. Если подумать, привычная работа для мастера: при инициации прямым методом личность и память птенца часто бьются вдребезги, да и метод Сантаны, бывает, дает сбои.

Еще Андрей Робертович Кессель неожиданно для себя твердо знал еще одну вещь: одним из разработчиков – или доводчиков – нелегальной формулы был он сам. Потому и был так уверен в действии и в том, что содержимое его головы неизвлекаемо в любом случае. Как в старом рассказе, за маской двойной жизни обнаруживалась тройная, в которой и заговор математиков, и флоридское ополчение Торреса были только частью. Причем, кажется, лишней.

Госпожа Рудницкая сидит, по своему обыкновению, на подоконнике в кабинете товарища начальника СБ Совета, подоконник этот широк и свободен, должно быть, специально под нее, и созерцает. В более простой ситуации она, возможно, вмешалась бы и методом Тимура расставила всех вдоль стеночки с равнением на герб на стене и возглавила бы дискуссию, но - нет. Поэтому она просто смотрит на происходящее, не вмешиваясь. Пока что ей не кажется, что беспорядочное обсуждение всего подряд принимает опасный для кого-то оборот. Уж если Габриэляну этот портрет и публичные признания не наносят непоправимых моральных травм, то небольшая атака коллеги тем более не повредит.

Энгель занят любимым делом: постигает этос каждого индивида, микрогруппы и социума, в котором оказался. Товарищ Орлик занята гораздо менее приятным: переживает из-за своей вспышки и пытается собраться в привычную ей самой профессиональную форму. Госпожа Кузьмичева слушает, можно сказать, раскрыв рот от счастья, как ребенок перед праздничным столом, хотя снаружи выглядит сосредоточенным деловым навигатором из “Стартрека”. Кессель, должно быть, вспоминает что-то крайне важное - не видно, но догадаться можно, и кстати госпожа Кузьмичева за него весьма переживает, и за свою соратницу Надю заодно, но жадному поглощению информации это уже не мешает. И Габриэлян на Кесселя смотрит крайне внимательно - но, кажется, ничего плохого с Андреем Робертовичем не происходит.

- Если никто не против, - вступает Рудницкая, - вернемся к нашим баранам. Доктор, есть ли какие-то аналоги таких препаратов для перестроенных? Хотя бы на уровне модели?

- Насколько мне известно, нет. - Можно считать, нет даже наметок. - Принципиальная возможность представляется сомнительной. Но поступивший материал – перспективен. – утешает всех доктор. – Я буду с ним работать.

И выходит, забыв попрощаться и, кажется, уже не помня, что вообще здесь был. Вот кому не требуются никакие препараты.

12. 15 августа 2129 года. О случайных и неслучайных встречах

Времена изменились – потом изменились еще раз – но при словах «нехорошее заведение» все равно предстают воображению юбки с оборками, канкан, дым, разнополый визг, плюш и плющ, изобилие липкого алкоголя и прочих субстанций, и такая же липкая, неистребимая музыка. С «Бабочкой» это тоже случается. Но не сейчас. «Бабочка» - заведение нервное, перелетное, живет на одном месте от ЧП до ЧП и концепцию меняет с каждым переездом. В этот раз заняли три дома в бывшей аварийной зоне – уже выпотрошенных, еще не освоенных. Контракт краткосрочный, возобновляемая пятидневка, серьезному заведению не с руки, а «Бабочке» - в самый раз.

Заехали, соединили здания, все укрепили, установили климатическую систему и звук, средства безопасности, повесили прозрачные полотнища – потолки и перегородки, положили над пустотой балки – ходить над пропастью, смонтировали стойки баров с их запасами жидкостей, наклеек и порошков, натаскали мебель – куда старых автомобилей, куда – деревянных скамеек и табуреток, куда - гамаков, опрыскали нечетные стены в психоделические тона, четные оставили как есть, но обвесили цветными зеркалами, инвентарем и всякой доисторической странностью. Наверху нагородили кабинетов, часть даже – с нормальными стенами и обстановкой, вкусы у людей и нелюдей бывают разные. Объединенные подвалы оборудовали лабиринтом – маленьким, но почти настоящим, с инфразвуковой установкой и модулями сенсорной депривации.

Пять часов сосредоточенной работы – и вот она, «Бабочка» - машет чешуйчатыми крыльями, шевелит антеннами – приветствует. Можно в общие залы – разные, с музыкой на всех частотах, с полной тишиной, с распыляемыми галлюциногенами и движущимися картинками, концертной программой – живой и добровольной – аттракционами любой меры опасности… можно в кабинеты. А можно в подвал. Все за ваши деньги, а можно и без денег, а можно и за большой гонорар в форме услуги. Все можно. Единственное условие, если вы - человек: подписать соглашение о добровольности. И тщательно прочитать его перед этим, полностью, вместе с мелким шрифтом. В противном случае умная бумага откажется принять вашу подпись.

Изоляция у «Бабочки» первоклассная, но временный характер дает себя знать – течет из разных сегментов, подтекает. Звуки, запахи, эмоции – даже на человека нет-нет, а дохнет, а уж на перестроенного… Так что если вам нужно научить птенца работать с мощными отвлекающими факторами – ведите его в «Пеструю бабочку», не пожалеете.

По обычаю, клиенты носят маски, а клиенты тут все, кроме немногочисленного персонала. Маски - на этот раз дешевый одноразовый биопластик под туристический сувенир с венецианского карнавала - штампует принтер у входа. Красное: ты готов какую-нибудь услугу оказать. Синее: ты готов какой-нибудь услугой воспользоваться. Расчеты и ставки на усмотрение публики. Разрешено здесь всё, что осуществляется по взаимному согласию и не совсем уж хамски нарушает законодательство. Продать право себя убить не выйдет, а вот со вполне законным потреблением парочка прецедентов была. Добровольцы бывают разные, находятся среди них и такие, кто готов с аукциона продавать билеты на собственную жертву. О тех аукционах и дальнейших церемониях среди старожилов и завсегдатаев ходили легенды. Такое, впрочем, случалось редко.

Чаще всего случались вещи попроще. Употребление наркотиков на публику, вплоть до “московской рулетки”, наугад, не зная типа и дозы. Секс в самых разнообразных формах и вариациях, само собой, и как правило, с участием в той или иной роли высоких господ и дам - поскольку в первые полтора десятка лет либидо у перестроенных пляшет так, что порой зашкаливает, а постоянные связи для них табу. Бывали и более изысканные развлечения, от декламаций стихов и прозы до семейных сцен напоказ. Был один завсегдатай с легкой проецирующей эмпатией, который так искренне и красиво умел поплакать над чем угодно, по желанию клиента, что зарабатывал этим куда больше, чем на основной работе, неплохой, кстати - в дневной жизни Миша Нежный был заведующим государственных яслей...

В этом окружении молодой высокий - в том числе буквально - господин в синей маске, в весьма недешевом модном костюме, что называется, тонкий и звонкий, бродящий как изысканный жираф по всем этажам и подвалам, особого внимания не привлекал. Надпись “новичок” была очевидна всякому, что господин осматривается, понимали все, даже такие же новички, и кое-какие услуги ему предлагали, но не особенно навязчиво. Некоторые посетители обоего пола так откровенно облизывались ему вслед, что в фоне вполне явно читалось, что за удовольствие познакомиться поближе они еще и сами доплатить готовы, но выбирать форму досуга не мешали. Не секс-клуб все-таки.

- Выбери кого-нибудь уже, - сказал в микрофон Ульманис. - И выпить возьми. Или нюхалку хотя бы.

Он видел все глазами Андрея, а точнее его линзами, а заодно и микрокамерами на висках и сзади на воротнике. Звук его голоса шел на кохлеарный наушник, а вот ларингофон здесь привлек бы внимание, так что отвечать тот мог только через чат, что и к лучшему. Пока наберет реплику, решит, что лучше последовать совету. Тем более, что это и не совет, а приказ тренера.

Акира рядом хихикнул. Высокий господин с легким галлюциногеном - карикатура, этот конкретный высокий господин - трагикомедия, ибо алкоголь, наркотики и многое другое у него до сих пор сопровождаются мрачным “харам”. Закавказье из юноши так просто не достанешь.

- Сейчас туда же пойдешь, - пообещал суровый Николай Борисович.

- Это же не по правилам?

- Это еще как по правилам. Просто сложнее и не всегда нужно. - Не отрываясь от проекции, он принялся объяснять, когда работа парой выгодна, а когда просто необходима…

И едва не проглядел острый момент.

- Импровизируй, - велел он. - Если что, выходи.

За одним из столиков в дальнем конце, в который занесла Андрея нелегкая участь сотрудника наружки, сидел вполне знакомый Ульманису высокий господин, и маска ему нисколько не помогала, потому что не скрывала даже волосы, не говоря уж о силуэте, к тому же вокруг дешевой имитации стразов на маске в полутьме поблескивали вполне знакомые подполковнику по недавней охоте на провокатора дорогие кристаллы на ушах.

Малопочтенный господин Новых Андрея узнал, что было очевидно и Андрею, и Ульманису. Это была еще не настоящая неприятность, а небольшое и даже полезное препятствие и испытание, конечно.

Андрей очень правдоподобно смешался – взял настоящее замешательство и перевесил куда надо. Достойному офицеру из «Омеги» даже по работе в этом заведении делать нечего – нелегалы в «Бабочку» не суются, потому что из-за здешних ЧП и постоянных хождений на грани закона, силы этого самого закона сюда слишком часто посматривают. Не по работе же – откуда взяться в московской «Омеге» дураку, не знающему, что начальство такие заведения не приветствует “со всеми фиоритурами”? Достойному же сотруднику СБ Совета такие визиты ничто не запрещает, но неловко, неудобно, нехорошо и непривычно. Особенно, если сотрудник – армейское бревно и деревенщина, да еще встретил в заведении защищаемое лицо, которое невесть что может подумать.

Так что и неловкость на твердую четверку, и жестикуляция «извините, что побеспокоил, меня здесь нет», сдавленная и неуклюжая – для высокого господина, конечно, и легкая пауза, когда собеседник господина Новых залился счастливым смехом, неожиданно мелодичным и таким заразительным, что Акиру проняло даже через аппаратуру.

- Хорошо. Приглядывайте за этим толстым. – спокойно говорит Николай Борисович.

Тут уши из-за красной маски торчат самые обыкновенные и складка шеи из-за воротника ничем, кроме той же красноты, не примечательна, но Николай Борисович все параметры данного обыкновенного уха, а заодно и прочие промеры, включая акустические свойства смеха, наизусть помнит и во сне повторит. За столиком, склепанным из железной доски и какого-то многолапого кухонного прибора, над кружкой с опаловым маркером «релаксант» (без слова «мягкий») сидит и наслаждается сомнительным обществом господина Новых гражданин Тюлькин, Клавдий. И если это не называется «катастрофа», то что же так называть?

Хотя на самом деле это - большая удача. Огромная. Просто думать так нельзя, чтоб ее не спугнуть и не отвадить. Военные и служивые - люди суеверные. Нелюди тоже, и как бы не вдвойне.

Ульманис набирает текстом в оперативный отдел, лично его главе Михаилу свет Менделевичу по прозвищу Король, одному из начальственной четверки, своему непосредственному начальству, и как оказалось, без пяти минут персонажу хорошей, но странной и местами непонятной старой книжки.

Книжкой Николай Борисович был обязан Олегу, пояснениями по ней - ему же, молодой человек, конечно, пел с голоса верховного начальства, но очень интересно, познавательно и без малейшего зазнайства.

- Тут надо кое-кого срочно взять. В “Бабочке”. Его, - подтверждает Ульманис, когда отзывается почему-то Олег и спрашивает, уж не поставленного ли давеча в розыск Тюлькина ли. Подтвердив личность объекта, подполковник перекидывает на адрес и Марченко, и Винницкого картинки с линз Андрея во всем антураже, включая господина Новых.

- Толстый следит за временем. Осторожничает, - сообщает сбоку второй птенец. - Глаза закрывает. На планшетку глядит. Над стойкой часы, тоже разглядывает.

Это неудивительно. В местах вроде «Пестрой Бабочки» вообще лучше следить за временем, а то высосут до оболочки и не заметишь. Распивая чаи с господином Новых, даже по рабочей надобности, с учетом того, кто у нас господин Новых – тем более. Кроме того, не исключено, что Клава тут планирует или осуществляет очередную гадость. Если подумать, «Бабочка» для гадости место самое удобное: очень много народу, не весь этот народ пребывает в трезвом рассудке, а система наблюдения и безопасности по концепции неплохая, но в силу частоты переездов вечно недоотлаженная и уязвимая. Устроить тут ад кромешный – вполне в духе Клавы. Хотели острых ощущений? Распишитесь.

Теперь Николай Борисович тоже считает время: минуты до прибытия группы захвата. Лезть в «Бабочку» за Клавой втроем – верх небрежности и дурной пример для птенцов. И вообще, если вдруг у него появилось такое начальство, которое и бровью не поведя, отправляет группу нужного состава и не спрашивает ни «зачем», ни «почему сейчас и столько», ни «какое отношение имеет Тюлькин к Совету», ни «кто будет платить неустойку, если вы обознались», то нужно этим незаслуженным счастьем пользоваться, пока оно не закончилось. Внезапно и без объяснения причин, как бывает со всяким счастьем.

Счастье и правда закончилось подозрительно быстро. Часы успели отсчитать четверть часа - половину времени, потребного для явления группы (собрать и долететь через полгорода). Господин Новых выдал очередную байку о ниппонских инженерах, которых так запугали историями о страшных сибирских медведях, что, встретившись на точке с настоящим мишкой, ниппонцы не опознали в нем обещанное чудище и безответственно разбаловали и закормили. Так что у следующей смены с чудищем было уже все в порядке, поскольку потерявший страх медведь пошел ломиться к вкусненькому, не разбирая, кто там на дороге. К счастью, в составе смены был ниппонский старший, он бесцеремонное явление принял за нечисть - поскольку животных таких не бывает - и попросту на него наорал. Мол, как смеешь ты, провинциальный лесной дух, не уважать чиновника из столицы? Медведь такого, конечно, в жизни не слыхал – ну и сбежал немедленно, чтоб и дальше не слыхать. На том и разошлись.

Изображать в лицах всех, включая медведя и вкусненькое, у господина Новых получалось здорово – и Николай Борисович даже порекомендовал птенцам пару приемов. Потом Новых взялся доказывать, что история эта была на самом деле – и собеседники какое-то время увлеченно водили руками над планшеткой, обсуждая габариты медведя. Потом Новых начал было новую историю – но тут гражданин Тюлькин, все еще трясущийся от смеха так, что стол вибрировал, в одно движение выплыл из щели между стулом, столом и стеной, сделал господину Новых ручкой и, вытирая слезы, двинулся прочь.

Ульманис автоматически отметил, что все Андрей делает правильно, обратив к Клаве висок, а не лицо, и на камере четко отображалось, как Тюлькин следует в сторону мужского туалета, на ходу морщится, кажется, рыгает, потом заходит внутрь. Глазами ученик пожирал хорошенькую певицу, забравшуюся на помост с каким-то странным струнным инструментом с кучей колков вдоль грифа.

“Толстого тошнит”, сообщил Андрей.

Николай Борисович оказался перед дилеммой: сделать все как положено, без риска - но с большим шансом неудачи, либо сделать так, как нельзя, зато с гарантией. Вести Клаву по ночному городу, который он знает неплохо, даже при помощи двух натасканных птенцов - так себе затея. Особенно с учетом того, что в «Бабочке», тем временем, может начаться совершенно что угодно. Задержать Клаву прямо сейчас у выхода своими силами и дождаться подкрепления и начальства - непедагогично, зато надежно. Хороший вопрос, какие выводы сделают мальчики, и что нам дороже - выводы эти или задержанный Тюлькин…

Пока Клавдий блевал в туалете, подполковник решил не рисковать - то есть, задерживать, и проинструктировал обоих.

Поначалу все вышло даже замечательно. Взяли Тюлькина в коробочку прямо на стоянке: Андрей сзади, Акира слева, прямо сам Ульманис, справа бетонная стена. Толпе поодаль он блеснул удостоверением, и одни отвернулись, другие спешно зашли внутрь, а третьи жадно уставились, но мешать никто не стал.

- Привет, - сказал Николай Борисович.

Клава посмотрел на него, блеснул глазами, открыл пасть, словно собирался захохотать - и вдруг схватился за живот и шмякнулся на задницу.

- Тюлькин, не валяй дурака, - попросил Ульманис.

Оба птенца уже стояли вплотную к Клаве и Андрей покачал головой:

- Он серьезно. Ему с сердцем плохо.

- Насколько плохо? – спросил Николай Борисович, одновременно набирая «Скорую» и вытаскивая аптечку.

- Как ветошь.

Тюлькин издал какой-то квакающий звук – и одновременно зарыдала автоматическая система тревоги: чрезвычайное происшествие, немедленно доложить дислокацию по команде. «Ну конечно, - подумал Николай Борисович. – ЧП у нас, а пишут нам же», - и сразу же сообразил, что об их неприятностях ни СБ Совета, ни просто СБ еще знать ничего не знают – двух минут не прошло. Значит, случилось что-то еще где-то еще и Николай Борисович молился бы кому-нибудь, чтобы неприятность была не по их душу, но привычным прикусом знал: молиться некому, а счастье все вышло. Такой уж человек этот Клава - всегда с ним какая-нибудь гадость.

Ульманис прилепил два микроигольчатых пластыря прямо на шею Тюлькину, под каждым ухом по штуке. Средство старое, но надежное, а ничего другого до прибытия “Скорой” делать все равно нельзя. Только после этого он доложился системе: где, с кем, и повесил на всех троих красный статус: ни по срочной оперативной надобности, ни в виде резерва недоступны. У самих все горит. Клава лежал на земле - мешок мешком, то ли дышит, то ли нет.

«Скорая» возникла сбоку, будто подкралась. Николай Борисович поглядел на зеленый реанимобиль – почти такой же он позаимствовал одиннадцать лет назад для приснопамятного дежурства. Пока смотрел, понял, почему те слегка задержались: с машиной пришла хирург-кардиолог. “Скорая” распахнула борт, и вот уже Тюлькин подхвачен, водружен, погружен в какую-то капсулу, оплетен шлангами и трубами, и проводами, наверняка залит изнутри техникой, которая сейчас примется служить и защищать. Если подумать – такой перевод усилий и ценной аппаратуры… что лучше не думать. Тем более, что если Клавдий Тюлькин тут умрет, расследование пойдет много тяжелее. Длинноносый медбрат опрашивает свидетелей – начав с господ, естественно, они больше видят и лучше помнят: когда пациенту стало плохо, рвота – где, сколько, как долго… почувствовал боль, да, ниже диафрагмы, да, это нормально, когда, в какой момент?

- Снаружи? Когда упал? Вы уверены? – спросил медбрат. Вообще-то такой вопрос в адрес старшего – это оскорбление, но медикам можно, медикам можно все. Особенно, если речь идет о жизни, а судя по звукам, издаваемым приборами и людьми в недрах машины, с Тюлькиным – таков уж этот Тюлькин – дело обстояло много хуже обычного.

- Да, конечно, уверен, - энергично кивнул Андрей, потом развернулся вбок. - Это вон он его - сначала доводил, потом держал. Потом выпустил.

На крыльце, конечно, стоял пресловутый господин Новых. И все слышал.

Ульманис подумал, что сейчас его самого положат рядом с чертовым Клавой с тем же диагнозом, потому что медбрат вздохнул, сказал в воздух “как же нас за… эта … бабочка” и решительно направился в сторону господина Новых. Николай Борисович сам ничего не видел, но знал, что для омича на шее медика пульсирует такой мощной силы стоп-сигнал, что даже в состоянии умопомрачения от крайнего голода не проглядишь. Хорошая специальность - врач или медбрат: с первого дня работы вешают на тебя такую охранную грамоту, что можно и наглеть. За заеденного или даже запуганного медработника высокого господина или даму не просто расточат, а как-нибудь с подвывертом. Хорошая специальность, и конкурс на нее соответствующий.

- Нам не для суда, - спокойно говорит медбрат. - Нам для работы. Что вы с ним делали?

- Смешил, - разводит руками господин Новых, невинный, оскорбленный в лучших чувствах и раздосадованный. - Анекдоты наши рассказывал. Даже не по контракту. Такой благодарный слушатель попался…

Ульманис прекрасно знал, что каждое слово записывается - на всех медработниках камеры, и парочка снитчей вьется над любой машиной, - так что ему не казались избыточными объяснения и не удивляло ярко выраженное дружелюбие. Господин Новых делал себе алиби. Он, конечно же, совершенно ни при чем, знать не знает, с кем общался, к тому же благонамеренно сотрудничает с представителями власти и сам собой сплошное обаяние, никаких немодных уже амбиций и высокомерия. Да и вообще он омич, у них в Сибири такое не принято.

Вот медбрат немного удивился, потом прикрыл один глаз и так же спокойно сказал:

- Теперь уже для протокола. Я вызываю милицию. Вы не задержаны, у меня нет таких полномочий, но лучше бы вам остаться.

Должно быть, не только у “Скорой” имелись камеры и снитчи, потому что не успел длинноносый обронить слово “милиция” - из чего Ульманис сделал вывод, что реанимационные процедуры не удались, - как из дверей клуба повалили посетители. Медбрат посмотрел в ту же сторону и сказал, если опустить все грубое, “Сейчас нам работенки прибавится”.

- Нет проблем, - сказал Новых. - Я подожду.

Медбрат уже пошел обратно, и ничего не заметил, а вот Ульманис смотрел на омича и видел, как в блестящих глазах красавчика собирались грозовые тучи и молнии при взгляде на Андрея.

- Он замечательно веселился. – грустно сообщил господин Новых. – Я такого в жизни не слышал. Даже от детей. Мне говорили, что по-настоящему чистые краски приходят с возрастом и опытом. Теперь верю. Его на весь зал слышно было, там, помимо меня, еще двое перестроенных сидело и, по-моему, два принимающих эмпата. Половина забыла, что делала. Такая была… карусель в солнечный день, ветер, музыка, вкус во рту зеленый. Я только фон держал, как рассказчик, меня же видно. Именно это ваш сотрудник и углядел. Если бы я понял, что ему плохо… такая радость была у человека.

Господин Новых говорил под запись и наверняка вызвал приступ счастья у дирекции. «Вот видите, они только разговаривали, а инфаркт случился от внутренних причин. Пострадавший его сам не заметил, так причем тут мы?» Еще Новых желал убедить будущую милицию, что все делал правильно и в рамках закона, а господин офицер ошибается, по молодости и неопытности. Слышал фон, да не знает, где он.

Омич так явно и мощно излучал активное и давящее обаяние, что заметил не только Николай Борисович: длинноносый медбрат выглянул из реанимобиля, посмотрел на свидетеля, посмотрел на Ульманиса с компанией, явно опознал в них людей и нелюдей не случайных, а державных, и вмешиваться не стал, хотя лицом изобразил вполне внятное подполковнику “ага, понятно, от чего ваш покойник умер - от любви лопнул” - и смылся обратно в машину, по стандарту экранированную ото всех иновоздействий.

Ульманис же ощущал, как в него, словно в мол во время шторма, бьются требовательные волны наведенного понимания, восхищения, сочувствия, симпатии.

- Так, бойцы, - твердо сказал он. - Идите в машину, покараульте наш труп.

Вспоминалась ему, то ли к месту, то ли не к месту, госпожа Рудницкая и ее бесцеремонная выходка, от которой у подполковника еще долго в глазах мутилось, а в других местах шевелилось, и то воспоминание отчасти перекрывало нынешнее воздействие, а отчасти подсказывало: все здесь фальшивка. Та хоть и забавлялась, но искренне и беззлобно, а этот требует, давит, высасывает подчинение - а вообще-то затаил на всех троих большое зло.

Что ему стоит после этого спровоцировать Андрея, встретив где-нибудь в коридорах Цитадели? Спровоцировать на выпад, убить и сказать: “Я оборонялся, вы же видите, а этот малолетний дурак просто обиделся, что врачи и милиция поверили не ему, а мне”? Нет свидетеля - нет и дела, есть только записи, а на них слово на слово и труп, который ничего уже никому не расскажет.

- Я вам, Денис Александрович, напоминаю, что мы - персонал СБ Совета и при исполнении, - сказал Ульманис, и тут внешнее давление все-таки вломилось в него, и выплевывая, выблевывая из себя навязчивую любовь к старшему, он добавил: - Мы вам не лопухи иркутские.

Николай Борисович услышал собственные слова на некотором расстоянии от себя и плавно понял, что экзамен на невыбалтывание государственных тайн под «волной» только что провалил. С треском. Одновременно он глядел на высокого господина так же медленно осознающего, что причины смерти иркутчан давно не тайна для СБ Совета. И что сейчас все это выплеснулось под запись, на камеры, для любой милиции, в основном, потому что он, господин Новых, слишком сильно надавил на сотрудника этой СБ. Будь господин Новых менее пьян предсмертным весельем Тюлькина, будь Ульманис менее испуган и зол – и не фони этим на всю округу – может быть, что-то получилось бы исправить. Сказал бы господин Новых «Да чушь какая, я им объяснял, я их отговаривал» - и стала бы окончательная картина происшествия вопросом веры и доверия. Но господин Новых ничего не сказал – а только одарил товарища Ульманиса взглядом раненого сайгака. Потом разорвал контакт, сказал, тихо, но отчетливо: “Вы несправедливы...", повернулся и ушел, так и не дав, между прочим, официальных показаний.

Три машины милиции и два сотрудника от Винницкого прибыли практически одновременно. Закрутилось, завертелось обычное при возникновении трупа с сомнительной предысторией: пока вскрытие покажет, что там на самом деле - работа милиции зафиксировать как можно больше всего, от идентификаторов личности до первых, еще не согласованных показаний. Ульманис и оба ученика, как персонал СБ Совета, пользовались иммунитетом, чему способствовало появление на площадке двух офицеров, так что основной интерес милиции был направлен на персонал “Бабочки”.

Ульманис же сидел на обочине парковки и пытался переварить кинутую в него напоследок горячую картошку. Умом он знал, что Новых соврал. Знал, что все расчеты его верны и омич действительно спровоцировал иркутчан, а теперь вполне цинично убил Тюлькина - при большом скоплении народа, но так, что не подкопаешься, учитывая место и его правила. Знал, что на него попросту воздействовали, как это умеет всякий высокий господин старше лет пяти. Тем не менее, финальная реплика никуда не лезла. Не “поберегитесь”, не “знайте свое место”, не что-то еще нормальное, понятное, объяснимое - а вот это “вы несправедливы”.

Параллельно Николай Борисович понимал, что он собственно только что ляпнул, где и при каком скоплении ушей и глаз, и какие у этого могут быть последствия, и горестно вспоминал тот день, когда покинул родной детский дом. С тех пор все и пошло не так. Не стоило ему идти в армию. Не стоило ему идти в “Омегу”. Не стоило ему ехать во Владимир. Не стоило ему идти в СБ Совета. Были же варианты, предлагали же ему - хлеб печь, маленьких детей воспитывать, станки программировать. Столько разных путей было открыто перед семнадцатилетним Колей… так хотелось взять себя тогдашнего, постучать лбом об стену и направить на такой путь, где вреда от него будет поменьше, орор бы с ней с пользой уже.

Пока еще оставался крошечный шанс не все исправить, конечно, но хотя бы чуть уменьшить ущерб - и подполковник им воспользовался.

***

К тому моменту как товарищ Ульманис, «преследуемый совестью, медведем и эриниями», заходит в здание Совета, Вадим Арович Габриэлян уже успел получить краткий (и дырявый как погребальная лодка) отчет о происшествии. Масштаб неприятностей он осознал далеко не сразу. Был несколько занят.

Исходно он – всеми ипостасями – вел несколько вежливых деловых бесед, разъяснял за кадром подробности соглашения между господином Рыбаком и войсками ССН (источники в армии его все же предупредили - лаконично и несвоевременно, а Федор Федорович, естественно, не счел нужным) и осторожно, по краешку, подбирал данные по внезапной смерти господина Хуго Карбини, который, конечно, тоже другого времени выбрать не мог.

Вернее, правильней было бы поместить слово «подбирал» в какой-то формат окончательно прошедшего времени, потому что сначала потоки вели себя как обычно. «Красный сигнал», переучет сотрудников, стандартные «тревожные» мероприятия, первичные данные с места. С учетом личности пострадавшего (перестроенный) и характера преступления (убийство) – дело мгновенно перенаправляется в СБ, хриплым аккордом вступает следственная группа. От нее и к ней начинает течь струйкой первая достоверная информация. И через полчаса с небольшим – то есть, примерно в тот момент, когда плотность сведений должна выйти, наконец, на стадию насыщения - на эти струйки падает железный занавес. Ничего оттуда, ничего туда.

Генерал-полковник Габриэлян смотрел на последовавшую за этим мерзость запустения как житель города Кёльна на проплывающего по речке дракона. В бестиариях-то прописано, а в жизни доселе не встречалось. С одной стороны – дело важное, убит второй нечеловек в Проекте, он же второй нечеловек в web-4. И крайне несвоевременно, как ни взгляни. С другой, чтобы расследование было закрыто не на уровень доступа, а физически - чтобы бригада СБ попросту ушла на автономную сеть? Само по себе – информация первой степени важности. Что-то там такое следствие обнаружило на месте и сразу – или не на месте, или не следствие, но сразу - что получило от Федора Федоровича приказ закрываться от всех. Причем, с учетом текущих обстоятельств, «от всех» - значило, в первую очередь, от собственного ведомства, потому что интеграция в это ведомство соответствующих сибирских структур до стадии единой сети еще не дошла.

Генерал-полковник думает, что в приказе этом содержится неумеренный оптимизм – и если его, как главу СБ Совета, какового Совета это дело непосредственно касается, не проинформируют (своевременно или несколько позже), он вернется к старым привычкам и возьмет сам. Но от кого бы бригада ни пряталась, это значило, что Рыбак, первое лицо в Проекте и пока еще второе - в стране, считает, что ей есть от кого прятаться. И это, пожалуй, самое важное и самое неприятное во всем инциденте.

Но ломиться сейчас – бессмысленно, сокровищница пока почти наверняка ещё пуста, а соображения, по которым группа уведена в «автономку», пока можно прочесть разве что в мыслях Рыбака. Так что генерал-полковник ведет служебную – и внеслужебную переписку, а также слушает сериал – «деловые женщины города».

Когда в систему свалилось сообщение про Карбини, Яна Борисовна встала сама и поманила к себе двух других “пойдемте, девушки, пощебечем”, и хотя товарищ Орлик на этот анахронизм скривилась, но пошла. Щебетали они в кафе Совета. Дамы сделали ему одолжение – уселись прямо под камерой. Впрочем, и подвести к ним паучка, если что, не составило бы труда. Но не потребовалось.

Услышал много нового о местном и бразильском кофе, а также «таблетках от совести», они же «капельки Пилата», а также порядке их применения на училищных операциях и вообще в учебном процессе - госпожа Рудницкая выспрашивала об этом очень подробно. Понял, что не вписывавшиеся в схему неожиданные устойчивость и здравое поведение ряда сокурсников имели, похоже, фармакологическую природу. Что и логично: опыт допроса, например – вещь необходимая, но искалечить может очень легко. Зачем портить сотрудника, если можно его не портить?

Сами препараты и характер их действия Габриэлян, оказывается, прекрасно помнил по курсу медицины катастроф, читавшемуся в Училище же. Теперь он - с неприятным опозданием – осознавал две вещи: что, во-первых, в его профессиональном образовании имелась как минимум одна прореха, с той самой прикладной учебной фармакологией, и оставляли ее там сознательно, иначе никак не получалось. А во-вторых, права Надя Орлик, историю с квартирой 87 он неприлично рано бросил. Видимо, был ушиблен больше, чем желал тогда понимать. Но если этот инцидент после стольких лет преподносит такие сюрпризы, никто, кроме него самого, в том не виноват. Нужно было раскопать до донышка.

Первое правило историка: не понимаешь – проверь, кажется, что понимаешь – проверь дважды. А то, если скелет даже и не сидит в шкафу, а висит на общем обозрении – пользы от него владельцу все равно никакой. Разве что выше шанс, что случится рядом грамотный Энгель и ткнет все же носом в очевидное. Дело скелета - работать анатомическим пособием. Недоизученным он бесполезен. Придется заняться. Всем, включая собственные ощущения.

Но права-то Орлик права, а так резко реагировать на первый попавшийся раздражитель в обществе едва знакомых старших – попросту опасно. Для Орлик опасно. Так что когда Рудницкая сказала Наде “а если вы нашего прекрасного принца еще раз с недосыпа покусаете, я вам обеспечу крепкий здоровый сон”, Габриэлян фыркнул и добавил сообщением “Я бы ей поверил”.

Но дело о квартире 87 подождет – одиннадцать лет ждало, неделя-другая не повредит, а вот еще одно вчерашнее происшествие лучше посмотреть внимательно – на предмет служебных обязанностей, то есть, безопасности Совета, и возможных последствий. Тимур Ирекович был убежден, что неприятностей со стороны господина Тарыгина более ждать не приходится, и вряд ли он в этом вопросе ошибся. Но хотелось бы точно знать, что там случилось, каким образом Алексей Степанович во второй раз стал индуктором бреда – и не нанесло ли ему пресечение этого бреда слишком серьезного ущерба. Хотя Олег был на дежурстве и, конечно, сообщил бы. Хотя Олег и о состоянии Фаттахова не сообщил почему-то, а тот, когда вошел в гостиную, выглядел… как человек он выглядел. То есть, очень плохо.

Генерал-полковник завершает абсолютно необходимую беседу, сдвигает пару мелких дел на утро. Восемь минут спустя Габриэлян снимает очки, тщательно протирает стекла. Не менее тщательно проверяет, где сейчас подполковник Ульманис. В дороге, но время есть. Думает, что хорошо, что он не стал просматривать запись тогда же, на месте, при всех. Хотя и сейчас лучше было бы подождать до дома. Потом смотрит еще раз. Почему-то изображение кажется черно-белым. Наверное, из-за Тарыгина. В нем… на измерение меньше, чем обычно. Никакого фонового гула, почти никаких закадровых процессов – тех, что идут потоком, слоями даже у самых молодых, самых незамысловатых перестроенных. И дело тут не в параметрах съемки и не в том, что Тарыгин закрывается. Потому что не закрывается, наоборот.

Выплеснувшийся на Фаттахова изумительно бессвязный монолог о злодействах идиотки Кузьмичёвой состоит из возмущения, обиды – и – наконец мимика, пластика и речь позволяют вычленить: страха. Очень большого страха, заполняющего все. Не только обычного рационального: за работу, за программу, за репутацию Волкова, даже за состояние собственной психики, а еще и просто страха. И из желания, чтобы не трогали, не напоминали, не заставляли все время иметь дело с тем, что произошло. Позволили, если не забыть, то хотя бы отстраниться, хотя бы не помнить ежеминутно.

И вот это тяжелое «Тебе-то что? Ты-то кто? Ты не его. Ты не наш. Не твое дело. Не лезь в это, добром прошу» - это не гнев на чужака, который пришел тут и копается пальцами в ране. Не истерическая реакция, обрушившаяся на Анастасию Дмитриевну… Даже не дурацкая рефлекторная защита территории клана от постороннего, недавнего сотрудника Службы Рецивилизации, ни дня в своей жизни не занимавшегося космосом. Это осмысленный – насколько возможно – удар по больному месту Фаттахова. Того Фаттахова, каким он видел себя. Чужака в клане, даже не приемыша. Не понимающего, почему именно на него упал взгляд Аркадия Петровича – хотя всем прочим это было, некоторым образом, очевидно. Почти не успевшего нарастить связи кроме рабочих. Не уверенного ни в собственном праве, ни в собственном желании стоять там, где он сейчас стоит – стоит просто потому, что больше некому.

Эту неуверенность, вернее уверенность в собственной неуместности, Габриэлян несколько раз ловил сам – и очень ей удивлялся, потому что оснований в реальности не находил. Ни в собственных параметрах Фаттахова, ни в общем отношении к нему. Но было – и теперь подтвердилось окончательно, потому что, в отсутствие этой бреши, сказал бы Тимур Ирекович что-нибудь вроде «совсем двинулся» и пошел бы себе работать, недоуменно. А не явился бы в гости в состоянии «Лазарь на первой прогулке» и не давил бы потом из себя слова, пытаясь цензурно описать, с какими желаниями после этой беседы боролся.

Так что очень хорошее, очень точное у Тарыгина вышло попадание. И для чего? – чтобы ушел и оставил в покое. Не возвращался. Не более того. Последствия – какие последствия? Даже то, что он вообще-то грубо отказал и на ровном месте нахамил главе Совета, вежливо зашедшему спросить: а на каком, собственно, основании он тут пытается сожрать смотрящую стратегического региона, екатеринбургскому магнату в ум не встало. За временным отсутствием ума.

Дальше смотреть было почти приятно – Фаттахов сделал шаг вперед и весь тарыгинский необъяснимый арзамасский ужас смыло банальной и очень объяснимой физиологией – «ой, он меня сейчас действительно расчленит». На месте плоской картинки возник нормальный трехмерный старший, одним из потоков пытающийся понять, что это с ним сейчас было. Есть все же достоинства у прямого физического насилия – и много их. Было бы приятно, если бы не металлический привкус во рту, не желание свернуть подлокотник в трубочку, а ля госпожа Кузьмичёва, не облегчение – господин Тарыгин срочно отбыл в свою вотчину и, соответственно, желанию срочно, немедленно учинить ему каверзу, такую, чтобы вывернуло наизнанку, чтобы следующие лет сто твердо помнил, что и кому нельзя говорить… в общем, этому желанию было что противопоставить, помимо соображений логики и дела. Расстояние, например.

Господин Тарыгин, судя по реакции на элементарную настоящую угрозу, отлично мог бы держать себя в руках. Просто не хотел. Очень не хотел. Потому создал брешь. Опасную зону, в которую Фаттахов не провалился чудом. И большим собственным усилием.

Металлический привкус никуда не уходил. Чувство, отлично знакомое по первому году референтуры «Да как они смеют. Да как они вообще смеют». Вредное чувство, толкавшее использовать огнеметы для собственного удовольствия и убивать без стопроцентной к тому необходимости.

- Олег, - говорит Габриэлян, зная, что его слышат. – вот после этого разговора Фаттахов пришел к нам. В том виде, в каком пришел. Я понимаю, что ты был занят – и что на поверхности никакой угрозы не наблюдалось, наоборот, удачное разрешение кризиса. Напомни мне, пожалуйста, завтра, что нам надо собраться и обсудить приоритеты.

Только увидев лицо Николая Борисовича с камер в коридоре, Габриэлян понимает, что его список ЧП на сегодняшнюю ночь явно был неполным. И недооцененным. С таким лицом, цветом кожи и кровяным давлением не приходят сообщить о своевременной кончине мелкого, но вредного негодяя – и, заметим, личного врага. То есть, на самом деле, очень несвоевременной, но масштаб расстройства все равно не тот. С таким лицом приходят рассказать, что случайно, во сне нажали на красную кнопку. Ту самую.

Лицо это видит, причем воочию, еще и все трио прекрасных дам - Рудницкая, Кузьмичева и Орлик, - которые как раз расходятся и прощаются на лестничном пролете.

Самому Габриэляну параллельно приходит вопрос “кто обидел моего любимого Grumpy Cat, надеюсь, не вы” - и пока Ульманис поднимается по старинной широкой лестнице, он успевает поймать и расщелкать отсылку (самое начало 21 века, первые месяцы будущей Полночи, ну надо же), ощутить, как уходит в воздух некая доля напряжения - к сожалению, слишком небольшая - и ответить, что нет, не он, а Угрюмый Кот будет отомщен.

В следующие пять минут, выслушивая давящийся ужасом, но подробный и деловитый отчет, Габриэлян теряет уверенность в том, что способен сдержать это обещание. Из всех многочисленных желаний: сесть и спокойно разобраться с армией и договором; сесть и спокойно подготовиться к разговору с Фаттаховым – а разговор обещает быть подробным и достаточно выматывающим, потому что шеф наверняка захочет знать абсолютно все плюс еще немножко и, как всегда, с совершенно нежданных ракурсов; сесть и хотя бы вчерне набросать возможные политические и экономические последствия внезапной смерти Карбини, в том числе и по той линии, которой отправили заниматься господина Чашникова, и помножив все это на внезапную же смерть гражданина Тюлькина, а у нее даже в самом лучшем случае будет очень долгое эхо; встать, пойти домой и лечь спать – все равно внятных данных по самому убийству до середины дня ждать не приходится, - первым приоритетом выделяется одно.

Взять любезного Николая Борисовича за шиворот и, мерно встряхивая в воздухе, спросить: во-первых, кто его так бездарно учил реагировать на «волну», что из него при первом толчке закрытая информация сыплется (спасибо, что не взрывоопасная уже). А во-вторых, какая сила мировой глупости заставила Ульманиса умолчать – наоборот – о том, зачем он, собственно, вдруг начал искать Тюлькина? Узнай хотя бы Король о том, в чем именно подозревается гражданин Т., псевдо «Клава» - все свободные мощности СБ Совета, а так же часть мощностей СВР, развернулись бы в ту сторону. И гражданин Т., с плащом или без плаща, был бы упакован – или, при невезении, убит – до того, как умудрился громко умереть на публику в компании господина Новых. Правой и левой руки Чашникова, новоиспеченного технического директора проекта, нет, теперь уже Проекта, а также совершенно очевидного выгодополучателя от того самого инфраструктурного теракта. Если считать с прогулкой господина Чашникова - второго теракта в серии. Вот спрашивается?

- Николай Борисович, - говорит он, чувствуя стук пульса в ушах. – помните, мы недавно пьесу одну смотрели, старинную?

Николай Борисович вполне приятно идет цветами побежалости, как дорада перед смертью. Вспоминает разговор в баре, меру его конфиденциальности и откровенности. Осознает, вероятно, что случившееся - на его совести, но но разгребать теперь за ним будет начальство. Начальству не привыкать еще с “Омеги”, так ведь?

В глаза Николай Борисович больше не смотрит, а молча разглядывает сложенные на коленях кулаки. Треснуть его по лбу нельзя, потому что это по меркам Габриэляна он вел себя безобразно, а по его собственным меркам - не считая сказанного Новых - он себя вел как привык. Олега попросил. К Королю обратился. К самому Габриэляну на исповедь пришел немедленно и по совести, а не три дня спустя из страха, что доложат.

Повинную голову и меч не сечет - это Николай Борисович, наверное, давно усвоил, и ведь работает же. Работает и работает - а куда же деваться начальству, припертому к стенке и вынужденному вытаскивать Ульманиса из лужи ради собственного блага…

Главное тут - вовремя поставить начальство в соответствующее положение.

- Придется заняться вашей непроницаемостью. Пока она какая-то полупроводниковая: в моем присутствии работает на отлично, а при господине Новых – сразу заканчивается. Запишитесь завтра на курс. - Ульманис ежится под каждой фразой, словно в помещении задул ледяной ветер. Да, Николай Борисович, пирогов на сей раз не будет, догадайтесь, почему. - А сейчас мы едем к нам.

- Хорошо, - кивает полудохлая дорада, прекрасно выделившая из сарказма - приказ. - А зачем к вам?

“Потому что не хочется проверять, что еще кому вы разболтаете в вашем нынешнем состоянии” Габриэлян все же вслух не говорит. Хотя очень хочется. И “потому что, благодаря вам и чудесному вашему докладу, разговаривать с Фаттаховым я сейчас не могу – за неконструктивностью меня и разговора – а если я останусь в здании, идти на доклад мне придется” тоже не говорит.

- Потому что вы все-таки мой сотрудник, а Новых мне не кажется достаточно благоразумным господином. - Кажется, напор на “все-таки” вышел несколько избыточный, а с другой стороны - отчего бы и нет? Заслужил.

- Да нет, - говорит дорада, вдруг зашлепав хвостом. - Не надо. Вы-то тут при чем.

Габриэлян сморгнул. Веко скользнуло по пересохшей роговице и увлажнило ее, но ничего нового взору не открылось. Все та же примостившаяся на краешке стула сутулая фигура, изображающая раскаяние. Плохо изображающая, потому что Николай Борисович - мышка, жалеющая кошку. Наглая, возомнившая о себе невесть что, откормленная мышь. Он гордый, он уйдет в рассвет без шапки навстречу подстерегающему его Новых и прочим Тюлькиным…

Габриэлян открыл рот, уже прекрасно зная, что скажет и что увидит - как мышь эта гастритная посереет и свернется.

Он почти говорит «Очень дельный метод, рабочий – практически гарантирует, что с последствиями ваших действий разберутся и что разбираться в любом случае будете не вы». Он даже успевает подумать, что Николаю Борисовичу этого, вероятно, никто не сообщал – а ему давно было бы полезно это услышать. Хотя и неприятно, конечно. Но тут натянувшаяся где-то в воздухе невидимая резинка рвется – видимо, не выдержав общего груза самообмана – и свободным концом бьет по лбу так, что хочется проверить, на месте ли очки.

Следующим шагом Габриэляну хочется проверить, на месте ли он сам. Потому что гипотезу, что его индуцировал Тарыгин, прямо через проектор, рассматривать смысла не имеет. Даже в качестве шутки. Хотя многое объяснило бы. Вот эту самовлюбленную обиду на коллегу, который, конечно, хорош гусь – придерживать ценную информацию по важному делу и доводить себя работой до нервного истощения – но совершенно же не хуже гусь, чем прочие в этом здании. И уж точно не отвечает за то, что сегодня это какое? Четвертое ЧП подряд – или уже пятое? В общем, и повод неподобающий, и Николай Борисович обычно ничего, кроме желания привести его в порядок не вызывает…

Но обида. А еще - праведный начальственный гнев – в лучших традициях покойного Рождественского. Поправка: праведный гнев, подогреваемый беспомощностью, зависимостью объекта. Габриэлян впервые в жизни с сочувствием подумал о Рождественском. Плюс стремление унасекомить до донышка – да так, чтобы объект сам с тобой согласился. «Для твоей собственной пользы». Потому что рано или поздно попадется Николаю Борисовичу начальство не с дореволюционными белогвардейскими манерами, и вместо того, чтобы вытаскивать из лужи, сделает козлом отпущения, так ведь?

Рацио в последнем несомненно присутствовало, но Габриэлян никак не мог понять, откуда взялось. По предыдущей должности ему иногда приходилось унижать людей и нелюдей – и всякий раз это оказывалось самой тяжелой, самой тошнотворной частью работы. Это убивать порой было слишком легко – и приходилось обвешиваться тормозами и слоями защиты. А вот по иерархической линии никаких защит не требовалось. До сегодняшнего дня. И еще это проклятое «заслужил», рвущееся наружу. Вот это, отфиксировал Габриэлян, точно пришло откуда-то извне. В его собственном мире можно было заслужить выговор. Простой и с занесением – порой неожиданным. Увольнение, с треском и без оного. Ликвидацию, вполне, что там говорить, с самим бывало и незаслуженно пронесло. Очень редко – кое-что похуже. Действий же, которыми можно было заслужить введение в ничтожество, не существовало в природе.

Интереснее и противнее всего было то, что от осознания и от отсутствия вранья ничего в Габриэляне не поменялось. Наоборот, будучи проговоренным про себя, желание раздавить сделалось еще более ярким и четким. А своим желаниям, настоящим сильным желаниям Габриэлян противостоять не мог. Не понимал, не умел, не знал – как. До мая этого года его держало то, что сильных желаний было очень мало и они почти никогда не противоречили ни друг другу, ни соображениям дела. Сейчас – срочно требовалась волшебная палочка.

Выручила, как ни странно, только что просмотренная запись, тот самый разговор с Тарыгиным. Нет, навести товарищу Ульманису более плотный контакт с реальностью, а не с его странными представлениями о ней, было бы хорошим делом – но не сейчас, не здесь и, вообще, для этого, как минимум, следовало обрести упомянутый контакт самому. Но выход был. Простой как мычание: не можешь держать контроль в этом положении – не оставайся в нем. Не владеешь ситуацией – выйди. Не владеешь собой – тоже выйди и двигайся туда, где сможешь овладеть.

Отпускать Николая Борисовича нельзя. Не только потому что за ночь ему неизвестно что может прийти в голову – есть еще Денис Новых и его малопонятная траектория. По идее, атаковать единственного свидетеля-человека он не может и не должен. Но он и Тюлькина убивать не должен был никак. И встречаться с ним. И встречаться с ним там, в «Бабочке». А кроме самого Новых есть доброжелатели Новых из числа сибиряков, которым вся эта ситуация будет крайне интересна, и, между прочим, Большая СБ, которой по штату положено это дело расследовать. Отпускать нельзя. Но кто сказал, что нужно входить в контакт?

- Николай Борисович, - говорит он, и видит, как в лице подчиненного отражается его собственное лицо на данный момент. Не очень приятное зрелище. - Я вас настоятельно попрошу с сего момента до пробуждения без крайней необходимости рта не открывать.

Выходя, пишет Кесселю «замести меня, пожалуйста», и думает – не сгорят этот Совет и этот город за несколько часов сна. Аахен же не сгорел.

13. 15-16 августа 2129 года. О причинах и последствиях всего описанного ранее

Господин Хуго Карбини совершенно не собирался попадать в новости: он был занят. Он превращал требования Брауна, мечты Рыбака, финансовые калькуляции, смету госпожи Овчинниковой, технологические прорывы и росписи мощностей, нет, не в пластик пока и металл, но в страницы и страницы текста, где все это увязывалось друг с другом. Господин Хуго Карбини не любил Москву – несмотря на всю зелень и почти ниппонское щедрое удобство, тут как-то слишком легко помнилось, что скверы – это огороды, крыши - гнезда солнечных батарей, гранит и базальт в парадных местах здесь предпочитают не из имперских пристрастий, а потому что они плохо горят, любой квартал – автономная единица, а метро задумывалось как бомбоубежище задолго до всякой Полуночи.

Хуже был только Петербург, с его открытым «При обстреле эта сторона особенно опасна». Вернее, хуже всего был Токио, в своем нынешнем виде рассчитанный на прямое попадание метеорита, но сейчас господин Хуго Карбини находился в Москве – и намерен был покинуть ее параноидальные объятия как можно скорее. Так что расписание составил плотное. Но плотное или нет, а в чужом городе какие-то накладки всегда случаются, и если в расписании разрыв, а во «Временном университете» на Тверской в девять вечера – мастер-класс по изготовлению знаменитого карельского «уклада» из не менее знаменитого исходно скверным качеством поморского болотного железа, как тут пройти мимо?

Господин Карбини и не прошел. И записался. Не указывая фамилии, естественно, просто зарезервировав место. И даже не опоздал, ну почти. Зато следующую встречу отменил. Могут у приглашенного специалиста быть невинные удовольствия? Весь этот медленный послойный процесс, когда крица с древесным углем раскаляется до 900 градусов и выше – а потом ее охлаждают в специально запасенном снегу (на местности в снегу недостачи нет) – и молотом отбивают драгоценную сталистую корку, из которой потом и сварят уклад – не сталь, не железо, нечто третье, отличный материал для инструмента. Смотреть и спрашивать, а потом показать свое, а потом узнать, что один из лекторов – специалист по старообрядческому медному литью… Надо ли говорить, что если была у господина Хуго Карбини любовница в дополуночном мире, то звали ее не «сталь», а «медь»?

В три утра модератор практически силой прервал дискуссию о достижении ювелирной точности при литье икон «в землю» - то есть в разовую земляную форму… и господин Карбини вышел в теплую ночь, думая, что зря все эти годы отдавал преимущество югу перед севером.

Тут его опознал фасеточным глазом закрепленный на дереве пиропатрон и отстрелил ему голову. Потом задумчиво включил вторую фазу и тщательно сгорел сам – вместе с глазом и креплением. При обстреле эта сторона особенно опасна.

Две с половиной минуты спустя поливальный механизм, который шел по Тверской в полном соответствии с расписанием… не смыл ничего, потому что был вовремя заблокирован автоматом ЦСУ со стандартным протоколом СБ на сей счет.

***

Следственная группа была сформирована искусственным интеллектом СБ через 5 минут после того, как появилось подтверждение, что погибший - действительно господин Карбини, прибыла на место через 28 минут, через две минуты обнаружила остатки пиропатрона - и гнездо, и пепел. Поначалу следствие выводов не сделало, поскольку при осмотре места происшествия почти немедленно засекло в доме напротив приоткрытое окно. Третий и четвертый этажи дома сдавались под деловые переговоры и конференции, народу там толклось много, заказы на вечернее и ночное время в Москве никого не удивляли…

Так что поначалу пиропатрон был принят за самоуничтожившийся внешний глаз снайпера, тем более, что на карнизе и на деревьях поблизости таких бывших глаз обнаружилось еще два. Главная прелесть – снайпер осуществлял отход уже после начала тревоги, в первые минуты, но после, но ни люди, ни автоматы, ни наводнившие район снитчи не видели никого. Вообще. Вот лежало на позиции жадное человеческое тело, наверняка в пленочном костюме (чтобы ни чешуйкой кожи, ни волоском не поделиться с любопытствующими) или скупое нечеловеческое, потом выстрелило, встало и растворилось в полезном и здоровом московском воздухе. И окно за собой не закрыло, чтоб быстрее нашли.

Как сняли помещение? А неизвестно. Заказ пришел через кластерную систему… пользователь в системе не авторизован. Даже не «пустышка», а просто нет его. Как такое может быть? А никак не может, но есть – сбой системы. Оплачено через ту же «Свободу», обычно такие поступления вызывают автоматическую постановку флажка – чтобы протоколы безопасности проследили, мало ли. Тут этого не случилось, сбой.

Камеры ослепли. Фидер поил наблюдателю запись за предпредыдущий час, и удаленный наблюдатель заметил все же недоброе, но не сразу, а когда уже стало поздно. Датчики температуры и движения – то же самое. Датчики пожарной системы – то же самое. Всё же обнаруженный сканером микросегмент защитной пленки никаких данных не нес, зато издавал мощный и характерный запах очень молодой женщины – вновь вошедший в моду ниппонский ретро-дезодорант. Издеваются, решило следствие по дороге в здание.

Точно издеваются, решило хором следствие, поднявшись в помещение. Вот окно нараспашку, вот винтовка в простенке, а вот над нею багрово-красный иероглиф, который может прочитать любой пятиклассник в ССН.

Оружие – швейцарская версия французской «Гекаты» 2045 года, под их же «огненный патрон», рабочая дистанция до 200 метров. Не все знают, но кто знает, тот пользуется, если может достать: легкая, в городских условиях – бесшумная даже на слух перестроенного, изоляция всех источников света и тепла, отличная комбинация ствол-патрон – даже современными методами не вдруг повторишь, и чудный цифровой прицел под человека, старомодный и сложный в освоении, но исключительно точный. Но главное – почти полная уверенность, что ничто из перечисленного не подведет в ненужный момент. И в нужный тоже не подведет. Если есть время только на один выстрел по тяжелой мишени через широкую улицу, умный и подготовленный стрелок, не имеющий доступа к армейской технике, будет искать что-то похожее. Потому и всплывает модель в аналогичных ситуациях. В Мюнхене. В Киеве, год назад. В Хабаровске, кстати. В Минске. Это за последние годы. А до того… в предыдущие десять лет «Геката» через центральную улицу столицы – или что другое, сравнимое по наглости и бандитскому шику - просто означали, что следует проверить ближайшие вертикальные поверхности: не красуется ли где иероглиф «Небесная справедливость», написанный предпочтительно красным. Вот как сейчас.

Сама по себе надпись ничего не значила – под «Справедливость» пытались работать и другие, даже бытовые преступления сколько-то раз пробовали так замаскировать. Но тут и почерк совпадал, и характерный минимализм присутствовал – с ясного неба, быстро, грамотно, чисто, базовые концы оборваны, никаких свидетелей, никаких посторонних пострадавших, и наглость, не менее характерная – в центре Москвы, через Тверскую, и осведомленность…

В общем, на этой стадии следственную бригаду охватила печаль, свойственная всем, кто в середине рабочей ночи на голубом глазу вляпался в скверную политику. Потому что по непроверенным данным, вернее даже по очень непроверенным слухам, услугами «Небесной справедливости», не подделок под нее, а настоящей тергруппы, в предыдущее правление активно пользовался некто Вадим Арович Габриэлян. Непроверенными слухи оставались по двум причинам: никто из соответствующего начальства никогда и ни при каких обстоятельствах не отдавал распоряжения их проверить – а затеваться с такой историей без санкции было явно себе дороже.

Глава следственной группы сообщила о находке Рыбаку лично и напрямую посредством того же бота-искина и получила команду уйти в полную автономку от сугубо локальных средств связи и личного устного доклада на Лубянскую площадь до антиследящей раскраски на коже и масок против перехвата считывания по губам. Господин Рыбак тем самым подтвердил самые скверные предположения следственной группы и чрезвычайно огорчил всех, кто пытался хоть одним глазком подсмотреть, что за переполох на Тверской.

Последним, что пришло по сети СБ, было предупреждение: ждать партнеров-помощников, из ЦСУ как минимум, в общем, аахенских наблюдателей и стукачей, и давать им полный доступ и даже приоритет. Про стукачей, конечно, Федор Федорович не сказал, но и так понятно было, зачем они и в какой роли, если покойный - средней руки и среднего возраста западноевропейский промышленник-старший, но при этом одно из первых лиц в “стройке века”, которую взахлеб обсуждал весь цивилизованный мир, включая даже КШСА, хотя какие они цивилизованные, дети кукурузы…

Тем временем один из членов группы понюхал дуло винтовки и скептически покачал головой. Экспресс-анализ подтвердил: в последние дни из нее не стреляли.

Тот же член группы следом понюхал блестящую красную каллиграфию, что, конечно, никого не удивило вследствие видовой принадлежности члена группы, и еще более скептически скривил физиономию. “Что?”, обреченно спросила глава следственной группы, уже зная ответ.

Пока одна часть группы вернулась к дереву, где, как думали ранее, крепилась самоуничтожившаяся камера наблюдения, другая часть запихнула пробу краски в полевой анализатор и получила озадачивший всех ответ, поскольку кровь в краске принадлежала Петровой А.Я, жертве нераскрытого убийства во Владимирской области. Связь между владимирским имением и московским наводнением пока что не прослеживалась.

Зато практически на месте, что называется, по горячим следам, был достигнут успех, можно сказать, прорыв. Оценив суть прорыва, глава группы присела на бордюрный камень и призадумалась. Более всего ее пугало, что Федор Федорович велел уйти в автономку заранее, а не сейчас.

Силуэт человека, который что-то монтировал на злополучном дереве, отыскался без проблем. Человек этот не особенно и маскировался. Да что там. Он вообще не маскировался. На нем висел опознавательный чип городской службы озеленения, и все пролетавшие мимо снитчи автоматически обменивались с чипом стандартными протоколами. Кто таков? Сотрудник. Что делает? Обрабатывает насаждения. Наряд, разрешение, квалификация - все на месте. Тверская все же, особо охраняемое место.

Никто ни о чем и не задумался. Ночью? Так круглосуточно они работают, тем более, днем жара, а обитатели офисов и кабинетов в центре - народ вредный, нажалуются на шум пилы и секатора. Без формы? Так озеленители ей пренебрегают через раз, к тому же этакое пузо в стандартный комбинезон не спрячешь. Комбинезон хоть и скроен так, что комфортно работать в нем можно примерно до 8 месяца беременности, до самого отпуска, но тут, знаете ли, как минимум тройня…

Потом озеленитель закончил, сложил приставную лесенку, надел на нее чехол, подхватил на плечо сумку с инструментом, накинул плащ, лежавший тут же, и пошел себе в соседнее здание.

Тут глава группы просто вскричала чайкою, но вопль “ах ты ж сука!” был успешно заглушен маской, потому что под всеми камерами двигался тот самый силуэт в том самом плаще, который был известен всей СБ по делу о теракте с куклами. Тот самый покупатель.

Пока глава группы сидела, пригорюнившись, на выстывшем к рассвету бордюрном камушке, ее подчиненные идентифицировали обладателя плаща и пуза, поскольку в этот раз он лицо ничем не прикрывал и вообще не таился. Известный СБ многих членов ССН Клавдий Тюлькин, обладатель множества псевдонимов, прозвищ и фальшивых идентичностей, террорист, мошенник, киллер. Гнусная, в общем, и весьма демонстративная личность со склонностью к созданию шума, паники и неразберихи.

В составе “Небесной справедливости” он вроде бы никогда не числился. Связь со владимирской историей, где изначально подумали, что убийца Петровой - перестроенный - тоже пока не просматривалась, хотя сама история прекрасно вписывалась в почерк Тюлькина: убил так, чтоб подумали на местную власть, и свалил, а вы там грызите друг друга. Идеальный террор, по множественным высказываниям самого Клавы - тот, что осуществляется сам и распространяется так далеко, как можно.

Чем Клаве не угодил Карбини, несложно было предположить. Да хотя бы просто тем, что был одним из важнейших на данный момент перестроенных в мире, а ходил так просто по улицам Москвы по каким-то своим делам, без охраны, без мониторящих устройств, как у себя в поместье, нахал западноевропейский. Но все остальное?

Глава следственной группы чуяла большую, высокую, омерзительно высокую политику, в которой крайне неудобно работать: все будут не только врать, но и напропалую использовать служебное положение. Впрочем, не исключено, что не было никакой политики, а было очередное желание Тюлькина осуществить идеальный теракт: взять да устранить важного перестроенного на перекрестье интересов, да так устранить, чтобы далее волны террора покатились сами. Отсюда и каша - владимирская Петрова, “Небесная справедливость”, теракт на дороге. Отсюда и наглость с открытым забралом. Кто же поверит, что какой-то Тюлькин взял и просто так без повода, без заказа вот это все натворил? Никто. Никогда. Будут искать политику, выгоды, умыслы, подозревать друг друга, вынюхивать, бить на опережение, и так еще два года.

Идеальный террор не кончается никогда.

Все положенные операции, проверки и перехваты, были запущены еще когда первая камера принесла первый портрет “озеленителя”, но что Клава попадется скоро, глава группы не ожидала.

Однако имея дело с Тюлькиным, загадывать не стоило - и он попался очень быстро. Окончательно, решительно и бесповоротно, в объятия той, от которой еще никто не ускользнул. Глава группы ознакомилась с первичным отчетом бригады “Скорой”, прижала кулаки к глазам, надавила до радужных пятен, подождала, пока зрение восстановится и ознакомилась повторно.

Слова “...персоналом группы наружного наблюдения СБ Совета при президенте СССР выдвинуто предположение в летальном психофизиологическом воздействии со стороны господина Новых Д.” со всей их протокольной корявостью не исчезли никуда.

Тут глава группы распорядилась немедленно забрать тело в морг СБ, а сама направилась к господину Рыбаку для личного устного, как было велено, доклада.

В СБ ЕРФ, теперь СССР, было много разных отделов и управлений с разными функциями, и та служба, к которой принадлежала майор СБ Ярослава Энверовна Скирюк, могла ответить на вопросы “кто, что, как, когда, при чьем попустительстве, при чьем соучастии?”, а вот на вопросы “зачем, что с этим делать и не проснемся ли мы завтра при очередной Полуночи и проснемся ли мы вообще?” отвечать не собиралась. На то у господина Рыбака другие подчиненные были.

***

Служба Федерализации была слаба не потому что создана недавно или должна была по определению быть карманной, подконтрольной структурой, одним из многих личных инструментов господина советника при президенте. Карманной и безобидной, обращающейся к чужим ресурсам, апеллирующей к чужому авторитету - авторитету Волкова - она должна была смотреться со стороны. А для того, чтобы все это не выглядело совсем уж жалко и не будило в провинциальных смотрящих вполне законное видовое статусное чувство и желание послать куда подальше, во главе ее поставили не просто старшего из клана Волкова, а Фаттахова, посылать которого никуда никому как-то не хотелось. Ну вот просто не возникали такие желания, даже непонятно почему - приходит к вам в кабинет довольно симпатичный господин среднего роста, в хорошем костюме, не угрожает, не пугает, мебель не ломает, вежливо, хотя и слишком лаконично говорит какие-то возмутительные вещи… а вы не хотите ему указать на дверь или на окно. Мистика, право слово!..

Желания господина Волкова, которые озвучивал Фаттахов, были крайне просты - и даже для половины клана Волкова, не говоря уж о союзниках и полусоюзниках, звучали непостижимо. Что значит - сами? Что значит - дискуссия, конкуренция, самоопределение, программа, разработанная снизу без участия областных властей? Как надо - так и проголосуют, вы скажите, как надо - мы проголосуем. Как именно вот этого и не надо? Да вы что там в Москве своей, совсем подспятили и с жиру беситесь?!

В мае все перевернулось один раз, в июне - второй. Теперь господин председатель Совета при всем желании не мог уже лично заниматься подготовкой к референдуму, и не только потому, что дела Совета погребли его под грудой рутинных задач, а потому что любые его пожелания звучали бы теперь как воля правящего клана. Именно то, чего нельзя было допускать. А сама по себе, если вычесть ресурсы Фаттахова, служба была слаба. Не было у нее ни силовой структуры, ни достаточно надежных связей в правоохранительных органах, ни среди старших. Так, нечто разом бюрократическое, рекламное, социологическое и фасилитаторское - всего понемножку, прекрасно способное помогать на местах в разработке программ к референдуму, но совершенно не способное на кого-то давить.

Что в итоге и привело к обстоятельствам дела, на которое в явном раздражении смотрел Тимур Ирекович на рассвете после убийства Карбини.

У него и без этого дела было чем заняться. Объяснить членам Совета, что экстренного заседания не будет - не того уровня ЧП, дело в компетенции Большой СБ, Федор Федорович сам разберется. Побеседовать с заместителем, так удачно уехавшим накануне в Омск - нет, возвращаться не нужно, если господин Рыбак не позовет, конечно, а вот дополнительный вопрос, нами обсуждавшийся, становится особенно важен. Работайте. Раскидать разнообразные запросы по тому же поводу. Разбирать ежечасную рутину - конфликты, приглашения, предложения. Он и так полдня провел в непозволительной роскоши.

Вместо этого всего господин Фаттахов созерцал материалы дела. Уголовного. Об убийстве. Об убийстве лидера оппозиционного блока Архангельской области гражданки Пивоваровой перестроенным-нелегалом. К портрету гражданки Пивоваровой - пухлой женщины лет пятидесяти, одетой на три размера меньше своих объемов и на тридцать лет моложе своего возраста - прилагались разнообразные документы. Оскорбленный доклад главы местной “Омеги” о том, что никаких нелегалов в области нет. Не менее оскорбленный рапорт МВД, из которого следовало, что “Омега” попросту спит и дармоедствует, а потом маскирует свои ошибки под политику. Письмо от одного из членов рабочей группы по Архангельску, сообщавшее много интересного о местной власти и ее конфликте с Пивоваровой. Письмо от представителя местной власти, из которого следовало, что никто из представителей власти “эту шизофреничку не ел”, кому оно надо, себе дороже, а все это гнусная провокация. Региональное СБ же предполагало некоторую интригу в исполнении и местной власти, и местной оппозиции, и местных же экстремистов, а до кучи еще и “подземки”, и переслало сводку, содержавшую кучу выразительного компромата на всех, от покойной Пивоваровой до смотрящего области.

В документальном виде все это существовало, поскольку пребывая в гостях у Габриэляна, Фаттахов выключил связь, а референтура мудро попросила всех изложить свои позиции письменно.

В общем, Тимур Ирекович обозрел омерзительную картину и сделал несколько выводов. Для начала, спускать подобное с рук - нельзя. Так можно и весь референдум похоронить на уровне идеи. Самому ехать тем более нельзя, это из пушки по воробьям выйдет. Все местные органы, службы и активисты судя по всему, завязаны в узел местных интересов и конфликтов. Возникла было у Фаттахова мысль посоветоваться с Ульманисом хотя бы по части нелегалов и “подземки”, но вот беда, оказалось, что Ульманиса дергать сейчас тоже нельзя. Предысторию отстранения подполковника от должности Фаттахов просмотрел из любопытства по документам, и согласился, что работать даже и консультантом Николаю Борисовичу сейчас не стоит – он в этом состоянии насоветует, пожалуй.

И господин председатель пригласил к себе Кесселя.

Звать Кесселя Фаттахову не хотелось по целому ряду причин. Ему не сообщили про охоту на Кузьмичёву – допустим, сочли, что дело ниже его уровня, собирались разобраться сами. Его не пригласили на последующий совет в Филях – хотя о «лапках» безусловно доложили бы потом, раз уж даже от Рыбака не прятались: использовали СВР, которая о таких вещах начальству все же докладывать обязана – а могли бы и обойтись. Ему не сказали про грядущую отставку Рыбака – что еще предстояло обсудить с Габриэляном.

И теперь пожалуйста, опять. Большая СБ в лице Рыбака об убийстве Карбини ожидаемо говорит: работаем, появится что-то определенное, сообщим. А СБ Совета вообще ничего не говорит, как не было происшествия. Зато обе референтуры самого Фаттахова, уязвленные своей ролью вечно третьих, воспользовались возможностью, воспряли, восстали, изыскали и принесли. И иероглиф, и «Гекату» с предысторией, и историю заказа переговорной и, главное – несколько кадров с неудобно расположенной камеры, по которым в лучших традициях детектива (убийца – садовник) убийца Карбини опознавался как Клавдий Тюлькин. И он же заодно опознавался как очень вероятный автор «пробки века». Принесли с комментарием, что они, конечно, все подчистили из соображений нераспространения и Большая СБ тоже все подчистила, но вот. А у самого Тюлькина не спросишь, почему он в таком виде по улице разгуливал и так два раза засветился, потому что, опять же, вот – обстоятельства кончины Тюлькина. Даже на полчаса он Карбини не пережил, воистину небесная справедливость.

То есть, следим за руками: несколько дней назад господин Карбини пишет донос – официально на Чашникова, а фактически, хотел он того или нет, на «Небесную Справедливость» и всех ее укрывателей. Этой ночью его убивают, подписываясь той самой «Справедливостью». Убийцу, зачем-то не оставившего от собственного прикрытия камня на камне, доводит до инфаркта господин Новых, советник одного из укрывателей – причем именно того, кому только что поставили задачу: сделать так, чтобы этой «Справедливости» не было ни на чьих радарах. Смерть, ввиду заведения, могла сойти тихо, но тут являются сотрудники СБ Совета и устраивают из происшествия скандал, видный и слышный всем службам столицы и десятку случайных свидетелей. О чем из этого СБ Совета сочло нужным проинформировать председателя Совета? Ни о чем.

Так что Тимуру Ирековичу вызывать Кесселя не хотелось. Ему было интересно, сколько времени так будет продолжаться. До какого предела. Благо, он пока что мог себе позволить эти исследования. Еще интересней ему было, чего от него, собственно, добиваются. Чего хотел Рыбак, было понятно – того же, что и всегда: чтобы Тимур наконец «проснулся», то есть забегал, причем, именно так, как кажется правильным Федору Федоровичу, но самостоятельно. Чего от него желали собственная СБ его Совета и собственный же консильери, Фаттахов пока простроить не мог.

Однако близилось утро и пора была давать ответ Архангельску, а “Герман” с отчетом или даже тенью его все не шел. Один, допустим, отсыпался дома – что замечательно, но неожиданно именно этой ночью, особенно с учетом той разнообразно бурной деятельности, которую Габриэлян продолжал вести буквально за минуты до отбытия. В то, что Габриэлян при виде Ульманиса внезапно приобрел совесть и решил придерживаться режима, чтобы не доводить себя до аналогичного состояния, Фаттахов не верил. В то, что сколь угодно скверное самочувствие могло помешать консильери прийти и доложить, сочти он это необходимым – тоже. Не явился – значит, не счел.

Но, допустим, совесть, режим, разум. А двое соратников-то?.. На месте, бодрствуют, заняты – и, опять-таки, ни слова, ни вздоха, блистают отсутствием.

Так что соображения дела и подступающее раздражение возобладали все же над исследовательским интересом. Частично. Потому что исследовательский интерес можно было удовлетворить и лично. Скажут - или все-таки не скажут? И что именно.

Кессель работал. Вернее, это было преуменьшением – он впервые с Аахена ощущал, что занят почти полностью, иногда даже вторгаясь в красную зону. И преувеличением. Потому что почти ничего сиюминутно важного он не делал. Да, аккуратно обвесил следственную бригаду по делу Карбини так, что примерно пять шестых их входящих и исходящих ловилось на подлете, сколько они ни меняй протоколы… очень тихо и очень быстро ловилось, рыбкой большой и маленькой. Нет, Кессель не мог сказать, что коммуникации Большой СБ плохо защищены. Просто недостаточно – не от инсайдера с допусками, способного писать добывающие программы под задачу и редактировать свои траулеры в реальном времени.

Кроме того, поскольку наличие у покойного Тюлькина большого количества «мертвых рук» представлялось куда более самоочевидным, чем то, что все люди рождаются свободными и равными, Кессель предупредил «подземку» и разнообразное нужное подполье – и кое-кого оттуда обеспечил безопасными каналами и пространствами связи. Работа несложная, но муторная и кропотливая, а делать ее, кроме СБ Совета некому, потому как полезность подземки признавали многие – но все же не настолько, чтобы спасать...

Вернее, «Омега» захотела бы, но как раз у них на это решительно не хватило бы мощностей и они никак не успевали добыть их вовремя. Кроме того, Кессель сам потихоньку вел расследование по Карбини, проверял на полезность и пригодность залежи компромата, чтобы было что противопоставить клавиному, когда тот взорвется, составлял алгоритмы поиска тюлькинских заначек, отслеживал настроения в Москве и в глубинке – нет ли где ненужной паники, нездорового энтузиазма. На Аахен тоже посматривал.

Причина у всей этой лихорадочной деятельности – и не только с его стороны – была проста. С момента создания Службу Безопасности Совета (в отличие от ее сотрудников) еще никто не видел в деле. Вернее видели, но только как Бога в средние века. Апофатически. Посредством множества мелких и крупных событий, которые так и не произошли. Но увы и ах, в обществе статуса на таких непроисшествиях можно было сложить себе разве что репутацию аахенской Цитадели. Лет этак через сто.

Опыт Габриэляна показывал: чтобы СБ Совета перестали насмешливо приравнивать к спецназу почтовой службы или даже к той же «Омеге», структуре могучей, но не имеющей собственного политического веса, требовались происшествия. Красочные и однозначные. Успешное разрешение проблем вокруг Карбини – начиная с предотвращения паники и нехорошей суеты вокруг проекта и заканчивая укрощением грязевого фонтана посредь Европы – о раскрытии (или закрытии) самого убийства не говоря, вполне могло стать таким происшествием. При везении - для очень узкого круга знатоков и ценителей, но больше и не нужно.

Правильно составленное имя сэкономит очень много усилий, очень много жизней. Наличие такого имени под рукой крепко поможет Тимуру Ирековичу Фаттахову, когда он останется без Рыбака, а значит – с точки зрения торопливых людей и нелюдей (и как же много их таких…) – без прикрытия со стороны Большой СБ. А это тоже ресурсы, усилия, жизни. Свои и противника. Так что Кессель был согласен с анализом Габриэляна: структура не развернута, людей и персонала пока не хватает, да и сами мы не в лучшей форме. А выигрывать надо. Как обычно, здесь и сейчас и с тем, что есть на руках. Все прочие варианты – неприлично дороги.

В общем, в тот момент, когда к нему обратился Фаттахов, свободных мощностей у Суслика оставалось процентов десять. Для данной задачи – более чем достаточно, особенно с учетом того, что в первые годы волковского правления на референтуру такие проблемы валились систематически и решать их она могла даже во сне.

Кому-то ситуация показалась бы даже слегка комической. У нас тут Рыбак официально в отставку уходит – и как бы хорошо он ни подготовил и ни окопал преемника, свара будет обязательно. Рыбак уходит, военные почти открыто заключают договор с сегментом ССН, минуя официальное руководство – свое и сегмента, Карбини убили, в конце концов – и обстоятельства этого убийства пахнут как верховой пожар в засуху. А председателя Совета интересует мелкая уголовщина в Архангельске. Кессель же находил её логичной. Мелкая уголовщина угрожает референдуму и самим принципам, на которых он стоит. Шансу покончить с двухэтажной иерархией и всем этим цветущим псевдофеодализмом по Марксу. То есть вещам важным, долгосрочным и для Фаттахова приоритетным.

Все остальные события – это вопросы либо космоса (а это территория Рыбака), либо текущей тактической безопасности, о которых Тимур Ирекович в норме ничего даже знать не хочет. То есть, следить следит, вмешиваться, при необходимости, вмешивается – как показала история с Тарыгиным, но заниматься лично и подробно – не желает, на то у него СБ есть. Будет нужно решение с его уровня – скажут. Как в случае с ухом господина Новых.

Это положение дел, неоднократно впрямую озвученное Фаттаховым как единственно желательное, и Кесселю казалось практически идеальным.

- Да, - сказал Кессель, входя и выдыхая с углекислым газом пузырьки двухслойного дежавю. Случай был действительно из тех, по которым Волков любил посылать ночного референта, а кроме того, оказался неприятно похож на кое-что много ближе к дому, и в пространстве, и во времени. – Это, конечно, копия. Структурно, да, похоже на происшествие во Владимире. Провинциальные столицы, счетное количество перестроенных, трения в местной администрации, сложная аппаратная жизнь. Убитые - чиновницы средних лет с определенными пристрастиями. Лес, грибы. Тот же образ действия, только слоем больше. Сверху – явное потребление, глубже уровнем – имитация работы маньяка, причем, едва ли не владимирского фигуранта – с возможным реальным потреблением или тщательной подделкой под него во второй подложке. Возможно, копия авторская. В принципе, у гражданина Тюлькина по хронометражу оставалось время на то, чтобы съездить в Архангельск и повторить свой шедевр. Но возможно и кто-то из архангелогородцев позаимствовал удачное решение в своих видах. Нужно смотреть на месте.

Господин председатель склонил голову набок - не по-птичьи, как Аркадий Петрович, а словно Чеширский Кот в большинстве рисовок, и стало заметно, что лицо у него довольно округлое и широкоскулое.

- Владимир, - сказал он, и стукнул по столешнице мизинцем, а дальше отбил пальцами как по роялю. – Хронометраж. Шедевр. Чиновники.

Меру занятости Кесселя легко определил бы любой телепат: услышав это перечисление, Кессель сначала подумал, что Тимур Ирекович изволят издеваться над попытками команды бежать во все стороны ограниченным личным составом. Потом, что он же хочет услышать подробности и логическую цепочку. Потом, что Фаттахов каким-то образом пропустил владимирское происшествие – и соответственно, не смог встроить его в схему. И только доли секунды спустя пришел к самому простому, самому вероятному и самому неприятному выводу: все эти часы Фаттахов, располагающий, естественно, почти всеми мыслимыми допусками к потрохам СБ Совета, так и не удосужился послушать, ну или хотя бы посмотреть, чем эта СБ сейчас занимается. Ввиду и свете текущих событий. Ни послушать, ни посмотреть, ни даже спросить.

Габриэлян был в который раз прав – так работать не только опасно, но и просто неудобно. Нельзя же каждый раз исходить из предположения, что председатель попросту не в курсе совершенно всего – потому сидит лежачим камнем и искренне ждет, пока ему сами все расскажут. Вопреки собственной же манере. Тем более, что до сих пор и оснований для таких предположений у СБ Совета не имелось вовсе - референтуры господина Фаттахова, обе две, были хорошо подготовлены, энергичны и активно боролись за звание всепроникающих друг с другом и хором - с СБ Совета, к которой ревновали не на шутку.

Момента, в который все изменилось, и логики, вследствие которой все изменилось, Кессель не видел. Тем более, что и сегодня молодые люди шансов своих не упустили. Все, что можно было добыть, не входя в прямую конфронтацию с Большой СБ и не будучи самим Кесселем, Тимуру Ирековичу на блюдечке принесли.

Так что отправляя Фаттахову сводку по «Владимир-Тюлькин-хронометраж, связи и потенциальные последствия», Кессель автоматически добавляет к ней ссылку на основной рабочий архив по делу – и на камеру, специально и очень удобно расположенную над его собственным столом. С видом на стол и большую часть экранов.

Господин Фаттахов распаковал материалы с конца, со ссылки на камеру, посмотрел в эту камеру, обнаружил в ней пустое видавшее виды кресло, явно увезенное с Лубянки в качестве трофея, и сначала с некоторым удивлением подумал, что, кажется, ему предлагают шпионить за СБ Совета, по крайней мере за верхушкой ее. Потом решил, что это было бы слишком глупо - для начала, зачем ему предложение, было бы у него желание, он бы и сам догадался, как добраться до камеры, и с какой бы стати этой команде предлагать ему копаться в мусоре, в рабочем процессе с его догадками, ложными выводами и ошибочными концепциями. И каким вообще образом эта ссылка отвечает на его вопросы – и фактически заданный, и слои незаданных, но от того не менее, ну да, очевидных?

Чуть не спросил. А потом догадался. Классика же. Ниппонская. Какого-то там замшелого века. “Что до моего вассала, который находился во дворе Запретных покоев, то я тут вовсе ни при чем. Но если мой вассал, сведав, что против меня умышляют недоброе, сам пришел, дабы уберечь от позора своего господина, не сказав мне о том заранее ни слова, — я бессилен был помешать ему. Если это считается преступлением, я призову его и отдам на ваш суд."

- Что там? - спросил он, уже предполагая, что сейчас услышит что-то из концепции “у начальника чистые руки, у начальника чистая совесть, он не в курсе, что там подчиненные натворили”. Учитывая расклад, это могло значить только одно.

Натворили - понятно, что, и не сказали, конечно же. Очередная показная самоволка для Аахена. Вероятно, Карбини не пожелал заткнуться и попробовал предать свои сведения гласности, или совершил следующий шаг, еще разумней давешнего доноса, или каким-то еще образом стал экстренно опасен.

Услышав «что там?» Андрей Робертович Кессель испытывает острое желание вздохнуть. В качестве коммуникативного знака. То есть, сам он, как лицо неотменимо гражданское, несмотря на то, что в СБ ЕРФ его зачислили раньше, чем он смог составить заявление, понимал нежелание Фаттахова – следователя, строителя, рецивилизатора – заимствовать образ действия у неприятной ему подземной конторы. Становиться частью этого процесса.

Но модель «стеклянный ящик» для экстренных случаев сложилась не из упоения слежкой всех за всеми – вот уж горя не было тому же Аркадию Петровичу – а просто в силу того, что любой кризис это всегда нехватка времени. И тратить это время на доклады, подробные отчеты, согласование, получение санкций, когда ты систематически сам не знаешь, каким станет расклад через час - глупо и опасно. Так что если начальство желает знать промежуточные результаты, системы наблюдения - это самый быстрый и дешевый способ. И сотрудникам спокойнее: начальство посмотрело и не пресекло, не внесло свои коррективы – значит, все в порядке, работаем. И овцы сыты, и волки в курсе, как сказал бы Король.

Вчерашний визит Фаттахова на квартиру, казалось, окончательно подтвердил убеждение команды, что все работает как положено. Ну да, начальство немного слишком доверяет, слишком демонстративно не интересуется незавершенными процессами и уж точно чересчур лаконично в своих запросах, но за положением дел все-таки приглядывает, и через референтуру, и лично. И когда считает нужным – вмешивается, корректирует, задает вопросы. Как только что выяснилось, визит объяснялся какими-то третьими причинами, а волки были напрочь не в курсе.

Собственно, из вопроса «что там?», в ситуации, когда ответ лежит в деле и прочесть его – вопрос нескольких минут, следовало, что волки не просто не в курсе, а решительно не желали и не желают входить в курс предложенным образом. Потому что еще в Аахене задали формат – и ожидали, что все будут ему следовать. А овцы… с самого начала действовали самовольно и самочинно – и возможно поперек планов патрона. Какое чудесное утро.

Кессель сводит траектории всех в единую схему – и осознает, что распоряжение об уходе следственной бригады по делу Карбини в автономный режим Федор Федорович отдал, когда Фаттахов еще был у него. После чего рефлекторно проверяет окружающую среду – и состояние путей отхода из здания и из города. Это, конечно, с его стороны бред, паникерство и проявление крайнего раздражения. Но часы в лице такого надежного Фаттахова только что пробили 13, и разумный человек в этом случае подвергает сомнению все удары, а не только последний. Поле, впрочем, оказалось совершенно чисто, желай Тимур Ирекович их сдать и слить, использовал бы иные, куда более весомые поводы, да и опасности, на самом деле, Кессель не ощущает. Почти. Зато ощущает огорчение пополам с неожиданной злостью.

Так что один процент Кесселя тщательно и конструктивно собирает выжимку из «там» - компромат, серию свежих убийств по линии полиции и контрабанды, несколько самоубийств и ограблений, восстающую из моря данных придонную скандальную прессу – в общем, всю подготовительную стадию работ по дезактивации клавиных сточных вод, естественно, по состоянию на сейчас выглядящую не лучше самих сточных вод. Плюс обоснование на именно этот формат – с ссылками на европейский послужной список Тюлькина, сроки, клиентов, контакты, возможный объем сведений, разлет осколков и цену вопроса…

Два процента отыскивают подходящий резервный план и проверяют, все ли есть для активации – на случай, если бред и паранойя были правы.

А семь процентов все-таки вздыхают и говорят:

- Вы, конечно, можете приказать, и мы начнем докладывать о каждом шаге, - слово «сарказм» происходит от греческого «разрывать плоть», какой-то оттенок сохраняется в нем и сейчас, - но вы нас очень и очень обяжете и крайне облегчите нашу работу, если оставите все, как есть...

Включая камеру, думает про себя Кессель, особенно включая камеру.

Начальство - со всею свою начальственной шлеей под начальственной мантией - смерило Кесселя рентгеновским взглядом, и, вновь отбив что-то на невидимых клавишах, изрекло:

- Можно забрать сотрудника с Лубянки, но не Лубянку из сотрудника. Я понял. Рекомендации по кандидатуре в Архангельск к полудню, если вас не затруднит.

И даже на дверь движением подбородка начальство, вопреки обычаю, показало.

Кессель повернулся и пошел работать. Понимать, что здесь произошло и почему обычно излишне корректный и очень надежный под обстрелом Фаттахов вдруг не просто начал требовать странного, но и попытался задеть его лично, он собирался позже днем и вместе с Габриэляном. А лучше - позже вечером. Потому что если господин Фаттахов опять столкнулся с тем самым искажающим внешним давлением, с которым уже, кстати, встречался вчера - лучше не говорить ему лишнего под руку. А просто убрать раздражающий фактор, а наблюдение, наоборот, поставить. А то были у нас… прецеденты.

Тимур Ирекович же дождался, пока за Андрем Робертовичем захлопнется дверь и пока тот спустится этажом ниже, и только после этого расслабил лицевые мышцы и разогнал спазм на шее. По крайней мере, ничего, кроме совершенно дурацкого и бесполезного выражения разочарования он себе не позволил. Уже хорошо. Хотя в целом - плохо. Очень плохо. Клоунада какая-то.

Ощущение от разговора - и от собственной роли в нем - было скверное. Такое же скверное, знакомо скверное, как вчера… да, уже вчера после визита к Тарыгину. Тот же мерзкий шутовский внутренний голос хихикал - ну что, мол, допрыгался, идиот? Думал, здесь тебе будет кто-то доверять? Кто-то придет и действительно скажет "ситуация изменилась, нам срочно надо это сделать" – и объяснит почему, как и как потом из этого выбираться, всем составом, не оставляя никого? Кто-то поверил, что ты будешь покрывать и принимать на себя, а не открещиваться? Ты обещал - и тебя приняли всерьез? Увидели в тебе партнера, а не объект? В самом лучшем случае, объект - а скорее господина, и не в смысле вежливого обращения, а в том самом, в котором тут Чашников разорялся про холопа, и в том, в котором Уэмура использовал подданных…

Думал, между ними и тобой вообще возможна такая роскошь и дурость как доверие? В зеркало давно смотрелся? Кто ты, а кто они… разные виды - разные интересы. Они люди, а ты? Забыть хотел? Притвориться, что ты из того же племени? Примазаться к этим? Убедить их, что ты не такой как прочие? Ты в зеркало смотри, смотри почаще - все поймешь, все вспомнишь… И становись наконец тем, кем должен быть. Чтобы не собирать все углы и не пугать… лояльный персонал, который, между прочим, желает тебе добра.

Он, кажется, что-то делал по дороге до Цитадели - может быть, работал. Может быть, просто сосредоточился на простых движениях, на мысли, что в сущности проще добежать, чем доехать, даже ночью - охрану только жалко. На взломе ограничительных настроек костюма. На том, чтобы сделать себе не просто трудно - больно. Как в двадцать лет, еще до всякого перестроения, когда на полусотне движений мышцы уже не горели, просто плавились, отказываясь подчиняться воле.

Пока до него не дошла совсем простая вещь - дважды в сутки он получил по одному и тому же месту, не потому что его окружают какие-то не те, негодные люди и нелюди, и не потому что чья-то сильная и злая воля стремится выбить его из равновесия. Нет, он не Гонсалес Амару, и тем более не Аркадий Петрович.

Всё это когда-то с ним уже происходило, в тот первый десяток лет, который он помнил смутно и не хотел вспоминать, потому что несмотря на полную детальную красочную память, все это напоминало гриппозный бред и никак не совмещалось с ним-нынешним. Войти в ту реку, напялить ту шкуру он-нынешний не мог… может быть, просто не заставлял себя. За очевидной ненадобностью. В очередной раз неразобранное прошлое, скрученное пружиной, проржавело, развернулось и влепило в дурацкий лоб.

Перестроение мозга, совмещение с хищником, гормоны, черти, джинны или оборотни… результат был один. Скидывал возомнившее о своей разумности, зрелости, воле и выдержке существо на уровень скулящего от невыносимых выдуманных обид идиота. Жадного злого идиота, способного и желающего только истреблять, ломать и делать больно.

Он просто забыл. Многие годы в такое состояние его не сразу мог бы вогнать и голод после тяжелой травмы. Что случилось теперь? Что изменилось? То же, что у остальных? То, от обсуждения и осмысления чего он так изящно слинял к Рыбаку? Не суть дела пока что. Сейчас важнее не натворить ничего хуже уже сделанного.

Он помнил, что может быть гораздо хуже, и как оно кажется совершенно логичным, оправданным и верным вплоть до самого момента предвкушения: буду одним. Единственным. Наконец-то.

- Развлекаешься? - спросил нарочито скрипучий противный голос в наушнике.

- Работаю, - ответил он Рыбаку. - Маяком.

Федор Федорович хмыкнул и отключился.

И тогда Фаттахов наконец посмотрел в скинутый ему Кесселем архив.

Зал не был пуст: раннее утро - популярное время, почти аншлаг, и он не распугал ни завсегдатаев, ни гостей столицы. Скорее, наоборот. Как господин председатель и сообщил господину главе СБ СССР, он работал маяком и притягивал внимание, транслируя незамысловатое сообщение: у нас все хорошо. Тут, конечно, немножечко случилось убийство, но это мелочи, такие мелочи, что господин председатель может себе позволить висеть под потолком, как летучая лисица, в костюме и без шлема, и взахлеб рыдать со смеху. Кто его знает, что его так развеселило - но прогноз политической погоды бурь не обещает.

Часть 2 - 4

***

Слушая доклад майора Скирюк, Федор Федорович Рыбак думал много важных мыслей и две пустячные. Первая - хорошо Марченко доработал кадрового бота - отличная группа подобралась, жалко было отдавать парнишку на сторону, начальника его не особо жалко, а Марченко - еще как. Вторая - вот на такой случай, как нынешняя история, их кровожадная порода и сидит на ключевых постах. Был бы на месте Рыбака человек - уполз бы в госпиталь с инфарктом, а там хоть трава не расти.

Майор Скирюк тщательно придерживалась фактов и не делала опрометчивых выводов, поэтому когда она запросила разрешения задержать без связи всю ходившую за Карбини наружку, Рыбак позволил, а когда она закончила словами “похоже на утечку с нашей стороны”, поднял голову. Ему давно не нужно было смотреть глазами, майора он воспринимал разом в таком широчайшем диапазоне, что картинка сама по себе ничего не значила - и все же именно вокруг нее обретало структуру все остальное. Смотреть глазами было привычно, а на Ярославу Энверовну еще и приятно. Очень упорядоченная женщина, не только внутри, но и снаружи. Ладная, как когда-то говорили. Эталонная представительница того нового поколения, к созданию и воспитанию которого и сам господин Рыбак руку приложил. Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет, пару детей вырастит и страну из руин в промежутках между всем этим поднимет.

А больше ничего хорошего, кроме ладной Ярославы Энверовны, в поле зрения Федора Федоровича не было и не намечалось даже. Так что он сказал ей “работайте” и с сожалением посмотрел вслед. В голове вертелся мотивчик “Прекрасной маркизы”, но текст был другой, чуть помоложе, из юмора советских инженеров с замашками бардов: “а в остальном, товарищ замминистра, все хорошо, все хорошо!”. Причем товарищем замминистра, которому доложили, что “сейчас реактор долбанет, до базы НАТО два шага, а мы сидим и нифига…” был, конечно же, сам господин Рыбак.

До доклада он понимал и что происходит, и кто убрал Карбини. Разумеется, омский балбес Чашников, с хвостами его и когтями его! Мозги бы себе имплантировал! Или хотя бы одну извилину, такую, маленькую, но чтоб в нее вместилось: здесь не Сибирь. Чашникову, конечно, весь опыт орет: если Карбини спятил и настолько не видит поля, что впихнул в донос компромат на тех, кому этот донос и послал, то самое безопасное – быстро убить идиота, пока тому не пришла в голову еще какая-нибудь хорошая идея. Только здесь не Омск, здесь нормальное государство и улицы тут переходят по «зебре».

Впрочем, Рыбак знал, что тут предпринять: Чашникова разделать под орех, собственноручно покалечить так, чтоб едва держался на этом свете - и жертвы не давать, пока не смирится, не признает старшинство и власть над собой. А потом все, что потребует Кастро за оскорбление и убытки (все-таки Карбини - его номенклатура), с него, с Чашникова и забрать, с изрядной долей себе за хлопоты.

Потом пришла Ярослава Энверовна, отрада очей господина Рыбака, и прекрасный план помахал в воздухе хвостом и растаял.

Федор Федорович отчетливо понимал, что ничего не понимает. Потому что в окружающей среде было тихо. Царил штатный и уютный типовой набор интриг, планов, замыслов и напряжений, с поправкой на слияние держав.

Конечно, посреди всей благодати торчала неприятным тотемным столбом история про “теракт у Гагарина”, но настоящий одиночка - кошмар любой службы, джокер в колоде. Рыбак копал и собирался докопаться, и даже после отставки было кому поручить копать и докопаться, но был это штатный случай. Как при их объемах, да без громкого, гадкого, неодолимого “висяка”? Не бывает, а если нет такого “висяка”, значит, врут, сляпали дело из чего попало и повесили на кого попало. Рыбак подобным не занимался и СБ руководил так, чтоб ни у кого соблазнов не возникало.

И вот, прямо в процессе передачи дел - забавно, что Фаттахов, кажется, совершенно искренне удивился, неужели ж ему все-таки не донесли? хорошенькие шутки с ним шутит Габриэлян, а впрочем, бачили очі, що купували, - началось. Карбини с отстреленной головой – плохо, но ладно. А вот все остальное? Начиная с мазни на стенке? Заканчивая тем, что куклы, оказывается, дело рук мелкой дряни Тюлькина (успели уже подтвердить перекрестно), но и Карбини дело рук Тюлькина, и Тюлькин - труп, и обвинения в убийстве все того же Тюлькина, брошенные заму Чашникова, упали прямиком в базу данных Здравохраны? И обвиняла его наружка СБ Совета, кто им только позволил пасти открывать? И пили убитый с обвиняемым в кабаке класса «куда милиция смотрит» при сотне свидетелей, а до того Тюлькин так нарочито возился и так гордо шел под камерами и снитчами от дерева до лежки, что ясно: не то теракт, что труп Карбини, а вот это заявление “смотрите, что я сделал!”

Теракт, теракт, бомба хуже прежних, потому что если сведения о том, кто устроил «свалку у Гагарина», кто убил Карбини, и кто убил убийцу, попадут в нынешнем виде хоть куда-нибудь, вероятность серьезной попытки свержения Кастро равна единице. Всем будет ясно: Кастро обыграл весь ССН как маленьких. Договорился с Чашниковым и Фаттаховым, организовал террористов, изобразил угрозу системного обвала и угрозу конфликта – и втравил всех в проект мирового масштаба, гарантирующий ему самому годы и годы власти. Те, кому все это будет не вполне ясно, все равно поучаствуют в свалке, потому что решат, что под таким давлением Кастро не удержится. А удержаться он, кстати, может. У него есть резервы и ему найдется что сказать, если он переживет первые сутки. Но вот СССР и лично Рыбаку это поможет не особенно, потому что выживший Кастро вряд ли забудет, кому обязан таким сюрпризом. Собственно, заподозрив хотя бы малую вероятность, что сюрприз устроили нарочно, он предпочтет ударить первым.

Второй отчет майору Скирюк пришлось давать в машине, которая мчала Рыбака в аэропорт. К концу отчета глава СБ едва только не плакал горючими слезами - и пейзаж за стеклами сливался в сизые депрессивные полосы.

Для начала, совершенно доказанным можно было считать, что Тюлькин и Новых в “Бабочке” смотрели прямую трансляцию смерти Карбини. Далее, наружку перетрясли всю, и получилось, что ничего они не видели, рутина была как рутина, никто за объектом не ходил, а от охраны покойный сам отказался - и по всем показаниям приборов и высокого господина в составе следственной группы, никто не врал и ничего не скрывал. На мастер-класс Карбини записался лично, собственноручно и загодя, и оплату провел не анонимно, а из своего банка.

Однако интуиция майора Скирюк не подвела, утечка была. Непонятно, зачем она потребовалась, ввиду пункта о мастер-классе, но она была. Из Краснодара запрашивали по базе СБ информацию о Карбини, его перемещениях, охране - достаточно неаккуратно так запрашивали.

- Демонстративно, - сказала Ярослава Энверовна, сидя на водительском месте для проформы. - Чтоб мы долго не искали.

Если майор Скирюк переходила на подобные оценки, значит, она бы даже в страшном сне не предположила, что записи в базе могли остаться нечаянно, по неопытности или сбою системы.

Рыбак свел в уме Краснодар и его смотрящую, Кузьмичеву, “Небесную справедливость” и ее самого заметного представителя в Тынде, приходившегося Кузьмичевой родным сыном, добавил в раствор договор с армией ССН, предыдущее сотрудничество с этой армией и кой-какими враждебными государствами, осуществлявшееся именно через Краснодар, недавнюю истерику Тарыгина и даже запертую на ключ историю Гонсалеса Амару - и взвыл бы, если бы не хотел напугать неповинную и доблестную майора Скирюк.

- Ну что ж, - сказал он вместо того. - Возьмите наследивших. Демонстративно. И в Москву. Как раз я и вернусь.

Демонстративно – потому что туда, где аресты происходят на всю ивановскую, с шумом и грохотом, искать страшные тайны приходят… ну по крайней мере, не в первую очередь. При некотором везении. И еще потому, что автор или авторы затеи этого от них точно ждут – нельзя же все время разочаровывать противника. Он может решить, что им пренебрегают, и расстроиться.

По дороге в аэропорт Федор Федорович, повинуясь уже не интуиции безопасника, а твердой привычке не оставлять ни камешка неперевернутым, поднял массив записей из спортзала Цитадели. Где там Денис Новых в космос просился? Тут же услышал “Зачем нам кузнец. Я инженер по системам жизнеобеспечения, а у американцев есть один отличный завод”. Вот вам еще один подозреваемый. Господин Торрес, чья Конфедерация в web-4 не участвует – и который нами за что-то очень недоволен и демонстрирует по дипломатическим каналам, а может и не только. Денис Новых очень хотел летать (это Рыбак без всяких записей просто глазами видел), летать на своих условиях – чтобы никто и никогда его больше с небес не сбросил, и был готов ради этого на многое, если не на что угодно. Помани его тогда Торрес….

Самое противное - Рыбак не сказал про Торреса и сообщения его Фаттахову сразу, потому что хотел устроить показательный урок. Он ничего не сказал Фаттахову ночью - потому что убийство Карбини все ему спутало и сильно сбило с толку. И не мог ничего сказать сейчас, потому что не знал, что говорить. И если Тимур - ленивый двоечник, то для самого Рыбака, по результатам, таких и оценок нет. Все сплошь прозевал и даже полдня спустя по-прежнему не знает, что именно.

Обдумывая уже на ступеньках трапа, что и как можно сказать уже в Аахене, а чего там говорить пока не стоит, Федор Федорович прикинул, что, возможно, частью замысла его так умело ссорят с Кастро. Вот выложи он все как есть? Да господин Мануэль Кастро Ренарт его с лестницы спустит, обвинив в злостном, злонамеренном и оскорбительном издевательстве! И прав ведь будет.

Вот останки Карбини. Вот Тюлькин, истребивший Карбини. Вот Новых, истребивший Тюлькина. Вот неизвестный заказчик с разбросом от Америки до восточной Азии. Вот веер логичных версий – и все укладываются в триаду «возможность, мотив и почерк», а значит, ни одна из них не годится. А это лисица, которая редкостно разозлится на то, что случилось сегодня в столице, согласно интриге, которую построил - кто? Вот то-то и оно.

Разговор с Кастро прошел ожидаемо плохо – и неожиданно плохо. Федору Федоровичу слишком многое не понравилось в часовой беседе с глазу на глаз. Кастро был на редкость корректен, предупредителен и обходителен - уже неприятный звоночек, учитывая его стиль, имидж и характер. Мануэль Кастро Ренарт был не из тех, кто прячет недовольство за сладкой маской, на это у него был господин Такон, а впрочем, большой вопрос, кто у кого был. Удивительно легко и просто Морис Такон перешел от службы мастеру к службе сиблингу - все в той же должности и с теми же оттенками галстуков, поклонов и улыбок.

Кастро вел себя любезно, слушал внимательно, кивал сочувственно - и сквозь резкие семитские черты проступало круглое румяное лицо кубанской тещи будущего господина Рыбака и слышался ее насмешливый голос “за дуру мене считае?!”. Считать Клавдию Степановну за дуру стал бы только полный и законченный дурак, и жизнь его после этого стала бы крайне неприятной. Теща всегда вспоминалась Рыбаку как важное предупреждение.

Федора Федоровича тревожило, что Кастро так легко согласился с аргументами за то, чтобы оставить Чашникова в живых - да, необходимость его для Проекта была очевидной, но положение обязывало Лиса долго и упорно требовать голову омича на серебряном подносе, не соглашаясь на компенсации и подношения. Из принципа. Потому что даже если Чашников невиновен в самом убийстве, половина нынешних бед стоит на том, что он несвоевременно распускал хвост, голову и персонал.

Федора Федоровича просто пугало, что Кастро просмотрел набор противоречивых вещдоков и сведений и согласился, что это слишком уж напоминает скверную провокацию, неизвестно чью, что ни одного подходящего фигуранта на горизонте нет, и что в таком раскладе стратегия “залечь и подождать, кто не вытерпит и дернется” - самая верная.

В общем, такой Кастро - покладистый, понимающий и терпеливый - вгонял главу СБ СССР в трепет куда больше, чем Кастро, который бы давил, рычал и демонстрировал убытки лично для него и для Проекта, наставшие оттого, что некто Рыбак не видит, что у него в городе творится.

Лис явно и отчетливо показывал, что сам факт убийства – в отличие от политической подоплеки – вообще не является предметом его интересов. Удивительно легко согласился с осторожным предположением, что главный технолог, возможно, тоже жертва, а не заказчик.

- Тем более, что нам, - сказал он, - предположения и рассуждения вовсе не требуются. Нужны только факты – и ничего иного я, простите, не приму. Я эту практику «прикинем, кому выгодно, и накажем кого удобно» больше поддерживать не могу. Эта гангстерская музыка мешает нормально работать. Весь аппарат даже в будни на четверть вместо дела занимается тем, что страхуется невесть от чего, а в праздники, - он кивнул в сторону ближайшего экрана, где разворачивался сегмент грязевого цунами, - вообще ни от кого ничего не добьешься… Так что у нас довольно давно возник запрос на прозрачность, и он должен быть удовлетворен. Убедительно, однозначно – и достаточно все же быстро.

Доказательств Кастро приводить не стал. Неприлично правителю мира. И потом, он не только правитель мира, он в недавнем времени – ЦСУ, и если говорит, что запрос есть, значит, он есть.

Господин Рыбак не усмехается, хотя его слегка водят за нос. Запрос есть, и запрос именно от тех, на чьих плечах Кастро стал правителем мира. От второго эшелона, для которого он проломил “стеклянный потолок”. 21 июня они стерпели как последний матч по старым правилам, а теперь на Кастро смотрят очень внимательно.

Самый же подходящий момент выбрали с этим Карбини, думает господин Рыбак. Как лично ему назло.

- Так что я буду признателен за доказательную базу по дополуночным уголовным критериям, - сообщил Лис, - я ее с большой пользой применю на создание… нет, не прецедента. Стандарта.

Слова о стандарте окончательно испортили Федору Федоровичу и без того скверный день. Лис Кастро, бульдозерным ножом и контрольным формуляром перестраивающий систему варковского правосудия под принцип «доказано за пределом разумного сомнения» - последнее, чего не хватало и без того хрупкому нынешнему равновесию общемировой управленческой системы. Потому что за пределами процедуры отчисления, где и правда соблюдались какие-то нормы, законы и правила доказательности, царили не просто нравы уголовного сообщества, а нравы возведенные в степень. Убил перестроенный перестроенного и сумел остаться безнаказанным – молодец, так держать, всем ребятам пример. Старшие поколения этим просто пользуются естественней, чем дышат, а младшие еще и в этом соревнуются… Как они все отреагируют на юридический стандарт? Как минимум – паникой.

И поскольку Рыбак не думал, что Кастро вдруг решил всю систему развалить и торпедировать сверху, это значило, что сам он опять не видит важного - и не понимает процессов, от которых зависит его собственная жизнь и существование его проектов.

Про Торреса и его жалобы - или не только жалобы - Кастро даже не заикнулся. Как не было. То ли что-то знал, и не собирался этим делиться, то ли что-то знал и участвовал, то ли знал, но не участвовал… И самым неприятным - до сегодняшнего дня невозможным - предположением крутилось где-то на уровне мозжечка: что если Кастро тоже ничего не знал - ни про Торреса, ни про причины, ни про что? Не знал и до сих пор не знает - в том числе и потому, что Рыбак ему ничего не сказал. Абсурд это был, а не версия. Быть того не могло, чтобы Мануэль Кастро упустил такого масштаба фактор во внешней политике, да еще и в отношении собственного же проекта... Но много чего в этом мире неожиданно не может быть, а все-таки есть.

Хорошо волкам, они могут себе позволить бежать от нового и непонятного. Федору Федоровичу Рыбаку от своей мечты бежать было некуда, да он и не собирался.

***

С Краснодаром же получилось просто. Задержали подозреваемого, чтоб не тратить время, местными силами - местной “Омегой”, хотя брали человека, но краснодарская “Омега” не отказывала Москве в одолжениях, а шансы спугнуть объект снижались. Тем более, что объект уже успел отличиться: с утра на службу не явился. Ну, ничего - пришел зевающий молодой господин из тех, что днем уже не спят, но солнце еще выносят с трудом, по каковому поводу был облачен господин в полностью закрытый комбинезон с сеткой на месте лица, встал на след, пошел-пошел - и пришел к частному дому на окраине, зашел внутрь и вывел нетрезвого гражданина приметной наружности. Был гражданин Пащенко с большой примесью арабской крови, чем в Краснодаре было трудно удивить, а вот нелеченое витилиго, белые на смуглой коже пятна вокруг рта и носа, смотрелись эффектно. Может быть, потому и не лечился.

Все остальное в гражданине Пащенко было заурядно, включая скорость, с которой он перестал делать вид, что не понимает, что к чему, куда его волокут и чего от него хотят. А все потому, что своего поста в структуре СБ он добился честным трудом, незаурядным умом и другими достоинствами, систему и ее возможности знал и понимал, что хотя его песенка спета, от степени сотрудничества зависит, будут ли его последние дни сносными или очень, очень неприятными.

Увы, ни ума, ни достоинств не хватило гражданину Пащенко на то, чтобы избежать одного из самых старых соблазнов, несовместимых со службой. Гражданин Пащенко был заядлым картежником. До сего дня он это успешно скрывал от коллег и службы собственной безопасности, но тайное стало явным. История его была тоже заурядна: на своем посту Пащенко имел неплохой оклад и льготы, мог вполне легально брать разнообразные подношения, но всё это он нес в семью - обеспечивал он четверых собственных детей, двоих отпрысков сестры, собственных родителей и родителей жены. Забота о семье и страсть к азартным играм некоторое время боролись и привели к печальному финалу: все легальные доходы Пащенко нес в дом, а играть пытался на выигрыши от игр. Увы, некому было его выпороть - и не за то, что играл, а за то, что отыгрывался, - и в итоге несколько лет назад сей достойный домовитый офицер задолжал столько и таким людям, что просто не смог себе позволить отказ от предложения помочь в бизнесе, слив кое-что из доступных ему баз СБ. С тех пор потихонечку и сливал, и никакого вреда государству, службе или госпоже Кузьмичевой от этого ни разу не проистекало, только один карман становился толще, а другой тоньше - какая ж разница…

А недавно ему настоятельно предложили дать другому человеку пошариться в базе самому, и запретили подтирать. Очень простая была легенда: нужно внести немножечко дискомфорта в отношения личной охраны одного аахенца и московского управления СБ, чисто в интересах бизнеса. Долг за гражданином Пащенко был такой, что отказаться он в очередной раз не мог. С утра же, оценив меру и степень дискомфорта, причиненного господину Карбини, он понял, что бежать бесполезно, что угодно бесполезно, вот и отправился к бабушке жены в дом, дабы напоследок выпить водки в садочке вишневом за домом.

Майор Скирюк была тронута до глубины души этими поэтическими замашками. Просто хокку на уровне начальной школы - “в ожидании казни пью ледяную водку, любуясь спелой вишней”. Однако контакт того, кто шарился, и контакт того, кто предлагал, к этому времени протухли начисто, и, следовательно, нужно было начинать все с начала. Первым делом выделять и ставить кого-то просеять криминалитет Краснодара - то есть, выполнять много сложной, кропотливой, медленной работы, потому что никакое искренне сотрудничество Пащенко не могло помочь установить, кому продали его долг. Звеньев в этой цепочке могло быть очень много, а осведомленных - ноль.

Гражданин Пащенко даже назвал точный день, когда ему первый раз предложили расплатиться тем, что он караулил - было это три года и одиннадцать месяцев назад. А на прошлой неделе кто-то решил его убрать, использовать в последний раз и убрать. Что думал Пащенко, как себя уговорил, что легенда правдива, а ему сойдут с рук несколько наглых жирных отпечатков в базе СБ, Ярослава Энверовна не задумывалась - на то психологи есть, да и вообще подробностями деятельности Пащенко занимались теперь в службе собственной безопасности. Майора Скирюк более интересовала демонстративность, даже вызов, с которым кто-то в базе натоптал. Такое громкое, навязчивое “вот, вот, смотрите!”

- Господин Новых, Денис Александрович, вас ожидают в триста первом кабинете, - пропел автосекретарь в селектор.

Майор Скирюк не рассчитывала, что перестроенный в возрасте Новых как-то выдаст себя. Ее - и стоявшего за углом члена следственной группы, тоже перестроенного, - интересовал Пащенко. Чтобы упростить ему раскаяние и сотрудничество, она не только подстроила встречу в коридоре, но еще и сделала так, что господин Новых был невольно представлен краснодарцу.

- Есть, - сказал в наушнике сотрудник-старший. - Была реакция.

- Потрошите его дальше.

- И ты потроши. Оба.

- Серьезно?

- Слабенько, но было.

Сотрудника господин Новых, конечно же, слышал. Слышал, знал, что за ним наблюдают. И показал. Потому что сам по себе он протечь в коридоре при виде, допустим, подельника, просто не мог. Майору Скирюк, которая пригласила Новых на первую беседу, обычную беседу, просто потому, что не пригласить его было нельзя после обнаружения трупа Тюлькина, это очень не понравилось.

После всех стандартных уведомлений о том, что беседа - дело сугубо добровольное, ни к чему не обязывающее, господин Новых пока не задержан, любая запись не может быть использована как доказательство, любая информация не может быть использована в дальнейшем как показания, и так далее, майор Скирюк перешла к расспросам.

Несмотря на все уведомления, Новых слушали, смотрели и писали для всех доступных по этому делу экспертов, и, конечно же, он это знал. Также он знал, что не понравился майору с первого взгляда, с первой улыбки. И скорбные глаза нежного олененка в ответ на скептический взгляд ей не понравились, и это он, конечно же, прочел, и демонстративно смирился.

Майор Скирюк вывела с планшета в воздух, картинку, которую уже показывала по дороге в аэропорт господину Рыбаку: столик в “Бабочке”, двоих над лежащей на столе планшеткой, а понизу - таймеры и отражения в глазах обоих.

Господин Новых кивает. Он вечный мальчик, на вид - человеческих двадцать пять, и это навсегда, - лицо сердечком, глаза большие и ясные. Прозрачные, зеленые, красивые.

- Да. – кивает Новых. – Мы разговаривали.

И делает маленькую паузу, будто не констатирует очевидный и всеми системами зафиксированный факт, а ждет возражений. Потом продолжает.

- Он ко мне первым подсел.

Майор точно знает: так и было. «Бабочка» уже снялась из развалин, но дирекция честно сдала все записи – в том числе и потому, что считала, что они доказывают полную невиновность самого заведения. В частности, в распоряжении следствия оказались весьма богатые данные по господину Новых, потому что господин Новых ни за анонимность, ни за секретность не платил. Господин Новых был преданным клиентом «Пестрой Бабочки» почти с самого приезда, но вот развлечения выбирал вполне невинные: подыскивал активных и ярко чувствующих доноров, минимальным воздействием выводил их на резонанс - и дальше впитывал эмоции. Или любовался. Эмоции, в основном, предпочитал положительные – от радости гурмана или удовольствия от просмотра хорошего фильма до исследовательского запоя (на то и «Бабочка», чтобы здесь продавалось все). Иногда интересовался эротикой, благо возраст позволял. В общем, несколько разочаровывал – от варков обычно ждут интенсивного, сложного и не вполне естественного опыта, а Денис Новых любил простое как мартовская травка, свежевыжатое – разве что концентрированное. Зато с партнерами он был любезен и не скупился на них – так что посетители-люди достаточно часто искали его общества. Потому в сценарии: «к ленивому, но щедрому клиенту подсаживается донор, который думает, что ему есть, что предложить» ничего странного не было.

Странного не было также и в том, что господин Новых не стал просвечивать донора, которого определенно не видел раньше. По меркам «Бабочки» это было бы крайне невежливо. Не заинтересовал, не понравился – откажи и забрасывай удочку снова. Так что в теории, в очень глубокой теории, возможен был даже вариант, в котором невинный господин Новых ничего не подозревал до того момента, пока злокозненный гражданин Тюлькин не распахнул перед ним окно в теракт.

- Да, - говорит майор. – Вполне возможно, вы его увидели впервые - а он вас, наверное, нет.

Копию одного из перехваченных наборов тюлькинского компромата предоставила Большой СБ Служба Безопасности Совета, оперативно делившаяся всем обезвреженным. Что в данном случае можно было счесть и издевательством. А можно было ничем не считать – и пользоваться, что майор Скирюк и делала.

Сейчас на стол легла пачка изображений с сохраненными метаданными – где, когда, каким устройством снято, в какое хранилище помещено. На всех снимках шел, улыбался вел машину, вел переговоры, писал и даже ел господин Новых в разных ракурсах. Все были сделаны до слияния Сибири с ЕРФ, с разбросом в несколько лет. Большей частью – в Омске. Впрочем, нашлись две картинки из Владивостока – с официальной церемонии в честь смены девиза правления, и одна из Шанхая.

Здесь можно было сказать многое – и спросить, откуда снимки, и оспорить их происхождение, и поднять брови недоуменно – да, Тюлькин знал меня, а я его нет, такой он хороший террорист, а я – скверный специалист по безопасности, хотя позвольте, я же вообще не специалист по безопасности, кто бы мог подумать…

Наблюдатели ожидаемо ловят разочарование тем, что внешний слой защиты не сработал. Ожидаемо фиксируют, что это имитация. Хорошая, талантливая имитация, со всеми торчащими из-под нее разрозненными хвостами, остатками других мыслей и эмоций. И с интересом обнаруживают под ней не спокойное: «ну вот, я и не надеялся, едем дальше», а счастливый выдох: «пронесло, отлично, работаем!». Выдох этот продолжается тень от доли секунды, замаскирован и заглушен, но наблюдателей – пятеро, Федор Федорович не поскупился на обеспечение, и их совместный опыт позволяет разобрать допрашиваемого на срезы в молекулу толщиной. Майор Скирюк не хочет думать о том, сколько они за эти минуты узнали о ней – и не думает. У нее работа.

Денис Новых чуть морщится и говорит:

- Да, я его искал. Попросил о встрече через одного бывшего нелегала.

- Зачем? - ожидаемо интересуется майор. Спросить - трата времени, не спросить, а молча ждать продолжения - давление. На самом деле она сосредоточена на данных наблюдателей. Как бы узнать, насколько господин Новых осведомлен о стандартах СБ. Допросам он официально не подвергался, но с чем сталкивался в Ниппоне - кто знает...

- Мне нужен был исполнитель его типа. Любитель злых розыгрышей в стиле хаосменов, но посмелее.

- Исполнитель. – констатирует она. Клавдий Тюлькин не обиделся бы на определение. Концертный пианист – тоже исполнитель.

- Госпожа Овчинникова, представитель Иркутска, позволила себе публично оскорбить главу моего клана. Я хотел ее так же публично наказать. Без крайностей, но обидно. Сами понимаете, оставлять такой выпад без внимания опасно, а тут я мог действовать как частное лицо. – Денис Новых снова морщится и поясняет. – Интрига, с которой все началось, имела отношение ко мне лично.

- Интрига. – интересуется майор, окончательно войдя в роль не то психиатра, не то автоответчика, не то суфлера. Только что господин Новых дал ей официальное объяснение, почему не воспользовался для мести собственными, довольно значительными ресурсами, а предпочел нанять заведомо постороннюю фигуру. Если сибирские понятия требуют ответить на оскорбление, а доводить конфликт до стадии «горячей» войны между городами, которые, между прочим, теперь субъекты одного государства, не хочется, то частный ядовитый розыгрыш с намеком «а вообще-то здесь могла и бомба лежать» - вполне приемлемый вариант. Это вовсе не город Омск по городу Иркутску бьет, это господин Новых за свою обиду квитается. Но подействует отговорка только в том случае, если у господина Новых и правда было что припомнить госпоже Овчинниковой лично.

- Ну вы же слышали доблестного военного. – разводит руками Новых. – Он на всю парковку вещал. Якобы я из чистой неприязни к городу Иркутску как-то спровоцировал двух тамошних деток… да вы же помните, наверное, про кондоминиум на Земляном валу?

- А вы не провоцировали?

- Нет, но я с ними незадолго до этого инцидента поговорил. Знал бы - записал бы разговор. Они были голодные, молодые и злые. Я их поддразнил, сказал, что здесь не дома, за чертой города вольная охота не начинается, придется идти в Директорат по делам перестроенных за оформлением лицензии. Им это, конечно, не понравилось, и мы расстались.

Ярослава Энверовна смотрит в сводку от наблюдателей. В сводке: раздражение, неловкость, чуть-чуть настоящего гнева, а в подложке – искры азарта. Сказка о рыбаке и рыбке.

- А дальше? – клюет рыбка.

- Дальше, к стыду своему, я об этой истории вообще забыл. Не подумал, что она может представлять опасность, потому что был ни при чем. Потом уже назад последовательность откручивал. Сначала этот… Ульманис явился к генерал-полковнику Габриэляну, потом оба они – к господину Фаттахову, потом военный ушел, а к господину председателю вызвали госпожу Овчинникову, а на следующий день было заседание, где она нанесла оскорбление моему главе клана. Вела она себя при этом как инсталляция торжества справедливости. Такое, - Новых изобразил лицом не просто злорадство, а злорадство, твердо уверенное в своей правоте. – «Самизнаетезачто».

Майор Скирюк думает, что у рыб – тяжелая и неблагодарная работа.

- Вам не кажется, что здесь есть некоторая натяжка? – для нее между этими событиями нет не только однозначной, но и просто связи.

- Нет. – отзывается Денис Новых. И не продолжает.

Майор Скирюк поднимает голову и смотрит, по мере сил излучая дружелюбный сочувствующий интерес.

- А вас в этой связи СБ Совета опрашивала?

- Не-а! - широко улыбается господин Новых и разводит руками, мол, сами видите, какая чудесная картина.

Все показатели свидетельствуют, что он говорит правду, только правду и ничего кроме правды.

- И вы решили разыграть госпожу Овчинникову.

- Я, - вдохнул и выдохнул Денис Новых, - решил разыграть госпожу Овчинникову и заодно предъявить свое алиби. А то неприлично даже – польстился на двух малолеток. Я, когда обдумывал ситуацию, понял, что в Сибири многие знают, как я воюю – видели, но почти никто не знает, как я делаю личные гадости. Мне, понимаете ли, почти не приходилось. Оказалось, - оскалился он, - опасное упущение.

- Итак, вы его искали. И нашли. Кто назначил встречу?

- Я. И назначил встречу именно в “Бабочке”, потому что совершенно ему не доверял. Мне следовало уйти, когда в зал вошел сотрудник СБ Совета, а снаружи его ждали еще двое - включая человека, которому я обязан историей с Иркутском.

- И почему вы не ушли?

- Потому что хуже дурака только дурак с гонором. Они пришли втроем. Человек и двое старших. По возрасту мне совсем не ровня, но бывшие «омеговцы». Если бы я от них ушел, это что бы получилось? Против иркутских щенков молодец, а против московских таких же, только обученных – овца? И не приучен я от всяких бывших дикарей отступать, извините, а тем более - бегать. Весь опыт вопиет. – Денис Новых смотрит на майора, разводит руками. - Решил, ну что, я двух сосунков и человека не сделаю, что бы они там ни задумали? Тем более, в «Бабочке», на знакомой территории, тем более, что они на ней как раз новички – их от тамошнего потока «вело» обоих, я видел. Что ж это, меня, Дениса Новых, на четыре объекта не хватит - это с Тюлькиным считая? Я же говорю, дурак.

- А дальше?

- А дальше я начал обсуждать с Тюлькиным то, за чем его звал, и он развеселился на весь зал - а этот закавказский микробай с него глаз не сводил. Тоже на весь зал. Даже маскироваться не умеет, - неожиданно злорадно заметил сибирский оленёнок. - Клаву я пытался слегка растормозить, чтобы понять, что происходит… и тут он мне подсунул трансляцию убийства. Вечер перестал быть томным. Я до этого думал, что меня хотят обвинить в связи с таким эталонным экземпляром террориста как Тюлькин, с полного его согласия и сотрудничества. Вполне в духе Тюлькина был бы номер. А оказалось, они метят не в меня, а выше.

- В господина Чашникова?

- Да. Дело в том, что между ним и господином Карбини накануне произошел конфликт, о котором я не могу вам сообщить - это только Федор Федорович мог бы вас просветить, но вы поняли - дело касается Проекта. Иван Иванович в Омске по поручению господина председателя, а я бы при всём желании не успел, да и нет у меня такого желания, и конфликт разрешился… вроде бы. Заместитель товарища генерал-полковника Габриэляна у нас взятку брал для его разрешения. Но кого будут волновать такие мелкие подробности? Вот я, заказчик, вот Тюлькин, исполнитель, вот три свидетеля. У одного из них я и поинтересовался его бывшими коллегами по нелегальной жизни.

Майор сочувственно слушает, не прерывая. Когда Новых закончит, она вернётся к фактам и записям, но пока песнь о подставленной невинности звучит интересно.

- А вы не заказчик? - улыбается она.

- Извините, товарищ майор, - весело и зло отвечает зеленоглазый красавчик, и Ярославе Энверовне не нужно смотреть в анализ, чтобы услышать его чувства. - Я дурак, но я не идиот. Мне не нужен такой хитрый план, чтобы избавиться от господина Карбини. Я бы его вызвал и убил, и ничего бы мне за это не было, кроме скандала.

Майор слегка поднимает брови - нынешнее руководство очень косо смотрит на поединки, когда поединки вмешиваются в производственный процесс. Особенно такой.

- Звезды сейчас стоят именно так. - кивает Новых и даже не предлагает проверить.

- А это тогда что означало? - майор вывела картинку с ошейника медика.

- Тюлькин ко мне подсел уже не в лучшем состоянии. То, что делал с ним я, не могло ему повредить. А вот предупреждать, спасать его от сердечного приступа я не стал. После того, что он мне всучил – не стал. По уму, возможно, и стоило, но нет такого закона и понятий таких нет. У него монитор стоял. – чуть наклоняет голову Денис Новых, вроде бы полностью вернувший себе душевное равновесие.

И в свете монитора, думает майор, рассчитывать на то, что Клавдий Тюлькин не просто свалится с сердечным приступом, а умрет на месте невосстановимо, мог разве что очень хороший медик или старший с определенной специализацией, которой у господина Новых формально нет.

- Я его просто смешил, чтобы он потерял концентрацию. Может, оно на что-то наложилось, но пока мы в зале сидели, ему ничего серьезней приступа не светило – и то, скорее, ближе к утру. Так что, когда у него на парковке вообще все обвалилось, я так удивился что даже вышел посмотреть, что они там с ним делают. И тут эта мышка-наружка мне заявляет, что это все – моя работа. Как будто по монитору не видно было… подождите, - Денис Новых смотрит на нее распахнутыми глазами, и наблюдатели фиксируют искреннее замешательство, потерю равновесия, почти испуг. Не имитацию на другом субстрате, а настоящее чувство. – Какой вообще монитор, если он полжизни в розыске?

Майор смотрит на потенциального свидетеля. Все-все-все тонкие грязные намёки она уловила. Интрига в верхах СБ Совета против господина Чашникова, представителя Омска в Совете, в исполнении подполковника Ульманиса, главы "наружки", и двух малолетних перестроенных из того же отдела: подсунуть Новых Клаву, уже "заряженного" на обширный инфаркт и взять с поличным в качестве заказчика по Карбини. Интересная концепция.

Майор Скирюк выводит на висящий между ней и Новых прозрачный экран две картинки: четкую, с отличной детализацией - Тюлькина в плаще, шествующего по переулку в сторону Тверской, и куда более невнятную - загадочного покупателя кукол. Анализ силуэтов, жестов, пластики выведен под снимками: вероятность идентичности 97%.

- Это данные из текущего расследования и вы не можете разглашать их, - скучным голосом говорит она... Начинает говорить.

Майор много лет работает с перестроенными и примерно представляет себе, что такое 25 лет, что они могут и не могут - но милый мальчик Новых её удивляет. Он довольно быстро берёт себя в руки, сворачивается в нулевой фон, но секундная вспышка ужаса, стыда, злости и растерянности была мощной. Не будь майор отлично кондиционирована, вышла бы из строя до конца дня минимум.

- Я, кажется, не досмотрел демонстрацию до конца. – медленно и вежливо говорит Денис Новых. – Мне, кажется, очень повезло. Я хотел бы, чтобы господин Рыбак, когда у него найдется свободная минутка, просмотрел запись нашей беседы. Возможно, ему будет интересно, что его проект пытаются оставить без технического директора, как уже оставили без исполнительного.

И опять предоставляет возможность майору самостоятельно додумать политический расклад: организовать улики, позволяющие обвинить господина Чашникова в теракте «у Гагарина» - это уже не интрига, это фактически покушение на убийство.

Наблюдатели фиксируют: полная закрытость, пустота, все ресурсы направлены на оборону, даже в ущерб качеству мышления. Дальнейшая беседа пока бесполезна. Майор согласна с их выводами. Пусть объект считает, что рыбке на сегодня хватит приманки.

***

Вадим Габриэлян, по утреннему времени еще при имени, выходит из коридора на кухню, обогнав на повороте пылесос. Пылесос – беззаконное порождение Кесселя, ярко-красная лаковая сколопендра, способная залезть под самые низкопосаженные предметы, а также передвигаться по стенам и потолку – довольно шустер, но твердо помнит всеми ганглиями: этих, на двух ногах, нужно обходить десятой дорогой, а то потом собственных внутренностей не узнаешь. Разумная осторожность спасла пылесосу жизнь, потому что, сунься он на кухню в одиночку, пал бы жертвой рефлексов Николая Борисовича Ульманиса, сначала бросающего первый подвернувшийся острый предмет, а уж потом выясняющего у информационной системы, достигают ли ядовитые многоножки таких размеров, или нет.

Хозяин же квартиры движим, во-первых, запахом, а во-вторых – явными пробелами в личном деле товарища Ульманиса. Потому что с кухни пахнет вафлями, бельгийскими вафлями пахнет с кухни и еще сыром, и чем-то острым, и квашеной капустой, и грибами, и голос горлицы определенно слышен в стране нашей. А личное дело и личный опыт ну никак не предполагают, что проснувшись в чужом доме – да еще после категорического приказа молчать, всего, что было до - и еще более категорической и, прямо скажем, невежливой, команды «Отбой!» по приезде – только что отлично игравший в мертвого опоссума товарищ Ульманис восстанет, воспрянет, ограбит холодильник, не удовлетворится, совершит налет на кладовку, обложится ингредиентами в три ряда отыщет и освоит аутентичную! брюссельскую! механическую вафельницу, пережившую Полночь, а до того четыре мировых войны, и примется жарить на ней вафли. Успешно. Подгоревшие вафли пахнут совершенно иначе, а люди, прищемившие себе пальцы этой уленшпигелевской пастью, совершенно иначе звучат.

Впрочем, когда Габриэлян заходит на кухню, деловое шуршание прекращается. Товарищ Ульманис, свежевымытый, свежевыбритый, сверкающий острыми углами – и при этом облаченный в любимый кухонный фартук Короля (интенсивно-алый, светящийся на сгибах), останавливается и хлопает глазами (асинхронно, левым позже). Кажется, что-то смущает его в начальстве. Возможно, пижама. Возможно, прицепленная к ее рукаву полуразвернутая планшетка.

Затем новообразовавшийся домовой совершенно бесшумно ставит на стол тарелку, вилку, нож, кружку, заварочный чайник и чайник с кипятком. Под полотенцем обнаруживается стопка вафель, под подносом – куча плошек с дополнениями. Приглашение осуществляется жестом, тоже совершенно беззвучно.

Габриэлян, по-прежнему читает с очков, «третьего глаза» и планшетки все то, что Кессель успел узнать про расследование смерти Карбини, взломав-таки автономную сеть (и горестно убедившись, что параноидальная следственная бригада часть производства перенесла на бумагу, но вот выходящие запросы и входящие ответы по-прежнему информативны), все, что он же выкачал у ульманисовских птенцов, все, что принесли военные по новому договору, и все, что успело произойти в мире с трех утра до середины дня, а события не заставили... Обоняет первую вафлю – превосходно, и думает, что Николай Борисович не только правильного свойства сибарит, но и человек обидчивый и склонный к уместному буквализму. Ему сказали «до пробуждения без крайней необходимости рта не открывать» - и не указали, до чьего именно пробуждения.

- Доброе утро, Николай Борисович, - говорит он, хотя, конечно, утро давно миновало по любой мерке. – Спасибо. А вы просыпаетесь до завтрака или после?

Вафля на вкус оказывается такой же, как и на запах. А ломтики кимчи у нее не снаружи – а внутри, что прекрасно. Николай Борисович хрупает своей, рот, значит, открывает. Проснулся.

- Ну, что ваши питомцы целы и днюют в Донском, вы знаете. – Точно знает, потому что перед тем, как залечь, оба «птенца» аккуратно доложились обо всем, что рискнули доверить служебной связи. Связь работала. Прочими каналами, как и информационной системой квартиры, Николай Борисович пользоваться не мог, поскольку от работы был временно отстранен – как и положено по инструкции в ситуациях, когда на операции внезапно образуется труп. Судя по вафлям, цвету лица и белкам глаз, невозможность работать послужила Ульманису много к украшенью. – А вот до того происходила песня. Две песни, вторую вы сами опознаете. В общем, вы совершенно правильно – на тот момент – отправили их караулить труп. В больницу за ними никакой Новых не сунулся бы, даже в больничный морг, Коваленко на своей территории конфликтов не терпит. Новых и не сунулся. Зато к шести утра туда явились люди Рыбака и потребовали выдать им гражданина Тюлькина на нужды следствия. А ваши подчиненные, естественно, принялись выполнять ваши распоряжения и защищать приоритет СБ Совета, со всей присущей им решительностью. «Тятя-тятя, ваши дети отстояли мертвеца». К счастью, параллельно они доложились Королю, да, непосредственно в Омск, и он проснулся и этот бой над телом Патрокла прекратил. – На лице Ульманиса большими буквами проявляется облегчение. - Большая СБ забрала труп и все данные и ушла, так что все дальнейшее мы взяли из их автономной сети.

Зеленый лук, соленые рыжики, капелька подсолнечного масла, любопытство собеседника еще не перешло обратно в ужас.

- Труп, - поясняет Габриэлян, - им понадобился, потому что, как вы, опять же, знаете, у нас сегодня убили господина Карбини. Пиропатрон, отстрелявшийся по нему, устанавливал, согласно записям, характерный корпулентный гражданин, успешно притворившийся местной службой озеленения. – Николай Борисович каменеют, но выйти в сеть и что-нибудь там найти не порываются, потому что если начальство сказало, что ради этих данных пришлось взламывать автономку, значит, даже в служебных нетях ничего полезного не найдешь. – Потом он ушел в том самом гарольдовом плаще, в котором покупал тех самых кукол, тут вы не ошиблись, Николай Борисович. Еще там кто-то изобретательный и неленивый оборудовал по улице напротив снайперскую лежку, оставил очень характерную винтовку, впрочем, нестреляную, и написал на стене «небесная справедливость» кровью вашей Петровой Алены Яковлевны. Он ее, видимо, тогда не всю слил, а часть сохранил для истории и эвакуировали вы его прямо с этим контейнером и, соответственно, биоматериалом. «Приключения Гекльберри Финна», однако. Мера перебора прямо оттуда позаимствована.

Да, а еще в гражданине Тюлькине при вскрытии обнаружен был не только обширный инфаркт, но и вживленный кардиомонитор. – Кажется товарищ Ульманис устал удивляться. - Нет, он сработал. Нет, в его задачу вовсе не входило поддержание здоровья – или даже отслеживание. Это старая модель, вживлена, когда у покойника еще не было никаких внутренних проблем, запитана от тела… должна была отследить остановку сердца – и отправить сигнал по нескольким адресам.

Николай Борисович внешним контуром пьет чай и даже не давится. А вот все остальное отражает, наконец, проснувшийся правильный ужас. Габриэлян кивает этому ужасу и берет себе еще сметаны.

Николай Борисович не потерял в пессимизме – он просто сначала заработался, а потом выспался и только сейчас осознает простую вещь: если гражданин Тюлькин мёртв, то у него нет более надобности ни в «подземке», чтобы ею уходить, ни в подполье, чтобы перед ним хвалиться и выпендриваться, ни в заказчиках, ни в деньгах, ни в страховочных секретах. Ни в чем у него нет надобности, зато есть потребность в большом взрыве, чтобы упокоиться не как попало – и не стандартном виде члена стада, а посреди ну очень большой и скандальной гулянки, с фейерверками и свитой, и чем больше компания, тем лучше. “Звездная ночь”, издание второе и очень сильно дополненное.

А еще у него есть возможность безнаказанно отлить всем кошкам его мышкины слезки. Все обиды, настоящие и вымышленные. Поэтому разглашением секретов, счетов и записей шекспировский наш Клавдий, конечно, не ограничится, а еще от себя добавит подделок и подробностей, для драматического эффекта. И все это ляжет сверху на нынешний инцидент, который даже господин Рыбак не может надеяться сохранить в секрете надолго.

Николай Борисович опять плывет рыбою-дорадой и, кажется, осознает, что если бы он не загнал себя до тоскливой однозадачности, то сигнал тревоги номер один, позывной общий, ушел бы в «подземку» в тот момент, когда в голове Ульманиса понятие «Клавдий Тюлькин» встретилось с понятием «мертв» - что бы там параллельно ни вытворял господин Новых. А, как уже сказано было вчера, если бы Николай Борисович попросту объяснил хоть кому-нибудь, зачем ему нужен Тюлькин, то и поднимать тревогу с вероятностью не пришлось бы вовсе. На стыке же его привычного недоверия ко всем и вся и почти сознательно заработанной слепой усталости распускался теперь дивных прелестей цветок. И это Николай Борисович еще не знает всех обстоятельств вокруг Тынды и «Небесной справедливости». Не положено ему их знать, к его счастью. А то бы все-таки застрелился из чего-нибудь. Из пылесоса.

- «Подземку» и всех, всех, всех, - говорит уже генерал-полковник, которому совершенно не нужен застрелившийся сотрудник и сотрудник в кататонии тоже не нужен. – предупредили в 3.32 утра. Поверили, эвакуируются. Тех, кого он точно и доказательно знает, не так много, станции, явки и дорожки живут недолго, должно же это было когда-нибудь сработать в плюс. Физические и сетевые маршруты Тюлькина начали отслеживать еще до того как Большая СБ закрыла все, что могла… в общем, с вероятностью, массивы, отправленные им за последние дни, мы найдем раньше всех и, с вероятностью же, заблокируем. По всему прочему СВР готовит встречный пал… но да. Картина прекрасна и это она еще и не вся, потому что...

- Не вся, - хрипло соглашается Ульманис и спрашивает неожиданное: - Когда точно убили этого Карбини?

- Да, - констатирует Габриэлян через мгновение, глядя на мерцающий черный прямоугольник, - я всегда говорил, что нам положительно необходим настоящий качественный пессимист. До этого я докопался бы часа через два, не раньше. А вот следствие уже наверняка.

Прямоугольник занимает весь экран планшетки. Планшетку передают из рук в руки. Экран, естественно, защищен от записи и показывает камерам «Бабочки» сплошную черноту. Но никакая, даже самая качественная защита, никакие крики «голова – во! когти – во!» не могут отменить печального факта. Собеседники склоняются над нею ровно в тот момент, когда на Тверской невезучий господин Карбини встречается с таким же пиропатроном. Секунда в секунду. Планшетка, заметим, принадлежит гражданину Тюлькину – при том, что историю о медведях рассказывал господин Новых, и показывать иллюстрации ему бы естественней с собственной.

- Вот, - каркает восстановленный в правах пессимиста Ульманис, растягивает один из кухонных экранов до молекулярной, кажется, толщины. Показывает.

Да, планшетка защищена от внешней записи. Но не от восприятия, иначе от нее не будет толку. А наше зрительное восприятие есть свет. И потому в зрачке господина Новых – в очень сильно увеличенном зрачке, отражается сейчас бело-желтый огонь, наискосок летящий через Тверскую. Что-то господин Новых пребывает в раздоре с собственными частями тела, думает Габриэлян. Очень уж настойчиво они его выдают. Сначала ухо, теперь глаз.

- И он нам заявит, что это было собеседование о приеме на работу, а Карбини был предъявлен как часть портфеля…

Николай Борисович смотрит укоризненно – накаркаете же, товарищ.

- Да нет, - разводит руками Габриэлян, и тычет вилкой в экран, в кометный след, идущий через зрачок господина Новых. - Вот на этом месте кто угодно понял бы, что дело пахнет кислородом. Вне зависимости от того, по какому случаю они на самом деле встречались.

Николай Борисович останавливается кивает. История с ухом подталкивает его думать о господине Новых плохо – во всех смыслах. Мелкий рефлекторный провокатор, дурак и маскироваться не умеет – или такой же провокатор, дурак и пижон с «не пойман, не докажете». Вчерашнее нарочитое давление это впечатление подпирает. Но верно ли мнение или нет, а вот заказчиком убийства Карбини оно господина Новых автоматически не делает. Более того, то обстоятельство, что второй стороной является Клавдий Тюлькин, снижает вероятность участия Дениса Новых именно в этом преступлении – а вовсе не повышает. С Тюлькина сталось бы вот так спровоцировать именно того фигуранта, от участия которого выйдет максимум возможного вреда.

И вообще, как себя поведет невинный нечеловек, когда сначала в нехорошее заведение входит, печатая шаг, оперативник СБ Совета, а потом, с промежутком в несколько минут, дорогой собеседник тычет прямо в физиономию кадры с убийством того самого европейского организатора производства, с которым шеф невинной овечки давеча крупно поссорился и потерял на том часть вполне приятных активов? Вполне возможно – вот так, как господин Новых поведет. Дурацки и панически. Несмотря на отряд космонавтов и позицию консильери. Потому что старшие опасаются непонятного и ненавидят абсурд. Потому что господин Новых не получил образования в области безопасности. Он дилетант. И он очень давно не жил в Москве, под давлением всех этих людей и старших, всей этой толщи запахов, звуков, желаний…

Тут товарищ Ульманис застыл с чашкой в руках, потому что тоже опасался непонятного, не любил абсурд и везде видел злую волю. А зрелище начальства, аккуратно – чтобы не повредить драгоценные труды господина Коваленко – бьющегося головой о стол, явно наводило мысли обо всем вышеперечисленном.

- Я благодаря вам почти уверен, что он и есть заказчик. – сообщает Габриэлян. – Как минимум самого убийства, а возможно и всех прихотливых изгибов операции прикрытия. Эта естественная невинность собрана вручную и собрана заранее. Господин Новых не рассчитывал только на ваше появление... представление под камерами готовилось из расчета на гражданина Тюлькина и его мертвую руку. Но, надо отдать ему должное - то, что он делал дальше, это вовсе не паника. Он быстро сориентировался – и выдал достаточно убедительное коленце, чтобы в его виновности засомневались буквально все. А на роль провокаторов он, скорее всего, теперь назначит нас. Раз уж вы трое ему так хорошо подвернулись. Так что, Николай Борисович, вы сейчас допьете чай, сядете и набросаете мне все, что знаете, помните и ощущаете на предмет гражданина Тюлькина. Структурировать не нужно, сырой материал подойдет. А потом пойдете на медосмотр. Посуду я поставлю в мойку сам.

Вопросительный взгляд прожег бы дыру в экране, но экран уже свернут, а генерал-полковники такие взгляды даже в гербарии не хранят, засушенными, слишком много их было.

- Вы, Николай Борисович, отстранены. Напоминаю – у вас на руках человек умер в процессе задержания. Это не считая того, что вы попали под волну. Вы, помимо всего прочего, пребываете в закономерном стрессе. Вам очевидным образом требуются рекондиционирование и медицинская помощь. Вот у вас даже вафли сплошь асимметричные, при том, что конструкция, казалось бы, не позволяет. Хотя очень вкусные и своевременные, спасибо.

Николай Борисович, наблюдательный человек, делает из услышанного нужные выводы: отстранен, под стрессом, в срыве, допросу, даже самому доброжелательному, решительно не подлежит, по крайней мере, сегодня… Но возмущен. Потому что отстраняют-то его не для галочки, а всерьез. Но давит возмущение, потому что и правда вчера отличился. Но головой при этом ведет так, будто еще пытается совместить картинку, а она у него не совмещается. Габриэлян улыбается: генерал, даже первый в линейке, из него и в мундире никакой, одно посрамление званию, а уж в пижаме и вовсе, несмотря на весь медицинский пластик – а приходится реагировать как на правильного.

- А как должен выглядеть настоящий? – интересуется Габриэлян, уже почти для дела. – Генерал, я имею в виду.

- Для начала, - совершенно правдиво отвечает мстительный Ульманис, - он должен быть женщиной.

И ведь действительно, соглашается генерал-полковник. Армия – структура человеческая, а потому мужчин-генералов в ней – по пальцам пересчитать. Это в СБ и «Омеге» в этом смысле зазеркалье, мир наизнанку и «генерал» по умолчанию будет именно мужчиной. Зато не будет человеком.

- Мы работаем и над этой проблемой. – сообщает Габриэлян. И не поясняет, как.

- А спереди у настоящего генерала должен быть бюст, - продолжает ядовитый подполковник, показывая руками, какой примерно. - Чтоб все наградные знаки помещались.

- Бюст это решаемо. Простая косметическая операция. – разводит руками генерал-полковник. – А вот знаки - да, где ж их взять? Расстройство одно.

И Николай Борисович удаляется, пришибленный, но непобежденный. Пылесос, пританцовывая, следует за ним.

***

Запись Федор Федорович, конечно, просмотрел – как и допрос Пащенко. Как и отчет майора Скирюк. Все его чутье оперативника было согласно с майором и сводкой от наблюдателей. Врет наш юный космонавт и местами даже подтанцовывает при этом. «А что я сделал, а не докажете, а не поймаете, а персонал ваш весь в пуху, а у вас самих…» Все его чутье безопасника говорило противоположное: врет, конечно. И с Тюлькиным Новых работал и раньше, и не розыгрыш в адрес Овчинниковой там планировался, и не зря Денис Новых гражданина Тюлькина в эту «Бабочку» пригласил. Именно в «Бабочку», где с посетителем многое может случиться, от инфаркта и амнезии до душевного расстройства любой меры причудливости – или публичного съедения под запись, и никого это не удивит. Новых точно врет. Но интрига, про которую он майору вкручивал - точно есть.

Федор Федорович знал то, чего не знала дотошная майор Скирюк – про встречу в спортзале, про утечку с Байконура и про то, что Чашникову и его заму, оказывается, тщательно и последовательно обрезали всякую возможность завести нормальные отношения с Тимуром Ирековичем Фаттаховым. И на личном уровне, и на рабочем. Особенно удались благотворительный концерт и беседа после него. Федору Федоровичу не требовалась сводка за прошлый вечер – с совещанием на известно чьей квартире и известно чьем кабинете в изумительном составе, новое слово в области алиби - чтобы знать, что Яна Борисовна прочно стакнулась с товарищем Габриэляном. Кажется – со дня приезда. Поразительно было, скорее, кто в этом дуэте ставит задачи, а кто бегает по поручениям. Но так или иначе, а поссорить Фаттахова с Чашниковым ей удалось замечательно. Движением крыла. Если Тимур к тому времени еще был как-то готов сотрудничать с собственным заместителем, то на следующий день после концерта эта готовность явно закончилась. Исчерпалась. А желание и готовность прикрывать Чашникова хотя бы по обязанности, вероятно, погибли на истории иркутских сирот. Как-то у Тимура это одновременно получалось: считать значительную часть перестроенных дармоедами – и не одобрять естественный отбор среди молодняка и все прочие «а пусть не подталкиваются». Советника с такими замашками Фаттахов своему заму не простил бы.

Федор Федорович думает, что действительно потерял квалификацию. Он все видел, ему все доложили, к нему Денис Новых даже бегал за помощью – но изоляция Чашникова была на руку самому Рыбаку, желавшему получить омского хана себе с душой и потрохами, и Рыбак не задался простым вопросом, абсолютно необходимым, если желаешь определить, что происходит: зачем? Зачем СБ Совета рыть яму заместителю председателя Совета? Портить ему отношения с начальством? Стравливать с коллегами? Ставить на пути господина Кастро?

Ответ, самое примечательное, все время существовал. Ответ лежал в отчетах СВР, в сводках по фронтиру и зафронтирью, в справке о наличных ресурсах, представленной самим Чашниковым, в доносе Карбини. Рыбак даже вникал в эти документы, даже разбирался с ними. Прекрасно знал о том, что Чашников – сепаратист и лелеет планы. Учитывал это в своих действиях. Но предположив, что Иван Иванович Чашников может быть не заказчиком, не партнером заказчика, не исполнителем – или не только всем этим, а в первую очередь жертвой, Рыбак свел массивы в единое целое и, надо сказать, восхитился.

Иван Иванович умудрился сделать с собой вещь, не всякому старшему доступную – развел в сознании понятия «территории» и «контроля». Чашников уже не мог контролировать своих подопечных на юге и юго-востоке политически – ему это было не под силу. Еще поколение, и он не сможет контролировать их экономически – он толкает их к самодостаточности. Он растит конкурентов, соперников, союзников, княжества и княжества, в перспективе – до побережья Южно-Китайского моря. И первая очередь этих княжеств встанет на ноги в течение следующих двадцати лет. С поддержкой Рецивилизации – десяти-пятнадцати. А Служба Рецивилизации, сейчас не особенно Чашниковым довольная, здесь рано или поздно встанет на его сторону, потому что ей все равно, какова форма правления у активно развивающегося общества, способного поддерживать стандартный уровень жизни. В теории все прекрасно. На практике всосать эту махину новый СССР не сможет, подавится – и с вероятностью, снова развалится по Уралу, похоронив все планы Тимура Ирековича. Скорее всего - навсегда. Что и входит в план Ивана Ивановича.

Да, в новом образовании быть Сибири через то же поколение-два опять периферией: низкая плотность населения не позволит ничего иного. Но если задача – не создать гегемонию, а сохранить образ жизни – то это практически единственный возможный выход из положения. Для Чашникова. А вот ЕРФ отдачей может отбросить практически куда угодно. С позиции мирового лидера уж точно скинет. Прощайте, все усилия Реконструкции.

Где-то глубоко внутри господина Рыбака плавятся защитные системы, рушатся стены, но это его почти не беспокоит – там еще много слоев, наружу не выйдет ничего. Не тот возраст. Кипеть, впрочем, есть чему. Осознанию, что Волков был не только мастером, не только старшим товарищем, не только другом, но и единственным в их тандеме стратегом. Единственным, а не одним из двух. Стоило Рыбаку оказаться одному и в шаге от мечты – и системы дальнего видения отказали хором. Вместе со способностью ориентироваться в чужих стратегических планах, делать на них поправку. Ему ведь говорили, его ведь предупреждали, ему ведь просто открытым текстом сказали, увольняясь, «а потом в каком-то виде займусь Сибирью. Там очень много недоделанного».

Сказали, полагая, что господин Рыбак, повелитель всея СБ, который, собственно, и вел переговоры с этой самой Сибирью, знает, не может не знать, какая веселая альтернативная система там наклевывается – и в какие недальние сроки она начнет представлять опасность. Что Рыбак ну хотя бы насторожился, когда господин Чашников вообще дал согласие продолжить сотрудничество и пойти под объединение, а не попытался вместе с лояльными ему соседями стать периферией Ниппона, ведь идеальное, казалось бы положение для средней руки хана… При Уэмуре его рано или поздно сожрали бы, но прямое императорское правление и отказ от экспансии на суше давали Чашникову время и возможность обмять под себя и подмять под себя очень многое, шанс стать из города-государства государством настоящим… А он согласился, сам в состав СССР вошел, соседей привел. Думали – хочет стать вторым в Риме. Как же. Ниппон, даже свернувшийся на себя, не позволил бы своей периферии отращивать собственную. Либо запретил бы, либо переподчинил все новообретенное центру. А вот СССР со своей реорганизацией мог дать Чашникову те самые пятнадцать лет, за которые процесс образования анклавов и анклавчиков стал бы необратимым.

Конечно же, Рыбак и раньше часть подрывной деятельности Чашникова прекрасно видел и ни единого шанса ему оставлять не собирался. Из-за отдачи, из-за того, что только полные дураки могли думать, что после всех лет Реконструкции Федор Федорович плюнет на страну, отрастит себе любой ценой два крыла и улетит к такой-то матери. Это бы они с Волковым могли провернуть лет на тридцать раньше. Им бы еще многие помогли, и вслед помахали - Рождественский и Уэмура с Сен-Жерменом так уж точно. Вот как теперь армия.

Оттого-то и поставили они с Коваленко омского хана на второе по иерархии - формально - место в Совете. Чтоб был под прожекторами, чтоб отбрасывал четыре тени и был виден в любой момент. Так что при первой опасности или первом удобном случае быть бы Ивану Ивановичу перехваченным, освоенным и встроенным в космический проект в качестве неполитической детали. Одна маленькая нестыковка: ни сам Рыбак, ни, видимо, Коваленко не обратили сразу внимания на тот самый масштаб, а соответственно, и куда более близкие сроки. А с другой, подлинными намерениями в отношении Чашникова тоже ни с кем не поделились. Соответственно, те самые полные дураки – вернее, увы, неполные и не дураки нашлись выше и ближе, чем Рыбаку хотелось бы.

Он только днем сегодня недоумевал – зачем бы против него, уходящего, плести интриги? Да затем, что с точки зрения всех наблюдателей он, Рыбак, для своей личной надобности втащил в Совет ярко выраженного троянского коня… и еще не давал от него избавиться, даже когда конь проявил уже вирусную свою природу.

Треклятый бывший ВРИО господина Рыбака, судя по всему, исходил из того, что Рыбак в курсе планов Чашникова и игнорировал самую взрывоопасную их часть. Из эгоизма. Потому что ему самому Чашников потребен был живым, целым и при городе. Рыбак не ответил Габриэляну на слова про Сибирь – и тот прочел это как «я действую, как мне нужно, а вы – как хотите». И наверняка же Фаттахову передал. В некотором смысле, даже это недоразумение было лучше, чем ничего. Страшно подумать, что произошло бы, если бы Фаттахов обнаружил троянского коня лично и самостоятельно – и осознал, что его никто ни о чем не предупредил, как и пресловутого 21 числа. Уже без пожара и цейтнота.

До сих пор Рыбак этой картины не видел. Даже когда ему донесли по линии казначейства, что Чашников где-то вслух ругательски ругал организацию федерального бюджета и отказался сдавать в него какой-то свой ресурс. Даже когда едва ли не на следующий день после этого случился тот самый дележ всего – и Совет в полном составе убедился, что зампредседателя со своей позиции не сможет обеспечить прикрытие никому, даже себе, и интересы казначейства как и прежде неприкосновенны. Рыбак тогда оценил маневр и неожиданное коварство со стороны Фаттахова, но не задумался - ни о том, против кого этот маневр направлен, ни о том, почему он случился именно сейчас и почему Фаттахов начал последовательно выталкивать заместителя в Проект. А дело, оказывается, было в Иркутске и отношениях с ним. И в том, что Фаттахов – совершенно правильно – предпочел давить все эти сибирские хобби в зародыше, пока ему на вендетты страну не растащили.

Пожалуй, если бы Ивана Ивановича принялись убирать физически, Рыбак заметил бы, но Чашникова не хотели убивать. Он был нужен Проекту, и его пытались сохранить до последнего. Точкой невозвращения стала, наверное, история с доносом Карбини. Если бы Чашников правильно оценил угрозу и согласился не только решить проблему с Тындой, но и замедлить свою подрывную деятельность, отдать под космос те ресурсы, которые тратил на создание княжеств, его не подставили бы под бой так прямо. Но он предпочел рисковать собой, закатить истерику Фаттахову… но не снял с юга ни производственной линии, ни человека, ни киловатт-часа. Поставил на то, что сам он – необходим, а время работает на него.

Чашников не учел – и Рыбак не учел – что Вадим Арович Габриэлян теперь не ночной референт советника и не руководитель СВР, а глава СБ Совета. И его приоритеты – это не приоритеты Волкова и уж тем более не приоритеты Рыбака. Это приоритеты того самого Фаттахова. И в рамках этих приоритетов космос – важная цель. После рецивилизации. Тимура и Проект-то интересует именно в разрезе ускорения рецивилизации Азии и Африки. Рецивилизатор однажды - рецивилизатор навсегда. И Коваленко космос интересен как двигатель науки здесь, на Земле. Для него главное всегда на Земле.

Предъявлять какие-то претензии самому Тимуру – бессмысленно. Он о подоплеке убийства ничего не знает. Ему даже об уходе самого Рыбака не сказали, алиби обеспечивали. Габриэлян защищает его интересы точно так же, как до того защищал интересы Аркадия Петровича – по собственной инициативе, так, как считает нужным, и не информируя начальство ни о чем.

И к Габриэляну претензии тоже предъявлять бессмысленно: он так устроен. Он открытым текстом предупредил. Он считал, что Федор Федорович все видел, услышал, понял, а что бездействует, значит, есть у него на то причины - только причины эти хоть и уважительные, но чужие.

Рыбаку до последнего оставляли возможность сделать то, чего ни Габриэлян, ни Фаттахов не могли, один биологическим видом не вышел, другой – годами. Тимур с легкостью одолел бы Чашникова в любом прямом конфликте. А вот подчинить – не смог бы. Не захотел бы, с вероятностью, но в первую очередь, не смог бы. Сломать мог бы, присвоить - нет. Помимо готовности разделать и так держать, пока не уступят, тут возраст нужен, внутренний вес, умение, желание – и та орбита, на которой новый спутник потом будет стоять, как дома. Или почти как дома. То место в себе, которое будет отдано. Уэмуре-покойнику, вот, и вся его ископаемость не помогала, и мастерство – даже собственных птенцов приходилось регулярно кровью поить. Себя делить был готов, а пускать к себе – нет.

Рыбак мог это сделать, мог включить Чашникова в себя. И был твердо намерен. Он ждал только предлога – у него все это время была только причина, а причину он демонстрировать никому не хотел.

Вот и дождался. Совет сделал собственный ход. Причем ему по-прежнему оставляют возможность всосать Чашникова, просто уже не ждут, пока он сам соберется, а кладут на стол на блюде. Хочешь - ешь, не хочешь - мы сами разберемся.

И главное – Рыбака своевременно снабжали информацией. Ставили в известность. Пересылали материалы. С ним пытались вести себя как со своим, как с союзником. Его подвинули только когда, получив запись допроса, Рыбак кивнул – и опять ничего не сделал. Куда глядели его глаза все это время, Федор Федорович теперь сам понять не мог.

В этой новой версии, в новом результате сходилось и стыковалось все. Ну почти все. При беглом взгляде. Рыбак же собирался смотреть внимательно – результатами невнимания он уже наелся вдосталь. Странность первая: Денис Новых, конечно, годами использовал Пащенко как источник и тем подставился, потому что из такого колодца только ленивый не пьет и только ленивый трупным ядом его не заражает. Но Федор Федорович не мог представить себе, чтобы Вадим Арович Габриэлян ради какой угодно цели допустил, чтобы тень тени подозрения пала на госпожу Кузьмичеву и ее дела. Особенно после истории с Тарыгиным и особенно после того, как Рыбак все-таки договорился с армейцами… а кто у нас все эти годы был главным контактером, творцом доверия, надеждой и опорой? Госпожа Кузьмичева, собственной персоной. Зачем же привлекать такое внимание к беспорядкам в ее хозяйстве? Мало ли в СБ утечек? Мало у господина Новых информаторов? Неужто другого не нашлось?

Странность вторая: Рыбак мог бы поклясться, что был момент, когда Новых не врал вообще. Он и так-то старался не лгать впрямую, скорее, привирал и натягивал, но Федор Федорович не удивлялся - он скорее насторожился бы и искал крупный подвох, если бы старший в возрасте Новых говорил правду, только правду и ничего кроме правды. Не бывает. Легче найти лисицу, которая не путает следы. Но был, был момент, когда Денис попросту опешил, а потом опешил уже напоказ, сообщая майору (и подразумеваемому за кадром Рыбаку), что он в шоке. “Звезда в шоке”, ядовито подумал глава СБ. И был это момент, когда до Новых дошло, что его задушевный друг Клава засветился в качестве автора теракта с куклами - и сделал это сознательно.

И третье - Торрес. Никуда он в этой версии не вписывался, никуда он не лез. Можно было придумать ему место в любой интриге и в любом качестве - но только на уровне догадок. Оперируй любая из сторон с ним за спиной, вели бы себя иначе. Должны были бы.

Федор Федорович своей второй профессии учился в те годы, когда не существовало больших систем, когда его собственный мозг еще не был огромной базой данных, способной сопрячь любое количество ежей с любым количеством ужей. Потому твердо знал: если при сборке обнаружилась лишняя деталь – значит, под сомнение идет вся сборка. Если что-то торчит – не трогай, может быть, это детонатор. Если разные сегменты операции противоречат друг другу, то может быть, это накладка. Может быть, халатность. А может быть, операций больше одной. И самое главное, что он знал: если не горит – подожди. Действующий проявит себя.

А еще одним фактом, ломившимся из картины, было именно то, что у него не горело. Не горело. Кастро-то не потребовал ничего. Не назначил сроков. Не выел селезенку, требуя компенсации. Назначил наблюдателя – ленивого и нелюбопытного. Вместо того, чтобы лезть везде и вторгаться под любой гриф, наблюдатель ходил с выражением «и ради этого меня оторвали и изолировали?!» и знакомился с материалами расследования так, будто оказывал всем большое одолжение. Объяснений Рыбак мог, опять таки, придумать сколько угодно, а вот данных, позволяющих выбрать из этих объяснений совместимые с реальностью, у него не было. Не ехать Золушке на бал, просо не отличалось на вид от гречки.

И все это, вместе взятое, значило, что версия все еще нехороша. Впрочем, Федор Федорович был достаточно стар, чтобы помнить: отсутствие прорех и лишних деталей – необходимое условие, но не достаточное. Наличие прорех и лишних деталей не спасает от возможности, что все было именно так. Поэтому майор Скирюк получает запрашиваемые инструкции: дело разделить на два – об убийстве господина Карбини и смерти гражданина Тюлькина, продолжать расследовать оба и связи между ними. Политические же аспекты оставить без внимания – этим есть кому заняться. Дело следственной группы – не защита чьих бы то ни было интересов и не профилактика политических катастроф, а только и исключительно следствие. В чистом виде.

Сам же Федор Федорович, создав автономную группу «Б» под политические аспекты дела и проинструктировав эту группу, твердо решил воздерживаться от необратимых действий, пока не получит всю картину, а получив… слухи о медлительности крокодилов распространяются, как известно, самими крокодилами.

***

По техническому коридору на платформе плывут две длинных ящика. Блестят тусклыми керамическими боками. Это внешний слой. Внутри матрешки – другая емкость, металлическая. Спальный саркофаг, в просторечии – гроб. В гробу – мягком, удобном, климатизированном, хоть всю вечность проводи – персонал. Две единицы. Андрей и, соответственно, Акира. Попросили доставить на рабочее место для беседы, как проснутся – или как даже не вполне проснутся, а в Донском на просьбу отозвались с канцелярским буквализмом. Погрузили спальные места в контейнеры – и так и отправили. Проснутся – вынимай и беседуй в свое удовольствие и ждать не надо.

В СБ Совета такую экономию времени оценили, поблагодарили, платформу приняли – и к начальству на ковер в буквальном смысле повезли. По дороге у наблюдавшего все это товарища Марченко прилучились свободные двадцать секунд, поэтому до места назначения ящики доезжали уже под имперский марш. Тут свободные несколько секунд прилучились уже у хозяина кабинета, так что, оказавшись внутри, ящики сами собою расположились вертикально по обе стороны двери, а Уильямса сменил Верди. Естественно, «Аида».

Свободное время – включая отведенное на, увы, обязательный, но, увы же, краткосрочный отдых – измерялось именно в секундах. Порой в сотнях секунд. Потому что над Европой стоял грязевой шторм, не виданный, пожалуй, с двадцатого века. Из шкафов всех мастей выпадали семейства скелетов. Покойный Клавдий Тюлькин десятилетиями собирал компромат, сочинял компромат, конструировал компромат… и оставил без работы всю желтую прессу – ее обычная роль была перехвачена серьезными изданиями.

Вернее, оставил бы. Но хватало на всех. Часть закопанных деятельным мстителем массивов данных была перехвачена. Часть – найдена и изменена. Часть действующих лиц – предупреждена и приняла свои меры, в том числе и по информационной защите. А все остальное влетело во встречную волну безумных разоблачений, правдивых контрслухов, еще более жареных фактов – и как бы ни был злокознен, обстоятелен и компроматолюбив покойный Клава, но даже в изобретательности и злонамеренности он не мог сравниться со Службой Безопасности Совета и СВР ЕРФ при содействии Службы Рецивилизации и отдела пропаганды Объединённого Антивампирского Фронта. Большие батальоны – всегда правы, даже когда врут как нанятые. У них больше рук, больше голов, больше база. У них больше времени – даже когда времени совсем нет.

На второй час фонтана в дело вступила тяжелая артиллерия. Серьезные аналитики независимо друг от друга заговорили о том, что если “Ночь Света” продемонстрировала всем физическую и политическую уязвимость старой системы, то нынешняя «вентиляторная атака» - показала уязвимость информационную. Крайнюю зависимость всех от добросовестной информации – и добросовестного молчания. Кажется, рождалось новое поле для исследований. Возможно, новая научная дисциплина. Множество мелких и крупных скандалов. Небольшое множество арестов и неожиданных административных перемещений. А вовсе не резня, увы гражданину Тюлькину.

А Карбини приказал убить Сен-Жермен, потому что тот отбил у него девушку. И съел. Двадцать лет назад, честное слово. Вот и интервью с той самой девушкой. Нет, ну после, конечно, какой смысл был брать его до…

Вадим Арович Габриэлян промотал интервью с покойницей, которое не сочинял и не заказывал, и на триста секунд отключил «третий глаз». Все – процесс вышел на стадию насыщения и его можно оставить профессионалам. Больше ничего горящего в расписании не было. От Фаттахова еще несколько часов назад упало на “глаз” лаконичное “Работайте, вечером зайду”, что - судя по краткому рассказу Кесселя - обещало интересную ночь, но зато освобождало для работы условный “день”.

Через пятьсот секунд во внешнем мире начинает просыпаться уличное освещение, а в саркофагах температура спящих поднимается на четверть градуса, а потом еще на четверть, медленно выводя из комы, жестокосердный термостат ловит эти изменения и щелкает замком.

Просыпаться не там, где заснул – обычная ситуация для молодого служилого перестроенного. Особенно из «Омеги». Пока спишь, приходит заказ или приказ, время дорого, специалиста грузят, как есть, благо он масштабируем и компактен. Проснется, введут в курс. Но все-таки, чтобы, мирно заночевав в родном Донском, без предупреждения выпасть из саркофага в кабинете у собственного начальства, нужно большое личное невезение. Эта нехитрая мысль на обоих птенцах Николая Борисовича как пульверизатором по стене написана и никаким эмпатом тут быть не надо.

От приступа паники птенцов спасает только присутствие самого Николая Борисовича – в виде штатском и состоянии раздраженном. Недавно отпустили с медосмотра. Мероприятие, которое должно было занять ну час, ну полтора, ну максимум два – если возникли сомнения и потребовалась дистанционная консультация – затянулось до самых сумерек. Медики рассудили трезво и здраво, что если уж попался в их распоряжение товарищ Ульманис, одна штука, то следует лечить в нем все, что в том нуждается, пока владелец этого рыдвана увернуться не может. Угроза проще простой: не пройдете процедуры – не подпишем медосмотр и окончательный тоже не подпишем. Ходите травмированным и отстраненным.

Вадим Арович Габриэлян с некоторых пор такое отношение в медиках всецело одобрял. Тем более, что на него самого штатный медперсонал смотрел с легким содроганием, никаких советов не давал и процедур не предписывал, явно опасаясь сделать хуже. Специалистов же из ведомства Коваленко Габриэлян – вне плановых осмотров – целенаправленно избегал. «И не введи, - потому что сказано, - в искушение»

Николаю же Борисовичу долгосрочный визит помог не хуже ночного сна – уши торчком, хвост пистолетом, никакой тоски и уж тем более уныния, а только здоровое желание рассчитаться со всеми, кто этот замечательный день ему организовал. Кстати, Клавдий Тюлькин посмертно уже немного получил и расписался – справочку на него Ульманис написал чудную. Внимательную, подробную, импрессионистскую, можно сказать, современному театру на зависть, хоть психопрофиль моделируй по ней одной – и, кстати, с медосмотра кой-чего добавил толкового, видимо, по дороге кого-то из «подземки» подрастряс. Отличная вышла справка, и со встречным палом хорошо помогла, и с поисками упрятанного. Как сказал Олег «Читаешь и буквально вживаешься», а Король из омского далека только поморщился по диагонали, мол, так и есть, вживаешься.

Еще Николай Борисович последний свеженький массив с компроматом успел почитать – при помощи алгоритмов, обратного проектирования и разнообразной матери найденный в двадцати с лишним местах (с неплохими ловушками вокруг), но перехваченный, кажется, полностью и вчистую. Прочитал и проникся. Плохо ли быть героем авантюрного романа, СБшником-двойником (ночью в «Омеге», днем в «подземке», в промежутках – для удовольствия, в СБ ЕРФ, доказательства вот, благонамеренный сигнал граждан замели под ковер) сначала, еще во Владимире, заказавшим бедной Клаве убийство своей (а вовсе не клавиной) бывшей любовницы Петровой в качестве тестового задания, а затем удовлетворенно вывезшим упакованного Тюлькина в Москву пред желты очи товарища Габриэляна, гнусного искусствоведа в штатском – ваять арт-злодеяния под заказ? Не всякому такое напишут.

Да, кстати, не менее бедный и вполне невинный Денис Новых, согласно Тюлькину, входил в последний заказ в качестве косвенной жертвы – ибо должен был быть подставлен при помощи «Бабочки» и хронометража. Но не тот человек Клавдий Тюлькин, чтобы совершать преступления по чужой указке и вкусу, когда может творить их по собственной, и потому мир узнает правду.

Все это было подкреплено довольно приличным объемом видео-, фото-, хроно- и прочих материалов, аналитикой, экскурсами в биографии действующих лиц и ссылками на образ их действия – с разоблачением связи между Габриэляном, Волковым, Кузьмичевой, ее младшим сыном, группой «Небесная справедливость» и серией резонансных убийств по всей Европе и части Сибири… На последнее гражданин Тюлькин ссылался как на дополнительный мотив, побудивший его к разоблачению – только объедков за всякими «Справедливостями» он, Клава, еще не подъедал.

В общем, к пробуждению птенцов настроение у Николая Борисовича было самое успокаивающее и утешительное – с точки зрения свежеразбуженного старшего. Если командир-батюшка бодр и адресно кровожаден, значит, и детям бояться следует в меру.

Поэтому Вадим Арович Габриэлян слегка удивлен тем, что видит. Молодые люди, проснувшись, определив где находятся, слегка оторопев, слегка успокоившись, и осознав, что они тут просто чтобы повторить свой предыдущий отчет в развернутом варианте, почему-то подбираются и - без дальнейших подсказок – начинают излагать прошлую ночь всю и посекундно. Вместе с ощущениями, ассоциациями, случайными мыслями и недобрыми порывами (всего этого накопилось достаточно, атмосфера «Бабочки» и предбабочья способствовала).

- Да, еще на подходе там, - льет, не прерываясь, Акира, - у них внутри экраны везде, и снаружи, но там же не зона точечной застройки, там весь квартал под снос, поэтому нормы на загрязнение ниже. Так что у них текло все же. Где-то за километр уже видно – сиреневое такое облачко над зданием, в розовый отливает. Пахнет… как мусорное ведро в детстве. Гадостно и приятно почему-то.

Про подход Акира рассказывает с умыслом, объясняет, что Николай Борисович их правильно к зданию подводил, медленно, и на месте еще подождал, тоже на утечку эту атмосферную рассчитывал. Так что к тому моменту, когда Андрей в заведение вошел, они уже принюхались, притерпелись, и не то что слой от слоя и человека от человека, но уже и в конкретных посетителях – кто не закрывался – всю палитру различали вполне, со своей не путали. Тем не менее, материал из него прет сырой и отчасти спонтанный, будто ему от инициации два-три года, а отроду не более пятнадцати. А ведь если сложить годы человеческие с годами в вампирах, выйдет, что они почти ровесники Короля...

Вадим Арович меньше удивлялся бы потоку, если бы мог посмотреть на себя глазами ульманисовских птенцов. Со своей точки зрения, он выглядит вполне прилично – небольшая усталость, прятать незачем, все свои, легкий откат после удачного медиа-штурма и шторма, легкое удовлетворение от него же, внимание и интерес, все прочие чувства и ощущения невербализованы, а потому никому не слышны.

Для Акиры же с Андреем в кресле напротив сидело нечто частично состоящее из металлических узлов и сочленений, частично живое, но молчащее на всех частотах, кроме теплового режима, и желающее их знать. Настоятельно. С уровнем притяжения черной дыры. Никакого сравнения даже с Кесселем, Кессель все-таки был откуда-то из подхваченного Андреем в Донском выражения «глубокоуважаемый шкаф» - из русской классики, старинный, добротный и в каком-то смысле доброжелательный. Обращайся с ним уважительно – и он тебя первым не тронет. А это?

Так что молодых нелюдей затягивает и тащит, и очень пугает – они такое раньше видели только от своих таких же, но много старше себя. Но все-таки им не три, и не пять, так что они пытаются сопротивляться, структурировать рассказ на ходу и помнить, что есть еще Николай Борисович, отец, командир и воспитатель, и ему нельзя повредить.

- Я почти сразу увидел, что Новых что-то с ним делает – только в первый момент не разобрал, как и что, поэтому промолчал, решил, сначала рассортирую. Там вокруг такая путаница была, пока вычленил, понял, минуты полторы прошло. И как бы я это объяснил? Не мог же я сказать, что Новых над ним колдует? Кто бы мне поверил? У вас же колдовства не бывает.

Николай Борисович сидит и молчит. Слушает, горюет, возмущается и обижается. Тут тоже не нужно быть эмпатом, чтобы читать громогласное «Как это не мог сказать? Как это, кто бы поверил? Он бы поверил. В колдовство, наверное, нет, а в наблюдаемое – да. Как не поверить? Сам растил, сам учил, сам интуицию откармливал…» Любимый роман Тургенева.

- Я не могу это показывать пока, - говорит Андрей, - на людях не могу, вредно.

Но полупоказывает, пока говорит. Тоненькие ниточки, белые и желтые, тянутся к человеку, прилипают, входят внутрь. Вовсе не обязательно цепляя эмоциональную сферу. Смех рождается не только там. И не только смех. И раскачка. Вот, мышца дернулась не туда, вот, что-то ухнуло в кровь, вот, пошел звук, как будто на ниточках качается колокол, огромный, бронзовый, все с большей амплитудой, но звук слышен другим и удары о стенки колокольни видны и ощутимы снаружи, треском, вибрацией, потому что нити, они отсекают звон, звук, боль, тревогу, колокольня разваливается на части, но продолжает стоять, висеть, в воздухе, на ниточках, не чувствуя ничего, кроме чужого и собственного веселья. Потом человек встает и идет. Уже мертвый, не знающий об этом. Не процесс распада даже, память об этом процессе. Тошнота, догнавшая его, на самом деле, должна была проснуться еще полчаса назад, может быть, больше. А на парковке ниточки отпускают – может быть, по расчету, может быть, потому что расстояние слишком большое. И два потока времени, реальный и отложенный, наконец, встречаются.

- Меня он не толкал. – сообщает Андрей пять минут спустя. – Ну, чтобы я заговорил.

- Новых его не толкал. – подтверждает Акира. – Это он сам…

- Дурак. Но там что-то было… Он вышел не потому что был пьян и не потому что утерпеть не мог. Он зачем-то вышел. Нарочно. И он все делал слишком. С перебором. Очень слышно. Но не давил, не приказывал, а громко вымогал. Очень громко и очень грязно. Вы же понимаете разницу.

Человек за столом кивает. Он понимает. Старший, который сначала играл на Тюлькине как на флейте или на Гамлете, а пять минут спустя так топорно пытался вызвать симпатию у людей на парковке, что добился искренней и незамутненной злобы от Ульманиса и неприязни от всех остальных… нет, это не небрежность. И не потеря ориентации, возможная у дилетанта на чужом поле. Это стратегия, подход, метод. Генерал-полковник чувствует, что у него руки чешутся поднять ту старую историю со смертью сиблинга и посмотреть, была ли сама авария таким уж несчастным случаем. А то очень похожая защита: «я ошибся, не оценил ситуацию, поддался эмоциям, сглупил, меня обманули и подставили, ну разве мог я, такой неловкий, сделать это нарочно?»

Еще ему очень хочется все бросить и немедленно установить, что именно сказал Денису Новых Иван Иванович Чашников о последней беседе с Фаттаховым и Рудницкой и о причинах срочного отъезда. Что, в какой форме, в каком объеме. Потому что если омский хан поделился с советником всем… то Денис Новых либо и правда жертва провокации, хотя бы частично, либо по каким-то причинам работает против шефа – или как минимум, перестал учитывать его интересы. Странное поведение Чашникова в Москве в последнюю версию подставлялось как родное.

Генерал-полковник также знает, что заниматься всем этим сейчас не станет: в нем слишком громко говорит неприязнь, на две трети не его собственная. Снимать данные с перестроенных и не заразиться эмоциональным фоном – невозможно, собственно, фон – ценная часть информации. Но и делать выводы в этом состоянии – не стоит.

- А это нас арестовывать идут, - проявляется в голове голос Олега и уточняет, что тут на прием просится – и направляется - майор СБ Скирюк Ярослава Энверовна. И потребны ей для опроса сотрудники СБ Совета господа Андрей и Акира, а также товарищ Ульманис Николай Борисович.

Официальный документ падает одновременно с сообщением. Выглядит он чудесно, ибо адресован генерал-полковнику Габриэляну, как руководителю структуры, а вот опрашивать вышеназванных Ярослава Энверовна собирается как обычных граждан (и персонал), потому что как сотрудников СБ Совета она их опрашивать не имеет права, за полной неподчиненностью СБ Совета кому бы то ни было.

Не менее прекрасен прочерк на месте фамилий и отчеств обоих «птенцов». Просто видно, как бланк корчится, безъязыкий, от такого нарушения традиций. Высокий господин без фамилии еще как-то мыслим, но без отчества? В Москве? Невыносимо. Попутно генерал-полковник решает, что недооценил семантическую компетентность новых подчиненных. Официально сменить имя, начать с чистого листа – естественный шаг, вполне в традициях всех структур, аналогичных «Омеге», хоть «Иностранный легион» взять. А вот оставить себе только имя… в ЕРФ это заявка на совершенно определенный статус – ребенка, неэмансипированного, зависимого, сына полка. Пони. «Я маленький и вы сами это видите». В некотором роде, ничуть не хуже очков. И получается, что молодые нелюди выбрали эту стратегию сознательно и по отдельности. Еще до знакомства с Николаем Борисовичем Ульманисом.

Замечательно. Они старше госпожи Кузьмичёвой – но в глазах окружающих все еще недоросли. И никто не замечает абсурда ситуации. Потому что люди видят место и статус, а старшие – соответствующие ауру и поведение – и попросту верят своим глазам.

Да, господин Новых поступил очень умно, когда стал Денисом. С фамилией – но без отчества. Вероятно, он работал эту маску для Сибири – я компетентный специалист, но я молод, я чужак, я не знаю здешних правил и мне их неоткуда знать… Сработал хорошо и приобрел неслыханный для перестроенного бонус: право на добросовестную ошибку. На ошибку, которую не истрактуют как слабость, со всеми вытекающими. А потом – быстро – понял, что она годится не только для адаптации. И теперь он Денис Новых, вечный вундеркинд. Рисковая маска, бесхозную молодь взрослые перестроенные убивают хуже крокодилов. Но если убить не получится, и с первого раза, и с двадцатого, окружающие могут и привыкнуть. Да, такой вот странный мальчик. А мальчик получит возможность делать все то, что напрочь запрещено высоким господам много младше него – ошибаться, промахиваться, недостаточно хорошо скрывать эмоции, ябедничать, обращаться за покровительством, не связывая себя обязательствами, не понимать социальных норм. И, да, открыто врать, как нам сейчас напомнит майор Скирюк.

В теории, майора Скирюк можно было и не принимать. На практике, совершенно непонятно, зачем этого не делать. Хороший следователь, не спит уже сутки, считай. Вероятно, все трое – последние в ее списке, а Ярослава Энверовна вполне корректно придержала визит до того времени, пока их не опросит собственное начальство. И потом, если ей так нужен этот опрос именно сейчас, значит, что-то у Ярославы Энверовны есть – и она частью этого чего-то непременно поделится, просто задавая свои вопросы. Так что никаких препон, наоборот – чай, кофе и полное содействие. В отношении Акиры и Андрея.

Более чем полное, потому что сейчас мы свяжемся с Донским и аккуратно проинформируем господина Иванова о том, что великодушно вверенный нам персонал стал предметом интереса следствия. Так что даже и административных претензий к майору Скирюк ни у кого не возникнет. Не тайком, не за спиной, а официально, с участием всех трех заинтересованных структур. На земле мир, у нас благоволение, а у Николая Борисовича Ульманиса курсы по рекондиционированию, жизненно ему необходимые. Восстановится – явится и будет должным образом опрошен. А сейчас ему не показано.

И сообщает это вслух.

***

Представьте себе, что вы – мелкий траулер, вышедший на привычную делянку, собрать созревшего криля. Двигаетесь без приборов, на чутье, потому что делянку знаете лучше, чем собственную спальню – чаще там бываете – и плотный молочный туман вам не помеха. Идете, цедите себе свою норвегику и супербу, радость городского жителя, буквально не просыпаясь – цикл отработан не хуже маршрута. И знаете наверняка, что у вас по курсу что-то крупное, и даже понимаете, что именно, потому что новости читаете и технику не отключали, Арктика, все бывает. А потом туман распадается и в нескольких метрах по борту видите вы юную самку синего кита, стоящую вертикально… где-то половиной своих восемнадцати-двадцати метров. Снесла, голубушка, заграждение и буйки отпугивающие снесла и настало ей полное счастье – но это раньше. А сейчас она просто развлекается.

Вы, конечно, помните, что она – по планктону, а не по теплокровным. Вы, конечно, знаете, что у синих китов преотличнейший слух, и она вас с вашими цедилками тоже засекла еще на подходе – а чувство равновесия у них еще лучше, так что ни случайно, ни неслучайно она на вас не упадет. И все равно восхищение – мало что на свете есть прекрасней синего кита – сопровождается здоровой дозой, как это… опасения? Если мягко выражаться – то да. Опасения.

Вот такие примерно чувства вызывает майор Скирюк на двадцатой минуте знакомства.

Чудо-юдо рыба кит, идеал господина Рыбака, думает генерал-полковник Габриэлян, уже объяснивший, что товарищ Ульманис бы с радостью ответил на все вопросы, но у него со вчера травма, с сегодняшнего дня медобследование – и посмотрите, что оно показало, все записи вам открыты – и первичное лечение, а прямо вот сейчас – курсы по рекондиционированию, потому что см. результаты обследования. Так что в следующий раз – пожалуйста, приглашайте, приезжайте, а сегодня – никак.

Вот господа Андрей и Акира травмированы были разве что эстетически – и потому с удовольствием ответят на ваши вопросы. В присутствии наблюдателя, как и положено при допросе несовершеннолетних. А поскольку мастера у них нет, а товарищ Ульманис временно отстранен и никакие свои обязанности исполнять не может, в этой роли выступит предыдущий опекун, господин Иванов – вы же не возражаете?

Майор Скирюк не возражала. Хотя нужен был ей, конечно же, Николай Борисович. Показания высоких господ, полученные без мастера, всегда недостоверны. Даже при вживленной технике. Даже при внешнем контроле. На них нельзя построить настоящее, крепкое дело. Всегда найдется желающие доказать, что способность данной особи врать перекрывает способность аппаратуры это вранье ловить. В общем, не кладут такой камень во главу угла. Хотя использовать при расследовании – за милую душу. А Николай Борисович, во-первых, человек, во-вторых, военный, а потом сотрудник «Омеги», так что стандартный набор его реакций изучен вдоль и поперек, а в-третьих, как военный – а не какой-нибудь там дилетант из подполья – встроенной защиты от препаратов правды не имеет. Видел, конечно, меньше, воспринял – и того меньше, зато достоверность полная. Человек и гражданин, не персонал какой-нибудь.

Майору, судя по действиям и передвижениям, явно поставили задачу не только найти убийцу Карбини, но и собрать на автора настоящую, убедительную и непробиваемую базу. И это было еще одной причиной, по которой генерал-полковник загнал Николая Борисовича Ульманиса к медикам и на курсы. Не только чтобы прикрыть. Не только потому, что лечиться необходимо, а осознавать последствия действий – необходимо вдвойне. Не только из чистой мстительности. Но еще и потому, что результаты очень тщательного обследования, на которое Николай Борисович никогда не пошел бы сам, теперь лягут в то самое дело.

Вот Николай Ульманис, достойный офицер, не без вживленной медтехники в нем, но вполне годный к дальнейшей службе, вот результаты его предыдущего медосмотра… а вот, смотрите, что сделала с его нервной и периферийной сосудистой системами одна краткая беседа с господином Новых. Бывшему пограничнику, бывшему сотруднику «Омеги», не кому-нибудь, в общем, товарищу, видавшему «волну» во всех видах, после дружеского такого разговора теперь несколько недель лекарствами отпаиваться и рекондиционирование проходить по старому принципу: «упал – встань и повтори то, на чем свалился». Доброжелательность на него излучили.

Кумулятивная усталость товарища Ульманиса при этом в дело не попадет – потому что провалится между двумя медосмотрами.

Господин Иванов, ради прекрасных глаз майора явился почти в пристойном виде – во всяком случае, он не только вдруг в форме, на нем и обувь определенно имеется – что само по себе великая честь. В остальном он плохая замена товарищу Ульманису, отказавшемуся от чая. Николай Борисович, даже в состоянии раздрая и огорчения – как так, мои же собственные подопечные думали, что я им не поверю? – действовал на общую атмосферу успокаивающе. Господин же Иванов одним выражением лица бодрит до неприличия. По обоим недорослям даже понятно, как именно. Как набор черных и желтых пятен в зеленой кроне, имеющий настолько узнаваемую и очевидную форму леопарда, что пешеходу, только что беспечно следовавшему из пункта А в пункт Б под этим самым деревом, остается только гадать – спит ли набор, сыт ли, и успеет ли пешеход отбежать достаточно далеко, чтобы набор поленился за ним гоняться (не говоря уж о том, что в процессе бега пешеход может вляпаться в кого-нибудь еще).

Так что Акира с Андреем подбираются, у отбывающего Николая Борисовича в глазах проявляется некоторое оживление и даже саркофаги, кажется, занимают позицию «на старт», чтобы по первому резкому движению смыться. Майор Скирюк пребывает в неизменности: она при исполнении и конкретном списке вопросов и дела ей нет до чужих телодвижений, если только они не касаются расследования.

И когда она спрашивает, невозможно взять и не ответить или ответить что-нибудь не то. А еще кажется, очень так весомо кажется, что Ярослава Энверовна, ростом чуть повыше Андрея – а настоящие ее среднестатистические метр семьдесят два даже сознание генерал-полковника опознает с трудом. В принципе, достигается это очень простыми средствами, всем присутствующим знакомыми, потому что преподаются они в любом профильном учреждении: посадка головы, пластика, запах, и, конечно – концентрация. Но сделано очень чисто, очень серьезно и без швов.

Так что заряд параноидальной бодрости, принесенный Ивановым, очень к месту. Без него, генерал-полковнику пришлось бы регулировать поток информации самому, а так двое свидетелей пока ещё происшествия держат себя в руках и помнят, что, где и кому говорят. Что не мешает им говорить правду. Самое неприятное - от повторения только что услышанная история не становится скучнее. Во всяком случае, для генерал-полковника.

- Скажите, когда вы в последний раз разговаривали с господином Новых?

Майор не делает оговорку «если не считать прошлой ночи», потому что, согласно протоколу, Андрей с господином Новых прошлой ночью не разговаривал, он говорил в его присутствии, а это совсем другое дело. Впрочем, если в протоколе неточность, а Акира ошибется – прекрасно же. Впрочем, в присутствии господина Иванова, таких ошибок ждать не приходится. Впрочем, кто знает.

- Перед благотворительным концертом. – вспоминает Акира. – Он ходил с блокнотом и спрашивал, кто что умеет.

Он не поясняет, почему это было смешно – и отлично разрядило обстановку. Такой предпраздничный скетч: высокий господин с настоящим бумажным блокнотом, будто он способен что-то забыть; высокий господин, расспрашивающий других господ, не умеют ли они случайно такого, что можно показать на публику… новогоднего такого, веселого, штучек каких. Составляющий список. Торжественно заявляющий «Тогда я вас вычеркиваю». Сразу выходит не попрание достоинства пошлою клоунадой, а совместное развлечение хотя бы.

- Сначала разговаривали про программу. Потом про то, откуда в Службе Рецивилизации такая концертная традиция взялась, потом про цирк, про акробатические номера. Закончили уже спортом. Кто чем занимается, как форму поддерживать, наверх двигать. У него тренер много копалась в программах подготовки цирковых артистов. В старых, китайских особенно, в Сибири много сохранилось. Господин Новых рассказывал, что людям это все, в принципе, было очень вредно, но чего не сделаешь, ради зрелища, а нам, наоборот, в самый раз – зато, когда применяешь получается незрелищно совсем.

Вряд ли майор упустила, что Акире в ходе рассказа явно удобнее было бы назвать господина Новых «Денисом», несмотря на явную нелюбовь и разницу в возрасте. Потому что у хорошего клоуна и маска хорошая. Такая, что зритель может даже все понимать – а все равно наполовину будет видеть именно маску.

- И пока мы разговаривали, он меня зачислил в один из номеров, где карточные фокусы показывали. Да я и не был против... Номер сводный, господин Новых в сам в нем не участвовал, так что больше мы с ним не говорили.

Генерал-полковник думает, что тот учебник, по которому когда-то учили майора Скирюк, требует задать по-настоящему провокационный вопрос прямо сейчас. Допрос ушел на стадию автоматизма (насколько это вообще возможно с перестроенными) и вот на втором часу, после энного «Какого цвета снег? – белый» можно спросить «что пьют коровы?» и услышать долгожданное «молоко». То, что Акира с Андреем учились по тем же самым учебникам, этому не помешает, даже наоборот. Ожидаемая, привычная ловушка не кажется опасной.

- А в какой момент вы согласились помочь найти Клавдия Тюлькина для розыгрыша – до того как разговор перешел на цирк или после?

- Мы его не… упоминали, - чуть-чуть слишком размеренно сообщает Акира, поскольку, даже пребывая в ступоре, понимает, что естественные для человека: «да какого, да я, да мы, да что за бред?» выглядят неправдоподобно в устах (непременно в «устах») высокого господина. – Мы вообще ни о чем таком не говорили. Я, - уже несколько более уверенно сообщает он, - могу воспроизвести все по хронометражу, со всеми посторонними звуками, мы увлеклись, но там всего минут пятнадцать. И господин Новых, наверное, может.

Генерал-полковник прикидывает, что господин Новых (а идея розыгрыша, с вероятностью, взялась из его показаний) воспроизвести конечно, может, и даже упоминание может вставить достаточно правдоподобным образом – и получится расклад «слово против слова». Но кого это он по собственной легенде собирался разыгрывать, да еще и таким образом, что подходящим кандидатом оказался именно Клавдий Тюлькин? Концерт был 27 июля, к тому времени господина Новых никто, кроме Тимура Ирековича и самого Габриэляна, обидеть не успел. А его патрона – вообще никто не успел, тогда еще все наоборот было.

Господин же Иванов, до того явно скучавший на своем дереве, проснулся и начал на все помещение излучать «наконец-то я понял, что я здесь делаю».

- Но ваши рекомендации весили бы довольно много. Как сотрудник владимирской станции «подземки» вы должны были знать Тюлькина очень хорошо – он пользовался этой линией неоднократно.

Акира не говорит «вы с ума сошли!», но только чудом. Андрей не говорит «вы все с ума сошли!», потому что смотрит на господина Иванова и видит в его лице что-то лишнее – улыбку от чеширского кота – а дальше идти пятнами, подобно непосредственному начальству, ему не позволяет только вампирская физиология. Товарищ генерал-полковник не идет пятнами, не застывает фигурой «море волнуется – раз!», но и экранироваться ему крайне затруднительно. Это надо же. Это! Надо! Же! Николай наш Борисович, деловитейший начальник наружки, в скромности своей дошел до того, что скрыл от собственных подчиненных и воспитанников – от двух перестроенных, упоенно играющих в Иванушек-дурачков, но все же перестроенных, со всеми подобающими органами чувств… - скрыл сам факт существования владимирской станции и свою роль станционного смотрителя. Не просто скрыл, еще и натаскивал этих двух обормотов на собственных операциях – как с тем делом на вокзале. Действительно, не пропадать же добру?

Генерал-полковник отлично понимает, почему на месте Николая Борисовича захотел бы скрыть свою вторую жизнь от подчиненных. Они бы, конечно, не выдали, а потому, в случае качественного провала, Ульманису – с учетом прежних заслуг – грозило бы, скорее, попадание в категорию. А вот им – как уже один раз помилованным, почти безусловное отчисление. Но одно дело хотеть, другое – попытаться спрятать, а третье – в этом деле преуспеть, через несколько лет в этих обстоятельствах, вот в этих вот обстоятельствах, жонглируя двадцатью шариками, заскучать почти самоубийственно… и, заскучав, все равно не засветиться.

Да, отвечает ему выражением лица господин Иванов, некоторые наши – вставить по вкусу – таланты, они так-таки, вставить по вкусу на три страницы, таланты. Хотя и удоды клетчатые мороженые.

Майор Ярослава свет Энверовна тоже осознает смысл сией пантомимы и становится даже чуть на человека похожа. Вернее, на человека, которому смеяться-то нельзя, поскольку она при исполнении, во-первых, и нарушит схему допроса, во-вторых, но очень, очень хочется. Еще хочется удивиться, пусть даже внутри себя – а тоже нельзя, по тем же причинам. А желание есть, потому что, вон как молодые нелюди поплыли, явно для них целый ряд фактов внезапно получил непротиворечивое – но обидное – объяснение. У них под носом их начальство развело станцию «подземки», а они о ней до сего дня не знали. Замечательно же.

На этой точке генерал-полковнику не перестает быть смешно, но объем веселья в нем резко уменьшается, будто пузырьки из шарика выпустили. Потому что следователь, конечно, может задавать любые вопросы – и придумывать что угодно, лишь бы вывести клиентов из равновесия. Нашла майор клавин донос на Ульманиса и пустила в ход, почему нет? То есть, понятно, что если за столько лет мер по доносу никто никаких не принял и Ульманиса с Владимира сдернули только несколько месяцев назад, то сведения так или иначе – пустые. Но вдруг что-то выпадет.

Но если бы майор читала не только донос, но и служебную переписку по делу, если бы она знала, кто во владимирской «подземке» на ком стоял, то, вероятно, не стала бы задавать этот вопрос при Иванове, который там был активнейшим корреспондентом – да, наш сотрудник, да, наша операция, не мешайте работать. Генерал-полковник знает, что «вероятно» не значит «обязательно» - и вообще у них с майором разные школы. Но уж очень этот сценарий для него укладывался в поведение Федора Федоровича Рыбака, в новое его поведение, с конца мая – сообщать жизненно важную информацию кому бы то ни было только задним числом, и то не всегда.

- Ярослава Энверовна, тут уж, позвольте, я объясню, – вступает Ефим Иванович Иванов, кажется, озаботившийся тем же соображением. – поскольку наши Николаевичи - персонал и не в курсе. По «подземной дороге» ходят не только люди. От информаторов и перевербованных против нелегалов толку… немного. – Господин Иванов специально пальцы руки разводит, потом сводит их и показывает, сколько толку. Пальцы скрещены, величина получается отрицательная и очень как-то на классическую фигу похожа. - «Москва-Нижний» - оживленная ветка, так что там кто-то из наших товарищей офицеров, сущих или бывших, всегда сидел, посматривал. А после… конфуза одиннадцать лет назад, мы и СБ регулярно предупреждаем, где у нас зона, скажем, интересов, чтобы не цапали кого не надо. С Николаем Борисовичем так даже дважды вышло, один раз мы сообщили, а второй раз Тюлькин этот ваш вербовать его попробовал, а когда не получилось, донос написал. Нам, Здравохране и вам в соответствующий отдел, причем лично начальнику, по фамилии обратился, информированный был… человек. И была у нас с отделом по этому поводу живенькая такая переписка, энергичная.

Ну а после летних событий сгорела станция рас… аккуратным таким пламенем, а товарища Ульманиса с подопечными мы вот по его, - кивок в сторону генерал-полковника, - горестному плачу в соседнюю структуру отдали. Так что, сами понимаете, «подземка» эта - вообще не компромат, даже не воттакусенький, - в воздухе опять возникает та самая отрицательная комбинация из пальцев. - Если бы эти оглоеды и правда господину Новых про Тюлькина проболтались – так в их положении после перевода в другую службу оно едва на устный выговор тянет, даже не разглашение служебной. Только они еще и не могли, потому что их, как ярко выраженных перестроенных, к этой части вовсе не привлекали.

Генерал-полковник снова восхищается. Чудесная же речь, где угодно перед кем угодно повторить ее можно и даже господин де Сен-Жермен ни слова лжи в ней не поймает, потому что нету там лжи. Нелегалы по «подземке» шастают? Не особо много, но шастают. Где за деньги и прочий ресурс, где шантажом и угрозами, но проезд себе обеспечивают. Да и не все подполье у нас антиварковское, понимать надо. Ловить их необходимо? Да. Использовать посторонних при этом имеет смысл? Нет. Имеются в «подземке» бывшие «омеговцы»-люди – да, и порядочно. Это действующих по пальцам пересчитать, но тоже есть. Прикрывает их начальство? Старается. Особенно как раз после конфуза 2118 года. Донос на Ульманиса был? Был. Отстояли его Иванов с Кисейных? Да.

Но Ефим же Иванович эту горсть разрозненных фактов так изложил, что понять ее только одним способом можно: мол, есть у «Омеги» в «подземке» своя информационная сеть. Работающая только и строго по варкам-нелегалам, потому что ничем иным «Омега» не занимается, принципиально. Соответственно, не числится за Николаем Борисовичем и птенцами его никакой даже формально преступной деятельности, одна служебная.

Заодно птенчикам было нарушенные отношения с наставником Иванов подисправил. Не могли вам ничего рассказать, потому что – служба.

Майор Скирюк же, вероятно, недоумевала, по какой такой причине ей так сложно, левой ногой за ухо всю эту ситуацию объясняют. А вот когда господин Иванов упомянул служебную переписку, все ей стало понятно. Это - вещь проверяемая и, что очень существенно - появившаяся до всей этой катавасии. Получит майор от соседей данные, посмотрит их - и если рассказанное Ивановым подтвердится (а оно конечно подтвердится), в дело ляжет еще одна ниточка, связывающая Новых и Тюлькина. Ниточка тоненькая – господин Новых, конечно же скажет, что консультации у Акиры просил не как у «подземщика», а как у бывшего нелегала со стажем, вынужденно знакомого с изнанкой европейской России и каким-то количеством изнаночной фауны. Да и о деятельности Ульманиса ему было откуда узнать – часть маршрутов «подземки» естественным образом заканчивалась в Сибири, а владимирская станция жила долго, был у сибирских служб шанс эту станцию выявить. Но самый вероятный вариант - все же Клава. Он ведь не только в СБ и Омегу жаловался, он и по всей «подземке» Ульманиса клял. Мог и в Сибири ядом поплеваться.

Генерал-полковник тихо радуется тому, что Денис Новых строил свою защиту, явно не зная о доносе Тюлькина. Что прекрасно. И потому, что ошибочка вышла, и потому, что узнать об этом он мог бы, либо от самого Тюлькина – и тогда обосновал бы свои обвинения куда прочнее, либо если бы в “Большой СБ” текло, на уровне примерно Рыбака. Или немногим ниже. Вот это была бы проблема.

Просто подполковник тем временем вздыхает тяжко и добавляет.

- И на старуху бывает проруха.

И Габриэляну совершенно очевидно, что говорит он не о себе, не об Ульманисе, не о Денисе Новых, так неудачно скормившем следователю компромат, а об Аркадии Петровиче, мастере Дениса Новых.

С точки зрения генерал-полковника Ефим Иванович Иванов был прав и неправ в одно и то же время. Неправ, потому что Денис Новых, конечно, совершил ошибку. Но ошибся нормальным и здравым для перестроенного образом. Денис Новых точно рассчитал интригу… на ту Москву, которую помнил. На Москву образца Рождественского, где ведомственные интересы приходилось защищать средствами из военного арсенала – то есть, не включая выживание оппонента в условия задачи – потому что иными средствами эти задачи не решались в принципе. На Москву, где правда значила очень мало, а главный вес приходился на то, что сейчас кому краткосрочно выгодно. На Москву, где госпожу Кузьмичёву начали бы рвать в тот момент, когда от следственной бригады просочилось бы – а от нее или от ее начальства непременно просочилось бы – что утечка пришла из ее аппарата. Просто потому начали бы, что очень хотели разорвать за беспокойство, причиненное ее расследованием, а тут такой повод. И где госпожа Кузьмичёва непременно дала бы сдачи из всех наличных стволов – а стволов у нее в избытке.

Где «Большая СБ» и СБ Совета схлестнулись бы мгновенно – если не в тот момент, когда Габриэляна отрезали от информации, то уж точно после того, как он обнаружил бы в деле «Небесную Справедливость». Ну или замечательный намек на тройную связь СБ Совета-”Омега”-”подземная железная дорога” - вернее на возможность раскрытия этой связи. Где, собственно, сам факт присутствия в этом же деле “Омеги” - тяжело вооруженной и совершенно бесхозной “Омеги”, наверняка заставил бы кого-нибудь запаниковать и отреагировать превентивно. С понятными последствиями.

В общем, к вечеру пятнадцатого числа по Москве и окрестностям должен был – в теории – носиться такой клубок собачьей свадьбы, что до подлинных виновников происшествия никому уже не было бы никакого дела. А к вечеру, окончательно озверев от грязевого фонтана, завещанного Клавой, и кавардака в Москве, в игру вступил бы Аахен. Просто вынужден был бы. Реноме в обществе высоких господ – вопрос выживания.

Это дорогой маневр. Все равно что скрывать следы в тайге при помощи лесного пожара. Но следы бы скрыло, надежно. Одиннадцать лет назад все сработало бы на зависть. Да и пять лет спустя на что-нибудь этот маневр сгодился бы. А сейчас вышел пшик – не по общей добродетели всех участников, а как с борщом и Красной армией, по отсутствию и негодности ингредиентов.

Волков не оставил на политическом поле ЕРФ никого – кроме своих, союзников и полезных нейтралов, так что сейчас в Европейской России партий нет. Не успели заново сложиться – и не желают пока, ждут референдума. По той же причине – плюс два огромных проекта, отнявших весь наличный ресурс – существующие области и отрасли сами еще не знают, где, с кем, и в какой камасутре будут через два месяца лежать их интересы, кроме самых очевидных. В третьих, единственные силы, которые могли бы выступить модераторами – Кастро и Фаттахов – скорее изничтожат участников за сам факт драки на пороховой бочке, чем станут вознаграждать за красивую и правильную аранжировку этой драки.

И, наконец, в-четвертых и едва ли не в главных – временно нет, почти начисто нет того жадного слоя, беззаветной массы средних управленцев и безопасников, которые раньше приветствовали любой конфликт, потому что конфликт был их шансом на вертикальную карьеру а ля полковник Скалозуб… и показать себя можно, и «выключат иных, другие, смотришь, перебиты». Вымели при чистках аппарата, загрузили службой, соблазнили почти бесконечными перспективами – вот чего-чего, а работы и шансов проявить себя хватит на всех и надолго, неисправимых и невезучих просто убили. Те, кто пришел на их место – вот как Ярослава Энверовна, твердо знают: самый простой способ сделать карьеру – отлично решать рабочие задачи по мере поступления. Именно те, что были поставлены. Там, где ее предшественник, рванул бы по кометной кривой, только учуяв слабый запах заговора и перспектив, майор Скирюк продолжает расследовать убийство, не отвлекаясь на несущественные мелочи. И она не одна. За почти сутки, несмотря на Тюлькина и посмертный его фонтан, никто, нигде не сделал ни одного существенного резкого движения. Как сказал бы тот самый летописец «И бысть тишина, и не бысть ничего»

И в этой тишине господин Новых со всеми его недобрыми намерениями торчит как анчар посреди пустыни. Прекрасно виден – только за ядом никто не пойдет, потому что в ботанике все разбираются и травиться не желают.

Дорогая ошибка. Но была бы понятной, за вычетом одного. Тот Денис Новых, против которого Габриэлян несколько лет играл в поле – во всех своих ипостасях – такой ошибки не совершил бы и во сне. Денис Новых был легкой фигурой, даже, в каком-то смысле легче Габриэляна, потому что манипулировать мог только ресурсами города-государства и только небольшой их частью. И, чтобы не стать очередным обелиском на кладбище легких фигур, требовалось не только мастерство, дерзость, умение точно нанести удар – но и знание, когда бить бесполезно, куда отступать, где брать другие варианты… и вообще способность готовить любое действие на шесть эшелонов вглубь. На военных и подковерных просторах Сибири Новых блистал запойным минимализмом, очень Габриэляну знакомым. Школой Аркадия Петровича. Еще этой весной он не допустил бы в операции на чужой территории ни малейшей небрежности.

Нынешний Денис Новых либо располагал чем-то очень серьезным, чем-то, что позволило бы ему сохранить жизнь и статус при всех его маневрах (это бы объяснило многое, волшебные палочки развращающе действуют на владельцев), либо… если можно так сказать про давно эмансипированного птенца – потерял мастера. Точку зрения. Точку фокуса. Образ себя и своего действия.

Генерал-полковник думает, что не завидует майору Скирюк. У Дениса Новых не просматривается пока ни единого мотива - ни личного, ни рабочего - для убийства господина Карбини. При том, что у патрона господина Новых есть очень весомый мотив господина Карбини не убивать и вообще избегать любого шума, связанного с этим именем, о “Небесной справедливости” уж не говоря. Из этого следует, что что-то упущено, что-то очень серьезное. Потому что если и генерал-полковник, и Габриэлян хором убеждены, что убийство заказал все-таки Денис Новых - значит, причина или причины, разные и от разных действующих лиц, где-то все равно есть. И в этом нужно будет разобраться - как и в отношениях господина Новых с господином Чашниковым - как и в тайнах господина Чашникова… и делать это придется генерал-полковнику сотоварищи, потому что кому же еще?

Майор Скирюк тоже не завидует майору Скирюк. Потому что жалость и зависть ей явно не свойственны. Она подхватывает допрос обратно, как вязальщик петлю, одно движение кончиком спицы, едва заметное даже для перестроенного. Почему задержание Тюлькина осуществлялась без прикрытия? Ах, было, и даже вот оно списком, но тревога по Карбини плюс нештатное развитие событий… По какому протоколу вообще могла быть задействована тройка из двух перестроенных и человека? Ах, у СБ Совета ограничен личный состав и потому другие требования… Почему предположительное нелегальное воздействие господина Новых на гражданина Тюлькина было оглашено вслух и при посторонних – а не отмечено в рапорте как положено? Ах, потому что медиков нужно было проинформировать немедленно, поскольку инфаркт под воздействием отличается от обычного и лечить его следует иначе, а остальное – да, увы, служебный недочет…

Еще через сорок минут, получив от всех надлежащие подтверждения, что запись производилась точно и с их согласия, майор Скирюк уплывает, переполненная собранным планктоном, впечатлениями и желанием спать. Вероятно, завтра господин Рыбак получит отчет и убедится, что ни в «Омеге», ни в СБ Совета против него не злоумышляли. Или не убедится, что тоже возможно.

Следом за майором убывают выпотрошенные «птенцы» - записывать обещанное и обучаться «цыганской лошадиной магии», то бишь биорезонансному воздействию. Чтобы не путали впредь божий дар с яичницей. Саркофаги они едва не забывают в кабинете, но все-таки подхватывают уходя. Инстинкт самосохранения подсказывает: лимит на ошибки выбран досуха, особенно здесь. Лучше выглядеть смешным, выгуливая собственный гроб, чем… собственно представить, чем могут грозить раздражение генерал-полковника Габриэляна и разочарование подполковника Иванова одновременно, недоросли неспособны – и узнавать не хотят.

Занавес.

- Ну что, енерал? - спросил из-под занавеса подполковник, потом покрутил головой и заявил: - Скучно у тебя тут. Ни травинки. А как Коля, кстати, за цветами ухаживает - ого!

Габриэлян молча положил этот факт в копилку сегодняшних откровений.

- Зажился на этом свете Денис Александрович, а?

- Он, конечно, зажился, - осторожно возразил "енерал", - только вряд ли от него будет сюрпризов меньше, чем от Клавы. Куда нам сейчас второй аврал?

Иванов ухмыльнулся в ответ и не прощаясь растворился в воздухе.

***

Надя проснулась ближе к обеду с совершенно квадратной головой - как и заснула, и с невыносимым чувством собственной предельной бесполезности, ущербности и нелепости. При воспоминаниях о дне вчерашнем, точнее, ночи, хотелось пойти и немедленно повеситься или хотя бы свернуться под одеялом и скулить. За каждое собственное слово и действие или бездействие было невыносимо стыдно.

Что, отчасти, было вполне обоснованным, а отчасти намекало на то, что ужинать и завтракать надо вовремя, иначе по утрам будет мучительно больно за бесцельно прожитое, даже если накануне ты сделала что-нибудь хорошее или просто не сделала ничего плохого.

Горячий душ, горячий чай и горячий завтрак поправили положение на треть. На вторую треть его поправила беспощадная силовая тренировка, во время которой Надя смогла разделить на части грешное и праведное, то есть, навеянное усталостью и дефицитом сахара и свои реальные ошибки. Ошибок было множество, но в основном мелких. Большая была одна - Надя позволила взбудораженной Анастасии Дмитриевне перебаламутить ее собственные мысли и чувства, и даже не отследила этого. Отсюда и пошло все остальное.

Во время жима лежа к ней пришло окончательное прозрение: она расслабилась. Утратила навык. Так долго работала бок о бок со старшими, что решила, что ей уже ничего не страшно - у нее иммунитет. Самоконтроль и опыт. Ведь все было хорошо? Хрена с два. Просто с начальницей СБ “Харона”, назначенной Волковым лично, не пытался конфликтовать ни один перестроенный.

Решение было очевидно: обновить навыки. Последний курс кондиционирования она слушала на первом году референтуры, то есть, неприлично давно. Она глянула в систему и обнаружила, что, как обычно, мир подыгрывает верным решениям: ближайший курс начинался сегодня вечером, на базе СБ Совета, но поскольку Надя видела объявление, то допуск ей позволял записаться.

До начала занятий она успела нагуляться по городу со всеми его парками и музеями и окончательно прийти в равновесие.

Группа оказалась маленькой, на пять человек, и один из пяти был вполне знаком - Николай Борисович собственной персоной. Надя несколько огорчилась, поскольку не хотела тратить время и силы на светские беседы и прочую социальную чепуху, но когда он отодвинул ей стул рядом, из вежливости села.

- Что у вас с утра случилось? - спросила она тоже из чистой вежливости. - Начальство было не в духе?

- У нас такое было… - вздохнул наружник. - А начальство мое блаженное. Нормальное меня бы выгнало к… А этот только отстранил на время, строго по правилам. С полным сохранением оклада и льгот. И сюда послал.

Надя не успела поинтересоваться, что такого было - началось занятие. Первую половину вела женщина средних лет, с характерными сглаженными мимикой и жестами хорошо обученного эмпата и в нехарактерно роскошном деловом костюме. Ничего нового она не говорила, но Надя все равно подчеркнуто внимательно слушала и делала вид, что не замечает периодических взглядов Ульманиса.

Потом был перерыв, и он в общих чертах поведал, что там у них случилось - от самовольного перевода операции из учебной в реальную до разглашения какой-то секретной информации подозреваемому, и Наде пришлось согласиться, что да, начальство поступило на редкость терпимо. Даже если подполковник и преувеличивал свои ошибки, за половину можно было вылететь вон с такой записью в личном деле, что уже не взяли бы и научную библиотеку охранять, тем более, от кого ее охранять…

О том, имеют ли его приключения какую-то связь с ночным убийством аахенского старшего, Ульманис, конечно же, не сказал, а Надя и не особо интересовалась. Она давно научилась совать нос в чужую работу только если эта работа пересекалась с ее собственной. Убийство господина Карбини было довольно далеко от ее сферы деятельности, поскольку к космодрому отношения не имело, а других назначений Федор Федорович ей пока не предлагал.

Господин Рыбак про нее вообще демонстративно забыл, и Надя не задумывалась, как это следует понимать. Вспомнит, тогда и видно будет.

На вторую половину, семинарскую, пожаловал визуально знакомый ей бледный и белесый высокий господин, представленный преподавательницей как “наш сегодняшний волонтер, Сергей Эдуардович”. Конечно, никто не мог себе позволить держать отдельного старшего достаточных лет на должности преподавателя курсов кондиционирования, так что привлекали добровольцев.

Сергей Эдуардович уселся в кресло, как-то так сложил и переплел руки и ноги, что стал напоминать проволочного человечка, посмотрел на аудиторию, слегка выпятив нижнюю губу - выражение лица говорило о том, что существо он насмешливое, саркастичное и изрядно циничное, - и улыбнулся.

- Что такое самооценка? - спросил он у слушателей. Аудитория задумчиво посмотрела на него. Эмпатка молча сидела в дальнем углу, глядя на всех и ни на кого конкретно. - Осведомленность о собственной значимости для кого-то и пригодности к чему-либо. Мера соотнесенности с реальностью. Допустим, человек считает, что достаточно хорош для какой-то должности, но отдел кадров так не считает. Или мужчина считает, что он достаточно хорош для какой-то женщины, но она так не считает. Что им делать? Скорректировать самооценку. А вот каких-то сто, сто двадцать лет назад этим же термином назывались скорее амбиции, и считалось, что чем их больше, тем полезнее… смешно, не правда ли? Все равно, что пытаться расплатиться отсутствующими деньгами, предлагая все больше и больше.

Надя слушала мягкий вкрадчивый голос и у нее горели щеки. Каждое слово входило внутрь и словно блендер перемалывало ее с трудом обретенное равновесие в какую-то кашицу. Она покосилась на соседа - у того тоже был такой вид, словно его ударили гирей в поддых.

Господин Мелентьев замолчал и закинул ногу на ногу.

- Что я сделал? - спросил он после паузы секунд в сорок.

Девушка в белом топе, сидевшая справа от Нади, несколько неуверенно спросила в ответ: - Ничего?..

- Верно. Я просто говорил. Эмма Юрьевна подтвердит. Но вы попались на крючок контекста: курс кондиционирования, практика, высокий господин. Это называется аутосуггестия. Задание: прочитать материалы, которые вам уже отправлены. Продолжим?

Если Сергей Эдуардович не соврал, а у Нади не было малейших оснований так думать, то получалось еще интереснее, потому что услышанное ее задело смыслом.

Может, у Рыбака были причины не звать ее на новую должность? Может, не так хорошо она все делала, как ей до сих пор казалось? Или попросту слишком много хвостов отдавила за эти годы? Вот так же, как вчера, например?

Мало того, что она вроде бы и отследила, что кое-что из сказанного доктором Энгелем для Габриэляна было новостью и новостью убийственной, так еще и отреагировала нотацией (и в кафе потом кипела, мол, сам и виноват, если не разобрался до сих пор). Кто ее, спрашивается, за язык тянул и что ее заставило осаживать и воспитывать равного по статусу коллегу на его территории, да еще и в таком раскладе? Что бы он ни ляпнул и как бы он ни выделывался - его кабинет, его правила и его последствия выходок...

А что никто саму Надю не одернул, так это не потому что она была права, а потому что остальные присутствующие - куда более воспитанные и владеющие собой люди и старшие, не позволяющие себе кого-то публично оскорблять без надобности. Вот какая у нее-то была надобность, спрашивается? Какая задача, какой умысел? Никакого, чистый прорыв труб.

Вот и не зовут. И правильно же делают. С такими дырявыми трубами только ту самую библиотеку охранять.

***

“Спасибо, добрый господин!” - кисло и ядовито думал Николай Борисович. - “Только вот этого рассуждения мне и не хватало для полного счастья!”

Мало ему было предыдущего - от пробуждения в чужом доме, и даже без похмелья и амнезии, с полной памятью о предыдущем, до медосмотра, перешедшего в полдня интенсивной терапии. Мало ему было недавнего посекундного разбора всей истории с начальством и обоими птенцами, а потом ещё и перспективы допроса в большой СБ завтра с утра. Мало ему было сцены в исполнении Андрея “а вы бы мне поверили, если бы я сказал, что он колдует?!” и мало ему было того, что пока сам Ульманис разом думал, как прикрыть остолопа от начальства и как он ему потом наедине покажет и колдовство, и зимовку раков, начальство замечательно нашло общий язык с Андреем, в пару фраз вложив ему простую идею “верить или не верить - наше дело, а ваше дело просто описывать свои наблюдения”. То, что сам Ульманис туда же годами пихал, и, оказывается, ничего не впихнул…

Попутно он вспомнил всех своих временных спутниц жизни за годы службы во Владимире, и как ничего хорошего не получалось, а получалось всегда одно и то же - он кис, они кисли, и быстро становилось очевидно, что они нужны и интересны друг другу как рыбе велосипед, а по отдельности если не лучше, то хотя бы спокойнее.

В общем, если верить господину Мелентьеву, Николаю Борисовичу надо было сдвинуть свою самооценку на ноль и сделать вывод, что денег у него нет просто ни на что. Мысль была неприятной и вызывала бурный внутренний протест. Видимо, у него тоже были амбиции вместо соотнесения с реальностью.

Судя по спокойному непроницаемому лицу соседки, у нее-то с бюджетом все было хорошо по обоим направлениям.

Ульманис посмотрел на нее еще раз и подумал, что несмотря на светлые волосы и украинские фамилию с именем, Надя Максимовна больше похожа на женщину из закаспийских народов, и даже под вполне мягким московским солнцем она за несколько дней уже загорела так, что кожа стала темнее волос. Было что-то в контурах широкого лица, мягких овалах глаз и подбородка и округлом кончике носа, что напомнило ему о службе в Закавказье. Чертам недоставало гармонии - все по отдельности было приятным, а вместе не складывалось, а жесткое и требовательное выражение лица и упрямо выставленный подбородок тоже напоминали подполковнику о службе. Сколько таких командиров он перевидал, сосчитать было трудно - войска ССН традиционно предпочитали нанимать женщин и продвигать по службе женщин.

Отчего-то Николаю Борисовичу очень хотелось рассмешить эту строгую царевну Несмеяну, или хотя бы заставить улыбнуться - однако денег на это у него явственным образом не было.

Когда занятие кончилось, он набрался смелости и пригласил ее поужинать или просто выпить пива, и надо же - она не отказалась.

Пиво было настоящее - без странных добавок типа крапивы и шоколада, без эйфориаков и прочей дряни. Добротное настоящее темное пиво - Николай Борисович это местечко приметил, выгуливая птенцов, которые по молодости лет тоже были не дураки насчет простых радостей жизни, только куда более разборчивы. Подопытные одобрили, значит, людям тем более сгодится.

Каждый глоток прокатывался по языку и шелково скользил по горлу, оставляя послевкусие хлебной корочки и томленых сливок. А женщина за столиком напротив казалась все более привлекательной вовсе не из-за пива, тем более, что пива, ввиду завтрашнего разговора в СБ, было выпито сравнительно мало. Зато медленно и со вкусом. Не чтоб опьянеть, а чтоб получить удовольствие. Как и от разговора. Хотя разговор был слегка однобокий. Он говорил - а его слушали. И понимали. По-настоящему понимали, а не как до сих пор, по правилам эффективной коммуникации. Все-таки коллеги.

Никуда ее молчаливость, слегка насмешливый взгляд и вздернутый в недоброй усмешке уголок рта не делись, просто Николай Борисович вдруг перестал чувствовать себя как таракан под лупой.

- То есть, днем ты работаешь как глава отдела, а ночью носишься с ними как мастер, - не спросила, а констатировала Надя. Они перешли на “ты” еще по дороге в пивную. - Молодец.

- Так надо же успеть.

- Конечно.

- А то ты так не делала?

- Делала. В референтуре. В первые два года. Когда надо мной было еще двое, - пожала плечами женщина. - А потом их выгнали и я перестала.

Николай Борисович обдумал парадокс: ее повысили, а она перестала работать сутки напролет, и пришел к выводу, что парадокса никакого нет, а есть та несгибаемая здравая практичность, которая в Наде Орлик была во всем, от выбора одежды - что-то такое светло-серое, мягкое, свободное, вроде и изящное, а понятно, что при необходимости можно догонять противника по пересеченной местности, - до выбора приоритетов. Логично же. Дурная от недосыпа и усталости голова никому не нужна, ничему не помогает, а старших еще и раздражает. Тут он вспомнил, чьим референтом она была.

- Это тогда? - спросил он.

- Ага.

- Тебе не кажется странным, что столько времени прошло, а мы…

Женщина поняла то, что он не смог точно сформулировать: одиннадцать лет прошло, и вот мы снова здесь, в одном городе, в одной системе и даже в одной интриге, ну плюс-минус. Как так? Не бывает таких случайностей.

- Нет. Твое блаженное начальство ничего не забывает. Никого. Коллекционер.

- Меня-то зачем коллекционировать… - пожал плечами Ульманис, и тут случилось неожиданное: Надя посмотрела на него, сглотнула и фыркнула так, что сначала он подумал, что она пивом поперхнулась.

Но нет. Она просто пыталась справиться со смехом, напавшим на нее прямо на середине глотка.

- Диверсант, - протянула женщина, и от этого голоса у Николая Борисовича пошли мурашки по спине.

Он не хотел догадываться, что она имела в виду, особенно потому, что это лежало на поверхности: он прибедняется, но ее это забавляет. Тем более, что он не прибеднялся. Он правда не понимал, в каком качестве мог бы запомниться курсанту Габриэляну, чтобы попасть в коллекцию на одну полку с референтом Волкова Надей Орлик.

- Вот если я сейчас приглашу тебя к себе, - задумчиво сказала Надя. - Выйдет… как обычно. Завтра курсы. Будем мы сидеть как два индюка, напившихся уксуса. Тошно, противно и деваться некуда. Скажи, оно того не стоит?

- Точно не стоит, - кивнул Ульманис, кардиограмма которого во время ее речи могла бы напугать медиков. - А если получится что-нибудь, то потом все равно закончится омлетом.

- Каким омлетом? - приподняла брови Надя.

- Со шпинатом, - засмеялся Ульманис. Вроде бы и пиво было как пиво, без добавок, и всего-то литр, а вот надо же...

- Шпинат здоровая пища, - сообщила Надя, и в голосе у нее лязгнуло что-то нехарактерно жесткое. - Унылая.

- Именно, - сказал Ульманис. Они уже вышли наружу, он сам не заметил как. - Я буду его готовить, а ты будешь ждать чего-нибудь получше, ждать и дуться, а потом скажешь, а я сделаю, а ты скажешь, что вот если бы я сам, а так уже и не надо…

- Будешь устраивать сцены, - кивнула Надя, и Николаю Борисовичу немедленно захотелось устроить сцену прямо здесь, лишь бы она не замолкала. Странное дело, весь этот двойной поток отходов сознания должен был бы работать как армейский контрасекс, а работал ровно наоборот. - Мол, живи ты тогда со своей работой, если тебе только работа и интересна. Да?

- А ты будешь врать, что задержали по делу. Лишь бы меня не видеть.

- А ты будешь говорить, что надо работать над отношениями…

- А ты...

Они говорили еще долго. До самой гостиницы. Припоминали все типичные занозы и проблемы и обвиняли друг друга в намерении повторить каждый идиотский штамп и шаблон. Смеялись, распугивая прохожих, сов и снитчи. Убеждали друг друга, что лучше разойтись прямо сейчас, пока все так здорово и мило, до самого номера Нади.

Что-то у них, несмотря на такое несерьезное отношение, получилось. И с утра тоже неплохо получилось.

***

Когда говорят, что Москва не спит – лгут, преувеличивают, хвастаются. Москва замечательно спит – не деревянным сном Норильска, когда вытащишь сурка из-под слоев земли и снега, а он наощупь твердый и на стук звонковат, не мурманским сном летучей мыши в снегу, ледышкой среди других ледышек. Отлично спит Москва – поздней осенью и ранней весной, днем или ночью – в зависимости от вида и статуса, в тепле, в уюте, напрочь отгородившись от слякоти и мороси, но не от дрёмы, которую они приносят.

Зимой и летом, нет, не спит. Зимой дневной снег отражает свет, умножает свет, а к ночи так пропитывается им, что кажется – отключи освещение, закрой луну, и он все равно будет сиять сам. Воздух сух, часто безветрен, запрокинь голову, и дыхание пойдет вверх под углом 90 градусов к земле, не отклоняясь, как дым из печной трубы на картине.

Летом же, да что говорить – вот она, ночь, и ветер с реки, и сдержанные волны тепла от мостовых и стен зданий (то, что не пустили в дело жадные поглотители), и запах свежесрезанной травы, и запах полыни, и вода, и музыка…

И конечно, только удается Андрею Робертовичу Кесселю войти в ритм ночной прогулки, совместить уличный поток с потоком данных о ситуации в Краснодаре (а тамошние лица уже осознали и масштаб ЧП, связанного с арестом Пащенко, и то обстоятельство, что смотрящая их, кажется за эти несколько суток как-то умудрилась поссориться с космической программой), так чирикает в ухе тревога. Информирует, что Анастасия Дмитриевна Кузьмичёва не только была скоропостижно вызвана к господину Рыбаку, но и уже находится в здании Управления.

Что не повод перестать получать удовольствие от прогулки – но вот осуществлять ее приходится шагом, скорее деловым, чем фланирующим. Невовремя пересекшая дорогу летучая мышь перехвачена в воздухе, осторожно сдвинута в сторону и уже с безопасного курса высказывает бородатому прохожему что-то нелестное. Тот машинально кивает.

Вечер Кузьмичевой начался безобразно: новостями об аресте Пащенко. Гора докладов, доносов, отчетов, оправданий и данных внутреннего расследования уже ждала ее пробуждения вместе со слухами, сплетнями и запросами на личную приватную беседу - не только из Краснодара. Гору пришлось отодвинуть ради разговора в специальном переговорном виртуале Цитадели, и там Анастасия Дмитриевна узнала от представителя войск ССН новости похуже истории Пащенко.

После этого ее потребовали “на ковер” к Рыбаку, и вот тут случилось самое неожиданное.

Не то чтобы на Кузьмичеву, госпожу или гражданку, никогда в жизни не орали - всякое бывало. Не то чтобы на нее никогда не орали несправедливо, грубо, даже нецензурно - опять же, всякое бывало. Нравы академической среды отличались от нравов портовых складов в худшую сторону. Но…

Анастасия Дмитриевна узнала - а вместе с ней узнала, кажется, вся Лубянская площадь, включая туристов, сов и комаров, - что она никчемная идиотка, которой доверили важное дело, а она, вместо того, чтобы его делать, шляется невесть где, занимается невесть чем, пристает к занятым делом сотрудникам, и по ее, именно ее скудоумию и непригодности ни к чему путному важнейший мировой проект оказался под угрозой, да что там - летит к чертям, все летит к чертям, потому что одна глупая краснодарская курица вместо того, чтобы следить за своим курятником…

- Это лично вы мне дали Пащенко… - пискнула Кузьмичева в накатывающийся девятый вал, и услышала, что Пащенко ей дали не для того, чтоб использовать его пятнистую морду в качестве эротического образа, а чтоб за ним неустанно бдить.

С последним поспорить было особенно трудно.

В общем, из переговорной госпожа Кузьмичева вышла в твердом убеждении, что ее назначили козой отпущения, потому что теперь, вследствие открытой договоренности с армией, она не просто не нужна - она лишняя. И жива пока только потому, что ее будут допрашивать в рамках расследования, и только до тех пор, пока игра в расследование не закончится.

Подслушивать, что происходит в кабинете Федора Федоровича Рыбака – дело бесполезное и опасное. Федор Федорович свои годы на свете не затем жил, чтобы ему кто попало жучков подсовывал или луч подвешивал, а уж тем более – не кто попало, а фактически собственные бывшие подчиненные. Засечет и расчленит. С одной стороны. С другой, когда Федор Федорович Рыбак желает поговорить с кем-то вне своей структуры о делах секретных, то не вызывает в кабинет на всю ивановскую. Вызывает – значит желает, чтобы видели и, скорее всего, слышали. А если желает, то человеку с хорошим слухом достаточно занять правильное положение, если у него есть допуск – или запустить в коридор акустичку – или поговорить по открытой связи с кем-то, кто находится поблизости и просканировать фон… вариантов много. В некоторых случаях, и на нужном этаже находиться не обязательно: изгнание Вадима Аровича Габриэляна из «Большой СБ» было слышно и на двух с половиной соседних.

Вот и тут усилий не потребовалось.

- У вас, дорогая моя, ваши сотрудники торгуют информацией с кустарями-одиночками из подполья, за копейки! Как у вас область не украли, уму непостижимо. А вы при этом то спите как царевна, то занятых специалистов пугаете самодельными расследованиями и паранойей своей! Своих расследуйте, дура малолетняя вредная!

Вот на «спящей царевне», «дуре малолетней», а также на «одичавшей краснодарской курице», любому, кто знал господина Рыбака, стало бы ясно, что кричит он даже не для порядка. Развлекается он, душу свою аппаратную тешит образцовой цензурной истерикой. Надувается во всю мощь резонатора, как жаба перед грозой. И публику информирует, что гневен, возмущен и вот как сейчас разразит, правых и виноватых не жалеючи. На деле же Федор Федорович Анастасию Дмитриевну уважает, и есть за что. Относится серьезно, несмотря на юный ее возраст. А потому, реши он, что Анастасия Дмитриевна опасна ему и его делу – последним, кто узнал бы об этом, была бы сама госпожа Кузьмичёва.

Но Анастасия Дмитриевна, будучи, естественно, знакома с Рыбаком, близко с ним не работала. К тому же, после игр вокруг Байконура, после скоропостижного вызова в Москву и особенно после визита к господину Тарыгину – два дня всего прошло с этого визита – несколько потеряла ориентацию и представление о пределах возможного. В клане, где она прожила и проработала двенадцать лет, коллегу не могли выбросить и уничтожить по таким мелочным причинам. Но в клане, где она прожила и проработала двенадцать лет, и старший товарищ не мог в ответ на простой запрос сначала повести себя как голотурия и вывернуть на гостью собственные внутренности – а потом попытаться заполировать это административной войной. Если возможен позавчерашний Тарыгин – почему не сегодняшний Рыбак?

То, что в гневе Рыбака нет ни грана искренности, госпожа Кузьмичёва, конечно, заметила даже в нынешнем своем расстроенном состоянии. Без всей предыстории, скорее всего решила бы, что играется тут какая-то интрига и на нее и ее Краснодар переносят внимание, чтобы посмотреть, кто повылезет – или откусить какой-то кусок где-то еще, пока все глядят на нее. А вот с предысторией, в лучшем духе времен рождественских, для Анастасии Дмитриевны все выглядит иначе. Чтобы подать сигнал «ату», в прежни годы тоже не требовалось никакой искренности. Достаточно было выразить высочайшее неодобрение публично.

Андрей Робертович Кессель стоит, подпирая стену, и думает, что господин Рыбак качественно неправ. Он Анастасию Дмитриевну, конечно, напугал и разозлил и она эти страх и гнев понесет вовне – и станет отличным отвлекающим и провоцирующим фактором, под который пока неведомые доброжелатели могут и правда высунуть рожки из кустов. Только напугал он ее слишком сильно. Убедил, что она находится в реальной, немедленной физической опасности. Анастасия Дмитриевна, вероятно, считает, что военные от ее посредничества отказались за ненадобностью, а область относительно легко отобрать – тем более, что она застряла в Москве без штата и фактически без связи. С другой стороны, ее ресурсы, в силу положения Краснодара, не исчерпываются легальными – и армейскими тоже не исчерпываются. И поскольку терять ей, с ее точки зрения, нечего… спасать в этом конфликте нужно вовсе не госпожу Кузьмичёву.

Потому что – с точки зрения госпожи Кузьмичёвой, да и с любой точки зрения – вчера и СБ Совета, и председатель этого Совета, столь же громко, однозначно и недвусмысленно встали на ее сторону. Конечно, Фаттахов молод, занял свое место недавно, а малой СБ не под силу воевать с Большой. Но на языке тех самых рождественских времен все это значит, что между ней и жизнью стоит только Федор Федорович Рыбак. Тяжелая задача, но подъемная. Из вариантов ответа на угрозу: бей, беги, замри, Анастасия Дмитриевна выберет – бей.

По улице легким, счастливым шагом идет молодая перестроенная, чуть светясь по обводам, глаза ее ясны, на губах улыбка. Автопилотам общественного транспорта засматриваться не рекомендуется – зазеваются и в аварию попадут от восхищения. Люди, оборачиваются вслед. Очень красивая вещь – юная война.

- Вам только отвратительных желтых цветов не хватает, - сказал голос над ухом.

Госпожа Кузьмичева ждала хоть какой-нибудь реплики уже несколько минут, пока летела по улицам куда ноги сами собой несли, и все равно не ожидала.

- Слушайте, - развернулась она резче, чем стоило. - Почему у вас вообще нет никакого акцента?!

- Я не учил русский, - спокойно ответил не совсем человек рядом. - Я учился на нем говорить.

- Андрей Робертович, - проступает на линзе, - позвольте узнать, что это вы делаете вблизи Кузьмичевой?

Многое мгновенно становится ясно Андрею Робертовичу - от того, что вся его оценка скандала была вполне точна, до того, что он рискует оказаться в эпицентре уже настоящего и уронить туда всю команду и всю малую СБ. Слышно это по “позвольте узнать”, которое следует помножить на знакомую манеру Федора Федоровича в раздражении переходить все ниже и ниже в направлении инфразвука, а в выражениях - все ближе к генералу Кисейных в обычном состоянии.

- Слежу за безопасностью здания Совета, - отвечает он совершенно искренне и честно, поскольку они с Кузьмичевой пребывают в пятикилометровой контрольной зоне, а состояние, в котором пребывает Анастасия Дмитриевна, вполне сравнимо со смертником с полным жилетом взрывчатки, только хуже. С поправкой на подвид.

- А она что, всерьез меня приняла?! Ну, значит, и правда дура! - на сем связь обрывается.

Мера невежливости свидетельствует о том, что сегодня Троянской войны не будет. Если удастся уговорить вторую сторону.

- В двух минутах отсюда, в парке, подают снежные моти с земляничным мороженым – и хороший чай, почему-то черный, – говорит этот не человек и не старший, не животное, не растение… десять лет назад это, кажется, был стол, старинный письменный стол, с тисненой кожей на столешнице и множеством ящиков и ящичков, где могли храниться неожиданные и не всегда безопасные предметы. Но все изменилось. С прошлого вечера уверена – изменилось. Теперь это не вещь, существо. Непохожее, непонятное, много превосходящее ее по силе. Звучит вокруг нее, сложно и очень связно, вытесняя улицу, ярость, твердое намерение взлететь и ударить первой. Должен бы пугать, особенно сейчас. Вместо этого – нравится, вызывает доверие.

Анастасию Дмитриевну вчера уже приглашали выпить чаю – кстати, хорошего – и посмотреть кино. Она пришла и обнаружила себя в совершенно другом мире и, кажется, в новом заговоре. Нынешнее приглашение следовало, вероятно, понимать как продолжение и как открытую – не хуже внешней террасы кафе – поддержку. Только что на нее кричал не кто-нибудь, а лично господин Рыбак, и вот она пьет чай под звездами и фонариками, никого не опасаясь.

Она протягивает спутнику руку и поля двух глушилок встречаются и смыкаются в одно, как клетки при слиянии.

Тридцать шесть минут и шесть шариков спустя Анастасия Дмитриевна уже не представляет опасности для города – опасность же для господина Рыбака перестала поддаваться исчислению. Госпожа Кузьмичёва – глоток чая, улыбка, паутинная тень от фонарика на лице – больше не испугана, но частью себя – возмущена. Господин Рыбак пальцем не пошевелил, чтобы за нее вступиться. Господин Рыбак слова не сказал ей, пока она распадалась на части, пытаясь отделить бред от реальности. Он же наверняка знал три четверти того, чем поделилась с ней СБ Совета. Три четверти, если не все. И молчал. Зато сейчас воспользовался ею, не заботясь о том, сколько шавок может воспринять его «ату» всерьез… И даже не предупредил. Не поняла – сама виновата. Будь Рыбак чужаком, от него не приходилось бы ждать иного, но когда такие маневры осуществляют с позиции покровителя, защитника, старшего в клане… Качая ладонь над паром, Анастасия Дмитриевна приходит к выводу: Тарыгин оскорбил ее меньше. Он, в конце концов, реагировал непроизвольно, можно сказать, искренне, от всей души… сколько бы там ее ни было.

Госпожа Кузьмичёва полна решимости припомнить нынешнюю ночь Федору Федоровичу – соразмерным образом. Клубок огня на месте машины Рыбака больше не кажется ей соразмерным, и это все, что она согласна уступить своему чувству справедливости и окружающим хорошим людям.

Идея же изобразить брандер Анастасии Дмитриевне очень нравится – полезно, выгодно, интересно. Что делать деловой женщине в столице, если работать по специальности ей практически не дают – не музеи же грабить для развлечения? Проблема в том, что сохранившиеся у нее, скажем так, активы весьма пригодны для настоящих боевых действий, но для имитации – или расследования – годятся существенно хуже. А просить помощи значит втравить согласившегося в прямую конфронтацию с Рыбаком. Лже-конфронтацию конечно… но с такими играми никогда не знаешь, когда тыква может превратиться в карету.

- Орлик, Надя Максимовна… тоже в отпуске. – предлагает нечеловек рядом с ней, в тот момент, когда она уже готова спросить, но до самого вопроса. Ведь вопрос это просьба, а просьба это обязательство.

Тоже в отпуске и тоже не в лучших отношениях с господином Рыбаком, и тоже не стремится восстанавливать эти отношения. Качество работы офицера Орлик госпоже Кузьмичёвой известно – талант и труд были видны невооруженным глазом и десять лет назад. С годами все изыски, все пристрастия к излишней сложности осыпались, как неплотно спрессованный песок из песчаника. Остался выветренный каменный узор, прочный, надежный и долговечный. Тут можно ставить любую задачу и знать – будет сделано, и именно так, как надо. Лучше, чем надо. Кроме того, Надя Орлик почти наверняка захочет участвовать. Захочет помочь. Потому что уже захотела.

- Но, - проверяя что-то в воздухе констатирует Кессель, - человечней будет обратиться к ней завтра. – Думает и добавляет: - То есть сегодня, но только не утром.

Анастасия Дмитриевна кивает: она уже будила Надю Максимовну позапрошлой ночью, да и прошлая тоже в смысле сна сильно не задалась, так что и правда, самое время честь знать. И совесть. Шкафы для сна – прекрасная вещь, но не в отпуске же. Тем более – первом за многие годы. Потом оценивает на вкус возможные значения слова «человечней», улыбается – и берет себе еще один снежный шарик в тонкой персиковой оболочке рисового теста. Жизнь не может состоять только из праздника – но это не повод проходить мимо радости, будь она мороженым, музыкой или чем-то иным. Это не ее мысль. Вернее, это была не ее мысль. Пришла извне, из слоистого воздуха, из чая, от соседа по столику, но к утру она будет прочно стоять там, где раньше было пустое место. Неотменимой частью конструкции.

***

Он заходит в кабинет, словно в виртуальный лес, поросший полупрозрачными панелями с информацией. Подавляет желание скомандовать полотнищам растаять. Ждет несколько секунд, пока человек вынырнет из цифробуквенной чащи.

- Заканчивай. Пора домой.

Выражение лица и остаточный фон главы СБ Совета более всего напоминают о ребенке, которого пытаются вытащить из парка развлечений под вечер. Само лицо взрослое, усталое и упрямо-вдохновенное. Так в сериалах и комиксах изображают людей искусства, художников и скульпторов, во время создания шедевров. Скульпторы и художники, которых видел Тимур Ирекович, в процессе работы больше напоминали работяг со стройки.

- Не попадайся в ближайшее время Мелентьеву. Он обижен. - Председатель на всякий случай обозначает, что это шутка.

Пока Габриэлян соображает, на что именно мог бы быть обижен дорогой Сергей Эдуардович, Фаттахов вызывает из памяти, что тот на самом деле сказал.

- Я твоего советника расчленю и на стене вывешу! - рычит Мелентьев, и наполовину это шутка, а наполовину настоящее негодование. - Почему он у тебя принимает решения в этой сфере? И кто ему позволил угробить столько ценнейшего материала? Я бы на этих удобрениях мог работать года три!

Тимур Ирекович, к которому на личный канал только что прилетела краткая справка об удобрениях и том, как ими распорядился Габриэлян, а следом влетел Мелентьев, кивает на кресло.

- Да не хочу я садиться! Это… это просто скотство! Взять и нейтрализовать столько, столько!.. - запинается и делает паузы Мелентьев, конечно же, напоказ. В настоящей ярости Фаттахов его видал, и там он руками не махал в воздухе, напоминая взлетающего селезня. - Самовольно!..

Тимур смотрит в данные и соглашается. За половину суток команда Габриэляна нейтрализовала столько компромата, что и правда - можно было бы работать три года. При этом большая часть кладок Клавы Тюлькина была выпотрошена до обнародования, и это еще можно спасти, а меньшая - нейтрализована. На взгляд Фаттахова - мастерски, но, конечно, Мелентьеву виднее; впрочем, судя по негодованию, и впрямь нейтрализована. Уже в дело не пустишь.

И да, совершенно самовольно. С учетом того, что к Совету это имело отношение на пару процентов, а к державе в целом, от большой СБ до “Омеги” и “подземки” - еще примерно на двадцать - примерно полдня команда и служба занимались тем, чем сочли нужным, по своему усмотрению, ни с кем не консультируясь. Не принимая никого во внимание. Поставив самого Фаттахова в известность задним числом - и только потому что он спросил прямо. И реквизировав под свои надобности СВР - часть Большой СБ, хотя это уже проблемы Рыбака.

- Я такой был, - пожимает плечом Фаттахов. - Без ансамбля.

Это чистая правда. В первые годы в РЦ, еще не привыкнув к тому, что он больше не сольная фигура, не персональный инструмент для поручений господина Рыбака, он пытался делать все сам, решать все сам. Постепенно прошло, но желающих расчленить и вывесить на стене молодого руководителя поначалу хватало. Особенно потому, что он даже не задумывался, насколько мешает этим своим “сам, все сам”.

А Габриэлян с командой были личным инструментом Аркадия Петровича. Реального опыта руководства структурой, встроенной в другие структуры, у него нет. СВР не в счет. Габриэлян всю службу превратил в собственный инструмент, а административные функции выполнял кто угодно, только не он.

- Все такие были, - улыбается Мелентьев, вспоминая что-то свое. - Но ты ему скажи.

- Скажу. Спасибо, что пришел.

Прежде чем человек за столом успевает возразить, Фаттахов вскидывает руку ладонью вперед.

- Я понимаю. Но. Примерно восемьдесят процентов должно было пойти к нему. На оценку, - мягко говорит он. - Ты не один, Вадим. Не в вакууме. Поехали.

- У нас, - говорит, поднимаясь из кресла, усталый человек в помятом льняном пиджаке, - заводится интересная рутина.

Фаттахов игнорирует очевидную шпильку “что это, Тимур Ирекович, вы моим персональным шофером заделались?”. Усмехается. Ему так удобно по множеству причин. Выслушать сводку за день в стопроцентно надежно изолированной машине. Убедиться, что еще один день прошел, а Никпалыча с дубиной ждать пока не за что. Показать сотням пристальных глаз степень близости господина председателя Совета с генерал-полковником Габриэляном.

Просто расслабиться, потому что за рулем и рядом с этим человеком ему отлично отдыхается.

Слышал бы этот разговор господин Мелентьев - возможно, воспользовался бы собственным советом и пересмотрел бы свою самооценку, сверив мнения с фактами. Ему-то казалось, что он крайне удачно зашел и еще более удачно вышел. Конечно же, он не купился на объяснение “молодой еще, не обвыкся еще” - но он не хотел скандала, он хотел сотрудничества. Данных. Участия в обнародовании закладок террориста Тюлькина. И еще он хотел так выразить свое отношение, чтобы, с одной стороны, Фаттахов вынужден был принять меры, а с другой не слишком испугался за своего помощника. Испугайся он слишком сильно, Мелентьев рисковал бы сам превратиться в расчлененку прямо на месте. Но - нет, все вышло, как ему показалось, замечательно: легкое касание - и шар попал в лузу; а остаток настоящего раздражения он вылил на слушателей семинара, на ходу поменяв одну заготовку на другую.

Теперь бы он задумался - а купился ли сам Тимур? Или он просто подыграл, потому что его вполне устраивала такая партия?

Фаттахов слушает отчет о Карбини, Тюлькине и его подрывной деятельности, «Омеге» и подземке, госпоже Кузьмичёвой и ее проблемах, армии, поездке Рыбака и позиции Кастро, смотрит – как всегда – одновременно вперед, вбок и назад, ловит ветер из раскрытого окна, видит город и реки, красную – свою, золотую – встречную. Все изменилось в мире, а это нет. Хотя ни в детстве, ни в молодости он этих рек не видел, только в кино. Военные колонны выглядели по-другому.

- Ночью по городу, - сообщает Габриэлян в промежутке между блоками данных, - нужно ходить пешком.

И по нему слышно – с удовольствием прошелся бы. Уровень собственной усталости собеседник оценивает как нормальный, штатный. Запаса хватит еще часа на два плотной работы, но можно и прерваться. Уже можно. И час назад можно было, но волна компромата обнаружила столько интереснейших связей, негласных союзов и противостояний, коммерческих контактов… метод Шерлока Холмса – подожги дом и посмотри, что хозяин будет спасать и куда он побежит за помощью. Дорого и опасно – но если взрыв уже случился, почему не собрать с затонувшей тещи урожай первоклассных раков. Часть этого собеседник произнес вслух, часть была понятна и без пояснений.

- Другого не понимаю, - отвечает Фаттахов, - Карбини убит, здесь, внаглую. Сутки прошли – крайнего не назвали. Вкладчики не разбегаются. На аахенских Кастро сел. Наши что? До Урала почти все были против.

Консильери смотрит на него со странным выражением. Каким-то слишком веселым. То ли Фаттахов опять упустил что-то очевидное, то ли Вадиму нравится сама ситуация. Фаттахов проверяет не его. Он проверяет себя. Задним числом.

- Во-первых, - говорит Габриэлян, - случись все это до нашей июньской поездки в Аахен, паника среди вкладчиков была бы непременно, и ее пришлось бы давить на корню. Но дураков в Совете нет и под ними большей частью нет. Глаза у них есть и глазами они видят свежий прецедент с теми же участниками (с точностью, кстати, до Карбини) - когда ночью в Аахене что-то случилось, утром еще что-то случилось, посреди зала вдруг зарезали второго человека в Службе Рецивилизации, никому ничего так толком и не объяснили, выдали официальную версию – и встали на ней. Несколько старших в неожиданном диапазоне от Бурбона-Пармы до никому неизвестного уэмуриного сироты внезапно покинуло сей мир - и все стало тихо, а лицам, пытавшимся подогреть ситуацию, разъяснили всю ошибочность поспешных действий. На самом деле, прецедент этот очень успокаивает – во что бы там мы ни играли наверху, никто из посторонних не пострадал, многие выиграли.

Во-вторых, Федор Федорович ведет расследование по учебнику, поехал лично с объяснениями, а не как в прошлый раз – а ведь просто в силу соглашения с армией мог бы позволить себе и отсутствие. В общем, воплощает профессионализм, лояльность и доверие к аахенскому руководству.

В-третьих, Кастро - одно из главных заинтересованных лиц, принял Рыбака, принял объяснения, демонстрирует полное спокойствие и латает кадровую дыру. В ближайшее время нам следует ждать потока кандидатов на должность и на все этажи под ней. Со всех сторон. И конкурентной борьбы, подкрепленной легким и средним стрелковым, особенно в исполнении Сибири – ведь в первый раз, с Карбини, получилось же. Значит, можно продолжать. Это, конечно, ошибка с их стороны, но центростремительная, а не центробежная.

В четвертых, Совет в лице председателя, его заместителя и службы безопасности излучает не просто спокойствие – а полное равнодушие к происшествию и даже не пытается провести на освободившуюся должность своего кандидата, оставляя этот слот Аахену.

Так что вывод один – какие бы подковерные столкновения не отозвались смертью Карбини и, вероятно, частью последующих событий, никто из крупных игроков здесь или в Аахене не желает конфликта. И все они будут расстроены, если какой-нибудь недостаточно опытный администратор своим несвоевременным бегством с проекта поставит этот тщательно лелеемый мир и покой под удар. Самая выгодная стратегия сейчас – сидеть смирно, делать ничего и смотреть, как карта ляжет. Вот они и делают.

Фаттахов прекрасно слышит, что в списке тех, кого не хотят расстраивать, он числится, кажется, вторым. После неупомянутого Николая Павловича Коваленко. Про которого и пояснять не надо: всем понятно, что при малейшем признаке настоящей смуты Здравохрана вылезет из берлоги с лозунгом «всех вас давишь!» - и горе разбудившему. Не менее понятно, что космос, конечно, не входит в приоритеты Никпалыча сам по себе, но вот аспергилл черный и все то, что он вырабатывает, все то, что растет на нем в космосе (за тысячную долю тех денег, которые были бы потрачены на земле) – это гарантия: любой деятель, сильно замедливший работу над космическим проектом станет личным врагом Коваленко. Ненадолго. Фаттахов также уверен, что всех, кто мог бы поступить неразумно, аккуратно уведомили о текущем раскладе сил.

Еще он понимает, что отчасти – случайно – сказал Мелентьеву правду. Служба безопасности Совета пыталась если не играть на всех досках одновременно – от Огненной Земли до Новой – то хотя бы отслеживать их все в режиме приближенном к реальному времени. Самостоятельно. И то, что его, Фаттахова, регулярно ставили в известность постфактум, объяснялось, вероятно, не только желанием защитить его и предоставить ему свободу действий. Но и тем простым обстоятельством, что линий напряжения было слишком много – и события все время развивались слишком быстро. Ситуация с Кузьмичёвой медленно ползла под уклон месяц и перешла в состояние конфликта за несколько часов. Практически совпав по времени с кризисом имени Карбини. С провокацией Тюлькина. С переговорами Рыбака. С десятком других проблем, чья важность сейчас неочевидна.

Странно жаловаться, что те, кто разряжает перед тобой внезапно возникающие мины сложного состава, и сами не всегда успевают осознать, что именно демонтируют в каждый конкретный момент – не докладывают тебе об этом своевременно, а лучше - заранее. Они пока не знают заранее. Они и потом не всегда знают.

У них на распутывание одного происшествия продолжительностью в десять минут (в общей сложности) может уйти несколько месяцев – как Фаттахову и показали в истории с Байконуром, без задней мысли, но показали же, ровно вчера ночью. А он не сделал выводов. Не осознал, что его служба безопасности работает в режиме военного времени фактически с момента создания. Из положения скелета.

- На этом фронте без перемен. – констатирует он. И тем же тоном добавляет. – Спасибо. Передайте Андрею Робертовичу, я прошу прощения.

- Передам. - механически отзываются справа.

***

Господин Кастро получает новости из Москвы. Будучи недавним полновластным владыкой ЦСУ, он может получать их самостоятельно, чем и занимается - в пассивном режиме, довольствуясь стандартными данными. Не будешь смотреть за ведомством Рыбака и новым ведомством - обидятся. Будешь смотреть слишком пристально - опять же обидятся. “Как мы построили такой обидчивый механизм управления?”, риторически спрашивает себя господин Кастро, хотя прекрасно знает, как и почему, и ядовито добавляет про себя же “Все такие чувствительные...”

Господин Кастро откладывает дежурные дела и подходит к окну. Внизу расстилается почти неразличимый в предрассветной город. С такой высоты он скрывается даже от его зрения: тепловое излучение рассеивается, а освещение сведено до минимума по моде последних лет. Мануэль Кастро Ренарт помнит все сдвиги общественного мнения - и навязчивую потребность сороковых-пятидесятых в свете, больше света любой ценой, плевать на траты, никаких темных углов, где могут укрыться темные личности, никто не говорил вслух, что имеются в виду перестроенные-нелегалы, да и не только нелегалы, и не менее навязчивую эко-экономию нулевых, и нынешнюю манию полной естественности среды обитания - а ночное освещение мешает выработке гормонов и нарушает циркадные ритмы, чтоб вы знали…

Смотрящий вниз высокий господин никак не может вытряхнуть из головы одну навязчивую аналогию, которую он однажды уже, кажется, истер до дыр, и тогда она была более к месту - но вот, целехонька и новехонька, как эко-восстановленная ткань из мусора. Политическая злоба дня - уже прошлого дня - напоминает ему все ту же историю, убийство Кеннеди. Должно быть, детские впечатления слишком прочно впечатываются в мозг, потому что с тех пор было многое и разное, мир видел множество событий, в том числе - политических убийств, а ассоциации Кастро все равно вращаются вокруг тех дней.

Почему, почему он вновь и вновь мысленно возвращается туда? Ведь и покойный Карбини вовсе не многообещающий лидер, символ нации, и отношения между Москвой и Аахеном вовсе не те, что между Москвой и Вашингтоном? Разве что степень спонтанного сотрудничества та самая - “это не мы - и не мы”. Но с сотрудничеством с самого начала лета все неплохо, а с воцарением на Тверской господина Фаттахова - “почему они не используют Кремль, символисты безумные, в Кремле сидит этот их президент, дельный, кстати, человек, хотя почти никто не помнит как его зовут” - так и вовсе хорошо. Кастро, конечно, продемонстрировал Рыбаку все неудовольствие и недоверие, какое только мог, но скорее в целях ритуальных. Обиделся бы подозрительный Федор Федорович на излишнее расположение, выказанное после того, как в Москве в километре от его кабинета цинично убили доверенное лицо Кастро на проекте web-4.

И нет, Карбини не лидер, не воплощение надежды, а промышленник, ходячее недоразумение в кризисе средних лет, последовательно поссорившееся сначала с племянником, а потом с Чашниковым. И нет, от него уже ничего не зависело, момент был выбран на редкость удачно: свою роль покойник сыграл, - смету составил, план набросал, - а за новую еще не взялся. Никакой выгоды убирать его никому, кроме самого Кастро, не было - но Кастро этого не делал, не велел, не намекал и даже своим мнением о том, что хорошо бы сместить Карбини сейчас, пока он не завязался в очередной скандал, не делился.

Почему же…

“Потому что”, выплывает из ночной заоконной тьмы, из тьмы под черепом, “потому что, кажется, его тоже убил какой-то псих по своим дурацким психиатрическим мотивам - и никто, никогда, ни в сотню, ни в три сотни лет в это не поверит…”

Никто, кроме уже покойного психа, не найдется - и никто в это не поверит - и с этим нельзя будет выйти, и на место нынешнему оптимизму придет великое разочарование, и погребет под собой ССН, Аахен как его управляющий центр и самого Кастро.

***

Габриэлян входит в дом как войска Здравохраны в город – только что даже тень от лопастей на приречные сараи не падала, а вот уже на перекрестках стоят лобастые тускло-зеленые патрульные «жуки», и вокруг города периметр, и на городской площади уже открывают люки – палаточный госпиталь подключается к коммуникациям. Не работают? Ничего, сейчас вспомнят как.

Секунду назад шевельнулся воздух в коридоре – и вот сидит за столом, свеженалитый чай нянчит. Кессель мог бы и не ловиться врасплох, разделить это движение на все составляющие, увидеть каждое. Но сейчас ему не хочется.

- Фаттахов, - сообщает Габриэлян, - тебе просил передать что просит прощения.

- Когда просил?

- Когда дослушал мой отчет о том, почему нашей части космического проекта не грозит коллапс по модели «радостное бегство вкладчиков». Вообще, - продолжает Габриэлян, - замечательно. Я после твоего предупреждения сижу и жду, когда он войдет и отчасти резонно спросит, какого подземного лося он обо всем узнает последним. Начиная с Рыбака с его отставкой и переговорами и заканчивая сегодняшним встречным палом, который забыли согласовать не только с Мелентьевым, но и с ним самим… проездом через лапки сверхъестественного происхождения, о которых он – как он, судя по всему, считает – ясное дело, не услышал бы на этой стадии, не вломись он в поисках Кузьмичёвой прямо на наш вечерний киносеанс. Ничего из этого он не сказал. Сообщил мне, что мне пора домой и что Мелентьев обиделся, выслушал всю хронику текущих событий… а вопрос задал только один – как будто он сам не понимает, почему они не разбежались. Как будто он себя в зеркале не видел.

Андрей Робертович Кессель думает, что нет у него машины времени и не может он слетать обратно в недавнюю совсем весну и сделать так, чтобы ранняя его версия не встретилась в узком проливе с господином Уэмурой, не попала под индивидуального пошива «волну» и не стала вследствие этого вспоминать лишнее и ошибаться в очевидном. Но нет машины как нет, а была бы, пошла бы на другое.

- Извини, - отвечает он, - я, кажется, не то ему сказал. Ошибся.

Габриэлян давится чаем.

И пока Кессель рассказывает о том, как он – впервые в новой жизни – был неправильно понят, потому что не смог донести до Фаттахова Тимура Ирековича свой сарказм в доступной для того форме, расплескал, Габриэлян встает, добывает с полки толстостенный декантер. Промышленного вида черный двурогий сосуд кажется пыльным, но это – сеть мелких царапин. Патина Полуночи. Все билось на мелкие осколки, вдребезги, в пыль, а австрийская экзотика, емкость для насыщения молодого красного вина кислородом – цела и может быть увидит другое небо. Открывает бутылку, переливает, смотрит на темную струю, переводит взгляд на Кесселя.

- Повод выпить, - говорит. – Во-первых, это просто здорово. Слушай, полгода назад ты сделал бы эту ошибку разве что намеренно, чтобы разрядить опасную ситуацию. Потому что тогда ты почти все мощности, которые у людей уходят на… процесс жизни, тратил на работу. А сейчас ты отвлекся – ты можешь отвлечься и сам не заметить… Я понимаю - раздражает, но выпить за это стоит. А во-вторых, мне надо. Мне сегодня с утра Ульманис вафли пожарил. После всего, что было вчера ночью. Потом мы крутили преступление, у которого, кажется, вообще нет мотивов, кроме эстетических. Потом Рыбак взял и слетал в Аахен с поясом на шее. Потом мы обошли Мелентьева и Кастро на информации с этим встречным палом. Потом дражайший Ефим Иванович Иванов предложил мне себя в качестве исполнителя на убийство. Новых. – пояснил Габриэлян. – Из добрых чувств и тех же самых эстетических побуждений. Я не дал ему согласия и боюсь, что зря. Потом Фаттахов не набил мне морду, хотя по всему должен был. А потом я пришел домой и услышал от тебя «я ошибся». Идеальное завершение дня, нет?

Он смотрит на декантер. Если бы вино могло насыщаться кислородом от взгляда – уже вскипело бы.

- А Фаттахов, судя по извинениям, уже все понял и, наверное, решил, что мой отчет и все подробности его – это уже была вторая серия того же твоего сарказма. Извините, мы тут немножко зашиваемся, а не говорим, в чем дело, потому что сами не знаем. А к тому моменту, когда понимаем, все сделано уже. Я его плохо чувствую, Фаттахова, никакой почти обратной связи, но на рассказе о том, как и почему Тюлькина пытались брать силами одного человека и двух единиц персонала, он тоже, кажется, услышал что-то не то. Опыт Рецивилизации, самого начала. Когда у них никогда ничего не хватало вовремя и никто ничего не понимал.

Кессель думает, что сам Габриэлян собственной, тоже новообретенной способности промахиваться в привычных вопросах, что-то не очень рад. Или рад, но как-то странно. Хотя по существу – прав. Людям свойственно ошибаться. Кошка ошибается. Человек ли кошка?

- Короткий день был. – звякают бокалы, - А устал, как мешки таскал. Тоже раздражает. Расскажи мне, пожалуйста, про Кузьмичёву.

Вино темное на просвет, теплое, густое на ощупь, зато на вкус – как вся осень разом. Ежевика, черника, малина, дымное утро, земля и небо над ней. А вовсе не то, что можно подумать.

Повод выпить.

Интермедия: усталость металла - 1

Король говорит:

- Нас решили попробовать на Тартаковском.

Никто не спорит, все согласны.

- Нас решили попробовать на Тартаковском – причем, нам нужно установить, есть ли здесь Тартаковский, кто здесь Тартаковский и не нужно ли его, часом, спасать.

Габриэлян пожимает плечами, с этим он тоже согласен. И с тем, что он во всем виноват – согласен. Потому что именно он подал начальству очередную аналитическую справку, из которой следовало, что референтура в нынешнем виде – структура секретарская и свитская, и даже сбор информации осуществляет спорадически и в прямой зависимости от текущих интересов, связей и политической воли референта-1.

До поры это Аркадия Петровича устраивало - он руководил целой Службой Безопасности, информацию получал оттуда, поручения давал туда. Так что при старом порядке референты могли мирно заниматься текучкой и протоколом в ста случаях из ста. Потом, правда, мог наступить сто первый – как в том деле с эмпатами, на чем Волкова этот формат устраивать перестал. Впрочем, референтура под руководством Орлик таких ошибок не допускала в принципе и обстановку вокруг себя контролировала. Но действовала – когда и если действовала – реактивно. После события.

Чего и в мирное время позволить себе нельзя, не говоря уж об условиях политического конфликта – особенно нынешнего. Переворот, общая нервозность, смешанные сигналы, идущие из Аахена: с одной стороны, Волкова там приняли, в должность ввели, и вообще сделали вид, что ничего не случилось. С другой, инцидент перед инаугурацией и смерть Литтенхайма значили, что Аркадий Петрович ввязался в серьезный конфликт в метрополии – и неизвестно, чем все это может закончиться. Высокие господа не любят неопределенности, она их нервирует, а уж их попытки сделать ситуацию определенной…

В общем, врио референта-1 Габриэлян считал, что референтура все равно работает нервным узлом – так почему ей не стать эффективным нервным узлом, способным отслеживать тенденции и решать проблемы, желательно, до поступления? Кто-то это должен делать, СБ слишком велика, неповоротлива и непредсказуема в смысле качества. А еще для окружающих высоких господ она теперь является вотчиной Федора Федоровича Рыбака.

Почему у прежнего советника при президенте ЕРФ референтура была так себе, а московское училище СБ, традиционно поставлявшее ему выпускников, ничего с этим делать не спешило, даже, можно сказать, усугубляло ситуацию с профессиональной подготовкой на одном конкретном факультете, Габриэляну было понятно с самого переворота. СБ ЕРФ было легче отобрать и переучить под себя отдельных выпускников, чем снабжать господина Рождественского и всю клику его кадрами не только лояльными, но еще и эффективными. Правда, об этом Габриэлян ничего писать не стал, чтоб не тратить время Волкова на откровения уровня “2х2=4”. И он уже достаточно знал патрона, чтобы понимать: любая инициатива, обращенная к Аркадию Петровичу, повлечет за собой страшную месть - исполнение.

Впрочем, Аркадий Петрович оказался воистину щедр. Он позволил прибрать Кесселя у связистов. Он позволил привлекать Короля – прямо параллельно учебе. Он дал Габриэляну карт-бланш на кадровые подвижки и постановку задач. И даже какое-то время.

Время, кстати, было вещью необходимой. Потому что, помимо всего списка дел Золушки, включая реорганизацию, им пришлось еще иметь дело с чудом. В одно прекрасное дежурство Король, мирно сидевший за сценой, попробовал «срисовать» Волкова. Задача эта в планах числилась. В отличие от Бориса Николаевича Рождественского и многих иных прочих, Аркадий Петрович через записи не «фонил» и ничего, кроме времени происхождения, примерного возраста инициации (на грани возможного), боевых качеств (жутковатых даже для высокого господина четырехсот с лишним лет от роду) и иногда привкуса настроения «съемка» не давала. Живьем у Короля получалось лучше, вот он и дождался, пока Волков пройдет по коридору.

Выручило только то, что Габриэлян за ним, естественно, присматривал. Ну и любовь предыдущей администрации к настоящим плотным и толстым коврам, мечте абстракциониста. Потому что мирно и удобно сидевший Король в одно слишком быстрое движение встал, сломав при этом эргономичный и очень прочный стул, и перетек через полкабинета. А потом упал в обморок. В голодный, как выяснилось, обморок, потому что медсистема обнаружила практически полное отсутствие сахара в крови и полное отсутствие иных внутренних повреждений.

Очнувшийся Король объяснял, что пытался воспроизвести моторику, потому что с моторикой у него все получалось лучше. И получилось. Нырнул так глубоко, что некоторое время даже не мог вербализовать увиденное – а когда вербализовал, стало ясно, что либо дело в возрасте, либо Аркадий Петрович сильно отличается от прочих, либо у Короля какая-то коса нашла на камень, но Волков в его описании внутри был на порядки больше, чем снаружи, состоял из бесчисленных вложенных пространств, неподвижных и летящих, уделял внешнему миру не больше четверти своих мощностей, а еще был почти невыносимо страшен. Как зима в Антарктике, где-нибудь в зоне больших ветров. Это был результат неожиданный, но понятный. Неожиданным и непонятным было то, что, объясняя и рассказывая, Король промял край стола. Тоже деревянного и тоже довольно прочного. И движение это заметить Габриэлян не успел.

Королю ведь и правда легко удавалось воспроизводить чужое присутствие, телесные знания и умения… но не до такой же степени, право?

- Он сказал: «Я подражаю птицам», – процитировал что-то Габриэлян, глядя на вмятую жёлтую поверхность. - А потом открыл окно и улетел.

И только они успели распланировать серию осторожных экспериментов, чтобы выяснить, как далеко заходит у Винницкого подражание птицам, как Аркадий Петрович вызвал старшего референта, вручил пакет данных и сопроводил его ровно пятью словами:

- Езжайте и разберитесь на месте.

Множественное число явно накрывало не только Габриэляна.

Тестовое задание: покажите, что вы умеете и как вы это умеете. Сразу всеми слоями, начиная с постановки задачи. С какого ракурса будете смотреть, какие приоритеты поставите, какой способ изберете, в какой мере преуспеете – и как, тем временем, будет работать референтура в ваше отсутствие.

Ожидаемо, предсказуемо. А вот оказавшись за собственным столом, где техника позволяла развернуть ворох рабочих объемов одновременно - сидишь как под радужным водопадом, но работать удобно - Габриэлян удивился. Потому что первым документом в пакете было дело о смерти семьи из трех человек. Муж, жена и ребенок четырех лет. Поехали в мае, ровно в дни переворота, на Серебряные Ключи под Тулой – ловить рыбу, собирать сморчки, строчки и ранние сыроежки. Где и были незаконно потреблены. Все трое. Что нарушало не только законы общества, но и законы природы – дети этого возраста попросту не годились в пищу. Их не ели ни сорвавшиеся с цепи подростки-перестроенные, ни самые безумные нелегалы – по тем же причинам, по которым даже умирающий от голода человек не пытается обычно загрызть опору моста. Несъедобно.

Удивлялся Габриэлян потому, что специализация была у него не та. На следователя его учили разве что в самых базовых рамках. Собственно, прятать концы он умел лучше, чем находить их. И, кстати, учили бы на следователя – так не поручали бы по остывшему следу задачи такой сложности в первый год после выпуска. Это с одной стороны. С другой – человеку, претендующему на то, чтобы в этот самый первый год принимать самостоятельные политические решения, жаловаться грех. С третьей, никто ему не запрещал привлекать специалистов. А с четвертой, Волков сказал: «на месте» - и это значило, что либо ларчик из Москвы правильно не открывается, либо Аркадий Петрович и не хочет, чтобы его открывали из Москвы.

Так что Габриэлян организовал поездку, обеспечил порядок на время отсутствия, а попутно продолжал смотреть папку – и конечно поделился ею с товарищами, а, поделившись, поймал очень странный взгляд Короля. Впрочем, будешь тут смотреть…

Выявленных инцидентов в Тульской области обнаружилось три за последние десять лет. Собственно, десять лет назад - раз, в 2118 году, то есть, два года назад - два, и в мае сего года - три. Во всех случаях гибли туристы и во всех случаях убитых было несколько. Плюс подозрение на четвертое в 2115 – уже в соседней Калужской области, в зоне старых, дополуночных еще лесопосадок. Там тоже грибники, тоже семья, кстати, тоже с ребенком, но в этом случае исходно потребления не подозревали и вообще человеческого вмешательства не предполагали, а по всем данным, включая характер повреждений, предполагали, что медведь.

А вторым в папке лежал донос – что все это не нелегалы и не маньяки, и не далее списком, а попросту художества местного смотрящего, Фальковского Ю.А., у которого, между прочим, есть всей округе известная привычка голодать чуть не по году, а потом являться в городскую тюрьму и всю квоту в один присест выедать. Привычку может себе позволить, потому как других городских высоких господ в Туле нет, а с соседями он не делится.

Других нет, потому что господин Фальковский не заводил птенцов, принципиально. То есть, вообще никогда их не имел, даже посреди Полуночи, когда и самые убежденные сторонники изоляции все-таки кого-то да инициировали – очень уж рук не хватало. Фальковский – нет. Кроме того, он вообще плохо терпел других перестроенных на своей территории – и на работу их не брал. Тоже из принципа. Считал и говорил вслух, что старшие нужны в Здравохране и прочих местах, где без них никак, ну а в администрации и разнообразных структурах безопасных районов делать им нечего. Тула очень рано стала районом безопасным. Тула очень быстро стала регионом относительно благополучным – и почти так же быстро стала бы со всей своей металлургией, механикой и тонкой химией регионом богатым, но у них очень много тянули на войну, на соседей, потом на восстановление. Собственно, Тула сделалась одной из мастерских Реконструкции, качественной и безотказной.

На этом фоне Фальковский мог говорить какие угодно слова, тем более, что окружающим он свою позицию не навязывал, персоналу «Омеги», базировавшемуся на окраине Тулы, и специалистам из гнездившегося в области института генетики охотиться не запрещал. Даже гостей в город допускал – в формате: зашел, поужинал – и чтобы к утру духу не было. Просто был сам по себе вот таким нелюдимым и неприятным нелюбителем перестроенных и противником идеи вознаграждения через инициацию. Поэтому Борис Николаевич Рождественский все попытки просто обсудить «антипартийную» позицию Фальковского пресекал на корню. Работает? Не трогай.

Родственники, по которым Габриэлян некогда собирал досье на всех окрестных смотрящих, были о Юрии Андреевиче самого высокого мнения. Замечательный администратор, искренне любит свое дело и свою область, уважает технику безопасности, не лезет с микрометром в каждую щель и позволяет подчиненным расти. Силу применять может и при необходимости применяет без колебаний – но не любит. Предельно корректен – то есть, никто даже и не упомнит, чтобы господин Фальковский на кого-то «протек», о «волне» и прочих штучках не говоря.

Но «корректен» не обязательно значит «слаб» или «беспомощен» - особенно если речь идет о высоких господах определенного возраста. А Юрий Андреевич, надо сказать, и в бытность человеком много чего интересного мог – например, в свое время, был хозяином довольно большого партизанского края. Со всем, что из этого вытекало. В общем, те, кто был готов посчитать господина Фальковского – с его отсутствием птенцов и нелюбовью к силовым конфликтам – слабым звеном и подходящей добычей, перевелись задолго до рождения Габриэляна. Это с одной стороны. С другой – как бы член правящего клана, как бы под прямым приглядом и сидел в опасной близости от Москвы, и, кажется, никаких усилий не предпринимал, чтобы уйти из-под высочайшего контроля. Ну а по факту автаркии развел и воли взял, будто расположен где-нибудь в Сибири. С третьей, вот уже и правящий клан сменился, а желающих потеснить Фальковского на важном стратегическом участке как не было, так и нет.

***

За пределами Москвы машина въезжает из октября в ноябрь. Едут на юг, а вокруг становится ощутимо холоднее. Отчасти дело в том, что в Москве есть, где скрыться от плохой погоды, есть чем заняться. Город дает свет, тепло и ту пищу для глаз и разума, которую замечаешь только, когда она исчезает. Отчасти права старая шутка: Москва – порт пяти морей и климат в ней морской, а у окружающей России – континентальный. Внутри внешнего кольца полупрозрачные липы еще светятся желтым и бурым, а клены – красным, а за Серпуховым все уже покрашено серо-сине-серебристой шаровой краской и дневную трассу не отличить от дневного леса и дневного неба.

Красивым этот пейзаж кажется первые несколько минут. Потом осознаешь, что таким он и останется до самого снега… а снега следует ждать через неделю, а скорее – две.

Пока что вместо снега в воздухе висит мелкая дождевая взвесь, самим своим видом высасывающая из тела тепло. Сейчас путешественники защищены стеклом… но скоро из машины придется выйти, а там, снаружи, нет никакой золотой осени. Есть черная.

- Только несжата полоска одна, грустную думу наводит она... - констатирует Габриэлян, глядя в досье.

В досье грустные думы наводило все. Город и область, по всем статистическим данным, находились в прекрасном состоянии – особенно удивительном с учетом всяких рождественских обстоятельств. А вот жалоб на Юрия Андреевича изнутри области за это время подали столько, что хватило бы выстлать гнездо птицы рух. Разнообразных жалоб, изобретательных.

Догадаться, в чем тут дело, позволяла та самая статистика. Господин Фальковский не только сам никого не инициировал, в какой-то момент (вот примерно тогда, когда господин Рождественский окончательно оторвался от реальности) он и с коллегами перестал делиться. Тем, кто стремился сделать карьеру с расчетом на перестроение, приходилось из Тулы уезжать. Это само по себе порождало определенное недовольство. А еще господин смотрящий был в городе и области не просто хозяином – он этим хозяйством активно занимался, а с какого-то момента еще и принялся входить во все мыслимые мелочи. Что, с одной стороны, способствовало тому самому процветанию, а с другой – тому самому раздражению.

Кстати, после учений по «подземке» Фальковский очень основательно поссорился с местной «Омегой» (а с местным СБ не просто поссорился, но даже кое-кого стер в порошок с полного согласия московского начальства): как так, по области невесть кто шастает как у себя дома, а ему, смотрящему, о том ничего не известно (причем, «не известно» было явно важнее, чем «шастает»).

Так что обиженные «Омега» и СБ торчали из этого дела как грыжа, как оккупированный Красный Рог посреди партизанского края. Потому что нелегалы – это ведомство «Омеги», а расследования нелегальных потреблений – ведомство СБ и ДДП, а Фальковский сидит на Туле с той самой Реконструкции… и как, спрашивается, при конфликте такого масштаба ничего на поверхность не вылезло? Если что-то было.

- По такой погоде тут должны быть трущобы. – говорит Король.

Потому что вокруг мрак, мокрый воздух, что-то, похожее на снег, но серое и липкое, падает на землю и уже на ней превращается в воду, и листья на газонах даже на вид хлюпают и пахнут неживым.

Но трущоб нет. Есть дома, соединенные полосами света, трубами переходов, небо, в котором эшелонами – почтовики, доставщики, наблюдатели. Машин – намного меньше, чем в Москве, и сплошь рабочие. Пешеходов непривычно мало, хотя по местной мерке сегодня – явно тепло и, возможно, даже сухо… вон прохожий в куртке с длинным средневекового вида башлыком-капюшоном и не думает поднимать этот капюшон. Поневоле решишь, что весь этот ноябрь разбираемым делом навеяло.

Ощущается, что Тула - город, где все поголовно в чем-нибудь заняты: работа, учеба, производство и воспроизводство. Типичный такой город ЕРФ. Отдыхать, развлекаться и бродить по улицам тут не принято, для этого Москва есть, всего-то час на скоростном поезде, а там и отелей на любой вкус, и развлечений.

- Люди-то где? - интересуется у пустой вымытой дождем площади Габриэлян.

- Половина на заводах, остальные в школах, яслях и прочих там предприятиях социальной сферы, - с легким ехидством объясняет Король, выросший в еще меньшем поселении.

Тульская «Омега» живет ближе всего к трассе, в северной части города – на улице Дегтярева, названной в честь конструктора и пулемета – и это формальный повод заехать к ним первым. Не будь его, пришлось бы придумать какой-нибудь еще.

Их принимают вполне приветливо, едва не предлагают чаю, а потом слышат вопрос… и тут выясняется, что вокруг все-таки трущобы.

Потому что старший «омеговец» при первом упоминании случая на Серебряных Ключах аккуратно перегородил собою тамбур и ответил скучным голосом, что, при всем уважении, ни он сам, ни его служба как таковая ничего тут, к сожалению, прояснить не смогут.

- Почему, простите?

Тут температура в тамбуре упала, почти сравнявшись с уличной. Габриэляну было уже интересно – неужто на следующем вопросе снег пойдет… или собеседник в своем стремлении вытеснить незваных гостей просто впечатает их в дверь и останутся на ней одни аккуратные тени. Не то, чтобы им этим угрожали – картинка как-то формировалась из воздуха, сама собою.

- «Омега» работает по нелегалам. – объяснил офицер, - А нелегалов тут нет и не было. Очень рад был познакомиться.

- «А сердитый зверь опоссум дверь захлопнул перед носом», - констатировал Габриэлян уже в машине, глядя на черные окна “омеговских” помещений.

Вот это даже не странность. Это Кэрролл. Игра в крокет при помощи розовых фламинго. У Аркадия Петровича Волкова прекрасные отношения с «Омегой», тому свидетельством сам факт переворота и то, что после него статус «Омеги» не изменился. У волковской референтуры с московской «Омегой» - рабочие отношения, установились еще при Орлик и не испортились потом. И местные знали о визите заранее. Спрашивается: зачем была эта сцена, эта провокация, этот спектакль? Зачем дверью в лицо? Кто так обращается со свалившимися на голову гостями, даже если у гостей обнаружились какие-то не те вопросы?

Король разводит руками – он не волшебник. Может сказать: их охамевший собеседник не нервничал, не беспокоился и на поверхности занимало его ровно одно – как бы так пришельцев выставить и отвадить, чтобы с гарантией не вернулись. И еще. Кажется, он не лгал.

- Значит, нелегалов можем исключить. И, наверное, медведя. А всех остальных – включить. – Габриэлян качает головой. - Щедр Аркадий Петрович. Такую коллизию на нас не пожалел. Легалов в области – двое, не считая “Омеги”. Вернее, было трое, пока с СБ главу не сняли.

- Первого главу, - уточняет Король, возможно, для Кесселя, а возможно, и для себя. Тульская СБ - проклятое место, главы тут меняются с нехарактерной для СБ ЕРФ частотой. Пред-предыдущий, например, расстался с головой по приговору ДПП посредством серебряной гильотины еще лет восемь назад.

- Итак, сейчас здесь Фальковский и Муженко, наш бывший училищный психолог, тот самый. У него тут институт сидит.

Король смотрит с прищуром, и кажется, что глаза у него заливает зеркальная ртутная пленка. Чтобы догадаться, о чем думает Винницкий, не нужно никаких особых способностей. Тула. Муженко. История с эмпатами. Полномочия, официально ничем не ограниченные. Король примеряет на себя Волкова, прикидывая, сталось бы с Аркадия Петровича послать референта на такую охоту или нет.

– Не сезон, - отмахивается Габриэлян. - Его Здравохрана прибирает в Москву. Тут другое важнее. Оба – из клана Рождественского, Муженко Борису Николаевичу еще и птенец. Установим мы, что это кто-то из них двоих, сколько их коллег по клану решат, что всё, за них взялись и сейчас начнут изымать точечно по всяким бредовым обвинениям? Много.

Машина едет через город, а кажется, что стоит на месте, висит в воздухе.

- Это может быть кто-то из соседей. - продолжает Габриэлян. – Из той же Калуги…

Король морщится. Все соседи Фальковского с востока, с запада и с юга – клиентела Волкова, непосредственно или через нового главу СБ, Федора Федоровича Рыбака. Последнее, возможно, объясняет странную неспешность расследования – кто бы там ни впадал в амок из местных перестроенных, а при жизни Рождественского разоблачать его было себе дороже. Если это Фальковский – так расследование выглядело бы как попытка оторвать жирную область у правящего клана, а если кто из соседей – как огонь по своим… Ну а сейчас никто не знает, куда выгодней прыгать, а потому не прыгает.

- Еще, например, могут ездить и из Москвы… – добавляет Король. – Да хоть с Кавказа, хоть из Хельсинки.

Тут кивает даже доселе молчавший Кессель. Потому что это правдоподобно… и, более того, отчасти правда. Тульская статистика потреблений не слишком выбивалась из средней по ЕРФ именно за счет пришлых. И если один раз ты легально посетил столовую по талону, то отчего бы не вернуться в следующий раз уже за более экзотическим острым блюдом?

Тогда местного смотрящего либо сознательно подставляют – чтобы сместить или по каким иным соображениям, либо просто выбрали удобным козлом отпущения, с учетом его пищевых привычек…

- Началось бы после запрета на свободную охоту, я бы на них и ставил, на гастрономический туризм. А так…

Куда как весело. Кроме того, никто еще не гарантировал, что дело ограничивается случаями, перечисленными в досье. То есть, Кессель, конечно, уже успел залезть во все базы и ничего подходящего не нашел, но если учесть, что на территории ЕРФ до сих пор можно напороться на кого угодно, включая «невидимок» любого свойства… Взять хоть ту секту, в которой состояли родители Короля – сожри их кто и аккуратно закопай тишком, в какую бы статистику они попали?

Но если это все же не туризм, если на Фальковского идет осмысленная охота, то получается, что подставлять его начали она еще глубоко при Рождественском – и не прекратили потом. Что странно, потому что в политическом раскладе изменилось все. Что могло остаться прежним?

- Личная неприязнь. – вздыхает Габриэлян. – Например. Местные торгово-промышленные дела. Например. Что угодно. В общем, это не фронт работ – это n-мерное пространство работ. И расположено оно в пороховом погребе.

Часть работы по этому фронту можно было свалить на технику – просто поднять списки всех, кто вообще технически был способен потребить нескольких человек подряд, установить, где они все были, пропадали ли из виду, оказывались ли на расстоянии, которое перестроенный может так или иначе преодолеть незамеченным – туда и обратно, если нет – то насколько прочно алиби…

Кессель, кажется, делает такие вещи рефлекторно, как хамелеон выбрасывает язык. Если не ставить камеру на рапид, то кажется, что добыча сама перемещается с ветки в рот.

Заодно предстояло как-то выяснить, чем объяснялась бурная реакция "Омеги" - нежеланием влезать в местную кашу или, наоборот, тем, что "Омега" уже увязла и погрязла в ней по самые клыки. Ибо еще одного руководителя тульской СБ, того самого, что прозевал в области "подземку" и не только ее, заела именно "Омега", едва ли не в лице их нежного собеседника. Естественно, абсолютно законным образом. После того, как тот был уволен за служебное несоответствие - со снятием всех слоев иммунитета.

Габриэлян собирался поговорить и об этом - но начал, как ему казалось, с менее взрывоопасного вопроса. Что, кажется, было ошибкой. Или нет.

Габриэлян отлично понимал, что вполне возможно переусложняет как варк-первогодок. У всего происходящего могли иметься простые бытовые причины – из тех, что разрешаются на уровне местной прокуратуры и директората по делам перестроенных. И референтуре непременно следует отработать и эти версии… а заодно и причины, по которым проблема не разрешилась сразу после первого инцидента. Но перед этим…

Так что он попросил Короля довезти их до гостиницы – и нырнул в сеть. Не во что-нибудь страшное и запретное – а в совершенно открытые источники: школьные болталки и открытые «гостевые» городских кафе, архивы местных клубов, кулинарные сообщества, ассоциации рыбаков, фотографов-любителей, наблюдателей за птицами и знатоков полезной флоры и фауны края, в общем, на дно, где водоросли и микроорганизмы. Туда, где в бытность еще историком собирал слухи и прочий полезный бентос.

Вынырнул через час, напрочь озадаченным. Во-первых, смерти эти в городе тайной не были. Что неудивительно. Во-вторых, все были уверены, что случая не три – и не четыре – а раз в десять больше (хотя ни с какими цифрами это не билось). А власти даже и не скрывают, просто не афишируют. Но и не ищут особо, потому что… Тут слухи расходились. Во-первых, был тролль. Уральский, горный, железный, которого Никита Демидов прикормил за месторождения, а потом как-то обманул, как обычно, ну вот он и ходит тут, мстит. Ест. На утверждение, что тролль и без мести отлично может жрать, резонно отвечали, что тогда бы он жрал у себя дома на Урале, а не в Тульской области. Версией, что это самому Демидову, упырю в плохом смысле, в гробу не лежится, с удовольствием пугали приезжих – но всерьез к ней никто не относился. Как и к идее, что это смотрящий колобродит - поразительно регулярно высказываемой и столь же регулярно опровергаемой: мол, знаем мы нашего Юрия Андреича, он, конечно, всем все ложкой выесть горазд, но не в этом смысле, в этом смысле он в тюрьме банкеты устраивает. Вот медведи, да, эти могут, но не столько же... Нелегалы – ну откуда они у нас?

И вообще, кто когда слышал, чтобы высокие господа маленьких детей ели? Их даже нелегалы не трогают, потому что… - дальше обычно следовал ворох городских легенд. Но в целом, все сходились: если среди убитых - дети, то это не господа, это точно люди. Сектанты какие-нибудь. Сами знаете, сколько этих «невидимок» бродит и в брошеных деревнях живет… А убили, потому что те увидели что-то не то. Им нормальных не жалко.

С этой версией тоже спорили – сектант себе не враг и скорее сбежит, переедет. Террористы это, убивают в других местах, а гнездятся тут, у нас. Помните, пару лет назад шум был по всему Подмосковью и сбшника нашего погнали за несоответствие? Тогда ж из Москвы понаехали и уйму всего нашли – а сколько ж еще не нашли, один наезд погоды не делает… Вот террорист свидетеля оставлять не будет, ну и вообще могли и для тренировки, кто их знает.

На вопрос, “а почему же не поймать их никак”, многие отвечали – да раньше это вообще Рождественский был. Все знают, он охоту на людей любил и на Западной Украине ее специально завел, и на юге, и вообще. Когда не хватало ему, сюда ездил, наверное, а детей за компанию. Не отпускать же. Тем более, что как его убили, так все и отрезало. Ну а последний случай – он же как раз после смерти Рождественского и был? А вот это как раз тролль, бандиты, террористы, контрабандисты или сектанты… или просто не один же Рождественский по Украине гулял, много их там, конечно, СБ ничего с этим делать не будет, да и в общем, все знают – нехрен на ключах под небом ночевать. Хотите с ночевкой, в деревню идите или на ферму в Красный Яр, а палатку там на природе ставить, это напрашиваться…

Фантастикой это все было. Начать с того, что смотрящего города обсуждали где попало, сплошь и рядом под собственными данными и в выражениях далеких от почтения. Горожане спорили о том, мог он или не мог заесть случайных туристов (не мог) или прикармливать тут Рождественского (конечно мог, куда бы он делся), явно не опасаясь попасть в категорию. Обычно ЕРФовские высокие господа к такому оскорблению величия относились куда как серьезно, считая, что такого рода непочтительность – сама по себе крамола, а региональные службы разделяли это мнение. Тут – нет.

Во-вторых, самого Фальковского в Туле не любили. За въедливость, придирчивость, мелочность, невыносимую склонность рулить всей областью вручную – «Он на урок в поселковой школе может заявиться в качестве инспектора! Сидит и слушает, удзай! Ужас, что за зануда! В каждой дырке затычка!» – и полное отсутствие такта. Где в другом месте дождался бы говорящий от Юрия Андреевича «Узнайте, кому это я тут «удзай», и подайте мне на ужин». Но не в Туле, в Туле его обзывают надоедливым, раздражающим невыносимым доставалой – и не боятся. Вот ночевать на открытом месте опасно, всякий знает, а нести смотрящего и весь режим по кочкам под своей фамилией – безопасно.

Спрашивается, что ж это местная «Омега» такая нервная, с таким отношением в городе? Заодно - чем руководствуется местная СБ? При том, что расследования – все три – и правда официальных результатов не дали никаких (что там частным образом доложили Волкову и Рыбаку – дело иное). Отсутствие результатов - само по себе ЧП и повод для болезненной реакции.

При этом Габриэляна не отпускало разделенное с Королем утреннее ощущение, что в городе плохо. Нуар здесь, с трущобами, бараками, беззаконием и несправедливостью. Это при том, что вокруг - гостиница с логичным названием “Блоха” сияет розовой медью и золотой латунью, подманивает светлой мягкой мебелью и живым огнем каминов и каминчиков, запахом чистого белья и горячего вина с пряностями, в общем, идеального уюта образца девятнадцатого века в представлении века двадцать второго. Может быть, дело просто в погоде, в дикой и тревожной для москвича безлюдности, в том, что в этом городе таилось нечто, сделавшее сначала пленниками, а потом беглецами двоих безобидных людей. А может быть, причина лежала где-то ближе и была актуальнее.

- Я, - сказал Габриэлян, - думаю, что нам стоит сходить с визитом в СБ. И в прокуратуру. И к самому господину Фальковскому. Обозначить интерес.

Потому что даже если там, на месте, никто ничего не скажет, то, скорее всего, кто-нибудь да проявится потом. В городе и области, настолько переполненных раздражением и тем ощущением беспомощности, которое толкает людей передавать по цепочке бредовые слухи и строить безумные теории, из желающих поговорить с московскими гостями, пожалуй, очередь выстроится. А если не выстроится – это тоже показатель.

***

Хватательная функция у Службы Безопасности, конечно же, есть, но в Туле она была как-то очень уж ярко выражена. Гостей почти с порога ухватили, подхватили, закрутили и увлекли на… кухню. Пить чай с плацындой. Вернее, с плацындами, потому что кто же предложит гостю одну? В роли увлекающего волчка – кари очи, чорни брови, воплощение уюта, Галина «вы же не обедали и не завтракали, наверное» Мартыновна Головань… В роли чая - местный генмод, но вполне достойный и свежезаваренный, а к нему стоны и оханье: вишня конечно здешняя и неправильная, водянистая она тут, солнца не видит, потому что разве ж это лето… и тесто не удалось и вообще этот кулинарный компромат должен быть уничтожен, чтобы не пятнать репутацию, помогите, будьте добры, то есть ласковы.

Кухня в здании СБ была оборудована на зависть многим московским столовым и обставлена тяжелой добротной деревянной мебелью, явно реставрированной, возможно, в прошлом из краеведческого музея. Круглые плацынды с вишней были объедение, хотя квадратные – с творогом и грецким орехом могли с ними поспорить. Галина Мартыновна уже два с небольшим года возглавляла тульскую СБ и успела приспособиться и к северной вишне, и к особенностям теста, и к тому, как смотрятся плацынды в краю пряников.

К плацындам прилагался подробный плач, исполненный с близким уху Короля выговором - чувствовался в Галине Мартыновне родной город Луцк, несмотря на то, что служба в СБ помотала ее по всей ЕРФ и в Тулу она прибыла из Таганрога. Очень хотелось назвать полковника Головань теткой Галей, и она б явно не возразила. В плач вошло многое: от предыстории СБ в Туле - “он после Попова уперся, что перестроенные здесь не нужны, не фронтир и не Здравохрана, и потребовал человека, ну поставили ему человека, так он и с человеком немедленно затеял свару! И сотрудников у нас слишком много, и дармоеды мы, ничего не делаем, только даром сидим, а как чуть что - так вынь да положь результаты, а что у меня девять человек, его волнует?” - и жалобы на проклятый висяк, без свидетелей, потому что угораздило жертв забраться как нарочно туда, где и фермерские снитчи раз в сутки пролетают, да и вообще ничего вокруг, кроме того Красного Яра, где можно было заночевать, но они ж не стали. За этим пассажем последовало еще много всякой болтовни, из которой никак не получалось, что тетка Галя винит хоть кого-нибудь. Ни террористов, ни смотрящего, ни соседей, ни сектантов - ни даже лесного тороро. Видимо, семейство жертв само себя загрызло.

Король с каждым глотком все лучше понимал, что зашли они как-то неправильно, не в ту дверь, не с того бока. Не референтом и стажером нужно было представляться, а иначе. Например, задушевно сообщить, что они от Аркадия Петровича, с желанием все узнать и ему лично рассказать. И рассказала бы им полковник Головань все как на духу, ничего не утаив, а теперь всё, всё, закрылось окошко, и это не рактивка, заново не зайдешь…

Габриэлян – весь из себя даже излишне москвич, чему плацынды нисколько не мешают, не вполне согласен. Потому что убежден – если уютная и гостеприимная тётка из опального и санкционного города Луцка сумела посредь полного Рождественского поступить в училище, сделать карьеру в СБ и теперь сидит на как бы небольшой, но очень политически важной должности, и на ней с акцентом разговаривает и плацынды печет, демонстрируя, что за столом никто у нас не лишний… то она умеет делать свою работу, но еще лучше она умеет держать нос по ветру и прикрывать хвост. Все девять хвостов. А сейчас не чует он в Галине Мартыновне опасения, что обиженный молчанием референт-1 ей какую-нибудь козью морду устроит. Значит, скорей всего, что бы она там ни знала, что бы она там ни нашла – а нашла же, все уже где-то с кем-то согласовано.

Тем более, что Габриэляну вовсе не приказывали найти убийцу или убийц. Им приказали разобраться на месте, а это совершенно другая задача. Он глядит на узор вдоль кромки стола, почти такой же прихотливый, как слезные жалобы полковника Головань…

- Нравится? – подхватывает Галина Мартыновна, - Это не родной тульский, здесь растительное не жаловали. Это с южного Урала орнамент, видно, кто-то из мастеров вернулся и идею привез, а резали уже здесь. Еще от предпредшественника уцелело, а он велел натаскать и привести в рабочий вид, когда в очередной раз разгребали брошенное – кто-то аж в простыни и брезент упаковал, чтоб не пропало.

И не вернулся, договаривает про себя Габриэлян. Не обязательно умер, но не вернулся. Еще он думает, что ему этим что-то хотят сказать, но он пока не улавливает, что именно. Не владеет языком.

«Я, конечно, нездешняя, но я тут все берегу и всем владею и каждую табуретку и на ней ивовую ветку знаю по фамилии» - да, но что еще?

Но реплика подана, грех упускать, так что Габриэлян со вздохом предъявляет еще один образец народного творчества – то есть донос, и просит помощи у многоуважаемой и многознающей Галины Мартыновны, уже подозревая, что услышит в ответ.

Плач. Плач о том, что в городе Туле работать невозможно совершенно. Потому что невозможно. Потому что Юрий Андреевич пытается регулировать и контролировать все, включая режимы ночного сна у техников на металлургических заводах и долю глубокого сна в нем – и это не шутка… а контролируемые и управляемые лезут на стенку, а от этого делают глупости и говорят глупости и, конечно, пишут, пишут и пишут, в том числе и такой конспирологический бред, какого она и дома не слыхала. Так что, если на прошлом месте работы она бы по вторичным признакам, языку и строю мысли установила автора очень быстро, потому что все то, что тут проявилось в содержании, сказывалось бы и в быту, то в Туле автором документа может быть кто угодно, в том числе и внешне вменяемый и хорошо информированный. Обстановка нездоровая – в прямом смысле слова, хуже малярии.

С точки зрения Габриэляна, в словах Галины Мартыновны имелась основательная доля лукавства. Допустим, написать мог кто угодно – вот прямо на городском новостном портале сошли с ума от нездоровой обстановки, взяли и написали. Но донос каким-то образом нашел дорогу в личную информационную систему правителя страны, между прочим, минуя референтуру. Силой неизвестного неопределенного «кого угодно» никакой документ пройти всю цепочку фильтров до Волкова не мог. Его кто-то принес. Кто-то конкретный. По конкретным причинам. Например, чтобы проиллюстрировать ту самую нездоровую обстановку.

И Галина Мартыновна, конечно, клянется выяснить все, что можно, и в кратчайшие сроки – но совершенно ясно, что выяснять она будет ровно одно: каков тот минимум, которым можно обойтись. Что не отнимает ни грана качества у её чая и ее выпечки. Вот за них Габриэлян благодарит с полной сердечностью.

В машине по дороге в МВД он говорит:

- Плохо быть исторической личностью, даже мелкой... – и поясняет. - Свидетельства остаются. Наш Юрий Андреевич в бытность свою партийным деятелем и партизанским командиром знаешь чем славился?

- Либерализмом, дипломатичностью и тактом? – интересуется Король от противного, хотя плохо представляет себе эти качества в исполнении что раннесоветского партийца, что одного из хозяев партизанского края.

- Именно.- радостно отзывается Габриэлян, - О нем истории ходили, что уговорить он мог кого угодно на что угодно – например, убедить крестьянку отдать собственного родного подтелка на дело партизанской войны или драгоценную швейную машинку дать попользоваться. Без крика и угроз, между прочим, убедить, словами. И при этом злой памяти о себе не оставить. У него половина всего крутилась на умении ладить с людьми, договариваться с людьми. Им хлеб по деревням пекли, они деревенский скот в лесу прятали и сами не трогали. Вообще с гражданскими аккуратны были, где могли. Еще организованностью редкостной отличался, но вот привычки стоять у всех над душой у него не было, и здесь в Туле поначалу тоже не было. Точно не было, - кивает Габриэлян, - я с семьей консультировался. Еще поколение назад мечта была, а не начальник.

В МВД, уставно сине-белом, сверкающем, пахнущем протокольной хвоей, их тоже принимают радушно, но обходятся без сладкого. Тамошняя начальница – дама совершенно другого, служилого, сорта и рода и соревноваться с Галиной Мартыновной в области выпечки не собирается – за явной безнадежностью дела и из нелюбви к подражанию. Зато в области плача все превосходно. С удовольствием помогла бы им Маринэ Борисовна, да не может. Потому что данными достоверными не располагает. А не располагает, потому что ни ее, ни подчиненную ей структуру ни к одному из дел на пушечный выстрел не подпустили. Даже к последнему, где, в виду ребенка и характера нанесенных ему травм, участие в деле перестроенных вовсе не очевидно. Но СБ держится за свои прерогативы зубами, а Директорат по делам перестроенных поддержал СБ - пусть уже кто-то один ведет. Так что милиции и вообще всем все на официальном совершенно уровне запретили и сведения от них закрыли. Но никого при этом не нашли - и дело превращается в очередного бесхозного зомби, на ужас городу. Ну знаете же – жить не может и упокоить не получается.

Только подумали гости, что тут ветер свежий и МВД все сложности валит на конкурентов, а не на смотрящего, как и здесь началась ария про нездоровую обстановку и сложности работы в городе Туле (несмотря на отлично поставленную профилактику и вполне достойную раскрываемость).

- Это у них не патефон, - говорит Король в машине по дороге в прокуратуру. - Это у них телепатия. Они думают, что мы приехали за Фальковским – и говорят то, что, по их мнению, Москва хочет услышать.

- Но правду.

- Но не всю.

- Надо завтра еще в мэрию и, может быть, по заводам. – соглашается Габриэлян. – И, будем надеяться, к нам сами потянутся.

***

Прокурор Тульской области, что ожидаемо, человек, потому что прокуратура в ЕРФ, в противоположность СБ, структура чисто человеческая, и в очередной раз женщина, что уже некоторый перебор по меркам ССН, где, по крайней мере, на словах требуют равной представленности в органах власти.

- Куда только смотрит “Мужское равенство”, - ядовито интересуется Король.

- Что-то мне подсказывает, что здесь его филиала нет, - отвечает Габриэлян. - И, возможно, с женщинами Фальковский уживается чуть лучше.

В прокуратуре их принимают в безликом кондиционированном кабинете, никаких признаков радушия не выказывают, чаем не поят, выпечки не предлагают. Просто длинная и местами прозрачная полированная прокурорская барракуда предлагает сесть и с налету сообщает, сухо и злобно, что СБ у них, у прокуратуры данную серию инцидентов уволокла еще после первого случая. Опротестовать угон не получилось – в Москве во всех инстанциях сказали: не трогайте, пусть Безопасность занимается. Поэтому никаких официальных выводов тульская прокуратура сделать не может. Но расследование они, конечно же, вели, потому что там, где ничего нельзя, все можно. И по результатам расследования заявляет: как висели эти дела, так висеть и будут. Потому что нормальное следствие даже в исполнении участкового-первогодка мгновенно даст результат – неопровержимо докажет вину господина смотрящего, Фальковского Юрия Андреевича. Он и в первом-то деле наследил, просто его тогда в расчет не брали, и на втором наследил, а уж о третьем и вовсе не будем. Диверсант и маньяк – это разные специализации.

Конечно, весь город знает, всегда знал и даже в инструкции перевел: кому, когда и где ночевать не стоит в какое время года. А слухи это так, местное развлечение, школьников и приезжих пугать. Так что донос правда мог написать кто угодно. С дополнением: какой угодно дурак. Не дураки понимают, что столица в курсе, и если за десять лет не вмешалась – значит, не хочет. Еще недураки понимают, что Юрий Андреич со всеми срывами – это трое-четверо приговоренных в год законным путем и еще трое-четверо кого попало раз в два-три года. Даже квоту свою не выедает. А назначат нового – так приедет же и сам, и с птенцами, и всех корми, и вся иерархия городская коту под хвост… Кроме того, Фальковский знает о городе, области и производствах все. Треть успехов региона – просто за счет синергии. Новичок на его месте…

Габриэлян слушает, кивает, и думает, что наблюдает он не атаку на Фальковского и даже не атаку на конкурентов из СБ. Тульская прокуратура жизнерадостно копает под собственное начальство. С редкой деликатностью. Буквально кувалдой по лбу. Вот вы нам запретили, когда дело еще можно было разрешить кучей разных способов, и доигрались до ситуации, когда нужно либо отчислять дельного смотрящего, либо закрыть глаза на выпитого им ребенка.

- В этих обстоятельствах, можно посреди городской площади вещдоки выложить – не заметят, - пожимает острыми плечами Ольга Викторовна, дама крайне холеная даже по столичным меркам, и явно любящая дорогие вещи.

Впрочем, в оклад прокурора области все это вполне укладывается, но, возможно, хочется большей роскоши и сервиса - и чтоб не в Москву за ними не ездить, а спускаться на первый этаж правительственного жилого комплекса. Вполне умеренный аппетит. И понятный.

***

Время – вечер. Время почти что ночь, хотя зимой на этих широтах с какого-то момента трудно заметить разницу между световым днем и его отсутствием. Впрочем, одна верная примета есть – на улицах появляются люди и если снять фильтры, становится слышен фоновый гул. Почти похоже на город. Пора наносить визит местному хозяину. Уже прилично.

Конечно, Юрий Андреевич давно уже способен принимать гостей днем – но если его, а вернее, городской аппарат не проявился сам и не выразил никаких пожеланий, значит, являться следует как положено, в удобное рабочее время.

Хозяин города идет навстречу через приемную, всю зеркальную и коричневую, и травянисто-зеленую, в уральской яшме и малахите. Невысокий – недокорм начала XX века никакое перестроение не уберет – темноглазый, длиннолицый, неправильный. При жизни был, вероятно, некрасив – но перестроение сделало привлекательным почти все… Только вот на старых неофициальных фотографиях нетрудно было поймать главную, самую заметную черту – обаяние, ломящееся даже через выцветшую сепию. Здесь его не было и следа. Здесь хотелось убраться с дороги – причем, не от страха, а так, от общей неправильности, зубной боли, скуки и неуюта. Набежал как Павел I, посмотрел, начал слушать, дернулся, прервал, сказал:

- Ходят, вынюхивают… Нахуй пошли, вы… - упер руку в бок и напутствовал незваных гостей таким крепким партизанским напутствием, что даже любознательный и жадный до всякого слова Габриэлян почерпнул для себя много новых конструкций и комбинаций, пока осторожно покидал приемную спиной вперед.

В машине, в безопасной зоне оба посланных смотрят друг на друга. Два разных изумления висят над ними в воздухе как небольшие плотные облака.

- Он на нас не излучал. - сообщает восхищенный Король. – Вообще не излучал, ни капельки. И он на самом деле такой, как на снимках. Там он настоящий. А вот это все… - Король чуть двигает плечами, потом лицом и становится мелочно, раздражающе неприятен, - это пластика и мимика. И он еще специально меняет по чуть-чуть все время, внимание тянет, чтобы рядом с ним было тяжело.

- Он, - сообщает встречно Габриэлян, - из старообрядческой деревни. Он на швейном своем матом не ругался, на Магнитке не ругался, в партизанах не ругался – и в Реконструкцию не начал. Ему Рождественский за это однажды выговор сделал. В шутку.

Вздыхает.

- Может, его инопланетяне подменили? Но ладно. Будем считать, что он специально для нас вспомнил то, что всю жизнь слушал. Но он нас послал при куче посторонних. И поскольку мы не успели сказать, с чем мы и зачем мы – что тоже все видели, то получается, что послал он не нас… Вернее, те, кто нам его ругал, наверняка уже ему все-все-все доложили, но политическая демонстрация все равно вышла на ять. И вот это как прикажешь понимать?

- Не знаю. – Король, по-прежнему серый и дерганый, морщится так, морщится этак и констатирует: - Но он не злился. Ему было весело. Смешно ему было. У него, представь, из-за нас вечер задался.

- Весело ему было? - переспрашивает Габриэлян. - Весело… Это что же нужно иметь за собой, чтоб в этом раскладе было весело? Без патрона, без сторонников, с делом, за которое ему светит кислородная камера. Может быть, его кто-то из Аахена прибрал? Может быть, даже на поводок взял?

- В этом возрасте? - спрашивает Король. - А так вообще бывает?

- А все остальное бывает? - отзывается Габриэлян и они едут обратно в гостиницу, потому что эту информацию нужно заесть, запить и проговорить, а то и отравиться недолго.

После ужина в ресторане-автомате при гостинице, где, разумеется, о делах они не говорят, Габриэлян делает то, чего раньше не хотел: ныряет в нелегальные сети. Выныривает, раскидывая по коллегам улов. Улов странный: про каждое из трех тульских дел группировки ОАФ узнавали практически сразу, вяло обсуждали… и вообще никак не использовали. Формально - потому что никаких улик и свидетельств против Фальковского не было, а "если есть в округе варк, он во всём и виноват" даже для ОАФ перебор, это уже уровень "Шемрока", но "Шемрок" Тулой не интересовался. У ОАФ были в наличии более яркие примеры кровавого беззакония, а то ли медведь, то ли маньяк, то ли смотрящий им и в пропаганду не годился. Они и вопрос-то подняли только в связи с теорией о том, что первые жертвы напоролись на базу террористов. Покрутили, обнаружили источник - обычного туляка, обожающего обсуждать городские происшествия, и на этом успокоились.

- А что, если? - говорит Габриэлян. - Что, если его тогда уже кто-то взял под покровительство? Вот и ОАФ отозвали…

- Спи, - говорит Кессель.

- Сплю, - отвечает Габриэлян, картинно накрываясь диванной подушкой.

Видимо, версия и впрямь бредовая - до такой степени, что даже Кессель заговорил.

***

Утром Кессель заговорил снова.

Вернее. Утром Габриэлян, еще не проснувшись, просмотрел сводку.

Качественных подозреваемых сети не принесли. Есть несколько возможных кандидатов, то есть, возможных, если исходить из того, что их расписания в каждом случае крепко подкручены. Кстати, полуалиби обнаружилось и у Фальковского. У него очень плотное расписание и в двух случаях из трех ему нужно было – если верить электронике – бросать все, нестись, сломя голову на место преступления, лихорадочно пить и мчаться обратно. Что возможно, но уже очень странно. Особенно как раз в отношении последнего инцидента - предыдущей ночью убили Рождественского, в стране переворот, Аркадий Петрович власть берет, положение самого Фальковского еще не определилось, все лихорадочно пытаются выяснить, где стоят - самое время покидать город.

Кроме того, обнаружилось из местной же статистики, что ферма в Красном Яру через пару дней после убийства новую партию снитчей заказала, тех же, что и раньше, самых простых, с элементарной программой и без функции трансляции в реальном времени - дорого это и ненужно, вернется на подзарядку, сольет данные. Новую полную партию. То ли совпадение такое, то ли кто-то в ту ночь прогулялся кто по Ключам со специальным, под снитчи переделанным ружьем. Только неизвестно, когда именно прогулялся – заранее или постфактум. С учетом того, что высокому господину в возрасте Юрия Андреевича никакое ружье не нужно, он этот снитч хоть шишкой собьет, если захочет, картина начинала выглядеть интересней некуда.

Еще аккуратно постучалась мэрия, не от смотрящего постучалась, а сама по себе – хотела бы встретиться в удобное время. Еще в центральный аппарат на гостей из Тулы поступило пять штук жалоб – оказание давления и создание нервозной обстановки. Еще накопилось некоторое количество нормальной рабочей работы и…

Тут Габриэлян вынырнул из данных и из ванной и осознал, что Кессель, кажется, не ложился.

- Вот. – сказал Кессель.

Ночью разовым сообщением на рабочий номер прислали ссылку. Ссылка вела на другую ссылку, а на дубу сундук, а в сундуке заяц, а заяц – довольно известное и очень неплохо защищенное коммерческое архивное хранилище, а в нем ящичек, а в ящичке видеозапись, сделанная 22 мая 2118 года, загруженная туда ровно вчера в 20:45… И вот как Кессель провел ночь – потрошил архив – все массивы сходились все данные перекрестно подтверждались. Сама запись – максимально «грязная», со всеми сохранными метаданными – и по всему, сделана именно тогда, когда записано, и именно там – то есть, в кабинете начальника тульской СБ. С точностью до растительного орнамента на стуле. Посторонних включений алгоритм не нашел. Целиком такое подделать – можно. Силами большой корпорации или государства - и не быстро. В общем – по сумме данных архива и самой записи, Кессель исходил бы из того, что она настоящая.

Отодвинули мэрию. Налили чаю. Включили.

В этот кабинет их не приглашали – только на кухню – но обстановка узнаваема, планировка для СБ стандартная, нестандартна разве что прозрачной зелени весенняя листва в опасной близости от окна, темная мебель той же местной работы – и включенная глушилка на столе не защищает от записывающих устройств, которые оказались внутри купола.

- ...намерен ходатайствовать о вашем увольнении. По факту служебного несоответствия. Думаю, что ваше руководство будет со мной согласно.

Фальковский сидит, чуть сутулясь – вы видели где-нибудь сутулого высокого господина? – и говорит все тем же расползающимся, неудобным, неуютным голосом.

- На каких основаниях? - интересуется хозяин кабинета.

- Останови, - говорит Король. - Смотри, каков. Ему смертный приговор объявили, он знает, что Волков его сдаст, если не сам съест, а даже петуха не пустил в вопросе.

- Пустил он запись, - кивает Габриэлян. - Фальковский хотел человека на СБ, а на это согласился бы не всякий, хоть с какой пайцзой. Соображать тут надо мгновенно.

- Быстро, но так плохо…

- У нас в области – живая сеть «подземной железной дороги», а я об этом узнаю из Москвы, когда меня тыкают в нее носом. У нас в области – живая сеть «подземной железной дороги», а вы об этом узнаете из Москвы же, потому что вы занимались чем угодно, только не служебными обязанностями.

- Ну надо же, - отвечает хозяин кабинета. - Мы, значит, не тем занимаемся? А разве не я вам каждый год пишу в докладе, что персонала не хватает, средств нет, фондов область не дает, никакой возможности эффективно контролировать обстановку в таком раскладе не имеется? И разве не вы лично, Юрий Андреевич, мне каждый год прилюдно отвечаете, что нас и так слишком много и мы вообще не нужны?

- Более того, - говорит, словно и не слыша ничего, Фальковский. - Ваши люди двух наших граждан, эмпатов, кстати, имевших прямое отношение к этой самой «железной дороге», подарили этому... вивисектору Муженко. Помогали ему запугать их и скрыть их похищение от прочих служб, даже денежные поступления и траты имитировали - а я об этом узнаю от «Омеги».

- Мне вас, Юрий Андреевич, - копируя интонацию, отзывается полковник Дмитрий Иванович Чжоу, - слушать стыдно. Вы не просто дурак, о чем весь город знает, вы уже ложку мимо рта проносите. Иди дело по процедуре, Протасов бы сразу в категорию угодил, а Протасова, как беременная, после родов. И ребенка бы отобрали… Так надо было? А не по-человечески? Муженко их не потреблять уволок, а к исследованиям привлек. Выскочили бы через годик в Здравохрану – целые и вместе…

В тусклых глазах смотрящего Тулы зажигается какой-то огонек. Он смотрит на собеседника… допустим, как на заговорившую хэллоуинскую тыкву.

- По-человечески, - повторяет он, словно взвешивая. - А все, что этот живодер там с ними устроил - это вас не касается, вы же хотели как лучше. Это по-человечески.

- А что я, мысли господина Муженко читаю, что ли? Откуда мне было знать - и почему вы за это мне нотации свои читаете, а не ему? - На лице главы тульской СБ появляется странное гаденькое выражение. - Потому что с него спросить слабо, да?

Зрители переглядываются. Скорее всего, прав этот Чжоу. Не рискнул бы Юрий Андреевич прямо выставить счет господину Муженко. Местом, должностью и статусом тульский смотрящий, конечно, выше. Возрастом – старше, да и боевого опыта, мягко говоря, побольше. Задавил бы за милую душу, но Муженко – птенец Рождественского, а посягательства на свои прерогативы Борис Николаич не потерпели бы. Особенно в этой ситуации.

- Вы, гражданин Чжоу, лентяй, бездарь и безответственный страус, не желающий видеть последствий своих поступков. Если бы вы хоть раз не промолчали… - бубнеж смотрящего впивается в виски.

- Мораль он мне читает. - отвечает пока еще неотстранённый товарищ Чжоу с тою же гадостной улыбочкой. - Я, может, и страус, но хоть не маньяк.

- В общем, - теперь смотрящий области гаснет до обычного скучного состояния, - теперь вы знакомы с моей позицией.

- Не стал убивать товарища полковника с пока ещё иммунитетом, - кивает Король. - А то ведь после всего того мая Рождественский бы, пожалуй, сказал, что ну его к Рыбаку на суд.

- Зато теперь понятно, почему "Омега" съела Чжоу практически сразу после увольнения. Чтобы вот это всё не пошло дальше, и сам обиженный не пошёл дальше.

- Съесть съела, а запись не уничтожила?

- Может быть, "Омега" её не нашла. Или как раз нашла. - Габриэлян качает головой. Он даже не исключает, что товарищ полковник, выкачав запись, аккуратно сохранил ее в личном деле Фальковского. А Галина Мартыновна прошлым вечером - извлекла. В приступе гостеприимства. Пока что ни один вариант не кажется невозможным, они слишком мало понимают в происходящем здесь.

- Но он и не подтвердил ничего?

- Не-а, - разводит руками Король. - И не удивился, и не возмутился, как будто ему сказали, что за окном дождь пошёл. Пошёл так пошёл, тоже мне, диво - дождь в мае.

- Интересно, нам это как улику прислали, или как алиби?

Интермедия: усталость металла - 2

***

Заместитель мэра по строительству и благоустройству, Хамсин Олег Леонидович, нарушает местные правила. Во-первых, он – мужчина. Во-вторых, ему крепко за шестьдесят. В-третьих, он здешний. Родился здесь и карьеру делал – разве что учился в Казани, в тамошнем строительном. В-четвертых, он готов разговаривать, рассказывать, показывать… и в первые же пятнадцать минут разговора, как настоящий хамсин, увлекает гостей погулять. Как так, приехали, а с городом познакомить некому.

Этих же минут Королю хватает, чтобы перебросить Габриэляну: «донос ему показывать нельзя». Габриэлян уже согласен. Олег Леонидович очень хочет знать, почему они здесь, зачем они здесь, что послужило причиной, кто послужил… и желание его установить и нейтрализовать причину слышно даже Габриэляну.

- До полуночи здесь жило полмиллиона плюс пригороды.

Олег Леонидович был бы прекрасным экскурсоводом. Он показывал – и где старые деревянные дома, где новые, где каменные, от оружейного богатства, а где некогда шли гребенкой многоквартирные имперских шестидесятых, которые по замыслу должны были продержаться лет двадцать, пока не построят нормальное жилье, а простояли много, много дольше, а где оползень подкосил склон и остатки старой канализации пошли прямо в речку Упу, оставшуюся единственным источником воды для большинства, потому что электричества уже не было и водопровод не работал. Дизентерия само собой, а потом холера. В городе сидела большая прекрасная больница – но орор… Тула вымирала быстро и верно, но с Тулой случилось чудо. С Тулой случилось чудо и все равно ряд продолговатых холмов над Упой – это был совсем не парк.

- Поначалу большую часть города мы просто бросили, - Хамсин говорил так, как будто сам там был, - сселяли поближе к производствам. Строили бараки – их было легче протопить и обслуживать, ставили бытовки из контейнеров. Пока ГРЭС восстановили… но восстановили и тут всем стало легче. Видите тут в переулке, все дома деревянные – и ни одного одинакового окна и ни одного одинакового наличника… это тоже восстановлено, по фотографиям. Тут ничего не успели ни разобрать, ни пустить на дрова, просто пожар прошел.

Знал все. Кто где умер, кто где выжил. Куда доходила граница тепла. Как строили, как искали специалистов, как учили, какой ценой восстанавливали «Тулачермет», первым, раньше многого другого. Как с самого начала планировали сцепленные производства, жучка за репку, репка за тяжмаш. Как создавали модели, которые работают до сих пор…

И, будто отзываясь ему, высовывается из-за облаков зимнее солнце и красит, да, нежным цветом рыжие стены тульского кремля и характерные гибеллинские зубцы в виде ласточкиных хвостов.

- Шеф, Юрий Андреевич, то есть, еще тогда предложил взять старую ниппонскую схему – ротация по цехам и предприятиям, начиная с подмастерьев. Все знают все хоть немножко… не устают, всегда есть куда двинуться, люди думают о производстве, о городе… У нас нет людей старше пятнадцати, у которых только одна профессия. И вы знаете, сколько у нас в год всяких мелких улучшений внедряется до сих пор – снизу? В ЦСУ жалуются, что он всюду лезет, а у них - показатели… он это все сам делал, удержал – когда все хотели побыстрее и попроще. Как те хрущобы, знаете – построим временно, на сейчас, потом сделаем как надо. А у нас сделали как надо – сразу. Вокруг еще реконструкция, а у нас уже жизнь. Те круглые пруды? Рыбные и лягушачьи фермы. Лучшие лягушки к востоку от Дуная.

В какой-то момент гости заподозрили, что это коварная попытка убийства – переохлаждение, утомление и передозировка информации (хотя Габриэлян с тоской думал, что нельзя, увы, приехать сюда частным образом и снять с Олега Леонидовича срез по всем временным слоям). Причем, сам экскурсовод был свеж и вынослив как верблюд - и своих сил много, и родной город явно снабжает, как Антея. Наверняка - покушение. Но тут перед ними распахнуло резные деревянные двери аккуратное кафе – и местная кухня явлена была с точностью до лягушек в горшочке, с грибами.

Поток сведений, впрочем, не прекратился. Гости узнают, кто есть кто на заводах и в городском управлении, и кто в каких отношениях, и кто… поддержал Маринэ Борисовну, вы кажется встречались? в ее сложном положении… У нее, видите ли, проблемы. Текучесть кадров неприличная. Не держатся люди в нашей милиции.

В эти подробности Габриэлян еще войти не успел – и цифры его удивляют. Он не представляет себе, что нужно сделать с городским милиционером, чтобы довести до бегства – из родного города или из милиции, со всеми ее многочисленными бонусами.

- Загонять. – радостно поясняет Олег Леонидович. – Задрючить до потери сознания. Чтоб у ни у кого ни минуты покоя. То стрельбы, то отчетность, то проверки, то мероприятия. Вам уже байку рассказали, что ЮрьАндреич у рабочих глубину сна проверяет? Так это не байка, потому что если таких начальников нормативами за горло не брать, у них подчиненные умирать начнут. А пока Маринэ Борисовна нас нездоровой атмосферой попрекает, она дождется, что ей случайным кирпичом насмерть прилетит… от благодарных подчиненных.

С прокуратурой нашей тоже познакомились? Видели эту воблу? С первой недели тут спит и видит, как пойдет на повышение по любым головам. Одна проблема, наверху это тоже понимают и брать ее не торопятся. Она уж не знает, что еще придумать и куда влезть, чтоб как-нибудь отличиться и прославиться. Прокурорская проверка у всех уже во где сидит – от патронного завода до этого самого кафе. Она с наших строек не вылезает не потому что хоть что-то понимает, а потому что надеется там хоть что-то вынюхать. Нарушение ТБ или какое нецелевое использование – причем, для нее «новаторское» это тоже нецелевое. Вам уже успели рассказать, как прокуратура на механическом обнаружила утечку оборудования… их собственному кружку юных техников? И так во всем.

«Омега» - ну «Омега» есть «Омега» во всех своих проявлениях. Вот, кстати, последний случай они расследовать отказались, а при этом приезжал к ним… кто-то, даже не перестроенный, а невесть что, больше всего на зомби похож, всюду ходил, всюду лез, даже мэрию осмотрел, а места происшествий просто, кажется, языком облизывал – потом исчез, а «Омега» люки задраила и с тех пор ни с кем не разговаривает, так что не принимайте на свой счет.

И на Галину Мартыновну не рассчитывайте – что найдет она то, о чем вы ее просили. К ней ведь первой пошли… зря. Она только выпечку готовит хорошо, а мышей не ловит. Такая тетушка всеобщая, со всеми душа в душу, да? И с самого ее назначения сколько ей ни жалуются на всякую противозаконную муть — никакой реакции. Ни болталки и вещалки эти мерзкие закрыть, ни подпольем заняться. Вы думаете у нас этой дряни нет? Есть. Причем, про все эти дела полгорода знает, кто и где, поименно, и все ей писали и лично говорили сто раз. Такое впечатление, что она их всех прикармливает. А на совещаниях от нее ничего услышать нельзя, кроме как – штата нет, фондов нет времени нет…

Вообще я вам скажу, место это проклято. Был у нас Попов, с шестидесятых сидел… птенец Рождественского. Вот он работал. Умел. Это, кстати, после него у нас в СБ штат стал такой маленький. Он считал, что больше не надо. На аппаратное наблюдение налегал и особо на профилактику. Так что шестидесятые у нас тоже были веселые, но как-то поменьше, чем у соседей. Без терактов «на кого попало» и диверсий на заводах. Всем хорош был Попов и в общении приятен, эталон, можно сказать. Одна беда – педофилом оказался.

Габриэлян, сдвигает в сторону очередную лягушачью косточку, кивает – история была известная, громкая еще и потому, что Волков-то чужих птенцов на работу брал вполне, но вот птенец самого советника в штате – это был уже перебор. И при этом – честь, от которой не отказываются. Так что Аркадий Петрович разместил Попова в аккуратном тупике, где от него была однозначная польза, а когда обнаружился вред – истребил. Строго по закону. Хотя по мнению Габриэляна, варка в его возрасте, обнаружившего в себе сексуальные желания, особенно в отношении лиц до тринадцати лет, скорее стоило отдать учёным на опыты как редчайший феномен. Больше попыток внедрить кого-то из своих в СБ прямо Рождественский не предпринимал.

- Так вот, мы о нем с тех пор сто раз пожалели. Потому что его преемник – уж лучше бы он был педофилом, этот Чжоу. Он у нас за пару лет город и область довел до невроза. Ловил не только мышей, а вообще все, включая дронов и роботов-уборщиков. Под каждым кустом были террористы, маньяки, нелегалы... Кого ни попадя хватал за все подряд. Школьников за шутки...

- Я читал местные сети, - говорит Габриэлян. – Там не очень боятся, что их заткнут в категорию за шутки.

- Так это ЮрьАндреич не давал. И прокуратура, надо сказать, вмешивалась, как положено. Тут уже и от нее польза была. Но в целом, что в городе говорить не боятся – это смотрящего заслуга. Так с самого начала было. У нас даже цензурное ведомство не лютовало, хотя вы их не помните, наверное. Не смели. В общем, у нас говорить нормальным людям не запрещали, а о городских делах – тем более. Попов отличал мух от пчёл. А тут этот Чжоу. Главное, нельзя было предсказать ничего - тут можно тут нельзя, а завтра опять можно и вообще. Никакой последовательности. Знакомо? Вижу, что знакомо, нам это тоже преподавали. Неопределенность куда больше стресса дает. И куда больше недовольства провоцирует, чем последовательный террор. Задним числом мы все думаем, что копал он под Юрия Андреевича. Но тут на нас проверка свалилась – и что обнаружилось? Что у этого параноика и хватуна «подземка» по всей области окопалась, а с ней много чего похуже… Но я вам скажу, - вздыхает Олег Леонидович, - те аресты нам обстановку хуже прежнего испортили. Вы же сами знаете, как люди к «подземке» относятся. Поэтому Галину Мартыновну и терпим сейчас, от нее хоть нервотрепки нет. Но на кого она работает, я не знаю, потому что по специальности она не работает.

Она у нас, - плюется словами Хамсин, - крестной тетей работает двадцать четыре часа в сутки, то есть, если невежливо, суется везде со своими западенскими замашками и взаимными услугами. Просто мафия какая-то… К смотрящему в дублеры лезет, не иначе.

Габриэлян кивнул. Олег Леонидович вызывал у него некоторое восхищение. Ведь сидит и последовательно очерняет, открыто, прозрачно, не скрываясь. Очевидно даже грибам. Но каждое слово – правда. И сочетание их тоже от правды не очень отклоняется. Манипуляция осуществляется в открытую и работает именно за счет этого. Попытайся Хамсин вкормить им ту же картину менее прозрачным способом, вызвал бы протест и отторжение. А так – на что обижаться? На интересную экскурсию и вкусную еду?

И уже за кофе Олег Леонидович роняет посреди потока:

- А копать под Юрия Андреевича начали недавно. Еще при Рождественском, но недавно, несколько лет назад. Когда произошел тот первый случай, как бы понятно было – нелегалы, кто же еще? И отсутствие результатов никого не удивляло. Пробегом же. Тут можно десять лет искать, пока концы найдутся. А потом второе убийство – и как тумблером щелкнули, вчера думали, что чужаки, а сегодня уже все знают, что это господин Фальковский… - Хамсин морщится, - Поразительная вещь. Юрий Андреевич, в отличие от многих, со своим состоянием так и не свыкся. Это общеизвестно… Он же тут у всех на глазах буквально сто лет, трудно не обратить внимание. Все знают, что он процесс потребления не любит и старается делать это как можно реже. Что себе подобных не жалует, что способностями пользуется, только по работе и по необходимости. И вот про него, именно про него берут и сочиняют этот поганый бред. И все верят! Как всегда было. – Олег Леонидович разводит руками, - Не поймите меня неправильно, господину Фальковскому не мешает. Он, понимаете, 1906 года рождения и его, с его опытом, трудно чем-либо пронять. Это я возмущаюсь тут. И боюсь. Я поэтому о Попове так жалею. Он правда знал свое дело. При нем в области нераскрытым могло остаться разве что то, что он сам устроил или что ему запретили расследовать. А с этими всеми я не знаю, что тут некомпетентность, что игры какие-то… и чьи. Я не могу понять, кому выгодно.

Олег Леонидович глядит на них с мировою тоской во взоре, потом продолжает:

- Понимаете… я здесь вырос, я довольно тесно работаю с Юрием Андреевичем и видел, и замечал, вероятно, больше других. В последние годы перед смертью Рождественского к нему… обращались. Его ведь уважают. До этого идиотского навета уважали еще больше. Он еще всем вокруг помогал – и советами, и посредничеством, и ресурсами, но держал дистанцию и не играл в эти иерархические игры. Поэтому, когда в столице стало совсем плохо, многие хотели сначала, чтобы господин Фальковский повлиял на Бориса Николаевича, ну а потом, сами понимаете. Чтобы он просто пошел и свернул ему шею. Юрий Андреевич мог. – кивает сам себе Хамсин, - по возрасту, по статусу, по чистой силе - он мог. Он отказался… но, насколько я знаю, вообще никому ничего не сказал. Поэтому, когда слухи начались, я подумал именно о Москве. Что это такой способ обезвредить господина Фальковского, не нападая прямо. Уничтожить его главный ресурс, репутацию. Например. Но я ничего не могу сказать точно.

Из воздуха, опять же, сама собою рисуется картина, где навет был работой негодяя Чжоу – по приказу или по заказу -- а теперь эту версию поддерживают из опасений, из мести и потому что она выгодна слишком многим, включая товарища Головань, которой при уважаемом и крепко сидящем Фальковском чаемого положения всеобщей крестной матери не видать…

«Не врет.- пишет Король. И спрашивает.

- Скажите, а сейчас у вас какие отношения с господином Фальковским?

Хамсин улыбается. Чуть не вздыхает.

- Я здесь работаю сорок с лишним лет. Начинал как строитель. Я был бы доволен просто быть подчиненным Юрия Андреевича и как-то участвовать в том, что он делает. А тем, что такой человек удостоил меня своей дружбой, я счастлив.

«Нет там счастья. – сообщает озадаченный Король. – Восхищается, уважает, но чем-то расстроен и до слез обижен. Не так, чтобы мстить, а просто расстроен и обижен. Одно большое “Ну как же так?”»

- А что вы сами думаете об этой версии? – интересуется Король.

- Что мне думать? – пожимает плечами Олег Леонидович. – Я не следователь, у меня всех данных нет, но Юрий Андреевич, который выпил ребенка – это абсурд. Даже не потому что физиологически невозможно. Этого просто не может быть. Наверное, кто-то по аналогии с Поповым придумал. Мол, вот ваша медицина утверждает, что не бывает у высоких господ полового влечения в этом возрасте – а в данном случае влечение документально подтверждено. Вот и с детьми так же - мало ли что медицина. Где одно извращение, там и другое. А этого не может быть. Это - не он.

Тяжелая убежденность слышна даже без Короля. Но и Король подтверждает: «Он уверен, что прав. Намертво совершенно. Даже не слышу, врет он или нет – так есть, потому что так должно быть. Как у Галилея. На том стою и не могу иначе.»

«Это Лютер.» – говорит Габриэлян. Но он согласен. И больше всего ему сейчас интересно: почему Олег Леонидович Хамсин с двумя достаточно молодыми обыкновенными людьми разговаривал как с высокими господами – или с эмпатами. Потому что с ними в город приехал Кессель, а рабочие параметры Кесселя толком неизвестны никому? Или потому что он после сорока с лишним лет работы в аппарате вообще так разговаривает? Или есть на то иная причина?

- Чуть не забыл. – говорит Габриэлян на выходе из кафе. – А что там произошло на заводе, почему они не спят?

- Да ничего там не произошло, - морщится Хамсин. – Там заместитель директора по производству… в общем, производство он знает хорошо, но у него как Реконструкция не закончилась. Героизма ему не хватает. Очень ему мешает жить, что мы дополнительным специальностям обучаем, ротацию поощряем, а потом «используем этот потенциал на 25%». У него, представьте, в КБ и на опытных производствах инженеры, техники и рабочие в «шкафах» спят, на рабочем месте. Да не только там. Живут люди на заводе. Куда это годится?

"Борьба хорошего с лучшим", - булькает Король. А потом задумывается, потому что вот тут все прекрасно слышно. На заводе действительно случилось что-то серьезное и неприятное. И их сейчас фактически туда послали, даже направили - мол, идите, идите, там копайте.

***

Завод был похож на завод – высокое коробчатое здание из красного и серого кирпича, с узорчатым фасадом, ульями мелких башенок, гребнями труб. Тоже восстановлен – а где фотографий не сохранилось, там просто резвились в том же стиле кирпичного модерна. Поздняя Реконструкция, времена, когда форма здания уже не привязана к функции и хвастаться технологиями прямо уже тоже всем надоело.

Зам по производству был похож на зама – длинный, горбоносый и даже когда стоит на месте, все время кажется, что куда-то бежит. Почему заместитель и почему вдруг конфликт с ним, минуя директора, установили еще по дороге. Директор – на десять лет старше того Хамсина, самое что ни есть дитя Реконструкции, до чистки генома еще годы и годы, даже до правильной работы с беременными руки не везде дошли, не голодает, в тепле, чего еще… В общем, ярко выраженный «короткоживущий» фенотип во втором поколении – едим все, быстро взрослеем, заводим детей, умираем после пятидесяти, к нему букет болезней и список пересаженных органов. Еще прекрасный ученый и замечательный технолог – и в самых же наилучших отношениях с Фальковским. В других обстоятельствах инициировали бы со всем букетом, чтобы голова не пропадала, но здесь Тула. Искать мастера вовне – невозможно, нужно, чтобы пришли и предложили, добиваться предложения окольными путями – недостойно, неприлично, может быть воспринято как нелояльность… но главное – не в характере. Так что директор живет как живется, ведет основную инженерно-техническую, сколько здоровья хватает, а всем остальным занимается зам. По производству.

А зама по производству, с характерной фамилией Абаш, - то есть не просто абхаза, как объяснил Габриэлян, а абхазского негра, хотя по виду не скажешь – принесло из Харькова, с тамошнего металла, университет там заканчивал, а стажировался и вовсе в Льеже, на завод попал молодым специалистом по обмену, прижился и вырос – но тульские порядки для него не родные, а тульский смотрящий тем более…

«Родной ему, - сообщает Король, - исключительно директор. Даже завод не так важен. Хотя важен.»

А еще они оба видят, что белолицый горбоносый человек в рабочей спецовке, встретивший их на проходной и разговаривающий с ними внятно, спокойно и вежливо, дезориентирован до глубины души, до прорывающейся непроизвольной моторики. Одновременно сильно напуган, на что-то очень надеется – и еще больше боится сказать лишнее, поступить неправильно. Навредить чему-то. Будто гости не гости, а сосуд с живой или мертвой водой – и полным отсутствием маркировки.

При первом упоминании о господине Фальковском, внешне слегка раздраженного гражданина Абаша внутри сворачивает судорогой. Интриган Олег Леонидович их правильно навел. Завод явно имеет отношение к делу. Непонятно, какое – где завод, а где убийства – но имеет.

На вопрос, что тут произошло, Абаш Владимир Амберович жизнерадостно отвечает, что произошло тут ничего. Ничего произошло. Но, понимаете, Тула. Город маленький, воробей на лету обгадит, собственных событий – кот наплакал, жить столичными – так своя гордость есть. Вот и раздувают любую муху, пока не лопается.

Король выразил недоверие, Король выразил недоумение… На второй итерации кран открылся – и на гостей хлынул, звеня белыми барашками производственный конфликт. Хорошего с лучшим.

- Потому что Юрий Андреевич у нас – консерватор. И всех желает запихать в консерву. У города и завода – фантастический потенциал. Энергия, вода, сырье, технологии, руки и головы – вы себе не представляете, какие руки и головы. Здесь потрясающие школы и училища. И кружки. И курсы. Тут господин Фальковский молодец и спора нет. Но это же использовать надо! А оно стоит без дела. Наш механический уже сейчас можно автоматизировать не на две трети, как сейчас, а на восемь десятых – за год я вам это сделаю, без потери качества. И нет, он не рабочие места бережет. Рабочие места я займу – оно пойдет в развитие, дайте мне пять лет и все наши лаборатории и эксперименталки мы развернем в полномерные производства. Многопрофильные, гибкие, здесь можно. И умыть их всех с их Кэй-хином и Липецком. Я понимал, пока был Борис Николаевич, много кто высовываться боялся, хотя не до такой же степени! Но все уже! Чего бояться, тут прыгать надо. Мы же это время зря не теряли, у нас разработок до луны – и драгоценная его экология не пострадает, и шуму не прибавится… Ну город вырастет, нагрузка на инфраструктуру увеличится – так не сразу, и это решаемо… Все можно сделать.

И директор наш не против, наоборот, ему интересно, но он с Юрием Андреевичем дружить начал, когда меня еще на свете не было – и представления о темпах у него… тогдашние. А у Фальковского песня времен девяностых. Безработица нулевая, отток компенсируется переселенцами, очереди на завод не стоят, заказов хватает, обновление идет, открытия делаются, жизнь прекрасна – зачем нам еще? Он всю область за горло держит и больше минимума на развитие не дает. И плешь мне проедает, что у меня люди после смены на вторую в эксперименталку идут… да если бы я их туда не пускал, половина уже сбежала бы – с завода и из города! Люди жить хотят – и работать по-человечески, в удовольствие. Расти! Они не виноваты, что у нас тут крайний случай геронтократии… всё Реконструкцию забыть не могут, считают, что нет блага выше отдыха и пирамиды Маслоу выше масла! Липецк тоже со ста тысяч полуночных начинал - а теперь у них там агломерация и они делают все, а мы теряем людей и время! Куда вы думаете от нас едут, в Москву? Нет, туда, в Казань, в Тагил, в Ульяновск, но больше всего - туда. Потому что там - жизнь, а мы уже опаздываем, а скоро опоздаем навсегда.

- Что-то я в этот соцреализм не вполне верю, – сообщает Габриэлян «третьему глазу». – И в конфликт молодого специалиста и партийного ретрограда - тоже. Сравнить с тем же Хамсиным.

- Ну Олег Леонидович с обработки людей живет, - возражает Король туда же. – А этот нет. Потому все и такое… Он про главное говорить не может и думать не хочет, чтобы не просочилось, а чувства переносит на другое.

- Кстати, не преувеличивает – Фальковский действительно гасит развитие. И это важно… но это мне надо подумать, потому что пока это от другой стенки гвоздь.

- И он по-прежнему нас боится.

Они покидают завод, очень много увидев – например то, что все помянутые лаборатории и экспериментальные цеха и правда готовы стать зародышами новых производств – коммуникации подведены, проезды есть, часть просто строили с запасом на развертывание… Юрий Андреевич такую промышленную архитектуру, вероятно, должен воспринимать как что-то, очень похожее на мятеж. У попавшихся по дороге техников и инженеров гости вызывали любопытство, беспокойство, в общем, весь положенный спектр – но ни в процессе, ни за их спинами не разворачивалось то шуршание и шевеление, которое сопровождает настоящий производственный конфликт.

Очень много увидев – и даже поздоровавшись с директором.

- Плохо. – говорит потом Король. – Месяцы. Меньше.

Потом добавляет.

- Это не я вижу. Это он знает и зам знает. На заводе, кажется, не очень знают. Привыкли, что он болен.

Говорят они по-прежнему через внутреннюю систему и «глаз», потому что вокруг – люди. Они пьют кофе в центре города, на Советской, кафе называется «Амнезия» и могло бы располагаться в почти любом времени на пару веков туда и обратно. Окна его выходят на площадь и мэрию, и светящийся рыжим среди вернувшейся мороси памятник тульскому прянику. До Полуночи он был медным – потом медь на что-то понадобилась, а нынешний, согласно проспекту, сделан из здешней оружейной «умной» металлокерамики на том самом механическом, умеет менять конфигурацию, держать и генерировать температуру и множество прочих параметров и, вероятно, при случае, управился бы с городом не хуже нынешних властей. Может быть, даже был бы менее консервативен. Но сейчас, посреди черной осени – давал свет и тепло, и точку, на которую можно было опереться взглядом.

- «Горящий как печатный пряник», - сказал Габриэлян вслух. – Как-то они немного буквально это поняли.

***

- Здесь все понимают буквально, - говорит человек, сидящий у стойки. – А «Амнезия» - это традиция. На Советской всегда стояла какая-нибудь «Амнезия».

Чудная фраза, не менее чудная подводка – все изящество плывущего по реке топора. Поднимем хотя бы легальную биографию гостя и выясним, какие шутки ему могут быть приятны и понятны. Габриэлян фыркает про себя, думает, что «всегда», начинающееся примерно с девяностых годов двадцатого века, это, по местным меркам, еще вполне приличное, длинное «всегда» - но вот скармливать его историку и искусствоведу все же несколько наивно. Кивает, и собеседник в ответ на кивок встает и направляется к ним.

- Можно? Я Захаревич с городского новостного портала.

Невысокий, но какой-то подобранный шатен, в пестром свитере, тоже с башлыком – точно местная мода. Вот это уже ДЖИ, долгожитель, продукт десятилетий работы. Тот ровный свет здоровья, которого хватит на десятилетия. Только вот неуютом, неудобством, окружающей осенью от внезапного журналиста тянет куда больше, чем от того же директора механического – занятого человека, погруженного в любимое дело.

«Он тоже боится. – сообщает Король. – И чего-то очень, очень хочет лично от нас»

Гражданин Захаревич Иосип Владимирович тоже мечтает показать гостям Тулу – только не ту сторону. Не то, что в городе есть, а то, чего нет.

- Работал в пресс-службе мэрии. Ушел, - объясняет он, - невозможно.

Гости знают: уволили. И официально вовсе не за позицию, а за небрежности. Но конфликт был. Местный уроженец. Тридцать два года, женат, двое детей, традиционно, в 17 и в 30. Жена – однако, пианистка, однако, хорошая - уже полтора года работает и живет в Москве, оба ребенка живут с ней. При этом родительский иммунитет у Захаревича имеется.

- Город у нас как матрешка, каждый слой по отдельности и не то что с чужими, тут со своими не разговаривают – кому не надо – тому не надо, а кому надо – поди еще разберись. Например, в Туле как бы есть оркестры, группы, концерты, музыкальная жизнь. Но почти поголовно все – любители. Коллективы предприятий и все такое прочее. Почему? Школы хорошие, кружки отличные. А работы в этой области почти и нет. Здесь музыка – только хобби для тех, у кого есть другая профессия.

Гости обмениваются недоумениями. Начало почти абсурдное. Самодеятельность – дитя Реконструкции. Дешевое развлечение, отвлечение, средство занять руки и время, хочешь радости? – сделай сам. То, что эту систему сохранили, когда отпала прямая необходимость – предмет гордости, а не упреков. Ну а жаловаться на то, что маленький промышленный город сам по себе не может поддерживать достаточное количество людей свободных профессий – это как жаловаться на континентальный климат, сидя посреди континента и отказываясь уезжать. Это не свойство Тулы, оно везде так.

Возможно, предполагает растерянный Король, Захаревич предпочитает верить, что если бы не отсутствие рабочих мест, не разъехались бы они с женой, но приезжие-то тут причем? Или причем?

- Вот почему у нас нет филармонии?! – спрашивает Захаревич, а оливки перед ним исчезают из глиняной миски, будто телекинезом влекомы. - При империи, между прочим – была. Здание прямо тут, за углом, четверть часа пешком. Зал сохранился, филармонии нет.

- Так при империи, - идет в радостно распахнувшуюся ловушку Габриэлян, - здесь и населения было впятеро.

- Так именно. – выдыхает журналист. – Так именно. Вам не интересно, почему его сейчас настолько меньше? В процветающей области, на промышленном узле? Я же говорю – матрешка.

Не только в Юрии Андреевиче дело. Он бы один не справился, все под крышкой держать. Вот вы знаете, например, что Здравохрана один из своих учебных комплексов собиралась делать у нас? Вооот. Никто не слышал, никто не знает. А ведь какие прибыли, приток людей, господ, специалистов, денег. Заказы. Не пускать их сюда – это уже вам не разные мнения о том, как развивать «Тулачермет», это диверсия настоящая. А их отсюда завернули на стадии проекта, они сидят теперь в Калуге – и хоть кто-нибудь из тех, кто вам все восемь глаз проплакал, жалуясь на наши безобразия, вам об этом рассказал? Нет? То-то и оно.

Вот тут Иосип Владимирович становится поразительно похож на гражданина Абаша – но гражданин Абаш им об этаком конфузе, кстати, не рассказывал. А ведь эта история ему бы очень в строку пришлась.

Разговаривать о вещах неожиданных на расстоянии плевка от мэрии определенно не стоит, так что журналиста подхватывают и влекут за собой в номер, пить чай. Король констатирует: очень боится, совершенно счастлив.

Течь из него начинает еще по дороге – и неожиданным.

- Представьте себе, случается прямо здесь в «Амнезии» драка. Можно сказать, семейное насилие – жена мужа в нетрезвом состоянии табуреткой приложила… Мелкое административное правонарушение, скажете? Ошибетесь. Потому что не было ничего. Ни мелкого, ни административного, ни нарушения, ни насилия. Нарушительница – дочка Ольги Викторовны, нашей прокуратуры, Таисия. И в рабочее время они с мужем – инженеры-химики, а в нерабочее – чудят, как могут, и очень любят ссориться. Дома, на улице, за рулем, где хотите. Они и в Москву ездят, - поясняет Захаревич, - но там им чудить намазано только в специальных местах, а здесь везде. Мама хоть весь город передушит, а не даст ничему всплыть.

Еще у Таисии кроме мужа есть жена, вот она – дама серьезная, разработчик рактивок, популярна, праздник этот содержит она и мотив у нее весомый: бесплатный иммунитет, дающий возможность работать, не отвлекаясь. С ее профессией ей собственный светит где-то на стадии «культурного достояния». Зато у прокурорских служебная пайцза все этажи семьи накрывает во избежание давления. Борис Николаич такой им подарок сделал. Так что жена не дерется и не хулиганит, только наблюдает и ущерб оплачивает, и, наверное, вдохновляется. Приходится она вашему знакомому Хамсину родной внучкой. Что, кстати, по документам не вполне отражено, потому что странные вещи случались в Реконструкцию, но весь город знает. Установить родство проще простого, только почему-то никто никогда не пробовал. А вот вам Олег Леонидович про Ольгу Викторовну, скорее всего, много чего рассказал – а о родственных связях не упомянул.

Габриэлян пишет: «А вот это действительно интересно»

- Это так, экспозиция. Теперь пошла разработка. Если вы проверите сводки по городу и области, то эти двое там фигурировать не будут вообще. Даже жалоб на ночной шум не найдете. Ни одного обращения соседей, барменов и прохожих. Когда один завстоловой уперся – его стали проверять. Все. Милиция, прокуратура, та инспекция, эта, просто вот как в сценах из прежней жизни, может, оттуда идею и позаимствовали, почем я знаю. Так затрясли, что он уволился и из города уехал. Но он был упрямый, а прочие - умнее. Пострадавших никогда нет, свидетелей нигде и никогда нет, а наша доблестная милиция под руководством одной очень строгой дамы, вы кажется встречались? ни разу их ни на чем не засекла и на обследование, а потом на лечение не отправила, хотя это их прямая обязанность.

Допустим, люди молчат, хорошо – так у этой компании и на снитчи ни одного попадания… Суд-то у нас автоматический по факту установления правонарушения, судебные боты универсальные, настраивают их не здесь. Поэтому до ботов дело не доходит никогда. Они у нас невидимки, эти двое… Они, наверное, убить кого-нибудь могут посреди главной улицы – и техника их просто не запомнит.

- Это как? – громко изумляется Король, - Снитчи же трансляцию ведут.

- Это у вас в Москве они ее, может, и ведут. – мстительно отзывается Захаревич, - А у нас город тихий, движение небольшое, люди все свои и законопослушные. Зачем нам сложная техника? Я не преувеличиваю, я техническое обоснование читал и у меня копия есть. У нас на городском патрулировании – снитчи класса «Ф», ими фермеры пользуются, овец пасти. У грузового доставщика и то мозгов и функций больше. На мероприятия город что посложнее выпускает, а в обычные дни наблюдение ведет вот эта дешевая штамповка, которой, чтобы слить записанное, нужно вернуться на базу. Так что снитч, повстречавшийся с нашей веселой компанией, просто берет и не возвращается. Ломается, падает, теряется. А МВД ухом не ведет и списывает потери на низкое качество, погоду и это… городской вандализм.

Габриэлян пишет: «Вот так это выглядит на микроуровне. Когда все живут в одном болоте и слишком много вложено, и слишком много потрачено, чтобы это просто бросить, тем более, что до недавнего времени в болоте было намного удобней, надежней и безопасней. А сейчас поздно и даже те, кто хотел бы взорвать крышку – желательно с частью болота – не рискуют это делать».

«И не все знают, хотят ли они» - добавляет Король.

То, что над богатым промышленным городом, славным, среди прочего, своими боевыми дронами и дистантами, и краснояровскими овечками летают снитчи одной – детской, фактически – модели, это очень интересные сведения, особенно ввиду того, что за наблюдение отвечает кто? Городская инфраструктура, за которую отвечает, в том числе, и их любезный собеседник, Хамсин Олег Леонидович, любящий дедушка.

Журналист заводит следующую песнь – про то, как местный химзавод охотится на частный мусор. Он явно мыслит историями, происшествиями, конкретными цепочками, мог бы, мозаики бы выкладывал – и тогда, возможно, больше замечал бы.

А Кессель молчит, потому что причины, по которым Волков послал сюда делегацию из референтуры, проступают как надпись на стене. Тут одним неверным движением очень легко развалить очень перспективную и вполне, вполне благополучную область – в неблагополучных рассказывают другие страшные истории, в совсем неблагополучных их не рассказывают.

- А что-нибудь получше деревенских анекдотов про пьяных мышей вы знаете? – спрашивает Габриэлян. На лице его – тоска и разочарование. Пресыщенный потомственный столичный житель только разогнался – послушать настоящие сплетни, а ему несут какую-то чушь недоразвитую.

- Можно даже про котов. – отвечает Захаревич.

И очень энергично объясняет, почему СБ так неохотно ловила, да и сейчас не ловит «подземку»: не из гуманизма, а потому, что Тула – перевалочная станция контрабанды с юга и востока. Можно сказать, хаб. Причем, часть технологий в городе крадут, потрошат, копируют – и кое-что тоже продают как контрабанду, а кое-что пристраивают в свое легальное. Поэтому нелегальные каналы неприкосновенны – все. Так что господин Муженко правильно бежит из области, потому что без прикрытия со стороны Рождественского ему бы обязательно припомнили и нервотрепку, и скандал, и убытки.

А внутри у него все орет «знаю важное, хочу, хочу…»

“Это он, - говорит Король. - Это он написал”

Габриэлян согласен. Выбор слов, зазоры в аргументации, интонация, характерные ошибки, попытки замаскироваться - у образа мысли и речи есть почерк, не менее узнаваемый, чем отпечатки пальцев. Собственно, по нынешним временам, отпечатки пальцев много проще сменить.

- А не вы ли недавно писали в Москву? – говорит Габриэлян и не уточняет, о чем именно.

- А я. - Захаревич прерывает еще одну черную песнь, начинает кашлять, долго пьет воду. – Я написал. Я так и подумал, когда узнал, что вы приехали. Так обрадовался. Они все сидят, молчат и терпят, а я решил, что не буду. Я точно знаю, установил, и алиби у него ненастоящее, я могу доказать. Дать показания где угодно, кому угодно, перестроенному, эмпату, под препаратами. Я тем самым вечером под его машину едва не попал, так он из города торопился. С меня хватит. Мало, что все это, так он еще и маньяк… Сколько можно. Вообще, каждое слово, сказанное и написанное могу доказать… у меня есть. Я принесу. Может быть, хоть от вас что-то изменится. Я подполью местному все это передавал - толку ноль. Джанку это, а не подполье, ничего кроме денег не нужно им.

Захаревич не видит, как на него смотрят слушатели – наверное, это и к лучшему.

Его аккуратно поднимают, договариваются о встрече, оставляют контактный номер, провожают до выхода. Гость уходит, радостный, отражаясь во всей латуни и не зная, что теперь снитчи и птицы некоторое время будут сопутствовать ему.

- Что мы все-таки здесь делаем? – спрашивает Габриэлян. Он буквально висит в удобном плетеном кресле как особо крупная марионетка, потерявшая ниточки, и только голос неприлично бодр. – Не маньяка же ловим… и кстати, большой вопрос – кто здесь маньяк.

Захлебывающаяся, спутанная, смещенная речь Захаревича все еще звучит в нем. И нет, очень многое из рассказанного было важно и полезно, а история про контрабанду определенно заинтересует Федора Федоровича Рыбака… и если руководство СБ не знало об этой системной краже технологий, и если знало и с самого начала использовало и руководило – вообще-то на них с Волковым это очень, очень похоже. Во втором случае ему нужно знать, что их операции в городе Туле – секрет Полишинеля и известны любому безумцу с новостного портала. В первом - тем более. Вообще, опасная, скверная ситуация. Тем более, что безумец, кажется, неспособен сложить самые простые переменные… и, например, попросить защиты заранее.

- А ему почти все равно, - говорит Король. – Он на самом деле такой, – и изгибается в кресле, показывая, какой: скептичный, унылый. - Не потому что депрессия, а всегда. Это у окружающих депрессия от такого, а у него мировоззрение. Силы есть, интерес к жизни. Слышали же, с каким вкусом рассказывал. Он у них там живет, этот шлемиль, через них. Даже тем скандалистам завидует – у них все время события и сами они кому-то нужны, важны, для них аж кто-то на служебные преступления идет. Сейчас думает, что с ним что-то произойдет наконец – и он станет кем-то.

- Понял. – Габриэлян закрывает глаза. – А вот чего я не понял до сих пор, это того, что здесь делаем мы. Смотрите – прекрасная же область. Тут почти все хорошо. Отток молодых великоват, в два потока – после школы и после специализации, довольно приличный потенциал невостребован… Но в целом – мечта же. Предел коррупции: кража интеллектуальной собственности у контрабандистов и всеобщая привычка решать любые дела под ковром, «по хорошему», «по-человечески». – Габриэлян явно цитирует покойного Чжоу.

Кессель кивает – так резко, что кажется, что стол заговорил.

- В общем, очень много всякого мусора в системе, потому что она поколения два света не видела. Чистить надо. Но это не наша работа, референтуре здесь делать нечего. Еще местная верхушка изо всех сил подставляет смотрящего. Делает это как-то странно, но подставляет. Слухи, которые ходят – разнотипные и из нескольких источников. Их разными руками собирали. И, кстати, большинство не взлетело. Я тут уже целенаправленно обшарил здешнюю сеть за последние десять лет – три года назад «пробные шары» пошли просто косяком, по одному-два в месяц. Основной источник – заводские доски объявлений, наш механический, в частности. Об убийствах мы точно знаем ровно одно – что их не совершил нелегал. Мы даже не можем быть уверены, что их совершил перестроенный… Сам смотрящий на этом фоне ведет себя еще более странно – и, судя по всему, готов на любые меры, чтобы на его территории не селились постоянно другие высокие господа, даже его собственные птенцы, и чтобы происходящее в Туле не выходило из зоны его внимания и контроля, и ради этого сильно тормозит развитие города и области. А на все остальное ему попросту наплевать. Но это опять-таки не наша задача.

- Формально. – улыбается Король.

- Технически. Потому что это медленная ручная сборка, которой нужно заниматься не менее года и не втроем. – Габриэлян морщится и открывает глаза. – Я посмотрел на нашего доносчика, и у меня опять ничего не бьется. Он ведь тоже не врет – приукрашивает, передергивает, домысливает глупости, но не врет. Но зачем он писал донос на гетмана-злодея в ту самую Москву, которая, если верить его же доносу, покрывала маньяка все эти годы? Бывшему руководителю той самой СБ писать? Что это за способ самоубийства такой? А если он не может связать эти А и Б, как он связал все остальное? Кто ему связал? И зачем? И зачем тому, кто может связать А и Б, связываться вот с этим Иосипом Владимировичем?

На лице Короля появляется слегка покровительственная улыбка, как давеча у Захаревича.

— Жена его бросила. Же-на, - повторяет он по слогам. - Она его, конечно, не потому бросила, что он из себя ничего не представляет как профессионал, а потому что на эту кислую рожу, которая во всем видит только недостатки, дефекты и недоработки, смотреть устала и уже просто убить за семейным ужином боялась, еще раз послушав этот нудеж. Но он-то об этом не думает. А думает он, что если он тут разоблачит всех и вся, то его в Москву позовут в какое-нибудь всеерфское издание, и жена вернется. На город ему плевать, и на здешнюю обстановку плевать, и не видит он тут ничего, кроме беспросветного уныния, свинцовой мерзости и провинциальной тоски. Я б даже хотел посмотреть, — с неожиданным злорадством говорит он, — как его в Москву позовут и там тоже все окажется уныло и беспросветно.

Кессель негромко кашляет.

— Ну да, да, достал он меня! - разводит руками Король. — Ну его. Пойду я в душ. Ну что за отрава, а не человек...

- «А в животе у крокодила, - цитирует Габриэлян, - темно и сыро, и уныло.»

Думает он при этом что есть, есть роль, для которой Захаревич подходит почти идеально – роль приманки, жертвы-провокатора. Трепыхается на крючке, ам его – и ты уже на берегу. Но донос в столицу в эту картину не вписывался все равно. Никак. Вот если бы Захаревич дергался в пределах города…

Говорит другое:

- Один из его источников – Абаш, прямо или косвенно. Все мало-мальски системное в словах Захаревича совпадает с услышанным на заводе – причем, он, в отличие от Абаша, не понимает, что говорит. Это с чужих слов… но излагали ему подробно. Вкармливали буквально. Так что скорее – прямо. Если убрать из уравнения донос, - продолжает Габриэлян, - если убрать из уравнения донос, то у нас очень простая ситуация.

В «третьем глазу» вопросительно льется вода.

- Убийство. – поясняет Габриэлян. – Не знаю, кто копал под смотрящего раньше, тут могут быть всякие варианты. Но сейчас под него фактически копает почти все это здешнее сплоченное общество. Господин Фальковский всем мешает жить, господин Фальковский свихнулся на микроменеджменте, господин Фальковский единолично стоит на пути развития и развел в городе болото, господин Фальковский враждует со всеми службами, подрывает авторитет высоких господ – а еще он маньяк, жрет туристов семьями и следующий случай вообще на камеру будет, чтобы никто ничего не перепутал… Или самооборона, например. И не участвует в этом цирке разве что «Омега». А тут донос, комиссия, ситуация уходит на уровень выше – и никто здесь не знает, что нам говорить и в какую сторону окапываться.

- Не думаешь, что нас могли послать разобраться с этим? – спрашивает поток воды из душа.

- Могли.

С шумом, который мешает. Габриэлян думает: могли. Во-первых, Аркадий Петрович по каким-то своим причинам очень заинтересован в тяжпроме – и особенно в его гибкой, многофункциональной части… той самой на которую Фальковский сел сверху, не позволяет развернуть и будет, кажется, сидеть при любых обстоятельствах – раз его политика не переменилась после смерти Рождественского.

Во-вторых, центр сейчас убеждает всех, кто в последни рождественски годы попытался стать анклавом и автаркией, развернуться и выдохнуть – Кощей мертв, царство Кощеево пало, можно и нужно жить как раньше, страной. А Юрий Андреевич этим приглашениям очень громко не внемлет, чем вводит Москву в искушение. В третьих, Аркадию Петровичу категорически не нужны любые скандалы. Все, что произойдет громко, будет непременно использовано против него, и в Аахене, и внутри страны. И в-последних. Волков держится на том, что сейчас он в ЕРФ – единственная альтернатива хаосу. Потом станет иначе, а пока что - на том, что сегодня больше никто не сможет ни взять, ни удержать. А Фальковскому, оказывается, предлагали власть в правящем клане и, соответственно, в стране, если он сумеет сместить Рождественского – эту хамсиновскую сплетню Габриэлян проверял очень тщательно и задним числом букет косвенных подтверждений нашел. Возможно, тогда это был жест отчаяния, возможно – ловушка, в любом случае, Юрий Андреевич отказался. Но факт остается фактом – предлагали и вряд ли это забыли. В общем, у Аркадия Петровича сейчас были серьезные основания желать, чтобы Фальковского тихо закопали внутри собственной области по причинам, не имеющим отношения к столице.

- Но все это не объясняет знаешь чего? – говорит Габриэлян. – Поведения Фальковского. Он попытки его подставить видит? Видит. Он расклад видит? Да лучше нашего. Он понимает, что на нем мишень нарисована? Должен. Допустим, он и вправду маньяк – но он же не идиот. Совсем. В политике и маневрировании он тоже разбирается лучше нашего – он до сих пор на своей должности, и живой, и без потерь для области. И что же он делает в этом положении? Ни-че-го. Нет, прошу прощения, делает. Он нас посылает при свидетелях – и внутри себя при этом веселится и развлекается.

Габриэлян садится в кресле, трет глаза.

- Эта ситуация так или иначе скоро взорвется. И если он маньяк – а там разрыв между убийствами сокращается, заметили? И если он не маньяк, потому что тогда авторы последней провокации точно не могут ждать долго - они уже ждут с мая. А он, значит, столице кукиши показывает. Поскольку среди высоких господ самоубийц нет – повторю вопрос… с кем он связался? Кто на него сделал ставку извне и почему этого вообще не видно… - он мотает головой. - Я эту область, и экономику ее, и все движения всех уже видеть не могу… но нету же ничего. А что-то должно быть… И кстати, - поясняет он входящему Королю, сухому и пахнущему статическим электричеством, - если Фальковский так-таки связался с кем-то извне, это объясняет нас. Потому что мы все-таки не администраторы, не киллеры и не психиатры и все, что мы знаем о работе с маньяками любой видовой принадлежности – это что при первых признаках следует звать специалиста. Кстати, насколько мне известно, ни в одной из местных служб таких специалистов нет – и я не нашел данных о том, чтобы кто-то из них его приглашал… Фальковский, кстати, тоже не приглашал – а ведь, помимо всего прочего, это у него в области три крупных ЧП. Если это не он, у него вся перестроенно-партийная натура должна протестовать от такого безобразия на его территории – а если он, то маскироваться надо… А ничего. С кем же он связался-то…

- Спи. – сказал Кессель.

И присутствовал в этом тихом «спи» огромный восклицательный знак.

Утренний Кессель почти так же печален как вечерний – но отличия есть и Габриэлян предвкушает новости.

«Омеговский» визитер, на которого жаловался Хамсин, оказался и правда господином свойств выдающихся – он умудрился посетить все места преступлений, несколько жилых кварталов и мэрию, не отразившись буквально нигде. Все, что успевали уловить многочисленные «глаза» (частично рассчитанные, между прочим, на высоких господ) и зафиксировать базы данных – размытое темное пятно ростом приблизительно с Кесселя. Но. Сама эта способность и работать, не оставляя следов в людных и провешенных местах, а также желание ее применять, были особой приметой. А там, где есть особая примета, о ней будут говорить, а если о ней будут говорить – об этом узнает Кессель. Он и узнал. Оказалось: в кругах, занимающихся расследованием преступлений против личности, известно надежно и твердо, что есть в ЕРФ некий высокий господин, предпочитающий оставаться неизвестным (вероятно, потому что под собственным именем известен в ином качестве) – превосходный профайлер, а также большой знаток и ценитель маньяков с полувековым отличным послужным списком. Уникальный специалист, которого регулярно одалживают другие государства и службы ССН. Взаимообразно. За услуги и, собственно, самих маньяков. Пищевые предпочтения у господина такие.

Соответственно, Габриэлян вчера был решительно неправ и как минимум одна из местных служб маньяка искала всерьез, ответственно и к специалистам обращалась – причем, к самым лучшим. А еще неизвестно, с кем «Омега» поделилась результатом.

Встречный габриэляновский подарок общему делу нуждался в обработке. Его сборщики за ночь накопили достаточно меда, чтобы скормить аналитическим программам – но результат нужно было смотреть глазами. На него, собственно, очень приятно смотреть глазами. То, что Захаревич рассказал о контрабанде, оказалось… преуменьшением. Сильным. До какого-то момента поток контрабандной техники, проходя через Тулу, просто увеличивался вдвое… чего никто особенно не замечал, потому что в Туле сливалось и снова расходилось несколько потоков. Еще прекраснее было то, что судя по анализу компонентов, значительная часть этого притока, прироста, прибытка шла… с уже почти родного гостям механического и союзных ему предприятий. Совершенно неудивительно, что бдительный Юрий Андреевич заинтересовался качеством сна у рабочих. Удивительно другое – что при этих объемах производства они как-то вообще умудрялись спать… годами. Это с учетом того, что помянутая техника была нестандартной, производилась разными сибирскими городами, из разных материалов, на разных технологиях и документацией, естественно, снабжена не была.

В общем, гордостью Тулы был механический завод – иноземную блоху не просто ковали на все шесть ног, но и разбирали, воспроизводили и потом продавали на рынке как английскую. И – какое замечательное совпадение – скандал вокруг продолжительности глубокого сна случился когда? А вот как раз после разгрома «подземки» и случился.

Заодно куда как понятно становилось, чем именно не угодил господину Фальковскому руководитель тульской СБ Чжоу, прозевавший такую атаку на подземные артерии города.

А после разгрома и скандала все всё учли – если были в регионе какие-то… странности, их свалили на своевременно съеденного Чжоу и его разнообразные темные дела и формы некомпетентности. Гражданин Абаш не то, чтобы совсем перестал клепать продукцию под чужим флагом, но доля тульского товара в общем потоке контрабанды упала – зато у механического выросла доля собственного уже легального «экспериментального» производства, мелкооптового и под заказ… Но без расширения мощностей деньги это были совершенно не те. С другой стороны – при Рождественском у них не было вариантов – после того, как он уже обратил на область внимание. Можно сказать, легализация или смерть. Но Рождественский умер, а ситуация не изменилась. Состояние гражданина Абаша и его техников и рабочих можно понять – рухнули надежды на то, что со смертью Рождественского можно будет перестать жаться по углам, и надежды на то, что Фальковского уберут с Тулы как представителя бывшего правящего клана. Они-то предвкушали работу и прибыль, а фортуна к ним охладела как Земфира. Странно, что идея, что процессу следует еще немного помочь, посетила их только осенью - а если прикинуть, с кем они связаны деньгами…

Можно также понять и Аркадия Петровича. Эти люди, способные склепать что угодно на чем угодно из чего угодно и в отличном качестве, явно ему для чего-то необходимы. И лежат там, где око видит. Но посредине торчит господин Фальковский, так что зуб напрочь неймет. Тут сами собою в голову лезут очень решительные варианты.

Не менее вероятно, что варианты эти лезут в голову не самому Аркадию Петровичу, а разнообразным господам, гражданам и товарищам вокруг него…

В общем, с какой стороны ни возьми, смесь выходила повышенной гремучести и Вадим Габриэлян, стоя на балконе и глядя на черно-золотистую Тулу вокруг и столбы начинающегося дождя на горизонте, почти обоняя скопившуюся за балконной пленкой городскую воду, думает, что пахнет все это дело, как его, напалмом. По утрам и всегда.

Король проснулся в утро, мало отличавшееся от ночи, все-таки отдохнувшим и с двумя идеями наперевес. Первая перекатывалась в голове как шарик, была простой и легко осуществимой. Просто пойти к Галине Мартыновне, подойти к ней правильно – и узнать у нее точно, что же здесь все-таки происходит. Что Галина Мартыновна все очень хорошо знает, замешана по минимуму и, скорее всего, отзовется на волшебное слово, Винницкий был уверен еще с первой встречи. Пойти и сделать мешало ему зудящее под виском ощущение, что выяснить-то он все выяснит… но все его бандитское существо подозревало, что найденная определенность окажется скверного свойства. Необратимого. Это – и подозрение Габриэляна, что Галина Мартыновна может оказаться частью задания. Не был Король с этим выводом согласен. И вообще думал, что Габриэлян мотивы Волкова переусложняет – их просто бросили сюда, в мелкий пруд с лягушками и рыбьей молодью, посмотреть – выплывут ли, не повредив пруд, или их ближайший головастик заест… пруда и местной фауны Аркадию Петровичу не жалко, да и референтуру – не особенно. Разве что к новым потом привыкать.

Вторая идея была еще проще. На самом деле, у них есть всего два корневых сценария – и висят они как ножницы на одном гвозде: так маньяк Фальковский или нет? Если нет, то обо всем прочем можно договориться – это вопрос предложения и рычагов. Если да, то оставлять его здесь нельзя – ни по закону, ни из политического расчета, ни просто по-человечески. Та лекция, финал которой гласил «и бегом к специалисту» была очень убедительной. И соответственно, все упирается в убийства. Предыдущие два случая затоптаны вхлам и недостающие сведения очень трудно будет не только достать, но и проверить. А последний – вот он. Поднять материалы… а лучше - взломать, и посмотреть, есть ли там на самом деле та временная несостыковка, которую уже отметили они сами и о которой так настойчиво говорил Хамсин, или нет ее. Если есть – на чем она держится.

Так что Король дважды за утро вошел в стену, налил себе холодной воды в кофе (и выпил, не заметив разницы), а выпав из этого состояния, сообщил, что все маршруты Фальковского и сохранившиеся реестровые логи мэрии, уличные записи и списки звонков в день-и-ночь убийства выглядят естественно, убедительно и отлично согласованы между собой, но вот при внимательном рассмотрении – и при помещении в контекст – происходит непотребство. Например, расписывается господин смотрящий, получив документ по городскому строительству… В 21:02:13. Работать в такое время – почему нет, когда закончили, тогда и отослали, всем знакомо, сами такие. Но прошлой-то ночью Рождественского убили. Конец света, вообще-то. Борис Николаевич тут были всегда – как так вдруг его нет? Это хуже, чем если бы луна ночью не встала, потому что с луной это случается регулярно, а с Рождественским… И что новая метла будет делать с кланом предшественника, с городами, областями, сотрудниками – неведомо, и очень страшно. В общем, отправительница, ушла с работы в излишние восемь вечера, ничего толком не наработав, как и значительная часть ее коллег… А в 21:02 она покупала в магазине миндальное печенье к ужину. Утешалась, видимо. Вот там, если верить электронике, документ с планшетки и отправила… Что тоже бы ничего – голову, мол, проветрила, успокоилась и по дороге как раз закончила, но не в этот вечер же. А особенно не в ситуации когда таких случаев за тот самый «этот» вечер – уже три. И это Король еще не брался за дело плотно.

Утро расцвело новыми оттенками серого.

Будь они следственной группой, проще простого было бы решить дело – вызываем всех, кто у нас тут начал двоиться, троиться и телепортироваться, и аккуратно допрашиваем их самих и их технику.

- Поскольку мы не следственная группа, - поет Король на мотив каких-то допотопных куплетов. – То этот путь для нас, увы, закрыт.

Зато у прочих путей есть преимущество: вызванный знает, что его вызвали, и окружающие тоже имеют шансы о том узнать. А базы данных мэрии, городская транспортная и личные ресурсы всех вовлеченных – от разнообразных сетей и «умных домов» до персональных чипов и трекеров здоровья при правильном обращении никому докладывать не станут.

Так что неследственная группа садится втроем – естественно, под чай и местные лепешки из кислого молока со здешним тягучим сыром и грибами, а также этим же сыром и яблоками (не только пряниками славна Тула) – и начинает медленно расплетать и разматывать вечер господина Фальковского.

«Три девицы под окном пряли поздно вечерком.» То есть, утречком. И звали их Клото, Лахесис и Атропос...

Размотанное подтверждает: что-то нечисто. Вот господин Фальковский проходит автоматическую дверь, а он ли, на самом деле, ее проходит и проходит ли – уже не установить, от метаданных одни осколки. По горячим следам можно было бы разобраться, но сколько те данные хранятся – неделю? Вот господин Фальковский говорит по телефону с кем-то в транспортном отделе… только сотрудник одновременно общается с кем-то другим – и не по делу общается, а, опять-таки, новости обсуждает. Согласитесь, есть в этом некоторая странность.

Вот четверть часа спустя господин Фальковский даже попадает под городской снитч… тут все совпадает, все бьется и все монтируется, включая метаданные, за вычетом того что снитчи те самые, фермерская дешевка, и снятое с них чохом ложится в локальную базу данных по окончании патрулирования – и если поймать нужную машинку вовремя, данные эти как раз можно отредактировать до того, как они уйдут на постоянное хранение. То есть, конечно, нужно действовать быстро, точно и хорошо знать, где что хранится... и это все много сложнее, чем просто "потерять" снитч с неправильной записью… Но, в целом - ничего невозможного. Кстати, в ту ночь в самом городе ни одного снитча не пропало, но вот сбои и записи сомнительного качества - есть. А дальше идет тот самый подписанный документ… Никто не запрещает подписывать такое на ходу, но. Каждый конкретный момент понятен, объясним, естественен. А весь хронометраж в целом – сомнителен.

И особо сомнителен - на следующие сутки после переворота, когда не тем бы Юрию Андреевичу заниматься, особенно вечером, когда все контрагенты не спят. И уж точно не бродить тут не под луной одному, весенний воздух вдыхая. С другой, кстати, стороны, ни в какой транспорт - чужой ли, собственный ли - Фальковский по записям не садился, а до Ключей тридцать километров и на такое расстояние даже маньяк-перестроенный бегать не будет, другой способ найдет, менее скучный… А с третьей, дорожный снитч как раз с направления на Красный Яр был одним из тех, с кем приключился сбой.

- Кабы я была царица, - говорит Габриэлян, - я бы весь его день спровадила в автообработку на предмет лишних последовательностей… и поскольку я и есть почти царица, я так и сделаю.

Ужасна и чудовищна нынешняя техника – она даже не чихает, там, у себя, принимая объемы данных, даже не жужжит, обрабатывая, и вторая кружка с чаем не успевает показать донышко, как выплевывает система идентичных Фальковских на разных перекрестках, а также то обстоятельство, что в тот всем уже чудный вечер Юрий Андреевич дважды вышел в одну и ту же дверь… подряд с интервалом в полторы минуты. И не входил обратно. Старшему его возраста совсем несложно развернуться и тут же войти через окно, например, четвертого этажа, и, между прочим, с того же Аркадия Петровича сталось бы, просто для удовольствия. Но Юрий Андреевич, как известно отовсюду, включая досье, свои способности не любит и пользуется ими только по необходимости. Ну, может, забыл что, а напрямую быстрее, чем по лестнице... Но в целом, вероятность такого события следовало считать близкой к нулю, а факт редактуры - доказанным.

- Нет у него алиби. – констатирует Король. – Так что же, он у нас маньяк получается?

- Или наоборот. – отзывается Габриэлян. – Кто-то грамотный пришел, сместил эн плюс переменных и создал впечатление намеренного вмешательства. Потому что кабы я была сватья баба Бабариха, то есть, кабы я подставлял господина Фальковского, а у господина Фальковского имелось настоящее натуральное алиби, то меня бы сильно подмывало поиграть вот такими записями и создать впечатление, что алиби-то – клееное. Так что у нас, поздравляю, опять одно из двух. Либо это кто-то местный, грамотный, отлично знающий инфраструктуру – просто на ять ее знающий – и способный вносить поправки быстро, почти в реальном времени… но учившийся не у нас. У нас учат лучше. Да, и работал этот кто-то по свежим следам, в ту же ночь. Либо это кто-то, возможно, именно что учившийся у нас, имитировал такого грамотного некоторое время спустя…

Король взвывает:

- Да сколько можно?!

- Ну извини, - уже серьезно отзывается Габриэлян. - Разматывать версию за версией, как нас учили, у нас просто времени нет.

- И это неправда, - Король ставит кружку на стол, будто вспоминая, что есть вокруг и кружка, и поверхность, и остатки чая, вот, выплеснулись… А то, разговаривая с Габриэляном, очень просто забыть, что вокруг имеется плотный мир. При том, что сам Габриэлян о нем отлично помнит. - Тебе ни задачи, ни сроков не поставили. Может, надоел ты Волкову со своим бесконечным усложнением, вот тебя и сослали сюда, чтоб слышно не было.

- Может быть и за этим, - соглашается Габриэлян. – Я в Аркадия Петровича в этом смысле верю. А сам думаю, что алиби у господина Фальковского вероятнее всего именно что нет. Что не значит, что он виновен. Но алиби – нет и кто-то местный пытался купировать ситуацию на взлете. Регион знает, систему знает, работать с ней умеет, думает быстро, память отличная, взломщик хороший, но не наш – и это не сам Фальковский.

- Почему? – с тоской спросил Король. Тот нечеловек, с которым они столкнулись в мэрии вполне был способен сочинить и воплотить схему любой сложности. Очень быстро и хихикая про себя.

Встал, обошел стол, налил себе еще чаю, не разбираясь, чье это было желание.

- Потому что он не малолетний господин. – вздыхает Габриэлян, - И не я. Он советский партийный работник из первой половины двадцатого века, еще и с западной окраины империи. Германская война, гражданская война, потом советская власть, потом вторая мировая… а потом все остальное. У него опыт однозначный – никакие сложные планы до противника не доживают, раньше сыплются. Возьми его послужной список и сам посмотри. Он все всегда делал просто – и до инициации, и после. Если нужно сложное, будет много последовательных простых законченных действий с гарантированным результатом. А туда, где требуется большее, он просто не полезет. Он так воевал, так область строил, так от Рождественского защищался. Он вообще так живет. Если бы алиби придумывал он, там стояла бы какая-нибудь одноходовка непрошибаемая и мы бы сейчас бились в нее головой. Нынешняя паутина с её «не докажешь, дяденька» - это не его работа. Почерк не тот.

- Это мнения, - говорит Король, отхлебнув и стараясь чувствовать вкус. - Личные оценочные суждения. А где у нас факты? Факт у нас один, что мы ничего не опровергнем и не докажем, потому что поздно уже. И вообще - где у нас план следственных действий? Что мы вообще ищем, что кому доказываем?

Кессель внимательно смотрит на Короля, продолжая пить чай и работать на планшетке. Макушкой как-то смотрит, прямо по-варковски. Взгляд ощущается в позвоночнике.

- Да, да, - кивает Винницкий. - Мне кажется, что пока мы тут сидим и толчем воду в сите, там что-то гнусное происходит.

А пока говорит, пишет в личный чат:

«Габриэлян, или туда или сюда. Выбирай уже, куда мы прыгаем. И ты что, не понимаешь, он за нами смотрит, он контролер фактически, все Волкову сольет или даже прямо сейчас сливает. Почему мы при нем обсуждаем и делаем?»

Габриэлян, конечно, все отлично понимает: и про Кесселя, и про цейтнот. Но Король точно так же знает, что Габриэлян не умеет думать и нервничать одновременно. Сейчас он думает – значит тревогу ему должен показывать кто-то другой.

Тревожиться есть о чем. Вернее, Михаил Винницкий уверен, что задание тестовое. Все в любом случае будет так, как нужно Аркадию Петровичу, иначе он бы посылал не их – новичка, курсанта и зомби – а кого-то совсем другого. Кстати, может быть и послал. В общем, сильно навредить они не могут и Король не беспокоится за город и область. На кону стоит только карьера Габриэляна и, по совместительству, самого Короля. И их маленький заговор на двоих. Вот эти вещи очень не хочется проиграть.

Нужно просто сдать экзамен: найти решение, которое будет правильным или хотя бы терпимым с точки зрения Аркадия Петровича… и делать это Габриэляну, потому что Король ничего угадать не может. При попытке вспомнить, совместиться и поймать логику решений Волкова Король спотыкается и выпадает из собственной колоды – ему страшно, он не хочет, не может вернуться в эту ночь, в этот холод, там ветер свистит между краями ледника, сдувая мясо с костей... А в Габриэляна вселилось невесть что, и он ведет себя так, будто от их действий что-то может всерьез испортиться.

Габриэлян отзывается: «Все не так. Не сливает. Мы его вербуем.»

«Так? Так мы никого не завербуем. Я бы не завербовался. На нас смотреть жалко.»

«Так он не ты и ему на нас в любом случае смотреть жалко. Но ты прав. Третий день. Я-то думал они нас уже на второй начнут тащить и провоцировать и все нам покажут…»

Сам Габриэлян крутит в руках и голове формирующуюся проекцию города – с улицами, домами, демографическими показателями, легальным и нелегальным производством, школами, районами, родственными связями и клиентелами, старыми сварами и запасом прочности… Думает: Король прав.

Думает: Волков прав. Большая часть политических решений принимается именно так: в тумане, при недостатке информации, полной неуверенности в том, какой исход удовлетворит заказчика (даже если заказчик – ты сам, собственно, так еще хуже), полной уверенности, что за пределами освещенного круга ходят хищники, которые бросятся на любую ошибку (потому что ходят), не менее полной – что в освещенном круге они тоже есть и ты не обязательно их видишь… Еще все вовлеченные заняты своими делами в меру собственного разумения и особенно неразумия и не будут давать поправки на твои планы. А если будут – то не на добро. Последствия непредсказуемы, но возникнут непременно. У всего. У действия и у бездействия. Единственная определенность – та, которую сможешь навязать ситуации ты. И она с вероятностью тебе сильно не понравится.

Волков прав. Если референт-1 не может работать в таких условиях, это лучше узнать сразу – и в провинции, в тихом относительно прочном месте, в ситуации, где не случится хотя бы войны. Все прочее, кстати, может. Тут Король неправ. Тестовая, учебная… а мы уже видим, что за сценой вовсю шуруют, как минимум, две, если не три группы местных непрофессионалов с очень хорошей базой под рукой – те, кто запускал обе волны слухов, и автор недоалиби. Такие люди из лояльности, от жадности, от страха могут нагородить невесть чего, а о последствиях думать не будут. Их этому не учили. Не смогут и не захотят. Эффект Даннинга-Крюгера. Этому их в школе в модуле “Человек и общество” как раз учили, но к себе они это применяют не чаще господина Муженко, который имел хоть и локальную, но власть, и натворил дел, впершись со своей уверенностью непрофессионала на чужое поле. Тоже была… учебная ситуация.

Проблема в чем: Габриэляна тоже не учили. Вернее, учили - но не вполне тому. А в области именно прикладной политики у него нет самого важного - опыта. До сих пор он либо работал по конкретным задачам, определяя, «как» и «где», но не «что» и «зачем», либо форс-мажор падал на него с ясного неба и его нужно было разбирать вручную здесь и сейчас, не оглядываясь ни на что, потому что цена невмешательства была заведомо выше цены ошибки, в том числе и большой ошибки. Вне катастрофы, просто работая референтом, Габриэлян даже мелкие рекомендации решался давать, только когда был уверен, что понимает ситуацию не меньше чем на три слоя вглубь. И решения все равно принимал не он. Решения принимал Волков.

Волков прав. Единственный способ научиться – это делать руками. В тех условиях, которые есть. Определиться, какой результат здесь нужен, а потом сложить его. Собственно, это и есть власть. Существо власти. Возможность выбирать – делать или отступить, та цель или эта, тот способ или иной. Выбрать и удержать последствия. Или точно установить, что сам он – аналитик и исполнитель, способный прокладывать самостоятельный курс только в жестких границах чрезвычайных ситуаций, и далее исходить из этого.

Диверсионный же Король, примерив на себя напарника и убедившись, что там что-то сдвинулось с места и, кажется, в нужную сторону, вернулся к делу. То есть к господину Фальковскому и вопросу – маньяк или не маньяк. Толком ощутить смотрящего не получалось – мало данных. Юрий Андреевич даже в записях был лаконичен, сдавлен, и очень занят тем, чтобы минимумом средств проецировать на окружающих максимум неприятных впечатлений. Мелких. Неприязнь. Раздражение. Желание держаться подальше. Образовывал вокруг себя пустоту, как на старых каллиграфических свитках.

И вот тут Король чуть не упал со стула. Кинулся проверять. Проверил. И с большим трудом не начал махать руками.

- Габриэлян, - сказал он, раз уж напарник хочет, чтобы все было на поверхности и вслух. – Он не только чужих господ на своей территории не терпит. У него хуже чем у Петра Великого. У царя все же лошадь и змея, а у Фальковского никого нет. В записях не так видно, потому что там всегда кто-то из мэрии крутится, но ты посмотри в расписание - у него нет своего аппарата, только городской-областной, и он маленький. У него даже охраны нет – и референтов ни одного. Он лично никого никогда не брал ни из нашего училища, ни из других, только в структуры, по назначению. Старый господин, богатая область, а у него вообще никакого «хвоста». Нет и никогда не было. Понимаешь?

Еще бы не понимать, потому что перестроенные конечно плохо переносят других перестроенных – если это не их собственные птенцы и не птенцы птенцов, и нужно много административных усилий, чтобы заставить их работать друг с другом и даже просто жить на одной территории. Поэтому стремление Фальковского не пускать чужих недоумения не вызывало – так все хотят, только не все могут себе позволить. Не заводить птенцов – это уже более удивительно, но тоже встречается и для нелюдей с прошлым Фальковского – отчасти естественно. И все знают, что с возрастом высокие господа все меньше изменяют привычкам и принципам. А вот отсутствие человеческой свиты это – если подумать – фантастика. Человеческое окружение – слуг, коллег, муравьев-охранников, да целые государства… - заводят все. Сибиряки живут смешанными «семьями». Предельно демократичная Служба Рецивилизации образует кибуцы, где человек по ситуативному раскладу может даже командовать перестроенным… но «своё» облако людей вокруг так или иначе есть у всех. Кроме ярко выраженного Фальковского Юрия Андреевича. Подчиненные есть… даже, кажется, несколько друзей - двое установлены точно. А вот неизбежных необходимых мелких спутников на орбите - нет, нет и нет. Ни при какой проверке. Ни под какой лупой. Словно у кого-то из полулегендарных древних варков, которые нынче якобы живут в каких-нибудь недосягаемых горах и джунглях, выходя в мир редко и только с одной целью.

- Здесь просто все привыкли давно, – крутит головой Габриэлян, - и транслируют эту привычку вовне. Хорошо, кстати, транслируют. Я даже зевнул, что в нормальной ситуации алиби-то давала бы свита, а тут этим путем даже не попробовали пойти, потому что все знают, что свиты нет.

Король еще раз попытался натянуть шкуру господина Фальковского, и ощутил ледяное непроницаемое седое одиночество валуна в поле, нет, метеорита в космосе. Ничего общего с полярной ночью внутри Волкова это ощущение не имело, да и нелепо было сравнивать Аркадия Петровича, с его десятками птенцов и птенцов его птенцов с Фальковским. Быть Юрием Андреевичем было… невыносимо холодно самому Фальковскому.

Тут Королю приходит в голову простая как фомка мысль. Если Юрий Андреевич действительно так странен, то в городе точно есть человек, который знает, и насколько странен, и как именно, и в чем выражается, и когда началось… и уж в этой информации отказать не должен. Если правильно подойти.

Исходно они ошиблись, выбирая модель общения, этого исправить уже нельзя – но можно этим воспользоваться. Сыграть наоборот, подчеркнуть. Утрировать. Он встает – и через пять минут возвращается из ванной чуть менее ярким и ядовитым, чуть более молодым. Теперь в нем можно угадать и третьекурсника, и хорошего мальчика из военной фостерной семьи. С юга Украины.

- Я понял, что в моей жизни определенно недостает плацынды. Пойду, проведаю Галину Мартыновну.

Габриэлян кивает, будто все правильно, будто так и надо. Значит, все и есть правильно.

***

Дважды правильно, понимает Король, выныривая из мокрого холода и оказываясь на знакомой кухне. Ему отлично видно, что теперь, вот теперь он соответствует представлениям Галины Мартыновны о себе… “наш” мальчик, хороший мальчик, связавшийся не с той компанией. А Габриэлян – та самая дурная компания. Король ставит в список: выяснить потом, у кого Галина Мартыновна наводила справки, кто подусобил. Он, впрочем, знает, что могло обойтись и без сплетен – поделился кто-то, например, записями аахенской истории… той же сценой в аппаратной. Но это – несущественно. А существенно то, что с Королем Галина Мартыновна охотно делится Юрием Андреевичем и всеми его привычками, будто не было первого визита, где эта вполне важная информация даже не упоминалась.

Конечно, гостеприимная Галина Мартыновна прекрасно осознает, что все, сказанное и показанное ею, само собой, ляжет на «глаз» Габриэляну и будет ей зачтено в плюс… Но в этой конфигурации ей не придется общаться лишний раз с неприятным и опасным референтом-1… даже хуже того, со временно исполняющим обязанности референта-1, с которым непонятно еще, что будет. Связи заводить не стоит, ссориться – не хочется. Через посредника – в самый раз. Ну и хорошему мальчику курсанту Винницкому то, что он сумел разговорить полковника Головань, пойдет в зачет и мальчик за это будет признателен. Простая хитрость не обязательно провальная. Простая хитрость часто работает лучше сложной – потому что для всех прозрачна и всем удобна. Их всех этому учили в школе, даже Габриэляна.

Еще в школе и в Училище им объясняли – люди для перестроенных не только опекаемые и источник пищи. Они прежде всего – источник несмолкающего, неритмичного, непредсказуемого и очень громкого шума почти на всех частотах. Грейдер, кошка, которой наступили на хвост, скандал за тонкой стенкой, нетрезвый рояль, промахивающийся при исполнении «Турецкого марша», погода меняющаяся во все стороны каждые 10 секунд… одновременно. Перестроенные довольно быстро учатся все это блокировать – полностью и избирательно, слышать только то, что хочется или нужно. С одной стороны. С другой, тех, кто работает с перестроенными постоянно, кондиционируют, учат управлять эмоциями и физиологическими реакциями… но в целом, проблема решения не имеет. Особенно с учетом того, что люди, наблюдаемые изнутри – не самое приятное зрелище. В общем, с возрастом у перестроенных растет стремление держать дистанцию… и именно это и есть официальная версия в отношении господина Фальковского.

- На деле, - объясняет Галина Мартыновна, - у него все началось нехарактерно сильно и очень рано, скорее всего, еще в сороковые. Где-то вот тогда присутствие людей начало Юрия Андреевича тяготить. «Хвост» в те поры никто не таскал, и потом он его так и не завел, а сотрудников было много и друзей некоторое количество… Потом заметили – старые умирают, новые не появляются. Из тех, с кем он… дружил, до сих пор дружит, сейчас в живых – двое, оба – пожилые люди. Вы с ними с обоими встречались. – «тетя Галя» выкладывает в тут же созданное общее пространство две папки. – Хамсин из мэрии и директор механического, Млодецкий. Больше для него никто не существует.

Король пытается совместить директора и то обстоятельство, что механический, по всем габриэляновским выкладкам, был одной из труб, через которую в город накачивали вредные для Фальковского слухи. Потом – «существует» Фальковского и состояние здоровья директора.

- Без Млодецкого станет хуже. – вздыхает Галина Мартыновна, - Он… святой человек – половина здешних конфликтов заканчивалась бы черт знает какими склоками, если бы не он…

Жалеет она искренне. Возможно, состояние здоровья директора – большая подмога искренности, потому что полковник стремится занять это самое место всеобщего модератора, смягчителя и успокоителя.

- А вот зам у него… сами видели, какое счастье. Во всех смыслах. Ломит как лось, а слепой как крот. Он уже все вокруг в трубку свернул, чтобы начальство его инициировали… самого только директора забыл спросить.

- Ему же не предлагают, директору? – третьекурсник Винницкий вполне может задать и такой вопрос.

- Абаш поделился? Ну Абаш расскажет… - «тетя Галя» смеется и подкладывает гостю еще печева с творогом и семечками поверху. – У Млодецкого именных разработок столько, сколько ему лет. Ему предлагали дважды. В первый раз за его кандидатуру такая драка вышла... Он отказался. И второй раз, в этом году. Директорат по делам перестроенных представителя присылал. Надеялись, что передумает - Рождественского нет и вообще. Нет, отстаньте, не хочу, не мое, дайте доработать спокойно.

Третьекурсник Винницкий не спрашивает, знает ли об этом Абаш. Даже ему понятно, что скорее всего, не знает. У Короля странное ощущение – будто он спускается по огромной винтовой лестнице и ступени уплывают у него из-под ног, но он не падает. Спираль держит его тем, что разворачивается.

Потом он открывает дело Хамсина – и лестница все-таки уходит из-под ног. Маленький пестрый Король летит, переворачиваясь, куда-то вниз, в черную трубу. Олег Леонидович, мастер-сплетник, образцовый бюрократ и отличный специалист, в молодости был такая заводская, барачная шпана разудалая – в особо разудалом поколении, заметим, - что место ему в жалостной песне (с неизбежно грустным концом) или поучительной истории (с ним же). Это Король знал, это мог прочесть любой человек с допуском и не было в том никакого компромата – если Хамсин сейчас тут, а не в песне, то, значит, вовремя взялся за ум. Повезло – ему и окружающим.

А вот из документов СБ следовало, что за ум Олежа Хамсин не взялся. Не было там чем взяться, поскольку за все, кроме технической стороны, у него отвечало разлапистое «ачотакоа» пополам с «ну клево же» и «да сколько той жизни». Это ж здорово, когда автомат с едой берет и вываливает все свое содержимое на первого встречного (а лучше – на кого-то «своего»), а пневматическая система доставки начинает работать наоборот? Тем более, что выгода и смех были вторичны, а больше всего ломщик-самоучка старался ради самого процесса. Такие не останавливаются. Так что за просто скверными шутками последовали еще более скверные – а потом у шуток появились уголовные определения. Промышленный вандализм, луддизм, терроризм.

Нашли не сразу. Безмотивные преступления вообще тяжело раскрывать, а на дворе стояли времена, когда в рабочих кварталах само преступление и было мотивом. Но нашли – при Попове тульская СБ и не таких мышей ловила. Так что за ум Хамсина взял Юрий Андреевич. Прочел дело и фигуранта буквально из категории на потребление вытащил. Лежит в папке письмо тому самому Попову, мол, отдайте, жалко, это вам не ваша взрывчатка на кого придется, тут голова имеется, просто в головастика пока не тем концом вставлена. Это наш перспективный кадр и наша недоработка, предприятие при отборе пропустило.

Господин Попов и сам был некровожаден, и профилактику считал наилучшим способом борьбы с преступностью, и кадровый голод в области стоял и был виден невооруженным глазом – и кто бы вообще в те годы в таком вопросе смотрящему отказал?

Так что вытащил Хамсина Юрий Андреевич, в порядок привел, к делу пристроил, пока пристраивал, сам привязался. А дело закрыли во всех смыслах – и прекратили, и запечатали. По процедуре положено: несовершеннолетний, перевоспитался, искупил, незачем человеку рабочую биографию портить, не было ничего.

Голова у Хамсина, и правда, обнаружилась – и лежала, кстати, совершенно в другой области. Строить он, как выяснилось, умел в разы лучше, чем «ломать», и когда он вернулся из Казани, на него очередь выстроилась. А еще любые его проекты отличались редким качеством - многослойной «защитой от дурака».

Король читал, летел и понимал – кажется, их водил по городу и тщательно подталкивал в сторону механического автор того самого недоалиби. Вот что б Габриэляну не любить другие фильмы? Припечатал “нуар” - и вот он стоит окрест, нуар.

Потом Король сидит в кафе и пьет горячую воду – от разговора у него осталось ощущение, будто он долго шел по очень холодной, очень сухой пустыне. Прилетел ветер, выпил всю воду через кожу и выстудил до костей.

Галина Мартыновна – он точно знает – не ограничилась тем, что вкормила ему эту информацию. Она много с кем много чем делилась и теперь ждет урожая.

Король пьет и докладывает – потому что информация ценная и проверяемая, почти вся. Если подтвердится, со здешним раскладом многое станет яснее. Из холода и винтовой лестницы у него родилась еще одна идея. Ее одобряют, как и предыдущую – и Король, не отключаясь от глаза, набирает Олега Леонидовича и осторожно и вежливо просит о встрече. Живой контакт все же много надежней записи.

Ему отвечают радушным согласием. Если подумать – сильный перебор. Даже с учетом того, в чьей референтуре Король сейчас стажируется – и под кем – ну кто он такой, чтобы ему охотно отзывалось одно из первых лиц процветающей области? Вот то-то и оно.

- Мы вчера, Олег Леонидович, познакомились с местной прессой. Захаревич Иосип Владимирович.- О встрече с Захаревичем гражданин Хамсин, конечно же, осведомлен. Король в этом уверен не только потому, что «Амнезия» стоит почти напротив мэрии и рассказать есть кому, а Тула – город маленький, не только потому, что гостей «пасут» и люди, и городская система. Он еще ощущает это кожей Олега Леонидовича, сеткой морщин в уголках глаз… Хамсин знает все, что можно установить со стороны – и еще кое-что сверху. И то, что он знает, заместителю мэра и бывшему луддиту сильно не нравится. – Познакомились и наслушались ужасов… просто Бомбей у вас тут какой-то.

- Бомбей. И Калькутта. – улыбается Хамсин. – Зомби в каждом мусорном баке, включая те, что идут на промпереработку… утилизация жаловаться устала. Он у нас работал и его уволили. Нельзя заниматься информационной поддержкой, если работа не нравится. От этого неприятности всякие происходят. Например, директора нашей лесной школы действительно все зовут «Колобком», но фамилия у него все-таки Колобошин – и он не очень был рад обнаружить, что в заметке о школе его имя и отчество приставлены к прозвищу… - Хамсин пожимает плечами, - Нет, это не дурная шутка была, вы же видели это уныние мировое, какие тут шутки… Просто ему это все было скучно и неважно, он путал и не проверял, полагался на электронные системы – а порой и о них забывал. Думать не умел совершенно. Вы-то знаете, что такое косвенные данные, мелкие подробности. Его – не интересовало. Он хотел торт, а работать для него не хотел. Город маленький, - поясняет Хамсин, - а мэрия еще меньше. Так что я и его знаю с его школы еще. Сам потом раз десять и ходил его трясти… ну как можно в своем деле так все портить и путать – он же и с моим направлением такие штуки проделывал.

Хамсин останавливается, морщится:

- Я, вообще-то, требовал, чтобы его от нас убрали. Не тогда, когда на самом деле уволили, а раньше. У нас в 16 году, в сентябре день города, 670 лет с первого летописного упоминания. Серьезное событие, все участвуют, естественно, нестыковок полно, споров – выше глаз и все всегда невовремя… А Захаревич сидел на освещении. Так он вместе с планом мероприятий бухнул на портал мэрии все рабочее пространство к этому плану. Со всей перепиской, комментариями, взаимными пожеланиями и грязным бельем. Целиком, весь объем в реальном времени. Люди работают, друг другу пишут, а оно все на портале вылезает. Самая громкая его публикация. Все считали, что это он разоблачал так, потому что все знают, с кем он пиво пьет. Но тогда его не выперли. Юрий Андреевич сказал, что как раз нарочно такого не сделаешь, только случайно можно, и велел не трогать дурака. Вызвал к себе, пропесочил – и не дал делу хода.

Король ловит себя на том, что сочувствует Иосипу Захаревичу и даже как-то его понимает. Если господин Фальковский так нотации читает, как с офицером Чжоу разговаривал, то вызывают эти нотации только одно желание – надеть говорящему на голову котёл. Желательно с кипящим маслом – чтобы точно заткнулся. Но в Туле такое не принято. Зато в Туле есть универсальный ответ «А вы маньяк!» Но неблагодарность и правда выходила знатная – за такую публикацию можно было потерять не только работу.

- А уволили его позже, что-то он еще там перепутал… июнь и июль в очередном расписании, по-моему… никто не понял, как это у него получилось. Оно же должно автоматически… - еще раз морщится Хамсин.

И, как ни странно, действительно морщится внутри – и недоумевает, хотя и с некоторым злорадством. То ли действительно непричастен к типичному, кстати, программистскому конфузу, то ли отработал внутри свою непричастность из расчета на перестроенных.

- Видимо, увольнение пошло ему на пользу. – заключил Король. – Нас он развлекал не только всякой очень связной городской жизнью, но и историями про местные народные промыслы… и по тому, что нам известно, кажется, не очень много напутал.

Олег Леонидович как-то внутри себя оценивает эту новость, потом кивает:

- Тула – это заводы и транспорт. Про промыслы знают многие, потому что ими фактически занимается весь город. Поэтому их и не трогают. Не трогали. Пока оно держалось в рамках. Вы же понимаете, - с тоской говорит Хамсин, - это же нельзя пресечь. Я имею в виду саму контрабанду. Сибирским городам запрещают торговать легально – они ищут другие пути… и какие-то все равно отыскивают, ну что я вам объясняю. Предприятия просто брали долю за то, что оно текло через нас – брали аккуратно, технологиями и деньгами за их продажу, честно делились полученным и все было тихо. А потом появился Абаш – и увидел, какие возможности оно дает, какое пространство… и кто будет искать подделку, если наша продукция идет вровень с оригинальной или даже превосходит ее? Масштаб как-то выпал из поля зрения почти у всех – и трудно же отказаться от интересной работы, приносящей такие доходы. Деньги всегда всем нужны - и заводам, и городу… Нам было очень трудно удерживать это все в рамках – чтобы не просочилось. Не удержали, судя по вашему визиту…

Тот скандал в 18, когда к нам нагрянули с проверкой, помог – все как-то сразу поняли, что может случиться. Все, кроме Абаша… этот умный-умный, а такой дурак, что не понимает что делает и где живёт… Если бы про то, насколько мы во все это влезли, прознала Москва – и то было бы плохо. Нарываемся и не делимся. Борис Николаевич таких вещей не прощал. Но это, на самом деле, пустяки. А вот если бы во время той же охоты за «подземкой» - или просто по любой дурной случайности мы засветились перед ЦСУ? Они-то за сибирской контрабандой во все снитчи охотятся до сих пор, в том числе и здесь. И, кстати, у нас каждый эрг стерегут, каждую человеко-минуту, и не потому что в чем-то подозревают, а из принципа! Вот вылезло бы… и что бы было с нами, с городом, с областью, со страной? Что бы стало с Рождественским, а теперь с вашим шефом? Вы же понимаете, что. Ну вот и все поняли – и вернулись в рамки. А Абаш пережить не может, мечту ему порушили…

***

Пока Михаил Винницкий пил чай с плацындой, а потом горячую воду, временно исполняющий обязанности референта-1 предавался разврату.

То есть, заново и с куда лучшим разрешением отслеживал ту самую контрабанду, прежнюю и нынешнюю, и пути ее распространения. Отследив же, пришел в ужас. У Габриэляна больше не вызывало вопросов нежелание ОАФ связываться с господином Фальковским, хоть какие слухи про него ходи. Никто не устраивает ядерный взрыв над собственной лабораторией. Организованное европейское подполье и его маршруты переброски были включены в схему контрабанды не хуже «подземки». Даже лучше, потому что «подземка» интересовалась только деньгами, связями и прочими нужными для ее работы вещами, а ОАФ – и самими технологиями. Так что работали они не за страх, а за совесть и выгоду. На себя. И Юрий Андреевич мог спать совершенно спокойно. Убийство, неминуемое расследование, приход новой команды, неизбежный при этом погром в администрации области – и это в лучшем случае… да вы с ума сошли? Не так много в мире мест, где можно зарабатывать такие деньги с очень небольшим риском – и без всяких этических сложностей. Что плохого в том, чтобы помочь сибирякам наплевать на аахенскую экономическую блокаду? Что плохого в том, чтобы помочь городу Туле нажиться на этой блокаде? Ну и вот.

Было теперь понятно, что еще на первом убийстве в подполье испугались всерьез – а действительно, не наши ли это, не напоролись ли чертовы туристы, иногородние и неграмотные, не знающие, каких маршрутов избегать и в какую сторону отворачиваться «as the Gentlemen go by», на чью-нибудь «тропку»… Убедились, что, кажется, нет – и успокоились. А зря. Совершенно зря.

Во-первых, потому что вероятность оставалась. Все четыре погибших семьи – не местные. Все убийства – на направлениях, где могли проходить маршруты. В том, что жертвы последнего случая поставили палатку там, где они, в теории, могли увидеть лишнее, Габриэлян был почти уверен. Ну не с неба же упало местное поверье, что на Ключах об эту пору ночевать не надо, а надо – на ферме, под крышей… при том последний несчастный случай, приходившийся на эти места, произошел сорок лет назад и днем? Могли подвернуться, могли увидеть, низкая вероятность, но не нулевая.

А во-вторых, потому что им всем невероятно, нечеловечески повезло, что Захаревич отправил свой донос на гетмана-злодея именно Волкову и именно сейчас. В мае, когда аппарат трясло и лихорадило, этот документ с легкостью мог провалиться между ведомствами и попасть не в те руки. А еще Захаревич мог послать его не советнику, а в то же ЦСУ. В обоих случаях на месте города дымилась бы воронка с подписью «государственная измена»… и еще много чего интересного наблюдалось бы на месте Москвы. Потому что… ладно прорыв блокады. Ладно, нелегальные деньги – второе по серьезности преступление в мире коммунизма и почти полной финансовой прозрачности. Но одно все-таки дело, когда кто-то гонит контрабанду, а подполье этот товар покупает и пользуется, а другое – когда можно доказать и на пальцах показать, что то или иное оружейное или коммуникационное счастье было сделано здесь и получено подпольем с завода в обмен на доставку товара на западноевропейские и южные рынки… и спасибо еще, что не под заказ, хотя может и под заказ…

- Король бы тут непременно сказал: "Вы не думайте, наш Иосип не пожалел город и страну он не пожалел. Он просто не догадался, что так можно." - сообщает Габриэлян вслух и слышит тишину, очень похожую на смех.

Теперь Габриэляну наполовину кажется, что, отправляя их разобраться, Аркадий Петрович все-таки имел в виду именно донос и доносчика. Не производимый ими шум, не то, как они скажутся на местной внутренней политике - а буквально донос и доносчика, и всю сумму опасности, которую они представляют. Проблема в том, что бесполезно (хотя все равно необходимо) затыкать рот одному вредному дураку, если о происходящем так или иначе знает полгорода (и даже те, кто не участвовал, пойдут в категорию за недонесение) – и неизвестно еще, откуда на дурака протекло (помимо, собственно, Абаша) и с кем он успел пообщаться… Но если нельзя убрать наводнение, можно вычеркнуть имение.

На этой мысли Габриэлян проверил системы безопасности, проверил их второй раз – и отправил в сложное путешествие по сети запрос на контакт и временный адрес, по которому контактер мог бы проявиться. Осколочная группа «Небесная справедливость», с которой он так мило посотрудничал в деле Литтенхайма, к вопросам безопасности относилась почти так же серьезно, как и он сам – большой плюс в их анкету. Второй плюс – серьезная опасность, угрожающая гражданскому населению, могла подвигнуть их на многое.

«Небесная справедливость» довольно громко рассорилась с руководством ОАФ, но связи там сохранила и в области профессиональной пользовалась большим уважением. Если они придут в ОАФ с предупреждением об очень вероятном провале в Туле и необходимости насухо очистить область, к их словам отнесутся серьезно. И с вероятностью успеют - до того, как кто-то все же бросит петарду в этот заполненный мучной пылью склад.

Контактер проявляется, принимает шифрованный пакет, некоторое время его переваривает – и после длинной паузы отвечает, что операция не их, что подробностей о том, что творится в Туле, у них нет, но ОАФ уже знает, что пожар, и «подземка» в курсе, и меры будут прямо сейчас - совершенно сухо станет в области и чисто. А в курсе они, потому что прошла утечка из местной СБ.

Из этого Габриэлян делает два вывода: во-первых, «Справедливость» тоже вовсю пользовалась здешней техникой, а может и деньги в Туле зарабатывала, а во-вторых, Галина Мартыновна чудо что за женщина. После чего он благодарит контрагента за сведения и оперативность – и сбрасывает ему пакет на Захаревича. Пока просто так, на всякий случай.

Всё это шло параллельно с не менее увлекательным направлением расследования. Практически сразу после ухода Короля неследственной группе доставили наконец кое-какие материалы из базы СБ, и сложность, с которой их добывали - с уровня референтуры господина Волкова! - уже кое о чем говорила. Материалы же, ощипанные как фермерская курица перед варкой, и сама их неполнота говорили еще больше.

- Скажи, Габриэлян, - внезапно заговорил вслух Кессель, - зачем высокому господину заливать место преступления уничтожителем биомаркеров?

Габриэлян ознакомился с результатом анализа. Место последнего преступления было обработано на совесть, методично и тщательно, абсолютно нелегальным и очень эффективным биологическим уничтожителем улик производства Томска. Никаких кожных выделений, волос, частиц кожи, одорантов и прочих следов присутствия нападавших не осталось. Тела жертв тоже были очевидно повреждены фагами.

- Два варианта, - отвечает Габриэлян. - Чтобы подумали, что это были люди. Или это были люди. Нет, три. Или по очереди.

В деле всплыл еще один интересный факт: вскрытием и экспертизой занимался вовсе не местный судебный патологоанатом, а приглашенный СБ специалист, и вскрытие проводил он не в Туле.

Габриэлян некоторое время рассматривал снимки с места преступления, в основном, изображения младшей жертвы. Потом вздохнул и набрал номер одного старого университетского знакомого с большим полевым и лабораторным опытом, хотя и не в криминалистике. Доктор Сиверцев отличался не только невероятной эрудицией в медицинских и биологических темах, но и полной погруженностью в свою работу. Вопросы “что это, откуда, каков контекст и почему ты это мне показываешь” интересовали бы его в минимальной степени, а примерно минут через 15 он забыл бы и вопрос, и свой ответ, и сам факт обращения. Ну отвлекало что-то там, кажется.

- Скажи, Сиверцев, мог бы, теоретически, высокий господин сделать нечто такое?

Собеседник глядит на экран очень недолго. Нужно знать, с какой скоростью он соображает, чтобы не обмануться кажущейся легкостью.

- Ну… если в медведя поиграть решил? С ними бывает. - Институт Здравохраны, в котором работал Сиверцев после окончания МГУ, стоял в Ивано-Франковске, и о том, что бывает с варками на вольном выпасе, доктор знал больше многих.

- А следы потребления?

- Отстань, Габриэлян, я тебе не поисковик, - морщится Сиверцев, щелкает пальцами и на планшетку к ВА слетает страница какого-то документа.

“Методические указания по проведению экспертизы на предмет отличения признаков потребления перестроенными от имитации с целью сокрытия преступления” - и недлинный список указаний по проведению посмертных анализов. С нормативами. Правда, референсные данные начинаются с возраста 11 лет, так что сами по себе они бы не пригодились. Вот только соответствующих данных в деле об убийстве просто нет. На родителей есть, и родители явным недвусмысленным образом были незаконно потреблены неким перестроенным лицом, а на ребенка нет. То ли анализы не проводились, что вряд ли. То ли, что вернее, изъяты. Потому что…

- Имитация, - констатирует Кессель.

- Любитель, - кивает Габриэлян.

Профессионал, даже просто человек, готовый к тому, что частью его работы - или его борьбы - является насилие, нашел бы способы избавиться от тела случайной жертвы менее нелепым и безнадежным способом, чем имитация потребления. Имитация потребления выдавала мирного гражданина, даже не питавшего интереса к криминальным драмам и рактивкам. Имитация потребления четырехлетнего ребенка выдавала то ли попытку выставить господина Фальковского особо опасным маньяком, то ли желание кого-то подставить, например, местных контрабандистов.

Под выразительным взглядом Кесселя Габриэлян добавляет: - Или попытку изобразить сумасшедшего нелегала. В любом случае, это человек или люди, местные, неопытные. И с доступом к сибирской химии, которая не всегда и у “подземки” есть. В норме. А здесь Тула, так что фаги могут лежать в заначке у кого угодно.

- Здесь нужна следственная группа, - говорит Кессель. Габриэлян каждый раз вслушивается в то, как тот говорит: ни одного лишнего или неточного слова. Необходимый минимум, и каждое входит в сознание слушателя как детали головоломки друг в друга. - Не наш уровень. Доложить Аркадию Петровичу. Если он решит, вернуться и заниматься нашим направлением.

Спорить тут не с чем. Оптимальный маршрут с учетом всех факторов проложен и озвучен.

- Хорошо. Завтра. А сегодня я еще хочу проверить кое-что. Если это все-таки не Абаш и не Хамсин, то прямо рано утром встаем и едем в Москву.

Но расследование – нормальное тщательное расследование и нормальное тщательное распутывание всего безумного административного клубка… право, название романа: «город, в котором сто лет не делали уборку»… в общем, все это потребует одного важного ресурса - времени. Часть они уже купили – убрали из тульского гадюшника уж совсем противозаконных квартирантов, ОАФ с «подземкой». Следующий пункт – Захаревич. Пока он еще с кем-то не поговорил.

- Иосип Владимирович, - сказал Габриэлян в ответ на щелчок соединения, - зайдите к нам сегодня вечером, пожалуйста.

С журналистом, к счастью, ничего делать не нужно – предложи поехать в Москву и изложить свою позицию адресату доноса, так Захаревич сам побежит. Мечта у человека сбывается.

- Но Галина наша гостеприимная Мартыновна… - Габриэлян восхищенно разводит руками, - Вот нервы у человека – смотреть, как мы во все это тычемся, понимать последствия, подбрасывать нам фрагменты и продолжать сидеть на основном массиве данных. И ладно мы. У нее тут с вероятностью 99% по городу ходит, работает и к ней на чай с выпечкой заходит человек, затеявший все это с ребенком. В лучшем случае, с трупом. У нее тут кто попало лезет со своими алиби и своими провокациями в… фактически орорный могильник. Железные нервы, резиновая совесть и очень интересное представление о безопасности. – Восхищение сплывает с лица вместе со всем прочим выражением. – Я думаю, что мне… - и звук этого «мне» не обещает полковнику Головань ничего хорошего.

- Следует написать отчет и направить господину Рыбаку. – заканчивает Кессель.

Габриэлян внимательно смотрит на него и кивает. Коллега прав. Галина Мартыновна наверняка обо всем подробно и своевременно докладывала наверх. Любые иные варианты – не про человека с ее опытом и биографией. А вот что ей приказывали сверху – и приказывали ли, - вообще не дело референтуры советника. Хотя, возможно, и советника, и нового главу СБ ЕРФ заинтересует, как именно полковник Головань выполняла приказы. Если, конечно, журналист Захаревич - действительно беспривязный идиот без руля и ветрил, а не участник учебной операции.

Впрочем, если операция учебная, то изложить своё видение тем более необходимо.

- А у Галины Мартыновны…

- Происхождение, образование и должность.

Новости от Короля ложатся в образовавшуюся сетку как всегда там стояли. Заполняют пустоты. Вот тут была дыра и бессмысленное нагромождение квадратиков, а вот данных добавили и черное длинное дополняется до пистолета, серое – до ножа, а фигур на картине как минимум три…

Габриэлян морщится и думает, что Абаша тоже придется изымать – и вот его уже силой. Он, возможно, прекрасный инженер и уж точно замечательный организатор производства и лидер – это надо же столько народу запрячь и убедить, и сговорить в эту безумную затею. Да еще сделать так, чтобы даже по отключении части денег они остались заинтересованы в тебе, а не в смотрящем. Выгода выгодой, но при нормальном положении дел большинство бежало бы без памяти от такого уровня риска, а у Абаша получилось – и сейчас его поддерживает довольно большая фракция (и Хамсин данными поделился, и сам Габриэлян проверил). Но главное в Абаше то, что он – та самая искра в порох.

То есть, вероятно, Абаш понимает, что жив, пока ему не нашли замену, на которую можно будет твердо положиться во всей этой нелегальщине, и еще – пока жив директор. То есть, вероятно, он думает, что нужно торопиться – и, при удаче, Фальковский уйдет, а все прочее останется как есть… разве что Млодецкий станет работать по ночам и много больше, чем последние десять лет. И не думает, совершенно не думает, что будет при неудаче. Не с ним – тут все понятно. С драгоценным его директором, с драгоценным его проектом, с городом, областью, сотнями тысяч людей… Что будет при частичной удаче… Он не думает – и пичкает сведениями кого попало, лишь бы передавали дальше, он настропалил этого Захаревича и – кретин! – натравливает население на смотрящего… На нечеловека, который стоит между всеми ними и смертью. Потому что ну каковы шансы, что новый смотрящий сам по себе согласится принять город как есть и сунуть голову в петлю? Даже за все эти деньги? С учетом того, что информация уже наполовину пролита? Никаковы. Среди высоких господ нет самоубийц…

- Заколдованное место. – констатирует Габриэлян, - Все вцепились в территорию как перестроенные, а опасность игнорируют как полные люди.

Абаша в Туле оставлять нельзя. Поскольку, по данным на сегодняшний день, людей он, кажется, не убивал, а провокации устраивал только информационного свойства, возможно, он пригодится где-нибудь еще, но здесь – нельзя.

Хамсина нельзя оставлять нигде.

Самое печальное – что, в отличие от предыдущих фигурантов, просто увезти Хамсина тоже нельзя. Абаш не один, но его подчиненные и союзники не заинтересованы в шуме, могут позволить себе ждать и как-то договариваться с центральной властью. Вняли же они Фальковскому. А вот те, кто помогал Хамсину делать это алиби, кто выделял ему технику, кто прикрывал его, кто исполнял его приказы или закрывал глаза на его действия (городская информационная инфраструктура не то место, где можно так решительно и так систематически переписывать реальность и остаться незамеченным, во всяком случае - человеку), они все будут знать, что безопасности им – до первого медикаментозного допроса. Что они начнут делать и где предел их страху – неизвестно, потому что неизвестно, кто они, где, сколько их. Собственно, это информация, которую следует достать из Олега Леонидовича первой.

Что будет делать господин Фальковский – тоже неизвестно. И это вторая серия.

- Черной-черной ночью в черном-черном лесу мокрые промерзшие дураки допрашивают пожилого человека. – сообщает воздуху Габриэлян. Воздуху, потому что Кесселю-то все и раньше было понятно.

В норме, в норме, а не в Туле, можно было бы обратиться в наименее замешанную из городских служб, пообещать ей нужное и дальше спокойно действовать по протоколу и процедуре. Тихо – но по протоколу и процедуре. В Туле единственной службой, которой как-то в чем-то можно было доверять, была не пустившая их на порог «Омега». А «Омега» принципиально не занимается людьми и очень плохо относится к попыткам навязать им такие занятия.

Не в норме можно было бы буквально снять Олега Леонидовича с улицы, утащить Москву – все-таки недалеко, особенно, если по воздуху – там спокойно разобраться и вернуться уже следственной группой. Но в Туле… сто против одного, что об этом прознает хотя бы одна из местных служб и, с вероятностью, те самые подчиненные, так что, по возвращении, города можно и не застать.

Соответственно, завод следует предупредить, что их будущее – и наличие у них этого будущего - зависит от того, насколько разумно они себя поведут, Захаревича усыпить и упаковать, чтобы не мешал – а гражданина Хамсина уволочь в тихое место и там очень быстро разобрать на информацию. С поддержкой в виде Короля, но, к сожалению, без медиков.

Глупо, опасно и противоправно – сообщает воздух над Кесселем.

- И это если сверху на нас не упадет кирпич. – добавляет Габриэлян.

***

Дорога на механический уже вызывает дежа вю, хотя, вроде бы, всего один раз и ездили, а кажется, что не меньше сотни – и что всегда теперь так будет и не изменится. Пленочное покрытие внизу, асфальтовое небо наверху, черные трещины деревьев, бурый кирпич, неистребимый запах простокваши, сопутствующий туману.

Гражданина Абаша нет на месте. Официально - уехал на очередную экспериментальную площадку. Неофициально (гости тоже не без глаз) нет его там. Зато их вполне рад принять директор. Станислав Александрович он по документам, а хочется называть его как Габриэляна, по фамилии. Потому что какой он -ич, Млодецкий он, и все его складки кожи, марсианский купол лысины и все желтые и серые пятна, даже губы, обметенные темным, несущественны. Пока директор жив и здесь, весь он прочный, весь он прозрачный, весь он острый – но совершенно незлой, глядишь на него и видишь – можно положиться.

«В твоем кино, - пишет Король, - быть бы ему главным злодеем…»

Сам он не уверен, что у них тут не кино.

Когда глушилка отсекает все внешние звуки, Габриэлян говорит:

- Станислав Александрович, ваш заместитель по производству едет с нами в Москву. Назовите, пожалуйста, кандидатуру другого преемника, чтобы завод не пострадал. – думает и добавляет. – И дополнительную кандидатуру.

Старый и очень больной человек не говорит «у вас нет таких полномочий» и «на моем заводе распоряжаюсь я» он тоже не говорит и даже тень его не нависает лишнего над возомнившими о себе гостями. Просто вежливо спрашивает «почему?», а неудобно им становится как-то своим ходом, самостоятельно. Очень хороший высокий господин получился бы из гражданина директора, в ДПП не ходи.

- Потому что совершенно не исключено, - спокойно поясняет Габриэлян, - что ваш новый преемник тоже вскоре поедет в Москву.

Отвечает по существу и совершенно корректно – на механическом даже робота-уборщика не найдешь, чтобы не знал, что на заводе творится, а среди руководства таких и подавно нет. С другой стороны, будущий директор и должен быть из числа тех, кто полностью в курсе. В противном случае, у него даже демонтировать схему не получится… если будет принято такое решение. В общем, всем хорош ответ – да не на тот вопрос.

- Почему? – повторяет Млодецкий.

Гражданин Млодецкий не напоминает, когда он родился, что он видел и что он делал, чтобы этот кабинет и гости в нем вообще могли находиться тут. Он об этом даже не думает. Он просто хочет знать – почему. Чтобы решить, что предпримет. Что именно.

Габриэлян поднимает брови и так же медленно и мерно отвечает:

- Потому что ваш заместитель по производству производил, частично производит и собирается впредь производить контрафактные копии сибирской контрабанды в особо крупных размерах, - Габриэлян даже не улыбается, выговаривая эту чудовищную конструкцию «вор у вора идею украл и как ворованное продал». – Включая аппаратуру для изготовления поддельных идентификаторов личности, но не ограничиваясь ею. Использует подполье в качестве транспортного канала. Торпедирует всех, кто ему в том мешает. И нарушает технику безопасности.

Млодецкий смотрит на него прозрачными каменными глазами.

- Странный предлог. Мы ставили опыты, пытались расширить ассортимент, но этот проект закрылся в восемнадцатом. Вся нынешняя продукция не нарушает ни законов, ни стандартов – и в любом случае сертифицируют ее как экспериментальную. Кроме того, почему вдруг мой заместитель по производству? Ту программу разрешал и запускал я. Новую, впрочем, тоже. Это даже можно отследить по документам.

Габриэлян смотрит на пожилого человека, который родился и сложился в начале Реконструкции. Можно сказать, он - дух Реконструкции. В ситуации с нелегальным производством на основе сибирских нелегальных технологий он видит ровно одну проблему, да и то отдаленную: риск попасться Аахену с его безнравственно навязанными ЕРФ квотами и ограничениями. Эти люди всю жизнь так крутились. Они так страну из кусков собрали. Их за это хвалили и награждали, но обойти Аахен, показать в его сторону натруженный рабочий кукиш - доблесть и большое личное удовольствие. И Рождественский, и Волков, и Рыбак и прочие отцы Реконструкции эту позицию не просто разделяли, они ее насаждали. Такие как Млодецкий подняли страну из руин и сделали ее лидером ССН по всем показателям не почтительным соблюдением указивок Аахена. И вот это “это я решил, это мое решение” - тоже очень типично для Реконструкции. Если уж попались, то лучше пожертвовать одним, свалив на него всё - обманом и самоуправством заставил, остальные не виноваты, не понимали, не могли… А изменение обстановки и тем более политические веяния товарищ Млодецкий не заметил просто в силу возрастной ригидности. “Мы так страну подняли - мы еще и вас всех работать научим”. Заместителя вот научил…

И, хотя это как-то забылось в текущем деле, Юрий Андреевич Фальковский - один из тех отцов Реконструкции.

Король движется вперед с каким-то странным хрустом, будто лед проламывает:

- Вы, значит, подписывали? А что ваш Абаш всю эту историю о вашей контрабанде человеку с новостного портала вкормил, частично – с именами тех идиотов, которые рискнули с вами сотрудничать, и эту бомбу отправил, считай, в свободное плавание, это вы тоже подписывали? Вы же с Фальковским, с Юрием Андреевичем, сколько лет дружите – сорок? Пятьдесят? Что ваш Абаш слухи про него через завод распускает, будто он маньяк и маленького ребенка выпил – вру, двух - это вы тоже санкционировали? Это вас просто устраивает или тоже ваша программа?

Габриэлян думает: «интересное было бы решение, если бы это было решение». Не мешает, потому что поздно. Видит возмущение в глазах Млодецкого.

Король не видит и не слышит – выбрасывает перед директором арию Захаревича о контрабанде, донос и последней картой - те самые образцы слухов с источниками и анализом.

- Может, вы еще на собственную «Проходную» не заходили и не видели, что там несут и что туда вносят?

- Не заходил. – подтверждает Млодецкий, - Давно.

Он по-прежнему спокоен и держится прямо – но теперь гостям опять видно, что он очень болен и на десятилетия пережил свой яд… и что он уже не директор на этом заводе. Не в том смысле, в каком сам считал правильным. Его, наверное, хватает только на технологии, внедрение и немного – на урегулирование конфликтов. С остальным его не беспокоят… Но читает быстро. Понимает – тоже.

Король стоит столбом и смотрит на дело рук своих. Даже не пишет в канал: «Он, оказывается, ничего не знал…», потому что незачем.

- Ко мне Хамсин заходил еще весной… - медленно сообщает Млодецкий. – И потом. Просил унять моего заместителя. Я его, оказывается, не понял. Вас я понял.

Он сдвигает пакеты данных чуть в сторону, под рабочую руку. Так же медленно кивает.

- Я подумаю над вашим вопросом.

Речь, конечно, идет о кандидатуре нового заместителя. Товарищ директор – что бы он ни ощущал сейчас внутри себя – отлично осознает суть административной проблемы. Все это происходило на заводе и вокруг завода, но никто из коллектива и никто из руководства – лично им выращенного руководства – не пришел с этим к нему. При том, что виделись - ежедневно. Даже возмущенное «вы это как?» только что орал ему не свой заводской дурак, а посторонний из волковской референтуры. Тому могло быть множество причин и с ними придется разбираться.

Они вежливо прощаются и выходят и не слышат в спину даже «до свидания». Млодецкий уже занят – работает.

***

По дороге Король бухтит: - Не знал он. Не понял он. Святой человек. Жертвенный. Все я, я, только я, меня берите и судите. А сам развел срач и делал вид, что не чует, чем пахнет. Классика жанра же. Наша Маша не могла такого сделать, она хорошая девочка! Распустил этого Абаша, тоже мне, директор, глава предприятия. Если уж ему Хамсин говорил, то сколько раз, наверное, свои говорили? А до него не доходило, ну да, как же!.. Не хотел - вот и не доходило. В любимчике разочаровываться не хотел. И портал заводской он не видел, и в столовке ничего не слышал, ага...

- Ошибаешься, - говорит Габриэлян. - Абаш действовал его именем.

- Ой, вы его таки послушайте! У директора завода распустилась Тень, ага.

- Распустилась. – кивает Габриэлян, - И расцвела. И получилось это у нее по трем причинам. Во-первых, у Млодецкого действительно не было сил следить за всем – и давно, лягушка варилась медленно. Во-вторых, Абаш во всем, кроме кампании против смотрящего, двигался в том же направлении, что и сам директор. Что ж не считать, что он действует по поручению? А те, кто сомневается или несогласен – те знают, что Млодецкий доживет до конца года только при очень большой удаче. Никто не хочет быть человеком, который затеял драку с Абашем, вытащил на поверхность грязное белье и омрачил дни директора, а при плохом раскладе стал причиной последнего инфаркта или инсульта. Им еще в этом болоте друг с другом жить. Такое может себе позволить только чужак.

- Хамсин. – констатирует Король. – И особенно Галина Мартыновна. Они нас так сюда посылали. Прямо уже большими буквами писали, старались, чтобы мы, дураки, поняли…

И пока они препираются, по каналу между ними как мячик летает, обрастая подробностями, план двух аккуратных захватов. Зам по производству и зам по строительству и благоустройству покинут болото радикальным способом – и если с Абашем еще может обойтись (все-таки, как теперь окончательно понятно, он не убивал ребенка в лесу), то будущее Олега Леонидовича сплошь черно, а он человек решительный, рисковый и перспективы свои осознающий. А еще очень зрячий, со всеми этими снитчами, так что подойти к нему незаметно – интересная задача. Которую они с удовольствием решат. Все остальное придется без удовольствия.

***

Захаревич является, когда планы на ночь уже определены – и в городское небо и на городские почвы слетела и сползла нужная техника…

Выслушав предложение, расцветает как декоративная капуста на зимней клумбе, мгновенно соглашается – и тут же вздыхает. Мол, если хорошие новости, то подряд… простите, вот прямо сейчас не могу же, приеду сам, поездом, в понедельник – а то жена…

- Кто? – спрашивает Король.

Жена. Путевку выиграла в местный оздоровительный комплекс, в “Слободку”, на себя и на детей. Сюрприз такой. Причем, не базовый набор – а полный, весь. Она ведь летом еще здесь числилась, работала, так что попала в розыгрыш. А теперь выиграла, уже и не ждали. И приехала. И позвала. Так что, сами понимаете, он не может.

Его даже не спрашивают, куда позвала – сейчас все расскажет.

Захаревич сияет несвойственным ему энтузиазмом и поет дифирамбы новому комплексу под городом, в бывшей усадьбе Хомякова – заводы скинулись и поставили. Там и те процедуры, и эти, и каскад озер, и для детей замечательные приключения на весь день, и верховые маршруты по деревьям, и страйкбол, и «охота на лис» для старших, и поездки на Кондуки, а там на старых карьерах и раньше было здорово, а теперь там такие маршруты оборудованы, на любой вкус… Дети счастливы, родители отдыхают, домики там в лесу, даже сейчас красиво.

В общем, в городе все плохо и отчасти чудовищно, но комплекс очень хороший.

- Уже приехала? – спрашивает Король.

- Ну да, и заселилась, и я…

- С детьми? – спрашивает Король.

- Ну да…

Кессель уже в системах завода, а Габриэлян на городском портале – и все бьется, стыкуется, сходится, вот розыгрыш, вот участники, вот имена выигравших и параметры путевок. Кессель остается – попробовать проверить, настоящий ли выигрыш или кто-то подкрутил систему, а Габриэлян тащит на стол карту комплекса. Действительно отличный домик – глубоко в лесу, на самом краю территории и расстояние до другого жилья метров 800. На схеме комплекса помечено «для тех, кто ценит уединение». Кессель кивает найденному и включает в параметры поиска алгоритм, выдавший семье Захаревича именно этот адрес.

- Не может быть. – констатирует Король.

Габриэлян согласен. Не может. Это, граждане, даже не нуар.

Кессель выбрасывает в канал данные: участие в розыгрыше настоящее, сам розыгрыш настоящий, выигрыш настоящий, но выигранная путевка была на другую дату. На графике – серия подвижек и смещений, которая позволила семье Захаревича «переехать» на ноябрь. Данные, указывающие предпочтительное расстояние до жилья прочих курортников, возникли в заказее сами собой уже после того, как Светлана Борисовна Петрова из своей Москвы все оформила, сдала, отправила и получила подтверждение… и нет, она никаких поправок не вносила.

- Не может быть. – повторяет Король.

Потому что это абсурд. Захаревич – всего лишь канал информации, дурной и ненадежный. Тот, кто желал бы получить контролируемый инструмент, просто не стал бы связываться с этим конкретным человеком. Поправка – с этим конкретным шлемилем. Ему же не только жидкости в голову бьют по непредсказуемой траектории, он же еще и везучий такой, что на спину упадет – и нос сломает.

Зачем заманивать, затаскивать его семью обратно в город? Зачем сейчас?

- Лучше проверить. – говорит Кессель.

Габриэлян не отзывается, Габриэляна здесь почти нет, он сейчас – многосоставная группа снитчей, он делится и расслаивается так, чтобы того, что останется, хватило на обеспечение городских задач, а новая маленькая группа россыпью уходит к тому самому комплексу, тому самому лесу. Техника придет туда быстрее, успеет проверить окрестности и предупредит, если что. Проще потратить лишний час и принять меры, чем иметь дело с невесть какими последствиями. Включая, если подумать – гибель еще одной семьи из трех человек. Потому что да, абсурд.

- Едем.

Стоявший столбом Захаревич просыпается – и рассыпается вопросами: что значит едем, куда едем, что проверить, чего не может быть и причем тут его семья, которая совершенно никого не касается… Кессель подходит почти вплотную, наклоняет голову и тихо говорит:

- Пожалуйста.

Захаревич затыкается и идет с ними.

***

Техника не находит ничего, кроме избыточных «глаз» - часть из них принадлежит городу и, в отличие от обычных патрульных снитчей, отлично способна транслировать наблюдаемое в режиме реального времени. Часть очень похожа на городские снитчи – такие же многосоставные шарики со всякой съемной фурнитурой – но принадлежит совершенно неизвестно кому. Угроз сканер не находит.

Король кашляет и поминает праматерь Лилит и всю кротость ее. Габриэлян молчит. Король думает: доехать, забрать, убрать в безопасное место и неважно, что там у кого за бредовые идеи, главное, чтобы ничего не произошло сегодня, потому что завтра уже не произойдет.

Перед поворотом на комплекс Габриэлян и Король выходят из машины. Во-первых, через лес до домика номер 12 с дороги быстрее. Во-вторых, через лес быстрее – и эта мысль могла прийти в голову кому-нибудь еще. В-третьих, хорошо бы заранее осмотреться – и глазами, и техникой. А Кессель с Захаревичем едут дальше, кружным путем, через главный вход. Спокойно и чинно, никого не пугая.

- Знаешь, что было самое интересное в разговоре с Млодецким? – спрашивает Габриэлян в голове. – То, чего он не сказал, когда прочел все эти слухи о Фальковском. Он возмутился. Он был очень зол. Абашу я не завидую. Но он не сказал: «Этого не может быть».

Король кивнул. И начался лес.

Каждый раз, входя в лес, Михаил Винницкий вспоминает, как он не любит природу. Место жизни – это города, хотя бы поселки. А лес, даже летом, даже если знать, как с ним обращаться – совсем другое место. Лес, он тебя не любит, он тебя всем вокруг сдаст – своими птицами, своими насекомыми, звуки твои распространит – через воздух и вибрациями по земле, запахи твои унесет на километры, и поможет местным сообществам оторвать у тебя столько, сколько смогут. Даже если ты не устал, сыт, в тепле, видишь все эти звуки и запахи, слышишь воздух, не спотыкаешься о корни, даже если лес наполовину спит…

Вот об этом думать было не надо, решает Король, когда корень под правой вдруг уходит вниз, рассыпаясь, а дальше край левой стопы приходится на какую-то скользкую массу, так что вместо того, чтобы неграмотно хвататься за воздух и все же упасть, Король грамотно ныряет - перекатиться и встать, и от этого движения почему-то белеет в глазах, ватный грохот в ушах, а еще что-то бьет мухобойкой сверху…

- Моим врагам этот день, - говорит он на идиш уже с земли, понимая, что ослепила его вспышка, увиденная через выставленный на ночную чувствительность «третий глаз». «Глаз», между тем, по-прежнему сообщает, что вокруг нет ничего живого, крупнее мышей. И псевдоживого тоже. – Они на нас уже с картечницей ходят?

- Да, - отвечает Габриэлян. Не вслух, конечно, а туда же, в систему. - Со стационарной одноразовой картечницей. Керамика и чуточку электроники. Не излучала. Активация, кажется, на движение… Или все-таки на нажим… Прямо над тобой плюнуло, пришлось бы по центру корпуса. И, поскольку одноразовой, то вряд ли она тут одна. Если чип цел - посмотрим.

- Очень приятная новость, - отзывается Король, - что она тут не одна.

Он лежит на сырой, мокрой и унылой ноябрьской листве, пока Габриэлян – тоже из горизонтального положения - подзывает снитчи, перенастраивает анализаторы... Ибо если в тебя посредь мирного леса разряжается картечью военная техника – замри, пока не разберешься, что за полигон тут завелся. Король, впрочем, неподвижен не только по инструкции – он все еще плохо видит и его качает даже из положения лежа. Он зол до металлического вкуса во рту. Если бы не падение, его бы накрыло. Если бы не рабочая куртка, его накрыло бы все равно. Какая-то сволочь смеет охотиться на него… Следующая мысль догоняет первую как паровоз дрезину – какая-то сволочь ставит автоматические неизбирательные ловушки у границы комплекса. То есть, в лесу, где в любое время суток гуляют обыкновенные нормальные люди, приехавшие отдохнуть. Обыкновенные нормальные дети.

- Да тут целый парк аттракционов от самого шоссе. – говорит Габриэлян. – Мы в него сравнительно поздно вляпались.

Диагност сообщает Королю, что хорошо бы успокоиться – а в остальном все в порядке.

Король моргает, глядит на отвалившуюся от куртки картечину и констатирует: успокоишься тут…

- Ты знаешь, они не на нас охотятся.

Король садится - бояться ему, наверное, нечего, а если и есть чего, сейчас это его не волнует. Вспоминает бесконечную полярную ночь, скалы, плоскости ледников. Смотрит глазами перестроенного на окружающий мир. Не глазами, конечно, краешком глаза, больше он не потянет. Видит: тропа, самострел, еще куча всякой дряни (подсказывает линза, накладывая выявленные закладки на окружающий мир) - а впереди, в каких-то трех-четырех сотнях метров, изба. Горящие окна, идущий из трубы дымок, долетает досюда. Высокий господин ощутил бы запах живой плоти. Раненый серебром и разъяренный высокий господин… нет, не Аркадий Петрович, наверное, но некий воображаемый высокий господин попер бы в сторону этой избы раненым бизоном. Не разбирая дороги. Дойти, выпить, выжить. Он бы потом, может быть, понял бы, что натворил...

- В самостреле, наверное, распознавание криво настроено, - говорит Король, поднимаясь. - Одна ошибка. А смотри...

Он показывает рукой в направлении избы. Габриэлян смотрит - и у него уже привычным образом исчезает лицо. То, что кивает - это какой-то андроид, лишенный мимики.

- Кого будем звать? – спрашивает Король. Втроем они не справятся даже с расчисткой леса, не говоря уже обо всем остальном. – Москву?

- «Омегу». - На Габриэляне по-прежнему нет лица и это Короля отчасти радует. Это значит, что ему не померещилось и напарник видит тот же самый сценарий. Имитацию варка-маньяка. Вызвать под каким-то предлогом, подстрелить и навести на жертву. Неизвестный параметр пока один: дадут ли Фальковскому заесть семью Захаревича, для вящей убедительности, или ограничатся убийством при самообороне. Высокий господин этого возраста распадется очень быстро – и поди докажи по этим ошметкам, когда и чем его долбанули. – Это не их профиль, но вряд ли они… откажут.

- Вот мразь… но в прошлые разы было что-то другое.

Вот уж это Королю очевидно. Очень уж ловушка прямолинейная. На взрослого перестроенного такое может сработать только один раз, а не четыре.

- В этот раз - торопился.

– И вообще скажи ты мне, чем можно заманить сюда Фальковского, если он даже на нас наплевал через губу? С чего бы ему срываться сюда и не на машине через ворота, а пешком через лес?

- Сейчас и узнаем. – Габриэлян опять говорит через «третий глаз», и вместе со словами прилетает карта – а по ней от дороги поднимается… горб. Визитер качественно прикрыт и движется хорошо, но там, где проходит, все-таки меняется слишком много параметров. Температура, давление на почву. Если бы Габриэлян не сдвинул системе чувствительность, заметили бы позже. – Говорю же – торопится. Подождем и все спросим.

Холмик помех подплывает ближе. Теперь его видно не только со снитчей, но и – слегка усиленными – глазами.

- Не спросим. – огорчается Король. – Пошли, перехватим, пока он тут в какую-нибудь ловушку не вляпался. Пожилой человек, сколько ему надо? Опять без информации останемся.

Потому что через лес в сторону избы быстро идет Олег Леонидович Хамсин, собственной омерзительно энергичной персоной и даже огромное и явно очень теплое пальто не стесняет его движений. Что-то почуял, что-то узнал “глазами” своими углядел и прилетел шефа спасать, можно сказать, на крыльях.

Габриэлян на ходу распределяет снитчи, чтобы держать территорию – очень как-то не хочется, чтобы еще и автор ловушки сюрпризом набежал. Вроде, видимость неплохая – и Кессель уже должен подъехать.

- Олег Леонидович, - кричит Король, - стойте и никуда не двигайтесь. Мы подойдем и вас выведем. Тут все сплошь минировано.

- Я знаю. - соглашается Хамсин, и его пальто, оно же постановщик помех, идет рябью и расслаивается. На человека и двух дистантов. Боевых. Местного производства. Король еще успевает подумать, что роботы очень естественно смотрятся среди черных стволов. Потом осознает, что они с Габриэляном под прицелом.

- Олег Леонидович, - очень спокойно говорит Габриэлян. – В том, что касается защиты вашего шефа, мы на одной стороне. Вы же следили за нами – вы знаете, что это не мы.

- Я знаю. – говорит Хамсин.

Король считывает пластику. Намерение убить записано в ней огромными заглавными, но очень размытыми буквами. И такими же - нежелание, неготовность это делать.

- Это все, что, вы? – Король кивает в сторону избы и трех еще ничего не подозревающих людей. Двое из которых – дети. Он думает, что Хамсин не может, не может быть автором этой ловушки. Но город Тула уже успел показать Михаилу Винницкому, что тот не очень хорошо разбирается в людях. И городах.

– Это не я. Это Абаш. Сегодня как раз и ставил – пока вы его директора до могилы доводили.

Король не пытается проверить информацию – не очень хочет привлекать внимание к системам связи. Просто пропускает удивление на лицо.

- Да, этим вечером – множественный инфаркт. ЮрьАндреичу, конечно, сообщили, вызвали, так что и я узнал. Очень вы удачно к Млодецкому зашли. – скалится Хамсин. – Он через какое-то время после вас Абаша вызвал – объясняться. Тот и объяснился так, что медицина оказалась бессильна. Так что нет у нас больше никакого Абаша.

Потом, позже, они смотрели запись, сделанную в больнице. Большая комната. Стены, поросшие болотным мхом, и ряской, и ягодой – все цвета ранней осени. Мягкий, полупрозрачный и очень живой солнечный свет, идущий сквозь псевдоокна. Бело-желтые толстые столбы режут помещение на сегменты. Кто-то много думал и много работал, чтобы здесь было хорошо. И наискосок через эту продуманную, придуманную комнату идет совершенно обыкновенный, нервный и неприятный Юрий Андреевич Фальковский. Подходит к гражданину Абашу, некоторое время смотрит на него – темного, усохшего, постаревшего…

Говорит: - А я вас просил.

- У меня, - дергает горлом Абаш, - им-м-м… пай... нельзя.

- Возьмите вашу пайцзу и засуньте ее в жопу. – вежливо советует Фальковский.

Медработник в дальнем углу роняет какой-то прибор, но больше ничего не делает. Смотрит с интересом.

И когда Фальковский позволяет Абашу обвалиться на пол – кстати, странно быстро, даже для его возраста – на лице у того нет обычной для потребленных эйфории, а есть неизвестно какая судорога, так что лицо заместителя больше всего похоже на перекошенную и смятую деревянную маску. Неживое. Никогда не было живым.

Фальковский разворачивается и выходит, оставляя за собой унылое: - Простите, что обеспокоил.

Никакой бурной деятельности вослед ему не разворачивается. Как потом станет известно, сотрудники клиники обратились не в “Омегу” с сообщением о незаконном потреблении, а в СБ, с просьбой зафиксировать легальное потребление смотрящим через 128 минут, уже отправив тело в морг и наведя порядок в палате, при том, что достаточно было сосканировать чип еще теплого трупа и убедиться в том, что это не так. В объяснительной сотрудники клиники объясняли свои медленные и неточные действия стрессом и шоком, но между строк и кадров видео сияло: господин Фальковский построил эту нашу клинику, прекрасный ультрасовременный центр, какие есть далеко не во всяких больших городах ЕРФ, товарища Млодецкого мы все знали и любили как пациента и просто хорошего человека, а потребленного мы не уважали и не ценили, так что не обессудьте.

Тогда в лесу им из всего этого было известно ровно одно: что у Абаша есть иммунитет, который с него никто не снимал. Потому что не успел.

- Так что ж вы в нас дистантами тычете? Если все уже произошло? – невежливо спрашивает Король, уже зная, что какая-то причина у Хамсина есть и она им очень не понравится.

Спрашивает все равно. Удастся отговорить – отлично, не удастся – прибылью будут время и информация. Потому что два человека почти без брони и маленький рой снитчей против двух пехотных дистантов – это дело тяжелое, чтобы не сказать безнадежное. А два человека, Кессель и два роя снитчей – совсем другая.

- Потому что вот это все, - Хамсин кивает в сторону ловушек и подмигивает, – ваша работа. И Абаш с Захаревичем ваши помощники. Москве здесь Фальковский не нужен. - отвечает Олег Леонидович Королю, а смотрит на Габриэляна. - Ваше задание – убрать его, но не как члена старого клана, а громко, чисто, доказательно. Желательно так, чтобы всех вокруг стошнило. Одних от отвращения – как же, смотрящий-маньяк. Других – от такой глупости… сам виноват Фальковский, если так попался.

Дальше Королю уже все ясно. Все почти так, как он увидел с земли, только на роль заговорщиков назначены они с Габриэляном. Коварные москвичи собирались выманить Юрия Андреевича на доносчика и шанс узнать, кто всю эту дрянь ему устраивает – а дальше включаются ловушки, включается симбионт и окончательно спятивший смотрящий-маньяк пожирает разоблачившего его журналиста с семейством. Ну или героический журналист убивает жуткого маньяка в ходе законной самообороны. Отличный план, во всяком случае, вполне в духе столицы.

И впору бы возмущаться и объяснять Хамсину, что все совершенно не так… Одна беда. Он знает. Заместитель по благоустройству не верит в свои слова, вовсе не возмущен и ничего против них не имеет. Ему просто нужно, чтобы стало так.

- Олег Леонидович, - грустно говорит Габриэлян, - в отрыве от того, что мы этого не делали и записи тоже вели, вы не забыли, кто нас сюда послал?

Потому что Волков в сошедшую с ума референтуру и сооруженный на коленке коварный план не поверит, а проверки обвинение не выдержит.

- Не забыл, – скалится продукт «веселых шестидесятых» в самом соку и цвету. – Вот поэтому вы официально попадете в аварию – наши ноябрьские дороги славятся… насмерть, такие молодые. Мои записи о том, как вы убийство готовили, а у меня их, поверьте – много, и ваши им в подметки не годятся, никуда, кроме Волкова, не пойдут, а Юрий Андреевич уедет. Сдаст область, перейдет в Службу Рецивилизации… куда-нибудь за фронтир. – Чем-то Хамсину эта картина до слез не нравится, но наверх он это чувство не допускает.

Король думает, что они Олега Леонидовича недооценили и сильно. Он с ними не просто так встречался, не просто на экскурсии водил – он с них данные снимал, для монтажа и симуляции.

И голова у него на плечах есть. При живых Габриэляне и Короле сделать из референтуры компромат для размена не получится – первый же допрос «под эмпатом» покажет, что Хамсин врет… Зато мертвых уже не допросишь и тут можно сыграть в пат – да, наш смотрящий съел человека с иммунитетом, но съеденный был гад и диверсант, а ваши засланцы вообще заговорщики и хотели этого самого смотрящего убить – вот у нас три мешка доказательств и если мы их обнародуем, нам полстраны с удовольствием поверит. И весь Аахен. Давайте по-хорошему.

Рассчитано любому варку на зависть: отдать трех сотрудников, может быть, даже всего двух, за ликвидацию всей этой тикающей бомбы с маньяком, контрабандой и подпольем и получить область целенькой без войны и скандала – прекрасный же размен, как не взять? Референтов Училище производит каждый год, а Тула на дороге не валяется. Все довольны и всем все понятно.

Отличный же план – только Олег Леонидович не высокий господин и даже в шестидесятые им не был. Он даже аппаратчиком настоящим не стал, как был по жанру строитель, так и остался. Для него проблема вагонетки – действительно проблема. Он не может легко, автоматически убить невиновных посторонних людей, даже москвичей, пришельцев, чужаков, просто потому что это решит все его задачи. Ему уговорить себя надо, накрутить. Довести как пружину.

Король знает точно – сейчас внутри себя он стоит по обе стороны от дистантов, у него болят мышцы, болят кости, ему холодно, тошно и где-то рядом с правотой ворочается внутри та самая давешняя горькая обида.

- А зачем вы, Олег Леонидович, ребенка-то убили? – удивляя себя, говорит он, - Вас ведь в Ключи совсем не за этим звали…

Лицо у Хамсина на мгновение становится пустым и смазанным, совсем как давеча у Габриэляна. А потом он чуть разводит руками.

- Забываю все время - вы молодые, у нас недавно и дело привыкли иметь с такими как Рождественский и ваш шеф, и все прочие… высокие господа. – Олег Леонидович улыбается снисходительно. - Юрий Андреич – он с самого начала был другой. Он и в господа не хотел. Как только смог сам собой управлять, попробовал на животных перейти. Он упрямый и долго держался, в глушь забирался… Срывался – и потом все равно пробовал. Не один год. Хотел, как лучше. Вот тогда он себе что-то и надорвал – так что теперь голодать может долго, но одного или двух человек ему мало. А преступность у нас в области низкая… Еще расти перестал, как у них это должно быть. А вот это недавно началось. Когда устает сильно или много нервничает. На втором случае, когда у нас проверка была, я его вычислил и пришел с вопросом – так и узнал, в чем дело. Он меня не убил за длинный нос, а правду рассказал. Уйти за фронтир хотел. Мы его с Млодецким вдвоем уговаривали… придет ведь кто-то не один, а с кланом. Птенцов понатыкают, заводы поделят, на СБ опять встанет варк – сколько это в год? Уже этой арифметики достаточно – а был еще и Рождественский, от которого нас только Юрий Андреич и прикрывал, и аахенские все эти штучки…

Король пытается сморгнуть эту речь, этот лес, городскую статистику потребления на «третьем глазу»… а еще – заткнуть куда-нибудь собственное нехорошее изумление и вернуться к работе.

- В Туле, - говорит он, - в среднем едят столько же, сколько у соседей. Вы, получается, ребенка убили…

“Низачем, - заканчивает про себя Король. - Впустую...”

- Не мы, а я, - говорит Хамсин, - Юрий Андреевич меня чуть не пришиб за эту самодеятельность, вы на него не валите. Я убил, потому что довези я его в больницу, шефа отчислили бы. По этим вашим, - презрительно выплюнул: - законам. А Юрий Андреич даже положенную ему квоту не выбирает. Даже с этими двумя. Иммунитет? Так сегодня иммунитет, завтра отобрали, послезавтра Дикую охоту устроили… что по сути меняется-то? Пшик этот, сигнал на чипе? Или Рождественскому можно, а Фальковскому нельзя? Да без него, без Фальковского тут умерло бы в десятки раз больше – нас бы просто не было всех, и Петя этот просто не родился бы, как и еще полстраны. Здесь все он – с Полуночи до новой больницы, в которой людей спасли больше, чем он за всю жизнь потребит, до стандартов на все, на воздух, на воду… вы знаете, как тут болели еще при мне? Да что я вам говорю… ваши родители уже пришли на все готовенькое и всем кажется, что это оно само. Вы не понимаете, что мы все перед ним в долгу и никогда его не отдадим.

Там, внутри него копится напряжение – и не выплескивается словами. Еще немного, и Олег Леонидович уговорит себя на действие.

- Я об одном жалею, что я этого детеныша просто не утопил в болоте под Ключами, а решил всех со следа сбить и перестарался. Взялся помогать и сам все испортил. Подвел. Вот об этом я жалею, и это я исправлю. Если бы вы хоть что-то могли понять, вы бы молча уехали. Но вы же… Ни мозгов, ни совести. Насекомые. Потому что людям, им благодарность свойственна и понимание своего долга…

Темнота за спиной Хамсина на мгновение делается немного темнее – поразительно, как это у нее получается – и затем размазывается движением. Оба дистанта дергаются и замирают. Правый на долю секунды медленнее, чем левый, потому что Габриэлян за Кесселем не успевает даже в сети.

Кессель аккуратно подхватывает Олега Леонидовича, прежде чем тот успевает упасть. Все-таки пожилой человек, а земля – твердая и холодная.

- Спасибо. – говорит Габриэлян и Королю кажется, что тут вовсе не о спасенной жизни речь.

- Что мы будем делать с этим… жертвенным? – интересуется он.

Потому что Хамсина все-таки нужно опросить. Узнать, кто ему помогал из младших коллег, где хранит данные – чтобы кому-нибудь несколько лет спустя не прислали ссылку на какой-нибудь архив.

- Я положу его в машину. – сообщает Кессель, который все еще держит Хамсина на руках. Гуманист – там тепло, мягко, удобно и аптечка имеется.

- Захаревич?

- В доме, с семьей.

- Я приглашу «Омегу», - констатирует Габриэлян. – а пока они едут, мы с Мишей тут постараемся все разметить… Абаш как-то очень добросовестно подошел к вопросу.

И они – все трое – не говорят о том, что пока приедет «Омега», пока они расчистят всю эту самодеятельность, эвакуируют Захаревича с Петровой и все такое прочее, Юрий Андреевич Фальковский успеет раствориться в пространстве. Особенно, если двинулся в путь прямо из больницы, но даже если задержался – все равно успеет.

Дальше они действительно начинают размечать ловушки. Король молчит, потому что говорить о том, что он думает, ему пока очень не хочется. Габриэлян - потому что занят. Поднимает все данные по городу, прикидывая, кто куда прыгнет после исчезновения господина Фальковского и как именно лучше и удобней пресечь все возможные трения. Двоюродной тете Александре по поводу бесхозного теперь механического он уже отписал.

- Самое прекрасное, - говорит вдруг Габриэлян, ставя маркер на очередную кучу почти черных листьев, - что ошибки у меня начались еще прямо там в кабинете Волкова. Он мне что сказал? Поехать и разобраться на месте. И где в этой фразе слово «немедленно»? Правильно – нигде. Совершенно спокойно могли бы засесть дома, поднять все – и потом уже не шарахаться вслепую как броуновская каронада по палубе. Так? Только путевку жена Захаревича уже выиграла, временные рамки заданы – и пришлось бы нам либо нестись сюда, сломя голову, если бы мы успели все посчитать, либо разбирать последствия… - Габриэлян морщится. - Причем, подполье никто бы не предупредил – ни мы, ни Галина Мартыновна, которую мы же и спугнули… Так что посреди этой каши сейчас торчали бы еще и они.

- И какие выводы? – интересуется Король.

- Что информация нужна заранее. Слоями на все и про всех. Свои базы данных, экономическая география, политическая география. И что без тяжелой техники я больше из дома не ходок. А то мы с собой три роя взяли и я считал, что это перебор и у меня паранойя…

В этот момент Король осознает, что одна из точек на линзе - двигается.

- Тула, - говорит над ухом Габриэлян, - Тула, что ж ты, Тула… Никуда он не ушел.

Смотрящий города и правда не сбежал. И сейчас не бежал, а шел этим своим дерганым павловским шагом по направлению к ним. Следить за ним глазами у Короля получалось плохо – укачивало, тошнило, вестибулярный аппарат протестовал как посреди мертвой зыби. Фальковский не излучал вообще ничего и, казалось, температурой не отличался от ноябрьского леса. Но движение снитчи должны были заметить еще с дороги, а не на середине склона...

- Экранировался. – пишет Король. – Или пришел раньше.

Мысль о том, что Юрий Андреевич был здесь и слышал часть предыдущего цирка, почему-то Винницкому неприятна и неудобна, одна из двух дюжин неприятных и неудобных мыслей на очереди.

Король знает, что он должен отвести взгляд, заняться делом – помочь Габриэляну поднять и привести в чувство хотя бы один дистант. Он не может. Не может не смотреть, не вбирать в себя эту дерганую марионеточную походку. Не чувствовать страх.

Это не его страх, не его ненависть. Это боится тот, кто не хочет идти, а хочет повернуться и бежать, бежать, сутки, трое, пока напряжение не растает в движении и не станет можно выдохнуть. Он не может уйти… только идти медленнее, потому что хочет съесть, стереть, вычеркнуть, бежать.

Пока не наползло помутнение, пока он не обнаружил себя посреди человечьего жилья, наконец, согревшимся…

Этот страх - не страх Михаила Винницкого, но вот ужас перед ним – его собственный.

- Юрий Андреевич, - говорит Габриэлян. – вам туда не нужно. Уходите. Время есть. За фронтиром такие как вы – на вес золота.

- Уйду, - соглашается Фальковский и делает еще один дерганый шаг вперед. – Только сначала приберу за собой. Весь свой мусор. Зря ждал... – поясняет он. – Пошел бы сразу, мог бы вас отпустить. Ты меня, а я вас. Но он наболтал лишнего.

- Мы никому не скажем. – говорит Габриэлян. – Уходите, Юрий Андреевич.

Фальковский мотает головой и идет вперед, как против ветра…

Король знает, почему Габриэлян не открыл огонь. Так у них есть шанс, что Фальковский остановится сам – или что сшибка внутри задержит, удержит его на какое-то время. «Омеге» добираться всего-ничего, а Кессель уже, наверное, бежит обратно… А вот с первым движением… что там, с первым биоэлектрическим импульсом от мозга к мышце, Фальковский станет тем, чем есть – высоким господином, добивающим второе столетие. Он прыгнет – и у них не останется шансов. Ни у кого из них, включая женщину и двоих детей там в доме.

Габриэлян что-то говорил – Король не слышал, но знал: спокойное, разумное, убедительное. Ошибочное, неправильное. Оно не могло подействовать. Ничего не могло.

Того Фальковского, который спотыкался, медлил и тоже что-то говорил, объясняя, почему ему обязательно надо выпить московских гостей, убить их робота, а потом пойти и убрать все лишнее – его не нужно было уговаривать. Он, конечно, слился со своей Тулой до неразличимости, врос в нее, как кентавр в лошадь… но уйти он хотел. Потерял друга этой ночью, потерял другого… раньше и хуже, и тошнотворней, растил и вырастил... Знал, что давно уже стал опасен для города, а город – для него. Считал, что вокруг него все портится, гниет, гибнет. Надеялся, что снаружи станет легче. Был почти рад, что нужно бежать.

А того Фальковского, который толкал первого вперед через лес, на огонь, уговорить было нельзя. Потому что он не думал, он делал. И его тут не было…

Король видел лес не разными оттенками черного – как глазами, не цветным – как в линзе. Серым и белым, накрытым сеткой. Плоским. По плоскости двигало фишку. Камешек. Изнутри, но извне. Пользуясь желаниями, но против воли. Как в детстве. Король помнил доску и игрока.

А потом Фальковский прыгнул – не переставая бормотать. Прыгнул, как шел – медленно. Дистант успел открыть огонь. Габриэлян успел открыть огонь. Король не знал, что делают его руки. Он катился с линии удара, не чувствуя под собой земли, только боль, которая просто висела в воздухе, никому не принадлежала, страх, нежелание – и это давление, толкающее вперед.

Первым замолчал дистант – самый опасный, несъедобный – и еще он был безразличен Фальковскому, обоим Фальковским, железяка и железяка.

Не то, чтобы Король успевал все это подумать, ныряя, перекатываясь, стреляя, кашляя, поднимаясь, после удара оземь – он это просто видел и знал, мыслей тут не требовалось.

Еще откуда-то знал, что Кессель течет обратно через лес. Не успеет. Потому что Габриэлян уже хрипит… Долго. Секунды. Первый Фальковский не хочет его пить. Даже не помнит, зачем это - пить. Ранен, но не помнит, отмахивается от огня, как от надоедливой мухи, но не помнит. Второй Фальковский тоже не хочет, но двигается как вставшее на дыбы болото, ползет и засасывает в себя… С болотом бесполезно – сначала оно засосет того первого и осколки его сопротивления, потом Габриэляна, потом самого Короля, потом лес… это плоское вязкое пространство нельзя убить, обмануть, отогнать.

Михаил Винницкий по прозвищу Король не думает «чем можно напугать спятившую половину варка, если ты третьекурсник?» Не думает «я знаю ужас, в сравнении с которым это – цимес». Вообще ничего не думает – летит. Над сугробами, над полярной ночью, над тайгой, нет, тундрой, нет, зазубренным ледником, ледяным морем – видит все как есть и ничего не боится. Он старше, сильнее и страшнее всего на свете. Даже того игрока, что двигает камешек. Неподвластен. Он летит и поет.

Будь его противник человеком, он бы умер четырежды. Собственно, одной гортани хватило бы… Но и перестроенному достаточно, чтобы задержаться, удивиться, остановиться.

Cеверное море встает вертикально – и Король падает в него, в толщу воды, в черноту, до самого дна, почему-то слыша осколком тихое и вежливое:

- Пожалуйста, отойдите от него.

***

«Большое спасибо, Андрей Робертович. – пишет Габриэлян Кесселю. Ничего такого Фальковский ему не сделал, даже не придушил особо, так, вену на шее пытался пережать – но Габриэлян оказывал сопротивление и говорить ему пока тяжело. Текстом точно быстрее.

- Я заберу Хамсина, предупрежу Захаревича и подъеду к повороту. – говорит Кессель.

Первую помощь Королю он уже оказал, больше срочных дел на поляне нет. Захаревичу нужно сказать, что обитатели домика вне опасности, но вниз по склону все равно ходить нельзя, пока всю эту самодеятельность не демонтируют. Это, вообще-то необязательно делать лично, но деликатный Андрей Робертович не хочет встречаться с тульской «Омегой» прямо посреди поляны, где лежит – в виде костюма, костей и песка - Юрий Андреевич Фальковский. Габриэлян уже знает, как Кессель выглядит для перестроенных. Пугать спасателей действительно не хочется. Неизвестно, что способна натворить посреди превращенного в ловушку склона качественно напуганная «Омега».

«Мне очень неловко вас просить, - пишет он, - Не могли бы вы первым делом убить гражданина Хамсина так, будто он подорвался на одной из ловушек?»

Скорее всего, это излишняя мера. Избыточная. Никто в «Омеге» не станет слушать Хамсина, а у всех прочих вряд ли появится шанс его выслушать. Но лимит на беспечность исчерпан досуха, а Габриэлян не хочет представлять себе, что способен натворить умный, опытный, талантливый, очень храбрый и замечательно мотивированный человек с пока еще действующей пайцзой, узнав, что его драгоценный «ЮрьАндреич» убит – и о том, кто и почему его убил. А уж с учетом того, что Хамсин построил не меньше четверти этого города и обслуживал все остальное…

Единственное, что всерьез беспокоит Габриэляна – неудобство, причиняемое Кесселю. Он сделал бы сам. Но в нынешнем состоянии до прибытия «Омеги» он просто не успеет.

Кессель смотрит на него, кивает – и выражение лица его не меняется ни на долю миллиметра, но каким-то образом совершенно очевидно, что согласен, сделает и что ирония ситуации ему ясна.

Габриэлян думает, что не убей Олег Леонидович свидетеля, все могло бы пойти иначе. Что самому Габриэляну все же повезло – Хамсин, как-никак, не ребенок. И что он все равно предпочел бы в финале какую-то другую рифму. Благодарит еще раз. Кесселя на поляне уже нет, но системе связи все равно.

***

Человек сидит в медицинском кресле – по уши в наклейках и аппаратуре. На самом деле, ничего серьезного: ссадины, царапины, ушибы разного качества, несколько мелких трещин, один перелом. Даже трахею толком не помяло. Пустяки, в общем, дело житейское. Человек сидит, глотает теплое, пытается простроить в воздухе какую-то схему – и излучает такую черную безвоздушную ярость, что хозяевам неудобно в собственном доме. Собственно, уже излучал, когда «Омега» прибыла на место происшествия. Им еще всем предстояло официально установить и сформулировать – какого именно.

Старший офицер тульской «Омеги» смотрит на Вадима Габриэляна и думает, что у выпускников референтского проблем с кондиционированием быть не может. С другой стороны, и опыт этой ночи был из тех, что учебным порядком не воспроизведешь.

И говорит:

- Все закончилось.

- Да, - отзывается референт. Избыточно энергично для человека, которого буквально только что душил перестроенный. – Закончилось. Накрылась линия доставки – или чем его тут считали… Уж десять лет как барахлила и периодически людей зажевывала, но как-то справлялась, а только что померла. Теперь новую ставить надо, все процессы под нее перестраивать – а это такой расход, столько возни…

Гость кашляет и продолжает:

- Вы меня там спросили, что это было. Так вот, было это самоубийство. Насколько оно возможно для высокого господина.

Тут омеговец вполне согласен с референтом. Задним числом выходило, что Фальковский по меньшей мере с весны решал невозможную для перестроенного задачу: искал обо что бы ему расшибиться, так, чтобы самому того не осознать и инстинкт самосохранения не включить – и так, чтобы город, понимаете ли, от этого не пострадал. Кого только ни пробовал. Следствие, местную СБ, Волкова провоцировал, контрабандистов, вот, ревизоров из столицы. «Омегу» под руку не толкал – но, кажется, очень на нее рассчитывал. Во всяком случае, эксперту работать не мешал никто – а ведь выводы тот сделал однозначные: что убивал Фальковский, что не остановится, будет прогрессировать.

Как Юрий Андреевич умудрился крышу себе свернуть, чтобы из этого положения не сбежать, не напасть первым и вообще не допустить себя до понимания, чем все его игры закончатся – загадка. Но как-то сумел.

- Он же нас специально оскорбил. Чтобы мы на нем сосредоточились, – говорит человек. – И чтобы решили: он представляет угрозу для нашего патрона… Мы сначала ничего не поняли и полезли искать, где тут сложная интрига закопана. А потом не справились с задачей. В отличие от Андрея Робертовича. Но мы бы ни до какого Андрея Робертовича не дожили, если бы Фальковский не дал нам всю фору на свете. Он двигался как сквозь гель. Очень на нас надеялся. Больше не на кого было. В собственном городе.

- Хм? - подталкивает к продолжению офицер.

Он постепенно различает то, чего не понял сразу. Этот молодой человек неправильно сидит, неправильно держит шею, неправильно смотрит. Словно гость не боится его вообще. Боятся все люди. Это что-то органическое, спинномозговое, здоровое. Боятся спасенные и люди-приятели. Иногда боятся как виданные в старых видео укротители диких животных, рационально. Но боятся все. Этот - не боится. Словно он в гостях у Галины Мартыновны. И это не остатки боевого ража, не адреналиновый угар. Интересного референта выбрал себе новый господин советник.

- От себе подобных Юрий Андреевич помощи ждать не мог. Этология – падающего толкни, раненого добей, потенциально слабого – попробуй на зуб, вдруг поддастся… и будут давить, пока полностью не сожрут. Но у перестроенных выбор невелик. А вот люди… одна сволочь приносила ему жертвы, другая сволочь подставляла ему семью Захаревича, а все остальные заняли ряды в партере. И тут явились мы.

- Вас что, Хамсин заразил? – спрашивает офицер – потому что такое отношение к его племени ему слегка знакомо. Если это оно. А анализ весьма верный. Хорошо нынче преподают в московском Училище.

Референт тем временем смотрит на него внимательно. Молча.

- Лично я считал, – говорит омеговец, – что после майского случая его только устранять. А так он был отличный смотрящий, даже после этого.

Человек не спрашивает – что ж не устранили, не пришли и не оторвали голову? Странным образом понимает, что у «Омеги» принципиально другая сфера ответственности. Они могли бы выйти из нее, получи они прямой приказ, но они его не получали. Собственно, именно это они и пытались сообщить при первой встрече. В числе всего прочего.

О чём они рассказывать не собирались - так это о твердом своем решении, что четвертого случая в Туле не будет. Поэтому за Фальковским они, в принципе, приглядывали, благо, приглашенный эксперт по маньякам и маниям объяснил, куда смотреть и на какие признаки ориентироваться… Засечь, перехватить - и потом развести руками: извините, мы думали - нелегал. Какое несчастье. Или, лучше того - ушел он за фронтир, надоели вы ему. Эксперт потом кому нужно доложит, почему надоели и зачем ушел. Всё это нужно было делать еще в мае, думает офицер. Сказали бы - после переворота сбежал, чтоб не скинули. Но так не хотелось неизбежных перемен... "такой расход, столько возни…"

Человек поправляет очки:

- Оно вообще не должно было дойти до майского случая.

Офицер слышит – возмущение скверной работой служб тут идет последним пунктом в списке.

- В нашем государстве, - шипит человек, - со всей обязательной медициной и протоколами на каждый чих, есть категория, которой нельзя просто прийти и пожаловаться на проблему. Перестроенным - нельзя. Никому. Ни коллегам, ни соседям, ни врачам. Коллеги растопчут, врачи – усыпят. Корову будут лечить, а тут нет. В результате один сидит на проблеме сто лет и запускает ее до такой степени, что уже сам не знает, как ему умереть… а все остальные смотрят. И всем кажется, что так и надо. - Он морщится, кашляет. - У людей хоть «подземка» есть.

Офицер “Омеги” смотрит на человека - и не цедит привычное “пожалела мышка кошку”, потому что впервые за много лет не чувствует себя выпачканным в липкой унизительной человечьей жалости, наполовину замешанной на страхе, зависти и злорадстве. Этот человек чем-то отличается от других. За этим человеком из Москвы велели присмотреть как за своим, жаль только, не предупредили заранее. Опоздали.

Офицеру “Омеги” интересно, что человек будет делать дальше. Офицер не обязан помогать, но может. Он не обязан мешать, но тоже может. Он думает, что ему должно быть все равно - Фальковского больше нет и повредить ему ничто уже не повредит, а политические аспекты ситуации - территория господина Волкова. Ему… отчего-то не все равно. Видимо, референтом навеяло. Да и вообще - их дерьмо, им и разгребать. А все тянули, ждали чего-то. Дождались. Вот этих юношей.

- И что вы теперь будете делать?

- Писать отчет. – Человек в очках смотрит на омеговца так, будто сам читает фон и мысли: если чужак захочет изложить все так, как оно было на самом деле, вслед ему пойдет рапорт о полной профнепригодности.

Приехал, все развалил, смотрящего на ровном месте загубил и вообще таких эталонных баранов под Тулой со времен Девлет-Гирея не видывали… и неважно, что скажет господин генерал.

- А будет в отчете примерно вот что, - сообщает референт Волкова. - Абаш знал, что при живом Фальковском заново развернуть контрабанду в прежнем объеме ему не удастся, а он успел обнадежить слишком много очень серьезных, опасных людей. Еще он хотел добиться инициации для Млодецкого – не зная, что тот дважды от нее отказался. Ему нужно было убрать смотрящего, и после смены советника он совсем осмелел. Абаш вел против Фальковского кампанию на несколько фронтов из-за спины Млодецкого. Во-первых, слухи. Он отлично знал, что на самом деле здесь резвились очередные любители свободных охот из свиты Рождественского – и что Фальковский не мог об этом заявить прямо ни тогда, ни потом. Так что Абаш гнал свою пургу и почти добился общей уверенности, что смотрящий и есть маньяк или, во всяком случае, общей готовности в это поверить. Захаревич ему мешал тем, что мечтал восстановить репутацию и помириться с женой, поэтому искал настоящее большое скандальное дело, весь городской мусор перерыл и откопал его контрабанду. И вообще идеальная жертва, известный всему городу правдолюб. - Ярость в голосе человека человека начисто скрывает сарказм, который там должен быть.

- В общем, Абаш собирался охотиться за двумя зайцами: убить и Захаревича с семьей – стали бы они жертвой маньяка, и самого Фальковского – как бы при самообороне. И вышла бы ясная картина. Не учел он двух вещей: во-первых, Захаревич всерьез поверил его слухам, написал в Москву – и сюда свалились мы. Во-вторых, в городе Туле и у стен есть глаза и принадлежат эти глаза Олегу Леонидовичу Хамсину. А тот ими смотрел очень внимательно – с тех самых пор как кто-то в мае убил ребенка, которого «дикие охотники», конечно, есть не стали, просто подранили случайно. Очень Хамсину было интересно, кто это оставил Юрия Андреевича без алиби. Так что он большую часть заговора нашел и даже успел что-то Фальковскому рассказать. Но концы свел только сегодня, когда Абаш ставил свои ловушки – и по времени очень неудачно. В общем, Хамсин-то считал, что Фальковский останется в больнице у директора и застрянет там надолго – и решил пока вывезти семью Захаревича и разрядить капкан… В обычных обстоятельствах он бы обратился в ту же СБ, но после смены советника не знал, что полковник Головань станет делать, кого поддерживать и по чью голову приехали в город ревизоры. Пошел сам, по уши в дистантах, считал, что хватит. Только Абаш там из своей контрабанды такого наворотил… вы сами видели, и я очень рассчитываю на вас как на свидетелей. В общем, не помогли ему дистанты.

Человек поднял голову:

- А Млодецкий, нашими трудами, не выкарабкался, а почти сразу же умер. Так что Фальковский вышел из палаты, напоролся на Абаша и сорвался. Печально, но понятно. Заодно понял или посмотрел, куда поехал Хамсин и кинулся туда. Естественно, тоже один – что ж может повредить высокому господину в его возрасте… землетрясение? Мы к тому времени только частично сложили эту головоломку – стыдно сказать, три дня с ней телепались. Но раскрутили со стороны Захаревича и неправильно расставили приоритеты. Не знали, что Абаш уже мертв, а его подчиненные из заводской охраны не участвуют в засаде - мы их хотели накрыть с поличным… Так что Захаревича с семьей мы прикрыли, и случайно обнаружили этот парк аттракционов после того как Винницкий под залп угодил. Тут вас и позвали. Хамсину кричали, чтоб дальше не шёл, но он, наверное, нас неправильно понял и что-то активировал, его ранило. Фальковскому мы пытались сказать, что не надо, там этих ловушек на полк, но без толку. Он нас попросту не стал слушать, еще бы, после Млодецкого, но не убил, а оглушил, чтобы не мешались. Меня за шею, а стажера Винницкого волной. Может быть, эксперты скажут, на что он так напоролся, но уже понятно, что серебра было много…

- Я не знал, что Фальковский вообще умел бить «волной», – говорит омеговец. - Он этого никогда не делал.

- Мы тоже думали, что не умеет, - морщится человек. – Нам Хамсин сказал. А оказалось, что ему и тут верить нельзя. Отлично умел, вещественное доказательство у вас в медпункте лежит.

- Ваш стажер, кстати, уже просто спит. – сообщает офицер. – Восстанавливается.

Медпункт у “Омеги” большой, просторный, работа обязывает.

Чтобы человек фактически падал в голодный обморок - с такой реакцией на «волну» ему самому встречаться не доводилось, но в инструкциях она описывалась и стандартная методика сработала как штык. Остальное… история изложена в достаточной степени дурацкая, нелепая и с зияющими прорехами, чтобы походить на правду. Журналист Захаревич будет ещё год кричать в пивной о том, какая сволочь и психопат Абаш - манипулировал целым городом в его лице, а потом планировал массовое убийство. Искренне будет кричать, потому что это так и есть.

И очень сильно подкрепит всю эту арию то, что рапортующая референтура вид в ней имеет, мягко говоря, негероический. Вломились в сложную ситуацию, ничего о ней не зная, все разворошили, всех запутали, фактически спровоцировали взрыв – и при этом всюду опоздали. Успели только по шее получить – и то без толку. На самом деле, бывает, но люди очень не любят выглядеть дураками, особенно – желторотыми дураками. В норме.

- А справедливость? – спрашивает омеговец о второй стороне монеты. Обычно людям – или выгода, или справедливость. С выгодой у ревизоров плохо – одни потери репутационные, со справедливостью еще хуже. – И Фальковский у вас, получается, не маньяк, и Хамсин ребенка не убивал, на вас не охотился. Запомнят его теперь как героя…

- В задницу справедливость, - почему-то старшему офицеру кажется, что зрачки у гостя не черные, а красные. Город Тула горит там внутри вместе со всей областью и образом жизни. Между настоящим городом и не менее настоящим пожаром – совсем немного специализированных тканей и тонкий легкий пластик очков.

- Хм?

– Справедливость не мое ремесло. – нежно улыбается референт и добавляет. - К счастью. Обойдемся практическими соображениями.

***

Они выезжают утром. Уже нет нужды отлавливать исполнительных хамсиновских подчиненных и абашевских подельников – или рисковать тем, что, будучи предоставлены сами себе хоть на три часа, они развалят город. Уже не надо объяснять Галине Мартыновне про последствия гостеприимного молчания, а Иосипу Захаревичу - про то, какую судьбу он чуть не организовал собственной семье, а какую – всему городу… просто по застарелой привычке к лени и небрежности. Объяснять, а потом двигать их – и десятки прочих людей к решениям, которые позволят всем выжить. Ничего с Тулой не случится. На «Омегу» в этом смысле можно положиться: они неохотно выходят за границы своих полномочий и очень редко что-либо обещают, но раз уж сами вышли и сами обещали – сделают. А показания несложно дать и из Москвы. Так что нечаянные ревизоры могут ехать себе обратно на север в протяженный прозрачный серо-желтый свет – как в тоннель на ту сторону, о котором так много твердили умирающие.

Вернувшийся в себя и восстановивший содержание сахара и железа в крови Король недоволен всем – природой, погодой, отсутствием дождя, вчерашним днем, прошедшей ночью, всей этой историей и особо – полным отсутствием в ней какой бы то ни было морали. Как так – Хамсин теперь в героях… Правду, конечно, сказать нельзя, но хоть злодеем-то его можно было назначить, сволочь эту? Мол, это он и хотел убить смотрящего, инициироваться и занять его место? Нет? Ну хоть как-то вывернуться?

- Миша, - говорит Габриэлян. – Мы его убили? Убили. Просто потому что нам было нужно. Использовали? Использовали – на все двести. Повесить его в палате мер и весов с надписью «эталонное последствие договора Сантаны» мы пока не можем. Что тебе еще нужно от старого человека?

- Чтобы у меня перестало болеть все. – честно говорит Король, - Даже те места, где и нервов-то нет… И чтобы эту кучу дерьма назвали дерьмом. Чтобы ей не досталось ничего. Гурништ.

- Когда-нибудь. – кивает Габриэлян. – И болеть перестанет, и записи можно будет почистить и подкинуть в хорошие руки. Но второе – вряд ли скоро.

Он знает, что Королю в первую очередь – страшно. Прошлой ночью Миша Винницкий столкнулся с чем-то, чего не хотел ни видеть, ни слышать. Теперь мысль о ломившемся в него чужом психозе, о безумии, от которого Винницкий сумел отгородиться, только сделавшись чем-то еще более страшным, мешает Королю жить, дышать и смотреть в окно. А во вторую - тошно. Потому что, оказывается, зайти можно не просто далеко, а примерно до бесконечности и для этого даже не нужно быть варком. Например, убить ребенка ради мелкой надобности – и, если политическая конъюнктура ляжет правильно, не потерять ничего, даже доброй славы. Дверь в ноябрь у Миши открылась, а закрыть нечем.

У самого Габриэляна едва не открылась другая дверь. Внутрь. Увиденное там не нравится ему, в первую очередь - непрактичностью своей. Он, располагая всей нужной информацией, не просто не мог принять решение… он даже не сумел определиться, по каким критериям его принимать. За три дня. Так и висел в пространстве как магометов гроб, пока события не утащили их всех за собой. Теперь нужно было сесть и собрать сетку критериев, чтобы в следующий раз не впадать в растерянность, а просто идти по протоколу. Еще бы придумать, как удержать внутри желание стереть очередное окружающее чем попало из чего подвернется, главное – навсегда. Чтобы не пугать себя и не хамить потом случайным омеговцам.

В целом, Габриэлян очень признателен Аркадию Петровичу. Такие вещи о себе необходимо знать. Еще он думает, что раньше ему бы не пришло в голову пожалеть Бориса Николаевича Рождественского. Теперь приходит. Давно понимал, что существующий порядок вещей редкостно, садистически жесток к перестроенным, но одно дело понимать, другое – ощутить. С этим тоже придется что-то делать.

- Слушай, - спрашивает Король. – А как Абаш собирался Фальковского выманить в комплекс? Да еще, чтобы он точно пришел со стороны дороги?

- Не знаю – и, наверное, не узнаем уже.

- Какой-то неправильный детектив. – констатирует Король.

- Просто не детектив.

Габриэлян слегка удивляется. Потому что мысль принадлежит ему, а голос идет сбоку.

Это говорит Кессель.

Интермедия: как закалялась ртуть - 1

В мире, в котором жил мальчик по имени Олег Марченко, было возможно всё. В первую очередь возможен был он сам, хотя появляться на свет ему было совсем не обязательно, потому что у мамы был Пожизненный Иммунитет. Как говорила соседка, с которой Олег с мамой делили таун-хаус, мама могла бы жить и радоваться без этого всего. Соседка, отставная военная, теперь вела в квартальной школе физподготовку и несколько спортивных секций, и жила и радовалась. Еще соседка говорила, что там, где мама взяла Олега, нарочно всем подсовывают мальчиков, а потом начинается - жени его срочно или родительский иммунитет ему купи, и так сначала корячишься, потом корячишься, ну то ли дело девка, родила и еще и нашла себе дойное теля, живи не горюй… и надо же было олеговой маме так попасться, ну не дура же, ну все же знают, что они там нарочно...

Мама улыбалась соседке и почти не поднимала глаза к небу, но потом обнимала Олега так, что он понимал - несмотря на все неудобства, маме он очень-очень нужен.

Мальчик Олег Марченко вообще многое понимал, потому что он был Одаренный Ребенок. Он даже понимал, какое это неудобство - одаренный ребенок. И в садике ему нужна отдельная программа, либо специальный садик, далеко от дома, а не квартальный. И сложности с ними, потому что они Нестабильные, хуже Адаптируются, да и вообще у ребенка есть Нормы Развития. Олег прекрасно ко всему адаптировался и вообще старался проблем создавать поменьше, почти во все Нормы Развития прекрасно вписывался, хотя некоторые сильно опережал. Само так получалось. И даже был не из тех детей, которые как взяли планшетку в руки, так и пропали. Гулять Олег любил, играть на улице и в детском центре любил, купаться на Волге - тем более (и следить за рыбой из-под воды), возиться с другими детьми и соревноваться - тоже, и то, что он знал намного больше слов, особенно длинных и взрослых, ему нисколько не мешало. Потому что зазнаваться и задирать нос - глупо, это все понимают года в три, а Олег еще раньше.

Олег вообще многое делал раньше других. Например, Обязанности, которые есть у каждого, кто научился ходить, у него были не такие, как обычно в его возрасте, а сложнее. Сначала в садике вместе со старшей группой, а потом в новом садике - у всех такие же. У его группы была клумба, настоящая, городская, и они за ней ухаживали. И треть территории садика - за ними, так что использовать самые простые машины Олег научился очень рано, да и руками работать. И дома так быстро стал всем управлять, что маме вообще ничего не надо было делать, ни по вечерам, ни по выходным. Олег все настроит. И ужин, и уборку, и стирку, и во дворе приберется. Олег Марченко очень хорошо справлялся с Обязанностями, поэтому ему разрешали изучать новые.

Это было замечательно, потому что Обязанности увлекательные и все про мир вокруг - чем больше делаешь, тем больше знаешь, тем лучше получается. Олег очень быстро понял, что Обязанности - это про то, чтобы вокруг было так, как хочется. Вот ковер - чистый, вот клумба - красивая. А еще сам ты чуть лучше во всем разбираешься и тебя все чуть надежнее слушается.

Никаких оснований сомневаться в этом у Олега не было. Он точно знал, что маленькие люди - самые важные люди, но прежде чем они станут большими, их нужно научить всему необходимому. И тогда они смогут Трудиться и Вносить Свой Вклад, а это самое главное в жизни. Чем раньше научишься, чем больше будешь уметь к 17 годам, тем больше будет твой Вклад, а это значит - больше Уважения. Хотя на недостаток Уважения Олег не жаловался еще и в садике. Хорошо позаботился о дорожке - вот оно, особенно от воспитателей, но и от своих товарищей. По своей собственной инициативе помог воспитателю младшей группы навести порядок в игровой, пока малыши спали - опять благодарность и уважение. Мама пришла с работы поздно и усталая, а на столе и тарелки расставлены, и цветы в вазе стоят, вот тебе и уважение. Даже от соседки. А что у нее оно звучит как удивление - “ну надо же, твой-то как взрослый, прямо хоть сейчас отселяй”, ну так это потому что так как Олег мало кто справляется, даже если очень старается. Хорошо быть Одаренным Ребенком.

Олег любил учиться - но помимо приобретения новых навыков и полезных знаний, он перепробовал множество хобби, остановившись на изучении чайных церемоний, играл в команде саратовской детской футбольной лиги, зимой бегал на коньках. Когда окончательно выяснилось, что у Олега есть доминанта - любая программируемая техника в его руках поет, цветет и творит чудеса, стал изучать английский, и через пару лет мог нормально читать взрослые форумы. Заодно увлекся древними дополуночными плоскими анимационными фильмами и собрал неплохую коллекцию.

Еще Олег, несмотря на опасения, которые высказывали его маме над его головой, был очень Стабильным ребенком и прекрасно Адаптировался. Потом, когда у него появилась возможность оценивать и сравнивать, он даже сам удивлялся: действительно, первые 15 лет жизни Олега Марченко были начисто лишены даже нормальных детских или подростковых драм, обид и глубоких переживаний - и не только потому, что мир вокруг него был устроен очень продуманно и бережно, а еще и потому что он действительно был на редкость стабильным, прочным, даже непрошибаемым. Пределом его реакции на какую-то неприятность было “поплакать и поспать”. После этого слезы высыхали, сопли больше не текли, а мир вновь становился солнечным, интересным и предназначенным к неустанному освоению, просто еще немножечко более понятным.

Тем более, что сам этот мир помимо потрясающей своей величины, многосоставности и сложности, был регулируем и безопасен… Надежен. Сколько себя помнил, Олег видел в нем эти прокладки, бортики, направляющие. Рельсы. Разметку. Подгонку. Радовался им. Ты можешь быть совсем маленьким – но все, что тебе по силам, тебе дадут сделать. А все, что пока не по силам, дадут освоить. А вот взять задачу совсем выше головы не получится – и еще трудно сделать что-то опасное. И не хочется же. Большую часть времени тебя несет туда, куда тебе нужно, а если требуется свернуть или поддать быстрее – можно и это. Иногда немного сложно – часов в сутках мало, заниматься только чем-то одним – вредно и неправильно, и жалко, а Саратов маленький город, где не все есть. Но можно что-нибудь придумать. Тебе всегда помогут. И ты никогда не один.

Вот, кстати, в начальной школе Олег едва не влетел же – ему все время казалось, что все вокруг плохо соображают и ничего не могут запомнить ни с первого раза, ни с третьего. Он даже сказал кому-то, что за это время самая глупая на свете учебная нейросеть «Ананси», у которой процессор и память – как у настоящего паука, и та бы уже все освоила. Потому что ну нельзя же столько копаться и так отвлекаться. Времени не жалко? Но едва ли не на третьем разе это заметили преподаватели и с Олегом поговорили. Как-то так поговорили, что все раздражение как водой смыло, а осталось понимание: это не одногруппники медленные. Это Олег пока не научился соизмеряться с возможностями окружающих и получать от этого удовольствие. Так что он пошел учиться и научился, и все стало хорошо. Потом - почти сразу - его перевели в лицей. А потом в интернат. Их таких, специализированных, было в ЕРФ всего три - в Харькове, Нижнем Тагиле и Дубне. Последний больше всего подходил по профилю.

***

Впервые оказавшись в Дубне, Олег Марченко очень удивился – потому что не увидел города. Лес был. Река. Волга, которая тут была синей, а не желтой. Две реки. Три реки. Четыре. Множество мелких канавок. Водохранилище. Ослепительно нарядные рыже-зеленые сосны. Настоящие дубы – немодифицированные. Зеленая трава, слои листьев или иголок. Птицы. Зайцы. Коршуны патрулируют дорогу. И никакого жилья. Где – Дубна?

Была же – он читал. Университет, институты, заводы. Под сто тысяч человек - и они даже в Полночь как-то неплохо себе держались – своя электростанция, водохранилище, производства опять же…

Потом обнаружилось, что Дубна есть. Две. Одна больше не город, а островки дела и жилья в лесу и на воде. Институт и разреженное гало поселка и общежитий вокруг него. Союзные заводы и заводики. База Здравохраны на Большой Волге. Интернат – при институте, но сидит в лесу, в пяти километрах – и, чтобы выбраться, нужно либо по дорожкам через лес, либо десять минут скутером через узкое место водохранилища как раз к Здравохране.

И город – в котором не живут. Частью превращенный в заповедную зону. Частью – опасно разрушавшийся и снесенный. Частью – заросший, проросший и провешенный на прогулочные маршруты разной сложности. Его родной Саратов-Энгельс притворялся одновременно бессменным королем Волги и тихим провинциальным местом, где никогда ничего не происходило, ну и в тот раз не произошло. Дубна говорила – произошло и еще как, но нет такого катаклизма, что нас возьмет.

А еще он понял, что в Саратове слишком тихо. Потому что Саратов – провинциальный город, где ничего не происходит. За шумовым загрязнением следят остервенело. Конечно – дети, собаки, птицы, техника, разговоры, в школе в лабораториях порой такой гвалт стоит, что ножом его резать можно и на хлеб намазывать… Но тут он поймал разницу, потому что в Дубне шум был постоянным. Демпферы и пологи висели только там, где абсолютно необходимо – а так дул ветер, лес все время скрипел, дышал, трещал, ворочался, в нем и с ним что-то происходило, гудела и шелестела вода, ревела и грохотала в узких местах… музыка из окон, разговоры в лесу, гнусное карканье и не менее гнусные птичьи стоны за окном в неприлично сколько утра… Когда вокруг есть жизнь, она дает звук, потом он делается фоном – и ты начинаешь замечать его, только когда в этом звуке что-то меняется или наступает тишина. Тишина означает опасность, неисправность. Подвох. Олегу теперь было интересно – что за подвох в Саратове?

Родной город стал чуть понятнее, когда он съездил в Москву – навестить дядю и толком все посмотреть, пока не начались подготовительные курсы. Тут уже ясно, что станет ни до чего – ни до птиц, ни до столиц. Приехал, ослеп, оглох и очумел. Поверить не мог – Москва шумит всегда. Только из-за защиты высунешься, так сразу разные голоса и за ними как река у электростанции – слитный постоянный гул. Всюду пишут: шум убрали, никогда так тихо не было в Москве. А у него к вечеру голова кругом – от звука и движения…

Но в 14 лет Олег понимал себя хорошо. Через несколько дней этот ужас и перегрузка переработаются в уверенное жадное «Хочу!». Вот это – хочу. Освоиться здесь, научиться здесь, быть здесь. Речка – это неплохо, озеро это хорошо, но жить и плавать нужно в море. Чтобы соленое, плотное, чтобы держало, чтобы слои глубины, всегда разное, неизвестное, опасное, красивое, смешное – и чтобы было куда возвращаться из систем, из данных, из потока. Возвращаться и не чувствовать, что мир вокруг разрежен и пуст, и любая поверхность проваливается под прикосновением.

К концу коротких каникул Олег знал две вещи. Жить он станет здесь – или в каком-то таком же, похожем месте. Но лучше прямо здесь. И пойдет в свободные профессии. Пользу приносить хотелось – это рождалось где-то там в костном мозгу вместе с красными кровяными телами. Живые и настоящие приносят пользу, как же иначе? А вот служить, работать по распределению, стоять атомом в решетке не хотелось совсем. Для семьи другой дороги не существовало – от каждого по способностям на том месте, к которому больше всего пригоден, каждому – по труду. Но в Москве можно было жить иначе, продавая мастерство тем, кому оно нужно. Сама мысль об этом кружила голову лучше любого потока.

Когда он рассказал о своем намерении родным, скандала не получилось. Мальчики эмоциональны и неустойчивы, даже лучшие из них, мальчики-подростки – особенно. Лежащую под всем этим биохимию преподавали в школах. Пусть идет за мечтой. Мотивированность много значит, особенно, опять-таки, для мальчика. А к тому времени, как придет пора выбирать, решать будет уже другой Олег – сформировавшийся, устоявшийся, вышедший из шторма на другой стороне. И конечно окажется на государственной службе, потому что где же еще?

Олег все понял, но спорить тоже не стал – действительно, нужно спокойно выучиться, а потом будет поздно. Так что следующие полгода он помнил едва не посекундно – и не помнил вообще. Учился. Строил базу. Добирал то, чего ему не дали бы в Саратове, что ему не пришло бы в голову искать в Саратове, что… его, например, никогда раньше не интересовала толком молекулярная химия – он считал, что это чужая, ненужная ему сфера. Как же. А здесь, в Дубне, все, совершенно все, что касалось программирования, создания систем, архитектуры – и того, что под ними, математики, физики, химии, биологии… весь передний край, ну… весь открытый слой переднего края был доступен, можно было слушать лекции, ходить на семинары и лабораторные и задавать любые вопросы. И не самим исследователям – а много лучше. Их аспирантам и подмастерьям. То есть тем, кого колотило о те же самые пороги…

Олег Марченко запустил восемь учебных проектов за полгода – в разных сферах. И довел до ума все. Последовательный и надежный как девочка. Так и в Саратове говорили. Преподаватели смотрели внимательно и делали выводы. Предварительные, осторожные. Не ученый, скорее всего. Возможно – перспективный разработчик переднего края. Со временем, когда повзрослеет и ему надоест играть с чужими кирпичиками. Все данные прекрасного прикладника и большое желание реализовать их. Если бы Олег их слышал, согласился бы и обрадовался. Ученый нужного им качества – это ценность, это редкость. Это клетка. Самая худшая: не заметишь, как оказался внутри, не захочешь уходить. А вот прекрасных прикладников в мире все-таки много больше. Прикладника отпустят.

У Олега имелись очень веские причины желать себе свободы. Олег был влюблен. С восьми лет. И твердо собирался стать счастливым.

***

Началось просто. В один прекрасный день выглянул из окна, отнаблюдал как дочка новых соседей, Липатовых, затаскивает на крыльцо горшок с каким-то кактусом, решил, что ничего красивее в жизни своей не видел. Потом девочка скорчила кактусу рожу. И Олег пропал. За последующие семь с лишним лет в его жизни изменилось много что, но некоторые вещи оставались неизменными. Земля вращается вокруг Солнца, все, что записано, может быть прочитано, а Олег Марченко любит Алю Липатову, Алину. Которая, между прочим, прекраснее всех на свете.

Конечно Олег все понимал. Во-первых, его любовь была на два с половиной года старше – это при том, что девочки вообще взрослеют быстрее и раньше. Во-вторых, красива она была не только в его глазах, но и вообще – длинная, прозрачная и резная. И глаза зеленые. И голос. В-третьих, чем дальше, тем яснее становилось, что Аля уступает ему. И в способности думать, и по умению и готовности вкладываться. Но последнее – потому что вкладываться Аля не хотела вовсе. По необъятной лени и из принципа. Хотела жить – весело и красиво, чтобы сорок восемь удовольствий и каждый раз новые. Или особо удачные старые. И всё.

На всеобщее «а работать?» отвечала возмутительным «А зачем? За-чем?» И никто ничего не мог ей объяснить, потому что на металлокерамический аргумент «Жить же не будешь, съедят!» имелся у А. Липатовой бронебойный ответ «Ну съедят. Это быстро и приятно. А вот это у вас, что, жизнь? Носом землю рыть, носом в землю рожать и растить, носом в землю умереть… Это – жизнь? За это надо бояться? Ну хорошо, я стрекоза, вы – муравьи, я зимой помру. А вы давайте, работайте.»

Про долг перед обществом тут и заикаться не стоило.

Кто другой нашел бы способ продать себя за тот же фронтир - родить нескольких и обеспечить себе хорошую жизнь, но это все было не к Але. Рожать она не хотела в принципе, рожать детей во все это – тем более, а уж продавать – да пошли вы.

Олег бы заметил опасность раньше, да они с Алей ходили в разные школы. Она – в общеобразовательную по месту жительства, он – в шестой городской лицей для одаренных. «Шестерка» готовила тех, кто пойдет в университеты и будет двигать науку. Квартальная – тех, кто пойдет в училища, а оттуда в разные службы. Тамошнее образование нравилось Олегу больше собственного – им показывали, как что работает, объясняли почему работает именно так, позволяли влезать во все руками. Олег сначала притворялся разными соседями, потом просто открыл систему и некоторое время посещал дополнительные занятия, приобретя полезную специальность наладчика городских дронов, а потом не менее полезную – программиста уборочного оборудования… и очень много тех знаний, что живут на кончиках пальцев и потом годами кормят куда более абстрактные построения. Специализации же пекаря и техника-садовода манили хуже мороженого, но тут дополнительным краткосрочным курсом было не обойтись.

Конечно, его засекли – и еще после первого случая педсовет решил, что во-первых, Олег Марченко лучше усваивает вещи индуктивно, снизу вверх, от опыта к обобщению, а во-вторых, даже если дать ему с 14 совмещать профессиональную подготовку с предвузовской, как он хочет, он обе программы где-то за год перерастет. И станет ему скучно. От чего пострадают дело науки, сам Олег Марченко и почти наверняка – окружающая среда. Так что файл Олега ушел в те самые три профильных интерната, способных правильно нагрузить и поставить на службу человечеству подростков с любой пропускной способностью.

А Олег решил, что квартальная школа - очень веселое и полезное место, а тамошняя программа – мечта кого угодно, но сам туда попадал изредка и как на праздник. И пропустил признаки пожара. Дома поначалу тоже пропустил, потому что Липатовы («дети Реконструкции», как сказал бы Олег потом вместо ругательства) искренне считали, что их дело – заводить детей и потом кормить и содержать их. Воспитывать должна школа, а сами они делом заняты. С тремя старшими все получилось прекрасно. С Алиной возникали вопросы – ну как это может быть, шимпанзе немодифицированный способен освоить работу с пекарнями быстрее и лучше, и удовольствия в процессе больше получит… а к алиным двенадцати-тринадцати вопросы эти отпали. Это не школа не справилась, это материал ей попался штучный – упорный, завзятый и напрочь невоспитуемый. И мало-мальски серьезную профессию Алина освоить не может просто потому, что не хочет. Неинтересно и все. (С последним Олег был согласен всецело, потому что когда ради розыгрыша Але потребовалось разобраться с теми же дронами и параметрами настройки, все нужное она освоила за час. Ну хорошо, за два – но все равно быстрее, чем много кто, Олег потом проверил и сравнил.) В общем, Липатовы очень огорчились… как потом понял Олег, даже сильно огорчились, горевали – но толком предпринять ничего не пытались. Если уж школа не смогла, куда им, двум операторам тяжелых систем угнаться за специалистами в области воспитания…

Мама Олега закатывала глаза, вздыхала – как так можно? Так даже крокодилы не поступают – снес яйцо и закрыл тему. Да и на дворе не пятидесятые, чтобы вот так разбрасываться – мол, трое нормальных, уже хорошо, еще сейчас медициной пятого заведем, может, тоже будет ничего, по статистике должен. (Последнее у мамы вызывало отдельный ужас – сначала затягивают неприлично, а потом медицина мучайся, обеспечивай им подсадку, вынашивание… проще было бы дать им иммунитет и пусть дальше гоняют свои тяжелые системы, раз только это им на свете интересно.) Мы люди, нас растить нужно везде, и в школе, и дома. Чтобы не просыпаться тринадцать лет спустя…

Олег был согласен и ругал себя последними словами. Липатовы что. Им не было до Али настоящего дела. Если бы государство поставило условием иммунитета складывать мозаику, складывали бы – и, наверное, с большим удовольствием. А вот ему-то, Олегу, дело было… а он ахал только и удивлялся каждый раз, когда у Али самые простые вещи срывались, взрывались, превращались в скандал…

Ее же учили, как всех, с яслей, с грудного, считай, возраста: улыбнись и тебе улыбнутся, подстройся и на тебя посмотрят иначе, вежливость и симпатия открывают двери. Это очень просто, не требует лжи и работает как волшебная палочка даже у людей самых обыкновенных. А ведь от Али не только у Олега дыхание останавливалось, на нее все смотрели как на газель в саванне. Вот она просто встала «солдатиком» верхние ветки с куста объесть, а у наблюдателей на лице – счастье. Потому что такая легкость, такое изящество, такое чудо пропорций, бесконечные бездонные глаза, разделенные широкой переносицей, гнутые брови, темные волосы, искрящиеся на солнце, и вся она… Много позже Олег прочитал Гомера и решил: да, оно. Елена. Даже лично себе красть не обязательно, просто чтобы рядом проходила. Была. Ей же долго пытались помочь, да и потом прощали и спускали вдвое больше, чем должны были. Это где видано – человек забыл печь включить в неизвестно какой раз, а ее даже не уволили.

(Дело с печью Олег расследовал – потому что так не бывает, там автоматика. Которая как бы сама собою отключилась, а Аля о том не вспомнила, ловила ворон. Возможно буквально – городских ворон, в отличие от большей части людей, она считала подходящей компанией. Как и Олега. Но сменщика – а отключенная система была явно его работой, Аля сдавать отказалась. Наотрез. Ну пакость, ну сделал, ну мне, но нет и все. Это у вас принято, а у меня не принято. Ругают? И что?)

Олег думал, что с таким отношением к людям и вещам, приложи она хоть сотую долю усилия, но как нарочно же… Потом понял – нарочно. Не по невежеству, не от вспыльчивости, а изо всех сил, последовательно, поперек учебника – чтоб подавились своей симпатией, своими улыбками, социализацией своей. Чтобы отучились наконец ожидать от нее удобства. Чтобы махнули рукой и отстали. Потому что пока все вокруг старались помочь Алине понять правила окружающего мира – для ее же блага – она эти правила на самом деле поняла. Та же самая саванна, все мотивировано страхом смерти и без него тут же развалится. Только еще и лживая саванна – надо улыбаться всем, включая хищников. Поняла. Лучше бы они меньше старались.

Если бы Олегу не была так интересна учеба, если бы он не привык так доверять взрослым… если бы он вовремя заметил, что происходит и что думают все вокруг, то, может, успел бы до того, как окружающие списали Алю в утиль, в еду, а сама она начисто потеряла уважение к этим окружающим и всей разведенной ими вокруг жизни. Заодно – всякое желание где-то в этой жизни быть. Он уж постарался бы. Нашел бы, придумал что-то, что могло бы вызвать у Али интерес. Настоящий, собственный, чтобы стимул был… Если не надолго, то хотя бы года на два. За это время Олег закончил бы интернат и начал поднимать большие коммерческие проекты.

Человеку без профессии, без явного таланта, без упорства и желания вкалывать до упора не удастся выскочить из Саратова туда, где есть другая жизнь, другой ритм, другие цели. Никто не возьмет, даже в разнорабочие. Не с таким личным делом, не с этими дурацкими отметками про конфликтность и асоциальность. Не с вредительским послужным списком на всех практиках и в пекарне… все нормальные возможности Аля себе к совершеннолетию перекрыла начисто. Одному не получится. Двоим – можно, особенно если у второго есть все перечисленное, и деньги, и отличная генетика, а, значит, много времени впереди.

Само же отношение Али к окружающему миру Олега ни в какой ужас не приводило и казалось нормальным и правильным. Олег был устроен иначе – правила общества, писаные и неписаные, все эти сложные взаимодействия, где говорят правду, где обманываются, где слепнут, что сказано, что подразумевается, как зависит от возраста, положения, места жительства, времени дня, перемены погоды представлялись ему прекрасными как сирень – и увлекательными лучше любой рактивки. Жалкой копией, честно говоря, были рактивки. А мир этикета и правил – и правил внутри правил – интересным и как вещь в себе, и в смысле жизненного удобства, и по работе. Кто пишет системы – люди, кто сочиняет языки – люди, кто обучает сети – люди. Знаешь, как устроено то, что они видят, а чего не замечают – найдешь дырочку или нужный рычаг втрое быстрее…

Но то он. А жить в чужой рактивке, пыльной и неинтересной, с таким несовпадением протоколов, что две трети сигналов не читаются, а оставшиеся дают такое, что хочется бить посуду – плохо, неприятно и непродуктивно… В общем, из этой смеси сенсорной депривации, вранья и раздражения, называемой Саратовым, Алю нужно было убирать – а дальше искать нужную среду. Где-нибудь да отыщется. На Москву Олег в этом смысле надеялся крепко.

Чего он не знал – потому что, при всем любопытстве, подслушивать за близкими не имел привычки – это того, как относится к его планам Аля.

Потому что когда очередная подруга в очередной раз намекнула Алине Липатовой, что стоило бы ей навести перекрестье на соседа… Любит же. Прочно же. А у них, у улучшенных, это вообще обычно всерьез и надолго. Умный, добрый, красивый, здоровый – и тебе с ним весело. Про детей не договорила, потому что Аля с обычной для нее четкостью и внятностью ответила:

- Представь, у тебя есть соседи. У соседей кот. Большой, модифицированный. Почти рысь. Вместе выросли. Клевый кот, что надо. Шкодить с ним здорово. Охотиться тоже. А он на тебя положил глаз - как на хозяйку. И мечтает, как вы будете вместе жить, а он тебе станет мышей носить. Ты с ним сможешь?

И на вялое ошеломленное, что маленький же Марченко пока, вырастет еще, и, кстати, будет из него такой паровоз, что куда захочешь в жизни довезет, припечатала фирменным:

- Куда довезет? За-чем?

И ясно было, что не видит Алина Липатова никакого «куда» - а заодно уверена, что кот, нет, не вырастет, а если вырастет, то разве что в кота побольше.

И как в воду, между прочим, глядела. Или просто внимательней была.

У Али Липатовой было трое старших сиблингов, все традиционно дальше некуда, хоть социологию ССН изучай - первая дочь в семнадцать родительских, вторая в тридцать, брат в сорок три. Так что к тринадцати годам самой Али у нее была пачка племянниц и племянников, половина из которых была старше ее самой, и она прекрасно представляла всю пресловутую социологию ССН изнутри. Вместе с географией. Ее саму, как и большинство младших детей, первые четыре года жизни больше опекал брат, чем родители. Потом брат женился, завел своего первенца, и теперь водил двоих - Алю в сад, своего в ясли, своего в сад, Алю в школу… а потом родителей перевели в очередной раз. В Саратов.

В следующие пять лет совместной жизни, даже такой, которая оставалась между школой и разной внешкольной деятельностью и родительскими командировками и авралами, родители и Аля узнали друг друга получше - и друг другу не очень понравились. Примерно как та чета муравьев и подкинутая им личинка, из которой вылупилась стрекоза.

В общем, дом Липатовых – это было такое место, где Алю не пытались переделать на муравья, только потому что не верили в успех предприятия… ну и по нехватке достаточно сильного мотива.

Олег вспоминал маму, собственную уверенность, что он ей очень нужен, сравнивал – и чувствовал, что ветер, почти никогда не смолкавший над Дубной, дует ему в спину, подталкивает – торопись.

Особенно после того, как Аля приехала к нему в Москву на каникулы. И, в числе прочего, поделилась планом – в 17 лет, как станет можно, записаться на Лотерею. Ту самую. Лотерея с большой буквы в ССН была одна и разыгрывалось в ней потребление – в обмен на большое количество благ и удобств. Вариант этот привлекал многим – и благами, и удобствами, и тем, что Лотерея давала иммунитет, пока не выпадет твой номер… ну и тем, конечно, что семейство Липатовых будет в обмороке. И от самого факта – и от того, что не добровольцем за иммунитет для других, не на пользу, не на благо, а за выгоду и развлечение… Не то, чтобы соображение это было определяющим, но приятно же.

В общем, Олег с ног сбился, показывая Але столицу и всякие неисчерпаемые ее возможности, особенно те, что ни в каком Саратове не найдешь. Например знаменитый московский ханкагай, неспящий “цветочный” квартал, который даже и не квартал, а сектор, где покупают, продают и отдают даром любые развлечения - в том числе и те, куда граждан до совершеннолетия категорически не подпускают. Тут, правда, выбор был чуть ограничен – автоматику Олег обманывать умел, а вот с живыми людьми и нелюдьми у него получалось хуже. Изобразить из себя правдоподобные 17 на близком расстоянии при хорошем свете у него не выходило даже со всеми наклейками, накладками и модуляторами… потому что без них ему и родные 14 с половиной много кто не давал. Долгая молодость она долгая молодость и есть. Так что в какую-нибудь изакаю закатиться можно было только с поправкой “А это мой младший братик, он будет сок.”

И вообще осторожность тут требовалась – и эти вещи даже Аля прекрасно понимала: испортят же все удовольствие.

В тогдашнюю «Бабочку», то есть в «Парчовый барабан» они все же не попали. За просочившихся несовершеннолетних скверное заведение с удовольствием снесли бы вместе с владельцами – и повода такого властям никто давать не хотел. Так что береглись качественно, Олега с Алей вычислили еще на подходе и очень доходчиво объяснили, почему им туда ходить не стоит. Кстати, тоже приключение. А вот в места попроще – сколько угодно. Ну, то есть, сколько угодно вышло два раза. Полтора. Потому что на второй вот в такой «ощущалке» для взрослых их и замел омеговский патруль. В три часа утра. И виноват в этом был лично Олег, потому что «Омега»-то людьми не занимается… и внимание они обратили именно на два очень уж качественных поддельных сигнала в заведении, куда наведываются нелегалы. Будь подделка чуть хуже – может, прошли бы мимо. А так проверили, установили, к кому эти ложные идентификаторы крепятся, похихикали – и аккуратно извлекли и доставили.

Дядя, черный и злой, по буквам объяснил как Олегу повезло. С тем, что именно «Омега» - и с тем, что у московской «Омеги» лично с ним отношения сильно получше просто рабочих. Потому что несовершеннолетние, конечно, лезут всюду, где им не положено – и это как бы даже закон природы, так что, если ущерба нет, в первый раз трудно влететь всерьез. Но вот за подделку документов с использованием свежеполученных знаний Олег мог бы из интерната вылететь быстрее собственного визга и много в какие списки на том попасть.

Почему-то дядя особенно сердился на Алю, хотя она-то всех этих штук не знала, а Олег как раз знал, но увлекся. А еще у него был план. Простой как молоток и такой же действенный: именно в таких заведениях Алю после совершеннолетия с руками оторвали бы. Идеальный же работник. Мало что внешность – так еще эмоции же. И перестроенные ее заинтересовали, причем, по-хорошему. Даже эти, из «Омеги» понравились. То есть, никаких препятствий, кроме переезда – денег на него у Али, конечно, не было. А вот у Олега наклевывался проект, который с лихвой оплатил бы и переезд, и жилье на какое-то время. В общем, очень он рассчитывал, что Аля клюнет – и, кажется, правда, клюнула… Так что на этом фоне риск быть отчисленным вылетел у Олега из головы. Глупость, конечно, потому что попытка подделать документы - это еще и большое пятно в личном деле. Олег себе такого позволить не мог. Особенно с учетом Али.

Потом дядя закончил с практической частью, подошел, сел и спросил «А о матери ты, нехороший человек, совсем не вспомнил?» и Олег ухнул вниз по тоннелю – туда, где темно и очень холодно. Потому что нет, не вспомнил. Об опасности подумал, но пренебрег – решил, что легальные нехорошие заведения уж точно должны следить, кто к ним ходит. Сейчас-то понимал, что там, где школьник Олег Марченко с самоклеенным чипом прошел, там варк-нелегал и невесть какая еще гадость и подавно пройдет, а тогда в голову не пришло… Но это ладно, а вот мама… Мама и то, что он ушел неизвестно куда в Москве из дома ночью. И то, что мог не вернуться.

Потому что еще до рождения Олега старшая сестра его, Вера, уже поехала в Москву, поступать в техучилище при Бауманке… на год моложе была, чем Олег сейчас. Поступила, отпраздновали. А потом они с отцом вышли ночью погулять. Навстречу по бульвару, под сотнями фонариков шла очень красивая молодая высокая госпожа - и когда она перешла на их сторону, они не обеспокоились. Какие там нелегалы при свете в центре города? А потом сразу стало поздно. Когда вдруг оказалась рядом - Вера испугалась, что отца и законно, иммунитет-то истек, отец испугался того же самого и что при ребенке... А голодной свежей нелегалке понравилась Вера и плевать ей было на иммунитет, возраст, камеры, фонарики и особенно плевать на какого-то человечка, вставшего между ней и добычей.

Вернее, в тот момент еще не все было поздно, но второй набежавший перестроенный оказался мастером молодой дуры и пока еще легалом… обычная история, влюбился, инициировал, пытался прятать и кормить, а ее несло во все стороны, как часто бывает при неорганизованном перестроении. Не уследил. А увидев, насколько не уследил, решил, что, если убрать свидетелей и замести следы, можно как-то еще скрыться. Ошибся, потому что камеры и потому что Москва никогда не спит и очень твердо знает, что у перестроенных есть право граждан потреблять, но нет права их калечить. И уж точно нет права нападать на детей. Вызывать “Омегу” неспавшие начали еще секунде на второй. Тоже поздно.

Так что у мамы теперь пожизненный иммунитет, как у пострадавшей – и Москву она видеть не может. Совсем. Даже, чтобы с братом повидаться. И в безопасность столичных улиц не верит почему-то. Нужно знать, чего ей стоило, что она Олега в Дубну отпустила.

Историю того, как мама Олега потеряла мужа и дочь, к тринадцати годам Олег уже знал. Немного от мамы, немного от дяди (заодно знал и почему брат мамы был оформлен отцом Олега - когда Олег должен был родиться, дядя как раз ушел со службы и перешел в московское училище СБ), немного - потому что сам покопался в старых новостях. Тогда он еще не мог оценить, что мама сделала все, чтоб над Олегом не витала мрачная тень трагедии и страхов. Видимо, перестаралась, как думал он много позже. Но перестроенных Олег не боялся, хотя обоснованно опасался, и когда из темноты соткались черные силуэты, язык прикусил, на лицо и в движения максимум вежливой покорности напустил и не слишком нагло разглядывал. А Але… Але, кажется, было очень любопытно, страшно и весело. Олег же явно весь вечер думал не своей, а ее головой.

Так что когда дядя утром сказал, что нелегальные каникулы для обоих закончены, поэтому Аля раньше срока отправляется домой - буквально ближайшим синкансэном, а Олег едет с дядей в санаторий от Училища, никто с ним не спорил. Даже Аля. На маму Олега все эти алины “да плевать на производителей, не больно они огорчатся, новых наклепают или из приемника возьмут” не распространялись, мама Олега Але нравилась. Дядя тоже понравился - тем, что сам предложил никому ни слова не говорить о ночных похождениях. Не было ничего. Ни поддельных документов, ни походов по таким местам, о которых нормальному человеку знать не надо, если только он не участковый.

Ветер дул в спину и, кажется, не только Олегу – на свой день рождения Аля не приехала, отказалась, и денег на переезд не взяла, но писать иногда писала, как у нее обычно – коротко и невнятно, но все что-то вполне веселое, и все про разные какие-то свои попытки завести увлечения… Олег полурадовался – он бы предпочел, чтобы нашлось что-то одно, но Москва, видно, все же подействовала. Аля начала пробовать – и хотя бы пробовать ей явно нравилось, а не как раньше. Достаточно нравилось, чтобы прилагать усилия. Олег радовался и работал как пчела. То есть очень много, с удовольствием и так, чтобы не надорваться.

А в начале летних каникул, только Олег собрался в Саратов, как Аля написала, что приезжает в Москву. Жилье не нужно, проезд не нужен – нужна компания. Будем гулять. Так чтобы дым коромыслом, но без патрулей. Обойдутся патрули.

Олегу это благоразумие показалось удивительным… и деньги тоже. Решил, что все скоро узнает – чтобы Аля и не похвасталась. Дубна шелестела вслед монорельсу и казалось, что зеленое никак не выпустит его.

Аля, конечно, рассказала. Целый день сама его везде водила - и Олегу показалось, что в Москве она с прошлого года уже побывала не раз, сама за все платила, загадочно улыбаясь на вопросы, откуда деньги. Олег радовался: Аля захотела вписаться. Адаптироваться. А под самый конец прогулки - не дожидаясь начала комендантского часа для несовершеннолетних, с запасом - сказала: “А я в Лотерею записалась. И меня уже вызвали. Так что я попрощаться…”. Обняла его так, что у Олега кости хрустнули, сказала на ухо “Радуйся за меня, кот!” и пулей улетела в метро.

Олег пришел к дяде и сразу увидел – знает. Ответ на второй вопрос: почему мама ничего не написала, был самый простой.

- Алина к ней специально зашла и попросила. Сказала, что твердо решила, что идет записываться, а тебе знать не надо. Это же неизвестно когда выпадет, годы могут пройти.

“А тебе будет плохо”, – закончил про себя Олег. Ему было плохо. От того, что Аля все-таки пошла играть в эту проклятую Лотерею, от того, что ее номер выпал через несколько месяцев, вероятности дали петуха… от того, что ничего не знал, считал, что все в порядке.

Дальше Олег сел и очень вежливо попросил рассказать ему все.

Дядя посмотрел на него как-то неправильно. Как-то по служебному почти посмотрел. И начал.

С того, что позвонила ему Тома, то есть, олеговская мама… в полном расстройстве. Потому что у Липатовых был скандал. Да, из-за всего прочего не скандалили, а тут очень слышно было, пока кто-то не вспомнил как демпфер включить. Старшие Липатовы на пол-улицы страдали, что дочь у них – полная эгоистка. Если уж так жизнь не мила, могла бы не за коктейль дурной продаваться, могла бы хоть иммунитет племянникам получить. А так страшно думать, что люди скажут и как теперь на всех Липатовых будут смотреть. Перед всем городом стыдно, что они вырастили. Даже категория не такой позор – это хоть по глупости обычно, а не вот так…

А Алина им встречь, что стыдиться им нечего! Они ее и не растили, все трудились с утра до ночи, не они и вырастили. Вот пусть и теперь не переживают – никто им ничего не скажет.

И летело дальше по всей улице вплоть до «Да что ж ты такое, у кошки совести больше!» - «Да банан я, банан! 50% общих генов, больше, чем с вами! Банан и отстаньте уже от меня!»

Где-то там уже за наведенной тишиной Алина хлопнула дверью, потом зашла к Марченко и сказала что уезжает, что Лотерея ей дает содержание до того самого срока – и что Олегу об этом всем рассказывать не нужно. Будет спрашивать - скажите, уехала. И ушла с рюкзачком.

А Тома ему позвонила не сразу, а некоторое время спустя, обнаружив, что концерт весь этот был не только от шока, от истерики… а действительно, старших Липатовых больше всего занимала репутация семьи. Потому что прочим-то детям и их детям, и самим Липатовым еще жить – и нельзя, чтобы о них судили по такому поведению. В общем, даже для самой реконструктивной Реконструкции было это как-то чересчур. А потом она обнаружила, что записалась-то Аля ровно на следующий день после дня рождения, и пока еще работала в своей пекарне, но кто-то узнал - может, участковая, у нее же сканер чипов, и разнеслось по городу, и, в общем, устроили Але веселую жизнь, потому что Лотерея - это дно, это дно дна, это глубинные нефтяные пласты, и нечего в нашем городе таким делать… так что Липатовы как всегда все узнали позже всех. Не считая олеговой мамы.

Вежливый и почти не импульсивный мальчик Олег за время этого рассказа успел куда-то раствориться. Остаток интересуется – какого черта? Мама – понятно. У нее больное место, несколько больных мест, а потом ее попросили и она пообещала. А… вы?

За год… думает Олег, за год гору можно свернуть. Было можно. И еще он помнит, какой сегодня увидел Алю. Живой. Счастливой. Предвкушающей. И без этой резиновой злости. Всего-то нужно было – уйти из дома. Олег не знает, как он раньше не понял, почему никто не понял…

Олег говорит:

- Она изменилась. Это с ней было все дома, в том доме, а теперь все совсем иначе.

Еще он думает, что, конечно, с этой переменой все не так просто. Если бы дело было только в поганцах этих, родителях, так в школе бы, наверное, что-то поняли, что-то сделали. Не настолько же зря им деньги платят. Это как песок. Песчинка ничего не весит, но если их очень много… А тут у Али сверху убрали целую огромную кучу вместе с семьей, домом и городом. Наверное. И вот теперь, когда ей стало, чем дышать, вот теперь. А он ничего не знал.

- Олег, - дядя не морщится, смотрит сочувственно, но кажется, что у него поперек лица написана гримаса, - если человек за полгода, объездив добрую половину страны и перепробовав все на свете, не нашел ничего, что даже повторить захотел бы больше двух-трех раз, то, значит, ему не интересно. И это ты хочешь иначе – а она хочет так.

Где-то очень глубоко кто-то, не Олег, Олегу сейчас такое не по силам, спокойно фиксирует. Дядя не просто знал с самого, прям, начала. Дядя за Алей следил – куда едет, какое мороженое ест, какие нашлепки ставит и каким маршрутом с каких гор катается. Следил, видел, как она изменилась, но ему это неважно.

- Откуда ты знаешь,- выталкивает из себя Олег, - чего она теперь хочет?

- Олег, тебе нужно кое-что знать. – грустно говорит дядя. – На Лотерею нельзя записаться просто так. Алина закончила оформляться в день рождения, с треском, но начать должна была много раньше. Это на несколько недель процесс. Там оценка состояния и экзамены на понимание последствий и ограничений. Экзамены такие, что их вслепую перчаткой не прощелкать. Не получится подписать, пока кандидат действительно все не поймет и всерьез не обдумает. На любой стадии можно выйти. Пока не подписано.

Он встает, проходит к окну, смотрит на темное лето, опускает штору.

- Лотерею придумали, чтобы сократить охоту. Чтобы отобрать тех, от кого все равно толку нет, но хочется куска за чужой счет. Дать им этот кусок и пусть уходят. Сейчас все попроще, но все равно – стыдное дело, сбегать, оставив весь воз другим, да еще с них же и брать за это. Можешь себе представить, как это смотрелось в Реконструкцию – и какой контингент туда шел. Поэтому Лотерея устроена как воронка. После того, как все подписано, выйти нельзя никуда и никак. За сто лет все лазейки нашли и перекрыли. Специально – чтобы те, кто хоть немножко хочет жить или совесть какую-то имеет, осознали, подумали и передумали. Чтобы соглашались только те, кому сдохнуть проще, чем работать, а стыд глаза не ест. Это фактор отбора – то, что там не предусмотрено никаких вариантов, нет исключений, никто не может вмешаться с самого верха. Даже у Аахенского Совета нет таких полномочий. Из добровольного соглашения можно выйти, из Лотереи выхода нет совсем.

Олег Марченко утренний стал бы спорить. Потому, что дядя про Алю совсем неправ и потому, что дядя знает много, о многом, и с этими его друзьями во всяких местах мог бы хотя бы подсказать – что все-таки стоит делать, а что – пустая трата времени. Потому что не может быть, чтобы совсем не было вариантов… вот если кто-то тебя за тебя вписал в эту чертову Лотерею – тебе тоже обратного хода нет?

Олег Марченко нынешний дышит с трудом, понимает мало. Но уверен – спорить не надо. Дядя не будет помогать. Дядя наверняка помешает. Ему очень не нравится Лотерея, это слышно, но он не хочет, чтобы Олег в это лез – и дважды не хочет, чтобы лез из-за Али.

Олег Марченко неизвестно какой кивает, встает и уходит. Как бы спать – он ведь так поступает всегда, когда ему плохо, а поделать ничего нельзя. Все знают, все привыкли. На самом деле он, конечно, поднимает те самые правила «Лотереи» и на середине пятого абзаца думает, что, на самом деле, все всегда понимал. Потому в эту сторону и не смотрел, не читал, не знал. Это при его-то любви ко всему новому и тому, как оно изнутри работает. Не читал, боялся. Думал, что если не откроет глаза, то и не накликает.

В правилах все плохо. Процедура огорожена таким количеством колючки, что способа злоупотребить ею Олег придумать пока не мог – кроме сговора в руководстве Центрального Статистического Управления разве что. Любой вариант иммунитета, кроме собственно лотерейного – даже тот, что дает попытка неправомерного потребления – для участников закрыт. Вступать в брак запрещено. Беременность дает отсрочку до момента, когда ребенка можно безопасно изъять. Все научные достижения и гражданские подвиги, все то, что может человека даже из категории вытащить и смертный приговор отменить или отложить, с Лотереей не поможет. А ведь казалось бы, ну потеряло общество от твоей глупости… возмести, отработай, живи. Но везде такой вариант есть, а тут его нет. Получалось, что дядя прав - это нарочно. Это фильтр без обратного хода. На совсем ленивых и глупых и еще на тех, кого здесь ничто не держит. На опасных. Олег знает эту логику. Он ее всегда знал и не замечал – как фоновую, как воздух. Даже вслух проговаривая, как и чем кого подталкивают соблюдать правила, заводить детей, выбирать работу, быть полезным, вести себя прилично. Ну теперь заметил.

Теплой черной ночью в темной комнате лежит мальчик, читает и плачет. Слезы, как всегда, помогают. Смывают все, с чем нельзя ничего поделать. Позволяют пережить то, что мир, и мама, и сам Олег, оказывается, устроены вот так.

А еще он все время видит, как эти же правила читает Аля – внимательно, несколько раз, шевеля губами, запоминает, чтобы не ошибиться. Читает, а потом заполняет все эти опросники, тесты, проверочные пункты. Сидит, сдувает волосы с лица, ставит галочки, пересказывает прочитанное своими словами, ссылается на пункты закона и подписывает, подписывает, подписывает. Он знает – с удовольствием. Уверенно. Отрываясь от земли.

Как в этой безумной классике, запрещенной до семнадцати и после того не рекомендованной: «слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему вовсе столько платить за вход. А потому свой билет на вход спешу возвратить обратно. И если только я честный человек, то обязан возвратить его как можно заранее. Это и делаю. Не бога я не принимаю, Алеша, я только билет ему почтительнейше возвращаю». Олег когда-то налетел на цитату, удивился, запрещенных несовершеннолетним «Братьев Карамазовых», конечно, тихо добыл – но не одолел, завяз. А вот монолог прочел полностью и тогда совсем его не понял… ну творился у них до Полуночи ужас в жизни и в головах. Такой ужас, что они даже детей мучили. Так что, станет лучше, сделается легче, если кто-то хлопнет дверью и ничего хорошего не примет, потому что раньше был ужас? Бред какой-то.

Теперь понимал. Читал законы, видел, что за ними стоит, и слышал чужое желание послать их всех медленно, ясно и раздельно, чтобы ни с чем не перепутали – да, это именно я, именно вас, именно туда со всем вашим благоденствием и вашим враньем… вы тут живите, а я сваливаю отсюда.

Плакал, плакал и заснул.

Утром ходил по дому мрачный и надутый как хомяк, ограбивший зернохранилище. Дядя следил периферийным зрением и, видно, удовлетворился. Сработал здоровый сон. Отличная конституция у мальчика, всем на зависть. Переварил и теперь будет как-то с этим жить.

Дядя опять не ошибся. Олег Марченко совместиться с Иваном Карамазовым мог разве что случайно и в полном расстройстве и истерике. Так что понял, переварил и решил, что будет жить. И не «как-то», а очень хорошо. Он, Олег Марченко – продукт евгеники и воспитания, идеальный представитель рабочего общества, будущий инженер-разработчик. Что делает инженер с препятствием, которое нельзя обойти и невозможно использовать? Уничтожает. Потому что Аля должна жить, а Лотерея – не должна.

***

Безумная цитата про билет, кстати, помогла дважды. Сначала объяснила многое про Лотерею и Алю. Потом подсказала дорогу. Потому что Олег прекрасно помнил, где встретил этих Карамазовых с их семейной жизнью. В одном из плавающих временных каналов, где обсуждали интересный ему кусок кода. Код был из той категории, что в легальной среде не встретишь – потому что позволял вести аудиовещание в сети, меняя маски и разовые адреса, фактически со скоростью попыток подлома и идентификации. «Если он есть, то его сразу нет»

Кроме него, там обнаружилось множество иных полезных вещей, включая консервные ножи разной мощности и конфигурации. Случались также путеводители по всяким неположеным местам. Жизнь у таких каналов коротка – но и найти аналог нетрудно, если понимаешь, что и где искать.

В процессе Олег слегка удивлялся себе – и всему, что оказывается знает и умеет. Он никогда не думал о карьере ломщика, но помнил все – все загоны и затоны для любителей, все отнорки куда можно было зайти за частным заказом, праздные разговоры, треп и страшные истории, где в наслоениях мусора можно было поймать реальные мелкие подробности изнаночного быта. Технику безопасности. Теперь это все шло в работу легко, почти бездумно.

Маски, личины, дистанция… вопросы свои Олег задавал в разных местах, от лица разных людей и по частям. Социальная сторона дела интересовала его не меньше кода. Больше. Он уже один раз ошибся.

Для ломщиков и всех вокруг Лотерея была… жар-птицей. Отравленной жар-птицей. Ее хотелось добыть, просто потому что она есть – но те, кто знал и умел достаточно, чтобы суметь, были достаточно умны, чтобы не подходить близко. Или, по крайней мере, чтобы молчать потом.

Но знали о ней много… или много рассказывали. Во-первых - и на этом сходились все – у Лотереи хватало врагов в надводном, легальном мире. От профессиональных союзов до Церкви Вечного Возрождения (с их точки зрения Лотерея пестовала в людях лень, уныние и отчаяние). А еще она не нравилась всей Техносфере Ниппон, считавшей такую торговлю жизнью крайне унизительной и для людей, и для перестроенных. Кормить духов-покровителей покупным, а не дареным? Требовать возмещения за великую честь? Мыслимо ли упасть ниже? Как подчиняться законам, если законы содержат такое нечестие? И особенное унижение, что Ниппон обязан лотерейные законы соблюдать и всех желающих честно записывать, а КСША – нет. Потому что договор у КСША – отдельный. Кто же такое выдержит?

Вот у ниппонцев, как бы, и мотив имеется, и специалистов хватает – и давно лежать бы Лотерее на дне, да только отвечает за Лотерею, ее честность и безопасность кто? Центральное Статистическое. А им руководит кто? Ниппонец же и руководит, господин Сато птенец тамошнего советника. Случись что с Лотереей, кто ответит за небрежение? Он и ответит. В лучшем случае, должностью. Потерять лицо, остаться без такого ресурса, источника информации и рычага влияния как ЦСУ в Ниппоне никто не хочет… потому ненавистную Лотерею они сами не трогают - и другим не дают.

Но это досужая болтовня – а вот поглубже в темную часть… вернее, очень глубоко, на уровне где-то почти подполья, говорили, что ЦСУ Лотерею любит не больше прочих – и трижды в Совете поднимало вопрос о целесообразности. Только выбросить в окошко личный проект господина де Сен-Жермена у них щупальцы коротки и Совет все три раза проголосовал против. А еще говорили, что тут даже не в Лотерее самой дело, а в том, что для Аахена вся эта история – вопрос принципа. Мало ли чей птенец господин Сато, но если уж работает он в аахенской структуре, то следовать он обязан должностной инструкции, а не ценностям своей культуры и не воле мастера. Ну и мастеру заодно показывают, кто в доме хозяин, а еще клин вбивают между ним и ЦСУ. Сложные, в общем, отношения – и на них и цветет Лотерея как плесень на древесном субстрате.

Олег думает: неважно, сколько тут правды, а сколько надувания щек. Если такие разговоры начинаются, стоит невесть кому бросить пару слов в нужном направлении, значит недовольство есть. Много.

Дискуссия – в разных местах, на разных уровнях – уже катится почти без него, подбрасывай разве что вопросы и следи, записывай важное. Еще она ветвится – на закрытые ветки, на мгновенные частные обмены репликами, расцветает ссылками на временные архивы. Самую подробную картинку по архитектуре Лотереи и ее протоколам обмена информацией Олег получает от какого-то очень пожилого коллеги (cудя по речевым оборотам и математической базе).

Тот серьезно и подробно пытался объяснить, почему в Лотерею бессмысленно и бесполезно соваться. Дело не только в системах безопасности, а они избыточно хороши. Дело в самой задаче: как можно подломить и испортить предельно простую и все время самокопирующуюся и самовоспроизводящуюся амёбу?

Действительно, согласен Олег, редкостно интересная задача и красота «как» почти отвлекает от «зачем».

На донных каналах сама идея подлома вызывает вопли «Какая сволочь?» и предложения как-нибудь негуманно отформатировать любого, кто. И встречные вопли о продажности и паникерстве. И очередное торжествующее «так им и надо»… Из клубов дыма потихоньку восстает еще одна пропущенная Олегом деталь.

Оказывается, в числе прочих гробовых лотерейных правил есть пункт, что на участников Лотереи распространяется действие части третьей всессновского «Закона о борьбе с терроризмом». Пункт этот Олег прочел – а вот по ссылке на терроризм не пошел. А надо было. Лицо, в противозаконных интересах (или потенциальных интересах) которого совершен теракт, бессрочно и неизымаемо вносится в категорию на приоритетное потребление. Уже без всяких компенсаций. Намерения и действия самого «заинтересованного» не имеют значения… То есть, если в норме участник Лотереи при большом везении и десять лет прожить может, и пятнадцать – как статистика наворожит, то приоритетное потребление это в лучшем случае вопрос месяцев. Года.

Олег проверяет текст закона. Так и есть. Даже не удивляется. Мир вокруг не может быть устроен иначе.

Ерунда и бред, говорят внизу. Закон-то есть, но применяли его в этом смысле в последний раз еще в шестидесятые. И не на предмет компьютерной атаки, а просто какая-то безумная полька пыталась такого лотерейного украсть и утащить за фронтир – без его согласия и вообще без сознания и в ящике. Не помогло… Ну так это не пример – это единичное… Ну так и вскрытий не было. Это успешных не было. А попытки-то были. И что до успешного, вот был же в семьдесят втором сбой… явно человеческого происхождения. И ничего. Да вообще того применения всего три случая за историю – и то в Реконструкцию. Вы посмотрите, сколько народу сейчас в Лотерее числится. Десятки тысяч! Кто их в наши времена рискнет подряд потребить – и кто позволит? Вот Совет и позволит. Позволят, позавтракают, спасибо скажут, потом новых наберут. Где? Там, где старых взяли…

Мало-помалу набежали совсем знающие люди и сложилось: в последние двадцать лет серьезные попытки атаки на Лотерею точно были, не меньше пяти, во всяком случае, на пять штук документы есть. И никого из-за них не тронули и не пробовали даже. Вопрос не вставал. Это серьезных. Ну а мелких – так это каждый день и не один раз за день.

Олега дискутирующие по большей части игнорировали. Некоторые пытались пробить - без действительного интереса, на автомате. Большей частью дискуссия шла мимо него по собственной внутренней логике, но в ней всплывало кое-что полезное. Иногда. Большей частью придонно-теневой слой бился насмерть из-за политики, философии, каких-то старых обид и непонятных Олегу неписаных привилегий. Он собеседников тоже толком не пробивал, разве что из соображений приличий, чтоб за примитивного бота-сборщика не приняли.

Философия бунта и протеста его не интересовала. Точнее, интересовала на будущее - тут обнаружился целый мир за тонкой стенкой, о котором Олег раньше знал довольно мало, а он оказался сложным и интригующим. Если, конечно, ему светило какое-то будущее после его действий. Но постепенно у Олега оформилась мысль: нужно не просто вскрыть Лотерею так, чтобы весь ССН заметил и вздрогнул. Нужно еще внятно, на всех основных языках прописать, почему и зачем. Иначе вот эти с удовольствием припишут победу себе и растащат сам факт в доказательство своих дурацких идей. Быть знаменем “антиконсьюмерского неолуддизма” Олег жаждал не больше, чем лить воду на мельницу “гуманистического пиетизма” или “католического цифрового джихада”. Мысль оформилась не вполне сама, а при виде того, как несколько групп, одобрительно похлопав Олега по плечу аватара, принялись обсуждать, как именно очередную акцию можно использовать на благо джихада и неолуддизма, прямо при Олеге, и перегрызлись, разумеется, так что - гасите всех, тушите сервер.

Помимо всего прочего, ему, Олегу, нужна совсем другая история. Не о том, что в обществе есть сумасшедшие, способные ополчиться на что угодно – хоть на уличную разметку, а о том, что Лотерея это дрянь и инструмент убийства. Хуже того, это кривой и уязвимый инструмент убийства, в котором может просверлить дырочку кто угодно. Вот, собственно, доказательства налицо – зашел и просверлил. Нет никакой гарантии, что это не делали раньше. Совсем нет гарантии, что не делали изнутри. Смотрите, люди…

Там, где он собирал информацию, эта мысль особого понимания не нашла. Даже здесь, где некоторые участники явно были из глубокого подполья, из ОАФ и чего порадикальнее, и каждую потребленную жизнь считали преступлением, которое ничто не может оправдать, к лотерейным относились примерно так как в Саратове. “Продаются за коктейль”. Называли их пособниками и опорой режима. Только один неизвестный участник попытался заговорить о том, что не пособники - а жертвы, людей подталкивают и загоняют самим устройством общества, совершенно намеренно и продуманно, как все аахенские социальные инициативы, а остальных просто натравливают на них: умри ты сегодня, а я завтра. Кто больше всего заинтересован в существовании Лотереи? Варки? Да зачем им все эти затраты и сложности, у них формально-то и денег нет, а вход на этот корабль стоит очень дорого. В первую очередь, выгодно это тем, кто не имеет рабочего или родительского иммунитета и заводить его не хочет. Ну еще тем, кто в мягких категориях. Короче, всем, кого по закону можно прийти и потребить. Еще одна прослойка между ними и смертью, да еще и такая, что можно спокойно говорить “они гораздо хуже меня, пусть возьмут их, а не меня”. Этого участника сообщество съело с потрохами, и Олег заподозрил, что он задел за живое большую часть присутствующих.

В том, что просверлить и снести у него получится, Олег был уверен где-то наполовину. Сведений о Лотерее накопилось много, ножей, сифонов, трубочек и ботов под именно такие проблемы тоже в разных источниках сколько-то нашлось, а кое-что Олег написал или собрал сам… Мощности он просто купил, потратив все свои заработки.

Дядя убедился, что с Олегом все в порядке – мальчик не просто успокоился, а опять чем-то увлекся – и не стал отпрашиваться с летних учений. Вот к ним Олег и подгадал начало настоящей работы, собственно работы. Чтобы без неожиданностей и излишне внимательных глаз.

Сведения о том, что на Лотерею покушаются едва ли не каждый день, подтвердились – и оказались полезны. Олег сочинил себе нескольких таких «неумех» с разными точками входа и использовал их в качестве зондов. Тяжелая работа, но и полезной информации пришло от нее очень много. На этом Олег окончательно утвердился в том, что делать надо громко. Потому что понял: уронить Лотерею навсегда у него, скорее всего, не получится, а вот краткосрочную демонстрацию он потянет. Очень мощная штука, Лотерея, но за нее давно уже никто не брался всерьез. Будет им сюрприз.

Он сидел, работал – периодически спал, когда процессы могли идти сами по себе. Совсем без сна – еще в интернате проверял - Олег тянул где-то часов сорок, дальше мозги заплывали и руки не слушались. На Лотерею могло потребоваться много больше, рисковать не стоило. Он засыпал мгновенно, просыпался вовремя, в голове стояло полупрозрачное цветное стеклянное море, мысли по нему перемещались со скоростью пугающей. Олегу казалось, что он вот та ящерка, что бежит за мухой по воде. Слишком маленькая, слишком легкая, слишком быстрая, чтобы утонуть.

Олег думал, что ему страшно повезло. Мама промолчала, дядя с ней согласился и они не оставили Олегу ни времени, ни выбора. Считай Олег, что у него есть время, он – наивный, лояльный, слепой – двинулся бы законными путями и ничего, конечно, не добился. Зато к тому моменту, когда осознал бы: здесь ничего не сделаешь, оно так задумано, чтобы ничего нельзя было сделать… стоял бы полностью на свету и его шансы сделать что-то незаконными путями равнялись бы нулю. И не рождался бы у него под пальцами принципиально новый консервный нож. Олег видел его – уже не как совокупность кода, как вещь, как предмет из тусклого, местами ржавого металла и цветного пластика, грубый, некрасивый, торчащий во все стороны как космическая техника в его мультколлекции. Одноразовый. Рабочий.

Еще Олег думает, что не только Лотерея так устроена. Так, если подумать, устроено все. Это только такие как он или мама могут жить, как бы не замечая клетки, потому что у них она достаточно большая. Таким как Липатовы уже приходится отбрасывать все, что в клетку не влезает. А есть еще перестроенные и у них клетка вообще метр на метр… совсем как у игроков в Лотерею, если подумать. Любой шаг за писаные границы кончается отчислением, то есть смертью, любой шаг за неписаные – тем же, а живут они долго и рано или поздно… может быть, Лотерея до сих пор цела, потому что им смешно на нее смотреть, думает Олег, запрокидывает голову и засыпает на целых замечательных пятнадцать минут.

Снаружи в него гудит московское лето, держит его – солнцем, движением листьев, десятком тысяч звуков. Работает якорем по собственному желанию.

В конце концов, толчок дал именно сон. Олег застрял на последнем рубеже, на входе в ядро. Не складывалось, не проходилось – вернее, возможно, проходилось, но только громко, только силой. Тревога поднимется, и никаких тебе шансов впрыснуть свой код и уйти, оставив его работать. Напряжение гнало пробовать еще и еще. Новый опыт настаивал: не получается, значит отдохни. Ни на один усик ты пока не наступил, время есть.

Думал, что не заснет – а выключился, будто шторку опустили, и уже там, во сне почти сразу зашевелился, уронил перчатку, проснулся. Снилось ему летнее какое-то сияющее поле, накрытое почему-то граненым вытянутым куполом, шли по нему лошади – одна – три – шесть… и на шестой этой что-то щелкнуло в голове. Олег залил глаза жидкими слезами, защелкнул перчатки, нырнул в систему, подключил к ножу еще один добытый внизу модуль, подредактировал, упал вниз, уже почти заранее зная – пройдут. И перед ним расцвело.

Две чашки воды и половину впрыскивателя спустя он осознал, что в этом цветении, на этом фрактальном лугу он краем глаза заметил что-то. Не опасное, не беспокоящее, странное. Тогда проверил и отмел, а теперь, когда лихорадка сошла, оно вернулось и тыкалось изнутри мокрым носом как тюлень. Так что Олег проверил тот момент снова – и со всех сторон.

И не поверил глазам. Потому что у нового ножика случился сбой, лаг у него случился на тысячную долю секунды – что поделаешь, покупные мощности не то, что свои, отлаженные. А вот у операции лага не случилось. Защита Лотереи отреагировала на программу без всякого запоздания. Поддалась, будто действие было совершено вовремя.

Само по себе это не значило ничего – тот же сбой мог, на самом деле, задержать не исполнение команды, а запись о нем. Олег двухнедельной давности не заметил бы разницы. Олег трехдневной – отмел бы ее, цель близка, оглядываться поздно. Тот Олег, что видел клетку вокруг и написал консервный нож, знает всем собой: любые расхождения означают только одно. Опасность. Врага. Дальше он ищет эти временные рассогласования намеренно и находит еще четыре.

Еще через полтора часа Олег смотрит на чудную картину. Анализ производительности. Код, натасканный с бору по сосенке из разных легальных и полулегальных проектов, включая интернатские, работает как положено. Штатно. Где-то похуже, где-то получше, в зависимости от качества самих программ и железа - и тяжести задачи. Перед его собственным Лотерея расступается как море перед Моозесу. Иногда, вот, слишком торопится, выдает себя. Если уточнить параметры анализа, выясняется, что не перед любым олеговским кодом – а только перед теми его фрагментами и элементами, которые Олег добыл на дне. Что особенно интересно – на разных каналах. В разных архивах.

Ощущение легкости, чуда, идущей в руки удачи, не оставлявшее Олега с начала работы, родилось не из самообмана. У него действительно все получалось много лучше, чем обычно. Потому что ему помогали. Из обмана оно родилось.

Сначала Олег думает – помогали оттуда, снизу. Все эти «луддиты» и «гуманисты». Раскололи его с его детской маскировкой, решили использовать, накачали, поделились разработками. Логично же. ЦСУ – контора страшная, напрямую на них лезть, лично их обидеть даже всяким подпольям опасно. Особенно из-за Лотереи. Даже тот ОАФ собственная аудитория не поймет, она тоже лотерейных ниже грязи считает. А тут явный одиночка с личным мотивом наперевес. Как не помочь? И дело сделается, и к тебе с ним не придут…

Такой вариант Олега устраивал. Заявление, которое возникнет, когда Лотерея все-таки сдохнет, он написал сам, встроено оно намертво, никакой луддизм туда вписать не получится. В остальном - как в школе учили. Если тебе люди в своих целях помогли и ничего с тебя за это не взяли, то скажи им спасибо – а потом то «спасибо» повтори.

Мешала та полумысль, та картинка, с которой он выскочил из сна. Потому что у ОАФ и прочих придонных групп хорошие кузнецы и ломщики – иначе бы не было никакого дна и никакой «подземки» бы не было. Инструменты у них тоже хорошие, порой – не хуже, чем у властей и корпораций, порой – те же самые. Но не было в прибранных алгоритмах ничего такого, что заставляло бы Лотерею фактически уступать им без боя, пропускать внутрь… при этом имитируя честное сражение.

И зачем все эти игры, избыточные, как в его любимых плоских картинках? Зонды-то все равно прошли бы… ну медленнее, ну хуже, ну разбились бы раньше, но принесли бы информацию… Ядро он бы тоже вскрыл. Ну не так как хотел, ну громко, ну повредил бы только. Скандал-то все равно случился бы.

«Подожди, - говорит себе-недавнему новый Олег. – Это если сведения об архитектуре были верны.»

А они отлично могут быть неверны. Тогда Олега просто пропускают. А первый вариант вскрывателя для ядра, наверное, просто не содержал достаточное количество правильного, маркированного кода. Вот его и не опознавало. Прикрутил Олег еще – и все поехало как по маслу. Олег понимает, что критерий, скорее всего, был не таким… абсурдным, но, так или иначе, возможно все это было только в одном случае. Если шелковый путь ему стелили со стороны Лотереи. Нападение ведут они сами. Олег в этой истории – плохо написанный и все время опаздывающий дураковатый робот, которым ее как бы вскрывают вручную.

С одной стороны, бред. Это совершенно невесть какие мощности нужны на одного подростка… С другой стороны, у ЦСУ-то они по определению есть. И информация есть. Обо всех. Любая.

Вопрос – зачем? И зачем именно так? Второй вопрос, вернее – первый: не померещилось ли? Не привиделась ли система на ровном месте. Короткое смешное слово «апофения» - это когда человеку мерещатся связи там, где их нет и быть не может. Болезнь системщиков и разработчиков – тех, кому по работе нужно видеть и выделять последовательности.

Несколько встрепанный, мятый и очень усталый подросток некоторое время сидит неподвижно, закрыв глаза. Дышит через нос. Потом берет керамическую кружку с водой, будто впервые видит. Входит в систему, не выпуская кружки. Некоторое время обрабатывает проделанную брешь, облегчая проход для будущего впрыскивателя, яйцеклада. И делает вещь немыслимую еще час назад. Сознательно совершает ошибку. Мелкую – от невнимательности. Именно такую, какую и может совершить толковый и талантливый подросток, вскрывающий чудовищно сложную систему один, без команды, только с ботами в качестве поддержки. Что может быть естественней, чем пропустить переменную? Странно, улыбается внутри себя Олег Марченко, что этого до сих пор не случилось, правда?

Может быть, кстати, и случилось. Может, и не раз. Он смотрит на код тремя наборами глаз. Ошибка должна была, обязана была вызвать мелкий сбой. Не критический – но неприятный. Сбоя, однако, не произошло. Слой защиты подчинился, будто ему был отдан правильный приказ.

Олегу слегка обидно. Его неведомые кукловоды из ЦСУ, даже слив ему информацию и инструменты, не рискнули положиться на него полностью. С одной стороны. А с другой были уверены, что он не заметит всю эту игру в поддавки.

Еще ему… прозрачно. Прохладно. Пусто. Впервые с того вечера, как Аля обняла его – Олег чувствует себя собой, а не неизвестно кем. Кажется, все это время у него была истерика. Затянувшаяся.

Этой прозрачной головой Олег думает: Я напал на Лотерею, чтобы спасти Алю. От смерти. И чтобы вокруг меня не было этой дряни. Допустим – сломал, дискредитировал, подорвал. Спас? Да как же. Что стало бы со мной? Понятно что. В самом лучшем случае – два года специнтерната, потом в еду. Сбежать вряд ли получилось бы. Очень я бы обрадовался, если бы меня от моего решения принялись спасать? Очень я был благодарен дяде за то, что он попытался? Или одно дело я – у меня серьезные причины, настоящий выбор, а другое маленькая глупая Аля, которая сама не знает, чего хочет?

Почему-то за эту логику – а она ведь была именно такой – ему стыдно куда больше, чем за то, что он рванулся все крушить, как Годзилла в Нью-Йорке, и попался на такой простой обман.

Олег думает: Я дурак, а то, что вокруг неправильно, нужно менять не с Лотереи. Нужно было.

Олег думает: Я не знаю, чего хотят эти, из ЦСУ – может быть, денег на новые мощности, может, чтобы Лотерею закрыли, а никто из них не был виноват. Может быть, и правда закроют… Миру в целом наплевать. Ну поорут свободные профессии и прочие граждане без иммунитета, что ЦСУ мышей не ловит и всякие дети у них по системе ходят как у себя дома... Но чего бы они ни хотели, нужен им именно Олег Марченко со всей его историей. Задокументированный – от школьной любви до сбора информации и подробностей нелегального нарушения кода. И нужен он им не за хорошим. Потому что желающих ломануть Лотерею в мире и в ЕРФ нашлось бы достаточно и перед большинством не нужно было бы корчить сложную и дорогостоящую комедию… Только были бы это граждане, возможно, сумасшедшие, но в своем деле опытные и грамотные и не рванули бы они по проложенной дорожке, сломя голову, и проверяли бы, откуда берется используемый ими код, и оставили бы записи и «мертвую руку»… В общем, для нечестной игры пятнадцатилетний Олег Марченко подходил куда лучше. И мотив для безумного поведения ему подыскивать было не надо. А теперь им совершенно не нужен живой Олег Марченко, который при допросе с участием перестроенного, эмпата или под лекарствами рано или поздно расскажет все, включая то, что он понял: его вели. А он неизбежно расскажет, даже если не захочет. Так что больше всего их устроит Олег Марченко, который ломанул Лотерею, понял, что натворил и в панике покончил с собой.

Байки о ломщиках на форумах и в интернате всплывают в голове у Олега. Не пугают, просто вырисовывают четкую картинку: его труп, висящий на турнике в коридоре.

Ломать Лотерею из дома дяди, расположенного не особенно удобно, по московским меркам, на окраине, Олег поначалу не хотел. Подставлять дядю не хотелось. Перевесило одно важное соображение: когда у дяди кончился родительский иммунитет, он не стал добиваться служебного в Училище, расталкивая локтями других, зато на всякий случай превратил свой дом - почти такой же одноэтажный таун-хаус на Юго-Западе Москвы, как тот, в котором Олег жил в Саратове - в образцовую крепость. Не из страха, как думал Олег, а ради удовольствия. Применил все накопленные за всю жизнь знания. Некоторым курсантам в Училище показывал, что можно сделать совершенно легально и своими силами, если знать как - на примере безобидного дома с живой изгородью и видом на пруд. Как на тренажере. Лучше чем на тренажере.

Олегу дядя, конечно, на всякий случай показал, как активировать защиту. Оставлять его одного, как и любого подростка старше тринадцати, даже в Москве, дядя не боялся. Снитчи, камеры, соседи, все такое. Но, как говорил дядя, раз в сто лет и палка стреляет, а береженого и “Омега” бережет. Так что при необходимости Олег мог.

Ну что ж, вот она, необходимость. Теперь его так просто не выцарапаешь, только с шумом и диким скандалом. Шум и скандал, в качестве запасного варианта, Олега устраивали.

Но для шума и скандала уже Олегу требовались доказательства, что ему не померещилось. Если совсем честно – они были нужны ему и для себя. Трудно поверить в заговор внутри ЦСУ и еще труднее в заговор внутри ЦСУ, который сидит и ждет со всеми своими надобностями, когда малолетний Марченко слетит с катушек и полезет вскрывать Лотерею. Поэтому, убедившись, что все системы приведены в готовность и его дом теперь – крепость, малолетний дурак Марченко опять скользнул в систему и сделал еще одну роскошную малолетнюю глупость. В этот раз он не пытался имитировать естественный мелкий сбой – в этот раз он просто «посадил» кусок своего ножа на неотключенный сегмент защиты. Вот тут должна бы запеть сирена, подняться тревога, вставайте, боты и люди, враг у ворот…

Ничего, конечно, подобного. Как не было в пространстве ни Олега, ни ножа.

Олег смотрел на… полное отсутствие иммунной реакции и думал, что вот с этим уже можно сдаваться любому эмпату. И что заговорщики, кем бы они ни были, сейчас это тоже поймут.

Пауза занимает целых четыре секунды. Всего четыре секунды. Две из них - время на бесследное соединение. Перестроенные ЦСУ - существа быстрые. Потом вызов.

Олег сидит в фокусе планшетки и чистит яблоко. Обычным стальным ножом и в одну длинную шкурку, как давным-давно, еще, кажется, в первом классе, научил дядя. За окном московские летние пять часов, по сравнению с саратовским летом - ерунда, холодильник, но по сравнению с Дубной - пыльная городская духота. Не спасают ни прудик со смешным названием Запятая, ни зеленые изгороди, ни деревья, отбрасывающие на двор и фасад дома довольно длинные тени.

- Закончи начатое, - говорит стандартный голос №3, знакомый каждому с детства по детским охранным ботам-нянькам. Много сказок и песенок, рассказанных этим приятным голосом, выслушал Олег в детстве, но и тогда прекрасно знал - никакой живой тети там нет. Никого живого там нет. - Закончи и приходи завтра к нам в офис на стажировку.

Это сказка для детей чуть постарше. Для детей пятнадцати годов. Что возьмёшь - туда и пригласят, правда? Нет, неправда. Об этом в интернате сказали еще в первые дни: ни одна достаточно серьезная фирма никогда не наймет человека, засветившегося в ломке. Это хуже любой категории. Ломщик раз - подозрительное лицо, которое зарубит любая проверка, навсегда. Никто никогда не доверит тебе даже робота-мусорщика настраивать, потому что никто никогда не поверит, что ты это делаешь не с пакостным намерением.

В интернате им говорили, что не «не попадайтесь» - это вранье. Рано или поздно попадаются все. Единственный способ не попасться – не делать. Голос №3 предлагал ему сделать и попасться.

Олег молчит.

- Закон ты уже нарушил. – сообщает ему голос, - Без постороннего вмешательства. А мы обещаем защиту. Тебе и ей.

Олег думает: «Они жили недолго и умерли в один день». И молчит. Тем более, что Аля бы согласие не одобрила особо.

Еще он думает, что за сегодня точно не успеет достаточно повзрослеть – то он решил, что может в одиночку ломануть Лотерею, то вообразил, что способен переиграть перестроенных, под которыми горит. Его «сигнал тревоги» не видел пока никто, кроме самого ЦСУ, а все его программы, включая нож и яйцеклад лежат там, вовне, в сети.

Он запускает с «глаза» архиватор, и пишет дяде. Как ни формулируй, а читается смешно «я попытался уронить Лотерею и оказалось, что это не я…»

Вот смеяться вполне можно. Поэтому Олег хихикает.

Сообщение дяде заплетено в разговор со сказочницей №3, и есть шансы, что оно успеет уйти и дойти незамеченным. Шансы есть. Но для этого нужно тянуть время. Нужно ответить. А это трудно.

Медитации Олег учился еще в школе - и не особенно преуспел. Останавливать мысли, анализ ощущений, идеи, планы, внутренние голоса ему не нравилось. Пользы для учебы или вдохновения он никогда не видел. Лучше просто вздремнуть. А теперь на него вдруг накатила сияющая золотистым летним солнцем прозрачная сладкая пустота. Она была прекрасна - и ее в то же время не было. Блистательное Всё Равно.

- Если вы ее уговорите на защиту, - отвечает наконец Олег.

Наверное, это хорошая шутка. Или нет. Ему все равно.

На том конце образуется крошечный сбой, заминка.

- Стимуляторы зло, - назидательно сообщает голос №3. - Переберешь лишнего - и мозги навсегда сгорят. Возьми самодиагност, запусти и вызывай врача.

Олег опять хихикает. Последний раз он употреблял стимы накануне вечером, и это был практически безобидный пластырь, спертый из шкафчика у дяди. Такой дозы, чтоб мозги сгорели, не нашлось бы во всем доме. Дядя злую химию не жалует.

Если честно, Олег подумывал запастись чем-то покрепче на случай, если голова откажет невовремя. Но передумал, потому что всю жизнь обходился без этого «покрепче» и теперь не знал, как оно на него подействует. Серьезная операция – не время для экспериментов, правда? Это тоже было смешно. Почти так же смешно, как идея, что он послушается, разблокирует дом и пустит к себе «врача». Или «дядиных сослуживцев», «примчавшихся на помощь». Или черта в ступе.

- Пострадаешь не только ты. – сообщает сказочница. – Твоя мама. Дядя не просто потеряет работу, он в категорию попадет.

Все Равно почти дает трещину. На маме. Потому что никто ей, конечно, ничего не сделает, но вот сам Олег, то, что он ей уже сделал… Вот тут его, наверное, можно было бы подцепить, не заметь он тем самым «глазом», что щуп-яйцеклад, программа, которая должна была впрыснуть в Лотерею вредоносные данные, но пока что лежала в неактивированном состоянии по разным ящикам в сети, щелкнула, вздрогнула и пошла компилироваться. Без малейшего участия Олега.

Олег делает то, чего от него ждут: бросается навстречу и пытается помешать лотерейщикам закончить его работу.

Несколько секунд спустя происходят два события разом.

Ему звонит дядя, по видео, на планшетку, очень грустный, но спокойный дядя, и говорит, чтоб Олег впустил гостя, когда его увидит, и что увидев его, он сразу узнает: “Он самый рыжий из всех, кого ты видел”.

Параллельно кто-то третий умело и бесцеремонно выкидывает Олега из системы, оставляя ему только возможность смотреть. То, как его нашли, то, как выставили - Олег ежится. Ему вдруг холодно и одиноко. Там сила, несравнимая с ним. И эта сила. У него на глазах. Подражая Олегу в манере - и это тоже страшно, скорость и точность подражания - проигрывает схватку, допуская ровно те ошибки, что допустил бы Олег, просто чуть чаще. Буквально пару лишних.

Падение Лотереи состоится в любую погоду, понимает Олег.

Дядя, между тем, предупреждал не зря. И зря. Потому что гостя правда было ни с чем не перепутать – он просто из любимых олеговских анимаций прямо на улицу свалился и уже там трехмерным стал, но как-то не до конца. Длинный такой тип, худой, пиджак и брюки в крапинку – причем, в разную, рыжий как пожар, а лицо такое, что ясно: сейчас вытащит пистолет длиной с себя или лучше бензопилу… и начнется такое, что экран не выдержит. Неделю назад Олег бы умер от счастья. Даже сейчас что-то ощутил, при том, что начинаться больше нечему. Все уже.

Нарисованный гость зашел в комнату, посмотрел на Олега одновременно сверху и сбоку, положения головы не меняя – вот как? – и сказал:

- Пересядь на табурет. Руки засунь в карманы и не шевелись.

- А… – сказал Олег. На планшетку показывать не стал.

Гость посмотрел на него и Олег очнулся, обнаружив, что пересел, убрал руки и замер. Почему-то от этой злости – на хорошую долю направленной лично на него – становилось спокойно даже без Все Равна. Если на тебя так злятся, значит точно не все пропало.

Что там происходит в Лотерее, Олег больше не видел. Зато видел, как гость (Король) - очень молодой, очень бледный, угловатый, - вываливает из карманов фантастического жилета дорогущее оборудование, о котором Олег только слыхал. Контрольные модули, датчики, анализаторы, насадки. Гость по фамилии Король носился по дядиному дому и периодически неразборчиво скрипел. Олег через некоторое время начал понимать алгоритмы его перемещений и реакций. Он даже не удивился, когда понял, что за ним плотно следили. Ему в голову не приходило такое проверять. Он же думал, что он все сам, никто про него не знает, а знали бы - арестовали бы…

- А ты везучий, - говорит, впервые обращаясь к Олегу, рыжий гость. “Везучий” звучит у него как что-то нецензурное. - Вовремя закрылся. У тебя вон там, - он показывает на высокий каштан, - варк сидел. Ему, наверное, команду дать не успели.

Олег ищет в себе удивление или хотя бы удовлетворение тем, что все правильно предположил и сделал - и не находит. Ничего.

Мир, в котором живет Олег Марченко, выглядит вот так. Всегда выглядел вот так. В нем всегда был возможен перестроенный, сидящий на дереве у тебя за окном – и обнаруженный по какой-нибудь недостаточно замаскированной части тела. Ловушки на людей в нем были возможны тоже. Разные ловушки на разных людей.

Это не раздражает – это просто так есть. Собственная наивность тоже почти не раздражает – Олегу Марченко пятнадцать, он благовоспитанный подросток из благополучной провинции. Способный прикладник, тративший большую часть времени на обучение. Наивность входит в комплектацию. Какое отличное Все Равно, думает Олег. Нужно бывать тут почаще.

«Не надейся» – сообщает мир. И появляется дядя.

Дядя меряет просторную кухню-веранду шагами, тяжелый, сутулый и быстрый как медведь. С последней встречи он, кажется, постарел на десять лет. Дядя ходит по доскам, кивает сам себе – и рассказывает. Что тот патруль год назад с ним разговаривал не только о заведении, где их с Алей накрыли, и не только о возможных последствиях. У дяди с «Омегой» и правда прекрасные отношения, а «Омега» не обязана следить за порядком и докладывать о всех подвернувшихся мелких правонарушениях, но им еще до сих пор неловко за ту нелегалку. За то, что это случилось на их территории. Так что они беспокоились за Олега и дяде очень обстоятельно рассказали, чем Алина Липатова для Олега опасна. Что жить ей не хочется совсем, но тянет уйти не тихо, а активно, весело и со спецэффектами. Что… и они, конечно, шутили, но почти и не шутили, если присмотреться – что вот из-за таких, как она и бросают все и уходят в нелегалы. Из-за одних. А других едят, несмотря на иммунитет. Притяжение как у черной дыры – и на мальчика оно действует тоже. Перестает думать о последствиях.

- Я им поверил, - говорит дядя, - я им вообще поверил, но у меня было то же самое. Я все же военный и педагог, мне не положено на школьницу смотреть и ловить себя на желании схватить вас с Томкой в охапку и сбежать за фронтир – или придушить эту девочку потихоньку. А надо было! Миша, - говорит он рыжему, - не будь как я. Интуиция - главное оружие бойца.

Дядя, кажется, не замечает, что с самого начала рассказа Король, нагло и уверенно потрошивший запасы чая, косится на дядю без одобрения. Даже - что понятно Олегу в хрустальной тишине его головы - без симпатии. С тихим непоказным терпением, словно он считает минуты до возможности покинуть этот дом.

И тут является еще один. Высокий, очень широкий, коротко стриженый, в странной “урашке” в проволочной рамке под старину, и, несмотря на летнюю жару, в костюме из натуральной ткани и такой же рубашке. С галстуком. Не как у Короля - все хоть и диких расцветок, но по крою как у правительственных чиновников, и все же из нормальных современных материалов, в которых не жарко, не мокро и не душно. В дополуночном таком костюме. Как высокие господа в новостях. Глаза у него желтые. Взгляд за “урашкой” странный, словно человек в костюме смотрит даже не в “урашку”, а вообще на другую сторону мира.

- Спасибо, дядь Миша, - говорит он. - Мы у вас в огромном долгу. Ну что, - темно-желтые как крепкий чай глаза останавливаются за спиной Олега. - Вставай, поехали.

- Куда?.. - Олег видит, что дядя вздрагивает всем телом, будто в него жарким летом на пляже холодной водой плеснули.

- К Волкову.

- К какому? - фамилия ничего не говорит, зато дядин страх слышен так, что Олег только чудом не начинает заикаться.

- Волков, - констатирует широкий, - у нас один.

И - Олегу точно не мерещится - рыжий Король говорит одними губами "к счастью".

Машина, стоящая у ворот - огромная, темно-серая и бархатистая, внутри пахнущая довольно противно, чем-то сивым, сизым, как головная боль и пепел… Олег не сразу понимает, чем, а когда понимает, удивляется. Настоящим табаком. Точнее, дымом.

Человек в костюме дает Олегу планшетку, уже заранее открытую на какой-то странице.

- Enjoy.

Олег смотрит… и действительно наслаждается. Заметка посвящена тому, что сегодня пресс-служба Лотереи разослала пресс-релиз по основным СМИ ССН, приглашающий посетить узел Лотереи - и оказалось, что сенсационными новостями являются черные слова на белом фоне: “Закрыто на техническое обслуживание”. Автор заметки сдержанно негодует на то, что персонал Лотереи явно считает подобные мероприятия событиями. В комментариях происходит бурное обсуждение, в котором преобладает теория “хотели навалить серьезное обновление - и не смогли”. Акела промахнулся! Позор джунглям! Приличные люди и перестроенные обновления прямо в процессе работы не наваливают!..

Особенно, - злорадно подхватывают аналитики, - если речь идет о системе, которую со времен Реконструкции только надстраивали и настраивали и в подоснове там какие-то унаследованные конструкции чуть ли не двадцатого века. Волна катится дальше по сети и нет ей конца.

***

Человек, сидящий за красивым деревянным столом, наверное, не выше Олега. И не старше. И он не человек. Он - воплощенный страх.

Олег не мог бы вложить в слова, несмотря на всю прозрачную ясность, что в нем, в господине Волкове, Советнике при Президенте ЕРФ - внушает ужас. Он - узкоплечий, тонкокостный, с тонкими чертами лица, с то ли платиновыми, то ли седыми волосами, с фарфоровой, как у всех перестроенных, кожей. Одна рука, которая лежит на столе и держит - Олег узнает не сразу - ручку с золотым пером, красивая. Очень. Совершенство линий вызывает какой-то странный холодок в спине. На руке - часы на металлическом браслете. Выше - белая манжета рубашки и серебристая запонка. Костюм у господина Волкова темно-серый.

Страшно в этом - все. От внимательного взгляда до равномерного тихого стука. Господин советник пинает ножку стола, просто как Олег в детском саду, и это не смешно. Это… наверное, так ощущается нечто сверхъестественное. Присутствие высшей силы, как говорят возрождественцы.

Олег внезапно в одном коротком озарении понимает Алю не умом, а нутром. А заодно и ниппонских синтоистов с их культом перестроенных. Ради того, чтобы такое… эта сила пришла и взяла тебя всего, целиком, окончательно и навсегда, не жалко ничего. Целой жизни, проведенной в непрерывном совершенствовании, чтобы стать достойным…

На плечистого в очках - зовут его Габриэлян, и Олег уже знает, кто это, референт советника, - присутствие высшей силы, кажется, не действует совсем. Он толкает Олега, который каким-то чудом вспомнил, что надо поздороваться, и не нашел ничего лучше ниппонского поклона, к дивану, стоящему у дальней стены. Сам садится в кресло перед столом Советника. Заполняет все кресло, а сидит странно, не на краю и не опираясь на спинку. Неудобно как-то сидит, у Олега бы мгновенно все свело.

- Это Олег Марченко, из которого сотрудники московского офиса ЦСУ попытались сделать болвана для имитации взлома Лотереи, - говорит Габриэлян. - Попытка пресечена, господин Сато поставлен в известность со всеми уликами. Лотерею Кессель пока что заблокировал ото всех и передаст ключи господину Сато лично.

Олегу видно с дивана, что небольшая фигура за столом как-то уплотняется, становится еще более концентрированной и настоящей, хотя куда уж дальше. И так все время кажется, что сейчас мелкие предметы полетят с места, покатятся к этому общему центру тяжести, а за ними – мебель, стены и все остальное.

- Господин Сато, - спокойно поясняет желтоглазый, будто не видит, что сгущается на горизонте, - судя по его реакции, был не вполне в курсе происходящего. Он, полагаю, и желания свои выражал разве что в форме беспокойства. Мол, Лотерея работает на старых программах и технике, особенно в ЕРФ, не случилось бы дурного.

- Господин Сато уже связался со мной по поводу вашего самоуправства и манер и желал, чтобы я поставил вас на подобающее место, - говорит господин Волков. Голос у него тяжелый, объемный, но не такой… сверхъестественный, как ждал Олег. Просто приятный и звучный. - И это полностью совпадает с моими желаниями.

- Да, Аркадий Петрович, - кивает человек в кресле, почтительно… нет, скорее, просто с уважением.

- Мне же хотелось бы знать, что вам взбрело в голову, когда вы решили обратиться к главе ЦСУ в его время отдыха, да еще и делали ему гнусные намеки и позволили себе непочтительные угрозы? - Олегу кажется, что господин Волков больше смеется, чем сердится.

Габриэляну, судя по улыбке, тоже так кажется.

- Никаких намеков я ему не делал, Аркадий Петрович, и тем более не угрожал - чем я могу угрожать господину Сато? Я ему вежливо и прямо сказал, что если московский филиал не прекратит заниматься тем, чем он занимается, то мне придется срочно обратиться к господину графу де Сен-Жермену, и не менее вежливо и прямо переслал подготовленный Кесселем пакет доказательств.

- Да. Вы прямо и вежливо позвонили на личный номер линзы господина Сато в то время, как он отдыхал в традиционной бане. Так что господин Сато, - Олег слышит сарказм, с которым Волков выговаривает слово “господин” не ушами, а кожей, - не успев остыть, проявился уже на моем личном номере и требовал наказать вас за дерзость, наглость и непочтительность. И я вас накажу.

- Да, Аркадий Петрович.

- После того, как вы мне объясните, почему предпочли разменять такой хороший материал на суицидальные гусарские выходки.

- Когда господин Сато сбросит температуру до комнатной и перечитает присланные ему материалы, он решит, что мы были крайне корректны, а за ним довольно большой долг. Во-первых, московское отделение ЦСУ установило наблюдение за несовершеннолетним Марченко, - референт не кивает в сторону Олега, но кажется почему-то, что кивает, - еще полгода назад. Довольно плотное наблюдение, легко доказуемое даже задним числом. Во-вторых, прежде чем попасть к ним в стакан, Марченко успел немного пообщаться и с настоящим сетевым дном – включая представителей организованного подполья. Они, - улыбается человек, - приняли его расспросы за провокацию. Так что еще несколько дней назад ОАФ и их союзники оповестили о возможной диверсии на Лотерее всех, кого могли. Включая, например, нас.

Олег пытается понять, что это значит. Не может. В голове его вращаются огромные разноцветные колеса. Впрочем, ему и не нужно понимать, потому что референт продолжает.

- Представьте себе, Аркадий Петрович… по сценарию это внезапный взлом, заставший защиту врасплох – а о такой возможности за несколько дней и подполье осведомлено, и половина служб безопасности, и главный фигурант у ЦСУ уже полгода под прожекторами. Это обо всем прочем не говоря. Если бы к господину Сато пришел с этим господин Рыбак или вы – он испугался бы. Он не поверил бы, что вы, имея возможность насмерть столкнуть его с де Сен-Жерменом, удовлетворитесь компенсацией, как бы велика она ни была. Он начал бы бить на опережение. Последствия я не берусь предсказать.

Но к нему пришел я, вынул его из офуро, потребовал принять меры, разговаривал с ним и приветствовал его как равный, что, согласитесь, отдельно нестерпимо… и дал повод и возможность ликвидировать самые опасные последствия, не создавая никаких обязательств. Какие обязательства перед охамевшей блохой? Господин Сато придет в себя и придет к выводу, что он перед вами в долгу.

Причем, если бы вы потребовали от него снести нынешнее московское отделение и засыпать землю солью, господин Сато решил бы, что ЦСУ вам мешает, что ЕРФ и лично вам есть что скрывать. И принялся бы копать. А так он сначала снесет это отделение сам, обеспечивая себе безопасность, потом будет вынужден провести структурную реформу, во избежание повторения историй с «обновлением». В общем, московское ЦСУ будет занято собой очень долго. Оно очень нескоро посмеет позволить себе что-либо по-настоящему вредное. А господин Сато нам за все это будет еще и признателен.

А когда вы меня накажете, о чем господину Сато немедленно с удовольствием донесут, он окажется в хоть и незначительно, но неприятном, по его счету, положении. Ему, - почти мечтательно сказал референт, - будет неловко.

- Блоха, - повторяет за Габриэляном господин Волков. - Наглая блоха - это страшное дело, Вадим Арович. Но и придавить ее - ни с чем не сравнимое удовольствие.

Если бы это звучало в адрес Олега, он бы уже умер на месте, сам. А референт улыбается и кивает, словно услышал похвалу.

- Снимите пиджак, Вадим Арович, – говорит, не приказывает господин Советник и тоже встает, берет со стола лист, сворачивает в трубку.

Ни замаха, ни удара Олег не видит, но зачем-то ему мерещатся черные буквы, разлетающиеся в стороны – и хочется сбежать куда-то вместе с буквами, потому что бумажная трубка почему-то выдерживает, а рубашка нет. Ткань расходится, идет ссадинами и вся подтекает красным. Референт стоит и не морщится. Смотрит чуть наискосок. Наблюдает за процессом.

Месяц назад, еще неделю назад, у Олега было бы очень много мыслей, чувств и, возможно, слов по поводу того, что он видел. В основном - возмущение. Да как это можно, наказывать своего, потому что этого потребовал чужой?! Это… это себя не уважать, вот. Ни одна квартальная или интернатская компания такого не потерпела бы, если бы один лидер по словам другого решил отлупить своего. Нет уж, если вы одна команда, то вы одна команда и за такие просьбы всей командой и напихаете нахалам полный рюкзак бубликов. Теперь он понимал, что он ничего не понимает, а за тем, что происходит у него перед носом, кроется что-то большое и неочевидное ему, с его детсадовско-школьной социализацией законопослушного гражданина и труженика. И ему уже нормальным казалось просто молча смотреть, просто не испытывая ничего, кроме недоумения. Непонимание оказалось вовсе не столь невыносимым чувством, как раньше.

Запахи и звуки были вовсе не так непонятны. Кровь и треск, с которым что-то рвалось, и влажное сытое не то чавканье, не то хлюпанье. Олег был уверен, что упадет в обморок, либо его стошнит - прямо на безупречно чистый паркет со сложным узором из разных оттенков золотистого дерева.

Господин Волков остановился, оглядел дело рук своих словно художница, которую Олег когда-то видел на берегу Волги, взмахнул листом еще раз - как каллиграф, и с точностью и изяществом мастера кисти оставил на лице референта непонятный иероглиф ссадин.

Олег смотрел на брызги крови на манжете рубашки господина советника и на запястье над ним. На ткани пятна остались, а в кожу уже впитались, вернув прежнюю фарфоровую чистоту.

- Благодарю, Аркадий Петрович, - ровным спокойным голосом сказал референт, взял со стола очки, потер их о рукав рубашки, потом посмотрел на результат, сложил дужки и положил очки в нагрудный карман.

Оба сели на свои места. От нереальности происходящего у Олега кружилась голова.

- Итак, - говорит все так же объемно и спокойно господин советник, - что случилось по официальной версии?

- Ничего. - Минутами раньше референт, наверное, пожал бы плечами, а теперь сидит прямо и ровно, вот и все отличие. Не считая темнеющих алых капель на столе и полу. - Лотерея закрыта на плановое обновление. Если вы сочтете это уместным, обновление затянется, а вместо него начнется кампания за ее отмену. По основной неофициальной версии - московский филиал ЦСУ загрузил некачественное обновление. По менее достоверной неофициальной версии первым делом это заметили в Москве, вмешались и нажаловались на них этажом выше, потому что этим едва не воспользовались преступники ОАФ.

- А мальчик?

На Олега не смотрят, но он все равно замирает, сжимаясь в маленькую сингулярность в майке, шортах и сандалиях “Самоход”.

- Не было никакого мальчика.

- Не было, - слегка кивает господин Волков. - Ну что ж, избавьтесь от него и доложите мне к началу смены.

- Извините, Аркадий Петрович, но я, к сожалению, несколько не в форме для сложных тестов.

Голос у Габриэляна в меру почтительный, но усталый и… слегка раздраженный.

- То есть? - а у господина Волкова в голосе какой-то непонятный интерес, то ли злой, то ли наоборот.

- Я не собираюсь ничего делать с этим мальчиком.

- Почему же, Вадим Арович?

Олегу кажется, что человек в кресле поднимает глаза к потолку. Примерно как олегова мама. Только кажется.

- Потому что это невыгодно и незаконно. Мы потеряем Васильева, демотивируем команду…

- То есть, моего желания самого по себе вам недостаточно? - с убийственной вкрадчивостью интересуется господин Волков.

Олегу очень хочется закричать, чтоб Габриэлян прекратил валять дурака и избавился от него. Если можно, то быстро и небольно. Это же не тест, это на самом деле!.. Он ощущает, что господин советник краем глаза наблюдает за ним, и старается сидеть молча и дышать пореже.

Габриэлян… Габриэлян молча качает головой.

Олег даже зажмуриться не может.

- Ну что ж, - говорит, сбивая напряжение паузы господин Волков.

Олег слышит ядовитое удовлетворение того, кто придумал действительно страшное наказание за дерзость, и готов дополнить, что дальше будет либо "вы уволены", либо "тогда я вас обоих истреблю".

- Тогда возьмите этого отрока на попечение и сделайте из него что-то более путное.

"И вы же через неделю пожалеете, что упирались", слышит Олег. Судя по ужасу на лице Габриэляна он тоже это слышит и совершенно согласен.

Несуществующий несовершеннолетний Олег так занят собственным… нет, не ужасом, полной крайней растерянностью он занят, что пропускает момент, когда им говорят «Свободны», а, может быть, и не говорят, а показывают или что-то еще. Так или иначе, референт встает из кресла каким-то плавным, но сложным движением, всползает по воздуху как змея по дереву. Берет пиджак, смотрит на него с большим сомнением. Перекидывает через руку. Коротко кланяется.

Олег Марченко совершенно не знает, что делать ему – но каким-то образом оказывается на ногах (и ноги его держат), сгибается в очень вежливом и опять ниппонском поклоне и даже не удивляется, когда на выходе из поклона из него вылетает совершенно неуместное «Большое спасибо».

Серый господин за столом молча указывает Олегу пером на дверь – и Олег приходит в себя уже на выходе из приемной. В другом мире, с другими опекунами, адресом, обязательствами и, кажется, с совершенно другой профессией.

- Я, - глядит на него сверху референт по фамилии Габриэлян, - Аркадию Петровичу доверяю. Если он считает, что я об этом решении горько пожалею, значит, так оно и есть. Так что все будет хорошо.

Олег смотрит на этот ужас. Ужасу он ровно до плеча, так что вся каша из крови и рваной ткани у него перед лицом. Олегу страшно смотреть и страшно не смотреть. По ОБЖ и основам первой помощи он был отличником, он по всему подряд был отличником, но в голову ничего не приходит, кроме:

- Вам нужно в медпункт.

- Не вам, а тебе. И в медпункт мне нельзя и не нужно. - Олег думает о том, как стоящему рядом человеку должно быть больно, и не понимает. - Так что извини, я сейчас тебя немного испачкаю. Нам недалеко, до лифта и в гараж.

Габриэлян опирается на него всей массой - и Олег, как ни странно, не падает… потому что на самом деле он не опирается. И так, в обнимку, они медленно ползут по коридору в зловещей и вовсе не пустой тишине. Так бывает, когда все смотрят из-за дверей, заборов и живых изгородей, а высунуться не хотят.

Внизу Габриэлян садится на водительское место, кивает Олегу на соседнее, морщась, откидывается на спинку сиденья и командует автопилоту “Домой!”.

- Если господину Сато донесут результаты осмотра, он обидится уже всерьез, - объясняет референт. - Так что потерпим до дома.

- Почему обидится?

- Потому что все не так страшно.

- Я же вижу!..

- Это на публику. Много мелких порезов и ссадин и капиллярная кровь. У нее большой драматический потенциал.

Олег вспоминает чавкающий, чвякающий звук. Думает про драматический потенциал – и почти зевает обращенное к нему:

- Как это все вообще вышло?

Очень странный вопрос… в нем нет ничего, кроме самого вопроса. Человеку в водительском кресле нужно знать, как Олег Марченко попал из Саратова в точку Б. Каков был маршрут, и еще, кажется, как видит его Олег. Для какой-то рабочей надобности нужно – разъем подходящий подобрать, учебную программу построить.

Олег начинает рассказывать - и у него получается странный челночный рассказ, в котором рефреном идет “тогда я думал… а сейчас я думаю”. Так выходит само. Он не притворяется, не изображает осознание. Он просто не может совместиться с тем Олегом недельной давности, который общался со всеми этими луддитами и пиетистами. Он даже без малейшего стыда думает о том, что, наверное, это тогда уже был… как это сказал Габриэлян? Стакан. Социальная инженерия и программирование личности. Споры и ссоры, цитаты и скандалы, рикошетом летевшие в него. Да, он был очень наивным мальчиком; да он и сейчас очень наивный мальчик, и это его окончательно перестало задевать. Поэтому рассказ мечется туда-сюда легко и весело, как мяч на теннисном корте.

- Ты уже в курсе, что на судьбу твоей Али все это никак не повлияет… - наполовину вопросительно замечает человек рядом.

- Она не моя, - вздыхает Олег. - И никогда моя не была.

Это очень грустно, очень больно и он изо всех сил зажмуривается, чтобы не заплакать - но это будут слезы прощания и облегчения, он это знает точно.

Некоторое время они едут молча и Олегу кажется, что так будет всегда. Неподвижное внутри, движение за окном. Неподвижный он, который всегда знал, что Аля - своя собственная. И прошлый он, позавчерашний, который никогда этого не знал. Тоже настоящий, но давно прошедший и не имеющий с нынешним Олегом ни одной общей молекулы… Настолько отдаленный, что не хочется вспоминать в подробностях, потому что тогда память перепишется по-новому, под нынешнего Олега - а того надо помнить, потому что из него вырос этот. Хочется залить пластиком и оставить. "Череп Гаусса в пять лет." Оказывается, это была не шутка.

Олег не так уж хорошо знает Москву и понятия не имеет, где живёт Габриэлян, но за время поездки можно было выехать уже за город, наверное. А сидящий рядом человек внезапно открывает глаза и говорит:

- Что ты там говорил про симметрию Лотереи? Повтори, пожалуйста.

Олег повторяет. Что когда он работал, то иногда начинал думать в два потока - ломал и о чем-то постороннем размышлял, так лучше шло. Вот и подумал, что это, в общем-то, смешно. Что Лотерея - это такое зеркало, с одной стороны высокий господин, с другой человек, и они встречаются… на равных. Неважно, что будет потом. Это встреча в одинаковом положении, и что человеку нужно отказаться от огромного количества прав и связей, а перестроенные - они уже отказались. Давно. Почти одинаковые договоры.

Как это совмещается с недавно испытанным ощущением присутствия могучей силы, высшей силы, Олег не знает. Об этом его не спрашивают. С ним не спорят. Он сам с собой не спорит. Как-то умещается, совмещается, и это неправильно. Это чья-то насмешка. Зеркало кривое и с трещиной. Получается, что человек спускается вниз по лестнице к тому, кто намного выше его?..

- М-да, - говорит Габриэлян в лобовое стекло. - Ничего себе.

Олег подумал, и рассказал дальше. Про клетку.

- Я тогда подумал, что у меня вариантов больше, клетка просторнее – и я на прутья не натыкался и потому у других не видел, не понимал. А теперь я думаю, что у меня клетка другая, но тоже тесная. Меня просто в нее лучше врастили. Так собрали и настроили, что мне удобно… было. Почти ничего отрезать не надо и все нужное внутри. – «Кроме Али, - думает он, - все, кроме Али, спасибо ей навсегда». - Моя даже меньше. Потому что если мне просто запретить, я нарушу, могу нарушить. Значит, нужно, чтобы я не хотел, не смотрел и думал, что все понимаю. Как тот “стакан” – только все время.

Почти сразу после этого - время и пространство больше в голове Олега не помещались как положено - они оказались перед огромным домом. В Саратове таких после Полуночи не строили, не любили высокие здания, в которых у жильцов ни сада, ни двора своего. Этот дом, кажется, был еще старше. Огромные подъезды, гулкое эхо, лестницы - все как будто из кино о временах Империи, причем непонятно, какой, первой или второй. Дверь. С виду довольно тонкая, отделка под старину…

За дверью был рыжий Король и при виде Габриэляна у него только что кожа на скулах не лопнула, но сказал он только Олегу “Пошли, помогать будешь”. Внутри нашлась кухня, в кухне горел свет, Король поставил табурет посреди свободного места, ушел и вернулся с несколькими баллонами вполне знакомой Олегу медицинской пены. Дальше была работа, которую Олег раньше знал со стороны пациента: все лишнее отрезать, что присохло и прилипло - оставить в покое, и залить все это толстым, в сантиметр, слоем пены, которая сверху образует плотную корочку, а снизу будет все лишнее есть и перерабатывать. Ткань, сгустки крови, дохлые клетки - все усвоит… он думал об этом, чтоб не думать о том, что “драматический потенциал” - действительно большой, и сколько еще времени прошло. Не хотел думать, а думал. Оно накатывало само. Руки тем временем тоже работали сами, отдельно, судя по тому, что Король не шипел - нормально работали.

- Простите, пожалуйста, - сказал он, закончив со своей половиной Габриэляна.

- За что? - удивился тот.

- Это все из-за меня…

- Ой, вы только поглядите, люди добрые! - противным голосом завопил Король. - У нас на кухне обнаружена ось, вокруг которой вращается мир! Смири гордыню, мальчик, если бы это был не ты, то был бы кто-нибудь еще. А если бы ты не был племянником Васильева, то нас бы уже всех сместили. На тот свет.

- Как это? - удивляется из последних сил Олег.

- Да так. ЦСУ с самого переворота спит и видит, что с территории ЕРФ что-нибудь такое сделают, и можно будет советнику в Аахене учинить вотум недоверия. Ждать устали, принялись активно помогать. Так эти дураки, я не знаю, что это за дураки, какая мама-курица их на завтрак снесла, схватились за первое, что попало под руку - а попался ты. С такой красивой историей, смерть-сенсация с картинками! Им бы подождать, пока появится другой кандидат, без родственных связей в СБ, а они, наверное, подумали, что так и господину Рыбаку, чтоб он был здоров, можно козью морду показать. Так поскольку такой фраер у нас нашелся под боком, мы успели вовремя - а если бы это был какой-нибудь другой мальчик, без дяди Васильева, то всё, тушите свет, сливайте воду.

В скороговорке Короля Олег понимает не все.

Габриэлян, в каркасе уже застывшей белой пены, сидит прямо, глядит на Олега внимательно. Поясняет:

- Тот, кто управляет территорией, отвечает за то, что на ней происходит. Ну и представь, посреди ЕРФ утопили знаменитый аахенский проект. Господину де Сен-Жермену изгадили личный огород. Со стороны Советника налицо либо некомпетентность, либо нелояльность. И вообще очень легко сказать, что пока у нас правил Рождественский, никто ни на какие Лотереи не нападал и уж тем более их не валил… Так вот, не будь это ты и не сиди ты у дяди дома за его защитой, во-первых, Лотерея, скорее всего, рухнула бы. Подполье предупреждало, мы искали и готовились, они тоже, но мы бы не успели. Всё не перехватишь. Во-вторых, ломщика бы убили, как собирались, и все следы подчистили. Поди доказывай, что подлом шел изнутри. Кто этот бред станет слушать.

- А всех участников правда немедленно перевели бы в категорию?

- Даже и не сомневайся, - говорит Король. - Договор дороже денег. И роскошный повод закрыть после этого Лотерею.

- Ты вообще молодец, что написал дяде. А Михаил Петрович всех просто спас два раза, - говорит Габриэлян. - Когда позвонил и когда позвонил не в СБ, а нам. СБ могло по горячке решить, что у них достаточно материала, чтобы прямо на месте обвинить ЦСУ в диверсии… раз уж цсушники на тебе засветились со всех сторон. Открываем данные, зовем свидетелей. Началась бы, скорее всего, война. Господин Сато дрался бы за свою жизнь, а ему есть чем. Я даже не знаю, какой вариант был бы хуже, первый или такой вот второй. Так что всем очень повезло, что это был ты.

Олег не чувствует себя молодцом. Олег вообще больше себя не чувствует. Ни голода - перед визитом к Волкову есть хотел, а потом как-то отключилось, ни ног. Он сел в кресло и, кажется, летит или плывет по воздуху вместе с ним. Или это большая кухня, странная, не прозрачная и не светлая, как везде, а заставленная множеством непривычных вещей, плывет и качается вместе с ним. На такой-то высоте, неудивительно, правда?..

- Мне теперь всегда будет так везти? - спрашивает он.

Хозяева кухни - рыжий и белый, покрытый твердой пенной корочкой - переглядываются.

- Сначала спать, потом есть. - констатирует Король. - И молчать.

Тут Олег сам собой вылетает из кресла и еще очень длинную вечность идет по безумной квартире, где разве что джунгли не росли (хотя какие-то лианы он точно видел). Правильное, нормальное продолжение Лотереи, страшного кабинета, машины, которая едет и никуда не может доехать, внимательного собеседника с частично содранной кожей, сна про цветущий луг под куполом (видимо, тем самым «стаканом», кажется, мозг Олега оказался много умнее самого Олега). Если бы стена вдруг выгнулась, отрастила улыбку и обратилась к Олегу «Алиса», он бы не удивился.

А так просто спотыкается посредине шага, слышит «Вот же…» и отключается, не долетев до ковра.

Интермедия: как закалялась ртуть - 2

***

Олег просыпается в следующий день, не очень даже и утром, обнаруживает вокруг заросшую книгами комнату, на стуле – чистую одежду, свою собственную, открытую дверь ванной, вернее, душевой. Улицы здесь не слышно, хотя оконные рамы, кажется, вообще деревянные… Вода в душе сначала почему-то очень холодная.

Какие-то вещи в нем не изменились. Ночной сон смывает все лишнее даже без помощи слез. Так что ужас, потеря ориентации и распадающаяся на лепестки голова остались где-то во вчера. Нелишнего, несмытого, тоже с избытком, но если почистить зубы и позавтракать, с ним тоже можно понемногу разобраться.

Раз живой – значит можно.

Квартира пуста, только где-то в глубине гудит и шуршит какая-то домашняя техника. Кухня – Олег оказывается запомнил, как туда попасть, тоже пуста и как-то прозрачна, несмотря на книги, растения и наглую мебель. В холодильнике обнаруживается множество всего и полмиски с жидким тестом. Тесто явно подлежит утилизации – и такая задача Олегу вполне по силам. Вот уже и стопка блинчиков, масло, сыр, чайник… чаи стоят на специальной полке в пузатых банках, а вот нужного заварочного не видно, а должен быть. Олег делает оборот вокруг себя…

- На столе, под полотенцем. Абрикосовый джем там же. – сообщает ему грустный низкий голос.

Олег ойкает и роняет чайник.

- Шлимазл! – раздраженно шипит чайник. – Кипяток тебе наружу и ржавчину внутрь! Поставь ценную вещь на место!

Вот это, с облегчением понимает Олег, синтезатор. А раньше нет.

Он оборачивается – так и есть, в дальнем кресле у окна сидит с планшетом человек… возрастом то ли с маму, то ли с дядю, то ли с Советника Волкова. Длинный, худой, согнутый, в черном свитере под горло - это летом-то. С бородкой такой… Смотрит на Олега, будто Олег у него уже весь внутри, но при этом снаружи. И, судя по креслу, он здесь сидел, когда Олег зашел. Он здесь был – а Олег мало что не увидел, пять или шесть раз пропрыгав мимо с этими блинчиками, он ни движения, ни дыхания не услыхал. Это как?

- Доброе… день, - говорит вежливый мальчик Олег и почему-то добавляет, - Пожалуйста.

Чай человек в свитере пьет. И блинчики ест. Спросить, нормально ли получилось, Олег не рискует, потому что судя по всему, получилось плохо. С таким отсутствующим видом олегову стряпню еще никто не ел. Кожа у него светло-серая, странного такого оттенка, не как у темнокожих, если им плохо, а будто бы нормальные пигменты в нем заменили на черную… нет, скорее пепельную краску, разбавленную молоком.

Теперь Олег знает, кто курил в машине.

- Это вы меня из Лотереи выкинули? - спрашивает он.

- Я Кессель, - говорит… Кессель. - Очевидно, Миша не дал тебе досмотреть.

- Не-а. Он прямо как в “На страже”: как надежнее всего выбить ломщика из системы? Одним точным ударом. Например, об стол.

Кессель, очевидно, сериал не смотрел, что неудивительно в его возрасте, шутки не понял или вообще не собирался с Олегом шутить, так что Марченко заткнулся и остаток завтрака доел молча без лишних звуков, примерно как вчера у господина Волкова на диване.

Когда он встал и стал искать посудомоечную машину, Кессель опять заговорил - и Олег опять едва не уронил то, что держал в руках. Тарелку, кажется, старинную.

- Ты мог бы сломать Лотерею сам от начала до конца. Не за три дня, конечно.

- Вы серьезно? - ляпает Олег, хотя понятно же, этот может только серьезно. Так что когда ему не отвечают, он не удивляется. Подумав, он добавляет: - Она действительно не очень сложная. Я все равно больше не хочу, но это ведь нарочно так?

Кессель утвердительно молчит.

- И ее действительно много раз ломали или почти ломали, но это не афишировали, потому что политически не нужно было?

Кессель утвердительно молчит.

- То есть, они втихую высылали… ну кого-то, устраняли ломщика, и все?

Кессель утвердительно молчит.

Олег думает, что провоцировать атаки им, наверное, тоже случалось – и «стакан» этот у них отшлифован до блеска на… предыдущих случаях. Потому и считали, что все получится. Привычные, знакомые задачи, просто немного в другой последовательности.

- Но если ничего не было и меня там не было, - спрашивает Олег. – что я делал в кабинете у Советника?

- Служил вещественным доказательством, – говорит Кессель и Олег почему-то удивляется, что тот отвечает вслух. – У тебя украли сетевую личность, ты это вовремя заметил, злоумышленники не прошли. На тебя смотрели – настоящий ли ты. Заодно сказали спасибо.

- И что теперь?

- А теперь, - скрипуче говорит чайник и это уже никакой не синтезатор, - ты, лентяйская морда, расскажешь эту страшную государственную тайну всем, до кого дотянется язык.

«Как я провел лето», думает Олег – а в чат своей интернатской рабочей группы пишет совсем другое. «Я живой и целый, но я теперь в любые рактивки верить готов. Вы не поверите… меня тут украли!»

Тут ему даже советы Короля почти не требуются – только по мелочи, где текстом писать, где голосом ответить, где видео включить. Что до остального, то как вел бы себя студент Марченко десятидневной давности, если бы ему случайно удалось поучаствовать в предотвращении страшного теракта, Олег знает лучше всех. Уже не изнутри, но лучше всех.

Главное, все правда. Поучаствовать – галочка. В предотвращении – ну не только, но тоже галочка. И удалось – точно галочка.

И Олег поет воробьем, коричневым и скромным, как гулял он на каникулах, а потом сел с утра записать идею – и на краткую долю секунды увидел, что существует в двух экземплярах.

Принцип Олег понял: там, где максимум правды - там записываем видео, потому что оно, конечно, разойдется и будет проанализировано. Так что на вопрос про советника он сам включает камеру и совершенно не раздумывая выплескивает в нее все впечатления, хотя и без фактов.

“А Марченко у нас теперь подосиновик!” - пишет под видео Маршенкулова, самая вредная девчонка в группе. Олег месячной давности, вежливый и неконфликтный, только поднял бы к потолку глаза. Олег вчерашний мог бы и нагрубить. Олег сегодняшний пишет “Была бы ты на моем месте, Машичка, ты бы и подберезовиком стала”.

- Ну конечно, страшно было – пока я понял, что я не поломался процессором и пузыри не ловлю, что это просто кража личности… я испугался. А, когда понял, что кража – так опять испугался вдребезги. Кто ж личность за чем хорошим красть будет? – быстро набирает на призрачной клавиатуре Олег. - И этот террорист не только мою айди себе на маску наклеил, он дядин дом нарисовал как точку входа, вот прямо адрес дядиной системы. Для правдоподобия, наверное. Точно неместный. У дяди в доме одна планшетка и она не служебная, а своя. Лет ей меньше, чем мне, но ненамного. Поломаешь что-нибудь с нее, как же. Так что я ловил самого себя.

- Дядю и хотели подгрести. У нас в Майкопе с маминым коллегой такое было. Специально с его рабочего места… - Эту историю о размещении экстремистских материалов со стола конкурента за должность Олег слышал раза три, и сейчас он только ставит кивающий символ, мол, очень может быть.

- Да никого ты не ловил, Марченко, ты как подгузник поменял, так сразу дяде и брякнул, - пишет обиженная Маршенкулова.

Олег, наученный опытом “стакана”, ждет, и ждет не очень долго - его сосед по комнате Борька Ван отвечает: “Все он правильно сделал, не плети поперек, Маржа! Конечно, к дяде обратился. Молодец, Олежа. Ты там как?”

"Спасибо. - пишет Олег. - Я там выдыхаю. Интересно, но как-то много."

Вот так и сидел он до вечера, осваивая свои ошибки и распространяя полезные слухи. Сеятелем Олег был, конечно, не единственным, да и хороший слух о громком происшествии сам очень быстро отращивает себе множество шустрых ножек, потом учится размножаться делением, мутирует, проходит естественный отбор… в общем, все очень похоже на процессы, описанные в учебниках биологии для самых маленьких. И конечно, во всех вариантах за пределами интернатовских присутствовал господин Сато, извлеченный из кипятка сообщением, что у него тут ЧП, а он варится и не знает – вставай, в общем, проклятьем заклейменный – и реакция господина советника на такое беспардонное хамство по отношению к вышестоящим.

Вечером вернулся Габриэлян, какой-то куда более раздраженный и напряженный, чем вчера. Кажется, у Олега на лице было что-то лишнее написано, потому что референт фыркнул:

- Это я весь день подавленное страдание изображал. Очень утомительная штука.

Потом вернулся Король, этот был зол точно как вчера, но Олег этой злости почему-то уже не опасался совершенно – вот как облил его чайник водой, с очередным «Шлимазл!» так и перестал.

В промежутке между ними беззвучно исчез Кессель – вот был, вот его нет… на дежурство, видимо.

Ужин приготовил Олег, в промежутке между слухами. Удостоился одобрительного:

- Одни, когда нервничают, едят, этот – готовит. – естественно от Короля.

Слушал новости о том, что все в порядке и аккуратно договорено и, кстати, если удастся раскачать общественное мнение, ну так… немножко общественное, немножко мнение – так Лотерее и вправду конец. Относительно тихий такой – сначала будут ремонтировать, потом заморозят, потом потеряют. «Not with a bang but a whimper» - сказал Габриэлян.

Расставляя посуду и краем уха (в воображении поднятого вертикально и поставленного углом) слушая разговор за чаем о каких-то технических проблемах, Олег вдруг подумал, что ему же, наверное, сейчас скажут, что пора домой. Или не сейчас, не сегодня, но когда все договоренности встанут прочно, слухи всем все объяснят и Олег Марченко снова сделается маленьким и неинтересным. Почему-то от этой естественной мысли – о возвращении – Олега выворачивало наизнанку.

Он повернулся за следующей порцией посуды – и чуть опять не поскользнулся, потому что Король стоял рядом и смотрел на него сверху вниз как цапля на ежа: поймать-то можно, но глотать эту гадость?

- Что ж он все роняет? – спросил Король, обращаясь к кухонному комбайну. – И что ж они такие моллюски в Саратове? Он на первом нормативе сдохнет. Ну ладно, - вздохнул он, - ты сегодня спи, а завтра я тобой займусь. Будем делать из лапши… - тут Королю явно не хватило слов, - что-нибудь. Что получится, то и будем.

Вот как-то так и вышло, что сначала прошла неделя, потом две, а потом оказалось, что живет Олег - здесь, в спальне, которая больше не была гостевой и прекрасно вместила все, что требовалось для жизни. Знает, как поливать растения и как настраивать пылеуловители, знаком с книжными полками – и привык таскать оттуда книги, помнит все расписания, включая свое… а дяде позвонил на третий день. Когда Габриэлян об этом напомнил.

***

Олега допустили до сдачи экзаменов в Училище по звонку из аппарата господина Рыбака, главы СБ ЕРФ. Олегу прошлогоднему это было бы обидно. Олег нынешний с удовольствием выбирал путь наименьшего сопротивления там, где это было возможно. В конце концов, ничего неправильного не происходило, СБ, как и любая другая организация ССН, имела право привлекать несовершеннолетних к учёбе или труду, в том числе и на недобровольной основе. На экзамены он мог бы прийти вообще без подготовки, не считая спортивных тестов. В последний год, в интернате, физкультурой он занимался по остаточному принципу, то есть, почти никак.

Король оказался устрашающим тренером. Он каким-то образом видел, действительно ли Олег готов сдохнуть или в нем ещё остался последний вдох, последний жим. Сначала Олег привык к тому, что его тошнит, потом ко вкусу железа во рту и ватным ногам, а потом втянулся и в утренний кросс, и в вечернюю силовую подготовку. Боевым искусствам Олега не учили, потому что Король злобно сказал, что пусть из этой саратовской сардельки пулю делает сам Васильев, больше никому такое чудо не сотворить. Драться Олег не любил никогда. В школе и в квартале всякое случалось, и ловкий быстрый Олег даже часто побеждал, когда они "стукались", но удовольствия от побед не испытывал. Впрочем, его всё равно заранее, не дожидаясь итогов обучения и распределения, записали на аналитика. Потому что "хватит с нас референтов", непонятно сказал Габриэлян.

В общем, всё было хорошо и все были довольны. Кроме дяди. Дядя был очень недоволен всем - тем, что Олег переехал, тем, что Олег поступает в Училище, даже тем, что мама Олега вовсе не возражает против такого исхода и государственная служба в аппарате советника, ждущая Олега, ее шокирует, слегка пугает, но не вызывает протеста. Олег даже подозревал, что рассуждения о свободной профессии и карьере разработчика где-нибудь в крупной компании шокировали ее куда сильнее. Тут все-таки нормальное место, хотя и не по возрасту высокое.

Дядя, кажется, хотел, чтоб Олега ему вернули после подлома прежним, невинным и наивным, неизменным. Как планшетку из ремонта. Дядя дважды заводил с Олегом вязкие невнятные беседы о том, что не стоит ему увлекаться и очаровываться ни Габриэляном, ни Королем. До первого разговора об Але Олег бы, наверное, спорил. После того второго, на кухне, перед приездом Габриэляна, Олег вежливо улыбался и переводил разговор на что угодно еще.

В августе, уже после известия о зачислении, проявился дубнинский интернат, устроил Училищу скандал. СБ ЕРФ они вертели примерно на том же майском шесте, что и референтуру господина советника - как известно, самый страшный человек в ССН это педагог, и недаром же говорят, что педагог хуже нелегала, от него и Омега разбегается. Над головой Олега, нимало не интересуясь его мнением, преподаватели и воспитатели обоих учебных заведений договорились, что курсант Марченко параллельно с очным обучением в Училище дистанционно закончит полное среднее образование в Дубне. “Вот и отлично”, сказал Габриэлян. “А то я таки не знаю, куда этот паршивец засунет руки от скуки, но знаю, что засунет куда не надо”, добавил Король.

В Училище Олега поначалу невзлюбили - малолетка, выскочка, принятый по звонку и по родству, да еще и выглядит совсем ребенком, в казарме не живет… в общем, чужак со всех сторон. Олегу тоже однокурсники поначалу не понравились, были они совсем непохожи на его товарищей по лицею и интернату. Иначе держались, говорили о другом, слушали и читали совсем не то, что привык Олег, мечтали об ином. Задевать напрямую племянника Васильева после знакомства с дядей на первом занятии желающих не нашлось, так что вокруг Олега образовался прозрачный пузырь пустоты. Его такое положение дел вполне устраивало. Игнорируют - так хоть не толкают якобы случайно и в спину не шипят всякое. Все было неплохо - занятия интересные, задания простые, физподготовка убийственная, но после Короля уже и ничего так, - и тут Габриэлян решил, что это непорядок и дал приказ: к Новому году стать душой курса. Олег взвыл. Олег протестовал. Олег даже хотел все бросить и сбежать к маме в Саратов, в Сибирь, в Мазендаран. А потом начал анализировать ситуацию и увлекся. Микросоциология оказалась чрезвычайно увлекательной, а книг и учебников у Габриэляна было на год вперед. На год очень быстрого чтения.

Так что Олег учился не просто вести себя, а строить имидж, создавать образ - с учетом доступной ему натуры за отсутствием другой - и выжимать из него максимум пользы. Для этого требовалось смотреть на себя со стороны, нейтрально, но с симпатией. Да, совсем мелкий - и ростом, и до бритья еще долго. Так и хорошо. Безопасный, значит, безобидный, да и вообще - курсантка ребенка не обидит, правда же? Племянник Васильева - так это и замечательно, если есть какие-то проблемы с дядей как с воспитателем, так к кому можно обратиться? Само собой, к Марченко, и он не откажет, хотя вовсе не пытается всем услужить, отдадим ему должное, не подлизывается, не пытается никого подкупить. Непонятно как сюда залетел из своей Дубны и принят по звонку из аппарата Рыбака - и живет сами знаете где, сами знаете с кем, - так это вообще прекрасно. Один вот подружился на первом курсе с тогда еще третьекурсником Габриэляном - и на этом космическом лифте влетел через экстернат в референтуру господина советника. Связи в карьере пригодятся, это каждый знает, так что не надо эти потенциальные связи в раздевалке шкафчиком прищемлять, себе дороже. Тем более, что мальчик - ну милашка же, котик, не ябедничает, не мстит, не надувается и не грозит всем все припомнить. Сам первым делом смеется над всякими розыгрышами. Ему пену для бритья в кроссовки, а он вытряхивает и веселится: “Какая растрата, мне и ноги-то брить пока рано!”.

В общем, если не душой курса, то симпатичным, добрым, полезным и своим, несмотря на мелкость, к Новому году Олег действительно считался. И жить вот так, глядя на себя немножко со стороны, как на персонажа рактивки, ему понравилось. Результаты приносило, не только с товарищами, но и с преподавателями - а они тоже поначалу смотрели на Олега как на чудо чудное, диво дивное, то пытались давать ему особые задания, то отстранять от упражнений на рукопашке. Привыкли, перестали.

Только дядя был недоволен. Что, как и зачем Олег делает, он замечал и понимал - и относился скептически. Один раз сказал, что у Олега стали вместо глаз сканеры. Олег улыбнулся: “Исправим, будет чистая искренность!” - замечание было и впрямь полезное, если дяде заметно, значит, пока получается не очень, и дядя посмотрел на него так, что Олег подумал: сейчас он меня ударит. Дядя не ударил, только головой покачал, но до Олега дошло: дядя теперь смотрит на него как на эльфийского подменыша из сказки. Он его даже по волосам трепать и обнимать перестал ровно после того дня.

Несмотря на все это дядя оставался собой, то есть, человеком крайне порядочным и щепетильным, так что олегову маму в это все не втягивал и отчеты об адаптации Олега в Училище давал самые что ни на есть положительные. За это Олег был крайне признателен и ситуацию не обострял, хотя ему хотелось порой напомнить заслуженному педагогу ЕРФ то, чему Олега научили в первом классе педагоги попроще: никогда не размахивай налево-направо своими предубеждениями. Человек может сопротивляться им, а может не выдержать и сказать “если вы меня таким считаете, то я таким и буду!”. Попросту - если человека называть свиньей, он начнет хрюкать. Подменыш я? Хорошо, дядя, подменышем я и буду. Тем более, что шкурка подменыша сидела как влитая.

Хотя иногда Олег дядю, кажется, понимал. У дяди ведь как? Был такой золотой мальчик, принц Сиддхартха - и генетика улучшенная, и семья любящая, и талант к программированию, и интернат, и впереди карьера, все такое золотое и сияющее, светлое и радостное. А он взял и вышел из дворца навстречу жизни. Ну и что должен делать отец принца? Конечно, рвать на себе волосы и хватать сына за руки, пытаясь удержать в чистом, здоровом, размеренном и расписанном заранее золотом мире.

Потому что тот, в который вышел Олег, был совсем не таким прекрасным, как казался год назад, и история про Алю, Лотерею и ЦСУ была в нем только малым штрихом. Узнав историю Кесселя, Олег только что по потолку три круга не пробежал - не знал, как это все в себе уложить. А это ведь было только начало. Так что дядя пытался его защитить как мог и умел. И от опыта - и от тех перемен внутри, которые приносит с собой такой опыт.

Потому что в истории Кесселя еще можно было сказать, если слишком уж невыносимо было смотреть на нее прямо и молча, что сам, мол, полез - и сам Кессель, кажется, так к ней и относился, по крайней мере, совершенно точно считал, что ему многократно редкостно повезло. “Это нам повезло”, добавляли тут Габриэлян и Король. А случались на просторах ЕРФ и такие истории, которые Олег упаковать и упихнуть внутрь себя не мог никак, вообще, в принципе.

Логики, по которой Олега знакомили с информацией, он не понимал. Его, кажется, не вводили в курс и не адаптировали, а просто кинули в пруд с государственными тайнами и особо секретной информацией, о которой в СБ и то не знали, и даже не велели не трепаться, потому что он сам все соображал. Так что досье на террористическую группу “Небесная справедливость” он получил, как и многое другое, “чтобы понимал, о чем за столом болтают”.

Ночные кошмары не снились Олегу и до того, не начали сниться и после - но вот засыпал он с трудом еще неделю с лишним. В голове вертелись картины, которых, конечно, нигде, кроме его воображения не происходило, но легче от этого и от осознания, что все давно случилось, ничего не изменишь, сейчас актуальны совсем другие вещи - не становилось.

Потому что тебя зовут Андрей Витер, у тебя замечательная семья, ты живешь в чудесном городе Екатеринославе, побольше Саратова и на другой реке, но тоже зеленом и безопасном… Тебе тринадцать лет и ты возвращаешься домой с занятий в квартальной спортсекции и обнаруживаешь дома открытую дверь и родителей, которыми поужинали. Или как раз ужинают. По времени возможно и это. Заканчивают. Обоими.

Старшей дочери восемнадцать, сыну тринадцать - странно, что разница такая маленькая - следующего ребенка нет, рабочего иммунитета у обоих нет и с точки зрения закона нет никаких причин, по которым ими нельзя спонтанно поужинать.

Так не делают. Даже при Рождественском вне зоны свободных охот не принято было… одновременно – но это нигде и не запрещено.

То, что младшего не перехватили соответствующие службы, то, что он вообще туда попал и все это видел - это была накладка, конечно. Но тоже не преступление.

Олег пытается себе все это представить и не может. Олег пытается понять, что бы он почувствовал, что бы он сделал… Если бы не нелегалы, не преступление, не чрезвычайное происшествие, которое помнят до сих пор, как было с отцом и сестрой, не собственное решение, как у Али – а по закону. И чтобы мальчик знал: все это случилось потому, что ему исполнилось тринадцать.

На самом деле – и это тоже нельзя вместить – отсутствие иммунитета было предлогом. Местная екатеринославская СБ замаялась воевать с местной «подземкой», незаурядно толковой и изобретательной… и придумала вот такой способ накрыть один из узлов этой самой «подземки». Ни тебе скандала, ни тебе суда, ни тебе утечки информации. И поди еще пойми, был узел провален или нет и сколько чего и кому известно. Формально – люди свободных профессий, переводчики, не озаботились безопасностью, кто ж им виноват. А по существу все понятно, аккуратно и поучительно.

Поучительно оно было редкостно. Ведомственный скандал добрался аж до Москвы – за закрытыми дверями, впрочем.

Двери были закрыты очень плотно, и вряд ли мальчик Андрей узнал, а особенно - своевременно, что история потрясла даже глубоко лояльных соседей и они написали жалобу в Департамент по делам перестроенных, мол, мы вас любим и ценим и доверяем, и гори та “подземка” синим пламенем, но у нас после этой истории дети ночью писаются. Так что не могли бы вы впредь…

Олег прочитал между строк, что СБ Екатеринослава или еще кто-то в городе неофициально объяснил населению, что именно случилось с супругами Витер, и икнул. Хотя о том, что высокие господа и дамы особенно часто заглядывают к людям, находящимся под подозрением у СБ, знал уже некоторое время. Но не так же - средь бела дня посреди жилого квартала? Двум высоким госпожам из Киева, кстати, ничего вообще не было, кроме строгого внушения от господина Рыбака, потому что были они птенцами господина Рождественского, а Борис Николаевич весьма одобрял и такое пищевое поведение, и распространение информации о том, что у нас бывает с нелояльными гражданами, которые еще не попались в категорию.

Андрея тут же на месте решили направить в фостерную семью - и прямо там ему о том сказали, умники. Олег, кстати, решению сильно удивился - поискал, почему не оставили с сестрой - восемнадцать лет, никаких проблем же и процедура именно этого и требует. Может, нервный срыв, отказ? Нет, никакого отказа. Никто даже и не спрашивал. Видно, с самого начала решили окончательно разбить семью, чтобы модель не воспроизводилась… Пока они организовывались, мальчик от всех этих дел взял и сбежал. И, видно, знал, куда бежать, потому что для всяких служб он пропал без вести, с концами, что добавило к скандалу. Не для всяких всплыл несколько лет спустя в боевой организации Объединённого Антивампирского Фронта. ОАФ, несмотря на название, вовсе не стремился убивать всех вампиров подряд. Только тех, кто очень сильно злоупотреблял своим положением. Так что мальчик из Екатеринослава стал большим специалистом по тем, кто «все делал по закону».

Это Олегу тоже трудно переварить. Он подозревал, что сам в такой ситуации был бы… совершенно неизбирателен. Если бы выжил.

Далее с ячейкой боевой организации ОАФ случилась неприятность. Сдал кто-то из верхушки ОАФ ячейку, собравшуюся устроить на городском мероприятии поучительный теракт. Погибли все, кроме мальчика Андрея, точнее, уже юноши Энея, очень успешного молодого террориста. В городе Екатеринославе, что характерно, а что еще более характерно - это была вторая история, которую в ум впихнуть было сложновато. Андрею-Энею на такие истории удивительно везло, не человек, а статистическая аномалия.

Потому что СБ города Екатеринослава словило молоденькую нелегалку из Хорватии и затеяло прямо в городе показательную казнь, да не простым отсечением головы или сожжением в кислородной камере - а с подвывертом. Оставить бывшую госпожу Гонтар на солнце у столба, умирать медленно, мучительно и поучительно.

Боевая ячейка ОАФ такое сборище всех городских высоких лиц упустить не могла, предатель в ОАФ такой шанс упустить не мог, а нелегально инициированный Миленой Гонтар птенец не мог допустить, чтоб мастер и возлюбленная умирала полдня на потеху публике, так что у него были свои планы на это мероприятие.

Все взорвалось, все перемешалось, все пошло не по плану, и лишившийся соратников Эней встретился с варком-нелегалом Игорем Искренниковым.

Игорь Искренников, на взгляд Олега, был персонажем наименее симпатичным из всей четверки, образовавшей “Небесную справедливость”. Вот уж с кем не случалось ничего, кроме себя самого - наверное, неудачной генетики, воспитания и прочего. Что-то вроде Али, только мальчик. Нормальный ребенок из нормальной семьи, первенец, спортсмен, способный ученик, но лентяй, быстренько и небрежно получивший пару рабочих профессий и рано пошедший в профессиональный спорт. Человек свободной профессии, в общем. Мотогонщик и каскадер, востребованный киностудиями и клубами Западной Европы. Особенно любил все это господин Литтенхайм. Вот где-то там на одном из кубков, которые проводил господин Литтенхайм, и встретились молодая ученая Милена Гонтар и тридцатидвухлетний красавец, многократный чемпион и неизлечимый адреналиновый наркоман Игорь Искренников.

Любовь поразила их как-то особенно сильно, потому что за краткосрочным романом последовала инициация Игоря – почему-то нелегальная… То есть, конечно, госпожа Гонтар была слишком молода, а каскадера наверняка сочли бы неподходящей кандидатурой. С другой стороны, одному из ведущих исследователей в перспективном направлении могли и пойти навстречу, а мастер госпожи Гонтар сидела смотрящей на довольно важном восточноевропейском регионе… в общем, не так безнадежна была их ситуация. Но то ли высокие чувства взыграли, то ли случай вышел несчастный. В общем, инициация, провал, побег, тут все шло по стандартному сценарию. Отклонение от стандарта – побег вышел удачный, а дальше пара влюбленных начала движение в сторону Сибири, совершив по дороге множество увлекательных ограблений и активно закусывая преступным миром. Преступный мир активно же но неудачно возражал, простые граждане с интересом – и удовольствием – следили за новостями.

Что удивительно, судя по всем имеющимся данным, мозгом (а заодно и волей) пары был именно Искренников. В его отсутствие талантливую ученую Милену Гонтар все время тянуло совершать самоубийственные глупости и одна из них стала последней. Что заставило Гонтар сорваться и пойти охотиться на мирных жителей именно в Екатеринославе, Олег не знал – видно, место заколдованное. Что заставило местные власти сначала организовать очередное «поучительное» зрелище, а потом прошляпить все на свете, Олег не спрашивал. Это были практически те же самые власти, что так элегантно боролись с «подземкой». Они просто вели себя обычным для себя образом.

В общем, вампир и подпольщик явились на мероприятие одновременно и проявили полное взаимопонимание.

Спевшиеся на чем-то - любовь с первого выстрела? - Эней и Игорь двинулись с Восточной Украины на Западную, и по пути подхватили третьего важного члена великолепной четверки, Антона Кузьмичева.

Самая увлекательная часть личного дела Антона была засекречена даже от Габриэляна, поскольку секретила его предшественница ВА, Надя Орлик. Жила-была себе гражданка Кузьмичева, деятельница социологии, светило научное и административное, было у нее двое сыновей с разницей в одиннадцать лет, прекрасная карьера, претензии на место директрисы основного профильного института ЕРФ и инициацию в будущем. Счастливая семья минус отец, с которым Анастасия Кузьмичева разъехалась еще в школьные годы младшего сына, но отец, как понятно любому ребенку, дело неважное, если у тебя есть старший брат или сестра. Вот этого-то старшего брата некий генерал СБ ЕРФ, по удивительному совпадению, муж второй претендентки на место директрисы, вплел в такие интриги с провокацией, что светила мальчику летальная категория за терроризм, а маме, соответственно, перевод на какой-нибудь бесперспективный пост в каком-нибудь окраинном вузе.

Тут мимо проходил Аркадий Петрович Волков, тогда еще глава СБ ЕРФ, и такого безобразия в своем дому не потерпел. Далее последовал не только разгром с показательным истреблением и наказанием мерзавца, но и некая операция ловли и прикрытия, в ходе которой старший сын Кузьмичев испарился вообще как и не было (официально погиб при инициации), мать получила приглашение на инициацию от самого Волкова - видимо, то была любовь с одной челобитной, - а младший сын Антон, пятнадцати лет от роду… сбежал. Примерно как Андрей Витер, только тут все было несколько понятнее, потому что Антон Кузьмичев был примерно вроде Олега - даже учился в той же Дубне в свое время, - только гораздо более увлечен ломкой, подделкой, политикой, протестом, подпольем… в интернате его до сих пор помнили и считали, что он не сбежал, а отправился в специальный закрытый интернат, где малолетних преступников содержат до семнадцати лет. Персонаж местного фольклора и поучительный дурной пример для всех.

Прошло чуть меньше года - и Антон Кузьмичев, в отличие от старшего брата, вновь появился в сводках, уже в компании Энея, Игоря и христианского священника Константина Неверова.

- Ломщик, каскадер-варк, террорист ОАФ и поп. Как они друг друга не убили в первые полчаса? - спрашивает Олег.

- Искренников не варк, а данпил. В Екатеринославе был еще вампир, а через три месяца уже нет, но это неточно, - улыбается Король. Словами “но это неточно” обозначается то, что знает только Габриэлян с командой, Олег уже привык. - Как-то вот не убили.

Спевшись, великолепная четверка, видимо, с подачи Энея, первым делом разобралась с предателями в ОАФ - попросту прошлась по верхушке частым гребнем, серьезно проредив ряды, и в итоге заключила с уцелевшими перемирие. Они отдельно, ОАФ отдельно. Нейтралитет. После этого случились переворот, выбор Габриэляна в референтуру и нападение на анклав ЕРФ в Аахене, так что четверка, назвавшаяся “Небесной справедливостью”, добавила в портфолио редкостной красоты и наглости теракт, устранив господина Литтенхайма.

- Мама - птенец Волкова, а сын - подпольщик? Это как? - не понял Олег.

- Подробности знает только Надя Орлик - и не поделится, - пожал плечами Габриэлян.

- И он не в розыске… фантастика.

- А почему он должен быть в розыске? – интересуется Габриэлян. – Уже взрослый человек, сам за себя отвечает. Кто ему запретит пропасть по собственному желанию, тем более, что причины у него есть?

Олег кивает и думает, что для всех, кроме СБ, все вполне понятно. Новоперестроенным с прежними семьями общаться настолько «не рекомендовано», что фактически запрещено. И логично же, что если мать остается в Москве, то сын уезжает куда-нибудь еще. Вообще-то большинство перестроенных предпочитает семейных в птенцы не брать – особенно тех, что с невыросшими детьми. Но то предпочтения, а закон такое дело дозволяет. Да и поди объясни тому же Волкову, что человек старше 13 – невзрослый.

Четвертый, Константин Неверов, тот самый священник, кстати, тоже не в розыске. А вот Андрей Витер – в розыске, как пропавший без вести. И то, что он при этом свободно передвигается, где хочет, и ни разу не был опознан нигде – включая родной город – много говорит о соответствующих службах и еще больше о рабочих качествах Витра и его группы.

- И кажется, они там все католики, кроме Неверова.

- Но это неточно? - смеется Олег.

- Но это неизвестно, - Габриэлян в ответ не улыбается. - Неплохо было бы наши сведения обновить, потому что сотрудничать с ними я планирую долго.

Тут до Олега доходит, что с ним только что не шутили саркастически, но никакого прикладного смысла слову «католики» придать не может. Католики – это бука из сказки. Костры там, инквизиция, крестовые походы, антисанитария и невежество. Религиозные фанатики, враги мира и человека, которых в Европе всей Европой начиная с восемнадцатого века давили – Великая Французская Революция была… как-то по щелям их загнали и запретили – а в Полночь они как всюду повыползли, кучу народу убили, нашли время… Договор чуть не сорвали. Так что в этот раз давили их не всей Европой, а всем миром, и прибили-таки в ноль.

И не то, чтобы это их высокие господа в буки записали. Даже в олеговских любимых плоских дополуночных мультфильмах «католики» - это обычно было что-то большое, страшное, очень организованное и со щупальцами… хотя порой и на стороне добра, но все равно посмотришь – и дрожь берет.

И вообще, в России не было никаких католиков. В России христиане были с самого начала, даже когда еще с Сибирью. Эти, православные. То есть, правильно верующие, нормальные. Неверов же как раз такой. Христиане вообще всюду разрешены, хотя бред, конечно, и предрассудки, но имеют право. Как он может с католиками в одной группе-то? И вообще – откуда?

Олег моргает и по новообразовавшейся привычке спрашивает:

- Откуда у нас католики? И зачем они… - и быстро поправляется, - зачем оно «Небесной справедливости»?

Потому что ОАФ, как и все нормальные западные европейцы, в религию ни ногой.

Габриэлян смотрит на него удовлетворенно. Как стрекоза на особо крупную личинку.

- Послезавтра расскажешь мне, откуда у нас католики, почему католики и что они могут значить вот тут.

Потом вздыхает и длинная колонка списка возникает из воздуха и ныряет к Олегу в систему. Пожалел все-таки. Литературу не придется искать самому. Или… придется, но в другой литературе.

Уже к вечеру Олег очень порадовался, что удивлялся про себя, а не вслух. Если бы он своими школьно-анимационными познаниями поделился с командой, то мог бы остаться без товарищей. Лопнули бы со смеху все. Даже Кессель.

Историю христианства он изучил бегло, выписав для себя основные моменты, а остальное оставил на будущее. Новой информации и так было слишком много. Оказывается, и католики, и православные, и всякие-разные другие - все христиане. Оказывается, сначала они вообще были одной религией, потом ссорились-делились, разошлись сначала на две ветви, потом на три. Оказывается, никто католиков не запрещал до самой Полуночи. Оказывается, на момент Полуночи их было больше половины всех христиан в мире. Приблизительно 1,3 миллиарда человек. То есть, больше чем сейчас населения в ССН, если не считать рецивилизуемые территории и ближнее зафронтирье, которое вот-вот присоединится, а православных минимум впятеро меньше. И, в общем, да, католики определенно были виноваты во всем, что представлял себе Олег, была и инквизиция, и крестовые походы, и антисемитизм - во все три концепции Олег глубоко углубляться не стал - и преследования атеистов, мусульман и всех остальных, и ограничение женщин в правах, и педофилия, но этим дело не ограничивалось. Сохранение и развитие знаний, забота о больных, образование, строительство, политика… в общем, Олег быстро начал думать, что перестроенные и католики просто не могли ужиться на одной территории. ССН один, в разные стороны его тянуть не получилось бы. А сходство было очевидным.

Еще через некоторое время Олег осознал, что и это была наивная глупая мысль.

Потому что нет, к тому моменту, когда такой конфликт мог возникнуть, католическая церковь давно уже отказалась от попыток захватить политическую власть. Очень внятно бросила это занятие уже несколько поколений как. Там, где она ее – какую-то – сохранила, там как раз Полночь прошлась таким пожаром, что любому с какими-то рычагами только рады были бы…

Да и в Европе за них должны были обеими руками схватиться – ну ладно все остальное, но одного обученного медперсонала сколько! Одних площадей! Этих их базовых единиц, приходов, вокруг которых могли объединяться люди... Проверил – и объединялись же. В той же Мексике, пока северяне до них не добрались и не начали оказывать помощь, и Служба Рецивилизации не развернула базу на Кубе… Да вообще везде, пока за католиков не взялись.

Зачем за них взялись? Для чего? Посмотрел. В одном запомненное с детства оказалось верным. Католики напали первыми. Они были против Договора, они были против высоких господ вообще, они считали симбионта Сатаной. Дьяволом. «Физическим воплощением силы мирового зла» - сдержанно сказал словарь.

Олег плюнул пошел искать «Библию», причем, не возрожденцев, а старую. Потом плюнул снова, вспомнил, где видел такую на полке, нашел… осознал, что не понимает языка, прикрутил переводчик. Переводчик оказался ни при чем. Содержания Олег тоже не понимал и на этом в ужасе пошел к Габриэляну.

Габриэлян честно сказал, что сам это понимает только теоретически. Мало ли, в какие странные вещи верили люди прошлых веков, ему и историческое образование не слишком помогло, потому что одно дело знать, что были такие и сякие идеи, а другое - действительно понять мировоззрение. Но поскольку вопросом этим Олег задается не первым и не последним, то у армии и Здравохраны даже есть специальные учебные модули, поскольку за фронтирами водится очень много людей именно с религиозным мировоззрением, и очень часто это мировоззрение становится основной движущей силой серьезных вооруженных конфликтов. Олег подумал, что вообще идея устранить физическое воплощение силы мирового зла очень соблазнительна, потому что если его можно устранить, так надо бы и устранить. Оказалось, что он в очередной раз поторопился.

Олег играет в армейские рактивки: ты маленькая девочка, живущая в Деревне у Реки, где… и осваивает все это пространство, пронизывающее быт. Тут духи. Тут боги: Мать-Река, ее сестра Земля, Отец Лес. Горшок разбился - духи гадят, родич умер - Реку прогневил. Как чем прогневил – а кто все пиво выпил в субботу, в женский день? Ну кваса не было, но голову же иметь надо.

Куда смотреть, переходя дорогу – и не потому, что движение. Как защититься от летающих ночью. Как и кому молиться (часто – в зависимости от той стороны Реки, на которой стоит Деревня), как принимают решения и почему… Узнает много нового – а заодно узнает свой мир. Суеверный страх перед Лотереей, опасение заразиться. Ритуалы отведения несчастья. Приметы. Городские легенды. Черная кошка – к удаче. Городские вороны – предупреждают об опасности. Даже слово есть «накаркать». А уж у системщиков с их пристрастием к схемам…

Собственная жизнь Олега была удивительно похожа на жизнь той девочки из рактивки. И ее семьи – и тех, с противоположного берега.

Материалы для чтения говорили: потому и похожи, что люди все таковы. Мы выжили потому, что могли угадать леопарда среди пятнистых листьев на дереве и запоминали сотни примет, по которым в засуху можно найти воду. Наш мозг привык искать последовательности, упорядочивать все и находить смысл. Если смысла нет, он его придумывает – даже страшный, даже невыносимый. Это все равно дешевле, чем оставаться один на один с хаосом, с необъяснимым. От хаоса человек складывает лапки и умирает быстрее. Очень спокойные, очень внятные схемы молекулярной биологии показывают – как. Другого мозга у нас нет. У перестроенных его тоже нет. Механизмы работают на всех.

Следующий модуль показывает, как встреча разных идей при общем у всех участников мировоззрении приводит к ссорам, конфликтам, войнам. Очень наглядно. Хорошо написан модуль, Олег вполне проникается. Если по твоим верованиям Река - это богиня, высшее существо, подательница всех благ и защитница от всякого-разного, что прячется в ночи и в грязи, в лесу и в мусорной яме, под порогом и у колодца, а эти, с того берега, туда… покойников выбрасывают. Вместо того, чтоб как порядочные люди, их Матери-Земле обратно отдавать. Страшно подумать же, что будет, когда обе сестры, Мать-Река и Мать-Земля, заметят это и разгневаются. Могут и не разобрать, кто прав, кто виноват - или скажут “а почему вы, дети мои, ничего с этим не сделали сами? плохие, негодные дети, других заведем”. Так что лучше объяснить соседям их неправоту заранее, не дожидаясь мора, наводнения или засухи.

Модуль идет дальше и показывает следующий пример: по одну сторону Реки верят в то, что в людей входят добрые духи и дают им мудрые советы: когда сеять, когда косить, когда свадьбы справлять, чтоб дети не болели. А по другую - что духи эти злые и советы дают только самые пакостные, например, в какой день лучше напасть на людей по нашу сторону реки, чтобы победить, угнать наш скот и забрать все припасы. Так что мы сделаем, если совершим вылазку на тот берег, захватим шамана, который умеет направлять духов на людей и сам носит в себе духа, который советует всякие гадости? Правильно, духа из него выгоним. Например, посадим голодать в глубокую яму.

Рактивка была несложная, но очень эмоциональная и убедительная, не примитивная, но все равно заставляла смотреть на логику жителей обоих берегов Реки немного свысока. А вот тексты для изучения были уже адресованы взрослой читательнице от 17 и старше, и описывали количество попыток совершения экзорцизмов над перестроенными за последние 30 лет. С последствиями. Суровая армейская статистика в совокупности с только что понятой логикой не то чтобы вызывала желание постучать рукой по лицу и спросить “да что ж вы делаете, дикие люди?!”, но экстренно цивилизовать их всех и отучить верить в глупости хотелось.

Католики с их воплощением сил зла в виде симбионта Сантаны смотрелись тут не как родные. Хуже они смотрелись. Потому что по всем данным выходило, что были они убедительны... по многие стороны Реки. Верили им больше, и люди, не принадлежащие их религии, и даже сами перестроенные верили. И даже те, кто не верил, опасались, что они могут быть правы. Олег прочитал про психосоматическое у перестроенных, про "религиозный психоз" и подумал, что история с запретом грустная, но на одном уровне вполне понятная. Если у тебя с одной стороны катастрофа и эпидемия, а с другой - религия, которая со всей дури лупит по главному средству борьбы, то ты начнешь лупить по религии. На другом он - со всей нейрофизиологией, культурой и освоенным опытом - все равно не мог понять, как можно верить в такой... детский бред.

- Между прочим, Аркадий Петрович - верит. - сказал Габриэлян.

- Во что?

- В то, что симбионт - бес. Черт. Нечистая сила. И что все перестроенные, когда впадают в кому, присягают ему там на верность. Потому и кровь потом пьют.

Олег попытался совместить известного ему - и виденного им - Волкова и это мнение. Как ему показалось, смог:

- Это потому, - спросил, - что он... древний?

Габриэлян усмехнулся - и действительно, древним господина Волкова назвать было сложно, разве что в таком же смысле, как Москва древняя, конечно, но все равно молодая - и сказал: - Да.

И вновь Олег пошел читать, на этот раз материалы научных конференций и Центров перестроения, которые убедительно доказывали, что люди вообще склонны застревать в том мировоззрении, в котором сформировались, то есть, в том, которое сложилось у них примерно до 25 лет. Бывают и примеры обратного, но гораздо чаще человек просто надстраивает все, что узнает после формирования мировоззрения, в сложившуюся картину. Пример: народы с традицией шаманизма и более чем двухсотлетний опыт изучения их представлений. Не было врачей - обращались к шаманам. Появились врачи и действенные средства. Люди перестали верить шаманам? Какое там. Врачи стали совмещать медицинское образование и шаманские посвящения, а шаманы - назначать официальные лекарства как способ прогнать или задобрить потусторонний мир. Армейских офицеров стали приглашать, чтобы выгнать особо вредного духа из колодца, потому что не может мелкий дух устоять против силы подполковника…

Все это было очень увлекательно, смешно, убедительно - и доказывало, что можно быть одним из самых главных перестроенных в ССН в 22 веке и замечательно верить в то, что в тебе сидит злой или добрый дух. Если ты родился и вырос в христианской культуре. Или в синтоистской, или в исламской.

Олег вспоминает ту кашу, которую чуть не вывалил на Габриэляна всего двое суток назад, а ощущается как полгода… Теперь она не кажется ему смешной. И аахенские спецы смешными ему не кажутся. Вот взять эту ядовитую массу, которая везде, во всем, в воздухе и в воде, и собор посреди города, и церкви в каждом квартале, и даже когда там уже не молятся, они все равно стоят, напоминают закрепляют… Куда голову ни поверни – крест, ангелы с крыльями, черти с рогами. А они взяли – и города стоят, даже соборы стоят, а образ мысли исчез так, что ты его теперь по осколкам и аналогиям восстанавливаешь как археолог. И то, поправляет себя Олег, при помощи специалиста – и не просто специалиста, а редкого, в двух разных областях, по культуре и по безопасности.

На этом месте Олега Марченко поражает молния. Большая такая, развесистая, зубастая. Простой вопрос: у «Небесной справедливости» нет никаких гуманитариев в составе. Они такие же как сам Олег, разве что постарше немного, но это неважно. Важно, что они о религиях знают то же, что и все. С каких буквально чертей там мог кто-то податься в католики и зачем? Где Неверов нашел своих православных – понятно. Их никто никогда не запрещал, а Неверова на войне приложило - лучше бы, конечно, лечиться пошел… А остальные? Нет у них в прошлом никакой Реки, никаких духов злых или добрых и никакого бреда четырехсотлетней давности. И с их биографиями он им и не нужен.

Это в Полночь нужно было ссылаться на злых духов, потому что перестроенные тогда ничего плохого не делали, а делали одно хорошее. А сейчас у НС для любых военных действий даже в их личных досье причин для войны хватит на батальон. На два батальона хватит. Особенно, кстати, у Неверова. Олег уже почитал про Украину и то, что там было при Рождественском. Представить, каково работать попом в регионе, где периодически случается свободная охота, он тоже не очень мог. В общем, черти тут избыточны начисто. Так зачем?

Габриэлян отвечает:

- Пока не знаю, зачем именно здесь. Но прецеденты, вообще-то, были. И есть.

И посылает Олега обратно в список. В списке обнаруживается «Шэмрок». Еще большая бука, чем католики. Даже выражение есть «выгнали из «Шэмрока» за жестокость». Чумные ирландские националисты и тоже противники «вампирской власти», но такие, что с ними отказывалось сотрудничать три четверти подполья. Кстати, вампиры-вампирами, но в основном эти больные люди убивали как раз людей. Вроде бы, за предательство родины, человеческой расы и служение Сатане.

Раньше Олег в этом подходе не понимал вообще ничего, но армейские модули тут здорово все прояснили. Неправильно веришь и живешь – лучше тебя убить. Чем выше цена вопроса и меньше ресурсов, тем проще решения… Тем более в Ирландии, где все друг друга резали всегда и как раз все такие… дикие эти, кельты. И католики. Правильно?

Не-а, неправильно.

Во-первых, из документов явствует, что Ирландия совершенно не та. Ирландия, которая государство – обычный и относительно благополучный член ССН, в гробу видавший свою репутацию. С кельтами там все ничего, но их там меньше половины населения. Остальные – потомки беженцев и переселенцев. Потому что Ирландию накрыло орором для Европы рано и выбило очень сильно, генетическая какая-то предрасположенность сработала, плюс голод и все остальное. Но там все давно утряслось.

А проблемная зона – английская часть Ирландии, Ольстер, только сильно расползшийся на запад и на юг, на выморочные земли.

Сначала Ольстер прибило карантином – метрополия отгородилась от всех, в том числе и от них. Потом там был голод, потому что цепочки логистики рухнули все. Но поначалу организованный, упорядоченный, с возделанными газонами, карточками и очередями. А потом на юг все же пришел орор, а север еще некоторое время держался. И – как теперь там считали все, включая лоялистов – очень мог бы удержаться совсем, если бы у них не отсасывали ресурсы, если бы чуть больше делились лекарствами и едой. Если бы дали технологии депо. Но всем было ну совсем не до того, а когда о них вспоминали – то лучше бы того не делали: в ЕС Брюссель бодался с Лондоном за контроль и обе стороны принимали решения, исходя из этого. А в Ольстере, тем временем, уцелевшие власти превращались в банды, и районы превращались в банды и возможность выжить была равна возможности двигаться на юг и на запад и грабить склады и магазины в вымерших городах и поселках, а потом осваивать площади…

На пути у этого понятного желания стояла армия, точно знавшая, что устойчивость орора в этом климате с его трижды проклятой влажностью уже оказалась много выше расчетной. Что на юге заражение от продуктов питания – особенно от продуктов, хранившихся в холоде, - было нормой. И не имевшая полномочий возглавить этот кабак - только охранять его от самого себя и всего того, что пыталось просочиться извне.

А потом с Ольстером случился О’Нейл. Или наоборот.

Несмотря на напрочь католическую фамилию, указывавшую на происхождение от верховных королей Ирландии, был Чарльз О’Нейл протестантом, уроженцем благополучнейшего Ньюкасла, что в графстве Даун. Естественно, британским лоялистом и по профессии военным. Все это – потомственным, наследственным. Потому что сам он родился уже после заключения мира, к религии относился равнодушно, в графе «идентичность» писал «северный ирландец», а самым замечательным в ирландской истории считал то, что все интересное в ней, к счастью, закончилось.

Базировался в Гибралтаре, какая-то Ливия, какой-то Египет – самое начало Полуночи, про которое никто еще не знал, что вот это все – начало. Кроме беженцев.

В общем, он приехал домой в отпуск как раз, когда в Европе и Штатах поймали первые случаи орора – и Британия наглухо закрыла границы, еще толком не зная от чего именно. О’Нейла тут же выдернули в расширяющуюся береговую охрану. Через восемь лет он ею командовал.

Тут Олег все себе представить мог. Пример Британии разбирали во всех учебниках как вопиющий случай пренебрежения пищевой безопасностью. Вместе с последствиями разбирали. Так что Олег точно знал, как быстро начинает умирать город-миллионник при простом нарушении подвоза, о прочем не говоря. И о том, как дорого обходится политика «дешевле купить за морем». Все он представлял. Нехватку горючего. Вылов. Борьбу голодных обезумевших людей за рыбу. Бандитов всех мастей и рейды по побережью. Вымершие чумные корабли – и тех, кто их перехватывал и грабил, перенося заразу дальше. Такие же – только не вымершие еще. Такие же – как бы просто с беженцами… в первые годы их тащили на острова в карантин. Потом перестали. Контрабандистов – с одной стороны, источник заразы. С другой – источник дефицитного сырья, горючего и лекарств. Потому что Лондону не до вашего Ньюкасла, у него свой Ньюкасл – и в куда более скверном положении. Лондону и не до Белфаста было бы, не производи Белфаст столько нужного, включая те самые траулеры. Лондон сам горит изнутри.

Береговая охрана лучше многих понимает, что делается снаружи, но ей от этого не легче. Она пытается прикрыть людей в Ольстере от эпидемии, а эти самые люди в нее стреляют… потому что им нужно есть, пить, выжить сейчас, а завтра все равно не будет ничего.

Где-то на седьмом году всего этого – О’Нейл понимает, как им повезло, что и Ольстер, и береговая охрана все еще здесь - им вдруг придают перестроенного. Наконец-то что-то полезное… и пайка не просит. За это можно простить и то, что днем спит, и то, что англичанин из Ливерпуля. Полковник О’Нейл на новичка смотрит долго и внимательно и постепенно приходит в восторг. От всего, начиная с тактико-технических данных до способа питания включительно. В кои-то веки жизни не будут пропадать зря. Пойдут на что-то. А зараженных в латентном периоде кровососущий англичанин вынюхивает - буквально носом, без тестов, реактивы для которых давно кончились, и не ошибается. Проверяли неоднократно.

Поэтому, когда два года спустя во время очередной путины флагман охраны, носящий издевательское имя «Звезда графства Даун», неудачно получает самодельной картечью по палубе – и становится ясно, что О’Нейла не довезти, всем все понятно. Инициируем. Хоть высыпаться начнет.

По отчетам получается, что они крепко дружили - О’Нейл и этот приданный, Флетчер, у которого семья осталась там, в Ливерпуле, а последняя часть, в которой он служил до инициации, тоже осталась… где-то еще. Потому что, вообще-то, Флетчер был слишком молод, чтобы пытаться поднять птенца, и даже мастера позвать на помощь не мог – не было у него мастера. Но он попробовал – и к тому времени, как они дошли до базы, на борту имелись мертвый Флетчер и О’Нейл – целый, холодный и в нехорошем беспамятстве. Из которого он все-таки вышел, но в состоянии близком к невменяемости.

Впоследствии, при разборе полетов установили, что и минимального инструктажа Флетчер с О’Нейлом тоже не провел – то ли волновался, то ли был не в курсе, а всего вернее, просто боялся, что полковник просто умрет, пока они тут телипаются. И окружающим инструкций не оставил тоже. Поэтому пока О’Нейла привезли на базу, пока он очнулся, совершенно невменяемый, пока кто-то вспомнил или сообразил, что ему после комы нужно кого-то употребить, пока нашли в тюрьме какую-то достаточно гнусную личность… в общем, все прошло настолько по закону Мерфи, что никто не удивлялся, что полковник малость заговаривается. И никто ничего не знал, и никто не знал, куда обращаться - да и обращаться не хотел, потому что не их паршивое дело, что с нашим полковником. Занимался случаем местный психиатр, хороший психиатр, лишенный предрассудков, но вот базовых знаний о предмете ему не хватало. И ни одно лекарство, как оказалось, на перестроенных не действовало вообще.

А О’Нейл некоторое время считал все, произошедшее с ним в коме, буквальной реальностью – например, был уверен, что убил и заел Флетчера - вот так, как того уголовника, и вопли “он же вампир, он несъедобен!” ни в чем не убеждали… Потребовались показания всего экипажа, персонала базы и медпункта, что полковник лежал себе без сознания сначала на надувном матрасе, потом на больничной койке и даже дышал через раз, а уж кого убивать, есть и, кстати, насиловать был напрочь не в состоянии. И работа психиатра, предъявившего О’Нейлу личное дело съеденного уголовника – вот там было все, включая убийства, насилие и возможное людоедство (собственно, поэтому гада и держали в тюрьме – для Флетчера или кого-нибудь из соседей, а не сплавили сразу на общественные работы). Так что, скорей всего, объяснял док, эту всю дрянь прямо ужином голову и принесло, тем более, что вампирам разделять свое и чужое отдельно учиться надо. А внутреннее время – вещь дискретная и в измененных состояниях может идти как угодно. В общем, О’Нейл поверил.

Как оказалось впоследствии, поверил он в то, что от него не отстанут - и со всем согласился. Потом выяснилось, что верил О’Нейл своим ощущениям – и тому простому факту, что Флетчер умер.

Потом, на основании записей психиатра, все исследователи делали однозначный вывод: манифестация шизофрении, классическая, как по учебнику. Изучили родословную и нашли там бабушку по материнской линии с аналогичным диагнозом. Такие вещи с “дикими” перестроенными случались достаточно часто и всегда заканчивались очень плохо. Еще один аргумент в пользу цивилизованного перестроения и отбора по методике доктора Б. Энгеля и соавторов.

После этого все продолжают жить почти по-старому. Нового – то, что в рабочем состоянии полковник тянет как три Флетчера – при том, что спит все светлое время суток. Ничего, успевает. Люди шутят - «Теперь – на подводных крыльях». На борту, в рейдах – он полностью здесь и горе противнику, с разведкой и планированием творятся чудеса, потому что в голове полковника поселился компьютер, способный сводить неочевидное. Зато на берегу О’Нейла половину времени до рассвета не доищешься, а если не горит, то он и следующим вечером вернуться может.

Непосредственно это ни на чем не сказывается – новому О’Нейлу и оставшегося времени хватает, и кроме того, за эти годы он поставил дело лучше, чем позволял мир вокруг. У него есть заместители, они умеют работать и береговая охрана по-прежнему делает все, что положено – и много того, чего не положено: растит еду и охраняет еду, кормит и защищает газовщиков (за то самое дефицитное топливо), работает независимым третейским судьей на побережье… Люди довольны. Побережье довольно. Белфаст счастлив – с О’Нейлом-перестроенным у них больше гарантий, что никто не перережет им хрупкие линии снабжения. Зато штаб сильно нервничает: полковника явно что-то гложет, а он ни с кем не делится, даже с самым ближним кругом. За эти годы все выучили – хуже дурной приметы во всех девяти графствах Ольстера нет.

И одним вполне прекрасным летним днем - да-да, днем, около полудня, и вовсе не пасмурным, а очень даже солнечным днем, полковник появляется во дворе штаба, с виду вроде бы ничем не отличаясь от себя вчерашнего. За исключением того, что не спит, а стоит в солнечном луче с улыбкой до ушей. Той улыбкой, которую помнили в лучшем случае его товарищи по приходской футбольной команде.

О’Нейл принес благую весть: он исцелился от вампиризма. То есть, не вампиризма, а одержимости Дьяволом, которой страдал после перестроения, как и все вампиры. И надо немедленно этот чудовищный богохульный ужас прекращать, а людей-одержимых спасать, как его самого спасли.

Идея поначалу не находит понимания. Да, конечно, интересно, что это с ним стало - но интереснее не “как”, а “зачем”. Буквально даже - какого хера, полковник?! Была у нас такая ценная штука, а теперь что? После первоначального переполоха выясняется, что прежних способностей исцеленный новообращенный - католик! - не утратил. Только фотофобией и аргентофобией страдать перестал. И в крови больше не нуждается. Отношение и интерес меняются на противоположный: с “какого хера” на “как, почем, и как бы это поставить на поток, потому что преимущества налицо, а недостатков не видно, и так у нас куда больше желающих окажется”.

Здесь вступает в дело падре Эндрю Чыонг из Святой Бригитты, что в Даунпатрике. Церкви и больницы. Естественно, не местный, францисканец – что важно, и по профессии – врач-паразитолог, что тоже важно. Семьдесят лет, полжизни проработал в разных медицинских миссиях, в основном, в ЮВА и Западной Африке. Приехал на конференцию в Дублин, поехал на север по делам и застрял – карантин, эпидемия, опыт третьего мира внезапно стал очень нужен. К перестроенным относился… без предвзятости, именно потому, что успел насмотреться и на паразитов, и на суеверия со всею вытекающей психосоматикой в обоих случаях. В общем, самый неподходящий материал для экзорциста.

Но именно он, выслушав злобное о’нейлово – «Я точно знаю, что Дик не сам умер и это не Оно его убило. Это я его загрыз, чтобы в себя впустить и присягнуть. Иначе бы умер я. И теперь Оно все время тут – как за углом, как за краем глаза, а потом высовывается – и толкает. А мне даже ваши не верят…» встал и начал читать молитву Святому Михаилу, защитнику от злых духов. И тут разверзся ад. В буквальном смысле слова.

Здесь Олегу пришлось прерваться и вернуться к ранее пропущенным материалам по обстановке в Ольстере. На момент объявления карантина обстановка уже много лет была ничем не примечательна. Не примечательнее, чем в Лондоне. Католики с протестантами жили рядом, в основном ходили в одни и те же школы, прошлые дела вспоминали редко, к тому же к 2010 году в Северной Ирландии хватало других народов и религий. Не Лондон, опять же, но тоже довольно мультикультурно, как и везде. А вот после введения карантина мало-помалу началось такое веселье, что все предыдущие столетия уже казались временами терпимости и добрососедства. Далеко не все служители культов оказались разжигателями конфликтов и паники, но, как водится, громче было слышно самых лютых из них. Так что к моменту перестроения О’Нейла ко всем проблемам добавились еще и многомерные религиозные войны.

Армия, в отличие от полиции, держалась от этого в стороне, как и береговая охрана. Кто там только ни служил - протестанты, католики, мусульмане, сикхи, махровые атеисты, геи, пара трансгендеров и одна викканка. Во многом эта взаимная терпимость держалась на боевом товариществе, а еще в большем - на позиции О’Нейла, что у него этого безумия не будет и точка. Береговой охране помогло, а Ольстеру в целом - нет.

Все это была хорошо изученная история, правда, результаты изучения лежали за семью замками.

Олег смотрит на уцелевшие записи проповедей разных падре, пасторов и пасторш. Ежится. Идет к Габриэляну спрашивать, зачем они все это несли.

Габриэлян cообщает, что эту часть студент Марченко уже проходил. Там, где про фронтир, пятна на леопарде и все то, что мерещится людям, когда вокруг хаос, информации нет, а цена вопроса слишком высока. И про массовые психозы. Понятный страх, понятная ненависть, какой угодно конец света много предпочтительней неопределенности. С ними можно прожить чуть дольше и дотянуть до точки, где что-то проявится. Не всем, конечно.

- Но их работа разве не примирять, приводить в чувство? Вот это все, оно же… какой еще нужен черт? - Олег помнит, что тогда даже самые вменяемые люди и институты творили порой стыдно сказать что и совершенно не справлялись – а иначе зачем бы был нужен Договор… Но вот здесь, вот именно в этой точке все азбучно понятно.

- Тоже люди. – пожимает плечами Габриэлян, - Тоже страшно. И груз слишком большой. Непосильный.

В случае католиков ситуация отягощалась еще и тем, что дело близилось к всеевропейскому принятию Договора Сантаны, а Ватикан уже несколько лет назад занял непоколебимую позицию, удивительно близкую к тому, что, как выяснилось, думал о себе О’Нейл. Как выяснилось - потому что от контактов с особо буйными католиками его после перестроения свои старались защищать. У буйных все было ясно и просто: упырь и протестант. Практически синонимы. Так что с близким кругом, который за упыря мог и зубы выбить, О’Нейл своими мыслями не делился. Однако, проблема состояла в том, что все католические отцы от 25 до 80, наличествующие в Ольстере, получили образование в семинариях второй половины 20 и начала 21 века, а там их учили, что прежде чем заикаться об одержимости, надлежит исключить все мыслимые посюсторонние варианты, от органической патологии до большой и малой психиатрии. И тут Ватикан развернулся на 180 градусов. Но исключительно в отношении перестроенных.

Падре Чыонга после десятилетий работы в Африке и ЮВА, такие фортели церковных иерархов потрясти не могли - и не потрясли. Видел он в том политику, очень огорчался, что политика бьет по живым людям, которые приносят пользу как могут, и нуждаются в защите и помощи, а не в травле. В общем, по мнению коллег, он был то ли святым, то ли отступником - сеял терпение, терпимость и смирение, а не рознь.

И именно до него в итоге добрался полковник О’Нейл. И именно падре Чыонг, по мнению полковника О’Нейла, был единственным, кто его увидел и услышал без рационализаций про бред, шок, травму и душевную болезнь. Увидел, услышал - и помог.

А падре Чыонг пребывал в чувствах крайне расстроенных. Он был человек пожилой, устоявшийся и до сих пор, несмотря на все происходящее, вопросов к Господу не имел никаких – потому что полагал, что людей и их привычек достаточно в качестве объяснения чему угодно.

Но Господь его руками сотворил чудо… и теперь Эндрю Чыонг не мог закрывать глаза на простой факт: окружающее зло было делом не только рук человеческих. Перестроенные – с самыми лучшими намерениями – фактически отдавали себя во власть Сатаны. Нельзя принимать такую жертву. Нельзя оставить этих людей без помощи. Нельзя молчать. Тем более, что всем им можно помочь, если они только захотят – вот, совершенно живой полковник тому доказательством. Избавился – и счастлив.

Совершенно не видел себя паразитолог Чыонг в роли чудотворца и пророка на старости лет – но мало ли кто не видел, мало ли кто не хотел, истина явлена, значит, надо работать.

Падре Эндрю Чыонг представлял из себя проблему абсолютно для всех. Армию он убеждал как умел, что чудеса Господни на поток поставить нельзя, и из идеи сначала подселить нечистую силу, а потом ее изгнать, а все полезные качества оставить, не выйдет ничего. Армию это, конечно, не устраивало и они пытались уговорить отца Чыонга на сотрудничество. Католических радикалов его отношение к упырям не устраивало, потому что кого-нибудь бить, жечь и принудительно экзорцировать он категорически запрещал. Он даже Ватикан не устраивал на 50% - на те, которыми день за днем, раз за разом, говорил о помощи, спасении и благодарности. На другие - те, которыми каждое воскресенье они с О’Нейлом демонстрировали чудо в лице полковника - устраивало, потому что падре очень верил в то, что совершил экзорцизм и спас одержимого, и О’Нейл верил, и прихожане верили, и весь Ольстер верил, и не только Ольстер. Их уже по всему миру транслировали посредством Ватикана, и очень это не нравилось всей верхушке ЕС и всем, кто ратовал за Договор, начиная с Лондона. А вокруг падре, несмотря на его нежелание и сопротивление, объединялись почти все католики Ольстера, только вот слушать его не хотели совершенно, зато много говорили о том, как близки к созданию свободного католического государства Ольстер. Без варков, само собой. И без протестантов, мусульман и прочей этой швали, добавляли многие - что мгновенно до “этой швали” доносилось, само собой.

Олег уже знал, что добром такие истории не заканчиваются. Сплелась сеть, не разорвать, и не выживут слишком многие - виновные и невиновные, причастные и непричастные. Так и получилось.

Падре Чыонг это понимал много лучше Олега – всем своим миссионерским и медицинским опытом. Он понимал, а механизм продолжал крутиться. На «святого Энди» покушаются – и у него заводится добровольная охрана. Охрана эта и поначалу-то состоит из людей немирных, а чем больше видит провокаций, тем больше радикализуется – и всех вокруг себя радикализует. И дальше спиралью, насмерть знакомой по Анголе. Только успевай ловить самые яркие проявления и молиться, чтобы оно не съехало ниже. Год с небольшим продолжалось все это бурление – что, вообще-то, казалось еще одним чудом. А потом очередное покушение. Перестроенный. На площади, во время проповеди… так что и очевидцев сотни, и все рассказывают, что сначала этого гада не видели, а потом увидели, как он стоит – и двинуться с места не может… или не хочет, потому что падре Чыонг «Радуйся, Мария» читает. Ну очевидцы тоже врут – особенно массово, но камеры наблюдения врать не могут, а они фиксировали то же самое, вне зависимости от того, какой службе принадлежали. Так что Олег все мог посмотреть с разных ракурсов, с подробностями. Вот смазанное пятно, а вот уже вполне видимый перестроенный стоит столбом и зубами скрежещет. Так и не двинулся, пока как раз О’Нейл не подошел и не стукнул его по голове.

Аккуратно стукнул – и аккуратно же его и положили под стражу. Видно, О’Нейл сильно в тот день замотался. Не сообразил, что реакция на молитву у покушенца оказалась очень яркая и видели ее слишком многие. Или сообразил, но ждал последствий политических и с другой стороны. Настолько, видимо, замотался, что на пару с падре решительно запретил нападавшего линчевать немедля на месте, а для надежности передал его на армейскую базу.

На этом достоверная информация заканчивалась, начинались теории и гипотезы, пытавшиеся построить в разные шаткие конструкции немногочисленные факты, в зависимости от политической и религиозной ориентации теоретиков.

Кто именно послал наемного убийцу - Лондон, Европа, местные протестанты или кто еще, осталось неизвестным. Много позже установили, и немедленно засекретили, но не от Габриэляна же, что убийца был молодым птенцом самого господина де Сен-Жермена. Ответ на вопрос, чем посланца не устраивала снайперская винтовка и зачем ему понадобилось шоу на публике, в материалах отсутствовал. А потом кому-то в голову пришла светлая идея использовать пленника как подопытного для экзорцизма. Совершенно точно не полковнику и не падре - они как прослышали, так и помчались на базу объяснять, что так нельзя, что должно быть собственное желание… но, должно быть, нашелся кто-то более смелый и ревностный, чем падре Чыонг.

Дальше - неизвестность. Подсчитаны были только итоги, да и то наверняка неполные. От военной базы остались пылающие руины. Падре Чыонг погиб среди прочих. В ближайшем городе вспыхнули восстания “все на всех и все против властей”, мгновенно перекинувшиеся на весь Ольстер. Погромы, убийства, взрывы складов с оружием и поджоги складов с продовольствием… мобилизация армии, полиции и береговой охраны, бои с армией, ввод войск с базы в Мэне… в общем, одних только погибших оказалось в сумме под три тысячи.

А О’Нейл выжил и подался в бега, потому что те, кто на тот момент захватил и удержал власть, то есть, военные с Мэна, очень сильно хотели его арестовать.

Они вообще много чего хотели. К изумлению Олега, всерьез обсуждалась даже возможность разбомбить регион как источник ярко выраженной - и очень контагиозной - психиатрической заразы. Собственно, констатировал Габриэлян по результатам, бомбежка, возможно, дешевле встала бы. Потому что попытка "умиротворить" Ольстер, долбя по любым проявлениям организованной инициативы без разбора, была еще менее осмысленной, но, к сожалению, так не смогла объединить многочисленных "всех" против армии. Кристаллизации не вышло. Дрались друг с другом, периодически отвлекались на армейцев - порой даже хором - и возвращались к прерванному.

Вот тогда и возник “Шэмрок”. Под руководством О’Нейла он был страшен, в основном, тем, что был нереально эффективен. Западная Европа дружно вступила в Договор Сантаны, образовался ССН, начались реформы всего и вся - и на всем острове не было у Договора более страшного, упрямого, последовательного противника. Учебники они сжигали, продукты и лекарства отбивали и распределяли по-своему, перестроенных брали в плен и убеждали согласиться на изгнание беса. Некоторые даже соглашались, потому что главным аргументом О’Нейла был он сам, без жажды крови и боязни солнца, и с невероятной харизмой, которая била даже с обрывочных плоских записей, и молодым перестроенным это было интересно - но ничего не получалось. Несогласных убивали без избыточной жестокости. Присланных чиновников и полицию запугивали. Тактикой городской и областной партизанской войны О’Нейл овладел еще в прошлой жизни, и теперь знания ему пригодились.

Олег отмечает: сам основатель не был ни расистом, ни шовинистом, и при нем “Шэмрок” тоже не отличался избирательностью. Правой рукой О’Нейла вообще был черный как ночь сенегалец-мусульманин, и были в его отряде протестанты. Принимали туда кого угодно, кто верил, что перестроенные - одержимы Дьяволом или Шайтаном, и что с этим нужно бороться. Боролись долго и результативно.

Чтобы убить О’Нейла, понадобилось очень много работы, очень много подкупа и очень много самого подлого предательства. И очень быстро стало ясно, что это было очередной трагической ошибкой. В последующие годы “Шэмрок” вовсе не исчез, а только вдвое расширился - но портился, портился и превратился в то самое, из которого выгоняют за жестокость только в качестве эталона черного юмора, а большая часть организованного подполья спит и видит, как бы отправить их на тот свет.

- Очень печальная повесть, - констатирует Габриэлян. – Хорошие, активно добрые люди, их бы сейчас в “агнцев” типировали. И все вероятности против них. И время. О’Нейла, конечно, нельзя было инициировать, с его-то наследственностью. Это была ошибка, и он-то сам это понял, бедняга, а все остальные – нет. Не слушали, не пробовали разобраться, несли ему всякие благоглупости. - Тут у Габриэляна явно слышится что-то личное. - Вот он и поверил единственному человеку, который поверил ему. Тем более, что подспудное убеждение, что «старая вера» «настоящая» и может творить чудеса, там в культуре есть, очень глубоко, но есть… А так-то мог хоть друидизм сработать, хоть иудаизм – если им с достаточной силой доверять, были прецеденты. И после того, как вера помогла там, где не работало ничего… что остается? Только взять эту картину мира и опереться на нее.

Олег бы согласился. Олег готов был соглашаться с Габриэляном, даже если тот скажет, что Луна состоит из зеленого сыра, а орор на самом деле вывели в лабораториях Новосибирска. Значит, на самом деле так и есть, а если никому неизвестно, так это потому что засекречено в три слоя и маскировкой присыпано. Как история Лотереи. Но он видел записи выступлений О’Нейла уже времен раннего “Шемрока”. Одна из них была курьезно-поучительной: тот самый черный-черный сенегалец, бывший сослуживец по береговой охране, пересказывает идеи О’Нейла местной мусульманской диаспоре, поредевшей во всех несчастьях. Локализует, можно сказать: ифриты, джинны, злая магия, гнев Аллаха, колдовство… О’Нейл сидит, улыбается и кивает, а разноцветная община кивает в ответ и со всем соглашается. “Особенно, если после проповеди - обед”, без сарказма прокомментировал Олег. Другие зафиксировали выступления самого экс-полковника, и Олег знал, понимал, разделял то, что колоколом звенело внутри О’Нейла. Чувство встречи с чем-то высшим. Благоговение в присутствии силы. В нем самом это до сих пор не угасло. Как там в балладе: “То было что-то выше нас, то было выше всех”. Только у О’Нейла это чувство было в миллион раз сильнее. Так что О’Нейл все-таки был фанатиком самого худшего жанра: фанатиком, у которого были все основания доверять своим ощущениям. Он ощутил, испытал, пережил - и не забыл, и не мог отказаться от этого.

- Я знаю, что там у “Справедливости” случилось, - говорит он, все досмотрев и все переварив. - Почему у них там из точки А выехали варк, террорист и ломщик, а в точку Б прибыли данпил, террорист, ломщик и священник. Это же практически как у О’Нейла. Священник помогает варку, ну или не помогает, а сопротивляется, и все - под впечатлением. Они видели. Их теперь строительным комбайном не сшибешь.

- Браво! - Габриэлян даже встает из кресла, проходится по комнате. - Отличная рабочая гипотеза. Есть одно “но” - Неверов-то не католик. Но у него там под рукой кого только не было из запрещенных, и это мог быть как раз кто-то из его гостей. В любом случае, это куда более разумная и экономная гипотеза, чем все, что мы до тебя надумали. Нам в команде не хватало здорового взгляда нормального человека с высоким социальным интеллектом.

- Это я-то нормальный?

- Ты, ты. Ненормален ты разве что для прирожденного программиста. Там таких мало.

- А я больше не хочу быть программистом, - говорит вслух Олег то, что вызревало в нем с начала занятий в Училище. - То есть, мне нравится, да и ломать тоже нравится, но вот это все - гораздо интереснее. Мне всегда нравились социология и антропология, даже в школьном обьеме. В разработчики меня просто записали на профориентации. Но я же никогда не смогу работать наравне с Кесселем.

- Особенно если положенное спать не будешь, - говорит Габриэлян, выразительно показывая на старинные часы.

Олег ложится в постель, и чувствует, как его переполняет чистейшая эйфория. Он нашел то, что ему откликается, что в нем поет. Мир, который невероятно сложен, и каждое новое знание делает его все сложнее и сложнее, красивее и красивее. “Цветущая сложность”, по любимому выражению Габриэляна, и она цветет в нем розами, георгинами и пионами, раскручивается спиралями Фибоначчи. Кем он был до подлома Лотереи? Ограниченным золотой клеткой узколобым мальчиком, типичным гражданином ССН, весь интеллект которого направлен на получение профессии, а эрудиция равна нулю, помноженному на рактивки, сериалы и прочую жидкую кашицу. Теперь он в силуэтах ратуш видит очертания соборов, а в историях - сюжеты и формулы, и этому процессу нет и не будет конца. Он все-таки сломал свою клетку!..

***

В немногие свободные от учебы, учебы и учебы (Училище, интернат, команда) часы Олег наблюдал за развитием сюжета Лотереи. Хотя от него больше ничего не зависело, никто его ни к чему не привлекал, оставались два удовольствия: наблюдать и анализировать. Тем более, что хотя Габриэлян лично в кампании задействован не был, знал он о происходящем если не все, то почти все. Как всегда.

Лотерея как закрылась на обновление, так и не открылась. Потому что небольшой скандал на тему “тоже мне новости” перерос в массированное публичное обсуждение “а нужно ли ее открывать вообще?”, ЦСУ выразило готовность пойти навстречу желаниям общественности, все СМИ, от микроканалов до гигантов, вещавших на весь ССН, немедленно подхватили горячую тему - и началось. Упражнения в тех самых социологии и антропологии, которые так Олегу нравились, сыпались одно за другим.

Главными защитниками Лотереи предсказуемо оказались люди “свободных профессий” - слой сравнительно новый, небольшой, но очень громкий. В ЕРФ он вообще появился только тридцать лет назад, когда после официального окончания Реконструкции правительство Рождественского нехотя отменило обязательную государственную занятость. В Западной Европе ее формально никто не вводил, но после национализации всех достаточно крупных предприятий (по инициативе господина де Сен-Жермена и по примеру Франции) людей, работавших на себя, там остался минимум, и это в основном была ниша для неудачников, для тех, кто вообще никак не смог пристроиться на предприятие с государственным управлением с его медицинским пакетом, питанием, униформой, жильем, отдыхом и прочими благами. В основном, “свободные профессии” в ЗЕ заполняли нишу сферы обслуживания - и то каждый владелец кафе мечтал заполучить контракт на ланчи для сотрудников государственного концерна, а парикмахер - устроиться в такой концерн, потому что иначе выжить было почти нереально. С девяностых годов ситуация начала улучшаться, частные компании начали расширяться и процветать, хотя все равно все, необходимое для выживания, находилось под управлением государства во всем ССН. Необходимым для выживания считалось практически все, что не относилось к необязательному - развлечениям, хобби, украшению себя и прочей ерунде, правда, такая “ерунда” как разработка рактивок была чрезвычайно прибыльной, а частный охранный бизнес с акцентом на инооборону набирал обороты по мере роста клиентуры.

В общем, “свободные профессии” составляли люди, которые могли получить только родительский иммунитет - и не все были готовы обременять себя детьми, даже при полной государственной поддержке родительства и детства, которой разделение на “свободных” и “сараримен” не касалось. Так что в Лотерее они видели еще одну прокладку между собой и ночным гостем. Да, не очень прочную, ну так и защита складывается многослойно: Лотерея, люди в категориях, добровольцы - а потом уже мы.

Зато все остальные – включая многих граждан, временно находящихся в категории – были за. Очень громко за. Хотя и по непересекающимся мотивам. Граждане старого закала, считающие, что развелось дармоедов, люди обществу ни грана, ни волоска дать не хотят – а общество их поддерживай? В них зачем столько усилий вкладывали, чтобы они погужевались и на выход? Граждане закала нового, в ужасе от свежей статистики: у нас смотрите как Лотерея «помолодела» и как повысилась доля подростков, только достигших совершеннолетия – и она, между прочим, с каждым годом только растет. Какие они дармоеды, они вообще ничего пока не видели и прямо вот… нет, давайте прекращать это разбазаривание пополам с крайне дурным примером. Те, кто жить в обществе не хочет, не может и не будет, все равно окажутся в категориях, а самые приличные из них – в добровольцах. А остальных – мы дикарей из-за фронтира адаптируем, а собственных детей не можем и даже не пробуем? И почему? Потому что некоторым, которым этих самых детей даже лень завести, хочется чтобы в обществе было парий побольше?

Откуда-то всплыл и пошел в ход дополуночный медицинский термин "вызывающее оппозиционное расстройство". Личные дела молодых участников Лотереи проверяли на соответствие критериям диагноза — и находили его у большинства с рефреном "Их с детства лечить надо было, это еще древние знали, а у нас что? Вы что там вообще, что это за дискриминация людей со вполне корректируемыми заболеваниями?! Вы их еще в лагеря сгоните!"

Здравохрана на такое количество добровольных помощников смотрела искоса, но молча, никак эту диагностику не комментировала.

Среди наиболее ярких примеров гнусной педагогической и медико-психологической безалаберности особенно часто фигурировала некая Алина Липатова, фотогеничная до невозможности, и со всем своим личным делом, где ровно с восьми лет, как по описанию…

Олег Марченко невесть какого предыдущего издания радовался бы: поняли, огорчался бы – поздно. Олег Марченко времен подлома Лотереи возмутился бы несправедливостью, дважды. Ничего учителя не пропустили и не запустили, что только ни пробовали, что ни проверяли, но лечить там было нечего. Не было там патологии, твердый осмысленный выбор там был. Уважайте его, а не устраивайте тут. И не делайте вид, что Лотерею эту, дрянь ядовитую, развел и терпел кто-то другой, а не вы.

Олег нынешний думал, что настоящая ядовитая дрянь – это тот самый Ольстер или Западная Украина. Еще был уверен, что список у него пока такой маленький только по недостатку образования. А Лотерея – так, относительные мелочи, липкая ловушка для мух. Хотя и ей нечего делать там, где ходят и живут люди.

Теперь он считал, что Аля нынешнему шуму, может, порадовалась бы. Она любила хорошие шкоды, а тут шкода вышла штучная – на весь ССН. И теперь ею торпедируют, и, похоже, разнесут и Лотерею, и – если повезет – какую-то часть провинциальных переборок. Она, Алина, теперь символ того самого разбазаривания и растраты… поглядите, вот это – разумное, прекрасное, артистичное, вот же.. – было буквально выброшено в утиль бестолковыми педагогами – в пекари ее загнали! в Саратове! - и потом потреблено каким-то итальянским функционером!

Злосчастный Алин партнер по Лотерее не мог понять, что происходит – он заплатил, довольно дорого, он выиграл чудную девицу, которая, кстати, от него была в восторге и все у них было замечательно до самого конца… что он сделал не так?

А на экране – точно Але на радость – возник настоящий живой православный священник, длинный, худой и остробородый, восклицательный знак с него рисовать. И начал объяснять, что сам подход, стоящий за Лотереей – преступление. Притчу о талантах рассказал – мол, если что тебе дано свыше, так даже просто не применять это данное – грех, нехорошо это. На то тебе Бог и дал, чтобы оно умножалось и дальше шло. И правильно закон говорит: «от каждого – по способностям». А тут одни эту жизнь, не прожив, не умножив, за мелкие погремушки на базаре продают, а другие их в том поощряют, подталкивают, чтобы их горем и бедой от своего страха отгородиться. Стыд, позор и ужас эта Лотерея, нельзя такое среди себя терпеть.

Главный имам Казани был лаконичен и выразителен: «Не желайте себе смерти!» — говорил пророк Мухаммад, да благословит его Всевышний и приветствует. Участники Лотереи - не герои, жертвующие собой ради спасения других, а праздные бездельники, и ни один правоверный даже думать о таком безобразии не должен.

Ярче всех выступили возрождественцы, то есть, конечно, Экуменическая Церковь Вечного Возрождения. Сама глава, дама пожилая, строгая, властная и харизматичная, в торжественном облачении, завладела фокусом камер и изрекла: “Жизнь - не дар, а долг!”. Зрители по всему ССН невольно кивнули тому, что слышали с детства. Далее матриарх сообщила, что с древних времен, с первых дней осмысления человечества как общественного вида, люди всегда воспринимали жизнь как цепочку, связывающую поколения, и все усилия, которые приложены к выращиванию и воспитанию одного человека он отдавал в своих детях. Банальные знакомые всем с яслей истины в устах матриарха звучали ярко и свежо. А Лотерея - это тупик. Это огромные ресурсы, которые пошли на то, чтобы ребенка родить, воспитать, обучить, выброшенные в мусор - и не ради подвига, не из признательности тем, кто охраняет нашу жизнь, не ради близких, которые примут твою жертву и сохранят память о ней навеки и вернут тебя через своих потомков, через труд, любовь и память. А ради недолгих примитивных развлечений, которые любой человек может себе позволить на досуге, отдыхая от полезного труда с самоотдачей.

Аудитория вспомнила кадры с пресловутого корабля Лотереи и опять покивала: наркотики там самые легкие, разрешенные везде, алкоголь модифицированный во избежание несчастных случаев, развлечения обычные, весь этот груминг с ваннами и нарядами - ну нашли смысл отдавать жизнь.

- Позвольте… - удивляется вслух часть аудитории, представленная председателем Союза работников туризма. – А разве взрослые люди не могут, не имеют права распоряжаться собой как хотят? Даже в Реконструкцию признавали это право… а в наши, более свободные времена – нет?

Психологи и социологи, выдергиваемые туда же, на экран, пожимают плечами. В Реконструкцию это как раз имело смысл. Все эти развлечения и удобства были труднодостижимы – их относительная стоимость была выше. Ими воспользовались и привинтили к тогдашней жизни – помните ее? - клапан, вентиль, стравливавших опасное напряжение. Стабилизатор. Называйте как хотите. Сейчас Лотерея в этом качестве не работает – и никаких оправданий ее существованию нет

Матриарх церкви терпеливо слушает, слегка кивает.

- Что значит – хотят? Человек может хотеть… порой очень сильно – другого человека. Разве мы ей позволим, например, взять желаемое силой или административным давлением? Нет же. Человек может хотеть вести машину вручную и употреблять алкоголь… отказываться от работы, жить на природе без защиты, образования, медицинской помощи – и не давать их своим детям. У людей есть множество искренних и сильных желаний, которые мы им просто запрещаем осуществлять и караем за неповиновение.

- Вы нас вообще хотите превратить в государственную собственность? - вопит еще одна представительница малого бизнеса ЕРФ, на этот раз развлекательного.

Ведущая, невероятно популярная и невероятно красивая Залина Балагова, улыбается, словно ждала подобного вопроса, и говорит: - А давайте послушаем наших ниппонских сограждан?

Очень пожилая ниппонская дама, похожая на старую мудрую черепаху, тянущую шею из ворота традиционного костюма, приветствует аудиторию поклоном. И на прекрасном собственном, без дубляжа, русском языке рассказывает, что в Лотерее практически нет представителей Техносферы Ниппон, а те крайне редкие прискорбные случаи, которые все же можно найти в истории мероприятия - в основном, граждане Техносферы в первом поколении, слишком поздно воспринявшие культуру и философию Техносферы. Потому что в мировоззрении граждан Техносферы нет понятия “делаю, что хочу”. И даже нет понятия “имею право сделать с собой, что в голову придет”. Поскольку в их представлениях человек принадлежит не себе.

Олег кивает. Очередная прописная истина. Люди Техносферы принадлежат не себе, а Техносфере, причем в конкретном воплощении ее - императору. Поэтому никакого там “мое тело - мое дело”. Не твое, а государево. Это еще со школы все знают и понимают по мере сил.

- Не государю и ни в коем случае не государству, - поправляет Габриэлян. - Это же не древний Китай... в худших его проявлениях. Вот императору - несомненно, и это великая честь, знаете ли, принадлежать императору. Но не потому что он государь, а потому что он бог из семьи богов. Чтобы правящий император или императрица могли защищать земли и людей от зла и уделять им часть своего урожденного блага, земли и люди должны принадлежать им полностью, находиться внутри. Ну а с чем-то, что принадлежит богу, делать можно уже далеко не все. Нарушишь процедуру - накличешь много всякого ненужного.

А с Техносферой еще проще. Техносфера и есть совокупность всех живых существ, пространств и технологий сообщества. Вот эта прекрасная дама - Техносфера Ниппон. И ее сумочка - Техносфера Ниппон. И ее наполовину роботизированная кошка… - почему-то Олег был твердо уверен, что кошку Габриэлян не выдумал, а вычитал в досье.

Просвещенный ныне Олег не спрашивал уже, как можно в 22 веке верить в то, что принадлежишь богу, особенно вполне себе живому и материальному - немолодому дяденьке с очень серьезным выражением лица. Все можно, почему нет. Почему в школе в рамках курса “Все краски ССН” не говорят о богах, ему тоже вполне понятно. Это жителям Техносферы такие слова и понятия знать не возбраняется, а жителям ЕРФ или ЗЕ - не надо. Не буди спящую собаку и только недавно стертые культурные архетипы. А немного двоемыслия ССН не повредит. Как в публичном обсуждении у Залины Балаговой, которое катится дальше уже с отключенным звуком.

И так дискуссия крутилась, выбрасывая протуберанцы выступлений и особо вопиющих примеров – пока сама собою не докрутилась до вывода, что Лотерея как социальный институт… несколько устарела и существование ее в нынешнем виде себя не оправдывает. Потому ЦСУ (а выводы, естественно, делало ЦСУ, кто же еще) проведет необходимые исследования и изложит свои предложения, а пока на Лотерею объявляется временный мораторий. То есть, существующие соглашения действительны – а новые заключаться не будут. Впредь до реформы, естественно.

Это официально. За кулисами получалась тут победа господина Сато над господином де Сен-Жерменом. Победа не вполне чистая, поскольку Аахен дискуссию допустил, торпедировать не пытался, а очень мог бы… Но, тем не менее, победа. Потому что как же еще? Ну да, самому ЦСУ Лотерея мешала очень, потому что, помимо идеологии, возись же с логистикой, с обеспечением, с птичьим молоком и капризными нервными людьми, персонал портится, рекламации идут и никто не ценит… Но Аахен она устраивала, а остальным была, в целом, безразлична – и так три поколения. А тут слиняла в несколько месяцев, как капитализм в Полночь.

Так что машина слухов и сплетен и на давешний конфуз с обновлением и поломкой другими глазами посмотрела – никакой это, оказывается, был не конфуз. Стратегический гамбит это был. Ну действительно, взять отделение, работой которого и так недоволен крайне (примеры головотяпства нашлись и Олег тому не удивлялся – люди и нелюди, которые так напортачили с диверсией, вряд ли были образцом во всем остальном), поручить ему в сжатые сроки выполнить ответственное дело… и, собственно, почти все. Ах да, еще подготовить кампанию в обществе и заранее договориться с господином Волковым, потому что евроссийские службы господину Сато в этом деле явно подыгрывали. Обеспечили чудесный правильный незатухающий скандал – с анекдотами, трагедией, романтикой… что-то, видно, им соразмерное пообещали.

Знатоки и ценители смаковали повороты и признавали интригу образцовой или близкой к тому. На Москву больше никто не смотрел, разве что с привычной подозрительностью - на очередной зарождающийся союз.

***

Время вело себя странно – то тянулось, так что в полчаса удавалось запихнуть больше событий, чем секунд, то летело как на американских горках. А большей частью делало все это одновременно. Так что в июне Олег Марченко, официально – будущий программист, будущий аналитик СБ и сущий стажер при референтуре Советника, а в действительности – ученик волшебника и когда-нибудь – антрополог, обнаружил, что сдал обе сессии, проект, маскировочный коммерческий проект, реальный аналитический… И подобрал все хвосты по тем заданиям, которые давали ему дома. Новых не получил. Не дали. Потому что ученик волшебника едет на каникулы. К маме.

Он уже ездил туда на Новый Год – под присмотром, со всеми мерами предосторожности, со всеми слоями защит и контрольных отсечек. Уже обнаружил, что сам город Саратов для него провалился в прошлое и завис там, как отпечаток древней стрекозы в камне. Стал памятью и предметом изучения. Почти не болел. Почти. Дом Олега Марченко в Москве. Но мама в Саратове и это так и останется. Так что Олег ездил и собирался этим летом приехать снова - отпраздновать день рождения. Теперь Олег знал, что ее страх перед столицей, ее нелюбовь можно было бы вылечить. Если бы мама этого хотела. Он довольно неплохо представлял, почему она не хочет. А еще ее дом – работа, сад, правильная река (город должен стоять на большой реке) – располагались в Саратове, как его собственные – в Москве. Не хватало только жизни в доме и мама подумывала о том, чтобы завести ребенка. Уже не своего с нуля – а приемного. Олег был всецело за. Его мама – замечательная мама. Кому-то мелкому из-за фронтира, считай, повезло как раз в жизни везет.

В основном, Олег размышлял о домашнем задании. Когда он сказал, что не хочет в Саратов даже на неделю, к маме можно на ее выходные приезжать, что тут синкансэном - четыре часа всего, а в Саратове невозможно провести неделю, там не происходит ничего, Олега в очередной раз обсмеяли. Сказали, что в Саратове происходит множество всего, но действительно, довольно мало всяческих безобразий, потому что в Саратове на удивление приличный смотрящий, благодаря которому Олег и вырос в полном убеждении, что в мире все хорошо, а перестроенные - наши друзья и защитники. Так что данные собрать, биографию смотрящего изучить, о процессах в области и городском управлении узнать все, что получится, проанализировать, сложить в отчет. Делов-то, еще и поплавать успеешь. Юмористы. Где собирать, как собирать?..

Вот об этом Олег Марченко и думал, переходя наискосок привокзальную площадь, сворачивая на Аткарскую и оказываясь в огромной резной тени платана, нависающего над улицей как скальный карниз, если бы скальный карниз мог быть зеленым, и воздушным, и легким. Параллельно он проверялся на наблюдение – не потому что опасался его, а потому что привычки не заводятся сами. Их нужно заводить, привыкать в них.

Попутно посочувствовал городским снитчам, вынужденным лавировать в этой зеленой массе. Заметил очередной. Услышал… даже не свист, движение воздуха. Перестал существовать как выключенный планшет. Даже не успел узнать – упал ли.

Очнулся – и испугался, не успев открыть глаза. Линза и в закрытом ожила и сообщила, что с последнего доступа прошло три часа восемь минут и двадцать три секунды. И что за это время не поступало никаких входящих. Потому что связи не было. И сейчас нет.

Нет связи, медленно понял Олег… это нормально. Раз украли, значит глушат. Три часа – это очень плохо. Он даже не мог ощутить сейчас, насколько плохо, сквозь замечательную сладкую сонливость и легкость во всем теле, век бы так спал… Но знал. Все контрольные точки пропущены. Олег Марченко живет на два учебных заведения и треплется в сети на все стороны. Простенькая контролька – однокурсница из интерната присылает картинку. В картинку запакован код, который при обработке собирается в микрокомпьютер, сбегает наружу, подхватывает камеру и смотрит – прочли ли сообщение и чья там радужка. Обыкновенные игры разработчиков младшего возраста – кто кому ловчее приказ в систему подсунет… нет на сообщение ответа – значит, тревога. Есть неправильный – тем более.

Тут ответа не было, ни на эту, ни на следующую. Правильного – точно не было, даже если все перехватили… Так что к этому времени Олега давно уже ищут во всю мощь родной службы. И до сих пор не нашли?

Олег дышит ровно, легко – и успокоиться, и не показать, что проснулся – ветер дует к нам в карман, время работает на нас. Страх плавает внутри головы кругами как тень в толще воды. Олег Марченко год провел в Училище и теперь боится много больше, потому что больше понимает. Украли хорошо, незаметно. Увезли, наверняка. За три часа могли далеко. Движения он не чувствует, но это не показатель, может и сейчас везут. Но запахи вокруг – не промышленные, не пустого пространства… И это все плохо, плохо, плохо. Зачем кому-то, кто так хорошо подготовился, может быть нужен Олег Марченко?

План притвориться спящим и выиграть, сколько получится, обвалился в следующие секунды – Олега грубо вздернули на ноги, вернее, в воздух, сказали басом: «Хорош придуриваться!», швырнули куда-то, поймали, дали по уху, больно, но будто ребенку. Пришлось открывать глаза. Зря – увидеть толком ничего не удалось, а по лицу приложили еще раз, так, что полосы пошли перед глазами и гул… кажется, тоже перед глазами. Уронили на какое-то сидение, прификсировали – и попутно полили матом, объясняя, что будет, если он еще один неприличный раз подумает непечатно придуриваться дальше. Домашний мальчик Олег таких слов и не слышал никогда, а стажер Марченко успел испугаться снова, потому что тирада-то была унылой и повторяющейся, зато злоба в голосе – достоверной на все сто. И «держали» его тоже хорошо и крепко. Несмотря на громкий ор и как бы спонтанные затрещины, никаких шансов рыпнуться Олег не заметил.

За все это время Олег успел сказать только «ой», что естественно, но вот теперь ему как-то следовало вести себя – и нельзя было даже сказать «меня этому не учили», потому что учили.

Следующая мысль – стажер Марченко все еще очень похож на приличного домашнего мальчика Олега, но те, кто смог его так украсть, не могут не знать, где он учится и где живет… тем более, что вот это как раз не очень большой секрет. С другой стороны, первокурсник Училища обязательно же попробует повалять дурочку и потянуть время. И вообще пока можно воспользоваться звоном в голове и не просто не отвечать – не слышать… и следующим ударом.

Потом Олега вздергивают вверх и второй абсолютно незнакомый тип с белым пятном вместо лица очень спокойно спрашивает:

- Так зачем тебя туда позвали?

- Вы охренели?! – орет Олег, не желая понимать, ставя барьер из подросткового возмущения, украли, бьют, орут – мало ли, может быть, на нем анализатор или у них вообще эмпат за стенкой.

Его не бьют. Ему поясняют:

- В кабинет. К Волкову.

Олег всем собой валится в пропасть, в панику. Сбылся кошмар, Лотерея их интересует. И что ни делай – убьют. Тут убьют – или там убьют. И не только Олега. Олег старательно воображает себе Аркадия Петровича, который… который Узнал, что Олег Посмел Открыть Рот о Том, что Было в Его Кабинете. Обморок напрашивается вполне искренний. Про все остальное Олегу-первокурснику пока непонятно и нечем прикидывать, потому что страшно – и туман везде.

- Понятия не имею.

Потому что Олег Марченко и правда не представляет, кому именно и зачем он был там нужен. В пустой и прозрачной голове гудит эхом: «Прав Габриэлян. Правду говорить легко и приятно». Кому приятно, Олег тоже не знает, он целиком и полностью в ужасе – прежний, нынешний, любой. Этому его тоже учили. Если тонешь и не видишь, за что хвататься – хватайся за то, что под рукой. За любые подробности.

Маски на допрашивающих качественные – пробиться сквозь белую вату до мимических паттернов, вообще до каких-нибудь данных не мог даже олегов «третий глаз», а он был мощнее, чем положено простому курсанту Училища. Маски – это значит, что его пока не хотят убивать. Или хотя бы рассматривают такую возможность. Или хотят, чтобы он так думал… А вот речь – живая, немодулированная. И странная. Гласные четкие, как нарисованные, и вот это долгое шш вместо «щ». Не иностранцы, выучившие русский с дефектом, а выговор, который где-то есть. Олег даже где-то слышал нечто похожее, но вспомнить не мог – а линзу отрезало от базы. Так что он тщательно уложил в голове эти приметы речи. Может быть, похитители притворяются, но тогда то, кем они притворяются, тоже важно. Во всяком случае, Олегу сейчас важно.

Пока он думал все это, его успели еще разок ударить, потому что он завис и не отвечал достаточно быстро. Но это тоже успокаивало, как все предсказуемое.

- Подумай, - сказал живой голос за пустым пятном. Звучало без издевки. - Порассуждай.

- Проверить, - пожал плечами Олег, добавляя в голос легкий оттенок превосходства в ответ на глупость вопросов. Что он, первокурсник, может знать о мыслях и планах господина Волкова? Какой дурак его об этом будет спрашивать? - Посмотреть на меня. В меня. Это же господин Волков.

- Вот видишь, - сказало то же пятно. - Молодец. А референта зачем при тебе били?

- Так за баню же! - еще более искренне презрел похитителей Олег.

Тут ему опять дали по уху, да не просто так, а сложив ладонь лодочкой. В голове зазвенело, в ухе запульсировало.

- Я не спросил, за что. Я спросил - зачем?

Как ни абсурдно это звучало, в спокойных движениях похитителя, в его осанке, голосе, экономных оплеухах и терпеливых вопросах было что-то симпатичное.

- Вы издеваетесь, - мрачно констатировал Олег. - Это же Волков.

- А при тебе не обсуждали потом? - почти сочувственно поинтересовался похититель. Второго, который скучно ругался, Олег не видел. Помещение, что-то вроде металлической колбы чуть выше человеческого роста и шириной метра в два, было тесным, звонким и начисто лишенным запахов. На обоих были стандартные неплотные трико с капюшонами, которые носят все и везде, от спортсменов до пенсионеров, если лень думать об одежде. Перчатки, конечно, носили не все.

- Нет, - в очередной раз сказал он правду. При нем эту часть истории ни разу не обсуждали, а он сам не спрашивал. Так что искренне поделился собственным домыслом: - Может, хотел посмотреть, как я реагировать стану.

- И как ты реагировал?

- Застыл. - опять честно сообщил Олег.

Тут стоявший перед ним - явно мужчина, видимо, средних лет, скорее всего, европеоид - приложил ладонь к собственному уху и сам застыл, глядя в стенку над головой Олега. Наушник непривычной модели, подумал Олег, и кто-то у него там на наушнике. Эмпат, наверное, или оператор на анализе.

Похититель отнял руку от уха и Олег готов был поклясться, что он там внутри маски поднимает глаза к невысокому потолку из полированной стали.

- Убыр… - выругался похититель. Звучало чрезвычайно похоже на “упырь”.

Тошноту не нужно было изображать. Если там за стенкой или этажом выше правда сидит варк, врать почти не получится. Почему-то стажер Марченко не думал, что похитители играют в доброго и злого следователя. Вернее – конечно, играют и сейчас пугали намеренно. Но разбивка тут… естественная. Этот, с белым лицом, до звонка не собирался давить на Олега. Зачем? Если начал разговаривать – сам все потихоньку расскажет. Хороший специалист ленив, это везде так. На это Олег и полагался…

- Какое отношение ты имел к лому?

Спрашивать «какому» - поздно.

- Там засветились мои сетевые маски. – Чистая буквальная правда. А то, что их засветил сам Олег, он сейчас почти не помнит.

Его ударили снова. Не то, чтобы сильнее, по-другому. Боль прокатилась до затылка и пахла металлом.

Олег не стал бы утверждать, что боли не боится. Это только для маленьких дурачков. Но задолго до Училища и встречи с Габриэляном он выяснил, что до определенного порога боль его не останавливает, не вызывает паники, слабости в руках и ногах, а выше того порога - вырубает в обморок. Так что из него получился довольно смелый футболист, в школьные драки его втягивали редко, а когда он свалился с дерева и сломал ногу, то узнал, что от такой боли, от которой тошнит и холодно, можно убежать в спасительную темноту. А потом его учили. Дважды. В Училище и дома.

Так что теперь Олег очень боялся. Боялся показать, что ему, конечно, очень неприятно, но он еще не дрожит и не трепещет как заяц. Услышат - будут ломать дальше, пытаться вызвать панику, бессилие, унижение. Покалечат. А из обморока вытащат и продолжат.

Обморок вообще следовало приберечь – до того времени, когда без передышки будет просто никак… Олег тщательно думал об этом времени, мысли помогали правильно, убедительно бояться. Как объясняли ему в Училище и дома, специалистов, способных без длительной калибровки определить, чего именно ты боишься, и среди эмпатов, и среди перестроенных – по пальцам пересчитать. Не повезло с таким столкнуться – ну, ничего не поделаешь. Всех прочих можно сбить с курса.

- Почему взяли к себе?

Олег радуется. Олег счастлив, что может ответить. Олег поет о том, как ему стал мал интернат, как он поссорился с дядей, как вышло так, что он…

Ответ признан неудовлетворительным. Различать ссадины и все прочее поверхностное, Олег уже перестал. И по голове его бить перестали, кстати, видимо, не желая давать ему ту самую передышку.

- Почему тебя взяли в училище?

- Не знаю… - задыхается Олег и быстро продолжает, - наверное потому, что слишком много секретов услышал…

- Каких секретов? – в голосе второго похитителя, который стоит за спиной, тот же нездешний выговор и вязкое раздражение.

Олег теперь очень понимает Габриэляна тогда, в кабинете. Он научился отличать… проскакивать над тем, что чувствует – и одновременно испытывать, фонить, чтобы этот, на потолке или за стенкой слышал достаточно.

Он разливается рекой, пересказывая речь референта о том, почему инцидент с Лотереей нельзя было использовать против господина Сато. То есть, не нельзя, но невыгодно и опасно… а лучше защитить господина Сато от последствий провокации и пожать… все, что там можно пожать.

Стажер Марченко почти слышит, что эти жареные сведения спрашивающим… неинтересны. Пытается понять, что именно они пытаются выкопать из него – пока не может, не получается думать и фонить одновременно. Само наличие мыслей не портит легенду, он курсант, а не амеба, но вот чувства начинают пропадать, а это плохо…

- Ну так что в тебе такого особенного? - спрашивает тот ленивый. - Почему именно ты?

- Ничего, - отвечает Олег, облизывая разбитые губы. Два зуба шатаются, но это ничего, зубы отрастут. - Я племянник преподавателя училища СБ. И лазил где не надо. Весь интернат туда ходил, но не у всех же родня в СБ. Наверное, там и поймал крючок.

- И кто же тебя ловил?

- Откуда я знаю? Я же не заметил. Шэмрок, может? - Хрясь… это ничего, зубы отрастут, нос починят, а слезы пусть текут. - Вы чего, а? Откуда я знаю!

Они столько уже ходят кругами, что если бы не линза, Олег потерял бы всякое представление о времени и считал бы, что прошли часы, много часов. Потом в помещении как-то рывком двигается воздух, звука нет, температура не меняется, а за спиной все равно становится холоднее.

- Знаешь. – констатирует голос оттуда, сзади. И вот этот – модулированный, механический. – Знает. Он тут у вас прохлаждается и голову вам морочит. Он вас даже не боится. Он меня боится. Объясните ему. Убедительно.

- Он разработчик, – с отчетливо слышной усталостью отвечает похититель. – И отличный производитель.

Стажер Марченко ловит логику возражения «самые очевидные методы устрашения неприменимы, мы не хотим калечить ценную собственность», стажер Марченко ловит логику за логикой – похитители поверили ему, похитители считают, что он знает много ценного, но ничего необходимого им лично, похитители настолько убедились, что спорят с перестроенным… но главное – работорговцы, это людоловы, работорговцы, вот почему так лихо, так чисто сняли, так хорошо увезли, но существенней другое… Олег душит эту мысль и тщательно вспоминает все страшилки о работорговле и того себя, которому это было важно.

Там было: карьера, работа, Аля, мама. Осталось только - мама. Хватает разозлиться за нее, за ее страх и переживания.

- Я же не предлагаю расплющить ему руку. Есть много других способов.

Под коркой страха Олег Марченко думает, что работорговцы – это спасение. Ценный товар с улучшенной генетикой не убьют. Разработчику не погубят руки, они нужны и плохо восстанавливаются. Не станут лупить нейроплеткой – те работают много лучше физической боли, но вероятность того, что пострадает центральная и периферийная нервная выше, чем может позволить людокрад – а кожа и ребра что… зарастут и будут как новенькие. Все хорошо. Как только Олега продадут, он просто скажет, кто он. Покупатели проверят – и вернут его домой, перевязанного ленточкой, припадая к стопам. Это если свои не успеют найти раньше. Тогда не будет ленточки, вернут с компенсацией. Целевые кражи редко, но случаются, но украсть стажера из референтуры Волкова – это оскорбление Аркадию Петровичу и страшно подумать, что случится с оскорбителями. Покупателям тоже будет страшно.

Эти мысли летят сквозь него как стая синкансэнов со скоростью выше звуковой и Олег почти пропускает предложение вынуть глаз.

- В гуламы не пойдет по возрасту, остальным внешность не важна. Ухо мало, а тут протез поставят за час, если захотят.

Олег сгущается до узла в животе, пытается прохрипеть что-то, его бьют рефлекторно и он затыкается. Глаза жалко до слез.

- Ну вот. - спокойно констатирует варк, который уже здесь, рядом. – Тут он испугался, но умеренно – не верит пока. Вы эту скотину даже на сантиметр не проняли. Вообще, я его у вас покупаю по рыночной цене. Скажите спасибо. Куда вы мальчика с таким хвостом продадите, что ж вы тупые как пимы?

Олег думает, что трио работает вместе, слаженно, и только что его подловило. Эти людокрады не идиоты, не дурнее Олега и не тупые как что-то там, а это он поплыл и переоценил свою проницательность.

Ужас заполняет его как сосуд, сверху вниз… выпотрошат как воблу, вскроют как систему, вывернут наизнанку. Потом убьют – потому что поймут: Олега будут искать, как мало кого искали – и не перестанут. Но даже хуже, если не убьют, потому что как… как он будет потом, после…

В этом ужасе даже нет надежды, что варк все выслушает и поверит.

- Мы, конечно, тупые, убырлы кеше, но вы лишили наше жаркое света в конце тоннеля - и всякого мотива сотрудничать, - отвечает ленивый. И добавляет. - Наценку только дайте стандартную и хоть на сашими его теперь режьте.

Олег пятиминутной давности подумал бы, что похититель недоволен. Зол. Даже очень зол. Нынешний не думает ничего.

- Ладно. - отзывается механический варк. – О, кажется поспел, - голосом кухонного робота констатирует он. – Но давайте все же, для верности. А то придет в себя и решит, что он сам для нас ценней его информации. Ты не бойся, - маска склоняется над Олегом, вся фигура варка как-то неестественно переломлена в плечах и пояснице. - Ты мне все расскажешь, а жить тебе с этим не придется. Ну вот видишь, тебе есть что скрывать, ты просто боишься предать. Ты не бойся. Там ничего не будет. Ни боли, ни совести.

Что-то обваливается изнутри как окалина, разбивается внизу как стеклянная капля, в прах, в мелкий песок. Олег почти слышит этот прозрачный звук. Он смотрит на белую маску и знает: он не хочет потерять глаз, он боится всего того, что может выдумать этот перестроенный псих, он боится самого варка и того, чем от него пахнет – никогда такого не видел, не слышал, но знает – очень скверно пахнет… Жить он хочет, Олег. А вот предать – не боится. Больше не боится. Вот уже двадцать секунд. Ему нет семнадцати, он аналитик-первокурсник, стажер, мир не висит на нем, не вращается вокруг него. И не рухнет, если Олег все испортит. Он уже один раз все отлично испортил – и мир не рухнул, потому что в нем, помимо Олега Марченко, есть много умных людей и нелюдей. Они этот мир три раза поймают, а сам случай, может быть, используют.

Варк как-то неожиданно шевелится и Олег понимает, что не может двинуть головой. И почему-то – кричать. Еще он видит приближающийся свет – и пытается кричать все равно. А потом этот свет вторгается в него и топчет его как взбесившееся стадо… и почему-то не гаснет, не гаснет, и рвет изнутри, и расходится красными и черными лучами, и не гаснет, хотя больно так, что уже должна была наступить темнота, что угодно должно наступить, лишь бы не было… но свет отказывается исчезнуть и тогда исчезает Олег.

***

Олег открывает глаз - с трудом, потому что под одним веком жуткая расплавленная горячая боль, а другое сжато спазмом и боится света. Видит над собой лицо. Ощущает, как на висок возле раненого глаза прилипает губка стандартного обезбола. Не сразу понимает, кого видит. Не понимает, почему вообще видит это лицо, очень похожее на свой голопортрет из досье.

- Какая встреча, - говорит он без особого энтузиазма Антону Кузьмичеву. - А эти где?

- Эти всё, - шевелятся губы на знакомом лице. - Ты лежи, сейчас лучше будет.

На глазницу ложится большая мокрая холодная салфетка. Это приятно. Боль втягивает щупальца, уползает куда-то в основание черепа, оставляя по себе странно-приятное послевкусие, как будто долго плакал и кричал, а потом успокоился. Судя по ощущениям в горле, он и правда орал, и, наверное, не одну минуту. Все, что было до глаза, спрессовалось в один комок.

- Извини, что мы так долго.

Олегу хорошо, прозрачно и спокойно. Он понимает: слушали, и слушали довольно долго. Пытались понять, что происходит, ориентировались. Странно, что здесь - Антон, а вне поля зрения, вне очень узкого и замутненного слезами поля зрения, двигается кто-то еще. Неужели Габриэлян их послал?

- Спасибо вам, - говорит Олег искренне и спокойно.

Конечно, ждали и проверяли, а кто бы полез прямо на варка и двоих опытных работорговцев? Он бы не полез. Он бы вообще не полез, разве что в их системы и начинку. Спасибо, что вообще спасли.

Кто-то второй оттесняет Антона в поле зрения Олега, и оказывается очень симпатичным, даже красивым, с русой бородой и короткой стрижкой. Андрей Витер, ночной кошмар Олега, точнее, не сам он кошмар, конечно, а его биография. Олег думает: а если я его спрошу, действительно ли он обратился в религию, он ответит? Представляет себе, как этот вопрос из его положения будет выглядеть. Пытается не хихикать. Хихикать пока еще больно - и не хихикать больно тоже.

- Послушай меня внимательно, - говорит симпатичный Витер. - У нас времени в обрез. Мы можем оставить тебя здесь с маяком, твои тебя скоро подберут. Но я хотел бы тебе предложить другое. Мы тебя заберем и спрячем.

- Зачем? - удивляется Олег одним нутром, потому что удивляться лицом не получается, оно онемело и замерзло. Потом думает: с точки зрения «Небесной справедливости», Олег Марченко может быть в серьезной опасности. От своих. Потому что он – слабое, уязвимое место, неподходящее хранилище для государственных секретов и враги уже знают, что он – уязвимое место. Если можно устраивать эту дрянь с публичной казнью в Екатеринославе или свободную охоту – почему нельзя сделать что-нибудь со стажером? - Я ничего не успел, и ничего мне не будет.

Кошмар вздыхает и говорит:

- Это, конечно, хорошо. Но важней даже не то, что будет тебе, а то, что будет с тобой. Тебя и раньше вряд ли из системы отпустили бы, после того, что у вас было, а теперь точно не отпустят. А в системе тебя вот на это учат, - Витер кивает куда-то в сторону, явно имея в виду допрос и все такое прочее, - ты в этом будешь работать и этому служить. Сейчас есть шанс соскочить.

Олег годичной, долотерейной, давности спросил бы: “Зачем?”. Олег училищный, тот, у которого в глазах камеры, по мнению дяди, попытался бы прикинуть, как вывести собеседника на более интересные ему, Олегу, темы: про него самого, про католиков, про превращение нелегала в данпила. Олегу нынешнему, усталому и в суровых анальгетиках, вспоминается любимый анекдот Короля про гейшу, наладчика и “станки, станки, станки…”

Отвечать, тем не менее, что-то надо - а хочется не больше, чем похитителям. Невежливо же и неблагодарно, а они Олега действительно спасли как минимум от тяжелых увечий.

- Кто мальчика спас, тот его и вербует, так, полковник?.. - говорит он каким-то немножко чужим голосом.

- Какой полковник... - растерянно говорит Витер.

- О'Нейл, - поясняет Олег.

Витер смотрит так, словно в него плюнул кипятком простой деревянный табурет. Ресницы у него длинные, густые и очень темные, а белки яркие. “Я свинья, - думает Олег, - они меня спасли и рисковали прилично, варк и два бандита, и сразу сказали, что оставят… да и не похож ни чуточки”.

- Извини, - говорит вместо Олега партизан Витер, закрывает лицо ладонями и массирует себе над бровями. - Я тебя не вербую. Я просто хочу, чтобы ты меня послушал. Совсем недолго. И не надо ничего решать сразу.

- Конечно, - говорит Олег.

- Вот это все, - говорит спаситель, обводя широким жестом, наполовину невидным Олегу, трейлер, и до Олега вдруг доходит то, что раньше как-то не лезло в сознание: запах. - Это простое зло. Страшное, но простое. Оно может искалечить или убить. Есть вещи гораздо хуже, и я не хочу им тебя отдавать. Никого не хочу. Но ты пока еще можешь услышать. Задуматься.

Вот сейчас Андрей Витер действительно похож на полковника О'Нейла, выступающего перед аудиторией. Где берут такую харизму, думает Олег. С ней родиться надо или приобретается практикой? Витру хочется верить. Он искренний и какой-то… распахнутый настежь до беззащитности. Двух работорговцев и варка уходил, напоминает себе Олег.

- Я плохо умею объяснять, - говорит спаситель, и Олег думает “ну да, ну да”. Голос у создателя “Небесной справедливости” глубокий, объемный, певучий. - Я учился в такой же школе, как ты, и нас там учили, что добро и зло - понятия относительные. Все зависит от ситуации. Олег, это вранье. Это брехня. Зло объективно. Насилие зло, безнаказанность, ложь, манипуляции, принуждение. Ты мне сейчас хочешь сказать, что смотря кого и к чему, что пытки это одно, а прививки от орора - дело другое. Нас всех этому учили. Нас научили уступать злу ради какой-нибудь сиюминутной выгоды и называть это прагматическим добром и пользой. Это тоже брехня. Зло не приносит пользы. Зло ничего не порождает, кроме другого зла, насилия и обмана. Зло бесплодно, оно ничего не может сделать, только что-нибудь исказить, сломать, испортить. Ты заметил, что все, что сделано с тех пор, как мы подписали договор со злом и стали приносить ему жертвы, чтоб оно нас не тронуло, никуда не годится? Ни книг тебе, ни песен настоящих.

Олег хотел съехидничать, что главное зло, конечно, принудительная вакцинация от орора, вот с нее-то все и пошло не так - но не стал. Не стал говорить, что родители Витра переводили современную поэзию и она уж точно не была ерундой. Слушал дальше.

- И тут есть такое дело, про него даже в школе говорят, - невесело улыбнулся Витер. - Нам, людям, нужно быть цельными. Нужно себя уважать. Доверять себе. Если мы видим что-то дурное и ничего не делаем, то нам так плохо, что мы начинаем себя уговаривать, что это ничего, это правильно. Вас же учили про школьную травлю или нетерпимость к адаптантам? Должны были учить.

Олегу пришлось согласно хмыкнуть.

- Но это вот все стрельба серебром по комарам, Олег. С главным злом мы согласились, договорились и теперь себя уговариваем, что это не зло. По той же самой схеме. Это не зло - выживать переселенца, они же дикие и заразные, это самозащита. Это не зло, платить упырям кровью, они же нас защищают. Человек может в чем угодно себя убедить. Но это такое дело, начать легко, а остановиться невозможно. Чем дальше, тем больше приходится себя обманывать. Тебя этому учили. Только не позволяли посмотреть уровнем выше. Вот твой… наставник.

Олег рефлекторно подумал о кураторе в Училище, но потом догадался, что речь о Габриэляне.

- А что он? - осторожно спросил Олег. Вытяжка работала в полный рост, но от запаха все равно подташнивало.

- Ты знаешь про его родителей?

- Не-а, - честно сказал Олег. Про родителей Габриэляна он не знал ничего и как-то смутно предполагал, что они где-то есть.

- Съели. Почти при нем. На Западной Украине во время свободной охоты. Не туда заехали, а там уже никто не стал разбираться. Было ему года четыре. Трудно на такое закрыть глаза, правда?

Олег не отвечает, ему сейчас нечем.

- Трудно. А он смог. Аж в референтуру к советнику попал, уговаривая себя, что мир устроен правильно и все в порядке. Некоторые соседей в хатах сжигают, лишь бы не менять мнение, а некоторые защищают порядок вещей, которых их семью буквально сожрал. Был такой философ, до Полуночи еще. Говорил, что драться со злом имеет смысл просто ради себя, потому что «несопротивляющийся злу поглощается им и становится одержимым». Вот это с ним и произошло.

- Хорошо они тут устроились, - внезапно говорит за спиной Антон, который расхаживает по трейлеру и судя по звукам в чем-то ковыряется. Олег бы присоединился, но вставать боится, и так все вокруг вращается как на качелях. - И против людей, и против варков, и блокировка на случай их смерти. А снаружи фура как фура, типовая конвойная рецивилизационная. Если бы они не попытались драться, мы бы сюда так просто не вошли. Но это же какой налаженный бизнес, и давно… надо все заново оценить, получается.

- Не отвлекай, потом обсудим.

- А вы не меня искали? Вас не Габриэлян послал? - спрашивает Олег, который как раз рад бы отвлечься от основной темы.

Спаситель делает лицом что-то такое, словно у него тоже половина физиономии отморожена и не получается выразить все чувства.

- Нет. Мы тебя случайно обнаружили.

“И идентифицировали, - думает Олег. - Логично. Мы изучаем их, а они изучают нас”.

- А он мог бы, - с искренним сожалением продолжает Эней. - С его мозгами можно было бы одолеть кого угодно. Мы бы, может, это все свергли, если бы такие, как он, были на нашей стороне. Но он боится. Не варков, у него иммунитет пожизненный был, между прочим, мог бы работать себе после университета, преподавать. Но со злом нельзя просто ужиться рядом. Надо себя убеждать и бежать быстрее и быстрее, чтобы остаться на месте.

Олег вспоминает кабинет господина Волкова и его непреодолимое, страшное, вязкое “То есть, моего желания самого по себе вам недостаточно?” - и как Габриэлян просто покачал головой в ответ: нет, простите, никак недостаточно. Смотрит на искреннего, убежденного спасителя. Хочет сказать голосом училищной инструкторши по стрельбе “Мальчик, ты совсем дурак, да?”. Хочет, хочет - семь секунд по счету линзы, - а потом больше не хочет. Ирония не нужна. Сарказм не нужен. Ничего не нужно.

С удивлением понимает, что поймал – вероятно, на тысячную долю – ответ на давешний вопрос: что он вообще делал в кабинете Волкова, зачем он, Олег Марченко, там был. Свой, конечно, ответ, а не Волкова. Затем и был, чтобы теперь помнить, как оно выглядит на самом деле, когда все твои «да» и «нет» полностью твои, когда они внутри. Самая непреодолимая на свете сила, при встрече с которой Олег готов быть мелочью, мышью, пятном на ковре – и та не может ничего поменять. Да и не станет.

Тогда Олег не знал, зачем ему было смотреть. Теперь знает.

Еще он знает, зачем ему - зачем с ним - случился сейчас этот разговор, этот симпатичный стройный бородатый борец со злом. В чем смысл встречи лично для Олега. В старые времена деталь для закалки раскаляли - и окунали в холодную воду. Он, Олег Марченко, без одного приказа второкурсник Училища, стажер Габриэляна, не заготовка меча или подковы. Он жидкое серебро, гибкий и подвижный живой металл - не касайся, ускользнет, не пытайся ударить - разбежится, спрячется, потом соединится.

- Я подумаю, - обещает Олег совершенно искренне.

И, кажется, судя по реакции, лучше бы он сказал "Мальчик, ты дурак"... Корректней получилось бы.

- Я, наверное, ошибся. – говорит «Небесная справедливость» Витер. – Ты уже приспособился с этим жить, а я тут…

Олег даже понимает, что это не сдачи ему дают за «подумаю». Это его зацепить пытаются, вытащить в разговор, в спор, во что угодно – лишь бы живое. Но у него был тяжелый день, он устал. Его спасли – и слушать, как спасители несут чушь, ему неприятно и неловко. Поэтому он говорит:

- Наверное, да.

И тут в разговор вторгается спасительный Антон Кузьмичев с очень громким:

- Нам пора.

Вот что они говорят друг другу внутри своей переговорной системы - это интересно и Олег с удовольствием посмотрел бы. Но нет сил и, кстати, нет связи. А кое-что хотелось бы проверить, прежде чем явятся свои – потому что потащат же к врачам и не поработаешь…

- Тут заглушка на связь стоит, не могли бы вы ее отключить? Мне кое-что в словаре посмотреть надо… - говорит им вслед Олег. - И еще раз спасибо!

***

Свои оказались не вполне своими - мобильной бригадой Здравохраны на квадрокоптерах, и очень быстро Олег оказался в ближайшей больнице. Ближайшая больница оказалась госпиталем ветеранов в Волжском, практически на окраине цивилизации. Дальше начинались южные форпосты ЕРФ, так что госпиталь был солидный, огромный, деловой, и с Олегом там обращались очень вежливо, но с таким конвейерным спокойным подходом, что сразу было понятно: попал в хорошие руки. Наконец-то. После осмотра ему сразу сказали, что все, кроме глаза - на три дня терапии, а вот вопрос с глазом нужно обсуждать с участием родителей, по финансовым причинам. Олег проклял свои неполные семнадцать, взвыл, сел и очень убедительно доказал врачу, что маме сообщать ни в коем случае не надо, и если без этого никак не обойтись, вызывайте папу, то есть дядю, дядю можно, а маму - ни в коем случае. Врач с армейской осанкой поняла его быстро и согласилась без особых споров.

Дядю видеть совершенно не хотелось, но, как говорил Король, если закон такая суровая дура, проще подчиниться.

Но проснувшись, первым он все же увидел Габриэляна. Со свежайшим еще розовым фингалом на треть лица.

- Похоже, ты не уворачивался, - сказал Олег.

- Даже не пытался, - ядовито сообщил из-за его спины Король. - Столбом стоял.

Олег прикинул, кто бы это мог быть, и решил, что точно не Аркадий Петрович. Оставался только один вариант. Олег вздохнул.

- Это ерунда, - сказал Габриэлян. - Я напросился. - Судя по хмыканью Короля, тот был совершено не согласен. - Ты как?

- Да нормально я уже, - Олег махнул рукой, свободной от пены и нашлепок, и не стал добавлять, что все зверски чешется, уж кто-кто, а Габриэлян с Мишей это точно знали не понаслышке. - Сейчас вот обсуждать это все. Я тут поискал варианты, по-моему, ничего не получится. Дорого. Придется растить.

- Не шути так, дошутишься, - сказал Король, уже сидевший рядом на стуле. - Ты, как привлеченный сотрудник референтуры господина советника, должен выглядеть как свежий молодой огурчик. Зеленый, хрустящий и пупырчатый. В рассветной росе. Так что раскатывай губу очень широко, как слон раскатывай, закатывать не придется.

- Я раскатаю, - пообещал Олег, напоказ облизываясь, потом подумал, что на это скажет дядя, и еще раз вздохнул.

Предчувствия его не обманули.

Дядя сказал очень многое. Начал с того, что хватит, поиграли, Олег бросает Училище и поступает в нормальный вуз, благо, интернат он все же закончил. Продолжил тем, что если надо, он подпишет любые разрешения и согласия, но не понимает, зачем Олегу вся эта бионическая ерунда, особенно экспериментальная, даже за счет бюджета референтуры, который точно не оскудеет. Закончил рассказом о том, что это он, Васильев, во всем виноват, потому что отдал Олега в руки этой сволочи и нелюди Габриэляну.

Олег вздохнул. Олег хотел что-то ответить - и обнаружил, что не хочет ничего отвечать, и ему несложно это выслушать, просто скучно. Несложно быть мягким и гладким, без зацепок. Ртутным. Незачем говорить Васильеву, что он давно уже не ось, вокруг которой вращается мир, и особенно - мир Олега. Это, в конце концов, мамин брат - если Витра Олег вежливо вытерпел, то Васильева тоже потерпит. Тем более, что ему было все равно. Он даже не вслушивался. Смотрел целым глазом в расследование его похищения, там было куда интереснее.

Слушать пришлось долго, и под конец Олег все же проблеял “Я устал” и нажал на кнопку вызова дежурной. Васильев порывался рассказать, какая именно сволочь и нелюдь этот Габриэлян и что-то там про Мишу, но тут пришел медбрат и лекцию прервал - к сожалению, не прекратил, поскольку оратор обещал закончить потом, когда Олег отдохнет.

Олег закрыл глаз, отдыхая. Потом открыл снова – потому что перед ним во всей красе стоял простенький и дешевый хорошо защищенный программный «мост». Вот поставят Олегу заказной бионический глаз, вполне живой и настоящий, выращенный из собственных клеток Олега, но по сибирской технологии, и оборудованный сибирским же процессором, маленьким, легким и на глюкозе. Вырастет глаз большой, но не пребольшой, а точно такой, как надо. Будет видеть, записывать, обрабатывать и хранить. А Олег станет есть чуть больше сладкого и наведет собственноручно написанный мост на служебный «третий глаз». Чтобы все выглядело так, что глаз у него живой, а вся электроника – служебная. Это хорошая, веселая задача – и будет у Олега чудный функционал.

Расследование оказалось не очень интересным. Следы были не слишком путаные и вели в Сибирь. Оттуда были оба работорговца, достаточно быстро установленные по останкам. Заинтриговавшее Олега “убырлы кеше” оказалось татарским аналогом варка, грубым неприличным наименованием перестроенного, а буквально означало либо колдуна, либо человека, одержимого злым духом - убыром, что в татарском фольклоре было равносильно. Неудивительно, что они там передрались. Двое, правда, давно покинули родные сибирские края и завели свой маленький людокрадский бизнес в пограничье ЕРФ, и, судя по всему, не без поддержки кого-то из смотрящих южных городов.

Наниматель их, которого установить по останкам было куда сложнее, но нашлись и другие методы, был далеко не первым лицом в одном из новосибирских кланов. Мотив тоже выяснили достаточно быстро: Новосибирску нужна была управа на неприятно прижавшего их квотами господина Сато. То есть, в общем, можно было и не стараться, ничем бы это ЕРФ уже не повредило, да и господин Сато бы как-нибудь вывернулся.

Да и вообще, и дома и в Училище его так и учили: попался - пой. Не сразу пой, конечно, а то не поверят и будут долго бесполезно мучить, но достаточно быстро, как профессионал профессионалу, без лишнего ущерба.

- Ты молодец, - сказал Габриэлян, - все правильно сделал. Надо было только попытаться все слить перед тем, как он собрался лишить тебя глаза.

- Он бы не отстал, - помотал головой Король. - У него приятное с полезным.

- Не исключено. Но попытаться стоило.

В общем, действия Олега в плену оценили “на твердую четверку с минусом”. Олегу было достаточно. Еще во время перевозки его чем-то таким облепили и даже накололи, что вся история вспоминалась спокойно, не снилась ночью, в углах тени без лиц не мерещились. Было и было.

Со второй половиной истории было хуже. Настолько хуже было, что Король заметил, что у Олега под простыней муравьи, а в подушке гвозди, и сказал, что с этим мы подождем до дома. Все равно, как только первый залп лекарств рассосался, Олегу в присутствии Габриэляна было немного неуютно.

- Новосибирск попался с хорошими уликами и теперь будет из них люстра - придется днем висеть, а ночью гореть, - попытался отвлечь его Король.

Олег прислушался к себе. Никакого удовлетворения весть в нем не вызвала, потому что удовлетворять было нечего. Жажды мести или обиды Олег не испытывал. Работали люди… и один упырь. Сели в лужу, а потом умерли. Для Олега эта история закончилась. Другая началась: про работорговлю, и вот это-то было интересно, но еще ничего толком не ясно. Это был фронт работ на будущее - и надолго.

Пересказывать встречу с “Небесной справедливостью” все же пришлось, но уже дома. За распахнутым окном шумел город, который никогда не засыпает и никогда не сдается. Олег сидел у окна, глядел наружу, на огни до горизонта, вдыхал недавно прошедший дождь и рассказывал, словно выплевывал репейник. Целый куст по одной головке.

- Свиньи некошерные! - возмутился Король, дослушав. - ВА, давай не будем с ними больше работать?

- Это почему же? - поинтересовался Габриэлян, такой же спокойный как всегда. Все время рассказа выглядел он так, будто размечал галочками какую-то сложного формата карту. Наверное, так оно и было.

- Потому что так нельзя.

- С кем нельзя?

- С ним нельзя, - Олег обернулся и увидел, что на него указует перст Короля. - Ну и с тобой тоже. Хотя ты у нас как всегда, всех понимаешь и всех прощаешь.

- Я?! - искренне удивился Габриэлян, и у него даже очки куда-то на лоб уехали. - Миша, мы профессионалы. Нам обижаться должностная инструкция не велит.

В углу прокашлялась ночная тень. Кессель так ничего и не сказал, но и без слов было ясно: переходите к делу, коллеги.

- А про зло, кстати, - говорит Габриэлян, - вовсе не абсурд. Тут прав он, а не ты. Есть такой способ мириться со всяким безобразием – дешевый и поэтому распространенный. Вычеркнуть, будто его нет, и простроить протез вокруг. Только вот с самым хорошим протезом у человека меняется моторика – а тут с неизбежностью плывет мировоззрение, то самое. Зайти можно, - Габриэлян морщится, - довольно далеко. И такого рода защиты обычно обходятся дороже, чем встреча с тем, чего не хочется видеть.

Олег почему-то вспоминает себя и свою клетку.

- А вот что как раз полный абсурд – что вся невзгода и беда идет от варков и их способов питания. Зло у нас вот. - На «третий глаз» летит пакет, Олег ловит его, как поймал бы мячик. – Почитаешь. Но если кратко, то проблема не в том, кого они едят, а в том, что перестроенные - это люди и несвободны от общества. А общество, то есть мы, их эксплуатирует, вполне, кстати, традиционным способом. Как дворцовых евнухов и янычар. Плодит из них компетентную экологичную элиту. А чтобы рабство не встало им поперек горла – портит их и развращает… Процесс это, конечно, обоюдный, но в последнее время он сильно ускорился. А в подоснове его вовсе не потребности варков – им, бедным облигатным одиночным полухищникам, от жизни нужно совсем другое…

Олег не выдерживает, фыркает.

- Волков, - говорит он, - бедный несвободный полухищник…

И напарывается на очень недобрый желтый взгляд.

- Несвободный. – кивает Габриэлян. – Вынужден по должности участвовать в таком количестве маразма, что нарочно не придумаешь. Волков, к твоему сведению, не любит потреблять добровольцев… и терпеть не может все эти игры с соблазнением в добровольцы людей с иммунитетом. Он всю жизнь ел врагов и всякую дрянь. Но советнику не положено. Если советник не ест девственниц с золотого блюда – это неуважение к обществу, его ожиданиям и обычаям. Асоциальность. И слабость.

Еще один пакет падает в линзу. Олег читает название «королевская охота». Он, конечно, прочитает, но пока что ему хватает и услышанного ушами.

- Чо?.. - говорит он, как сказала бы, наверное, Аля.

- Чо слышал, - отвечает не Габриэлян, а Король, и оба переглядываются.

Значит, что-то такое было, и не где-то там, а здесь, рядом, с ними двумя и с Аркадием Петровичем, а Олег как всегда - ничего не видел, не слышал, не знал. В школе такому точно не учат, в легальных блогах не пишут, а сплетнями про варков Олег не баловался.

Олег думает, что его лично господину Волкову было бы несложно соблазнить в добровольцы. Что там соблазнять, просто пальцем поманить. Олег параллельно думает, что если перестроенному это интересно, то это как-то скверно, но, наверное, допустимо, вроде Лотереи, а вот если ему еще и неинтересно, а надо для статуса, то это вообще… мерзость какая-то.

- А зачем это все ему вообще? Зачем ему мы? Со всем этим? Он же на сколько старше Полуночи?

- На сколько? Ты меня спрашиваешь? - встает рядом с ним Габриэлян, смотрит сверху вниз, вздыхает. - Ты, друг мой, как-то избирательно ленив и нелюбопытен, а вот был бы любопытен неизбирательно, откровения Витра не стали бы для тебя сюрпризом. Это не тайна, Олег. Не секрет. Это просто информация обо мне, - на последней фразе голос смягчается. - Рабочие данные.

- Следить за близкими… нехорошо. – говорит Олег.

Его этому даже специально не учили. Просто, если ты разработчик – у тебя слишком много возможностей. Очень быстро становится понятно, сколько ты потеряешь, если начнешь ими злоупотреблять. Не по закону даже потеряешь, а в себе и в собственной жизни.

- Это за гулящим мужем следить неприлично, – отбивает Король и слова у него как-то не стыкуются с серьезной интонацией, - а со всеми нашими скелетами ты должен за ручку здороваться. Чтобы тебя не цеплял за это любой меламед недоделанный…

- Так что, - дополняет Габриэлян, - я жду от тебя биографию Волкова. Всю, что соберешь. С выводами. А мы ему… мы ему особенно низачем. Инструменты сборочные мы ему. Он терпит, потому что хочет летать, – Габриэлян запрокидывает голову, - там, в космосе. He has a dream… Но космос не речка, лодку руками не построишь, нужна инфраструктура на земле. Нужно общество, ее поддерживать. Сам прикинь, какое именно – и чем оно отличается от нынешнего. Тоже включишь в отчет.

- Хорошо, - говорит Олег, зевает и не давит зевок: уже за полночь, свежесть из окна убаюкивает, и даже город, который никогда не спит, переходит в другой ритм.

На самом деле, он в счастливом ужасе. Сколько всего придется прочитать. Освоить.

Изучить. Вот и план на летние каникулы: ходить в больницу, копаться в данных, учиться, расти, расширяться и выходить за пределы себя. Спросить Габриэляна, а ему-то зачем все это нужно?..

И поехать, наконец, к маме.

Часть 3 - 1

Глава 1. 11-15 августа 2129 года. Москва-Омск-Тара. О королях и офицерах

- Господин Чашников… - говорит Винницкий сидящему напротив омскому хану.

Омич встает из кресла, упирает руку в бок - и Винницкому совершенно понятно, что поза эта принята, чтобы напоказ хлестать хвостом себя и кресла. Угрозы он, впрочем, не чувствует. Чувствует он в первую очередь желание покрасоваться, а потом уже - потребность поставить себя выше в сомнительной ситуации: то ли полковник СБ Совета ему помощник, то ли надзиратель.

- Слышь, офицер, - тянет Чашников, обводя другой рукой салон самолета. - Мы где?

- В самолете, - отвечает тот, не зная, как реагировать и спасаясь за буквализмом.

- Не-а, - широко скалится Чашников, демонстрируя ровные белоснежные зубы. - Мы в Омске. И я тебе не господин. Господа все во-он там остались, - варк показывает оттопыренным большим пальцем в окно. - В Москве вашей… славной. А тут - Омск. От двигателя до заклепки. Все наше. Мое.

- Иван Иванович…

- Во, молодец!

- ...тогда и я не слышь-офицер, - продолжает Винницкий, спокойно сидя в кресле и глядя снизу вверх на грозного омского владыку.

- Да-а ну-у? А кто же ты, красавчик?

- Король, - отвечает он после полусекундного раздумья - и протягивает руку.

Хватка у Чашникова совершенно человеческая - крепкая, с вызовом и без свойственной старшим снисходительно-осторожной поправки на разницу в силе. Ладонь теплая и шершавая.

- Надо же. – говорит Чашников. – И правда.

В кресло он почти падает, под углом, вредным для человека, запрокидывает голову и спрашивает.

- Так что, Король? Меня дома завалит не меньше чем на сутки всем, что меня там дожидалось. Ты пока ознакомишься с нашими инструментами, есть кому показать. После чего мне от тебя будет нужно что: спокойно, осторожно снесись с этими партизанами в Тэндэ, чтобы они знали, что с ума тут съехал не я, а Аахен, и чтобы нам не гоняться за ними, как вы говорите «тайгой». Составьте списки. Кто у них в каком розыске, кто уходит, кто остается, кому нужно, чтобы только родной медцентр с ЦСУ не узнавали, кому вообще все менять, а кому, как мне тут поручили - рога отращивать. Фронт, так сказать, работ. Прикиньте стратегию. И с этим уже - ко мне.

Веселье внутри Ивана Ивановича булькало настоящее, натуральное, близкое к счастью. Мысль о предстоящей работе тоже его радовала – была уютной, домашней, но тоже с оттенком щегольства. У вас на этом государство стоит, на всей этой поганой биометрии, а мы ее плавим и перекраиваем как хотим. Это для вас у нас «тайга» - потому что вам в ней страшно. Мы местные, мы говорим «лес».

- Хорошо, Иван Иванович.

- В Тару съездишь. На экскурсию.

- Экскурсию, Иван Иванович? – переспрашивает Король. Может себе позволить. Производство – это святая святых. Чужих туда приглашают редко, непрофессионалов – просто никогда.

- Подробную. – отзывается Чашников. – Чтобы ты мог строить планы, исходя из наших реальных возможностей.

Король кивает, глядя на полосы за окном, и думает, что его ожидаемо, предсказуемо и удачно обошли на повороте. Вот ему поставлена задача – и вот его взяли в клещи и будут сначала таскать и контролировать, а потом попытаются отрезать от всего, кроме тех самых партизан. Дважды обошли – потому что пропустить подробную экскурсию он не может и не хочет.

В мире, где личные документы завязаны на геном, где аппаратура (и не только она) видит структуру костей и считывает ольфакторную подпись, война брони и снаряда пошла по двум колеям: враги системы учились обманывать считыватели, заставлять их видеть не то, что есть, и параллельно учились менять то, что считывалось - образцы, включая весь организм. Второй путь позволял не только проскочить разовую проверку, но, в пределе, и легализоваться. Правда, вернуться к прежней личности и документам было тяжеловато. Все эти способы были опасны для здоровья, некоторые – при частом применении – смертельно вредны. Спрос все равно превышал предложение. Пользовались все, кто хотел так или иначе ускользнуть от недоброжелательного взгляда – уголовники, подполье, спецслужбы, корпорации. Тем более, что с каждым годом инструменты и препараты становились все надежнее.

Источником доброй половины наборов для «хамелеона» был город Омск. И, как сказал бы Габриэлян, ключевое слово тут «был». Потому что в последние год-полтора Омск не выпустил в поле ни одной по-настоящему новой разработки. Ни одной. Даже то, чем пользовались на операциях люди Новых, было улучшенными, максимально безвредными вариантами уже известных систем. Что – с учетом личности Чашникова – могло означать затор на каком-то выгодном и перспективном направлении. Но, в реальности, по всем данным означало качественный прорыв, который никуда нельзя выпускать. Потому что одно дело война брони и снаряда, а другое – удобный способ менять биологический отпечаток. Тот самый, на уникальности которого стоит вся бюрократия ССН, вся система слежки. Распылят.

Так что думали Габриэлян с Королем – а не здесь ли где-то кроется причина чашниковского страха и ужаса? Не на этот ли проект случайно напоролся Карбини – и не его ли Омск панически хочет скрыть? Кстати – хороший способ скрыть. Провести экскурсию, задействовать в операции. Положить на видное место. Придется смотреть и очень внимательно, и до поры не давать воли маленькому комарику, уже потихоньку зудящему «не здесь, не здесь, холодно». Потому что оперативник может полагаться на чутье, но оперативников, которые полагаются только на чутье, не существует в природе. Не живут они в природе.

Иван Иванович, тем временем, свернулся в книжную миниатюру – тело почти по спирали в одном направлении, хвост в другом – и с чем-то весьма напряженно возился в непрозрачном рабочем объеме. Король мысленно примерил позу, устроился в ней, дал поправку на хвост – и осознал, что настроение у него упало до отвратительного.

Несколько раз достойные доверия люди говорили ему, что господин Чашников в московской его комплектации сильно напоминал им господина Рождественского. Не абрисом – катер на подводных крыльях не похож на экскаватор, не типом харизмы, а вот той нехорошей фамильярностью, тем способом смотреть на всех вокруг, той мерой пренебрежения ко всему, кроме своих сиюминутных нужд и желаний, в общем, всем тем, что у нынешней Москвы укладывалось в фамилию «Рождественский».

Сегодняшний разговор на взлете в эту картину ложился. Первой своей частью. Сам Король с Рождественским лично не сталкивался, не успел, на свое счастье, но его манеру «я вам не страшный варк, я вам отец и командир», и в записях наблюдал, и чужими глазами видел. Сходство было. Только вот представить себе Бориса Николаича Рождественского, искренне обрадовавшегося встречному «тогда и я не слышь-офицер» да еще с предложением звать по рабочему псевдониму, Король не мог. Представить Рождественского, который, выиграв у кого-то партию – разгромно выиграв, по внутреннему ощущению – потом сворачивался бы в тошный узел из-за того, что в какой-то момент сделал что-то неверное, неловкое, самому ему неудобное, не отвечающее стандартам… в общем, поступил ниже себя – Король не мог тем более. Потому что господин Рождественский и рефлексия совмещались примерно как гений и злодейство у Пушкина. А если бы в голову господина Рождественского помещалась идея, что он может сделать что-то, недостойное себя, так был бы господин Рождественский, наверное, по сей день жив – и слава о нем шла бы совсем другая.

В общем, негодной оказалась версия. Не выдержала проверки одним случайным Королем.

Всем, кто проживал в «нехорошей квартире», было известно, что Вадим Габриэлян по природе своей – садист. И наркоторговец. Тех, кто попадает ему в руки, он терзает мировой культурой, пока не сформирует зависимость. После этого терзать перестает, но посматривает – не бросил ли отравленный вредную привычку. Король, конечно, не бросил. Быстро понял, что с его внутренним устройством, помноженным на его же род занятий, иначе выжить не получится. Мало подсмотреть, что у объекта внутри – нужно еще от этого «чего» не перегореть, узнать его и суметь назвать так, чтобы поняли другие. И не заразиться. И не прихватить лишнего. И не позволить особо сильному слепку стать главной личностью внутри Короля, даже на долю секунды. Для этого тоже нужно было узнавать, называть, понимать и отграничивать.

Как живут эмпаты, у которых чужие чувства и ощущения поступают не через телесный барьер и сетку псевдоличностей, а прямо в сознание, Король знать не хотел. Но знал. Потому что сначала почитал, посмотрел, а потом – нашел эмпата и заглянул. Чуть не рассыпался. Так плохо потом было только один раз – когда Король обнаглел и снял слепок с Волкова. Спасла физиология – Волкова он прихватил целиком, вместе с варковскими кондициями, а человеческое тело, даже очень качественно обманутое, копировать последствия перестроения не может. Долго не может. Вычерпывает неприкосновенный запас и отключается. Предохранитель. Без него в Аркадии Петровиче Король бы точно потерялся. И, надо сказать, в тупике или в по-настоящему опасных ситуациях «Волков» выскакивал из него автоматически. До этого лета Король не встречал никого, кто был бы страшнее.

Воспитание чувств дало свои результаты. Михаил Винницкий мог наблюдать окружающий полный Омск и всю фауну его – выкачивая информацию, воспринимая информацию, лихорадочно пополняя коллекцию и оставаясь собой. Не меньше собой, чем обычно. Одиннадцати лет опыта едва-едва хватало, но все же хватало.

О природе города Омска местные жители предупреждали сразу. Возле посадочного причала (и отчасти вокруг него) росла воллемия. Никак особенно не выделялась. Сибирь же. Благодать для всяких вечнозеленых. Какой визитер, по умолчанию - городской житель, без очков отличит пихту от лиственницы? Один из тысячи? Один из пяти тысяч? А уж эту опознать… Королю очки не требовались, но «третьим глазом» он воспользовался. Перепроверил. Воллемия и есть. Ярко-зеленая, ветки в павлиний хвост, длинные перья, длинные коричневые хвосты мужских шишек, колючие шары женских, узловатая пробковая кора. Ровесница динозавров, одно из старейших деревьев на земле. Последние несколько сотен погибли в Полночь, когда поднятая тектоническим ударом волна пошла на восточное побережье Австралии.

Так что вот она вам, маленькая – всего двадцать пять метров в высоту из будущих тридцати-сорока – визитная карточка Омска, для понимающих. Воскресили из мертвых, адаптировали для зимы, высадили в открытый грунт – и теперь она торчит между причалом и стеной аэропорта как обросшая ежами гигантская пыльная метла, как сорняк недоубранный, как пощечина общественному ниппонскому вкусу, выставленная на всеобщее обозрение. Любой представитель господина Уэмуры, прибывавший в город по воздуху, непременно же упирался взглядом в невоспитанное дерево. С одной стороны, громкий крик похвальбы «мы можем! из-под земли достанем, у смерти отнимем», с другой - сделать из величественной древности рабочий генмод, распихать его по всем углам, включить составной частью в систему регенерации – и даже не позаботиться о том, чтобы это выглядело достойно, естественно и красиво? Как если бы в зале ожидания стояло пять золотых бассейнов с шампанским. Даже хуже, ибо куда золоту до настоящей старины.

В общем, не растение, а сущее непреднамеренное оскорбление всем ниппонским ценностям, оно же маскировка. Тоже для понимающих. Сибирские варвары, технологии есть, ни меры, ни разума нет, раззуделись плечом, размахнулись рукой… и даже не поняли, насколько это зрелище противно взору их могущественных патронов. Дикари. Что с них взять. Необученные. Безграмотные. Не представляющие опасности.

Иван Иванович, наверняка сам эту мелкую каверзу придумал и большое удовольствие от нее получил. А иначе бы, не кивнул вежливо, проходя мимо – воллемии кивнул, поздоровался.

Чего тогда не знал Король – у воллемии на входе, конечно, имелся и этот смысл. И это значение. Но не первым, не главным, не важным. Город Омск стоял на юге области. Не в тайге, не в лесостепи. В степной зоне. Несмотря на великие реки – сухой, не получающей вдосталь воды ни от подземных источников, ни от снега. Полное отсутствие естественных лесов – не растут, в этом климате, на этих почвах. Пыльные бури с апреля по июль. Потом построили заводы, пришел дым. А потом в Омск сослали поволжского немца Герберта Ивановича Гензе и, как это часто бывает с Сибирью, случайно облагодетельствовали край. Потому что Гензе развел посреди Омска дендрарий и акклиматизировал к сибирской степи все. Даже дуб. Даже водолюбивую иву. И конечно – пылеустойчивую голубую ель. И конечно, тот пирамидальный тополь, что упал перед беглецом с нефтеперегонного, был некогда выведен Гензе – давать тень и воздух летом, защищать траву и цветы осенью и зимой… У приезжих первым впечатлением от Омска стала повсеместная зелень. Никого не удивляла – Сибирь же, тайга же, конечно, тут все растет, только дай.

К концу двадцатого века власть переменилась, парки вырубали, деревьям на улице давали умереть от паразитов, от мороза, от старости, даже драгоценный дендрарий застроили чем подороже… то, что осталось, было срублено в Полночь и сгорело в самодельных печках, упало само собой – и тоже сгорело. Все деткомбинатские знали: нормальные растения живут только в теплицах и уход за ними сложнее, чем за человеком.

В том Омске, куда прилетел Король, на душу населения приходилось десять деревьев. Это помимо парков от предприятий и шести зеленых колец. Две тысячи видов – живых и бывших вымерших. Улица Гензе шла из аэропорта в центр по сине-серебристому тоннелю из хвойных и тех самых тополей. Конечно, Чашников здоровался с воллемией. Так и воллемия здоровалась с ним. «О чём поют воробушки в последний день зимы? – Мы выжили, мы дожили, мы живы, живы мы!»

Приезжие начинали понимать такие вещи – но обычно позже, чем нужно. Король относился к их числу.

***

Чашников, мгновенно завинченный в водоворот, разобранный на части тела и звенья хвоста, в Омске вел себя точно так же как в Москве – и совершенно иначе. Здесь все по-другому отзывались на резкие движения и резкие шутки, угрожающие скорпионьи выпады, выжатые до песка инструкции, манеру разговаривать с несколькими собеседниками одновременно, мимику главного злодея. И те, кто радовался возвращению, и те, кого раздражала трата времени на жестикуляцию, и те, кого интересовало только существо дела – не удивлялись, не пугались, вообще почти не обращали осознанного внимания. Был он дома как та воллемия – встроенной полезной частью системы и невежливым сообщением для понимающих.

Король ловит: к хану здесь относятся без пиетета. Некоторые - с покровительственной фамильярностью: чудной он, Чашников наш. Другие с ленивым лоялизмом: начальство все же. Третьи с умеренным раздражением: не глава города, а наказание какое-то, вечно его нет, вечно он непонятно где и чем занят. Слушаются, подчиняются, симпатизируют - и вовсе не почитают, но и какого-то негатива на его счет не имеют. Не боятся, не обижаются, не таят изжогу от проглоченных оскорблений - а с оскорблениями у хана омского все легко и богато, почти как у главы московской “Омеги”, только без общей добродушной снисходительной подложки, на которой стоят все загибы Иванова. Тем не менее, все эти ядовитые укусы не вызывают даже защитного “ну обложил, но ведь за дело”.

Разговаривает так нечеловек. Всегда. Со всеми. Делов-то. Вот если начнет вежливо, наверное, что-то не в порядке.

Король думает: надо включить это в ближайший разговор с Москвой. Это почему-то важно, что-то значимое в портрете Чашникова. Потом вспоминает: первый визит Габриэляна. Это он не хамил, оказывается. Это он огорчение выказывал. Как старому знакомому, практически своему, коллеге. Огорчение общим свинским положением дел в Европейской России – а потом возмущение тем, что явившийся к нему вроде бы нормальный человек, с которым и подраться, и посоюзничать, разводит тут тот самый московский официоз, из-за которого по улице пройти нельзя, не вызвав волну травматизма… так мало этого, еще и поведением своим читает нотации как профнепригодная учительница.

Король думает: как можно было так ошибиться? Король восстанавливает цепочку данных (зрение его при этом падает на полторы диоптрии) и понимает – они никогда, ни при каких обстоятельствах не видели Чашникова в кругу своих, без тех или иных посторонних. В поле – видели. На приемах – видели. Старые рабочие записи – видели. В полностью безопасной зоне – нет, ни разу. Это он всегда прятал, закрывал на двадцать замков. Сейчас открыл, продемонстрировал, что дома, по-настоящему дома он – вовсе не тот гиперэффективный амбициозный инженер с придурью, которого видело большинство чужаков в Сибири. И не шекспировский Оберон, которого показали Москве. Дома Иван Иванович Чашников – неравномерно повзрослевшая заводская шпана. И всегда ею был, все давно привыкли. Сейчас он зачем-то решил показать это Королю.

Следующая мысль врезается в предыдущую, как автомобиль при цепной аварии: а еще господин Чашников почему-то решил показать, что до сих пор общался и обращался с московским руководством примерно как с господином Уэмурой. С той же мерой любви и доверия. Вежлив был. Корректен, насколько мог. С Рудницкой – так практически подобострастен. Единственным исключением были мы. Но мы – с точки зрения Ивана Ивановича Чашникова, в новом раскладе начали держать дистанцию. Не напоминали о себе. Вели себя практически как оборудование. Всей корректностью демонстрировали: «нонеча не то, что давеча», раньше мы друг друга без слов понимали, а теперь нам понимать друг друга вовсе не надо. Ну и после истории с аварией и ее последствиями, Чашников точно решил, что мы хлопнули ему дверью прямо в физиономию. Потому и с Олегом разговаривать потом не стал – с чего бы? Если ему нужно, скажет, не нужно, не скажет, а общих дел у нас никаких уже нет.

При этом Король понимал, что позволяя ему все это видеть, каким-то образом пометив его во “временно свои”, Чашников ему ничего не демонстрирует. Осознанно и нарочно - не демонстрирует точно. Он просто живет так как всегда тут, дома, а гостя маркировал, чтобы меньше церемониться и задумываться. Выполнит поручение главы Совета - и сотрет метку.

***

Наталья Александровна Новых, бессменный руководитель второго тарского R&D, а также ведущий разработчик сектора «Лист» в составе R&D-5 – и не спрашивайте, как ей, человеку, удается это совмещать – смотрела на Ивана Ивановича Чашникова не с умилением, не с раздражением, а с возмущением. Выдернули с работы, истребовали в столицу, заставили ждать, пока разберется с какими-то ненужными встречающими и неважной текучкой. И в завершение – навесили экскурсанта, москвича, не химика, не физика, не биоинженера и даже не просто инженера, то есть, троглодита, с научной точки зрения, застрявшего в двадцать первом веке… до нашей эры. И не просто так, а с приказом: ознакомить со всем объемом работы сектора «Лист». С нуля ознакомить, с принципов и молекул. Полностью ознакомить, со всеми вариантами, сферами применения и соотношением цена-качество. Так ознакомить, чтобы все понял. И лично, чтобы точно понял. Возможностью утечки – пренебречь.

Наталья Александровна оценивала протори и потери - не менее трех дней енотовидной собаке под хвост, а то и вся неделя же – и демонстративно транслировала жажду разрушения на всех частотах. Охрана источник физической опасности для патрона игнорировала, как и положено ей, охране: вот уж от собственной жены-человека, средней, любимой, впрочем, у него все любимые, Иван Иванович себя как-нибудь убережет. Сам господин Чашников, вернее, в данном случае, «Иван», сочувственно вздыхал где-то за височной костью, и вовсе не пытался успокоить – знал, что Наталью это раздражает еще больше. Вместо этого объяснял, что очень нужно и именно сейчас, и обещал как минимум сутки своего чистого рабочего времени, как только выберется из-под самого неотложного. Наталья Александровна выторговала еще двенадцать часов – муж он ей или не муж – и двинулась искать подопытного. Времени жалко, но если Иван сказал, что нужно – скорее всего, правда нужно – в политике и людях он разбирался не в пример лучше. На месте Ивана Наталья давно бы умерла от вражеской деятельности, не успев умереть от скуки, раздражения и омерзения, а он как-то справлялся и большую часть времени обеспечивал своим лабораториям нормальную научно-производственную жизнь. Это следовало ценить.

Первое впечатление от экскурсанта – отвратительное. Таких беспомощных попыток подстроиться под сибирский стиль она еще не видела. Второе впечатление возражает первому: ядовито-рыжий цвет волос, кажется, родной, (экспресс-анализ подтверждает, точно родной, врожденный), как и вампирообразный цвет кожи. Костюм сшит на заказ – под фигуру, оружие и аппаратуру. Морское сражение на жилете («Трафальгар», загадочно сообщает «третий глаз»), выбрасывающее во внешнее пространство голографические залпы, убедительные брызги морской воды, а иногда и сопровождающий звук, привычно владельцу – не отвлекает, не занимает звуковой дорожки. Значит, этот Винницкий на самом деле так ходит в обычной жизни, а Москва сильно изменилась.

Наталья Александровна кивает, не здороваясь и жестом приглашает следовать за ней. До омской базы проекта еще ехать, можно пока начать с азов.

Третье впечатление отвратительней первого – визитер мало того, что не получил образования, он ничего, ничего, ничего не знает о бионике – она для него остановилась где-то в промежутке между утренними образовательными передачами и кружком «Юный биолог», в который он отказался записаться. Он и о физике ничего не знает, и о химии… даже не троглодит, троглодиты рычаг изобрели. Трилобит какой-то. Каменный, музейный, окаменелый.

К концу первого сеанса экскурсии с лекциями Наталья Александровна, хотя и практически охрипла, но уже очарована. Московский гость не делает скоропалительных нелепых выводов, не спрашивает о том, о чем можно подумать самому, не считает, что все понял через час знакомства с базовыми понятиями, не предлагает идиотских решений, не, не… в общем, не ведет себя как типичный столичный гость. И как типичный посторонний на производстве, тоже себя не ведет. И как большой человек из свиты набольшего вампира на всем континенте тоже не ведет...

И как Денис, младший брат, которому всегда все ясно, скучно и натужно весело, но приличия заставляют слушать, вникать, запоминать - тоже. Рыжему по-настоящему интересно. Он испытывает удовольствие, узнавая новое, и еще большее - когда разные блоки информации вдруг срастаются между собой. Как Иван, думает Наталья Александровна. Просто мистика какая-то, кажется, рядом он, а оглянешься - нет, москвич.

***

Первое впечатление Короля: из-за очередной панели на него вдруг вываливается Денис Новых, несколько усохший, еще помолодевший, окрасивший кожу в ровный бронзовый и поставивший волосы дыбом, а также случайно сожравший вместо очередной жертвы особо крупный лимон и не успевший еще с этим примириться. Кроме того, у этой версии господина Новых было что-то не то с походкой – будто он привык к большему количеству ног и совершенно другому равновесию. Второе впечатление: это не Денис Новых и никогда это не было Денисом, ни в каком смысле. Это старшая сестра его, Наталья свет Александровна, вторая по старшинству омская ханша, пятидесяти восьми лет от роду, и внешность ее – реклама омской медицины красоты, а походка, видимо – какой-нибудь омской техники.

Она машет ему как пылесосу, и Король идет.

Как только он входит в зону ее «глушилки», на него обрушивается информационный потоп, на который Михаилу Винницкому не хватает ни полученного за все эти годы вполне разностороннего образования, ни начитанности, ни опыта сортировки, ни быстродействия. К счастью, Михаил Винницкий у себя не один.

И этими разными собой можно было слушать лекции, изучать сбрасываемые схемы и диаграммы, впитывать и ловить, а потом они с тем же сносящим его потоком ввалились в явно технического свойства помещение, перегороженное толстой прозрачной мембраной - тут Наталья Александровна махнула рукой – подожди, и пошла через мембрану, будто сквозь слой плотной и очень вязкой воды.

На той стороне щелкнула пальцами - явно не ему. В ответ из очередной откидной панели полезло, распаковываясь на ходу, нечто серебряное, пластинчатое, многосоставное. Распахнулось, обняло Наталью Александровну, защелкнулось вокруг, выпустило длинный щуп, ткнулось куда-то под затылок… Секунд через семьдесят посреди лаборатории стоял замечательный паук-богомол: восемь нижних конечностей, пять верхних, ободок разнокалиберных глаз. Женщина внутри. Вот теперь Наталья Александровна выглядела правильно. По-настоящему. И все у нее было прекрасно с пластикой и равновесием, и с тонкой моторикой все у нее было прекрасно.

Протекла обратно сквозь мембрану, спросила:

- Хочешь, покатаю?

Король хотел. Те, кого он позвал поглощать информацию, очень хотели – Габриэлян даже детскую песенку в голове затянул, о прелестях катания на жирафе. Его собственный передовой слой, тот, что выбирал ему костюмы, жилеты и – до недавнего времени – манеру поведения, был в восторге: вот так, вот в этом положении его точно никто не увидит, никто не заметит, не обратит внимания на него самого – даже внимательному зрению старших будет доступна лишь внешняя, уморительно смешная картина. Мало того, что на себе везет, так еще и лекцию читает. Ахилл на воспитании у Хирона, современное прочтение. То новое, что пробивалось в нем с весны, взвесило и решило: слишком близкая дистанция, слишком резко сокращается. С некоторых пор Королю, воплощению фамильярности, начала претить фамильярность.

- Большое спасибо, Наталья Александровна, я предпочел бы пешком.

Дальше Король опять слегка удивился, потому что в ответ не услышал ни раздражения, ни обиды, ни интереса – ни облегчения. Вообще ничего: запрос сделан, запрос принят.

- Тогда, - отозвалась Наталья Александровна, вытаскивая из корпуса ядовитого цвета полотнище, - держитесь слева и чуть позади моей головы. И смотрите.

И поток обрушился снова.

Вернувшись на поверхность (несколько часов спустя, в другой части бесконечного здания, на подоконнике, с кружкой чая в руках, искренне улыбаясь Наталье Александровне), Король осознает, что большую часть лекции и экскурсии слушал и воспринимал, в основном, свежеснятым Чашниковым. Подключил его рефлекторно, по ассоциации… потому что запойное счастье от возможности познавать мир они с уже привычным Габриэляном испытывают совершенно одинаковое – и у обоих эта страсть ведущая, уступающая лишь одной… это тяжелая мысль на дальнейшее обдумывание.

Второй очередью Король приходит к выводу, что Габриэляна нельзя знакомить с Натальей Александровной. Он влюбится, уедет в Омск и займется на пару с ней редактурой человека. Кстати, возможно, результаты их работы и правда смогут жить друг с другом, не портя себя и планету. Третьей – что сам он, кажется, уже влюбился. А четвертой, что если ему, Королю, свободно показывают и рассказывают всё это, не считая ни возможным, ни нужным прятать эти разработки от Москвы, то каковы же у Ивана Ивановича, ценимого хана и счастливого супруга, тогда настоящие секреты?

Эту мысль он тоже отложил. Думать ее и вбирать информацию от Натальи Александровны, и анализировать эту информацию, а также Наталью Александровну – одновременно не получалось.

- Опять я Ивану медный рубль проспорила. - вдруг сообщила воздуху биологическая часть паука-богомола. – Надо запомнить наконец: даже если он говорит, что небо сегодня в крапинку, нужно сначала проверить небо, а потом принимать пари. Если ты не только здесь, но и в Таре все поймешь, я проспорю ему два.

Король подумал, что это знак величайшего ханского благоволения, которым не стоит злоупотреблять. И кивнул.

***

Иди речь о ком-то другом, выбор кишечной палочки в качестве одного из основных инструментов был бы вызовом и издевательством, хуже любой воллемии. Дело в том, что у e-coli и Натальи Александровны имелось общее прошлое, отраженное в досье обеих.

Начнем с того, что Наталья Александровна Новых появилась на свет не сама по себе, а в ходе евгенического проекта. Данная конкретная модификация, помимо железобетонного здоровья и высокого интеллекта, частично донорских, частично унаследованных от родителей, включала также замену аллеля 4R в DRD4 на аллель 7R, так называемый «ген кочевника» – и одновременно редактуру Rs4680, замедляющую распад и вывод дофамина в мозгу примерно вчетверо. Король еще раз посмотрел на спецификацию и решил, что на месте семейства Новых он бы этих экспериментаторов не уволил, а убил. Лично и голыми руками.

Не одно, а два изменения, вознаграждающих поисковую деятельность выше всего остального, да еще и с кумулятивным эффектом. Плюс гиперактивность. Плюс то самое здоровье и парадоксально низкая утомляемость. Плюс идущая пакетом шизоидность. Результат оказался несколько предсказуем – как только ребенок стал способен передвигаться самостоятельно, жизнь окружающих людей и учреждений превратилась в аттракцион пониженной проходимости. Впрочем, век на дворе стоял не двадцатый, так что к девяти годам совместными усилиями семьи и школы беззаветную исследовательскую активность Натальи удалось направить в науку. Она нырнула туда – производить полезный продукт и купаться в биохимическом счастье, а все вокруг облегченно выдохнули. Последовавших двойняшек, Дениса с братцем, запрограммировали на большую устойчивость.

Выдыхали все вокруг зря. К двадцати годам у Натальи Новых имелся диплом, несколько собственных разработок, место в очень приличной университетской лаборатории – и состояние ломки. Мозг требовал работы, работа требовала ресурсов, ресурсы университет выделял из расчета на одну талантливую и мотивированную аспирантку. Которая еще не волшебник, а только учится. А ей требовалось тогда примерно вчетверо больше. Всего: денег, времени, аппаратуры, реактивов и рабочих рук. Единственное, чего хватало – это идей. Возиться с продажей себя не было ни сил, ни умения – Наталья даже собственному научному руководителю с трудом могла объяснить, почему она в пятый раз меняет тему и почему это важно – а, на самом деле, и желания такого в себе найти не могла. Решила пойти по пути наименьшего сопротивления: сделать продукт, который будет продавать себя сам и оплатит все остальное

Наркотики исключались по соображениям этическим, а не по соображениям последствий: в последствиях, как показала практика, Наталья Новых понимала очень мало. Так что по университету и за его пределы пошла как пожар по степи «двухфакторная» краска для волос. Сначала праймер – колония союзной кишечной бактерии, редактирующая геном, потом еще одна колония, позволяющая задавать желанные цвета и простенькая управлялка к ней. Перекраска не мгновенная, зато надежная, безвредная, несмываемая и заказать можно практически любой оттенок. Зачем такую простую вещь нужно регистрировать в Здравохране, проводить эшелонированные проверки, Наталье Новых было очевидно – потому что бюрократия и геронтократия. Да, используется прирученный штамм e-coli, даже два штамма. Но кто же их не использует – от терапии до пчеловодства? И разве аспирантка Новых тут изобретала какой-то вредный велосипед? Взяла стандартную медицинскую, модифицировала в пределах погрешности. Мир буквально стоит не на трех китах, а на одной кишечной палочке – а красить ею волосы вдруг нельзя? Абсурд.

Красить волосы было можно. Нельзя было выпускать в мир два новых штамма рабочей палочки, никого о том не предупредив. Безопасные и по отдельности, и вместе, и при взаимодействии с прочими стандартными вариациями, они входили в клинч с новой противораковой вакциной… о чем аспирантка Новых, естественно, знать не могла, поскольку вакцина находилась на стадии проверки. Вскрылась же несовместимость совершенно случайно, благодаря тому, что пациенты на клинических испытаниях Здравохраны были обязаны докладывать обо всем, что попадало к ним внутрь, любым путем. Трое мужчин и одна женщина упомянули краску для волос… и Наталья Новых оказалась на улице с практически волчьим билетом на руках – и только чудом не в категории. Подумала, огляделась вокруг и осознала: пробиться назад можно, но в самом лучшем случае на каждый исследовательский чих ей потребуется от пятнадцати до ста виз и разрешений. И так будет всегда и везде, даже если ей удастся завести собственный институт или собственное дело. Во всяком случае, последующие действия, кажется, диктовались именно этим соображением.

Потому что очень недолгое время спустя Наталья Новых с одной планшеткой и небольшим рюкзаком обнаружилась посреди города Новосибирска. Как эта асоциальная лабораторная крыса, по словам сокурсников, разбиравшаяся в устройстве общества примерно как средний гражданин в генетическом конструировании, сумела бесследно – и очень быстро – просочиться сквозь полконтинента и некоторое количество заслонов и кордонов, рассчитанных на войны и эпидемии, так и осталось неизвестным. Проще всего было бы предположить, что ею кто-то заинтересовался и вывез, но нет, работу она нашла себе сама, уже на месте, оббив некоторое количество порогов. Рекомендательным письмом ей послужил «волчий билет».

Почти шесть лет спустя, в Красноярске, на очередной конференции очередное пятно в форме человека поинтересовалось у новосибирского разработчика Натальи Новых, почему она так возмутительно ограничивает себя, работая только с живым. В ответ пятну было высказано все, что думает разработчик Новых о темпах, которыми принявший ее промышленный клан осваивает новые направления, о замечательном убеждении, что копать нужно туда, куда лучше всего получается или куда уже есть оборудование, которому надлежит окупить себя не меньше чем на тысячу процентов – иначе неинтересно. О косности, которая местами хуже ерфовской здравцензуры. О том, что она своими глазами – вот этими глазами – видела коллегу, который тут до семидесяти лет занимался только тем, что конструировал лабораторных мышей. Потому что у него замечательно получались мыши… О том, что увы, оно так всюду, оно так везде, кроме Ниппона. Но в Ниппоне эти расисты ее на километр не подпустят к по-настоящему интересным вещам. Пятно задумалось, а затем спросило, как бы разработчик Новых решала проблему с передачей биоэлектрического импульса нерву перестроенного. До этой точки разговор фиксировала одна из камер конференции. Дальше господин Чашников включил глушилку.

Два часа спустя они все еще разговаривали. Открыто, на публике, размахивая руками, разве что без звука. Потом разошлись. В последний день конференции разработчик Наталья Новых, ценная собственность клана, гуляя по городу, залюбовалась через витрину устройством неизвестного ей назначения, зашла в торговый центр… и растворилась в зимнем воздухе, не имея при себе ничего, кроме маленького плоского рюкзачка. Давно уже другого.

Претензию за ценную собственность и общее оскорбленное достоинство пришлось отправлять тогдашнему омскому хану. В иных обстоятельствах тот мог бы и приказать вернуть разработчика – если бы ему зачем-либо нужно было исправить настроение Новосибирску. Но острой необходимости не было, так что Омск потребовал у Тары бюджет кражи: за сколько удастся компенсировать потери и начать получать прибыль с учетом того, что новый специалист скандальна и склонна к побегу. Господин Чашников в ответ представил такую калькуляцию, что его сюзерен тут же сообщил Новосибирску, что претензии у них завышенные, поскольку с разработчиком клан уже три года как не ладит и вообще использует как пресс - для клепки ширпотреба. Кроме того, параметры Натальи Новых как производителя не ясны и не подтверждены практикой, поскольку этим Новосибирск вообще не озаботился. Так что извольте урезать осетра, вы нам еще должны за избавление вас от бесконечного скандала и нездоровой обстановки в лабораториях.

Какого производителя? – изумленно поинтересовались в Новосибирске. И Омск с наслаждением объяснил, что Наталью Новых вообще не крали в генетики. Потому что в качестве генетика им человек, который меняет траекторию раз в неделю, даром не нужен. Даже Чашникову, который меняет ее раз в три-четыре года. Она сама сбежала – в жены. А за жену своего вассала и сателлита Омск, так и быть, заплатит. Как за жену. Неудостоверенного качества. Она только бегает хорошо, а все остальное пока неизвестно.

Новосибирск взял деньги, все равно достаточно основательные, но затаил обиду, а омский прежний хан не затаил, а распахнул аппетит - на новые продукты и приносимые ими доходы. Единственной причиной, по которой он не попытался специалиста отобрать, был вовсе не брак, а соображение, что с этим нужно немного подождать. Время есть. Пусть разработчик привыкнет, постареет, остепенится... В пятьдесят сбежать и начать с нуля тяжелее, чем в двадцать пять. Так что впоследствии в городе Новосибирске очень громко говорили, что хан выкопал себе могилу сам - и что именно посягательство на директора второго тарского R&D, зеницы ока, и стало последней каплей, втолкнувшей Чашникова в мятеж. Так история смотрелась красивей - с их точки зрения - и приобретала внятную мораль, весьма ценимую на просторах Сибири.

Наталья же Александровна, по непроверенным данным, обо всем этом если и слышала краем уха, то забыла, сразу после того, как вычеркнула бывшее омское руководство из банка подсказок "третьего глаза". Потому что была занята: работала. А потом работала. А потом работала. В промежутках - работала с мужем. Иван Чашников пообещал ей сколько угодно задач - и сдержал слово.

***

- В жизни так медленно не ползал. – сказал неблагодарный Король, позволивший себе забыть об обязанностях гостя. Допустим, в городской черте особо скорость не наберешь – хотя кто мешает же проложить тоннель и носиться, как вздумается? – но снаружи, в чистом поле, то есть лесу есть ли причина для шестидесяти километров в час? Измыслить такую Король не мог. По европейской части страны и грузовые-то поезда с такой скоростью ходить перестали, когда он еще не родился, а где же хваленые омские технологии?

- А что не отдыхается? – Наталья Александровна свежа, бодра и даже без оборудования сейчас похожа на умытую утренней росой самку орхидейного богомола. То же сочетание хрупкости, полупрозрачности и уместности с полной уверенностью, что охнуть же не успеешь. – Куда ты торопишься? Чай прекрасный, не трясет… Мало тебе сегодня было?

Тут она наклонила голову, будто впервые увидела.

- Или мало? Или, наоборот, много?

Король, уже обнаруживший, что скорость у поезда точно такая, чтобы поглотители могли полностью гасить шум и вибрацию, упасти степную и лесную флору и фауну от загрязнения и не стоить при этом как чашниковский хвост, пытается понять, много ему было или мало.

Параллельно он смотрит в меню услуг. Жалкий 221 километр до Тары поезд ползет три часа. С замедлением в самых живописных, вот как сейчас, местах. В салон затягивает чистейший утренний летний воздух, пахнущий всеми травами на свете, дальней водой и хвоей. В списке услуг “шкаф, чтобы выспаться”, кинозал, ресторан, водные процедуры, автомат для массажа, игровой терминал и еще два десятка подобных развлечений. Не поезд, а передвижной парк отдыха. Из местной сети он вычерпывает: поезд для отработавших короткую вахту в одном из городов, и начинающих заработанный отпуск. Для более срочных перемещений есть другой.

Вот эта медленная развлекательная гусеница (дикая для уроженца ЕРФ идея) и Наталья Александровна с ее бешеной скоростью речи, мышления и жизни, у Короля никак не стыкуются.

Как не стыкуется с ней и тревожное любопытство: а так ли я все сделала? Не много? Не мало, не быстро, не сложно, не скучно, в нормальном ли ритме? Не сразу до него доходит, что, возможно, у Натальи Александровны он не просто единственный экскурсант, а еще и первый.

Некоторая внутренняя логика в этом наблюдалась. В Новосибирске разработчику Новых экскурсии водить было не по чину, уже или еще, в зависимости от того, какая экскурсия. В Таре к ней наверняка до поры просто не подпускали посторонних – во избежание мести вышеозначенного Новосибирска, дальнейших сманиваний и краж, а также потерь ценного времени. А потом, когда она вполне могла бы стать проводником для особо высоких гостей… Король представил себе, как Наталья Александровна водит по чему-нибудь подшефному, скажем, господина Уэмуру, подавил два приступа хохота и решил, что есть более простые способы вызвать войну всех со всеми.

- Спасибо, - ответил он, - По-моему, на пределе, но в самый раз.

- И что я раньше не водила никого, - удивилась хозяйка, - Даже лаборантам же никогда не объясняешь с нуля. Столько всего проясняется. А там у себя ты кто вообще?

Не держи сейчас Король Наталью Александровну в фокусе максимального внимания, подумал бы - издевается или настолько неумело пытается завязать вербовочный разговор. Но нет, она совершенно искренне ведать не ведала, кто он. Кого ей велели проинформировать. Хорошо хоть, знала из какой части ССН. Наверное, все-таки знала.

- Сотрудник СБ Совета, - отвечает он, и видит, что леди-богомолу это не говорит вообще ни о чем, вплоть до легкой морщинки между сдвинутых в недоумении бровей: какого совета, что такое эсбэ, какой тираж, кто выпускает. И ведь взаправду.

Приходится рассказывать. Приходится рассказывать если не с уровня детского сада - “посмотрите, дети, это цивилизованная часть мира” - то с уровня школьного. Какой Совет. Какие советники. Откуда есть пошел с июня сего года тот совет, а ранее был он, Король, в референтуре господина советника, единственное число…

Лицо женщины напротив преображается - словно кости черепа проступают под загорелой тонкой кожей. Застывает маской.

- Во-олкова, - тянет она, и выпаливает на четыре такта. - Не-на-ви-жу.

Потом Король поймет, что попросту не ожидал, что его заденет - так. Не только неожиданностью выпада, а еще и тем, что ужалила именно она, а может быть, еще и тем, насколько свободно и прямо это было высказано. Наотмашь. И поймет еще, что эти свобода и прямота были заразнее, чем сам он подозревал. Как она забыла, наверное, где и с кем разговаривает - так и он забыл. Позволил себе забыть, зачем сюда приехал и как ему стоит себя вести в интересах дела.

- Дура, - сказал Король, и к глубокому - второй подряд оплеухой - изумлению никакого негодования в Наталье Александровне в ответ не услышал, никакого “да как ты смеешь”.

Вот такое – в ответ на такие выпады – он видел и слышал ровно в одном месте. Дома. Дальше Король подумать не успевает, потому что орхидея и богомол медленно наливается изнутри розовым, желтым и почему-то синим.

– Значит, берем близнецов. Однояйцевых, модифицированных. Росших вместе, не помнивших в детстве, что они разные организмы. Знаешь эти опыты – когда один реагирует на раздражитель, примененный к другому? Вот таких. Им и во взрослом-то возрасте усилия прилагать приходилось. Берем. Инициируем парой, одновременно. Чтобы зеркалили друг на друга. Растим так же. И потом бросаем. Как крыс в горящем лабиринте. Как во время этих… экспериментов на альтруизм. Ладно, не годится Денис в космонавты, проверили – но он же там был не один... – почти шипит она. - На то, чтобы двинуть птенца в нужном направлении, требуется совсем немного усилий и времени. На то, чтобы остановить – вообще ничего. Но эта тварь сидела и смотрела. Получала результат.

- Ты… - после “дуры” возвращаться к “вы” смысла не было, тем более, что ему весь день тыкали в одностороннем порядке. - Ты что несешь?

- Что? - подается вперед женщина напротив.

Король тоже потянулся вперед над столиком, и где-то на середине они встретились практически нос к носу, и он зашипел в ответ: - Тебе кто этого клея в извилины налил?! Ты вообще представляешь, о чем говоришь? Почем это для мастера, такие опыты? Ты себе ногу горелкой отжечь не пробовала без анестезии?

Светлые, прозрачные глаза сканируют его, растворяют, втягивают внутрь. На мгновение ему кажется, что перед ним другое “зеркало” - так тщательно всматривается в него Наталья Александровна. И завершается это исследование неожиданно:

- Правда? Интересно. - И тут же, не меняя тона, мимики, позы: - А на сколько человек мне готовить места?

- Не знаю. – разводит руками Король, как-то странно ощущая себя, - Даже прикидочно пока не скажу. От единиц до сотен.

- Он мне, кстати, ничего не лил, - спокойно говорит Наталья Александровна, - просто всему этому не было и нет никаких других объяснений. Ни разумных, ни неразумных. Мастер их видел. Наблюдал. Ногу горелкой отжечь, говоришь? Там одна подвижка – и выжили бы оба. А так я не знаю, выжил ли Денис. Я уехала, когда они только поступали, потом у меня работа, секретность, потом у них тоже секретность. Он начал мне писать уже в Тару, когда перешел в РЦ. И был как сейчас, ни рыба, ни мясо. Пустой. Я тебе про молекулярное строение рассказываю – у тебя глаза горят, а ты вообще безопасник. Ему ничего не интересно, даже космос у него по инерции, в струе, потому что надо же чего-то хотеть. Это при том, что нас с ними по одному проекту делали, просто их на меньшее число оборотов разогнали и еще там-сям по мелочи. От единиц до сотен? Нет, не годится.

Она так и говорит дальше, не меняя интонации, не разделяя - рабочее сиюминутное и спор вперемешку с воспоминаниями, пока Король не делает ужасную, недопустимую, невероятно непрофессиональную вещь. Пока он не говорит:

- Я устал.

Ничего абсурднее этого в ситуации, когда объект сам, добровольно, течет и делится важным, он не делал в жизни. Наверное. Он почти уверен, что будет потом жалеть. Она много успела сказать, но он даже не запомнил, так, записал на линзу, чтобы потом переварить.

И - странное дело: она улыбается. И еще более странное: протягивает руку, этим своим резким быстрым движением, напоминая ему и богомола, и доктора Энгеля разом - и без спросу, без даже самой крошечной паузы, проводит по лицу, по щеке, задевая кончиками пальцев ухо.

Нет, руку откусить не хочется. Совсем. Ему, к его бесконечному удивлению, приятно. Будто это кто-то свой, домашний и настоящий, как не бывало, как не бывает вообще, даже во сне. Потому что ей – тоже приятно и она тоже ощущает непрошенное свойство. Чужие говорят ей неправду и не расслабляются в ее присутствии.

Наталья Александровна внимательно смотрит на него – и замолкает. Совсем.

***

Иван Иванович Чашников провел день после приезда как образцовый средневековый монарх. В окружении свиты, на людях - и всецело в их делах. Включая даже те мелочи, которые он обычно с возмущением отфутболивал ниже по цепочке: я вам хан или сантехник? Но не сегодня. Сегодня шуршание вокруг было идеальной защитой – и от московского наблюдателя, и от тех своих и совсем своих, кто желает знать, что происходит, к чему это внезапное возвращение, что за суета вокруг Турфана и каково, вообще, положение дел. Потому что сказать им пока было нечего.

Перевалив уральский хребет, Чашников окончательно уверился: мастер его жив. Это были хорошие новости. Все остальные получались плохими. Мастер не может отозваться. Аккуратный зондаж территории ничего не дал. С зондажом еще нужно было извернуться, чтобы не выдать себя – поэтому пара псевдосапсанов, поохотившихся на ящериц над расположением базы, была вполне натуральным ниппонским продуктом. Таких птичек – с сильно урезанным функционалом – Ниппон охотно продавал вассальным княжествам материка. Так и эту пару некогда вполне законно продали в Чэнду, а тамошним хозяевам было отчего и зачем засылать наблюдателей на северо-восток. Не будешь посматривать – завоюют и не заметишь. Так что птички потом легли на обратный курс на юг – и даже если их кто-то пометил, ничего не узнал бы, потому что данные с них сняли бесконтактно, в полете.

Только толку от данных оказалось чуть. Лаборатории, конечно, сидели глубоко под землей, где сапсаны ничего рассмотреть не могли. Упущенная желтоусым соколом «ящерица» обнаружила, что все тамбуры – закрыты. Плохо закрыты. Оговоренных травинок, соломинок и прочих датчиков и маркеров на месте не обнаружилось. Но и все. Внутрь попасть не удалось, а верхняя база оказалась пуста и безлюдна – и вот она-то, в отличие от нижней, была разгромлена открыто, показательно.

Иван Иванович был почти благодарен хороводу дел – хану, даже такому как он, не подобает лезть на стену и крушить ее же хвостом. Получалось, что он сам загнал себя в ловушку: слишком хорошо спрятал лабораторию, слишком крепко закопался. Теперь, чтобы явиться туда с ломом, вскрыть тамбуры и понять, кто это был, зачем приходил, что узнал – ему нужны были основания очень серьезного свойства. Через примерно неделю эти основания у него появятся: родной мастер десять дней не отзывается – это достаточная причина, чтобы вывернуть наизнанку все тамошние холмы и превратить подземную систему ирригации в надземную… но есть ли у него это время? И может ли он себе позволить демаскировать базу – а вдруг налетчики нашли не все или, наоборот, оставили что-нибудь лишнее?

Самое главное, самое-самое – это даже не «что?» Это «кто?» Иван Иванович все больше сомневался, что обязан визитом господину Карбини. Слишком чисто сделано, а ведь не такая простая задача. Это только кажется, что сухая степь – пуста. Там и две тысячи лет назад хватало глаз, а сейчас, когда часть глаз была механической, а часть принадлежала хорошо оборудованным зверям, пройти незаметно и столь же незаметно уйти стало делом, непосильным большинству. Явиться в гости на чужую территорию, на прекрасно охраняемый объект, снабженный всем, что только мог выдумать город Омск, распотрошить этот объект и испариться – и чтобы никто ничего не видел, ни суслики, ни птицы, ни спутники? Чтобы сплетня не пошла в первые же сутки? Чтобы налет обнаружили по молчанию?

Не было у Карбини в Синьцзяне таких людей или нелюдей и взять их ему негде. Зато такие умельцы имелись у Ниппона. В достаточном числе имелись, чтобы кого-то из них отвлечь от внутренней войны. Были и у Москвы – но здесь у Чашникова не стыковалось ничего. Если все-таки Фаттахов, если все-таки знают… почему они отпустили его домой, к своим, в Омск, откуда его армией не добудешь?

Иван Иванович Чашников всю свою жизнь, и первую, и вторую, особенно вторую, был существом, движимым эмоциями. Без них, “без души”, любое дело для него было мертвым, любое общение - вынужденным и мало выносимым. Он предпочитал ненависть скуке, а добрую вражду вежливому равнодушию. Как ни удивительно при такой организации, в собственных чувствах он разбирался крайне плохо, наощупь, с трудом. Собственно, по большей части он в них не разбирался, а просто жил, работал, влюблялся, ссорился на этом топливе.

Так что параллельно с печалью по делам рабочим он испытывал какие-то неясные и неявные ему самому, но очень сильные и скверные чувства по поводу утреннего разговора, и ясно ему было только одно: разговор он этот слил. Начисто. Непонятно почему так казалось - вышел же живым, непонятно, где, что и когда именно пошло не так, ведь вроде бы сказал наконец все, что хотел сказать давным-давно. Этим. Гадам. Мерзким.

Особенно непонятно было, почему гады мерзкими больше не казались. И гадами не казались. И вообще… противниками - желающими иного пути - остались, конечно же. Остальное… куда-то делось. А должно ведь было наоборот? После ссоры? После успешно выдержанной им атаки втроем на одного?

В общем, Иван Иванович пребывал в предельно расстроенных чувствах. В смысле буквальном: был огорчен, и в смысле переносном. Был расстроен, как музыкальный инструмент, попавший под гусеницы чего-то очень тяжелого.

Если бы у Ивана Ивановича имелась возможность выйти вон и выключить все, он нырнул бы в лабораторию, где законы ему понятны и где даже неопределенность была привычной, родной, преодолимой. По ходу работы, расстроенный инструмент потихоньку поднялся бы на подгибающиеся черные ноги, встряхнулся, восстановил черно-белые зубы, зарастил струны, подкрутил колки… Сутки спустя над заливом, в фоне, звучала бы привычная джазовая импровизация – а сам рояль, то есть Иван Иванович Чашников, знал бы, в каком мире находится и на каком месте стоит.

Но не было у него такой возможности – проект проникновения в собственную секретную лабораторию за него никто сочинить не мог. Даже Денис не мог, потому что самого важного Денис не знал. Не по недоверию – просто хранить такую тайну в голове, куда в любой момент мог дотянуться мастер Дениса, Аркадий Петрович Волков, представлялось излишним риском даже для Чашникова. Когда Волков погиб, а объединение с ЕРФ внезапно встало на порядок дня, Чашников опять промолчал: у Дениса появилась возможность вернуться в небо, а, рассказав, Чашников уже не смог бы его отпустить. Не с этим знанием. Потом не хотел говорить в Москве, не хотел каркать. Вообще - не хотел. И теперь остался один на один в полном тумане – снаружи и внутри.

Так что к ночи господин Чашников окончательно перестал понимать, чего от него хочет невидимый и неведомый враг и чего хочет он сам. Еще у него время от времени возникало абсурдное желание позвонить в Москву и рассказать все Фаттахову. Опиралось оно на невесть откуда взявшееся после того разговора убеждение, что Фаттахов не только поймет, о каких серьезных вещах идет речь, но и защитит “Лист-второй” – и воспользуется им. В свою пользу, конечно, но главное – применит. На этой стадии Иван Иванович заново осознавал, насколько у него все внутри перемешалось, выметал из головы дурацкие мысли (большой старинной хозяйственной метлой) – и возвращался к операции. Тут требовался десятикратный запас прочности, а поскольку сам Чашников в делах безопасности был полным дилетантом, отвлекаться было нельзя.

Хан Омский всю жизнь был из тех, кто думает руками и глазами. Визуализировать и настраивать себя его научили очень хорошо, но поздно - а привычка раскладывать перед собой мелкие предметы осталась. В Москве он так не делал, в Москве он опасался, что подсмотрят, расшифруют, вычислят - и было ему в Москве тоскливо, и не работалось совсем. Здесь он выставил очередного посетителя, по правде говоря, попросту облаяв, “что вы за люди, ни одного дела не можете сделать, ни одной свары сварить сами по себе, выгнать бы вас всех в лес, там вам самое место”, и принялся распространяться по столу.

Вот этот стакан, резной, деревянный, еще пахнущий немного смолой - база. Вот эта каменюка, как ее, а, да, пресс-папье, а по-нормальному просто красивая отполированная каменюка с узором на распиле - пусть будет господин Кастро, а нет, много чести ему, пусть это будет господин Фаттахов. Господин Кастро у нас будет вот, точилка. Для настоящих деревянных графитовых карандашей, одного из дорогих продуктов омского экспорта, настоящая стальная ручная точилка. Пучок карандашей - разнообразные конкуренты. Блюдце ниппонской работы с надколотым и починенным краем - это, само собой, Ниппон. А эта россыпь кедровых орехов, стало быть, террористы-переселенцы.

Господин Чашников заточил карандаш. Раздавил один орешек точилкой. Поставил стакан на блюдце. Поставил в него карандаш. Потом все карандаши. Ядро орешка растер между пальцев и позволил ему впитаться в кожу. Убрал со стола пресс-папье. Взвесил в руке, поставил обратно. Подумал, что хорошо бы залезть под стол, свернуться там в позу зародыша и завыть тихонечко. Не думалось ему. Не складывалось.

Пять минут спустя он укладывал блюдечко на стакан, сыпал сверху орехи, переворачивал точилку боком и выкладывал поверх нее из карандашей основу для шатра. Все равно не складывалось.

Внутри залив затянуло туманом, на переезде горел красный – проезд закрыт. Потом пошел снег. Не настоящий, а тот, что возникал раньше, когда в канал набивалось слишком много помех. Тут помехам извне было взяться неоткуда и Иван Иванович наконец осознал: не сочиняется и не строится ему потому, что он сам не знает, чего хочет.

Вернее, знает. Он хочет назад. Во времена до суслика, а лучше – до карбиниевского доноса. В ситуацию, когда секрет надежно укрыт, находится в безопасности и может подождать полгода или пару лет до поры, когда Чашников вернется и доведет уже рабочий тричетвертифабрикат до состояния, когда его можно будет выпустить в мир, не опасаясь накладок, сбоев, индивидуальных реакций и перекрестного опыления.

Он хочет не просто выяснить, кто – а сделать так, чтобы вторженец ни в коем случае не понял, что именно нашел, и не связал найденное с ним, с Чашниковым. Спастись, а потом обрезать все концы, чтобы никто вообще ничего не узнал сейчас и не смог вычислить потом. Включая тех самых – потому что именно они некогда одарили его заготовкой, из которой вырос секрет.

Иван Иванович поставил карандаш вертикально на кедровый орешек, отпустил, проследил за падением – неудивительно, что при такой постановке задачи она отказывается решаться. Сделай мне русалку, чтобы летала в облаках в кипятке, причем, не завтра, а вчера.

Что ему нужно на самом деле? Программа-максимум: возможность остаться на месте в почти прежнем статусе, продолжать работу потихоньку – и выпустить подарочек в самый лучший, самый безопасный для этого момент. Программа-минимум: не меньше двенадцати, а лучше восемнадцати, месяцев, посвященных только доводке, ресурсы, позволяющие ее осуществить, и сохранение тайны на это время... и только на это время. Дальше никакая секретность и никакая защита уже не потребуются, потому что будет поздно. Необратимо.

Но даже эти предельно практические цели из нынешнего положения недостижимы. Иван Иванович прикусывает карандаш – непростительное обращение с ценным и полезным инструментом… Дальше он проваливается во вкус смолы, графита, высокой температуры, горящего леса, его засасывает как в воздушную воронку во время пожара. Потом Чашников с недоумением смотрит на оставшийся в руке печальный пенек, которым даже старшему писать решительно неудобно. Перекатывает внутри вкус. И смеется.

Потому что часть ответа на нерешающуюся задачку, как в детстве, как потом в подмастерьях, как в университете – это другой и очень простой вопрос. Если в голове туман, а в работе из А вместо Д следует четвертая производная от ежа – нужно вспомнить, когда в последний раз ел. Или спал, но ел – вероятнее. В его случае ответ известен. В июне он ел, в самом начале. А сейчас середина августа.

Мастер с самого начала требовал, настаивал, вбивал – в том числе и буквально: можешь не охотиться, не охоться. Чем дольше, тем лучше. Духов нельзя баловать, им нельзя давать командовать, потом беды не оберешься. Разбаловавшийся дух - это не зажиревший конь. Из него аппетит потом годами выгонять приходится – и у большинства не получается. Мастер учил, как отвлекаться, как забывать о голоде, но не до конца. Не так, чтобы опасно ослабеть или потом неожиданно для себя сорваться на первую попавшуюся добычу. Держать свое желание близко к дому, но снаружи, за пологом юрты. Не видеть, но слышать и ощущать, как оно там.

Чашников думает, что учить дурака, только портить – вот, научили, называется: так оголодал, что загрыз и сожрал невинный чертежный карандаш. Упырь. А всего-то дела, съездить за город, найти какого-нибудь подходящего варнака или там хунхуза с дымком… и наверняка появятся какие-то ответы. Ради вдохновения Чашников тоже не ел. Никогда. До сих пор. Вдохновение рано или поздно приходило само: работай, долби – и придет. Но сейчас у него не было времени.

Иван Иванович доел карандаш – не пропадать же добру, высыпал партизанские орешки обратно в ниппонское блюдце и вышел из кабинета через окно. Его стены – ему и ползать.

И не было ему удачи ни в ту ночь, ни в следующий день, ни в следующую ночь - как назло, вся возможная добыча разбежалась, кто куда. Откочевала, отползла и попряталась так, что за доступное ему время он никого заохотить не смог. Пришлось возвращаться несолоно хлебавши, да и вообще ничего, кроме воды из ручья не хлебавши. Так что возвратился хан омский в самом что ни на есть упырском настроении: зол, голоден, раздражен. Ситуация с базой за время его отлучки не прояснилась, мыслей новых в голову не пришло, окружающие не поумнели и полезнее не стали, выносить их всех было вдвойне затруднительно…

А выносить приходилось. То Наталья, свет очей его, свалилась на голову и полчаса выедала мозг чайной ложечкой на не самую приятную тему: что чувствует старший, теряя птенцов, а опасно ли оно, а больно ли - и поди пойми, зачем сдалось ей именно это и именно сейчас, а попробуй не ответить, когда ей впилось. То москвич Король пришел доедать то, что осталось после Натальи - то есть, спинной и частично костный, - как это, мол, вы, Иван Иванович себе представляете, я у вас тут полевой госпиталь разверну, что ли? В качестве директора притом? В вашем городе?

Москвича Чашников облаял, доступы ко всему необходимому для организации госпиталя дал и велел идти работать. Сам же в очередной раз уставился на расклад. И тут прозвучал сигнал входящего вызова и ситуация радикально переменилась.

***

Город Омск на слиянии двух рек строила когда природа – со всей поймой и надпойменными террасами; когда войны, смуты и Полночь, перемещавшие заводы, возводившие земляные валы, выжигавшие деревянные дома и вымораживавшие многоэтажки; когда разнообразные правительства и местные жители, а когда никто – само заводилось. Потом оно проросло грибницами подземных магистралей и мостов, заросло сверху садами – и ханы омские немало удивились бы, узнав, что их столица в почти полном составе сбежала с любимой Габриэляном советской книжной иллюстрации: пятидесятые-шестидесятые годы двадцатого века, раздел «фантастика». Разве что улицы были поуже, чем на старых картинках – климат не тот, а накрывать улицы куполами в Омске не любили, не Норильск чай. Но Омск был равнодействующей многих сил, а чтобы увидеть Чашникова, нужно было побывать в Таре. Тару Иван Иванович принял в состоянии чуть-чуть отступивших мора и опустошения и там ему никто под руку не лез.

Теперь на нижней террасе стоял город. Очевидно сибирский, низкоэтажный, с неразмеченными улицами и магазинами без вывесок – кто в наши дни читает номера домов и имена магазинов глазами? – пастями зимних переходов и драгоценными камнями датчиков посреди резных наличников. На сибирский вкус - слегка провинциальный. Взгляд московский же вполне осознавал, что видит – укрепрайон, который не возьмешь с налету. Ни с земли, ни с воздуха, ни из-под земли. Стихийным бедствием тоже возьмешь не всяким. А на верхней террасе, кроме пристани с терминалом и сияющей Успенской церкви (что значит «снесли»? написано, что была, значит восстановим) – не стояло ничего. Мягкие холмы. Рощицы. И только кое-где из холма смотрит выпуклый глаз какого-нибудь подземного кита – окно дневного света, да можно угадать, что когда-то вот здесь почвой был приречный лесс, а теперь с ним что-то сделали, чтобы он выдерживал нужную тяжесть. Лаборатории и заводы.

В городе Омске цитадель имелась, по старой памяти – и использовалась, в основном, как общежитие. В городе Таре цитадели не было никогда. А вот большая часть увиденных городских домов оказалась оборудована помещениями для перестроенных. Нет в семье таких – можно соленья хранить, грибы растить или на что другое полезное использовать. Есть – тоже можно соленья хранить, перестроенный много места не занимает. Можно. Но невежливо. Хотя, конечно, большей частью это не для своих, а гостей принимать, если понадобится. Мало ли что. Верхняя гостевая и нижняя гостевая в приличном доме всегда должны быть. Приедет в командировку или на стажировку молодой перестроенный, поселят его у кого-нибудь по желанию или разнарядке и будет гость спать в нижней гостевой, ничего не опасаясь. Потому что – чего можно опасаться в городе Таре внутри периметра, кроме, естественно, погоды?

Зеленый флажок с горностаем светится над пристанью. Не уверен – не приставай. Загрызу.

Вот после этой Тары, с ее инженерной паранойей, помноженной на безудержное удобство и отсутствие любых ограничений, не завязанных на эту самую паранойю, Король окончательно перестал понимать, откуда у Тимура Ирековича с Иваном Ивановичем образовалась такая взаимная идиосинкразия. Если бы Тимуру Ирековичу дали инженеров и сказали построить город при научно-производственном комплексе высокой опасности – он бы, наверное, построил Тару.

А если бы ему вот так вот выдали ключи и доступы к ресурсам с пожеланием, если вежливо - идти, чувствовать себя как дома и ни в чем себе не отказывать, он точно был бы счастлив, следом подумал Король. Когда перестал бы искать подвох. То есть, далеко не сразу. Потому что не бывает в реальности такого счастья, не бывает, и если тебе что-то такое предлагают, то, для начала, делают из тебя алиби перед ССН - “осуществлял все это личный полномочный представитель главы Совета” - а, в продолжение, наверняка испытывают как Морозко в сказке, и коль зарвешься, то покажешь себя не Настенькой, а Марфушкой, и огребешь соответственно. И помимо этих двух факторов тебя, кажется, крадут и сватают. Поскольку послали их с Натальей Александровной по одному адресу и в одних выражениях делать одно дело, не путаться под ногами и не злоупотреблять самым ценным ресурсом хана - терпением.

Это, конечно, если смотреть в суть сообщения, а не на форму его. На форму же Король смотреть больше не собирался. Хватит, посмотрели уже, и зашли куда-то совершенно не туда, о чем он уже сообщил Габриэляну раз и подтвердил теперь второй. Вместе со всеми подозрениями не только насчет алиби, это-то понятно, не только насчет чрезвычайной жадности персонала Натальи Александровны до получения его, скажем так, проб биоматериала естественным путем, но и насчет самой Натальи Александровны. Насчет посыла “пойти обоим заняться делом наконец”, что в силу отрицательных организаторских и управленческих способностей самой ханши означало теснейшее взаимодействие на ближайшую неделю. Минимум неделю.

Наталья Александровна была гениальным изобретателем, но ответы на простейшие вопросы о пропускной способности лаборатории, о запасах веществ, о переносимости процедур… о количестве коек, в конце концов, из нее приходилось тянуть клещами. Она о таких вопросах просто никогда до сих пор не задумывалась. Не нужно было. И в процессе этих вытягиваний клещами они с Королем как-то не просто притирались. Срабатывались тем странным притягательным и немного томительным образом, о котором он даже подумать не мог, что за пределами команды может быть так. Может стать так с кем-то посторонним, и скорее враждебным в политическом отношении. Хотя с политикой вторая жена омского хана была еще больше не в ладах, чем с вопросами про койки и пайки.

Но вот окружение ее, привлеченное по ходу дела, не отличалось эпическим равнодушием к тому, что происходит за пределами лабораторий, прекрасно разбиралось и в политике, и в финансах, с энтузиазмом обсуждало, на что приспособит будущий госпиталь после того, как тот выполнит свою противозаконную функцию. Служебную принадлежность Короля они тоже определили с налету… и что? И ничего. Сказал Иван Иванович сменить личность десятку дюжин приамурских партизан – значит сменим. Прислал на то сбшника из Москвы, значит имеет резоны. И что толку от этого сбшника шифроваться, если ему уже все не просто официально показали, а разъяснили по микрону на самом высшем уровне? А уж если с этим сбшником можно почти без поблажек разговаривать по делу, то какая разница, кто он там – вопросы секретности явно решены, а так… у всех свои недостатки. Так что пределом отрицательных эмоций, с которыми Король столкнулся и в Таре, и в Омске, было раздражение, что отвлекают от работы.

Как и с Чашниковым, кстати. Ничего во время разговора хан Омский не скрывал, а просто был сильно голоден, на кого-то прилично зол, раздражен, расстроен и при этом мечтал, чтобы Король убрался, наконец, исполнять и дал Чашникову нырнуть обратно в никак не решающуюся рабочую задачку. Король почти видел ниточки конструкции, где-то уже выстроенной, где-то перемешанной в пьяную паутину, а где-то отсутствующей совсем. В общем, вылитый Габриэлян, когда планирует какую-нибудь сложную гадость – разве что воспитан нефтеперегонным заводом… и то сказать, где вы видели нефтеперегонный, имеющий представление о такте и дистанции?

C третьей стороны, где вы видели нефтеперегонный, который в ответ на сообщение, что ему нужно будет произвести совершенно противозаконную операцию над сотней с лишним человек – и что для того, чтобы сделать это достаточно быстро, потребуются мощности госпиталя, отправит вас строить этот госпиталь, даже не попытавшись поторговаться и не спросив, почему нужно именно столько? Ответ – в Омске.

Нужно же было, потому что граждане из Тынды отозвались наконец и сообщили, что у них у самих людей, нуждающихся в бронебойной новой личности немного, меньше двух десятков. А вот среди местного населения обнаружилось не меньше девяноста – пока – человек, за которыми, помимо бегства в Сибирь (что по меркам ССН – глупость, но не преступление), числилась всякая асоциальная и противоправная деятельность. Ну и те, кто сбежал, желая отделаться не от гурманского, а от научного или коммерческого интереса. Обычно власти ССН мирились с сибирским «правом убежища» и смотрели на такие вещи сквозь пальцы. Но если они начнут шерстить район в поисках «Небесной справедливости» - и не найдут ее, то мало ли кто захочет ухватиться за то, что как раз найдут. Желаете сотрудничества от нас? Желаете, чтобы мы согласились на перемену личности в ситуации, когда все наши данные окажутся в руках как минимум руководства СССР и одного из самых отпетых сибирских кланов? Помогите нам в этом вопросе. В просторечии – ультиматум. Не то, чтобы Король был против. Наталья же Александровна оказалась совершенно за. Решительно. Столько морских свинок, с такой вариативностью, с такой возможностью испытать все варианты разработок… да вы шутите. Дайте еще столько же и желательно с горкой. Размещение, логистика, синхронизация - сами разбирайтесь, это не к ней.

Так что Король, выходя и прикидывая необъятный фронт работ, вдруг поймал себя на знакомом по первым годам референтуры состоянии восторга и ужаса и на совершенно незнакомом чувстве, что у него тут внезапно образовался… коллектив, в котором он – в отличие от СВР и компании собственных подчиненных по СБ Совета – чувствует себя естественной частью. Коллектив и первый настоящий собеседник за пределами команды за, страшно сказать, одиннадцать лет.

Он поглядел на зеленоватые плитки коридора и проникся большим уважением к Ивану Ивановичу Чашникову. Самая лучшая попытка вербовки, которую он видел в жизни своей. За те же самые одиннадцать лет.

***

Иван Иванович смотрит в экран - а с экрана на него смотрит заместитель, московская правая рука. Бывшая омская правая рука, но теперь уже окончательно ясно, московская. Специалист по столичным делам. У специалиста по столичным делам слегка встрепанный вид, челка падает на лоб, и он ее смахивает, еще не успев начать разговор.

Из чего Иван Иванович делает вывод, что разговор будет не разговором, а спектаклем. Импровизацией для подслушивающих на уровне большой СБ Рыбака и малой СБ Габриэляна.

Несколько минут спустя, выслушав доклад Дениса, он вполне естественно орет и матерится. Обвиняет Дениса в сексуальных пристрастиях, которые уже лет сто как не считаются сомнительными, особенно для вампиров. Неоднократно обвиняет. Искренне, потому что история про Овчинникову и ее обиды оказывается для него полным сюрпризом. Наигранно, потому что плевать ему, что там именно померещилось или нет старой противнице, важно, как она поступила в итоге, а поступила она как полная свинья. И уже не в первый раз, вспоминая "хунхузов", так удачно и своевременно напавших на машину ценного специалиста. Денис там, не Денис, птенцы, не птенцы - никто не заставлял ее устраивать все это оскорбительное представление и переносить злость с нее на Новых он не собирается.

В общем, орет, как и положено орать начальству, обнаружившему, что в его отсутствие родич и подчиненный проявил дурную инициативу по пустяшному вопросу, затем проявил редкостное провинциальное дуроломство же в выборе исполнителя – «Тюлькин! Да даже я слышал про этого урода! Он сам себя подставил бы за пять копеек, а тебя – за одно удовольствие!» - а потом попался этому исполнителю на крючок как полный лосось и даже хуже – лосось хоть на крючок, а не на все камеры всем конторам. Профессиональное несоответствие, как оно есть. Этот гнев тоже почти настоящий, потому что на этот раз Денис свою работу сделал как-то особенно правой ногой за левое ухо. Возможно, того требовали московские обстоятельства. В любом случае, нынешняя покаянная речь – это фактически отчет о том, что Карбини мертв, точно, окончательно, с большим набором последствий, которые отвлекут всех – от Кастро до СБ Совета – от буквально любых событий. Как минимум на неделю.

Смерти Карбини Чашников рад и самой по себе, и не скрывает этого - напоказ, для всех, кто будет смотреть запись. Иначе было бы странно. Даже если европейский дурак не имел отношения к атаке на лабораторию и пропаже мастера, он все равно трижды завзятый европейский дурак, уже дважды заводивший всех на минное поле безумными своими инициативами. Одной непредсказуемой, неперевариваемой опасностью стало меньше. В самом крайнем случае, думает Чашников, Карбини послужит ценным алиби: я не мог грабить банк в городе N, я был занят убийством в другом месте. Почему-то необходимость обеспечивать себе какое угодно алиби вызывает у Чашникова ровно столько же энтузиазма, как идея позвонить Овчинниковой и извиниться перед ней. Было, не было – взять и извиниться, предложить компенсацию. Вогнать в ступор и на время тоже вывести из игры…

Иван Иванович обзывает Дениса сопляком, поленом, синеногой олушей и выпью болотной - ну надо же, сам Овчинниковой нагадил, да не важно, нагадил или нет, важно, что она подумала, сам промолчал, сам задумал месть ужасну. Доза клоунады выдержана так, чтобы не отличалась от московского его поведения. Иван Иванович дает Денису злобные обидные распоряжения, включая: «И во все эти их злачные места ни ногой, детсадовец хренов, медом ему там намазано, мститель недоношенный, прямо бэтмен, любой паршивый террорист его левой задней делает…» - и думает про себя, что ему бы самому не помешал толковый совет, а по-хорошему, и пошаговая инструкция, но Дениса после этой истории точно нельзя вовлекать в дело с лабораторией: из Москвы его не выдернешь, а в Москве он слишком открыт для противника.

Денис изображает для непременных наблюдателей всю гамму чувств от той самой обиды до стыда и неловкости – и ясно, что свяжется по нормальному безопасному каналу, как только у него появится настоящая информация. В частности, о том, что означало явление СБ Совета в паршивую «Бабочку», с учетом того, что непосредственные приказы наружному наблюдению и группам захвата отдает человек, который недавно от Чашникова вышел.

Потом Иван Иванович вызывает Фаттахова. Интересно ему одно – попросят его вернуться обратно в Москву или нет. Если да, значит передумали и хотят, как минимум держать под рукой, в зоне досягаемости. Ситуация немного прояснится, пусть и в неприятную сторону. Если нет, Чашников останется в тумане – но с развязанными руками. Он звонит и слышит очень громкое «нет».

***

Король получил полную сводку о происшествии в «Бабочке», еще находясь в здании. Нет, вовсе не в здании Цитадели, а в низком, извилистом, желто-зеленом – и чешуйчатом, как же иначе – главном корпусе городского совета, призванном символизировать реку Иртыш. Получил, внимательно все выслушал, поговорил сначала со своими людьми из усиления, потом с Габриэляном. И постарался немного задержаться внутри. Не тащиться же обратно, когда господин Чашников освоит происшествие и пожелает устроить скандал: если он случайно невиновен – за возмутительную атаку на родича и подчиненного, а если виновен – то же самое, но во имя алиби.

Иван Иванович, однако, ни назад не вызвал, ни сам не нагрянул и вообще никакого интереса к происшествию не проявил, а единственным сообщение от него уведомляло, как и куда обратиться - не за финансами, а за человеком, который будет ими заниматься. Отплатил за королевскую вежливость полным пренебрежением. Так что Король двинулся по госпитальным делам, а новые параметры дела московского – включая великую битву за тело Клавдия Тюлькина и запросы на консультации по характеру Тюлькина же – валились ему в систему как обломки и осколки дальнего извержения. Стоит себе где-нибудь Кракатау, а материал из него разлетается в радиусе трех тысяч километров.

Но больше всего – когда он не погружен в нужды будущего госпиталя или нутро Клавы – Михаила Винницкого занимает Денис Новых. Потому что отпечаток, оставленный им в Омском ханстве странен донельзя. Примерно сорок процентов сталкивавшихся говорят о Новых с такой теплотой и восхищением, с каким о Чашникове не отзывается даже персонал лабораторий. Остальные уходят на дистанцию и становятся очень осторожны в выражениях. Допустим, для них Король - чужак, да и времени прошло совсем немного – но прочее начальство и неначальство окружающие могли костерить как угодно, анекдоты рассказывать, сплетнями делиться, полностью игнорируя статус столичного засланца. Только о Новых как о мертвеце – либо хорошо, либо ничего. Снаружи. Внутри там страх, злоба, недоумение, неприязнь, а чаще всего – застарелая судорога из ненависти и выученной беспомощности.

Наталья же Александровна секретов не таит, руками разводит: всегда младший из близнецов был умом и мотивацией слегка обижен, а после не то инициации, не то аварии с пожаром, дело стало совсем швах – не брат, а одно расстройство. Спасибо, Иван его хоть к делу пристроил, которое ему не противно.

Король недоумевает: может быть, их там и правда двое, а лучше – трое? Дениса Новых он, конечно, «надевал», хотя снять личность с одного-двух раз, а тем более понять, что именно срисовываешь – задача не из самых простых, особенно если пришлась на время довольно интенсивной работы. Тем не менее, надевал, ходил, чувствовал, пусть и в виде урезанном и фрагментарном. Мог сказать, что под всей этой искренней любовью к жизни и симпатией к окружающим, слегка усиленными и исходно, наверное, заученными, но теперь просто образующими фон, под всеми этими умениями и удовольствием от них, под старой обидой, тоской и отчасти ненавистью – быстрая реакция, превосходное комбинаторное мышление и отличных размеров зубы. От рыбы-удильщика. О качестве зубов можно было, впрочем, догадаться по той строке анкеты, где указан мастер. Аркадий Петрович беззащитных птенцов не плодил.

Недостатка ума, мягко говоря, не обнаруживалось. Недостатка мотивации – тоже. Но, что еще важнее, рассматриваемый изнутри Денис Новых был уязвим ровно в одном месте – там, где располагалась та старая история – а во всем остальном мил, уравновешен и не склонен портить жизнь окружающим вне рабочей необходимости. Чтобы этот образец здравомыслия умудрился стать неупоминаемым лицом? И где? В Омске, видавшем, прямо скажем, всякое. Конечно, чтобы сделать такую карьеру, даже с протекцией Натальи Александровны, нужно было драться и интриговать и делать это хорошо. Но тот же Чашников занимался тем и другим, порой с некоторым перебором, а его здесь не боялся вообще никто. Вернее, не боялся этим, липким нефтяным страхом, как сумасшедшего с бритвой.

Это соображение Король тоже отослал в Москву – вместе с новостью, что Иван Иванович вернулся незадолго до происшествия, а до того ходил на охоту, и прошлой ночью тоже. Совершенно безуспешно ходил – или «ходил», что само по себе странно. Не найти по сибирскому лету подходящий объект, ну хотя бы для алиби?

Когда уже днем с Королем делятся всей суммой данных по убийству Карбини, он думает, что вся эта история с карбиниевским доносом дала им немного форы в отношении Тэндэ и “Небесной справедливости” - и они эту фору бездарно загубили. Теперь придется разбираться без нее.

Мало кто поверит, что треклятые террористы замешаны в самом убийстве – особенно после того, как «нашлись» сьемки клавиной прогулки. Но вот связь «Справедливости» с Кузьмичевой очень быстро всплывет и вызовет вопросы. Еще Король был уверен – обманчиво плавной клавиной походкой, нехорошей тяжестью внутри, хихиканьем, которое не оценил бы Бабель – что веселье на этом никаким образом не закончится. Тюлькин знал о подполье много, знал достаточно, чтобы прожить полвека, чтобы, кстати, некогда найти ту самую «Справедливость» и организовать личную встречу, но он же не суд. Он никак не связан интересами истины. Он связан только собственной природой, а природа хочет, чтобы его не забыли. Праздника души желает природа, именин сердца: с обширной свитой, пожаром, погромом, протестами, котлетами из полиции и самоутоплением принцев в мальвазии и прочих субстанциях – чтобы было над чем посмеяться.

Так что Тюлькин непременно должен был сочинить и крепко обложить доказательствами десятка два взрывоопасных слухов. Как минимум. И если кто надеялся, что Тюлькин обошел вниманием главные события весны… то Король-то твердо знал, что надежды это зряшные. Все мыслимые версии всего всплывут – и в вариантах максимально вредоносных. Вернее, максимально вредоносных, доступных тюлькиновскому воображению. Королю в состоянии Клавы крайне претила мысль, что до реальных обстоятельств смерти господина Уэмуры, например – то есть до старлея Марченко с контейнером настоящих елочных игрушек – ничьему воображению было все же не дотянуться. А вот наклепать параноидальных историй и про Уэмуру, и про Волкова, и про связь всех с террористами, а террористов со всеми, и пугалку сочинить, что все нынешние происшествия это только подготовка к грядущему устранению Кастро – это легко, просто и фактов под гипотезу можно подобрать как грибов по осени.

От такого счастья «Небесную справедливость» не просто начнут искать – мало ли их раньше искали - их станут искать по адресам, с которых можно выйти на настоящие. Станут - даже если СБ Совета удастся перехватить все посмертные «подарочки» Тюлькина, а это, рассудил Король – неумеренный и неоправданный оптимизм.

Ну и сами же граждане партизаны, несмотря на все своевременные предупреждения и заверения, отменно могут решить, что вся эта история – провокация, призванная не оставить им выхода. Бросайтесь, мол, в объятия Чашникова, а то ваши прочие базы – далеко, а времени на переселение - никакого. И примутся же они уклоняться от объятий, со всеми вытекающими, включая возможное попадание не в те руки. А есть еще проект биологического оружия – ныне похороненный, но еще недавно активно существовавший, и если где-нибудь всплывет еще и это… в общем, двадцать первое июня, пошедшее по сценарию Хошабы, сразу начинает казаться привлекательным.

***

Господин Чашников не вернул Короля и не обсудил с ним все случившееся в Москве по одной простой причине: он не чувствовал себя достаточно уверенно для прямого вранья при взгляде глаза в глаза. Москвич был умен, вся его команда была умна и почти сверхъестественно везуча, а Иван Иванович всю жизнь не очень-то хорошо умел врать, скрывать и притворяться, не обманув предварительно самого себя. Его еще хватило на концерт для Рыбака, под заведомую прослушку, но при мысли о разговоре с этим рыжим шерсть вставала дыбом и звериное чутье, которое редко его подводило, реже, чем все фантазии и расчеты, велело затаиться, забиться поглубже в нору и не отсвечивать.

Увы, он не задумывался о том, что это же самое чутье заставляет зверей забиваться в нору при пожаре и задыхаться там от дыма, поскольку прыжок через огонь пугает гораздо больше смерти.

Итак, он не позвал Короля на разговор, потому что никак не мог продумать себе роль и поведение на случай полной невинности и нанесенных его помощнику оскорблений слежкой и обвинений. Был уверен, что в разговоре допустит несколько вопиющих ошибок и сам предоставит компромат на себя. А нет разговора - нет и подозрений. С этой не вполне утешительной мыслью он постарался загрузить себя работой, закопаться в текучку и рутину, решить все, что накопилось в Омске с июня и требовало хоть какого-то его участия. При этом он, конечно, был вынужден утроить внимание к событиям в Москве, к шевелениям вокруг его персонала, вокруг анклава и особенно вокруг Дениса. Необходимость этой имитации ему все же была очевидна.

Наконец Денис вышел на связь во второй раз, уже по-настоящему закрытую, с разового канала из такой дыры, в которой его действительно не могли подслушать - ну или сам помощник был в этом достаточно уверен, чтобы подать сигнал “все свои”. Он скинул запись визита на Лубянку, кратко резюмировал, что его подозревают крепко, практически не сомневаются, и похоже, что песня его спета - но нет ни одного признака, что в Москве знают о пресловутом суслике, с которого все началось, и, скорее всего, никакой связи между Карбини и сусликом для центральной власти в лице большой СБ не существует.

Иван Иванович походя подумал, что давешний вопль про Тюлькина был очень к месту. Связываться со сволочью, которая подставит просто для удовольствия… и так и поступила. Таких исполнителей нельзя даже убирать – их просто следует обходить за двадцать верст. Лучше за тридцать. Не походя он согласился с Денисом по обоим пунктам: Новых качественно влип; и ни Рыбак, ни СБ Совета к суслику отношения не имеют. Главной же мыслью он думал, что нельзя было брать Дениса в Москву. Помощник там снова сделался молодым и маленьким и начал доказывать, что он настоящий, вместо того, чтобы просто работать. Потерял… связь с реальностью. Его нужно выводить – и из-под удара, и из игры. Но для этого нужно еще и уцелеть самому, потому что связка “прогулка - «теракт у Гагарина» - убийство Карбини” выглядит, конечно, не так плохо, как раскрытие лаборатории и того, что в ней, но все же достаточно скверно. А уж в сочетании…

Был бы Денис рядом - быть бы ему не только обруганным, но и жестоко битым за такое качество работы, невзирая на покаянный вид и позу во всем виноватого - ну прямо по классике, “Сознаю свою вину. Меру. Степень. Глубину. И прошу меня направить на текущую войну. Нет войны – я все приму - ссылку. Каторгу. Тюрьму…”. Поручил, называется. Не самое простое дело, конечно, но достаточно простое. И да, вот правильно он же сам на записи намекает сбшному следователю: мог бы вызвать. Просто подойти и поссориться. Да, пришлось бы его для приличия на пару лет упечь в какие-нибудь глухие края, но право поединка для перестроенных ССН свято, хотя и использовалось прямо как дуэли в давние времена, для избавления от политических противников. Мог. Не стал. Захотел выпендриться. Лопух самонадеянный.

- С лабораторией прояснилось? - спрашивает тем временем сдержанно-скорбный Денис.

- Глухо. - Чашников раздумывает, ввести ли помощника в курс дела и поделиться ли планами, и решает, что пока не стоит.

- Я мониторил все возможные горизонты. Везде тихо. Так что у меня есть идея. Может сработать, в принципе.

- Идея у тебя? Такая же гениальная как с Клавой?

Денис взмахивает ресницами - ресницы длиннее и гуще, чем у сестры, и глаза полны разом притворной, шуточной, и непритворной хорошо скрытой печали. Чашников против воли улыбается и поводит рукой - давай, мол, излагай уже, не тяни, не заставляй себя упрашивать.

Через пару минут он ловит себя на мысли: а это и вправду может сработать. Может. Очень даже вероятно, что сработает. И проблема лаборатории будет хотя бы отчасти решена, и самому Денису поможет, хотя Новых еще, кажется, не видит, что ему нужно выходить из положения быстро, надежно и немедленно бросив все эти глупые игры и попытки перевести стрелки на СБ Совета и поссорить москвичей между собой. Эти не поссорятся. Сам же и говорил, что там не команда, там семья. Милые побранятся - только потешатся.

Иван Иванович на мгновение задумывается. Согласись он, и выгоды очевидны: как минимум выигрыш по времени, как максимум - прикрытие. В среднем варианте - еще и разведка боем, так сказать. Чужими руками. Теми самыми, которых он никак не мог найти безопасным для себя образом. А там заодно и видно будет, кто, что, зачем. Высветится так или иначе. Потому что когда госпожа Цабар берется за дело, оно может решиться быстро и эффективно, но вот бесшумно - нет, никогда. Где вы видели бесшумный базар…

Если же все неприятности, начавшиеся с суслика, инициировал Кастро, то вот пусть эта компания заклятых друзей и жрет друг друга. Тоже ведь - начисто не сожрет, ну так пусть хоть понадкусывает.

Вот только Дениса Новых Иван Иванович потеряет, и скорее всего - навсегда. Досадно. Хотя и много лучше, чем потерять его в списке живых. И Наталья огорчится, и самому жалко было бы.

- Действуй, - говорит он. - Начинай немедленно. Мы и так столько времени просрали…

Потом он сидит в кресле совершенно неподвижно – как манекен в каком-нибудь особо шикарном техномагазине, способном позволить себе вживляемые инструменты из Омска. Слушает, как идет над водой поезд. Понимает: он только что совершил какую-то ошибку. Понимает: он только что поступил совершенно правильно. Думает, что за те годы, пока он уклонялся от грохочущего и топочущего стада мировых динозавров, он очень много стал понимать в стратегии, но почти растерял способность мыслить на мелком тактическом уровне. Тем более, что эту часть с удовольствием брал на себя Денис. На его место отыщется много дельных желающих, но Ивану Ивановичу не нравится эта мысль. Потому что он, Чашников – ленивая шпана и теряет навыки, которыми не пользуется, что нынешняя история доказала очень живо. Почему-то он не испытывает обычных в таких случаях тошноты и неудобства. Потом понимает – Денис, уходя, подкинул замечательную идею. Осколок идеи. Решать проблемы руками других проблем можно не только в Москве.

Залив отражает небо, стаю чаек и отсутствующий на берегу городок. Иван Иванович Чашников почему-то счастлив.

Глава 2. 12 августа 2129 года. Москва. О вопросах и ответах.

Вадим Габриэлян входит в здание Здравохраны как стиральный комбайн на родную фабрику. Ведь комбайн вовсе не обязательно испытывает только любовь и благодарность. Вполне возможно, что процесс сборки или отладки до сих пор вызывает у него смешанные чувства – а уж установка дополнительной прошивки, когда ты, просыпаясь, собственный мозг не узнаешь… с другой стороны, опыт этот крайне интересен, не всякому доступен – и уже сослужил Габриэляну отличную службу сам по себе. Без него, без привычки проверять, что сегодня чувствуешь и почему, что работает, что сбоит, вряд ли получилось хотя бы частично взять под контроль разбушевавшуюся сферу эмоций. Тем более, что без этого самого опыта – и без Здравохраны как таковой – лежать бы обладателю сферы в небольшом ведре, управляя какой-нибудь не очень сложной электроникой при помощи уцелевших нервов (и это при самом оптимистическом развитии событий). Но с куда большей вероятностью удобрял бы какой-нибудь подходящий газон. Всепоглощающее, говорят, занятие.

Техническое обслуживание – а иначе процесс назвать не получалось, стало переносимым еще в первые дни после выхода из комы: когда удалось уговорить одну из врачебных смен открыть пациенту обратно его доступ к сетям и системам и дать возможность работать. Именно этим генерал-полковник и занимался следующие два часа – у него было достаточно дел, которые можно было не скрывать от Здравохраны. Чем прекрасен «третий глаз» - не требует ни рук, ни слов, ни даже дыхания, и сводки можно читать, даже лежа в очередном аппарате под полуметровым слоем прозрачного желе. А вот когда тестируется прохождение сигналов, читать нельзя и даже думать не рекомендуется, чтобы не сбить медикам картину. Приходится ощущать.

Николай Павлович, внимательный как грач и коварный как пролив Дрейка, появлялся обычно именно в такие моменты, и в этот раз не разочаровал. Благосклонно оглядел творение рук своих, не менее благосклонно – рабочую группу, что-то беззвучно (для пациента) выслушал, что-то столь же беззвучно порекомендовал, уронил «Буду у себя» - и исчез как песочный человек из сна, вероятно, между саккадами провалился.

Еще сорок минут спустя Вадим Габриэлян двигался по подземельям, чувствуя себя, нет, не лучше, но чуть менее скованно, чем до визита. Он вовсе не подозревал, что часть его встроенной киберсистемы ограничивает его силу и подвижность – чтобы пациент не навредил себе. Он точно знал, что так оно и есть. Как знал и несколько наборов обстоятельств, в которых эти ограничения отключались. Воспользовался только однажды – в Аахене, перед поединком с Кастро. Вопреки общему мнению, Габриэлян с уважением относился к своему здоровью и вовсе не хотел им поступаться, без разумных к тому причин.

Поводов для визита было два. Частный – медосмотр, и официальный - Чашников. Потому что отданный ему Фаттаховым однозначный приказ сделать тындинских партизан неузнаваемыми для всех ссновских систем слежения касался НикПалыча и его ведомства напрямую. С самого начала, с Поворота, главных заказчиков у системы идентификации было два: ЦСУ – еда-жилье-образование-работа, и Здравохрана – санитария-медицина-эпидконтроль. Службы безопасности подтянулись уже потом. Так что и формально, и по существу, отдавая распоряжение обойти эту систему, Фаттахов покусился на территорию Коваленко. Вернее, покусился бы – если бы, выслушав отчет консильери о политических аспектах дела – не отправил этого же консильери к Коваленко за консультацией. Благо это еще и простой способ загнать консильери на медосмотр.

Габриэлян готовится работать пациентом-парламентером и думает про себя, что у господина председателя Совета и его беспутного омского заместителя есть одно общее качество, которое, конечно же, не могло их не поссорить. А именно: способность одним движением обозначить стоящего посреди комнаты слона. И обозначить так, что игнорировать крупное млекопитающее дальше не получится уже при всем желании. Как только техническое существо проблемы произносится вслух: чтобы выдать нужным людям надежные новые документы, им приходится менять элементы генома – всем слушателям уже некуда деться от факта. Полноправные граждане процветающего ССН в настоящий момент - государственные крепостные. Благополучные и в значительной степени самоуправляемые, но прикрепленные к государству, в буквальном смысле физиологически. За тело. Двойной цепью документов и прививок. Такие дела.

А неполноправные неграждане, персонал процветающего ССН, сиречь высокие господа – вообще существуют в статусе говорящего имущества и живут только пока служат. Причем, саму возможность жить в этих рамках, не вызывая социального взрыва, им обеспечивает именно то, что население прикреплено к земле, распределено по территориям, маркировано статусами и категориями… Тронь в этой цепочке один элемент, придется менять и все остальные – пока они не поменялись сами, с куда большим треском и кровью.

Об этом, впрочем, Тимур Ирекович ничего не говорил, а думал ли - кто его ведает. Говорил же он несколько иное. Сначала - едва закрылась дверь за госпожой Рудницкой, - господин глава Совета склонил голову к плечу, уставился вдаль, показывая, что задумался и пересматривает что-то в памяти, а потом изрёк:

- Коваленко. - Что, должно быть, означало, "А Никпалыча мы и не спросили, когда Чашникова послали с заданием, а это ведь его территория". Далее же, поймав намерение консильери заговорить, Фаттахов щёлкнул пальцами, подожди, мол, и продолжил: - Задумывался, почему их всегда терпел?

И посреди кабинета обрисовался очередной слон. Да что там слон, мамонт. Огромный, лохматый, пахнущий мокрой шерстью и травой. Размером со Здравоохрану.

Габриэлян честно признался, что не раз задумывался, почему за все годы существования сибирских производств, внаглую игравших против остального ССН и двух его главных служб, Здравоохрана всегда боролась с ними только на своей территории и только в реактивном режиме. Задумывался, но не копал. Не до того было, ни повода, ни возможности. Аркадий Петрович то ли знал ответ на вопрос, то ли его этот вопрос вовсе не волновал, а у ВА с командой хватало других задач. Так что имелись у него отдельные соображения, но не подтвержденные из первых рук.

- Спроси сегодня. Про оба пункта.

Николай Павлович Коваленко – нечеловек предельно закрытый и очень не любящий высказывать свое мнение без крайней необходимости. Но здесь ему как-то высказаться придется – и Габриэляну очень интересен ответ. Как специалисту и человеку. Особенно потому, что вопрос любопытного референта, главы СВР или даже консильери - это одно дело, а запрос главы государства - совсем другое.

Так что он и спросил, показав в самой форме вопроса достаточную для получения ответа компетентность: вопросу предшествовало рассуждение о том, что для ЕРФ сибирские творения, способствующие незаконной миграции - на первый взгляд, чистый вред. Эпидемиологическая угроза, терроризм, контрабанда, работорговля. На первый взгляд. На тот же, на который и "подземка" - одна преступная деятельность и сплошная угроза благополучию честных граждан. Вот если посмотреть внимательнее, то "подземка" тебе и клапан против социальных взрывов, и накопительный фильтр, который выгоднее контролировать, чем всю популяцию, и еще много чем ценный инструмент регуляции. Коваленко повел носом, словно принюхиваясь, и спросил в ответ:

- А сам как думаешь?

- Николай Павлович, - улыбается генерал-полковник, - с определенного ракурса отлично видно, что Здравохрана борется с сибирской продукцией, с их дорогими и сложными способами сменить личность и ускользнуть от надзора примерно так же, как все наши СБ с подпольем. То есть в достаточной мере, чтобы ограничить – и стимулировать к развитию, и в полностью недостаточной, чтобы уничтожить. Я думаю, что для вас эти источники заразы – способ тестировать вашу сетку противоэпидемических мер. А все методы смены личности - ценная возможность обучать ваши, я имею в виду, ваши собственные, дублирующие, системы безопасности комплексному подходу к идентификации... ну и посмотреть, насколько быстро учатся наши. В отрыве же от общей теории… я полагаю, что вам чрезвычайно нужны мощности Омска. Не меньше, чем господину Рыбаку. Только ему – инженерные, а вам – медицинские.

- Молодец, - с явным удовольствием сказал Коваленко. - Только не одного Омска, а всей этой сибирской язвы. Я же, как вы все говорите, параноик. И думаю о том, что если грянет новый орор, или что-то похлеще, у нас будут не только заводы в Европе, но и эти мощности.

"И мы больше никогда, ни при каких обстоятельствах, ни при каких угрозах не попадём так, как с депо и вакцинами против орора, а особенно так, как с договором Сантаны", слышит Габриэлян. Он не ошибся, по дороге сюда анализируя ограничения ССН на биотехнологии для ЕРФ при прежнем режиме. Легальными мощностями ЕРФ со своей растянутой инфраструктурой, со своим самым длинным в мире фронтиром не справилась бы. Конечно, легальными мощностями Коваленко не ограничивается, но…

- И у них будут, - роняет вслед Никпалыч. - Они сейчас могут за неделю скопировать любой наш или ниппонский продукт. Сплошной убыток. И передвижные микрозаводы у них… - глава Здравоохраны целует кончики пальцев.

"Восхитительно!" - старательно проговаривает про себя Габриэлян, которому не по чину произносить что-то подобное вслух, но он знает, что засветится сейчас для старшего яркой радугой уважения, практически обожания и почитания.

- Льстец паршивый, - усмехается все же довольный господин Коваленко. - И вот ещё. Сам сообрази, что надо было бы, чтобы их пресечь. И с кем.

Вот об этом Габриэлян подумать не успел, да и при отсутствии Короля под рукой не стал залезать в сферы, в которых чувствовал себя мамонтом в посудной лавке. Поскольку вторая причина Никпалыча была не только практичной, но совершенно личной. Мотивированной не расчетом, а эмоциями. У Волкова это практически всегда совпадало… оказывается, совпадает и здесь. Не хотелось господину Коваленко, по любимому выражению Аркадия Петровича, изгонять сибирских бесов силою князя бесовского де Сен-Жермена с присными. Не расплатились бы. Да и вообще - противно. Даже Габриэляну это отлично слышно в том, как сплевывает Коваленко эти "что" и "с кем".

Вот, оказывается, почему Коваленко десятилетиями подряд ветировал все идеи усиления присутствия ССН, особенно войск ССН, на территории городов Сибири - а как красиво звучали все объяснения про карантинные меры и необоснованный риск…

Ну и на один из незаданных вопросов нашелся ответ. Что будет делать Николай Павлович Коваленко, если Иван Иванович Чашников останется при прежней благоразумной своей политике и дальше лабораторий самые опасные новинки не выпустит? Ничего не будет делать. А вот в случае неблагоразумия пострадают и Чашников, и лаборатории. Но точечно и избирательно, чтобы ценная инфраструктура цела осталась.

- Что касается беглых - я не возражаю. - У господина Коваленко очень выразительные руки, при желании он жестикулирует как отличный оратор, каковым и является, и сейчас жест “умываю руки” придает словам принципиально иную окраску. - Немного антирекламы этим технологиям не повредит. Иди, докладывай.

Разговор решительно и бесповоротно окончен. Чтобы его продолжить, нужно вцепиться в стол или затеять драку.

Так что вместо вспышки и взрыва Габриэлян думает «как интересно» и разбирает сказанное на составляющие. Николай Павлович Коваленко только что дал ему санкцию на устранение тындинского руководства. Руками Чашникова. Более того, Николай Павлович Коваленко, либо уверен, что к нему за этой санкцией и пришли, либо провоцирует, либо излагает свои пожелания вот в такой форме. Во всех трех случаях главный вопрос – но зачем?

Изменить личные данные – самый простой способ показать всем желающим, что никаких партизан под Тындой и не было, а Клава, как за ним всю жизнь водилось, оговорил кого попало, лишь бы шуму побольше. Вот вам жертвы клеветы, вот вам самонайлучший чекер, убедитесь – это другие люди. Убийство для этих целей подходит много хуже. Убийство с антирекламой – то есть демонстративно неудачная попытка смены личности - вдесятеро хуже. К тому же, Габриэлян уверен, что если бы Никпалыч был всерьез озабочен тем, чем располагает эта часть подполья – ему, конечно, все подробности располагаемого известны лучше всех, из первых рук известны, - то принял бы меры лично, и никто бы квакнуть не успел, даже сам Габриэлян. Так что сон этот очень загадочен и нуждается в разъяснениях, но не сейчас. Сейчас собеседнику вполне хватит того удивления, которое он несомненно успел уловить.

Консильери выбрался наружу из заповедных и лишенных внешней связи владений господина Коваленко - по пути наверх как раз составился первый отчет с примечаниями - и отправил его господину Фаттахову. Получил почти сразу “спасибо, обсудим” без времени и даты, и подвесил его в список текущих, важных, но несрочных задач. С новым руководством ему в основном работалось легко: Тимур Ирекович был существом рациональным, упорядоченным и лишенным спонтанности (полным антиподом госпожи Рудницкой, в общем) и с подчиненными обращался так, словно они не то что хрустальные, а прямо-таки сахарные и растают от неловкого прикосновения, не говоря уж о переработке или аврале. Поэтому все, что можно, он требовал по расписанию и с запасом времени, достаточным на выполнение. Так что “обсудим” без даты означало, что у консильери есть минимум сутки.

Спустя сутки у него был подробный, содержательный, и на взгляд консильери (а также всех прочих личностей, помещавшихся в теле некоего Габриэляна Вадима Аровича, для господина Фаттахова персонально - Вадима) - любопытный для руководства отчет Короля, дополненный разными справками и анализами уже самим ВА. Отчет он, по сложившейся традиции, отправил впереди себя, с приличествующим запасом времени.

Габриэлян настроился на обстоятельный разговор и даже намеревался извлечь из него некоторую выгоду. Фаттахов, в силу иного опыта, незнакомства со спецификой Службы Безопасности (у выездного следователя, которым Тимур Ирекович работал по молодости, совершенно другая точка обзора) и той самой способности заметить в комнате слона, часто задавал правильные вопросы. Сложные и порой неприятные, но правильные – найденные ответы, как правило, позволяли сильно расчистить местность. В нынешнем тумане: непонятно, что скрывает Чашников, потому что проект «смерть генкарте!» он вовсе не скрывает; непонятно, почему Коваленко вдруг невзлюбил «Небесную справедливость» - и не одно и то же ли это «непонятно»… в общем, удачный вопрос Габриэляну очень бы пригодился.

Но не сбылось. Тимур Ирекович даже устную часть доклада заслушивать не пожелал, головой чуть повел, и, кажется, поморщился и уронил:

- Принесите мне ответы.

И больше к этой теме не возвращался.

Короче, ускользнул.

Габриэлян после визита отправился далее заниматься текущими делами, размышляя, что, если так оно и пойдет, сдачи еще одному специалисту, пожалуй, не избежать. Наведенные или проявленные господином Уэмурой новоявленные чувства и желания – отличный, кстати, розыгрыш у него получился, и смешной же – принялись не только портить жизнь, но и вмешиваться в работу. Потому что, с вероятностью, ему не следовало вот так уходить. Оба раза. Возможно, возможно имело смысл остаться и задать Тимуру Ирековичу, а до того Николаю Павловичу парочку не особенно приятных вопросов. Тем более, что ни первый, ни особенно второй не пожелали бы сейчас причинить Габриэляну мало-мальски серьезный вред.

Но оценить потенциал и последствия Габриэлян в тот момент попросту не мог. Потому что хотелось ему – за пределом разумного - не интересоваться у Никпалыча, какие такие параметры изменились в оперативной обстановке, что потребовались такие резкие решения, а упереть руки в стол и орать. Какого подземного лося Хийси господин Коваленко, превосходно знакомый с обстоятельствами тындинских дел, вдруг начал толкать его, Габриэляна, на контрпродуктивную подлую глупость? Это помимо того, что «мертвая рука» тамошних деятелей может оказаться смертоносней некуда – причем в буквальном смысле слова…

А Тимура Ирековича тянуло попросить выбрать уже какой-то один формат работы и его придерживаться. Готовишь информацию, готовишь базу для нее, чтобы читатель и слушатель мог не только понять, о чем речь, но и подставить в контекст… а тебе без объяснений сообщают «нэ трэба» - и даже не потому, что какая-то из референтур успела раньше.

Никакого смысла и пользы от этих ламентаций не предвиделось – собственно, само желание выплеснуть свое состояние на посторонних было… одним из симптомов общей астении и, можно сказать, разврата. Слишком долгой привычки к хорошему – и в смысле почти телепатии с начальством в лице Аркадия Петровича, и в смысле собственного устройства, позволявшего не реагировать на то, на что реагировать не хочется и уж, во всяком случае, хотя бы дозировать эту реакцию. Так что, выбирая между бестолковым скандалом и конструктивным «промолчать и пойти, разузнать и разнюхать самостоятельно», Габриэлян, естественно, предпочел второе.

В других обстоятельствах он был бы уверен, что поступил правильно. Сейчас – только что выбрал из двух плохих вариантов менее неприличный. Потому что Габриэлян прочел отчет Короля очень внимательно и теперь знал: когда он, в новом своем качестве, в первый раз решил поступить конструктивно, а не так, как требовали желание, логика и чувство юмора… когда он установил дистанцию между собой и Чашниковым и удержал ее, он безусловно совершил ошибку.

Кажется, заперев на ключ манипулятора и начав чувствовать лишнее невовремя, он перестал доверять себе. Потерял очень важную вещь. Легкость. Удовольствие от действия.

Монетку он подкидывать не стал. Просто решил: накатит еще раз, пойду сдаваться и слушать профильные курсы, даже если времени не будет совсем. Почему-то Габриэлян уверен, что, конечно же, не будет, так или иначе.

И поскольку рядом не случилось ни Кесселя, ни Яны Борисовны, ни второго экземпляра самого Габриэляна, то объяснить ему, что для человека, которого сначала поломали в избыточном количестве мест, потом попытались стереть как личность особо сильной волной ужаса и еще невесть чего, потом частично раздавили контейнером, потом собрали обратно из того, что было, и отправили работать, он со своими требованиями к собственной эффективности и joie de vivre – действительно распустился и охамел. Так и остался этот вопрос неразъясненным.

Тимур Ирекович же, вопреки всем реконструкциям его логики, ничего не имел в виду, а особенно не собирался задать тот формат взаимодействия, который аукался ему многие последующие дни, пока длился кризис имени Карбини-Тюлькина. Он, можно сказать, выразил личное отношение к вопросу. В кои веки. Для разнообразия. Он хотел сказать нечто вроде “Зачем вы меня, бывшего выездного следователя и чистильщика, дразните этими загадками и кучей вопросов, всплывающих по ходу дела? Я же не могу туда выехать лично, все обнюхать, ощупать, осмотреть и взломать - так почто же вы надо мной, прикованным к этому посту и этому кабинету, издеваетесь?!” Выкажи он это в любой форме - и многое пошло бы иначе. Однако жаловаться вслух на горькую судьбинушку господин Фаттахов был отучен с малолетства. В данном случае можно добавить: к сожалению.

А уж как удивился бы господин Коваленко, который, как ему казалось, яснее ясного выразил, что омский хан совершенно точно попытается избавиться от верхушки "Небесной справедливости" и не упустит такую шикарную возможность подмешать им какой-нибудь особо злостной дряни в сыворотку - и ему лично на участь беглецов-террористов было наплевать, но вот со стороны Фаттахова и Габриэляна этот запрос смотрелся… оригинально, скажем так.

Поистине, своя своих не познаша. Не иначе, тихий Тюлькин где-то рядом пролетел.

Глава 3. 15 августа 2129 года. Москва. О поисках спасения у тигрицы внутри.

- Проснись и пой, - сообщает возникающая над рабочим местом госпожа Цабар, прозрачно-голографическая и все такая же интенсивная, как и в реальности.

- Щас спою, - отвечает госпожа Рудницкая, растянувшаяся в кресле. Привычки работать сидя у нее давно нет, поэтому работает она лежа.

Обе дамы - правящая верхушка ССН, старшие из старших по любым меркам - симметрично глупо хихикают, наслаждаясь каждым звуком и моментом.

- Тебе заместитель по сибирским делам еще нужен?

- Нужен, конечно. А что, есть кандидаты?

- Есть, - и голос у Ханы такой многообещающий…

- И что бы это значило? - спрашивает госпожа Рудницкая по возможности нейтрально, потому что на экране перед ней задорно улыбается зеленоглазый мальчик, Денис Новых собственной персоной.

- Вот и я хотела бы знать, что бы это значило, - тоже без былого веселья говорит Хана. - Он пробился ко мне только что и заявил, что у него есть данные по той самой лаборатории.

«Та самая» потому и была «та самая», что на свете имелась только одна. Много было в мире производств, чье существование не устраивало Хану Цабар. Но чтобы нечто, клепавшее не наркотики, которые можно варить где угодно, не левый тех, где тоже можно все восстановить за месяц, а высококачественные диверсионные вакцины и депо, практически неотличимые от настоящих, умудрялось работать годами, в одном ареале – и не быть выслеженным и сожженным на десятки метров вглубь? Только одна. Впору было решить, что на самом деле нет никакого подпольного производства, а есть то или иное государство ССН или как-бы-ССН (Ниппон, например), нагло использующее во зло часть своих базовых медицинских мощностей. Так нет же. У этих бандитов был почерк. И в отношении ингредиентов, и в отношении методики. Ни одна ревизия не нашла нигде ничего похожего, а биомедики Службы Рецивилизации говорили хором: это совершенно самостоятельные линии, очень хорошие, но кустарные, мелкотоварные и заточенные под всеядность, и всего два, максимум три разработчика. Так что и за лабораторию, и за голову заведовавшего ею гада Хана Цабар обещала царства земные, а те царства, которых у нее не сыскалось бы, с удовольствием добавил бы от себя Коваленко. Желающих поучаствовать в охоте было достаточно, но толку до сих пор получалось чуть. И вот является кто? Мелкий полководец мелкого царька и говорит, что нашел? Госпожа Рудницкая решает, что быть того не может. Нашел бы сам, явился бы иначе, и не один, и вид имел бы совершенно другой.

- Это они и были. – констатирует она. – А что вдруг сегодня?

- А вот что.

Хана сгружает запись разговора с милым мальчиком. Получает в ответ запись разговора у Фаттахова. Яна Борисовна смотрит вдумчиво, всего-то на четырёхкратной скорости, и глазам ее предстает чудесная картина.

Запись качественная, и человека вогнала бы в мигрень одной сменой ракурсов. Иногда кажется, что одна из камер заглядывает визитеру под кости черепа. Впрочем, там тоже все наверняка засеяно героической и страдающей искренностью.

Это не мы, поет прекрасный юноша. Это не господин Чашников и даже совсем не его мастер (из мелких движений и перепадов интонации встает образ не особенно благородного дикаря, который на каверзы подобного толка не способен просто за неразвитостью). Это проклятый господин Уэмура, который еще до переворота в Омске смотрел на господина Чашникова косо и желал отрезать ему все пути обратно… Он навязал лабораторию, подарил – но кто же посмеет отказаться? Подарил, конечно же, не Таре. Потому что располагайся лаборатория в Таре, господин Чашников с его-то талантами уж придумал бы, как обезвредить продукцию, или нашел бы способ уведомить кого надо. Господин Уэмура навязал ее Турфану, но работали там пришедшие с ней специалисты – они были частью подарка. Местный хан не распоряжался ими, но платил им, поставлял материалы, брал прибыль, отвечал за защиту и секретность. Ответственность, если что, пала бы на него. Когда господин Уэмура погиб, лабораторию немедля заморозили.

Хана кивает. Часть сказанного легко проверить – и уже проверено. Служба Рецивилизации охотилась не только за самой лабораторией, но и за ее продукцией - и последний обнаруженный образец был произведен в самом начале мая. Дальше - ничего.

Почему лабораторию уложили в нафталин, а не сожгли, Рудницкая не спрашивает. Не про Чашникова. Чтобы его да не заинтересовало, как у ниппонцев получалось клепать столько разной эталонной дряни на незаводском оборудовании из не особенно дорогих составляющих? Да быть того не может. Наверняка собирался со временем лично все на молекулы разобрать и все возможные идеи украсть.

- Так что вдруг сейчас? У них что-то сбежало? – в этот сценарий Яна Борисовна тоже не верит. Тут бы Хана не к ней с демонстрацией пришла, тут бы все полушарие уже было поднято по тревоге…

- Лаборатория у них сбежала. Пока они куковали у вас, ей кто-то приделал ноги.

- Да ладно?!

Хана хмыкает, выражая аналогичную степень сомнения.

Согласно милому мальчику, господин Чашников поручил ему решить проблему лаборатории, которую еще в мае заморозил, но не сжег, руины бетоном не залил и окрестности солью не засыпал, как ему следовало бы. Что следовало бы и Денис Александрович советовал - читается между строк. Теперь связь с лабораторией утрачена, связь с мастером утрачена, ни одна из официальных служб ССН и ни одно из крупных зафронтирных племен с требованием выкупа не пришло и просто не зашевелилось - то есть, скорее всего, на объект наложил лапы кто-то, знающий, что добыл и как это использовать. И вот с этим-то подарочком господину Новых велено разобраться оперативно и без результата не возвращаться. В наказание за недавние промахи. Он же, господин Новых, бедный Денис, справедливо опасается, что попадется Рецивилизации и госпожа Цабар его не помилует. Вот если он координаты сдаст - может быть, все-таки помилует и в свое ведомство обратно примет? Прикроет от гнева мстительного Чашникова и даст возможность искупить вину трудом на благо рецивилизации?

- Bullshit, - констатирует госпожа Рудницкая.

- Согласна. Но я хочу эти координаты, хочу наведаться туда немедленно и хочу знать, что они мутят. А потом я хочу избавиться от этого Фигаро.

С одним Яна Борисовна согласна без раздумий: избавляться от “Фигаро”, который то здесь, то там, гораздо удобнее, когда он не только числится по ведомству Рецивилизации, но и фактически в ней служит. Совсем не то, что оторвать голову помощнику омского хана или заместителю заместителя главы Совета. Внутренние конфликты РЦ не интересуют никого, никого не задевают, вендетту не начинают. Одним кровососом меньше - всем проще.

- Беру. Переводи и пусть является, - говорит Яна Борисовна. - Выкрасим и выбросим.

Госпожа Рудницкая сворачивает голограмму Ханы и смотрит в потолок, на который спроецирована объемная карта Евразии - города и реки, производственные комплексы и плотность населения, экономические связи, эпидемиологическая обстановка… все, все, все, что может заинтересовать даму, пытающуюся впихнуть бывшие сибирские города-анклавы в общемировую систему РЦ.

Процесс покраски Дениса Александровича определенно добавит новые сведения на карту. Поможет упростить интеграцию. Но вряд ли поможет самому Денису Александровичу. Госпожа Рудницкая знает то, что не сказала пока что Хане: за что именно и при каких обстоятельствах Аркадий Петрович изгнал Новых. Брата он убил, причем без острой нужды, даже не потрудившись поискать другой выход. Нового покровителя он только что предал. Сомнительное приобретение с любой стороны.

Обычно госпожа Рудницкая воздерживается от таких непотребных и избыточных затей - взять хотя бы формально под свою руку младшего и слабейшего с единственной целью: выпотрошить и уничтожить. Сейчас ей вовсе не кажется, что она поступает недолжным образом. Почему, спрашивает она себя, может быть, у меня тоже… лапки? Отчего-то ей так не кажется. Впрочем, никому никогда не кажется, верно?

Но сделать это она собирается все равно.

Глава 4. Ночь с 15 на 16 августа 2129 года. Нью-Йорк. О просвещенном бандитизме.

Господин Орландо Торрес смотрел на висящую перед ним сеть американских железных дорог: с запада на восток - от Анкориджа до Галифакса, с севера на юг - от Хэй-Ривер до Веракруса и дальше от Веракруса… артерии и вены магистралей, отводки и капилляры местных сетей. Кровеносная система, а по ней сверху – не всегда видимая нервная. Но есть, наросла. Информация, товарооборот, потоки рабочих рук, невиданная подвижность. Возможности. «Железку» восстанавливали после Поворота, первым приоритетом после медицины. Со скрипом и скрежетом, при нехватке буквально всего, через противодействие, жертвуя слишком многим. Все равно нужно было. Людей заняли, накормили - и построили. Экономику на ней вытащили. Теперь открываешь – обсудить с коллегами, как ее вести дальше на юг, смотришь и чувствуешь тепло. Вкус победы.

Потому что железные дороги США убила не Полночь. Их истребили раньше – и большие грузовые линии, и мелкие пригородные. Под давлением авиа- и колесного лобби и для защиты образа жизни. Железные дороги – это то, что люди делают вместе, то, чем потом задешево пользуются все. В общем, эшелоны – школа коммунизма. Автомобиль – вот транспортное средство общества равных возможностей. Орландо Торрес, выросший в фостерных семьях, где даже одна машина на всех была роскошью и часто – роскошью чрезмерной, знал про равные возможности достаточно. Все, куда нельзя было доехать на метро или автобусом или дойти пешком, оставалось для него закрытым. Автобус и метро стоили дешево. Для среднего класса, конечно. Еще они ходили редко, плохо, медленно и не всюду. Нарочно, чтобы всякая шваль не могла вольно шастать по районам, где живут владельцы автомобилей. Не имела возможности снять там жилье – выбираться-то как? – посылать детей в те же школы. Прекрасная система: тебе никто ничего не запрещает, ты просто не можешь – все слишком далеко, долго, дорого и непредставимо.

И силой вещей, там, где людям так или иначе не дают пользоваться легальными сетями... отрезают доступ к транспорту, к банкам, к знаниям, к свободе, но все-таки не убивают прямо, эти люди, чтобы жить, начинают создавать что? Альтернативные сети, как говорила специальная литература. Уличный опыт отзывался ей более внятным – банды. Школьные, подростковые уличные, рабочие, торговые. Там, где общество отступило, как море в отлив, желая избавить своих привилегированных от конкуренции, его место занимала преступность. Хорошо, если организованная. Занимала, а потом начинала поддерживать статус кво, потому что изменись он – и они останутся без солдат и кормовой базы, без районов, где они – короли… Стремилась удержать каждого – как пытались удержать его самого, лишить любого шанса. И рационально, и просто весом традиции, весом безнадежности. Конечно, это был рак. Но кто его создал?

Самое гнусное, что можно убрать причину. Можно свернуть мир в трубочку и вернуть дороги, и проложить их там, где раньше о них и не слышали – теплом в груди, сладостью во рту, поезд – это свобода, поезд – это жизнь. Можно снести классовые и кастовые барьеры – расовые вымел орор. Банды останутся, они царствовали слишком долго. Гангстерская логика останется, слишком многие не знали другой. В самом лучшем случае место уличных шаек в головах займет расширенная семья, хаусхолд. Все-таки как-то управляемая. Все-таки договороспособная. Но в подоснове… банда. Сообщество банд Северной Америки.

Но Северная Америка хотя бы научилась жить бандами открыто. Местами – закрепив на законодательном уровне права и обязанности отдельных преступных сообществ. Признав: наше население видит мир так. Мы – профсоюзы, общины, регионы, компании, штаты, государственные учреждения – состоим из баронов-разбойников, из банд и мафиозных семей, как материя из атомов. Наши законы всего лишь инструмент, позволяющий нам не убивать друг друга сразу, дающий поездам силу ходить, а товарам течь. В этом качестве – драгоценный.

КШСА это дорого встало – перестать обманывать себя, но это была тоже своего рода победа, думает Торрес. Если стоять на твердой земле, можно сделать многое. В том числе и с той землей, на которой стоишь.

А уж в делах с Аахеном и прочими сегментами ССН конкурентное преимущество было просто сказочным. ССН притворялся цивилизацией. Притворялся государством. Притворялся чем-то, что закончилось в Европе в XVIII столетии… Был – непроговоренным, слепым, аморфным сплавом и сливом банд, возглавляемых непроговоренными гангстерами. Часть что-то понимала про себя, большинство – нет. Работать было легко с теми и с другими. Любое событие было просто понять, как правильно заметил бывший инсургент Кшиштоф Мазур, ныне мелкий гангстер под рукой большого босса Кастро – если найти, где в нем лежит чья-то мелкая, дешевая, краткосрочная выгода. Для господина де Сен-Жермена Торрес делал исключение – долгосрочная. Но все равно мелкая. Карманная. Уличная.

В июне ему показалось, что с новыми хозяевами ССН стало можно разговаривать и договариваться, он заинтересовался. Но не очень. Потому что знал: какая бы ни шла игра, какие бы ни наклевывались перемены, а все равно обещания, данные любым из этих такому как он, стоили меньше, чем такие же слова, сказанные внутри их круга. Континентальные весь скепсис оправдали с лихвой. Сначала новый глава московской банды через общих знакомых наобещал много интересного. Потом московская банда приросла сибирскими бригадами, мелкими, но многочисленными, и сочинила неплохой, очень перспективный план - и что? И наплевав на недавние авансы, ни разу не удосужилась пригласить Торреса на обсуждение. Не предложила ему кусок в общем пироге и место за общим столом. Даже ради приличия - и правда, какие тут приличия, когда Москва и ее мраморный красавчик так приросли ресурсами...

Отсутствию контакта и нарушенным обещаниям Орландо Торрес не удивился. Дженет с вопросом к ее приятелю Мазуру не послал. Собственно, впрямую запретил. Пойти на такой контакт первым - показать свою слабость, нужду, уязвимость. Выказывать интерес ему не следовало, нужно было держать лицо. Он и держал, загадывая, вспомнят о нем или нет. Не вспомнили.

Намек господину Рыбаку он отправил, играя все еще по правилам, позволяя континентальным выкрутиться, сохранив достоинство. С Рыбаком он сотрудничал до переворота, считал его относительно надежным партнером, думал, что может твердо рассчитывать на то, что Рыбак, если сам не ответит, то хотя бы полученную информацию до своего Совета донесет. Просто по должности. Тоже ошибался. Сообщение прошло, но Рыбак молчал, Совет молчал, источники в Москве молчали, песку в рот набрав. А еще в Москве почти сразу же убили некоего господина Карбини – второго человека в большом проекте космос-ЦСУ. В том самом, куда не позвали ни КША, ни самого Торреса. У бывшего прокурора Нью-Йорка подозрения это вызвало самые что ни есть нехорошие.

Не нужно забираться далеко в историю, во времена сухого закона или первых наркокартелей - хотя Торрес после университета мог, и динамику понимал - достаточно вспомнить родные кварталы. Если один кто-то прошел по чужой улице, а другой кто-то, не стерпев оскорбления, пустил в ход сначала мат, а потом пистолет - то прежде чем говорить об этом в терминах политики, посмотри, чья точка, кто отжал, кто на чье место влез и кому пошли сборы.

Если в Москве вдруг убит господин Карбини, то дело не в союзах и направлениях, а в том, кто метит на его место, в том, кто кого подставляет и где. В данном случае, может быть, самого Торреса.

Все происходившее Орландо Торреса, конечно, изрядно раздражало - но втайне и очень радовало. Экономический совет КША мыслил так же, как он. Смотрел на мир через тот же набор идей. Несложно убедить их сделать следующий ход после того, как на первый осторожный им ответили вот так, дерзким убийством. Прямо под носом у господина Рыбака, в паре километров от его резиденции. Может быть, конечно, в Москве начались свои серьезные внутренние свары, и это подарочек от господина Рыбака господину Фаттахову, все может быть, но скорее всего - это ответ Торресу на его последнюю попытку сесть за один стол и поделить один пирог.

Оставалось только разобраться, на какую такую его собственность раззявили пасть в Москве, что стали играть настолько жестко. А параллельно - наконец-то начать свою давно задуманную, тщательно разработанную игру. Пока все обстоятельства так удачно складываются, пока в Ниппоне окончательно берет верх императорский дом и та часть бывших генералов Уэмуры, которая считает дальнейшее разрастание Техносферы ошибкой, и двойной ошибкой - разрастание Техносферы за пределы Азии…

Потом случается личный вызов от омского господина Чашникова - и едва успев попрощаться, Торрес отправляет всем членам Экономического сообщение. Экстренное совещание. Всем прибыть срочно в течение двух часов.

Очень, очень может быть, что в Москве свои разборки - и они настолько далеко зашли, что правая рука господина Фаттахова вдруг хочет перейти под Торреса. Значит, момент для большого наступления действительно выгодный. Но еще более вероятно, что это - провокация. Вторая. Гнусная. В комплект к первой - трупу господина Карбини. А это значит, что момент не только выгодный, но и опасный. И полезный. Бесценный практически. Потому что одно дело выбить Ниппон из Флориды просто потому что ты можешь, а другое - потому что тебя подставили, вынудили и спровоцировали, а также нагло лишили места в космическом корабле. Ничего, нам не привыкать к подобному обращению. Мы уже не удивляемся, не ждем и не просим. Мы возьмем сами.

***

Господин Орландо Торрес терпеть не может планерок, встреч и совещаний. Конвой идет со скоростью самого медленного грузовика – и польза от любых разговоров исчерпывается тем, что удалось выдавить из самых скрытных и упрямых и, наоборот, донести до самых бестолковых и предвзятых. Господин Орландо Торрес жить не может без встреч, совещаний и планерок, потому что в Экономическом совете никогда не было бестолковых, уже нет предвзятых, а имея дело со скрытными, упрямыми ядовитыми гадами, способными белую акулу загрызть на завтрак ради ведомственного интереса – то есть, лучшими специалистами КШСА, - нужно очень тщательно следить, чтобы они все поняли правильно, все поняли одинаково и не могли отвертеться потом. Лучше совещаний для этого ничего не придумано.

Двенадцать людей и нелюдей (тринадцать - счастливое число), все цвета, от белого до фиолетового - слушают отчет: Ниппон все еще занят внутренним конфликтом. Новоявленный СССР и Аахен слили все резервы в строительство этого… кольца вокруг Земли. При этом, между ними явно существуют трения и недавно они перешли в активную фазу – на стол ложатся подробности убийства Карбини, войны компромата, захватившей территорию от Саппоро до Голуэя – и волны растерянности, вызванной обоими событиями.

Чем располагают КША – людьми и техникой новой национальной гвардии. Когда недавно готовили силы для отправки в Латинскую Америку по соглашению со Службой Рецивилизации, подготовились с некоторым избытком. Если сегодня отдать приказ, мобилизацию успеют заметить, но не успеют пресечь. Есть ресурсы, частично отведенные под нужды той же рецивилизации, частично полученные от сибирских княжеств за необходимую им живую силу. Есть поддержка внутри… нет, не «заморской территории», а штата Флорида. И теперь – есть краткое окно возможности, пока у всех оппонентов связаны руки.

Не нужно создавать предлог – два часа назад ниппонская полиция в Эверглейдсе застрелила американского туриста. Ошибся маршрутом, вышел в охраняемую зону, не понял приказа – и ввиду напряженной ситуации был принят не то за контрабандиста, не то за диверсанта. Первым почти наверняка был – но на территорию Флориды въехал легально. Приехал повидать родню кубинского происхождения. Присутствующим не нужно обмениваться ни взглядами, ни кивками – отучить кубинцев протестовать не смогла ни Полночь, ни поколения жизни в Зоне Сопроцветания. Будет шум, будут столкновения с тою самой ниппонской полицией и будет невнятная отписка на очередную американскую ноту протеста. Сделать из этого случая последнюю каплю – проще простого. Торрес не заказывал эту смерть, но она случилась вовремя.

Он продолжает. Можно действовать, не опасаясь молотка в небе – СССР уже третий месяц настаивает на том, что это - сугубо исследовательская программа, а применение оружия массового поражения по кому угодно и по каким угодно причинам разрушит эту иллюзию и столкнет их лбами с армией. Можно прийти и взять. Нужно. У КШСА подавляющее превосходство. Обойдемся без крови. Вчера было рано, через неделю будет поздно, а в ближайшие дни – в самый раз.

Господин Орландо Торрес любит и ценит встречи, планерки, совещания. Решения, принятые там, являются обязывающими. А еще, те завзятые ведомственные игроки, чьи ведомства могут пострадать от слишком резких действий, из кожи вылезут вон, чтобы эти решения не понадобились. Доведут до сведения нужных лиц хоть молотком, хоть тараном: отдайте нам наше, если не хотите разбираться с последствиями дивной ковбойской прелести – один партнер у другого кусочек силой откусил и не отдаст ни за тумак, ни за мятный пряник. В другой ситуации, утечка угрожала бы планам захвата. Сейчас – не угрожает. Руки у ССН и правда связаны и за нужные считанные дни они не успеют их развязать. Господин Орландо Торрес считает нынешнее свое выступление последним жестом гангстерской вежливости: с этой черты вы еще можете сдать назад, исполнить обещанное и почти сохранить лицо. Захотят – прекрасно. Не захотят – тоже прекрасно. Банда на то и банда, что у нее всегда есть дополнительные аргументы, помимо доброго слова. А Экономический совет КШСА – это в первую очередь банда, а потом все остальное.

Так что совет, счастливо шелестя, готовит официальное заявление: о том, что ниппонская внутренняя смута перестала быть внутренним делом Ниппона, когда отняла первую американскую жизнь, не говоря уже о в очередной нестерпимый раз попранных правах автохтонов Флориды. Из них же первое – право на самоопределение. Чаша терпения, соответственно, переполнена, извинения не были бы приняты, даже если бы были кем-нибудь предложены. В общем… «вперед, сыны отчизны милой» - подсказывает текстовый бот. «Это гимн Франции» - сообщает возмущенный электронный редактор и предлагает: «Я увидел как во славе сам Господь явился нам» - и далее про гроздья гнева. Эту, уже местную, отсылку убивают сразу десять из тринадцати – вот только бога им еще не хватало в этом документе. Мало что религия есть орудие патриархального угнетения и порабощения, так ведь в Европе на сей предмет просто фобия – а пугать их все-таки нужно умеренно, а не до превентивного удара чем попало. Так что Торрес властью не только председателя, но и главкома, вставляет нейтральное «вставай, проклятьем заклейменный». Потому что так оно и есть.

Следующим идет приказ о мобилизации, готовый, заранее заготовленный, нуждающийся только в подписи.

Экономический совет не желает войны, даже бескровной. Не желает конфликта, даже дешевого. Но, будучи экономическим советом, знает: пустая угроза – не угроза. Чтобы противники и союзники поверили, что у КШСА закончилось терпение, оно должно закончиться на самом деле. Никто из них не хочет двигать войска – это противно их убеждениям и природе, но, если дело дойдет до края, любой из них отдаст этот приказ, потому что единственная прочная основа договора – знание о том, что контрагент готов применять силу.

Один из фостерных опекунов Торреса, неплохой и довольно добрый даже несмотря на запойный алкоголизм человек, когда-то посоветовал ему: “всегда смотри им в глаза и думай, кто кого победит в драке, и веди себя соответственно”. Прекрасное оказалось правило, помогало и в школе, и в армии, и в суде - и в политике помогает.

Третий документ остается в воздухе – только словами. Это список тех, кто сейчас пойдет и организует утечку. Не в прессу – тут война начнется сама собой и пойдет, конечно, наперекосяк, а по двум противоположным адресам: собственным надежным деловым контактам в Европе и сотрудникам чужих разведок. Доносите, поднимайте тревогу. Шутки кончились.

Совет завершил работу в девять утра по Москве - а в девять пятнадцать сообщение от Мирослава Морозова уже билось в "третий глаз" генерал-полковника Габриэляна как бабочка-адмирал в стекло веранды.

Глава 5. Утро, 16 августа 2129 года. Об истинных лицах.

На службе в СВР Мирослав Морозов полюбил являться на рабочее место рано поутру. Особенно в период с весны до осени. Ему нравилось идти до здания на Хорошевском шоссе, 86, пешком, он и нынешнюю квартиру выбрал так, чтобы не вынырнул из метро - и ты на месте, а чтоб идти вдоль улицы, вдоль парка, обгонять поливальные машины, дышать свежим влажным воздухом, любоваться радугой, считать утренних бегунов - нечетное число к хорошему дню. Сегодня бегунов было восемь - особо скверная примета по его личному счету. Так что к девяти утра по Москве он не только успел дважды выпить кофе, но и заждаться. Где же вы, неприятности, где прячетесь, когда, из какого сообщения поднимете змеиную голову?

Подняли в 9-05. Да не змеиную. Скорее от тиранозавра.

Пять минут спустя Мирослав смотрел из окна. Внизу располагались скучные непримечательные службы, маскировавшие здания СВР под невнятный государственный объект. Унылый был пейзаж - блеск солнечных панелей, теплосберегающие покрытия, не слишком ухоженные казенные газоны и ни одной живой души, не считая голубей и прочей городской пернатой фауны.

Спрыгнуть вниз не хотелось, но что-то соблазнительное в мысли было. Треснуться головой об угол трансформаторной будки и прекратить раз и навсегда свое бестолковое существование вместе с нелепой жизненной траекторией. Надо же было так вляпаться. Надо же было. В очередной раз!..

Он занимался делом. Честно. Поднимал свою службу из руин. Менял ее так, чтобы она правда могла добывать нужную информацию точно и своевременно, а не только работать свинчаткой в мелких политических конфликтах. Видел в этом смысл и пользу – и способ служить своей стране. Был служебной собакой, а не служебным котом и уж точно не служебной змеей. Так что, когда источник в КШСА аккуратно доложил о существе разговора между господином Торресом и одним из его доверенных контактов в Северной Америке, Мирослав Морозов сделал что? Включил эту информацию в сводку. Потому что настроения, неудовольствия и прямо выраженные претензии господина Торреса – это зона компетенции господина Рыбака. Это он – по должности и по праву - обязан решать, что по сему поводу предпринимать и как и кому об этом докладывать. А Мирослав Морозов обязан узнать и проинформировать господина Рыбака. Быстро и качественно.

Но для этого, волей-неволей, информацию приходится анализировать. Даже на самом простом, базовом уровне. Снаружи лето, стекло теплое, среди голубей есть одна индийская горлинка, а новости из Штатов значат, что господин Рыбак, Федор Федорович, непосредственный теперь начальник, ничего никому не доложил – за несколько дней! – и сам ничего не предпринял. В Аахен летал лично. Но не предпринял. Может быть, потому что занят – у него важное дело, у него фигуру на новом проекте убили, как же тут расследование оставить без ежесекундного присмотра, космос же. Но скорее потому, что дела не было Рыбаку до той Америки и до нынешней без пяти минут войны. Он уходит, это уже чужая территория.

Ему добыли, принесли, отметили - а господин Рыбак проигнорировал. Проигнорировал, конечно же, без злого умысла, потому что думать “нарочно не отреагировал” - уже подозрение в измене. Но господин Рыбак - перестроенный дополуночной ковки, птенец и правая рука Волкова, и его гораздо проще подозревать в измене, чем в пренебрежении или отсутствии времени.

Нет, уговаривает себя Мирослав, которому тошно и муторно, в висках бьется пульс, а в желудке расправляется колючий еж, это не измена. Это равнодушие. Ему не надо. Высокие господа и дамы все таковы. Глаза не видят, сердце не страдает, чем не владею, на то плевать. Торрес же не просто проговорился неподходящему собеседнику, он подал сигнал, и сигнал был услышан, и донесен до адресата - и что? И ничего. И не думать о белой обезьяне, о записи, в подготовке которой он участвовал, организовав задержание и доставку в Москву господина Гонсалеса Амару, о записи, которую он с согласия команды Габриэляна предоставил Рыбаку. Федору Федоровичу позволяли “подсматривать”за всем ходом дела.

О том, что глава СБ тоже мог что-нибудь забыть. Не менее надежно, чем рецивилизатор Гонсалес Амару, только с более устрашающими последствиями.

Конечно, никто не сможет обвинить Морозова в невыполнении обязанностей, каждый шаг шел под запись, не сделаешь из него крайнего… Прежнему Мирославу, референту-2 господина Волкова, этого было бы вполне достаточно. Нынешнему обидно. Не за себя. За державу. За политику. За планы и горизонты. И даже немного - за господина Торреса, который так старался, и теперь все еще старается избежать лобового конфликта. И все это разбивается о наплевательство этого… этой выдры в шляпе.

Мирославу Морозову, главе СВР, ничего не будет. Он прокукарекал, а там хоть не рассветай. Он может не реагировать. Он не может не реагировать. Однажды все изменилось, и нет, вовсе не в тот скверный вечер, когда вернулся Волков и для всей референтуры настал Судный день. Потом, позже. Когда ему на голову посадили пренеприятнейшего Вадима Аровича и всю его команду. Вот им никогда не было наплевать. Никогда.

Мирослав Морозов думает, что портить собой и без того не лучший пейзаж – скверная затея. Куда лучше будет спокойно выйти из здания, прогулочным шагом, пешком, отправиться на вокзал и проснуться где-нибудь в Иркутске, благо, границы уже никакой нет. Там тайга, там Байкал и байкальская нерпа, а какая там рыба - золотая, драгоценная, полупрозрачная от собственной нежности… Там можно дышать воздухом, не отвлекаясь на всякие мелочи. Жалел он бедняжку Гурун, которой носа не высунуть из своей Махачкалы – завидовать нужно было. Ее-то так задвинули, что никому не важно, плевать ей или нет. Все равно от нее ничего не зависит. От Мирослава Морозова тоже не зависит, по существу. Потому что он подчиненный Рыбака. Или тех, кого назначит Рыбак, с теми же приоритетами. А тошнота у него – фантомная. Никогда он ничего не решал.

С другой стороны, если все равно подаваться на Байкал… то какая же разница? Разница какая же? Пропадет карьера – так катись она. Пропадет Служба – так кому она тут нужна, груши околачивать?

Мирослав Морозов, временный начальник Службы Внешней Разведки, креатура генерал-полковника Габриэляна, не возвращаясь к столу, выдергивает из свернутой в колечко служебной планшетки полупрозрачный лист, сбрасывает туда все полученные сведения, предваряет краткой запиской, ставит маркер «немедленно, красная», шифрует и отправляет. Не потому что это имеет смысл. Не потому что он должен благодетелю. Потому что он должен.

И издает короткий злобный лай.

***

Генерал-полковник Габриэлян читает письмо. В это время он не делает больше ничего, ни о чем не думает вторым каналом, ничего не считывает, никому не отвечает. Прочитав, он совершает три действия. Первое – сбрасывает информацию Кесселю, полностью и без редактуры. Второе – сворачивает все на рабочем столе и предупреждает секретариат, что его нет и что все срочные вопросы следует переадресовывать вниз по команде. Третье – встает и выходит. Сообщение товарищу Морозову с настоятельной просьбой (фактически, приказом) прибыть немедленно, он отправляет уже из коридора. Господину Фаттахову он не отправляет ничего, поскольку, не зная обстановки, за реакцию Тимура Ирековича поручиться не может. Дойдет, доложит, разберется. Собственно, в свете прошедших нескольких дней, Габриэлян несколько удивлен тем, что может поручиться за свою. Кондиционированный воздух вполне сладок ему – как и геометрическое сегодняшнее убранство коридоров.

Приятен ему также товарищ Мирослав Морозов, наконец-то переставший строить из себя дружелюбную аппаратную мебель и осознавший, что, с одной стороны, должность у него – политическая и укрыться от этого не удастся, а с другой – что некоторые проблемы с его уровня не решаются. За десять минут осознавший, надо же. Его теперь придется прикрывать и вытаскивать, но мгновенный переход из движимых объектов в союзники дорого стоил и крепко радовал.

Все остальное радует куда меньше. О Торресе они с Кесселем позволили себе забыть, полагая, что у того руки пока полностью заняты югом и экспортом населения, потом дойдут до Флориды и официальных запросов на нее, а если вдруг появятся какие-то нужды, он даст о них знать. Он дал. Почти в буквальном смысле бросив валенок – ковбойский сапог, извините – на пульт.

Но вопрос, что обуяло Торреса и как они все и он лично это «что» прозевали – второй. Первый – прозевали ли. Потому что если верить Морозову, а верить ему можно, Торрес пытался донести какое-то свое недовольство более приемлемым образом – и Рыбак об этом знал уже несколько дней как. Но ничего не сделал – или не сделал ничего, известного Морозову. Что прекрасно, с учетом того, что все внешние операции обычно идут через начальство СВР. Но, возможно, объяснимо – с учетом того, что Морозов-то до сегодняшнего утра был каменно лоялен своему руководству, но услуги Габриэляну оказывал и обстоятельства этого не скрывал. Чем мог вызвать закономерное недоверие со стороны Федор Федоровича.

В общем, если господин Рыбак вел какую-то свою операцию, из которой желал полностью исключить СБ Совета и личные загребущие лапы генерал-полковника Габриэляна, он мог закрыть ее вот так. Еще ее мог закрыть Фаттахов, по каким-то своим соображениям. Если Рыбак, заявив об отставке, крутил что-то такого масштаба втайне от Фаттахова, ситуация становится еще более интересной. А самой интересной, если Морозов прав и Рыбак вовсе ничего не крутил, а чреватый войной расклад попросту проигнорировал, не уведомив ни Фаттахова, ни Кастро – с которым, между прочим, вел переговоры лично и уже после того, как прошло первое сообщение о Торресе. Красота, а не ситуация, а прекрасней всего, что работать с ней совершенно невозможно, не выяснив, с каким из раскладов имеешь дело. Потому что взорвешься и тебя домой не пустят.

- Кудрявая, что ж ты не рада веселому пенью гудка, - пропел Вадим Габриэлян, проходя фаттаховский тамбур, постучал и вошел, не дожидаясь разрешения.

***

Тимур Ирекович продолжает слушать обсуждение Рудницкой и Мелентьтевым весьма важного и срочного вопроса: что делать с открывающимися истинными масштабами неучтенного “ничейного” населения на территориях вокруг сибирских городов. Население это теперь - на территории СССР, его прямая забота и печаль. Также печаль ЦСУ и Здравохраны, но сейчас, ввиду референдума - забота Главы Совета. Один из миллиона вопросов, о которых никто не подумал, сливаясь в радостном экстазе, пока дали шанс…

Дверь открывается почти одновременно со стуком, не только по человеческим меркам почти одновременно, по фаттаховским тоже. Присутствующие, вероятно, успели бы за это время довольно многое - но только сканируют фигуру в светлом костюме, возникшую в проеме, и подумать хором что-то вроде “у нас конец света вне расписания?”.

Дверь закрывается. За это время информация повисает гобеленом на ближайшей стене. С личного проектора Габриэляна повисает, а не падает в каналы связи. Похоже на конец света, и правда.

Фаттахов успевает сделать вдох - ты можешь не дышать по полчаса, но говорить вслух тогда не получится - и за это время максимально тщательно сформулировать ответ, которого от него ждут.

- Мне неизвестно о текущих операциях. - Без нелюбимого “лишнего” личного местоимения тут никак не обойтись, оно несёт основной смысл.

Габриэлян кивает с обычной человеческой скоростью – то есть, очень медленно. Почти кланяется.

- Я, - говорит он, - пока не могу установить, кто ее мог бы вести именно как операцию, и какими силами. Морозов едет сюда. Со всеми сырыми данными. Кастро, по внешним признакам, пока не в курсе ситуации, но надежной гарантии я тут дать не могу. Морозов тоже не может. Если Кастро еще не знает, узнает в ближайший час. Окно возможности у американцев – в пределах двух суток, а лучше – меньше.

Габриэлян чуть поворачивает голову. Параметры, по которым он сделал этот вывод, уже на стене: за сколько успеет протухнуть и станет неиспользуемой новость об убийстве, за сколько успеет прийти в готовность новая Национальная гвардия, как справится с переброской хваленая американская транспортная система.

- Соответственно, у нас – меньше четверти этого времени.

Господин председатель Совета не очень понимает, что происходит, но прекрасно понимает, что будет происходить через несколько часов. Что угодно, кроме хорошего. Вполне вероятно, к обеду будут летать ракеты, и не только между Флоридой и КСША, но и по всему ССН. Эффект домино.

Господин председатель Совета понимает, что он лично готов к происходящему сильно хуже, чем к сольному концерту в театре оперы и балета. И Федора Федоровича не позовешь. И Совет не созовешь. И вообще придется самому что-то делать, потому что… “потому что старшие теперь мы”. Очень смешно. Обхохочешься.

Господин Фаттахов, Тимур Ирекович, “страшный сержант”, бывший рецивилизатор, представляет, что к нему влетел специалист по безопасности площадки, сообщая, что реактор вот-вот взорвется, и хрен его знает, то ли с настройками поигрались, то ли деталь бракованная оказалась, то ли теракт, но, короче, плохо дело.

Он тычет пальцем в Мелентьева, который как раз собирается открывать рот.

- Анализируй Торреса.

Переводит тот же перст указующий на Рудницкую:

- Кастро на связь.

И начинает чертить в воздухе личный код экстренного вызова Рыбака.

Единственному человеку в этом кабинете указания не нужны. Он уже сам - везде - многомерный объект, светящийся зигзаг в информационном поле Совета, паук в рабочей паутине.

Появившемуся на экране Федору Федоровичу он без приветствий и предисловий разворачивает гобелен доклада. Через камеру, ничего никуда не посылая - и внимательно смотрит. Слова тут не нужны. Почти.

- Жду вас, Федор Федорович. - Отбой.

Встречается взглядами с Габриэляном – удивление консильери равно его собственному. Да, получается, что Федор Федорович ничего не знал. Трудно поверить, это же Рыбак, но похоже на правду. Если приедет, будем знать точно. Фаттахов чувствует себя прорабом со списком пунктов в чек-листе. Сказал, что не я. Галочка. Вызвал Рыбака – промах или операция? Не операция. И, кажется, не заговор. Галочка. Дальше на повестке Торрес.

- Он всерьез, - Мелентьев переплелся со стулом и сам с собой до полного слияния. – Его ЭкСовет за ним сейчас весь, у них нет значимых разногласий. Оказывается, они хотели участвовать в web-4.

- Им же нечем? - вставляет Рудницкая.

- Он ждал, не дождался и намекнул. Мы опять промолчали, не знали о намеке. Он решил, что мы тогда в Аахене получили, что нам нужно, поматросили его и бросили. Но этого недостаточно, должно было случиться что-то еще. Вчера или вчера ночью. Возможно, в связи с Карбини. Что-то, что их убедило: мы их даже не игнорируем, а провоцируем. Может быть, выстрелил какой-то недовыловленный компромат или последствия ваших развлечений со встречным палом, - Мелентьев демонстративно смотрит на Габриэляна, тот чуть разводит локтями – увы мне… – не вынимая рук из очередного документа. – Они решили, что мы – никакие им не союзники, что у них есть уникальное окно, пока идет эта свара. Плюс формальный повод. А это все, - Мелентьев повел рукой с видом умирающего лебедя, - наш последний шанс. Возможность вызвать их и договориться. – Сергей коротко вздыхает. - С Кастро понятно. Он, конечно, ждал, что Торрес пошлет ему заявку в письменном виде, бюрократ наш… Тут глухо. Но какого черта он тут крутился с китайскими намеками своими – почему не прийти и не сказать прямо?

У меня, думает господин председатель Совета, наверное, то же, что давеча. У всех у нас. Рыбак проспал ЧП такого уровня, хотя поверить в это сложно, но проспал. Практически как Гонсалес Амару весь тот день. А у самого Фаттахова неуместное и как ему отлично известно - чреватое долгими сожалениями желание высказаться. Нестерпимое. Неудержимое.

- Какого черта сам вчера ждал приглашения?! Жаловался? - рявкает он.

Возможно, именно черта. Буквально. Сидит тут некий черт и мешает Сергею Эдуардовичу Мелентьеву послать запрос генерал-полковнику Габриэляну. Не по чину Сергею Эдуардовичу, высокому господину с какого там года, не по статусу ему приходить за тем, что ему же надо. Ему по статусу ждать, пока позовут, проявят уважение, а когда почему-то не позвали, жаловаться Фаттахову на обнаглевшего консильери. Торрес вот уже не жалуется, а замахивается. Уважением его не почтили, в проект не пригласили. Понты дороже денег.

- Бандюга он, а не ковбой, - разочарованно вздыхает Рудницкая. - Чикагский гангстер.

- Он, - медленно отзывается Габриэлян, - кажется, решил, что мы иначе не понимаем. А вот это - поймем, потому что это универсальный язык.

- Ага. Американский гангстерский. “Крестный отец”, “Клан Сопрано” и боевики с де Ниро.

Попросить Рудницкую перевести Фаттахов не успевает.

Ещё на слове "бандюга" Сергей начинает сиять как лампочка в двести ватт. Практически слышно, как у него внутри черепа укладываются детальки мозаики.

Нет, не вполне так. Зажглась эта лампочка на словах Фаттахова "какого черта". Пока Тимур имел в виду "попрекал дуршлаг иголку дыркой на спинке", на злоковарнейшего манипулятора снизошло озарение.

- Да, конечно, «Крестный отец». Стал учебником сразу после выхода. Все преступные группировки, включая прототипов, смотрели, впитывали и копировали дословно. Вплоть до рыб в бронежилетах… Там же четко, на примерах, расписано, как жить, если ты – деловое предприятие, вынужденное управлять агрессивной малограмотной рабочей силой в иррационально враждебном окружении. Как мотивировать персонал, как его контролировать, как сделать территорию лояльной. Как вести себя с конкурентами, чтобы не быть сожранным, но и не вызвать резни. На улицах ты сдохнешь, пока научишься, а тут все упаковано. И главное! – Мелентьев поднимает палец к небу. – Предсказуемость же. Не универсальный язык, а универсальные протоколы. Все знают, чего когда друг от друга ждать. И все пользуются уважением, даже лавочники. Они его и покупают за свои деньги – их защищают, с ними раскланиваются, зовут на свадьбы, посылают подарки ко дню рождения. Автор эту систему, кстати, просто выдумал, но зрители не знали и у них все более или менее получилось. Воплотили. Все остальные уже видели готовую рабочую модель. Надежную и достаточно обаятельную. Потом все остальное наложилось.

Фаттахов отодвигает в раздел “ознакомиться на досуге” целую пачку статей про какие-то феномены перехода моделей поведения из кино в жизнь и про то, как они зарождались сами и как использовались осознанно… и используются до сих пор. На все формы пропаганды РФ никогда не скупилась, даже… нет, не даже, особенно в самые темные времена. Материалы валятся одновременно из двух источников, что отдельно забавно.

- Жизнь имитирует искусство. У нас тоже было. – говорит Габриэлян. – И тоже, кстати, преступность имитировали. Только куда менее организованную и социально ориентированную. – Рудницкая кивает. – Не знаю, любил ли Рождественский романы о ворах в законе.

- Нет. – морщится Мелентьев. – Не любил. Считал, что большинство окружающих – таково. Знал им цену. Презирал, с удовольствием презирал. А себя видел настоящим руководителем, который может заставить работать даже вот такую сволочь, которая вокруг… как-то развелась. Сама собой. Так вот, уважение – это главная валюта системы. Если тобой можно безнаказанно пренебречь – ты мертв. И смотрите, как это в его… понятиях. Мы сделали Торресу предложение. Он согласился. Поэтому, с их точки зрения, затевая новый проект, и мы, и Кастро должны были их позвать. Неважно, что они по горло заняты и им пока почти нечем вкладываться – они бы как раз истребовали Флориду, начали бы понемногу. Или даже отказались бы. Важно, что мы учитываем их интересы и предоставляем им выбирать долю участия. Это вопрос уважения. А мы их из уважения не спрашивали, чтобы не ставить в неловкое положение. Не тот протокол, - усмехается Мелентьев, счастливый и ядовитый, и можно подумать, что конфликт протоколов его очень радует. - А потом Фёдор Фёдорович…

- И чего Торрес теперь хочет, кроме уважения? Не в проект же? - до Кастро дозвониться куда сложнее, чем до Рыбака, и Рудницкая не скрывает любопытство.

- Вряд ли он даже Флориду так уж хочет. Особенно штурмовать.

- Чтобы мы - или скорее Кастро - стали посредниками в переговорах с Ниппоном, - говорит вдруг Габриэлян. - Смотрите.

В воздухе парит, трепеща от постоянных обновлений, очередное полотно. Желание Ниппона избавиться от Флориды не секрет уже давно. Проект обживания заморской территории провалился, и только амбиции господина Уэмуры не позволяли признать очевидное. Флорида - ни рыба, ни мясо, не Техносфера по духу, и слишком близко к Кубе, основной базе Рецивилизации, чтоб там можно было закручивать гайки. А вот территории к северу от бывшего Благовещенска их интересуют, очень даже интересуют.

- Уверен? - спрашивает Фаттахов, про себя выговаривая любимую шутку напарника "его пример другим наука, но, боже мой, какая сука!".

Он ещё успевает поймать кивок, пока в пространстве кабинета формируется силуэт Мануэля Кастро Ренарта, такой же большой и подавляющий как и во плоти.

Часть 3 - 2

Глава 6. День, 16 августа 2129 года. Москва. О проверенном методе обращения с гордиевыми узлами.

- Как-то редко видимся. – сообщает Кастро.

Смысл шутки всем понятен: если они встречаются этим составом, значит на дворе очередной мировой кризис. Второй смысл тоже всем понятен – Кастро уже в курсе и по-прежнему рассматривает их как партнеров. Во всяком случае, пока.

Сводка от Габриэляна на этот раз проявляется изнутри, с «третьего глаза»: помимо собственно кризиса и угрозы открытого конфликта, помимо многочисленных аппаратных противников, уверенных, что они справятся с работой Кастро много лучше него, помимо своры европейских кланов, готовых давить, просто чтобы добыть очередное преимущество, перед Кастро стоит качественная проблема. Часть внутренней политики ССН всегда формулировалась «кто смел, тот и съел», но масштабы смелости все же ограничивались удавкой в руках господина де Сен-Жермена. Слишком решительные нелюди очень быстро покидали и политическую сцену, и этот мир. Волков заговорил с Аахеном с позиции силы, но Волков умер, а его преемники старались быть аккуратными. Тем не менее, прецедент был создан. Если Торресу и Экономическому совету удастся добиться своего, угрожая войной, найдется много желающих взять на вооружение новый метод. Последствия будут таковы, что, может, лучше даже один раз повоевать, чем много раз тушить этот горящий торфяник.

Кастро вбрасывает в только что образованный общий канал материалы, целую пачку - и при виде заголовков Фаттахов понимает, что проблем у него стало две.

По большому счету, эскапада господина Торреса была проблемой Москвы только косвенно: Кастро Москве нужен, мир и покой в ССН Москве нужен, поэтому приходится впрягаться в ответ на столь двусмысленный и хитро вывернутый запрос на разрешение ситуации ко всеобщей выгоде. А вот господин Кастро, который широко скалится, и только идиот спутает эту улыбку от уха до уха с радостной, скалится и кидает в канал сравнительную оценку силовых ресурсов и приравненных к ним мер, например, отключения североамериканского сегмента ЦСУ - это проблема более явная. Господин Кастро, который решил показать господину Торресу и на примере господина Торреса, что наглеть не нужно…

Фаттахов и рад бы забыть лексику времен детдома и училища, но других терминов для данной ситуации у него нет.

- Как ты там любишь шутить? - это Рудницкой. Интонация старого друга добавляет еще очко к счету раздражения Фаттахова. Отличный русский, только с легчайшим испанским акцентом - еще два. - Что ни собирали, а получался только пулемет? Америка, Америка…

Фаттахов, как ему самому ни удивительно, понимает о чем речь. Америка, США, держава, которая больше всех вложилась в наступление Полуночи, и именно вот такими фокусами: прикрыть широко раззявленную пасть платочком красивых лживых слов о самоопределении, воссоединении, добре и справедливости - и перемешать, уронить в хаос любую страну, любую часть света, на которую разыгрался аппетит. Америка, которой сто лет как не существует, которая была достаточно наказана, ослаблена и обезврежена. Получается - недостаточно? Получается, Третья Мировая, как и Первая-Вторая - не кончилась, а просто была приостановлена?

Если достаточное количество власть имущих в ССН посмотрят на ситуацию так же, как Кастро, вот тут-то все эти ожидания и подозрения непременно сбудутся.

И еще “какой-нибудь черт” непременно вставит копыто и хвост. Фаттахов уже жалеет, что явился в гости без приглашения. Жил он без этой мысли сто лет, и еще столько же жил бы. Спокойнее было бы.

Вадим Габриэлян с идеей Америки как образа врага знаком довольно неплохо, но только по научной работе. Что ничего не меняет. Возраст перестроенных – постоянно действующий фактор. Для большинства значения по умолчанию – те, что они освоили в бытность людьми. Они помнят прежнюю жизнь - активно, интенсивно, с полным сохранением эмоциональной картины, и на выходе мы получаем диапазон от господина де Сен-Жермена, борющегося с опасностями образца первых массовых государств, до торговых проблем между Германией и Италией, упирающихся еще в конфликт гвельфов и гибеллинов. Или нас и наши отношения с образом «страшного СССР».

Вот и сейчас у Кастро включился модус «они опять врут и шантажируют и, если не дать им по щупальцам в полную силу, доведут нас до следующей Полуночи» пополам с «нельзя вести переговоры с террористами, точка». Если Фаттахов скажет, что обслуживать страх столетней давности не станет и Аахену не советует, он в глазах Кастро из союзника и даже арбитра сделается частью угрозы. Значит, задача: детерроризировать светлый образ Орландо Торреса.

“А хочу ли я этого?” думает Фаттахов. “А надо ли нам это?”. Может быть, проще сосредоточиться на тактике и аккуратно оторвать очередную обнаглевшую бандитскую башку? Соратники по Экономическому Совету поймут намек и притихнут, а прокурор с замашками вора в законе перестанет служить источником сюрпризов. Миру - пример, а также мир и покой. Ассоциации Кастро Тимур Ирекович понимает, но не разделяет, про США как образ врага смутно помнит из раннеполуночных времен - а вот своих собственных неприятных ассоциаций у него навалом, и до них куда ближе. Большая часть его жизни прошла в тени господина Рождественского, только случайно недобитого им когда-то Рождественского, и в тени мысли о том, что они тогда крупно промахнулись и невовремя остановились. Тимуру Ирековичу не хочется еще сто лет провести в тени очередного экземпляра с пометкой “эх, надо было тогда не тормозить…”.

Пока он думает с такой скоростью, с какой ему приходится соображать сравнительно редко, в воздухе повисает хрипловатое, ленивое и язвительное разом:

- Ой, я тебя умоляю! У тебя каждый кризис с ними - Карибский. А это вообще-то его ответ на наш косяк. - Прежде чем Фаттахов успевает осознать, Рудницкая продолжает. - Ты что-нибудь слышал о том, что Торрес еще 13 числа жаловался их Винтер, той, что по социальным вопросам и большой друг нашего Совета? Нет? А он жаловался.

Господин Кастро явственно морщится, не лицом, не телом, а как-то всем изображением. Фаттахов представляет себе, что было бы, упомяни он сам Карибский кризис в таком тоне, и думает, что горизонтальные связи и долгая совместная работа – чудесная вещь. Хотя что-то в нем не вполне согласно с этой мыслью и хочет, чтобы дама его сердца вот так, легко и совершенно не боясь задеть за живое, говорила с ним, а не с другими, полагалась на его надежность и прочность, а не на чьи-то еще. Особенно не на Кастро, потому что на него ведь можно положиться – и с ним трудно равняться во всем, кроме ближнего боя.

- Не слышал. – отзывается Кастро по существу заданного вопроса. – На что жаловался?

- На то, что на нас нельзя полагаться, обещаем на миллион – и не рожаем на куриное крылышко. Вот мы тоже только что узнали. Случился сбой в цепи. - На месте Кастро Фаттахов бы подумал, судя по интонации, что "сбой в цепи" будет изничтожен с особой жестокостью. При этом ни имя виновника, ни сторона не прозвучали. - И вообще по нашим сведениям, он ничего захватывать не хочет, он хочет, чтобы ты помог ему поменяться с Ниппоном.

Господин Кастро смотрит с голограммы, по привычке сверху вниз, как будто знает, что висит высоко, под самым потолком.

- Вот таким образом? - Кастро сам скепсис и омерзение, и эти чувства Фаттахов полностью разделяет.

- Хорошо, что не засовом от ворот. - Несчастный испаноговорящий по рождению глава ССН даже не морщится, должно быть, привык. - Он на Флориду пятнадцать лет минимум облизывается, у него Нацгвардия натаскана по всем эмуляторам их основных служб. А он нам до сих пор вежливо намекает. Второй раз уже.

- А на третий устроит нам Нью-Йорк?

"Осталось уговорить Рокфеллера", кидает во внутренний канал Габриэлян. Мелентьев согласен: Кастро уже просто выпускает пар.

Мануэль Кастро Ренарт и правда стравливает эмоции. От двух приступов паранойи. Первый, законный, был вызван демаршем Торреса – и анализом его возможных последствий. Второй случился только что, при виде структурированного анализа намерений – и Торреса, и Ниппона. С одной стороны, потребность соседних элементов Сопроцветания в земле, людях и ресурсах этой земли, очень активные авансы со стороны ниппонских компаний и не менее активные попытки прощупать и продавить местных, осуществлявшиеся всякими полузаконными и незаконными формированиями на ниппонской периферии (безуспешные). Фактически, захватить, присвоить и переварить мешают три вещи: внутренняя смута (в наименьшей степени), нежелание конфликтовать с новым СССР на макроуровне, а на микроуровне, том самом, с которым сталкивались всякие хунхузы – активное сопротивление… кто бы мог подумать, Тындинской конфедерации. Вывод первый – территория нужна, но взять ее самостоятельно и тихо Ниппон не может, а самостоятельно и громко – не хочет.

С другой стороны – КСША. С июня Торрес легализовал Национальную гвардию – и на поверхности КСША возникла вооруженная сила, уступающая по качеству Санвойскам и регулярной армии, но способная очень быстро подняться по тревоге и раздавить почти любое военизированное формирование за вычетом уже упомянутых. Откуда оценка качества? Из анализа действий частей НГ, отправленных в Латинскую Америку по договору с Ханой Цабар… Необстрелянных, заметим, частей. Важно и другое, легализация – палка о двух концах. Она позволила отследить, что эти люди делали раньше. Все ролевые игры на местности. Все пикники и ковбойские праздники, ну не все, многие. Странные перемещения. Точки сбора. И то, чем там занимались. Вывод первый: Экономический совет уже не меньше пяти лет располагает силами, способными захватить все объекты Флориды, не просыпаясь. И сил этих у совета – в несколько слоев. С запасом на все. Вывод второй: если бы Торрес хотел конфликта, он бы его начал и все успел. И поставил бы всех перед фактом.

С третьей, вот схема выдвижения ниппонских компаний на североамериканский рынок… да, частично тех же самых, что и в первом списке. И контактов представителей этих компаний с коллегами во Флориде и американским руководством за последние три с половиной месяца. Вот американская рабочая сила, так удачно импортированная господином Чашниковым в тот же самый регион, пишет письма домой… Вывод: Экономический совет и лично господин Торрес могут не знать о данной зоне интереса, только если они проспали эти полгода. А они их не проспали.

Бронебойный совершенно анализ, перекрестно подтверждающийся данными ЦСУ, о которых в Москве знать не могут. В теории.

Мануэль Кастро Ренарт на мгновение думает, что перед ним тут разыгрывают спектакль и что Торрес и Фаттахов просто сговорились за его спиной. Подготовить такое с девяти утра – невозможно. Потом он еще раз просматривает документ, видит стыки и лакуны, скоропостижные исправления, призванные замаскировать источники, пробелы в аналитике. Стыкует это с легкой эйфорией, неуместно владеющей одним из москвичей. Вспоминает, почему этим летом он так хотел присвоить человека по фамилии Габриэлян. Успокаивается окончательно.

- Я хочу, - говорит он на прощание, - чтобы он получил желаемое и пожалел. О выбранном методе запроса.

Молчаливый господин Фаттахов и тут отделывается кивком. Удивительный экземпляр, думает про себя Кастро, но организатор отличный, команда у него - не команда даже, а набор симбионтов какой-то. У Кастро такой никогда не получалось, как он ни старался. Остаётся только молча завидовать и не подавать виду.

***

Один из объектов зависти господина Кастро тем временем думает, что госпожу Рудницкую нужно закрепить на треножнике и консультироваться по всем сложным вопросам. И чем меньше у нее будет объяснений ответам – тем точнее, значит, предсказание. А наркотическим дымом ей дышать не обязательно, дым у нее, кажется, эндогенный.

Потому что свет на этой Тынде сошелся же. Клином. И не нужно быть пифией, чтобы догадаться, как этот новый маневр воспримет местное население. Партизанская его часть. Как предательство она его воспримет. Потому что была у них вполне терпимая картина: сидели они, обустраивали территорию, принимали беженцев, и ввиду того, что на регион зарилось сразу четыре княжества, чувствовали себя в некоторой безопасности. Потом Сибирь стала частью СССР – и перспективы стали на удивление радужны. До поры их трогать не будут просто потому, что у них все в относительном порядке, а у Службы Рецивилизации в регионе есть масса куда более тяжелых участков. Потом руки дойдут, и что? Ну всосет их в состав того же СССР просто силой географического положения и экономических связей, так проголосуют они уже на локальном референдуме за форму существования в том составе, выберут быть автономной областью без перестроенных, и все. Будут дальше строить свою альтернативную структуру на законных основаниях и на них же – осваивать дикие территории. Не оптимальный вариант, но вполне рабочий. Был.

А вместо этого что? Сначала их толкают в объятья Чашникова для смены личности – а теперь их территорию и вовсе попытаются подарить Ниппону. Допустим, со смертью господина Уэмуры Сопроцветание мгновенно вернулось в прежний веротерпимый модус, как рубильник переключили – как раньше преследовали любых христиан, староверов от католиков не отличая, так теперь всех огулом перестали. Допустим, они и при Уэмуре делали ставку на местное самоуправление – и перестроенных там всегда было мало, за смуту стало еще меньше, и для обычного жителя Техносферы встретить настоящего варка – событие всей жизни, можно сказать. Так что жрать их население никто не начнет и присылать по пять чиновников на деревушку – тоже. И прогресс им тормозить не будут, и эксперименты ставить никто не помешает. Наоборот. Судя по состоянию на сегодня, через поколение Ниппон в своем биосоциоразнообразии зайдет так далеко, что банальные вампиры окажутся в консервативной части спектра.

Но при всем этом, Сопроцветание – самое тоталитарное общество на планете, передающее свои ценности воздушно-капельным путем. У них сейчас смута. У них фактически гражданская война. Где сепаратизм, где откалывающиеся покоренные народы? Где вообще желание отделиться – кроме как во Флориде? Ни-где. Ни в Шанхае, ни в Сеуле, ни во Владивостоке. Что в Техносферу упало, то пропало. Через то же поколение на месте Тынды и ко будет пограничная провинция Техносферы с местным колоритом. Поощряемым, потому что местный колорит – это этично, экологично и способствует связности общества.

А если им переезжать – потому что есть, есть у них в Сибири и другие анклавы – то успеть освоить целый регион точно не получится. И все как бы по естественным причинам. Что бы я подумал на их месте, прикидывает генерал-полковник Габриэлян? То бы и подумал.

В общем канале высвечивается запрос от господина Мазура, что само по себе весьма показательно. Кастро сделал представителем своей стороны не кого-то из многочисленных помощников, а именно этого, младше двадцати - но зато у него личные связи с Кесселем, но зато у него мастер, немногим и старше, но один из ведущих эпидемиологов Рецивилизации. Горизонтальные связи.

Мелентьев сияет уже как прожектор на маяке: им без долгого торга, без доказательств компетентности досталось право посредничать и наказывать. Очень сладкий, очень крупный кусок. Не подавиться бы.

А вот Рудницкая отнюдь не сияет.

- Решения, значит, в жизнь? - шипит она. - Скажите мне, Вадим Арович, какие ж там алмазы пламенные в тындинских лабазах каменных? Что вдруг такое?

Фаттахову делается ясно, где в большом вкусном куске затаился осколок стекла: Тэндэ, партизаны, потенциальный скандал, Чашников. Ваши загадочные игры - вы мину и обезвреживайте, сказал господин Кастро. Что добудете, то и ваше. Во всех смыслах.

- Алмазы есть. – пожимает плечами Габриэлян. – Но в основном – золото, медь, никель, железо, молибден, тантал, ниобий... Может быть, бериллий. Хуже, чем под Иркутском, но все равно. Тут все хорошо, но главное – золото, тантал и ниобий. Золота… очень много.

Тут пояснять не нужно даже Мелентьеву с его гуманитарной специализацией. Идеальные металлы и для производства точного биотеха, и для вживляемых систем. Интерес Ниппона, причины, по которым неосвоенный дикий регион хотят включить в Техносферу, а не просто торговать с ним, становится понятен и очевиден: источник ресурсов. Они хотят двигаться дальше на морское дно, по морскому дну, им нужно много и сразу. Повышенный интерес Омска понятен тоже. Помимо нехорошей политики и поверх нее, Омск нуждается в материалах – и, кстати, с вероятностью, многое из того, что Омск противозаконно добывал или производил за южным фронтиром тоже легендировалось как легально купленное у куда более приемлемого Тэндэ.

Также понятно, что вполне нелояльное население все это разведавшее, открывшее, начавшее разработку, ставящее свои производства, будет крайне недовольно трансфером. Если бы оно хотя бы теоретически было готово уплыть под Ниппон, представители Техносферы не пытались бы сговориться с Торресом – говорили бы прямо с Москвой. Если бы оно хотя бы теоретически было готово уплыть под кого-либо вообще, оно бы само договаривалось со Службой Рецивилизации: придите, доведите нас до кондиции и помогите нам дорого продаться – многие поступали именно так.

А многие в воскресшей Великой степи, во включившемся в нее Северном Китае – и по сибирскую сторону Амура – не хотели над собой никакой, ничьей, самой лояльной, самой терпимой власти. Деревня, поселок, район, анклав – максимум область. И все. На чем, собственно и строил свою стратегию всем тут известный Иван Иванович Чашников. Желание Тэндэ сохранять автономию в Сибири поймут даже те, кто желает Тэндэ присвоить. Прямая передача Ниппону, без учета местных настроений, вызовет… как минимум протест. Потерю доверия. И, с учетом характера местного населения, силовой конфликт и мировой скандал.

Если кажется, что господин Кастро просто предложил вам выгодную роль по дружбе, сначала посчитайте конечности – все ли на месте. Голову проверьте первой.

В воздухе раздается хрустальная трель и почти живой, только слишком уж ровный, голос бота-секретаря. Не с таким равнодушием надлежит сообщать:

- Прибыл генерал армии, директор Службы Безопасности СССР, господин Федор Федорович Рыбак.

С подобающим трепетом это нужно сообщать. Или хотя бы с удивлением: никакой собственной армии у СССР нет, и у ЕРФ не было много десятилетий, а звание генерал армии есть, поскольку никто не трогал систему званий с какого-то дополуночного года.

- Пусть ждет, - отвечает Фаттахов. - Так, давайте заново. Минусы?

- Мы рискуем расколом. Зачем? - спрашивает Габриэлян. Хотя нет, - поправляется он, - не только расколом. Я сейчас распишу все минусы и перспективу распишу. Но у меня есть срочный вопрос. СВР. В свете всех нынешних происшествий я хотел бы получить ее обратно. В качестве отдельной структуры, не входящей в Большую СБ. Во-первых, она нужна для работы – в частности, и по Америке, Тынде и Ниппону. И вообще, Совет все время задействует ее ресурсы, но почему-то по неофициальным каналам. В качестве личного одолжения. Во-вторых, я не знаю, какими резонами руководствовался Федор Федорович, но за недолгое время с моей отставки он практически полностью игнорировал дела и нужды СВР, а характером обращения допек их – как видите – до прямого мятежа.

- Их? – спрашивает Фаттахов.

- Да, не только лично Морозова. Когда вы, Тимур Ирекович, позвонили Федору Федоровичу, он ничего не знал. Ему никто не сообщил. А вот я с момента отъезда Морозова сюда получил несколько писем. И после вашего звонка – еще несколько. Включая отчеты по наблюдению за мобилизационным состоянием КСША, которые я не заказывал. Не успел, пришли раньше. Ну и в-третьих, вы же понимаете, что сделает господин Рыбак, что он будет просто вынужден сделать, да, впрочем, и очень захочет – если их не вывести из его подчинения.

Ну и технически момент самый подходящий. Федор Федорович официально заявил об отставке – соответственно, его территория и реноме в принципе не страдают. Его преемник, в отличие от него самого, не работал с внешней разведкой, не имеет ни связей, ни опыта в этой области. Официально СВР вообще не входит в мандат СБ. Собственно, официально она вообще не существует, поскольку с мая месяца никто так и не озаботился ее легализацией. Поэтому, - улыбается Габриэлян, - я не вижу причин, по которым мы не могли бы ее попросту завести и таким образом вытащить на поверхность – а у Большой СБ нет никаких оснований для протеста.

Да, думает Фаттахов, момент самый подходящий, но не поэтому, а потому что господин Рыбак допустил редкостный, ни с чем не сравнимый ляп. Тимур Ирекович уже свел хронологию и осознал, что на момент беседы об отставке и войсках Рыбак знал про первый намек Торреса. Знал - и ни слова не сказал. Если это очередная игра в педагогику, будет ему своя педагогика для разнообразия. Если это еще какие-то хитрые схемы, то все равно СВР надо прикрыть, а проще всего это сделать, прибрав.

- При одном условии, - говорит он, и с удовольствием продолжает в ответ на заинтересованный взгляд. - Рабочий день восемь часов. - Он показывает на пальцах, спрятав оба больших, и добивает, зная, как тут некоторые любят прятаться за буквализмом. - В сумме.

- У кого, у них? - спрашивает буквалист на грани взрыва.

Он прекрасно держит шуточную интонацию, но Фаттахов его уже достаточно изучил, чтобы видеть это “то есть, вы меня берете за горло благополучием людей, которые мне помогли?!”.

- У всех. - “Да, беру, потому что идущая от вашей великолепной четверки вниз корпоративная культура меня категорически не устраивает. И подполковник Ульманис тому только один из примеров. Наглядный, но не уникальный. Рыба все делает с головы, вкалывает по двадцать часов, как в 2045 году, в том числе”.

- Хорошо. Пойдет как плохая новость.

- Плюсы, - говорит Фаттахов Мелентьеву. И всем: - И как именно мы его накажем.

Насчет возможного раскола у него есть идея. Она же и наказание. Сибирские ханы и ханши по меркам ССН бедны, а потому очень жадны. Если заставить Ниппон платить за интересующее - контрактами, концессиями, квалифицированным персоналом, - а КШСА заставить платить втрое, выполняя завет Кастро, то ни о каком расколе они помышлять не станут. Угрожать - да, планировать - нет. Особенно потому, что они планировали спихнуть туда часть нелегального населения, а теперь смогут это сделать за счет Ниппона и РЦ.

Cписок «против» - вот он тут уже – показывает, что работы будет много. Во-первых, Совет и особенного его финансовый и промышленный сегменты. Тут не только сибирская часть, тут и европейская начнет задавать вопросы. Мы фактически отдаем ассоциированную территорию. С очень интересными недрами, с формирующейся инфраструктурой, очищенную от бандитов и прочего безобразия, договороспособную, привлекательную для населения – оно у них вон как растет, благополучную эпидемически, уже неплохо способную добывать и торговать… в обмен на что? На решение каких-то проблем Аахена? Чем нам компенсируют потерю? Чем, кстати, компенсируют сибирским ханствам – особенно бывшим союзникам и вассалам неупоминаемого господина У. – внезапное появление Техносферы прямо у них под дверью? Очень этому обрадуется тот же Якутск, не говоря уже об Омске.

Кроме того, формально, конечно, весь этот треугольник вокруг Тэндэ – земля дикая и ничейная, кто первый взял, тот и капрал… но по факту-то см. выше. И если их сегодня продают и пропивают на чужую дальнюю сторонушку, то кого сплавят или, наоборот, прихватят следующим, мнения не спросясь? Какие гарантии?

И куда прикажете девать нелегальное население Сибири – сотни тысяч его… Раньше-то многие рассчитывали слить и сбагрить всех, кто не желает легализоваться, в тот самый треугольник: тамошнее руководство на деле доказало способность и готовность делать из этого контингента полезное. А теперь что? Самим возиться?

Пока готовится список “за”, господин глава Совета разглядывает стену кабинета. Очень успокаивающее занятие. Плюсы, конечно, будут. Полностью компенсируют минусы, это как минимум, да и вообще вся ситуация, несмотря на сомнительные моменты - лучший из возможных вариантов. Варианта “не участвовать” у них нет. Есть только выбор ролей, и к счастью, этот выбор есть. Поскольку кто бы ни взялся решать вопрос с зоной интересов сибирской части державы, он будет заведомо меньше учитывать интересы СССР. Более вероятно даже, что вообще не будет учитывать, а еще и воспользуется ситуацией, чтобы припомнить былые обиды и отхватить что-нибудь. Две трети статусных обитателей Аахенской цитадели так и поступили бы - те, что не на стороне Кастро.

Проблема в другом: сейчас нужно срочно и достаточно надежно сколотить рамочку, с которой пойти дальше - к Торресу, ну тут понятно, не напрямую, а через упомянутую члена ЭкСовета Винтер, которой предъявить все то, что прислал Кастро, а к этому уже от себя добавить… как там господин Рыбак? Сидит? Ждет?

Сидит. Ждет. Работает, конечно. Не будет же он тоже на стенки пялиться, хоть и наказан.

Так вот, от себя добавить можно ряд убедительных картинок. Одно дело анализ военной разведки и личной разведки Кастро, а другое - вид все тех же баз, эшелонов и точек входа с орбиты. С орбиты той самой космической станции исключительно мирного и вовсе не бинарного назначения. Все равно же никто не поверил. Пусть госпожа… а нет, не госпожа, а вовсе даже миссис Винтер сама выходит с этим на свой совет и доносит до Торреса, что нужно звонить в Москву, благо, звонка пока еще ждут.

Отсюда проблема номер два: чем его так наказать-то? Что сообразить вот прямо сейчас? Потом - понятное дело, вся история затянется лет на пять, будут битвы мелких соглашений и баталии планов, на то у всех заинтересованных сторон есть соответствующие министерства. Но контуры… контуры нужно обрисовать прямо сейчас. Сегодня. Потому что завтра уже с этим выходить на свой собственный совет, и там придется эту рамочку защищать от своих. То есть, расписывать, кто что получит, если будет сотрудничать.

Потом в канал слетает список «за». И Фаттахов понимает, что пестовать в себе не администратора Рецивилизации, которому лишь бы баланс не ушел в минус, а хищника, которому все мало, ему пока не нужно. Ни в себе, ни хотя бы в Габриэляне. Потому что есть у них такой хищник.

Там был перечень всего, что можно вежливо попросить у Ниппона – от денег, долгих денег, призванных возместить те полезные ископаемые, которые недополучит сибирская промышленность, технологий, обучения, до транспортных узлов на их знаменитых всепогодных морских и надземных платформах. Ниппону придется строить эти платформы и делиться всем, но Ниппон не станет торговаться. Потому что они уже тоже получили данные об американском демарше и, кажется, проклинают тот час, когда дали знать о своих интересах такому… нетерпеливому контрагенту. Кроме того, Техносфера считает на десятилетия и понимает, что все равно выиграет больше. Какая удача, думает кто-то в Фаттахове, что экспансионистом там был Уэмура, а не эти милые, дельные, сговорчивые люди и нелюди. Справиться с ними было бы куда труднее.

Там была калькуляция: во сколько обошлось бы КШСА силовое решение проблемы Флориды. Не включая войну с Аахеном. Просто силовое решение как таковое: оторванные от работы люди, растраченные мощности. Эту сумму Мелентьев требовал всю. Целиком. В реальности рассчитывая где-то на три четверти. Эти мощности – большей частью для Европейской России – возместить те жировые запасы, что уже сговорены, уже отданы под web-4, и немного для Аахена и Рецивилизации. Сверх того – людей. Не жалкие единицы тысяч. Десятки. В княжества и ханства Сибири – на то, чтобы развернуть их экономику из все-таки инсулярной, все-таки свернутой – в настоящую большую сеть.

Конфедерации сделка все равно выгодна. Они получат Флориду. Они возместят потери с лихвой. Но в следующие десять-пятнадцать лет у них не останется ресурсов ни на что. В том числе – и на причинение беспокойства.

А обретшие надежную связность, мгновенно выросшие регионы Сибири будут опасаться Техносферы существенно меньше. Тут, скорее, придется следить, чтобы они не слишком срослись с ней в процессе – и постепенно прибавляемые Рецивилизацией анклавы юга, с их жаждой автономии и нежеланием быть переваренными кем бы то ни было тут окажутся большой подмогой.

- Ну Сережа, я и не знала, что ты настолько коварный, - тянет Рудницкая, и это, конечно, шутка, но и выражение одобрения, умеренное, чтоб бывший воспитанник от изумления не распался во прах прямо здесь и сейчас.

А еще бы не одобрять, когда присутствующий здесь в качестве специалиста по общественному мнению Мелентьев выдал результаты работы целого института. Впрочем, институт у него есть… и какой? Архивно-статистический.

А Габриэлян думает что ему, как бывшему искусствоведу, удивляться нечего. Мелентьев-то - архивист. Они по существу своему, страшные люди - в их закромах оседает вся информация без разбора. А что лично этот на вид безобиден и вообще зелен и растителен – это дополнительная выгода. Растения очень хорошо умеют обеспечивать себя всем необходимым. Кроме того, они делают это – тихо.

- Так, - говорит Фаттахов, оглядывая личный состав. - Ты - дальше, под переговоры. У нас. - Это Мелентьеву. - Вы к Морозову. По пути пригласите Рыбака. Обеденный перерыв. - Это Габриэляну.

- А нас, как Штирлица? - усмехается Рудницкая.

***

Габриэлян открывает дверь в тамбур, думая, что в тяжеловесном юморе Фаттахова есть некое скрытое коварство. Вот простая же шутка – про обеденный перерыв. Даже чересчур простая. Мол, генерал-полковник в столовой поглощает СВР, в одном смысле, а председатель Совета в кабинете – ест Рыбака совсем в другом. Но само намерение пошутить в сочетании с результатом выходит настолько смешным, что осадок от всех предыдущих манипуляций смывает начисто. Потому что зрелище каменного дракона размером с Кара-Даг, пытающегося догнать стрижа, чтобы вручить ему собственнолапно пойманную муху… Даже если понимаешь, как это делается – все равно же работает. От чего ситуация становится еще более смешной.

Он выходит, аккуратно придерживая дверь для идущего где-то за ним Мелентьева, вежливо кланяется Рыбаку и говорит:

- Федор Федорович, пожалуйста, проходите. – и добавляет. – Я прошу прощения за сегодняшний инцидент.

Просит совершенно искренне - потому что он мог бы поставить Рыбака в известность, но не стал. Во-первых, защищал Морозова, во-вторых, хотел знать, как поведет себя верхушка СВР, если предоставить ей выбор, а в-третьих, был крайне зол на дражайшего Федор Федоровича и его манеру обращаться с подчиненными и союзниками. Первые две причины остались, а злость уже прошла.

На слове «прощения» оказывается в зоне лесного пожара, спекшейся земли и выгоревшего воздуха. Это не волна. Рыбак на него просто смотрит. И желает, чтобы его, Габриэляна, не было здесь – и не было нигде. С силой, где-то даже достойной господина Уэмуры. Габриэлян мысленно поминает добрым словом Коваленко и все лаборатории его, делает заметку – поблагодарить лично и принести что-нибудь полезное: подлатанная нервная система при всей своей излишней чувствительности держит удар даже, кажется, лучше старой.

Он договаривает фразу. Иных мер не принимает – Федор Федорович не самоубийца. Если перейдет к действию – что крайне маловероятно – то не здесь и не сейчас. Он знает, что Рыбак чувствует его тоску: ну что ж вы, Федор Федорович, вы – второй в космической программе, теперь первый, краеугольный камень, опора, здесь же все, все, все, даже те, кто не доверял вашим решениям, доверяли вашим намерениям, как же вы так… - и что она только добавляет Рыбаку ярости. Но с этим Габриэлян поделать ничего не может и не хочет.

За спиной у него тишина. Поворачиваться нельзя, но доступ к камерам в приемной Фаттахова был запрошен раньше – и получен. Увиденное совпадает с ощущением. Мелентьев стоит слева и сзади, вдруг неожиданно угловатый и шершавый. Если это плющ – то сейчас он из Бирнамского леса. И горе замку - ветви и корни разорвут его на части и очень, очень быстро. Постараются, во всяком случае. Потому что в глазах у аналитика, архивиста, пижона, ситуационного конкурента и мастера-манипулятора – та же предельно простая светлая ненависть, с которой он 21 июня смотрел на господина де Сен-Жермена. И та же готовность действовать всем, что у него есть. С Рыбаком шансов несколько больше – но они все-таки не в пользу Мелентьева.

Генерал-полковник думает, что в числе прочих ошибок Ивана Ивановича Чашникова был незаслуженно присвоенный ему, Габриэляну, титул самого большого отморозка в этом городе. Да в этой компании ему и первая пятерка-то не светит. Еще он думает, что со спусковым крючком господина архивиста нужно разобраться – а то в следующий раз можно и не успеть. Не глядя, кладет свою левую на рабочую руку Сергея Эдуардовича. Говорит на «третий глаз»: «А давайте сейчас мы уйдем, а его оставим здесь» - со всем, что из этого следует. С облегчением ловит: «Да». Прикидывает, что Мирославу Морозову будет чрезвычайно приятно видеть эту сцену. Уже в коридоре, в безопасной зоне понимает: то, что для него самого – конфликт внутри клана, потеря наследия Волкова, для многих других – шанс на воздух и на возможность жить и действовать в надежном мире. Огорчается еще больше, но запись для Морозова все-таки копирует. Говорит:

- Спасибо.

- За что вы его? - спрашивает Габриэлян уже на полдороги к столовой. Он понимает - почему. Потому что Сергей Эдуардович увидел какого-то Рождественского. Где-то. В чем-то. Не понимает - где, в чем именно.

Идущий рядом высокий господин - не такой уж он и высокий, но тщательно выпестованная хрупкость-ломкость палочника добавляет ему добрую ладонь роста, - поворачивает голову, хотя ему это и не нужно. Не чтоб видеть самому. Чтоб его - такого - светлое на светлом - костюм, лицо, волосы, глаза - видели не в профиль.

- Я же трус, - с улыбкой говорит лунный мальчик. - Я испугался. И не люблю, когда срываются на заведомо несопоставимых.

Генерал-полковник, легкая фигура, несопоставимая – ни по какому критерию – с господином Рыбаком, благодарно кивает, принимая к сведению. Габриэлян, точно знающий, что он – пока жив и способен действовать – сильнее и прочнее всех этих долгоживущих, бесконечно хрупких и уязвимых, тоже не думает обижаться. Зато твердо намеревается утащить домой это «я трус» - от столетнего заговорщика, с нехарактерно для старшего дырявым инстинктом самосохранения – и добавить в общую коллекцию «курьезов нашего городка», они же «ужасы». А Вадим Габриэлян говорит:

- Пойду спасать Морозова, а то он уже четвертую чашку кофе заказывает. – и поясняет, - Раз у нас сегодня День Здоровья. Если вы не против, я бы посоветовал красную переговорную на третьем – я заблокирую ее и все смежные, пока она вам будет нужна, а там удобно.

Регистрирует благодарное согласие и уходит вниз, в столовую, думая, что если вчера Мелентьев пытался истребовать из Фаттахова габриэляновскую печень, сегодня из-за него же чуть не атаковал разъяренного Рыбака, что же это у нас будет завтра? Опера?

***

Господин Рыбак входит в кабинет в максимально неудачной точке тех эмоциональных качелей, на которых раскачивался все время, пока его мариновали в приемной. Мариновали как какого-нибудь!.. хочется добавить ему. Минут десять назад, в противофазе, он был совершенно согласен и с маринадом, и с тем, что поделом, и считал, что легко отделался: сам себя бы он на месте Тимура просто истребил без предупреждения.

Сейчас же ему самому хотелось истребить и наглую неблагодарную тварь номер один - Габриэляна, и скользкую тварь номер два - Мелентьева, и эту парочку гнусных, наглых, бессовестных, и да - неблагодарных! - сопляков, Фаттахова и Рудницкую истребить он хотел бы тоже, а коль уж вызывать заведомо бессмысленно, то хоть продемонстрировать всю глубину нанесенного ему таким образом оскорбления.

Стоит один раз промахнуться - и, разумеется, тебя тут же жрут свои же. Клан? Команда? Упыриная стая. Поскользнешься, и все твои былые заслуги ничего не значат. Где все они были двадцатого мая, а? Кто им удержал страну и власть в самом худшем за полста лет кризисе? И вот, получите, Федор Федорович, распишитесь - посидите в приемной как какой-нибудь…

Перед тобой еще и извинятся. Еще и этот вечно полудохлый вызверится. Еще и эта вечная причина всяческого хаоса, безобразия и несварения растеклась тут по столу вечной причины всяческого раздражения. Бордель, а не кабинет, и вот так его принимают. Замечательно!..

Встает ему навстречу - стена блистающего радужного льда, отсюда и до зенита, отвесный разлом антарктического айсберга. Массив, которого очень много над водой, но много больше - под ровной синей гладью. “Только попытайся еще раз задеть, оскорбить - моё - моих - раздавлю!” - и если этот лед примется таять, если еще пару градусов в плюс, да - раздавит. Без сожалений. И даже пятна на сияющей поверхности не останется.

Фаттахов с ощущением нереальности происходящего понимает, что узнает сюжет по той давней “плетенке”: фиалки на стройплощадке. Была игра, а оказалось - пророчество. Ему и лестно, и страшно, и очень хорошо понятно вдруг, что Аркадий Петрович тогда вовсе не был рад. Потому что кто бы ни вышел тут победителем, а проиграют все поголовно. Отдельно, параллельно он знает, кто станет победителем. В другом потоке он думает: а и пусть. Есть Санин. Есть заместитель на СБ. Надоело. Надоели. Хватит тут приходить стучаться об меня дурными головами… и притом безо всякого уважения. Параллельно он помнит: это дурное оскорбленное и ревущее внутри себя - все-таки наш Рыбак, тот самый, невыносимый и ценный.

Вслух он хмыкает - и тщательно оценивающие друг друга стороны уделяют ему некую толику внимания.

- Время, - напоминает он. Времени у них в обрез. - Федор Федорович, объяснения - параллельно. СВР забираю целиком. Себе. До вашей отставки пройдет легче. Надеюсь на сотрудничество.

То есть, на дружелюбную реструктуризацию и безболезненную дивергенцию отделов СБ, без мести, бюрократических пакостей и затягивания процесса.

Действительно, надеется. Потому что это же наш Рыбак. Который сначала целый месяц после 19 мая удерживал страну на плаву, пока все они пребывали кто в коме, кто в прострации, кто в убеждении, что их, маленьких простых строителей, вся эта большая политика вообще не касается, кто вовсе невесть где. Удержал. Потом – спокойно принял их аахенские маневры, уничтожившие саму должность Советника, и сделал все, чтобы передача власти произошла тихо, бескровно, надежно. Сделал, конечно, по своему вкусу и никого не спрашивая. Сейчас, с СВР, наверняка, поступит так же, и Совету (и лично председателю его) этот мирный переход еще икнется. Но сделает. Сделает обязательно, если нынешнее – просто приступ ярости, вызванный катастрофическим промахом и всем из него вытекающим, если Федор Федорович здесь и вменяем – и если это вообще он.

Фаттахову опять, снова, в который раз очень хочется проклясть тот час, когда он так некстати зашел в гости и увидел Гонсалеса Амару. С тех пор он не мог перестать примерять его на себя и окружающих. Вмешательство ведь не обязательно должно быть таким грубым. Не пропавший день, а вспыхнувшая невовремя ярость – или отвращение, или провалившаяся за подкладку мысль…

Тимур Ирекович глядит на Рыбака – и осознает, что тот, конечно же, видел эту запись.

Сверх этого понимает, что Федор Федорович еще в гневе, еще на взводе, но одновременно – в сильном недоумении. Смотрит на Рудницкую как «Титаник» на тот самый айсберг и пытается понять: а что он сам вообще делает в это время дня в этих водах.

Она стоит не в боевой стойке, просто выпрямившись и расправив плечи - стеной, волной, молча и без выражения на лице, и Фаттахову вдруг предельно ясно, что именно это - ее истинная суть, как и у ее оппонента, в котором вдруг видно все, что сто лет пряталось за игрой в немолодого властного и склочного чиновника: яростное штормовое небо и горящая степь до самого горизонта.

Кажется, что бесконечно медленно уходит вдаль ревущий шторм, стихает ветер, несущий пламя. На самом-то деле - секунд пятнадцать во внешнем мире прошло.

Федор Федорович протягивает руку к спинке кресла, неспешно отодвигает его и садится. Плюхается скорее, как мешок с картошкой. Определенно, Федор Федорович Рыбак, правая рука Волкова и врио советника в мае-июне, усталый, сердитый, обиженный и - глядите-ка - непобежденный в своем настрое “лентяи вы, недотепы и разгильдяи, молодежь”, хотя и пристыженный. Значит, точно он.

- Сам себя перемудрил, - говорит он. - Мне сообщили, конечно, да и я хотел. Отложил напоследок. Но не успел я начать обсуждать - тут Карбини, и я начал искать связь с претензией Торреса.

- Нашли? - спрашивает Фаттахов.

Версия не хуже прочих, учитывая все загадки вокруг его заместителя - кстати, странным образом затаившегося заместителя, а ведь его все гангстерские выходки касаются едва ли не больше всех.

- Нет пока. Но признаю - с кандидатурой от Сибири мы крепко промахнулись.

С точки зрения Фаттахова, затея подсунуть ему в замы явного заговорщика и диверсанта, чтобы тот оказался слишком загружен работой далеко от дома и, в теории, потерял возможность вредить по специальности… подсунуть и да, в очередной раз ничего об этом не сказать, содержала ошибку в самом первом пункте. А вовсе не там, где выяснилось, что заговорщик – субъект даже не с двойным дном, а с каким-то неизвестным числом слоев дна, возможно – до самой черепахи. Но Рыбаку этого объяснять не стоило, особенно сейчас.

- Чего еще не знаю? – спрашивает он вместо этого, подразумевая: «из того, что должен знать».

- Ой, - морщится Рыбак, - это долго.

Звучит пугающе – из скелетов в этих шкафах, кажется, можно собрать армию, не хуже чем у Торреса. Звучит оскорбительно – столько времени молчали и сейчас отмахиваются, мол, много. На деле, это полная победа. Федор Федорович признал за Фаттаховым право знать и право требовать отчета. Больше не собирается от него ничего скрывать, включая вещи, исходно для Фаттахова не предназначенные. Признал командиром – или решил, что командир прошел испытательный срок… Фаттахов думает, что большой еще вопрос, кто именно выиграл эту партию, потому что два месяца назад от такой «победы», от перспективы оказаться главным вот на этом хозяйстве, он сбежал бы за фронтир и высунулся оттуда лет через двести. Говорит он совсем другое.

- Тогда составьте, пожалуйста, список, когда найдется время. Первой очередью фильм ужасов: ключевые базы и прочие уязвимые места Национальной Гвардии. Через систему наведения «молотка».

Федор Федорович не порывается объяснять, что данное оружие так не работает – и что применять его по американцам будет не только преступлением, но и ошибкой наихудшего свойства: мало что расстроит соглашение с военными, так еще и подтвердит наихудшие подозрения всех параноиков… это помимо того, что из истории Гонсалеса Амару твердо следует: навести могут по нужной мишени, с хирургической точностью, а вот полетит оно потом, с вероятностью, куда угодно еще. Молчит Рыбак не потому что до того совершил ошибку, а потому что – чудо из чудес – не ждет сейчас от Фаттахова глупостей.

Потом Рыбак кивает:

- Не отличат от настоящих. Ни с какой аппаратурой. Потому что они и будут настоящие.

***

Мирослав Морозов пьет воду, потому что кофе уже лезет из ушей, и думает, что кого-то он все-таки прогневал в тот день, одиннадцать лет назад. Какое-то варковское божество. Терпеливое, могучее и очень, очень изобретательное. Оно ж что сделало, зараза крылатая, оно взяло и воплотило все его мечты о карьере – а потом добавило ведро сверху. Выпускаясь из училища, Морозов, отличник и герой, рассчитывал, что если талант не выдаст и патрон не съест, так быть ему к сорока руководителем чего-нибудь приличного с перспективой на инициацию. Скажи ему кто тогда про собственное! личное! независимое! ведомство по классу безопасности, подчиняющееся, кажется, только непосредственно главе государства – он бы пел неделю, сдерживаясь только на людях. Потому что идиот. Был. И есть, собственно.

Сейчас мысль об инициации вызывала слепой ужас. Если просто работы с перестроенными Морозову вполне хватило, чтобы задуматься – а стоит ли желать себе такого? - то уж Гонсалес, проказа его заешь, Амару, с его невинными глазами и бесследно пропавшим днем вогнал едва не в истерику самого позорного свойства… Это перекраивать весь организм, навсегда отделяться от семьи, жрать всяких гадов, на которых и человеком смотреть-то не хочется, и чтобы какое-то неизвестно что или кто еще и подменяло тебе голову изнутри? Или она сама подменялась изнутри, потому что слишком крепко перекроили… Ни-ког-да.

От желания работать с высокими господами и под высокими господами остался не ужас, а сплошное нежелание. Лучшие из них были опасны: подошел на лишний шаг ближе – и пропал. Не подходи, не пей из копытца, проснешься, а ты уже не свой собственный, а чужой верный слуга, да еще и счастлив этим как дурак. Так всю жизнь и будешь счастлив. Все остальные, которые не лучшие – предвзяты, безумны, эгоцентричны как чайки и столь же дружелюбны. Примером нам сегодняшнее происшествие, а ведь казалось бы, надежный нечеловек господин Рыбак. Как же. Через все стены было слышно, как он наверх прошел, в каком виде и состоянии…

Морозов смотрит как его стакан сам по себе наполняется водой. Благодарит собеседника, с ответом по-прежнему медлит. Руководить собственной службой… вот это не умерло. Это есть. Если сейчас сесть и начать по-настоящему строить: найти людей, подобрать людей, перекроить часть учебных программ под свои надобности, то лет через пять будет хороший, разумный костяк, потом на него нарастет мясо… но нет у него пяти лет и трех у него нет. Война окончена, да? За два месяца чуть не взорвали Аахен, убили гендиректора космического проекта… плюс сегодняшнее. Плюс все остальное. Сколько жили люди и подразделения, которые бросали в бой с колес? Что независимая СВР в новом раскладе будет таким подразделением, это уже понятно. И кто этому сможет помешать, Мирослав Морозов?

- Вадим Арович, - говорит он, - лучше проглотите нас и возьмите меня к себе в заместители по кадрам.

- Не получится. – Одним глазом собеседник смотрит куда-то еще. Мирослав не может понять, нравится ли Габриэляну наблюдаемое. – Сразу скажу, не получится. По политическим причинам. Рыбак и мою отставку одобрил отчасти потому, что останься я на месте, на меня бы очередь выстроилась, как в Аахене. Слишком большая беспривязная сила в руках. Убить бы, может, не убили, а работать бы точно не дали.

Но вы, Мирослав Михайлович, зря расстраиваетесь, а главное – совершенно не того опасаетесь. Во-первых, то, что тут пронеслось, это не безумие и не гиперборейская чума, а совершенно обыкновенный Федор Федорович Рыбак в расстроенных чувствах. Он просто редко расстраивается, ему для этого серьезные поводы нужны, вот вы его раньше таким и не видели. Во-вторых, он уже успокоился и вольную вам подписал. В-третьих, работать с Фаттаховым напрямую вам не придется, ему нужен только результат. Задачи вам будет ставить его референтура, из нее выделят сегмент – собственно, со временем, ваша организация с ним срастется, - и, естественно, я. А вот подчиняться мне вы, к вашему счастью, не будете. Так что прикрывать вас я обязан – иначе без инструмента останусь, а вот в гроб загнать не смогу. Прав таких не имею. И вообще Тимур Ирекович первым своим приказом предписал вам всем восьмичасовый рабочий день. Так что у вас даже останется время на долгосрочное строительство. Какое-то время. – уточняет Габриэлян, видимо, представив все необъявленные войны по курсу.

- А кому тогда я буду подчиняться? – упрямо спрашивает Морозов, потому что ответ важен.

Габриэлян как начальник состоит из множества неприятных недостатков. И двух достоинств. Во-первых, ему не наплевать, а во-вторых, с СВР или без, он та самая беспривязная сила. Чтобы разрядить ситуацию (а она явно больше не пахнет немедленным полетом ракет, а то не пили бы они тут кто воду, кто чай) и заодно отбить Морозова у Рыбака потребовалось что? Чтобы Габриэлян просто узнал о существовании проблемы. И все. Так что этих рамках Морозов согласен терпеть даже ту язву желудка, которую он с таким начальством уже почти нажил и непременно далее наживет. Вне этих рамок – на Байкале прекрасная рыба, прекрасная нерпа, а прекрасная госпожа Овчинникова хорошо платит за почасовую работу. Штату она платит лучше, но увы и ей тоже.

Габриэлян с одобрением выслушивает резонный запрос, с интересом передает его дальше и думает, что вряд ли он когда-нибудь покажет Морозову обсуждение. Поскольку господин Фаттахов категорически не желает лично управлять разведкой даже в теории, а у госпожи Рудницкой, судя по комментариям в канале, явно улучшилось настроение и соответственно повысилась игривость, так что сочетанием этих факторов при Совете мгновенно формируется департамент по международным связям, а в департаменте – служба по делам информации и культурного обмена, размером этак на два порядка больше родного департамента. Навырост.

Да, и кстати, эта структурная картинка, в готовом виде переброшенная Морозову сообщает, в какой цепочке подчинения он находится. Но не кому он, собственно, подчиняется. С другой стороны, сам Габриэлян совершенно официально по всем документам не подчиняется никому. Так что ему любопытно, устроит Морозова аналогичное положение или нет. По логике, не должно: Морозов хочет строить нормальную организацию и делать нормальную карьеру - и служить отечеству, а не определять, где тут отечество и каким оно будет.

Резко возразить - а он определенно собирается сделать именно это - Морозов не успевает. Габриэлян получает новое сообщение, фыркает в чашку, и восстановив дыхание, выдает самонайлучшим своим закадровым голосом:

- У нас Совет при ком? При президенте СССР. Вот ему пусть и подчиняются. – и подумав, добавляет. – Конец цитаты.

Смотрит на Морозова внимательно:

- Вот поэтому, - говорит, - осторожные люди не задавали оракулам вопросов, на которые не знали ответа. А мы люди… неосторожные и жизнь у нас оттого – крайне интересная. Приветствую на борту.

И сочувственно глядит, как Мирослав Морозов кашляет водой и никак не может вытолкнуть ее наружу.

***

К моменту возвращения Габриэляна с обеда над ситуацией работает уже значительное число людей и нелюдей - и в здании, по которому он шагает обратно, и по всей стране, и по всему миру. Данные и разведданные, модели и гипотезы, предложения и предположения сыплются в реакторы рабочих групп, варятся, возгоняются и осаждаются. На сцене, тем не менее, двое. Господин глава Совета - и его… теоретически, человек-помощник. Один из. Фактически же - представитель, внешний интерфейс, аватара и много, много больше. Много больше, чем раньше в любой из кризисных ситуаций. Шагающий по светлым безыскусно отделанным в офисном минималистическом стиле коридорам человек не вполне уверен в том, что это то, чего он хотел бы. Возможности - отличная вещь... когда успеваешь ими пользоваться.

Сейчас придется еще ближе подойти к краю сцены, в самую яркую точку. Вторая стадия челночной дипломатии: не просто уговорить всех, а уговорить всех собраться в одном пространстве переговоров. Пока что виртуальном. Загнать волка, козу и капусту в одну лодку, и притом так, чтобы они лодку не опрокинули и гребца не покусали. Ни в качестве референта Волкова, ни в качестве главы СВР подобные задачи еще решать не приходилось - но о профпригодности никто не спрашивал. Господин дракон каменный, друг степей Тимур свет Ирекович, при всей своей трогательной заботе о длине рабочего дня и своевременном питании - духом и стилем дитя Полуночи и Реконструкции. “Нет таких слов “не умею”, есть только “не хочу” - если он ничего подобного ни разу вслух не говорил, Габриэлян готов съесть шляпу Рыбака без васаби.

Вадим Арович Габриэлян был и являлся в своей жизни многим, в том числе и многим совершенно нецензурным. Чем он не был, это дипломатом. Впрочем, если подходить к дипломатии как к инструменту передачи сообщения по адресу, где его точно воспримут… придется признать, что этот опыт у него есть. Тем более, что никто не мешает ему задействовать внешние ресурсы. С Торресом все просто – попросить Кесселя связаться с прекрасной Дженет Смит. Его вызов в данных обстоятельствах она точно примет в любое время дня и ночи. Если господин Орландо Торрес не находится на расстоянии пяти шагов от нее… значит кое-кто в КСША даром ест свой хлеб.

Торрес – это просто, поэтому он идет последним. Что до Ниппона, то даже бывшему начальнику СВР нетрудно узнать, к кому следует обращаться – и в императорской канцелярии, и в канцелярии нечеловека, в настоящий момент возглавляющего чудное ведомство: Управление по сверхъестественным делам, и не проявляющего ни малейшего желания стать господином Левым министром. И вот тут писать следует лично Габриэляну – и начинать хотя бы с середины цепочки, давая каждому следующему звену секунд по триста-четыреста на раздумья. Тогда никто в Техносфере не сможет сказать, что СССР зашел на них со стороны солнца и форсирует контакт… Хотя конечно зашел и конечно форсирует.

Так что окружающие получают незапланированную порцию удовольствия, наблюдая, как начальник СБ Совета стремительно водит стилом по экрану (в некоторые инстанции следует писать только от руки, даже если машинка вполне способна воспроизвести твой почерк), напевая, естественно, вслух «I have a friend in Minsk, Who has a friend in Pinsk, Whose friend in Omsk Has friend in Tomsk With friend in Akmolinsk…»

Параллельно он – и Олег в пяти лицах, потому что в одном он уже не умещается – переговаривается с консультантами в СССР и в Аахене, создавая базовую платформу для переговоров, договаривается с Мазуром о том, кого из оппозиции пригласить в наблюдатели, просит госпожу Рудницкую поинтересоваться у госпожи Цабар, нет ли у нее позиции и пожеланий по вопросу (разумных пожеланий, естественно), вводит в действие ресурсы СВР. Отвечает последовательно подключающимся метафорическим «Минску», «Пинску» и, наконец, «Акмолинску», то есть Дворцу. Чувствует себя той самой птичкой, которая должна сточить клювом алмазную гору… при виде горы, в ужасе разбегающейся по частям.

Господин Кастро с момента начала кризиса успел завести личную вежливую, по его меркам пустую, церемонную беседу с одним из первых лиц в ниппонском правительстве, чья структура всегда от него ускользала, сколько он ни пытался все это осознать. Завести и даже обронить, что он любовался подарком их делегации - прекрасной изящной картой мира, цитадели Аахена - и его посетила мысль о том, что, возможно, мир расчерчен не столь рационально, сколь мог бы.

Для Мануэля Кастро Ренарта подобные беседы были медленной пыткой. Ниппон, конечно, уже получил все сведения обо всех угрозах и теперь пребывал в истерике, но вместо обсуждения дел они вели обсуждение погоды, природы, искусства и красоты карт. Садизм чистой воды. Господин Кастро получил от Мазура очередную сводку и подумал что-то про черепаху, Ахиллеса и о том, что сегодня то ли луна стоит над водой как-нибудь особенно красиво, то ли все как на подбор взялись делать ему больно и неудобно.

Он-то рассчитывал на что: пока Ниппон раскачивается и соблюдает свои церемонии и свой темп, Москва держит за воротник зарвавшегося господина Торреса, и в итоге все встречаются где-нибудь в той же цитадели, можно у той же карты, для обсуждения положения дел и подписания протокола о намерениях. С участием Ханы и других заинтересованных лиц. Вместо этого ему предлагают через час с четвертью начать переговоры в виртуальном пространстве с этими лицами - и что характерно, все, кроме него, уже согласны. Но как?!

Вернее, он видит – как. Перед ним, едва завуалированная вежливой формой серия непрямых и прямых угроз. «Да, - фактически сказано Ниппону, - мы точно знаем, какова на самом деле ваша система принятия решений и кто в ней где сейчас находится; мы не менее точно знаем, какова скорость прохождения сигналов по этой системе; и мы совершенно точно знаем, кто и с чьей подачи подсказал американскому Экономическому совету идею шантажа… упорно очень подсказывал, объясняя, что Ниппон-то всецело за, а вот злокозненный Аахен против. Так что давайте соберемся и разберем этот завал, пока он под собственным весом не сложился в другую, куда менее приятную конфигурацию, в которой вы, не отойдя от гражданской войны, свалитесь в мировую. В качестве одного из агрессоров. Вернее, свалились бы, конечно, если бы вся эта конструкция не была сугубо гипотетической, не так ли? Тем более, что предмет ваших желаний вполне в пределах досягаемости»

«Да, - фактически сказано Экономическом совету, - мы точно знаем, кто у вас чем командует, где располагается три четверти ваших засекреченных объектов – и все ваши узлы связи. Вы хорошо спрятались, но легализация и подготовка вас подвели. Мы вас видим и накроем, и армия промолчит, потому что армия никогда не возражала против точечных ударов по военной инфраструктуре, а микрокинетическая атака с орбиты – это именно оно. А потом вами займется Аахен – и вам потребуется покупать добрую волю всех сторон, чтобы вас не разобрали на части, попутно демонтировав вам экономически саму возможность так кому-либо угрожать в будущем. Если это, конечно, была угроза и если она вообще была, не так ли? Так что в ваших интересах собраться и мгновенно уладить это странное недоразумение, тем более что…»

«Да, - фактически сказано господину Торресу, - мало что вы себя загнали в ситуацию пункта Б как государство, но вот вас лично мы сожрать даже и не успеем, потому что вас сожрет ваш собственный совет – за провальную недооценку ситуации. Вернее, конечно, сожрал бы, если бы…»

И все это – практически одной грамматикой. Тем, кому, что, когда и в какой форме сообщено.

Господин Кастро утаскивает все, каждый ракурс, каждый слог, каждый доступный ему бит информации - своей команде на анализ. Если выпало руководить сообществом, в котором есть этот… сверхэффективный левиафан, то придется как-то соответствовать. Опережать. Хотя бы не отставать. Хотя бы понимать, что именно они делают. Как. Что это за интонация, что это за грамматика, кто это разработал. Как эта фантастическая команда действует, как достигает таких результатов. Если не удастся воспроизвести, то, может быть, удастся хотя бы предсказывать.

Одновременно он думает: ЕРФ обогнала Ниппон по экономическим показателям и вышла на место ведущего участника ССН где-то еще в 90-х - Ниппон, конечно, очень многое скрывал, но сам факт… Обогнала. При господине Рождественском, уже вполне сумасшедшем и отвратительном. Они его не свергли. Они сделали из него прикрытие. Все, все, все знали эти цифры. Все видели, какие два языка наиболее популярны в школах. Все видели, чьи ученые задают тон на конференциях. Но сумасшедший мелкий царек, прыгающий на огромном московском престоле, маскировал все для большинства аахенской элиты. Потом у московской власти открылось истинное лицо, лицо господина Волкова. А потом еще раз, после присоединения Сибири - вот это. Непроницаемое скуластое лицо, обладатель которого роняет по слову в час и вроде бы даже не особо обращает внимания на то, что творит его команда. У него вообще, сколько Кастро ни смотрит, такой вид, словно он на планшетке в крестики-нолики играет, а не потенциальный мировой кризис подавляет.

Вопреки ядовитому подозрению господина Кастро, Тимур Ирекович в крестики-нолики не играл, да и планшетка ему для этого не понадобилась бы. Раздваивать внимание он научился еще давно. Простейший трюк для малолетних вампиров. В данный момент он действительно спокойно - а из-за чего волноваться, все же проходит вполне нормально? - решал несколько задач.

Наблюдал за действием “антикризисного оркестра”, практически не вмешиваясь и в основном визируя то, на чем нужны были его личные данные.

Поглядывал в разнообразные дела федерализации, от статистики по опросам до отчета из Архангельска и пытался прикинуть, что же все-таки получится из затеи с референдумом.

Поглядывал на то, чем заняты члены Совета и каковы настроения в нем.

Размышлял о самодержавии. Наблюдения за членами Совета и отдельные обмены сообщениями с ними очень этому способствовали. Он, глава Совета, назначенный лидер, а не абсолютный монарх, решал ситуацию, затрагивающую всех, а что делали эти все? Переживали за свои интересы? Нависали над плечом? Спрашивали, как оно? Негодовали, что господин Фаттахов решает все самолично? Как бы не так. Если и переживали, то молча, без паники, кажется, даже без козней. Точно без обид на то, что решения принимаются не Советом. Интересовались, конечно, чем помочь и к чему готовиться - и явно подразумевали вопрос “а какая доля плюшек и пряников нам достанется в случае благополучного исхода в благодарность за вовремя оказанное содействие?”.

Из этого Тимур Ирекович делал омерзительно неутешительный вывод, что Совет как форма организации государства провалился на корню, в зародыше и как идея.

Мало того что по духу этот Совет был не совет, не орган коллективного принятия решений, а стая, в которой есть вожак и он выбирает курс - а если Акела крупно промахнулся, то наверняка и приканчивает его. Так еще и эта стая была совершенно уверена в том, что все в порядке, пока самодержец никого не заедает несправедливо и не отгоняет от законной добычи. А что не спрашивает мнения в подобной ситуации, так и правильно делает. Он там вообще зачем посажен и главой назван?

Статистика опросов по референдуму тоже была неутешительная. Хотя конечно как посмотреть: значительная часть субъектов бывшей ЕРФ раскачалась только на минимальные поправки к договору. В двух, двух прописью субъектах подготовили такие концепции, полностью запрещающие свободное потребление внекатегорийных граждан, несмотря на то, что те самые граждане в большинстве были “за”. В остальных и до таких решительных мер не дошли. Будто всех радикально настроенных унесло в Тэндэ. Тут бы и радоваться кровососущему самодержцу. Все спокойно, население согласно и далее быть уедаемым в тех же рамках, что и ныне. Вот только Тимуру Ирековичу казалось, что он безнадежно провалил важное дело, доверенное ему Волковым.

Говоря же о том Тэндэ - тут тоже сна и отдыха измученной душе не предвиделось. Если верить всем отчетам, мятежный заместитель свалил на Винницкого то, что поручили лично ему, и демонстративно занимался городскими делами. Господина Новых, судя по всему организатора убийства Карбини и убийцу Тюлькина, сдал под крылышко Хане - с байкой про конюшню, из которой увели лошадь, в качестве приданого. Винницкий же ничего внятного и принципиального добыть пока так и не смог.

Вадим Габриэлян отзывается на мгновенный запрос - нет, по его мнению, у Короля в Омске наклевывается интересная комбинация - и отвлекается от очередного пакета экспертных данных, посмотреть, чем так плотно занято начальство. Потом почти с усилием заставляет себя отвлечься и заняться текущими делами. Он не варк, количество каналов ограничено и сейчас они все заняты. Данные, тем не менее, перебрасывает Кесселю с пометкой «очень важно, несрочно».

Габриэлян избегал проверять материалы о подготовке к референдуму – ему казалось, что результат должен зависеть от воли населения, а не от его личных желаний. Увиденное огорчило его, но не удивило. Габриэлян неплохо знал Волкова. Аркадий Петрович хотел от референдума всего нескольких простых вещей: уронить с корабля современности уголовную культуру, сбросить удавку ЦСУ, отказаться от террористических методов, уничтожить физически тех, кому эти перемены поперек горла – и сделать так, чтобы люди твердо и внятно определили, на что именно они соглашаются. По доброй воле. Летать спокойно он хотел - не менее, но и не более. Устойчивое равновесие требовалось ему именно за этим.

Знал Габриэлян, например, что Аркадий Петрович совершенно нарочно отстранился от референдума, поставил заниматься им Фаттахова, строго-настрого велев результаты народного волеизъявления фиксировать, а не создавать, а планы Мелентьева, который обещал за два года составить такую кластерную модель, что на территории ЕРФ расцветут совершенно все цветы, спустил в мусорную корзину и велел великому социальному конструктору держаться подальше от всей затеи.

Ну а после эпопеи с «Хароном» и особенно смерти Волкова предреферендумное настроение стали определять два фактора. Первый: обилие перемен заставило трактовать ситуацию как кризисную. А кризис – не время для экспериментов. Менять что-то в ходе землетрясения можно, если дела и так идут очень плохо – и катятся по наклонной. Если же они идут хорошо, займись своим делом и не мешай капитану и команде управляться с погодой. В крайнем случае, запиши на видном месте, что к некоему вопросу стоит вернуться, когда выйдем из циклона. И второй: империалистический, как сказали бы те же «красноголовые». На фоне противостояния вокруг «Харона», противостояния вокруг реформ, самих этих реформ, союза с Сибирью и обвально возросшей потребности в рабочих руках, население стало склонно относить все недостатки системы на счет Аахена, а все достоинства – на счет местных управленцев любого вида. Даже там, где «антиварковская» повестка вообще стояла на порядке дня, она сменилась «антиаахенской».

Реальный запрос на перемены на территории СССР оказался близким к нулю. Скорее, люди хотели, чтобы их просто спросили. “Со всяким уважением”, невольно прибавилось само.

***

Запрос на упрощение общества в первом мире возник еще до Полуночи. Казалось бы – предельно примитивная структура, куда ж еще упрощать? И разве можно назвать упрощением нашу нынешнюю, где каждый встроен в десятки сложно пересекающихся иерархий и, между прочим, оперирует ими, не испытывая никакого неудобства? Но если посмотреть на атомарном уровне, окажется, что дополуночный индивид был предельно изолирован – и при этом нес полную личную ответственность за все, что происходит с ним самим, – и за значительную часть того, что происходит с его обществом. Что характерно, его возможность лично повлиять на второе была почти нулевой, возможность лично повлиять на первое – очень ограниченной, объем разнородной информации, требуемый для принятия решений, в разы превышал способность к обработке, а экспертиза вымерла как институт в конце XX века, съеденная тем самым обществом потребления.

Наши современники ситуации, в которой, например, физиологическая и этическая ответственность за правильный выбор врача ложится на пациента, себе представить не могут. Ситуацию, в которой качество лечения будет зависеть от стоимости страховки, которую пациент, опять же, обязан обеспечить себе сам, могут – но она у них проходит по классу кошмаров и преступлений прошлого, где-то рядом с концлагерями и присутствием в благополучных городах лиц без определенного места жительства.

А этих ситуаций были тысячи. В каждой сфере жизни. Фоновый стресс, который они генерировали, превосходил нынешний кризисный на порядок.

Когда Полночь смела фигуры со стола, общество потребления погибло, а запрос на простоту, понятность, масштабируемость, обозримую стабильную базу – остался. И наложился на производственные требования и правила техники безопасности.

В результате, за время Поворота сложилась почти классическая средневековая триада: работающие, молящиеся – чье место твердо заняла наука, и воюющие. При том что часть верхнего слоя молящихся и воюющих теперь состояла из существ, куда более пригодных и к выживанию, и к защите других в условиях кризиса... Куда более надежных. Искренне заинтересованных в мирном процветании подданных, не вовлекающих их в свои конфликты. И вообще, более отвечающих представлениям о том, какой должна быть элита.

И то, как эта элита питается, это, скорее, фактор в плюс, а вовсе не в минус.

Я тут даже не о мифологизации, хотя это важно. Я о быте. Что думает обычный человек с улицы, если предложить ей отказаться от старших? Она думает, во-первых, о коррупции. Коррупция есть и сейчас – но, во-первых, ее в разы меньше, чем было в человеческих обществах, во-вторых, она идет, в основном, на производственном уровне. Останься вокруг только люди, без варковской идеи территории как идентичности, эта коррупция мгновенно же сползёт на уровень обычных граждан и мгновенно же умножится… Она думает, во-вторых, о том, что если её обвинят в преступлении, ей придется иметь дело с человеческой милицией и человеческим судом… и даже если оправдают, то решение это не будет иметь в обществе нужного веса. Репутация, считай, погибла. А ведь сколько времени займет, а могут ошибиться, разозлиться, подкупиться - и не оправдать. Сейчас пришел высокий господин, уронил: «нет, не она» – и все, больше слова никто не скажет. И даже если виновна, ну в самом худшем случае, она тихо умрет. Безболезненно. Говорят, даже приятно. А без варков это как? – она видела, она читала, все эти тюрьмы, эти каторги, это ужас. Любая категория лучше.

Позвольте свежайший пример, к вышедшей на прошлой неделе очередной экранизации “Побега из Шоушенка”. У нас всегда любили этого автора, кажется, больше, чем у него на родине. Нынешняя постановка - без дурацких осовремениваний сюжета в духе “и тут пришел шериф Джонни-перестроенный, и навел справедливость”. Отличный фильм, кстати, почти как классика 1994 года, рекомендую. Так вот, наша средняя гражданка с улицы берет подарочное издание “книга + кристалл” и лупит им с размаху по голове любого сторонника отказа от договора, приговаривая “вот человек с натуры писал, знал, о чем писал, вы нам этого хотите?!”

И главное, сейчас она твердо знает, что посягательство на нее, ее семью, ее достоинство и права будет раскрыто и наказано. Достаточно быстро и совершенно беспощадно. Кто ее тронет, жить не будет. И общая уверенность, что так оно и есть, удерживает от преступлений большинство тех, кого не держит ничто иное. Убрать эту защиту? Собственноручно? Отказаться от права на справедливость и возмездие? От знания, что никакая сволочь не смеет – а та, что посмеет, пожалеет, но сожаление ей, сволочи, уже ничем не поможет? Вы шутите?

Ей, обычному человеку, не нравились свободные охоты – они никому разумному не нравились. Ей не нравилась «Лотерея» - оно, конечно, добровольно, но как-то не по-людски. Она не одобряла, когда инициировали кого попало. Но так нет же этого всего уже. А все остальное, ну что тут ей может не нравиться? Перспектива быть съеденной, если сама зазевается и обстоятельства скверно лягут? Так она все равно приятнее тех перспектив, которые открывает перед ней жизнь без нас, общество без нас.

Они на счастливый дополуночный XX век, в целом, смотрят, как на чудовищный чумной барак. Не только потому что пропаганда толкает в эту сторону, а потому что их личный опыт полностью согласен с пропагандой.

Габриэлян смотрит как Тимур Ирекович ведет пальцем по тексту меморандума, подготовленного госпожой Кузьмичевой. Знакомая ситуация: его напрямую не приглашают к решению вопроса, но и ничего от него специально не закрывают. Нос пролез - всему консильери увязнуть. Смотрит, думает, что ровесника 21 века в этом тексте, составленном специалистом, родившимся в его последней четверти, многое может позабавить и даже посмешить. И его, и господина Мелентьева особенно. Страховки, вы говорите. В двадцать каком там году с рецидивом лейкемии, которая сейчас лечится за три недели, а тогда - в провинциальной больнице с физраствором в качестве терапии. Но они не смеются.

“Тогда почему так мало нормальных проектов с полным переходом на потребление только осужденных? Аргументы времен принятия договора невалидны...” пишет ровесник века.

«Во-первых, - даже на экране видно, как вздыхает Кузьмичева, - преступник и осужденный преступник – это не одно и то же. Но это-то решаемо. Как и уверенность, что из непреступников едят-то кого – социально опасных и эгоистов, растяп, никчёмных людей, с которых обществу ни детей, ни важной работы, ни другой полезной активности какой. Сколько их таких в поколении – ну 10%, ну 15%, что из-за них заводиться? С этим тоже можно справиться. Главное тут, мне кажется, то, что я сама, к стыду моему, говорила вслух.

Существует некое общее негласное ощущение, что пока мы добровольно отдаем беде и чуме её долю, она нас не тронет. Преступники – это не доля. Это услуга. Это то, за что перестроенным и судьбе еще приплачивать надо. Доля – это те самые обыкновенные гражданки и граждане с улицы. Пока они рискуют собой или вкладываются дополнительно в получение защитного статуса, позволяющего не рисковать собой, им спокойно. Они платят честную цену и ограждены. Конечно, это ложное, иллюзорное чувство безопасности, но если лишить их этого чувства, если приказом сверху ограничить потребление только осужденными преступниками, у нас немедленно подскочит тревожность по всей европейской части страны. В разы. И последствия будут куда как материальны...»

“Ага, - проступает под этим видео. - В Вавилоне паника: жрецы сносят жертвенники Ваала. Конец света!”

“Примерно”, - улыбается госпожа Кузьмичева.

Габриэлян думает, что ключевое слово здесь "жрецы". Если бы это делал какой-нибудь Гедеон или Иуда Маккавей, войдя в город через проломленную стену, то все было бы куда естественней, куда надежней. У завоевателя другой договор, понятно, что он работает иначе… в крайнем случае, дело это падет на завоевательскую голову. А тут - жрецы сами, никого не спросясь, фактически нарушили соглашение. Паства будет ждать чего угодно и не удивится, если от такого безобразия солнце утром не взойдет.

Тимур Ирекович не улыбается. Он очень медленно - странно медленно - отодвигает планшетку, ставит локти на стол и складывает по одному растопыренные пальцы. Кончик к кончику. И смотрит через образовавшийся купол куда-то вдаль.

Габриэлян думает, что в этом деле кроется очередной совершенно школьный урок: не хочешь вмешиваться, не вмешивайся, а вот следить – обязан. Впрочем, здесь господина Председателя осенило почти вовремя. Сей секунд проблему в ее нынешнем виде починить не удастся, глубинные процессы рекламной кампанией не исправляют – а вот принять меры на будущее несложно: объявить референдум неокончательным, со следующей ратификацией лет через двадцать или двадцать пять, для общего спокойствия. Возможно, даже сделать вид, что так оно и было от начала. Он отправляет идею Мелентьеву – ему и карты в руки, встречает полное понимание, расточает похвалы тому как замечательно Сергей Эдуардович сработался с СВР (отлично видел во время аврала все достижения и все «мы – молодцы!» из этого района, оценил «мы», решил, что Морозов поставил рекорд – найти себе нового учителя и покровителя за какие-то несколько часов, и, конечно, сильно обрадовался)… все это время ощущает некую клаустрофобию.

Будто в окно должен влетать городской птичий воздух, будто под дверь должен пробираться сквознячок, а нет его, потому что окно исчезло, а дверь вдруг обросла уплотнителями, глушилками и, возможно, внешним тамбуром… потому что помещение вообще переехало под землю и нет здесь движения воздуха, ничего нет. Никого нет.

- Выйдите, пожалуйста, на пять минут, - говорит кто-то голосом, по сравнению с которым и бот-секретарь, и доктор Энгель - воплощение жизни.

Габриэлян глядит на господина Председателя. В госпожу Рудницкую в расстроенных чувствах он когда-то в буквальном смысле вошел. А сейчас его, надо понимать, наоборот – вывели, не стали ждать, пока он свалится в котел. Оградили, так сказать. От ядовитого воздуха в лице Тимура Ирековича. И дальше полагают ограждать.

- Нет. - совершенно спокойно говорит он. - Что случилось? - говорит он.

Вулкан, который довольно долго считал себя безопасной уснувшей навсегда горой, смотрит на человека, едва различая его контуры. Хочет сказать: уйди, болван, я же тебя случайно задеть не хочу. Уйди, пожалуйста. Я помню, что у нас через десять минут начало, я как-нибудь соберусь. Что-нибудь сломаю. Только не тебя. Отойди, пожалуйста…

Не может ничего сказать.

Габриэлян кивает, но не выходит. Просто показывает, что нет, ничего с ним не случится, не подставится он под удар, не утонет в кипящей лаве, не расплавится – и вообще, он всегда был достаточно прочен по конструкции, а сейчас, спасибо НикПалычу, местами даже прочнее, чем раньше.

- Что? – повторяет он.

На самом деле, Габриэлян примерно на семьдесят из ста уверен, что если он сейчас выйдет, все как-то обойдется. Разве что, возможно, пострадает кабинет. Но есть еще тридцать. Три четверти из них – на отложенные последствия разной степени гадости. И оставшаяся. На тот или иной сценарий имени 19 мая. Тогда Габриэлян лежал в коме, отсутствовал на Байконуре и сделать ничего ни по какому счету не мог. А сейчас он здесь и может. Кроме того, он полагает, что тогда в Аахене очень удачно зашел к госпоже Рудницкой. И для себя, и для нее. Кроме того, он не хочет. Вообще не хочет выходить и оставлять Фаттахова. С этим. Одного. Вы говорите, что у меня есть интуиция и я ее просто не слушаю? – хорошо, вот сейчас я ее слушаю.

Вулкан щелкает по планшетке, говорит, кажется - или не говорит, сам не знает - “ты же видел”.

- Видел. - кивает Габриэлян. Его расстроило то, что он прозевал эти данные. Все остальное, нет, не расстроило. Во всяком случае, он довольно давно приучил себя думать об этом механически, как о параметре среды. Это «дано», условия задачи, с которыми нужно что-то сделать – даже не чтобы решить, а чтобы у нее вообще появилось решение. Именно поэтому он совершил ошибку, именно поэтому не следил, что происходит вокруг референдума – заранее знал, что не увидит там хорошего - неоткуда ему там взяться - и захочет вмешаться. Сделать правильно. А решение требовало, чтобы люди вели себя сами, а не были ведомы кем-то иным.

Но Габриэлян все же изучал состояние общества, начинал с состояния общества и работал, так или иначе, в СБ. Поэтому об этой стороне общественных настроений и прочих рецидивах магического мышления знал больше, чем хотел бы. А Фаттахов – солдат, следователь, рецивилизатор, чистильщик, федерализатор – не то, что не изучал… он не жил внутри этого общества с конца Поворота и до нынешнего лета. Считал, что большинству людей все эти изыски навязаны сверху, ненавистны как ему самому – и что общество избавится от них при первой возможности. Перемены фиксировал, наверняка анализировал, наверняка системно – у перестроенного этого качества мышления иначе и быть не может – а вот в то, что это все на самом деле значит, кажется, влетел только сейчас. На полном ходу, без защиты, в процессе изучения совершенно иной проблемы… Увидел по-настоящему. Так сказать, по Честертону. Сразу и в полном объеме. И в качестве оливки к мартини, вероятно, осознал – вывод этот из слов Кузьмичевой следовал с очевидностью, - что сам он в этой системе не товарищ, не командир, не правитель даже, а бог. Языческий, несовершенный, но бог. И народ приносит ему жертвы, чтобы он был силен и мог сохранить их от хаоса – внутри и снаружи. А заодно хаосу – чтобы умиротворился слегка.

Габриэлян думает, что он очень правильно остался. Воздух прозрачен и чуть поскрипывает, мир обозрим от горизонта до горизонта каждой своей вещью, ситуация очевидна, все инструменты под рукой, все решения просты. Тактических ошибок в этом состоянии Габриэлян не совершал. Стратегические – дело другое.

- Видел. – повторяет он. – Я профессию отчасти поэтому сменил. Увидел и решил, что мне не нравится эта окружающая среда. И что я иначе не могу.

Это была правда - хотел бы, но не мог. Знал: если оставить все, как есть, то рано или поздно он как-нибудь один раз вдохнет – и задохнется огнем. Габриэлян даже не думает, а ощущает уверенным легким сухим холодом вокруг, что даже сейчас не желает видеть, что у него по этому поводу происходит внутри. Хотя видит. Никогда не желал. Всегда строил дистанцию. С этого начал. Потому что механический кот, счастливый компьютер, которым он становился, когда давление превышало норму, порой ходил слишком прямыми путями, порой убивал, потому что так было проще – и вообще создавал себе же массу ненужных препятствий и проблем.

Но кот был рационален, практичен, весел, надежен и в определенном смысле добр. Людей он жалел и пытался понимать. Ему не приходило в голову ставить им в вину суеверие или страх перед неоформленным миром. То, что кот защищал, то, от чего он защищал, то, что он держал в клетке, состоящей из себя же – вот это вещество не хотело терпеть, не хотело щадить никого. Не могло, не желало выносить. Сосуществовать. Для него ничего не значила мысль, важная для кота: когда-нибудь это все изменится. Я дойду и изменю.

Габриэлян выдыхает и говорит:

- Так что я попробовал поменять среду. Очень помогло.

«За тот срок, что отведен Тимуру Ирековичу, - думает он, - точно можно успеть терраформировать все. И вообще, прямая работа для рецивилизатора»

За одно Тимур Ирекович чрезвычайно признателен: здесь уже он, хотя и в незнакомом себе самому состоянии, а не вулкан, способный только извергать лаву. Вокруг даже все цело. Ловит: вот на этом “решил, что иначе не могу” он не свалился дальше. А счастье было так возможно… разломай стул об стол, набери воздуха побольше, подними руку повыше, махни ей и скажи: “Да и пожалуйста! Вам таким даже чудеса не нужны - ну так и живите… как счастливое стадо. Без тревожности!”.

Не свалился. Потому что видел сам: вот сидит перед ним кто-то, кому и вправду не все уютно. Его, такого, пожалуй, дыхни огнем - не расплавишь. Сияющая вольфрамовая конструкция, обжигающе… правдивая? Да, пожалуй. На памяти Фаттахова - впервые настолько правдивая, открытая и простая.

Остальное… нет, он не говорит “Ага, дед бил-бил, не разбил, баба била-била... Де Сен-Жермен строил, потом Волков переделывал, а я - хвостиком махну и все? Ага, я ж исправлю, я так исправлю, с моими-то умениями и пониманием этого всего”. Ничего он не говорит, пока в нем сталкиваются омерзение от существующего положения дел и бессилие от невозможности его исправить. Пока эти два чувства сдвигают какие-то внутренние тектонические плиты. Пока результирующая - гнев - еще клокочет в горле. Поскольку добавлять к всему этому еще и “рыдал в жилетку человеку и напрашивался на комплименты” было бы уж вовсе стыдно.

Он просто говорит: - Ага...

Очень весомое «ага». По ощущениям – впечатывает в стену. И при этом еще и ядовито, так что стена начинает шипеть и плавиться. Очень понятное «ага». Из него отлично распаковывается представление господина Фаттахова о том, во что выльются любые попытки переделать мир в его личном исполнении. Очень знакомое «ага». У Габриэляна мысль, что он тут теперь – просто в силу знаний, опыта и желания – один из старших на хозяйстве, тоже вызывает… нет, не ужас, но решительную неудовлетворенность этим положением вещей. В конце концов, они все учились в рамках одной системы, на одних и тех же катастрофах – разве что представление Тимура Ирековича о цене управленческих ошибок было куда более масштабным и куда более наглядным.

Габриэляну отчасти приятно знать, что он в этой ситуации не одинок и что «у Бога те же проблемы», отчасти очень смешно – конечно, господин Фаттахов и должность эту занимает без году неделя, и самому ему не так много лет, как хотелось бы, но трудно же представить более подходящую кандидатуру. Даже не из наличных, а в принципе. Немножко рано, немножко быстро – но Рыбак, вот, при этих нагрузках вообще чуть не развалился в воздухе. И не только потому, что не видел себя в качестве правителя.

Но главное – альтернативы-то каковы? Как писал тут давеча господин Торрес: «никто не даст нам избавленья».

Габриэлян разводит руками, пропуская горючий ядовитый снаряд мимо. Говорит:

- Тимур Ирекович, вы не один. Не в вакууме.

Тимур Ирекович - просто Тимур, - смотрит на этот прилетевший к нему обратно бумеранг. На страшную месть со стороны консильери. На совершенно обратный смысл, который приобрели эти слова. Говорит вдруг:

- Зараза ты. - И улыбается.

Консильери не падает со стула, потому что это вредно для здоровья и стула. Медленно встает:

- Нет, я все-таки пойду и пять минут погуляю.

Чистую правду говорит, потому что если тебя внезапно полностью проглатывает дракон, эту ситуацию как-то необходимо переварить самому.

Кивает и выходит. Тем более, что теперь можно.

В назначенное время все, разумеется, собираются в заранее подготовленном и крайне добросовестно защищенном виртуальном пространстве. Оформление - дело рук Морозова лично, и в пейзаже этом определенно зашит некий тонкий рабочий и эффективный символизм, но как минимум половина участников его оценит лишь отчасти. Пейзаж простой, даже лаконичный: сжатое поле, голубое небо в легкой дымке, одинокий раскидистый дуб, отбрасывающий даже на вид приятную тень. Картинка располагает собраться в этой тени под этим дубом, но участники держатся на максимально приличном удалении друг от друга, по самому краю. Только один, в виде скетчевой самоироничной аватары, подпирает дуб. Господин Кастро, разумеется.

Господин Кастро был неисправим – и никакая могила не смела даже заглядываться на его горб. Он не произнес ни одной прямой угрозы. Он не напомнил белому до прозрачности представителю Ниппона о том, что вассал, допустивший у себя дома трехмесячную смуту, самим фактом этого неустройства и беспокойства дает сюзерену право вмешиваться в его дела – и соразмерять силу вмешательства разве что с мерой своего расстройства. Тем более, если этот же энергичный вассал, неспособный умиротворить собственные территории, еще и разевает клюв (у спрута же клюв? клюв) на чужие, причем, через вторые руки. Это сообщение как-то проползало в сознание само, из очередного бюрократического экскурса.

Вторым рукам – то есть Торресу, тоже никто не сообщил в лоб, что именно под этим дубом делают с невоспитанными идиотами за грубые нарушения техники безопасности, игру на нервах, поджигательство войны и традиционное американское вранье, всем еще в прошлом веке осточертевшее настолько, что любое собрание старших одобрит же любые меры, если они не повредят драгоценной экологии, а они не повредят. Наоборот. Все мы полны доброй воли, у вас товар, у нас купец, а расчетная палата в лице СССР оформит сделку, а мировой судья в лице Аахена ее заверит, а обеспечиваться ее исполнение будет тем обстоятельством… что сотрем же в порошок напрочь, наплевав на все расходы… то есть, простите, неустойка будет носить не только финансовый, но и материальный характер.

И выглядел он при этом примерно как эталонный Темный Властелин, объясняющий очередным эпическим героям, где они увидят его элефантерию, если он еще раз будет вынужден вспомнить об их существовании…

- …в неизменном духе дружбы и сотрудничества.

Господину Фаттахову очень хочется включить бота на 100% и отключиться, но увы - подобное поведение будет немедленно замечено и сочтено нестерпимым оскорблением. Приходится присутствовать в степени, достаточной для того, чтобы вся публика, сканирующая друг друга, видела: он тут если и не всем собой, то в основном. Мероприятие кажется ему слишком унылым. Нет, он давно в курсе, что совсем уж “с места в карьер” тут не принято, все же политика - не стройплощадка, увы. Да и вообще те самые горизонтальные, да и вертикальные связи начинаются с простых разговоров ни о чем, с шуток и взаимного “обнюхивания”, с того, что ты помнишь, знаешь, что другому важно и ценно, с кем он связан, чем горит, чем живет. Все ясно, все понятно, и как ни смешно - универсально, что здесь, под раскидистым политическим дубом, что в любом другом углу мира, населенном людьми и... отчасти все же людьми. Удивительна только степень нерациональности, проявляемая сейчас. Насколько же проще, когда в дело не вступает этот музей кимоно, именуемый Техносферой Ниппон, с его невыносимым сочетанием традиционности и… эффективности, да. О механизмах которой остается только догадываться - нет, не догадываться, а прямо не отрываясь от нудной речи Кастро, запросить справку, вот прямо так и поставить вопрос: как этот музей кимоно, как эта глиняная чашка с золотыми заплатками ухитряется быть настолько передовой, мощной, мобильной во всех прочих отношениях?

Запросить и направить ее референтуре… нет, новоиспеченному департаменту по культурному обмену. Пока что господин председатель не думает о товарище Морозове ничего хорошего, весь его столетний опыт встает дыбом и говорит “так как он не поступают, таких перебежчиков нужно держать в сейфе в вакууме, как колбу с первым штаммом орора”, но до сих пор у Фаттахова не было поводов сомневаться в кадровых решениях Габриэляна. Пусть покажет себя.

Слово берет представитель Ниппона, еще из переписки с аппаратом главы Совета узнавший, что их тонкий маневр с КШСА оказался недостаточно тонким. Вода продолжает течь. Представитель Ниппона приносит нижайшие извинения - с целой чередой поклонов - господину Торресу, за недавний инцидент, сообщает о том, что ему нет прощения, но если семья погибшего согласится принять компенсацию, это дает ему робкую надежду на достойное перерождение. Господин Торрес, фотографически точный, как с сайта Экономического совета, выражая лицом, что если бы это зависело от него, представитель Ниппона впредь перерождался бы желтой рыбой, пятнистой лягушкой и земляным червяком, принимает извинения в американском стиле, кивком. Мог бы и рукопожатием, но представитель Ниппона стоит в паре шагов, и балет аватар американцу явно не по душе. Следом господин Торрес несет что-то скучное и приличное про самоопределение народа, историческую память и еще какие-то корни и почвы.

Зачем, думает господин председатель, зачем это все происходит именно так. Мы же не люди, мы можем решать в секунды, в доли секунд. Для чего мы, собственно, тут нужны - вот для этой ахинеи?!

- ...так что, надеюсь, все согласятся с тем, что совершенно необходимо было бы провести личную встречу, и по возможности - в разумные сроки. - Кастро заканчивает реплику и Фаттахов осознает, что его черед.

Перед ним на “третьем глазе” высвечивается шаблон подсказки, и он по возможности близко к плану повторяет все, что там написано - о необходимости сотрудничества и добрососедского взаимопонимания и о том, что Москва или Екатеринбург будут рады принять у себя дружески настроенные делегации для уточнения деталей…

- Завтра вечером, если это всем удобно.

Если бы в дуб ударила настоящая молния, если бы дуб взял и заговорил, присутствующие удивились бы меньше. Впрочем, «удивились» - не вполне точное слово. Господин Кастро с большим напряжением удерживает все части лица там, где им положено быть от природы, чтобы сканер аватары не считал и не передал. Думает, что это все-таки, все-таки заговор, потому что за сутки с небольшим встречу на таком уровне физически невозможно подготовить, даже если бы кто-то – особенно Ниппон – вдруг сошел с ума и согласился. Он ждет – кто первым начнет свару, из-за которой почти достигнутое соглашение пойдет прахом.

Господин Орландо Торрес просто замер: в его мире сутки – это, конечно, ускоренная процедура, нужно же подготовить документы, но, с другой стороны, КСША так громко стукнули кулаком по столу, требуя обмена территориями, что теперь вдруг сказать, что они не готовы и им нужно время… невозможно. И потом, сутки – это срок, тесноватый для Америки, а вот Аахен так дела вообще не вел никогда. Так что Торрес тоже ждет.

Товарищ Габриэлян, в кои-то веки присутствующий, скорее, в качестве наблюдателя, слушал беседу как оперу. Насладился арией Темного Властелина. Оценил выдающееся изящество ниппонского пассажа о перерождениях: поскольку, с одной стороны, для кровоядного демона практически любое перерождение будет достойней нынешнего, а с другой, его шансы на что-то мало-мальски удачное с человеческой точки зрения – исчезающе малы по определению. Издевался, в общем, ниппонский представитель над безграмотными варварами – с одной стороны. А с другой – демонстрировал лояльность своему новому режиму, потому что господин Уэмура, как всем известно, буддизм не преследовал, но очень, очень, очень не одобрял. В общем, все было прекрасно, и тут…

От нецензурной реакции Габриэляна удерживают три вещи: невозможность высказать все, что на сердце, не навредив ситуации еще больше – вот только скандала в рабочем канале нам не хватало для общего сюрреализму; понимание, что с точки зрения тактики – это превосходное решение, потому что высокие стороны, несомненно планировавшие слои и слои стадий торговли, маневров уклонения и борьбы за надлежащий статус, оказались в цейтноте… а отказаться от визита не рискнут (над каналом парит счастливый вопль Мелентьева «Он гений!»). Ну и то, что он – редкий случай - банально не успевает.

Пока до начальника службы безопасности доходит, в каком цейтноте сейчас окажется он сам, причем, только по родной линии безопасности, о прочих уж не говоря, представитель Ниппона расправляет невидимые маховые перья, церемонно кланяется и говорит, что слуги Его Императорского Величества будут счастливы посетить в эти сроки неизменно дружественный город Москву.

Дуб не падает в обморок только потому, что даже у виртуальных деревьев эта опция не предусмотрена.

Когда лукоморье и гости рассыпались и исчезли с лица сети, генерал-полковник Габриэлян выдохнул, стал Вадимом Габриэляном и уже в этом качестве тщательно подавил все, что хотел сказать. Тем более, что почти два месяца назад в Аахене он сам был чудо как хорош, и много краше господина Фаттахова: закрутил без предупреждения не встречу на высшем уровне, а скандал и поединок на нем же. Заранее позаботившись о том, чтобы господин Фаттахов никак не успел вмешаться. Так что, право, не ему тут возмущаться.

Так что, вместо длинной и очень гадостной тирады о том, что все службы – от протокольной до информационной – встанут, и не на сорок восемь часов, и не на семьдесят два (подготовка плюс само мероприятие), а на полторы недели как минимум, потому что будут разбираться с теми завалами из обычных дел, которые образуются в процессе… О том, что вообще-то в городе недавно случилось очень громкое и не вполне внятно расследованное убийство, от которого все еще идут круги - и лимит на происшествия исчерпан, а скоропостижная встреча на высшем уровне происшествиям медом намазана. О том, что СВР для обеспечения этой безопасности не приспособлена – и ее в любом случае не хватит. Работать придется с Большой СБ, из чего, увы, следуют разнообразные потери на трение. О том, что с собственной командой так не поступают без предупреждения, если в воздухе не горит – а оно все-таки не горело. В общем, вместо всего этого он сдвигает очки на лоб и сообщает:

- Восьмичасовый рабочий день теперь начнется не раньше учебного года. – И ждет, возразят ли ему.

- Их много, - отвечает совершенно уравновешенное, спокойное и непрошибаемо уверенное начальство, и добавляет, медленно и внятно: - Их у вас много.

- Нет, - провозглашают из-за плеча Габриэляна, - ты не гений. Хотя это было красиво. - Госпожа Рудницкая очень похоже передразнивает церемонный поклон ниппонского представителя, ухитрившись голыми руками изобразить сложные многослойные рукава.

Господин председатель и бровью не ведет, и не как давеча - боясь кого-нибудь задеть, а просто совершенно спокоен, хотя явно уже понял, что поторопился. Габриэлян успевает подумать, что в очередной раз напрасно наступил на горло рвущейся песне - и тут его извлекают из кабинета, как больной зуб из челюсти.

И думает, увлекаемый, что, кажется, господин председатель есть воплощение армейского духа. Он начинает бояться, что все погубит и все испортит, только когда у него одновременно образуется лишнее свободное время и неприятный предмет для размышлений. А вот под огнем господин Фаттахов действует активно и своевременно – и совершенно не переживает из-за отдавленных ног и разбитых чайных чашек. Выводы… Выводы подождут до подробного разговора с Кесселем. Дня два подождут, решает Габриэлян и вносит поправку: при везении.

Глава 7. День, 16 августа 2129 года. Москва. О рыбаках и рыбках.

- Пока вы еще не закопались в подготовку к визиту, я хочу вам кое-что показать. - Габриэлян открывает канал на прием, но госпожа Рудницкая качает головой. - Чуть позже. Нам недалеко.

Двигается она резко, без той отточенной плавности, которую стремится выработать большинство старших практически с первого дня. Габриэляну идти рядом с ней удобно, не слишком быстро и не слишком медленно, и при этом нет ощущения, что она подстраивается под его ограничения. Ощущения нет, значит, подстройка точно есть. Просто на другом уровне, уже ниже его радара.

Сюрприз ждет в буфете СБ - и это не “кое-что”, а все-таки “кое-кто”. Господин Новых собственной персоной, притом радикально сменивший имидж. Никакого больше блестящего и радужного, никаких трико и отделок. Правда, и типичный московский высокий господин государственной профессии такой наряд счел бы неприличным: голубые джинсы (винтажные, дорогие), черная рубашка (хлопок, хороший, тоже дорогой) без галстука, да еще и расстегнутая на две пуговицы.

- Полюбуйтесь на болвана, променявшего место у самого стильного варка СССР на должность моего заместителя в нашем далеко не блестящем ведомстве, - говорит Рудницкая негромко, другие посетители буфета не оглядываются, но Новых, конечно же, слышит всё.

Габриэлян получает в канал несколько записей, но думает в первую очередь о том, что такой… интересный голос у Яны Борисовны слышит впервые. Совершенно точно впервые. С ним самим она ругалась с не меньшей стервозностью, но с неким подтоном свойства и симпатии. А здесь… на месте Новых он бы, пожалуй, сбежал подальше. Не ближе Мумбаи. Ибо и текст, и особенно интонация предполагают, что убивать будут, но потом, а пока что будут курощать и низводить. Не то чтобы ему хоть сколько-нибудь жалко Дениса Новых. Скорее, удивление касается Рудницкой. Впрочем, при быстром просмотре записей - два разговора, уже переведены в текст - оно исчезает.

- У вас, наверное, сейчас много дел, - говорит она так же вслух и напоказ. - Если не захотите сами возиться, то позовите кого-нибудь. - Мусорщика, вероятно. Увы, все они роботы и достаточную степень унижения не обеспечат. - А вы, гхм… - Это уже Новых. - Ответите на все вопросы Вадима Аровича или тех, к кому он вас отправит, и без его разрешения здание не покинете. Ясно вам?

Денису Александровичу ясно, и судя по тому как он справляется с этой ясностью - с трудом справляется, аж наиболее чувствительная часть посетителей буфета оглядывается - не по вкусу ему такая ясность. Габриэляну значительно менее ясно, зачем ему сейчас так старательно делают врага, разнообразно унижая перед ним господина Новых. Очень эта ситуация несвоевременна, с какой стороны ни взгляни. Если бы не цейтнот со встречей, он бы с большим удовольствием удовлетворил все чаяния Яны Борисовны. Медленно и со вкусом.

- А я пойду, - говорит она Габриэляну. - У меня там Фантомас разбушевался. То есть, Энгель.

Габриэлян кивает, а потом думает, что в данном случае имеет смысл украсть методу у господина Фаттахова – и использовать одну проблему, чтобы решить другую. Он очень внимательно прочел отчеты Короля. Он еще и поговорил с Мишей – настолько подробно, насколько смог выкроить время. И, кажется, разъяснил для себя один давний вопрос. От начала, от происшествия с прогулкой ему казалось, что господин Чашников осведомлен о московских делах и правилах на порядок лучше прочих сибирских коллег, но вот осведомленность у него какая-то… бракованная. Отстающая от реальности на те миллиметры и доли секунды, которые, собственно, отделяют благополучный выход из поворота от цепной аварии. Допустим, Денис Новых покинул Москву еще при старом режиме – и за два месяца не успел обрасти должным числом аналитиков и информаторов. В конце концов, он сам совершил по меньшей мере две ошибки того же свойства – в самом начале, когда попытался обаять господина Фаттахова вместо того, чтобы просто обратиться к Федору Федоровичу Рыбаку, и потом, когда строил операцию прикрытия на том, что в Москве, да и в Аахене, все просто друг с другом передерутся по такому удобному случаю. Новых мог ошибаться добросовестно – скверное дело для специалиста в его области, но не он первый, не он последний.

А вот данные от Короля были вполне однозначны: во-первых, в отсутствие советов и советчика господин Чашников мгновенно стал куда более адекватен и опасен и провернул вокруг Винницкого чудную интригу по перевербовке. Самая прекрасная ее часть заключалась в том, что Король все понимал – а эмоциональные связи, тем не менее, образовывались. На ясность видения господина Чашникова он, таким образом, пожаловаться никак не мог, лучше бы ее поменьше оказалось, этой ясности. Во-вторых, фокусы свои господин Новых начал не в Москве и не сейчас… просто до поры, видимо, не включал патрона в зону манипуляций. А так следов хватало – их хватало с такой горкой, что получалось, что господин Новых очень вовремя уехал в Москву. Потому что в Омске его манера защищать свое место под солнцем достаточно скоро поставила бы его перед единым фронтом врагов.

По сумме, господин Новых из категории противников, подвид «противники лично неприятные», вышел и твердо прописался в категории «расходный материал».

Так что Габриэлян наклонил голову и посмотрел на объект разработки с искренним сочувствием.

- Это, - говорит он, - не лично вам адресовано. Она всех, кого может, так отбивает, как мясо к столу. Некоторые потом с ней… - Габриэлян будто крутит в руке невидимое яблоко. – срабатываются. А кое-кого и затоптала уже, но кто же ей считает… госпоже нашей фаворитке.

- А то вы не сработались, - хмыкает Денис Новых, кивая на место напротив.

Он точно знает - что бы ни сказал сейчас этот человек, это будет сказано нарочно, в качестве крючка. Что бы ни сделал, это будет сделано нарочно, это будет крючок. Зацепить, задеть, вывести на разговор - и попытаться раскрутить на нужную информацию. Денис Новых смотрит на человека. Отмечает: по форме определенно человек, хотя и со значительным количеством всякой медицинской эндотехники, притом очень дорогой. Основные функции сохранны, практически в полном объеме, и значительная часть этого вживленного - временная. Очень, очень хорошая работа, и очень дорогая. Штучная, если Новых в этом что-то понимает, а он понимает - не как хирург, скорее как экономист. В остальном - пропорционально сложенный, мускулистый, с пластикой опытного рукопашника, которую никакими протезами не вытравишь и ни под каким костюмом не спрячешь. Костюм, кстати, примечательный. Ручная подгонка, да такая, что аахенская верхушка позавидует, и это не говоря о ткани и крое. Рубашка, галстук под стать и отдельно отметим запонки. Чистый винтаж, безо всякого функционала. Потому что может себе позволить.

Хороший, должно быть, бюджет у телохранителей и советников господина Фаттахова.

Если же смотреть на самого человека, то самого человека за пределами этого тела как бы и нет. Все привычные любому перестроенному сигналы и маркеры - почти как у коматозника. Нет, скорее как у домашнего животного. Сплошная вегетативная нервная деятельность и некий интенсивный, но с непривычки непонятный общий фон. Живое, сознающее, что-то чувствующее… но вот что именно? Да уж, это вам не майор Скирюк, с ее хорошим, но заурядным кондиционированием и отсутствием желания что-то прятать или строить из себя. Что бы это значило и откуда ты такой взялся, любимчик Волкова?

Габриэлян прекрасно знает и эту интонацию, и этот взгляд. Его пытаются оценить и прочесть. Он мог бы залить собеседника любым нужным количеством симпатии, но делать это бессмысленно. Господин Новых ему не поверит – и даже не в силу профессии. Даже не потому, что знает: объекту вербовки положено искренне сочувствовать и всячески входить в его положение (кстати, это и правда крепко облегчает работу обеим сторонам). Просто он уже пришел со своим предложением к Хане Цабар – и был Ханой сдан госпоже Рудницкой. Сейчас он любые увертюры воспримет как возможную часть операции по обработке. Той или иной. Так что пусть лучше засылает зонд за зондом и гадает, что же он значит, этот странный фон. Габриэляну самому очень интересно, как это родной брат так хорошо описанной Королем гражданки Новых умудряется не опознать любопытство.

- Мы сработались. – соглашается Габриэлян. – Примерно как кошка и собака, вынужденные жить в одной квартире – но на разных ее горизонтах. Можно сказать, что я передвигаюсь по шкафам и сплю на холодильнике.

- Очень вам сочувствую. - Господин Новых не хочет сдерживать сарказм.

Мог бы, но не хочет. Для начала, сейчас это было бы неестественно. Его только что прилюдно унизили перед этим человеком, и хотя человек начал маневр с ядовитых слов в адрес Рудницкой, для желания совместно поплеваться в ее адрес еще далеко по любой логике. К тому же, у Дениса - новое место, новая должность и новый стиль. Не такой образцово-положительный, как прошлый. Он плохой мальчик. Перебежчик, организатор заказного убийства, лицо, причастное к производству нелегального биологического материала и так далее.

- Ну что вы. Я ведь могу себе позволить периодически шипеть с холодильника. Хотите тоже? Нам сейчас очень, очень нужно обогнать Федора Федоровича в расследовании. Да, был такой господин Карбини, вы с ним знакомы. Не знаю, в курсе ли вы, но с нынешнего утра СВР – часть структуры Совета… Но этот успех похож на старую фотографию, он нуждается в закреплении. Своевременная помощь в этой области – дорогого стоит.

Он весело глядит на господина Новых. Да, это хамское совершенно предложение, особенно если его делает человек варку. «Хотите на мою территорию? Хотите быть частью моей территории? Мне вы нужны, для меня вы ценный ресурс, способ отобрать у господина Рыбака для господина Фаттахова целую СБ очень большой страны. А потом мне и моему патрону потребуются руки, чтобы удержать эту СБ – и в делах такого масштаба тот, кто помог принести победу, уже не будет в немилости и сможет рассчитывать на многое. Варки практичны – вы были чужим зловредным ресурсом, а станете своим, полезным. У нас. А в Рецивилизации вас переработают на какую-нибудь социально полезную пульпу – и еще немного развлекутся за ваш счет… раз уж вот так издевательски подошли к вашей просьбе о защите и справедливости»

- Это так грубо, что уже изящно, - говорит Денис, которому теперь образ позволяет так себя вести.

Внутри смена стиля не отзывается никак. Просто на фильтре перещелкнулась конфигурация ячеек. Теперь можно то, чего нельзя было раньше. Нельзя делать то и так, что прекрасно вписывалось в образ или сходило с рук раньше. Разницы для Дениса Новых нет, удовлетворение он испытывает не от слов, тона, жестов, а от эффекта всего этого - и от гармонии своего образа. Он всегда смотрит на себя со стороны, словно через камеру, глазами режиссера. Важно, что образ верный, точный, законченный, а что это за образ - не так существенно. Грубить подано. Дураки подумают, что мальчик просто тянется за новой начальницей. Дураков, как отлично знает Денис, на свете подавляющее большинство, и самые дурные из них считают себя проницательными знатоками натур и характеров. Вот, например, ныне покойный Клавдий. Все знал, все предчувствовал - и потащился на встречу, потому что думал, что запасы компромата его защитят. Жаль, невелики оказались запасы...

Человек напротив - определенно, не дурак, но он слишком уж тщательно сканирует повадки собеседника, а значит, как бы ни мнил себя рыбаком - он рыбка и попадется на удочку.

- Вы привлекательны, я чертовски привлекателен. Чего зря время терять? – улыбается Габриэлян. Это, в некотором роде, очень грубая лесть. Подразумевает: «мы с вами – профессионалы одного уровня, зачем мне пытаться вас обмануть, если правда сработает точно так же и даже лучше?»

– Кстати, - добавляет он, - у вас-то как раз время есть. Вот у Совета и обеих СБ через час начнется дипломатический аврал суток на двое-трое. Как раз можно, не торопясь, записать все, что вы знаете об этом деле – и вообще о делах господина Чашникова.

Господин Новых смотрит внимательно, хотя смотреть, в общем, не на что. Не на костюм же. Вспоминает единственную удивившую его реплику. Да что там, задевшую его реплику. Даже испугавшую. “Променявшего место у самого стильного варка СССР”. Он с первого дня в Москве чувствовал себя провинциалом на службе у… фабричного рабочего, “с детсада номер восемь при заводе номер семь”, как говорили в его детстве. За Чашникова большую часть времени было стыдно. Он не вписывался, не попадал, не соответствовал. Смотрелся как дурак, со всеми своими манерами, хвостом и полным отсутствием вкуса и стиля, характерных для московской элиты. Ну разумеется, эта стерва Рудницкая сказала так, чтобы дополнительно обидеть Дениса. Ей это удалось, и червь сомнения поселился крепко, не вытравишь даже знанием, что она нарочно, специально. Денис промахнулся, когда подумал, что Рецивилизация сейчас самое перспективное место и его там с удовольствием примут. Чего-то он не учел…

И вот теперь новая сила, настоящая новая власть предлагает ему второй раз продать уже проданные несвежие секреты за место в их команде? Секреты, которые, предупреди он Чашникова, превратятся в мыльные пузыри к концу сегодняшнего дня, а не предупреди - так к завтрашнему утру?

То ли это слишком хорошо, чтобы быть правдой - то ли Денису наконец повезло и его оценили по достоинству, а это все небрежно исполненный ритуальный танец. Использовать, конечно, будут, в этом слое все друг друга используют, на то они - мы - и варки, но хотя бы это будет красиво, и он будет младшим членом самой лучшей, самой устрашающей, самой сильной стаи в мире.

А потом он их всех взорвет изнутри.

Генерал-полковник думает: отчет может дать много. Иван Иванович Чашников, увы, доверял Денису Новых. Секреты... секреты устареют, если уже не устарели, а вот все то, что Денис Новых видел, слышал и читал просто в силу того, что годами болтался рядом с Чашниковым - бесценно.

Он проходит мимо объекта разработки, прощается, почти физически чувствует солнечное "а потом уж я вас" и думает: интересно, как будет одет господин Новых через два дня? Все остальное, опять-таки увы, совершенно неинтересно.

Денис Новых смотрит в спину уходящему и понимает, что он чего-то не понимает. Его… отпускают? Его уже фактически вывели из подчинения Рудницкой, потому что сидеть и писать весь этот объем - и заниматься одновременно делами Службы Рецивилизации он не сможет… даже если будет в своем отчете предельно скуп и скромен. Ему не угрожали – вообще. От него не потребовали признания в убийстве Карбини. Ему не запретили обращаться к Чашникову или предупреждать его. Ему, если подумать, вообще ничего не запретили! И вообще ничего не приказали. Ему описали задачи, общую – обогнать и добить Рыбака, и частную – изложить, все, что Новых знает о бывшем патроне и об убийстве, очертили размер благодарности и сообщили прикидочные сроки. И все. Если подумать - тестовое задание. Будут смотреть, как Денис себя покажет. Потому и рамки такие широкие: чтобы сразу все вредные привычки, недостатки, уровень предвзятости, амбиции и слабые места вылезли наружу как покойники по весне. Типичная уловка кадровика, сам так делал.

Денис Новых едва не тонет в презрении: «И на это вы собирались меня ловить? Нашли себе стажера-юниора. Чем они думают я занимался все эти годы?» Но сквозь презрение уже поднимается от диафрагмы медленный холодный азарт – господин Новых уверен, что он справится с заданием на все триста процентов. А мастер-класс немного подождет. Но очень немного.

Чем хорош господин Новых, в правильное настроение он приводил мгновенно, надежно – и в нужной дозе. Без него пришлось бы настраиваться самостоятельно – а это, как показала ночь убийства, было чревато излишествами. Генерал-полковник Габриэлян входит в плывущую всеми тонами тропического мелководья референтскую господина Председателя Совета как ниппонский журавль на мелкое подмосковное болото: в твердом убеждении, что поедание лягушек, конечно, в принципе, ниже его черно-белого достоинства и не доставляет никакого удовольствия, но сейчас здесь будет сухо, чисто и очень-очень тихо.

Поправка: в небольшое весеннее болото – поскольку лягушек уже успели загрузить всем тем, что необходимо, чтобы за сутки превратить Совет (частично еще даже не знающий о кризисе) во вменяемую и эффективную принимающую сторону. Поэтому дым над лягушатником стоит коромыслом.

Кто писал справку для Фаттахова, генерал-полковнику спрашивать не надо. Над документом – в виду срочности – трудились все, кто был на дежурстве. И стандартные сроки, в которые можно организовать встречу такого калибра не референтура не указала, скорее всего, как самоочевидные. Столичной референтуре самоочевидные, конечно, а не высокому господину из Службы Рецивилизации. Но этого обитателям болота сообщать нельзя, потому что за образ уязвимого и невежественного провинциала, Иванушки-дурачка, принимающего правильные решения наобум, Тимур Ирекович точно не поблагодарит. Говорить им нужно другое.

- Господин Фаттахов, - сообщает в пространство генерал-полковник, - даже среди перестроенных много старше себя славится редкого качества физическими способностями, неутомимостью и упрямством. Большинство его ровесников не обладают сравнимыми рабочими качествами. О людях мы даже не будем. Кроме того, он практически бессмертен.

Генерал-полковник не боится испортить отношения. Он прекрасно знает, что присутствующие уверены: то место, которое он сейчас занимает, должно, должно, должно принадлежать им. Хотя бы коллективно. Кстати, если бы они изъяли информацию о сроках намеренно – это была бы интересная, хотя и неуместная, опасная и подлежащая огню и мечу заявка с их стороны. Но реакция на его слова говорит яснее ясного - они ее просто прозевали.

- Находясь в цейтноте, господин Фаттахов поступает как все мы – автоматически мерит по себе. И принимает решения в этих рамках. Если только, - Габриэлян обводит взглядом кабинет, - ему не успеют представить координатную сетку, сообразную нашим возможностям. Внятно, подробно и своевременно. Как вы думаете, что скажут и сделают все те, кто влетел в этот аврал – начиная с членов Совета и заканчивая муниципальными службами – когда узнают, кому обязаны этим счастьем?

Тут и гадать не надо – примут меры, чтобы не попадать в ту же канаву впредь. Способы тоже подберут… подобающие. Чтобы, с одной стороны, Тимура Ирековича, Сурт не приведи, не задеть, а с другой – чтобы всем все было предельно ясно. В общем и целом, сегодня же пойти к патрону и попросить заесть вне очереди на этом фоне – вполне разумное и безболезненное решение проблемы.

Осознание и последующий – уместный – ужас не отражаются на лицах, потому что в Училище все-таки не зря едят свой хлеб, а те, кого никак нельзя научить управлять своим состоянием, и поступают-то туда редко, а на референтский не попадают вовсе. Что еще смешнее, от него сейчас, кажется, закрывают не только внешние проявления, но и сами эмоции. Как от перестроенного.

Генерал-полковник с грустью думает, что Николай Павлович Коваленко прав – возраст и опыт мало чем можно заменить. Нельзя, нельзя брать на такие должности свежих выпускников… никакая скорость решений, никакой «возраст гениальности» тут не компенсируют ничего – и его собственный опыт не исключение. На три года старше был, успел получить систематическое образование… и не справлялся все равно.

Следующий слой ужаса накрывает референтуру почти одновременно с первым – осознанием, что все сказанное, вообще-то, произнесено под камеры – и патрон, вполне вероятно, сейчас просто наблюдает за процессом. Это ужас другого рода. Не физиологический страх перед последствиями, не административный страх – за карьеру. Страх перед тем, что уважаемый и ценимый начальник узнает – и непременно же – как скверно его подвели. И по какой несообразной причине.

Генерал-полковник кивает.

- В отличие от всего прочего, чем вы вольны заниматься в свободное время, - сообщает он в то же пространство. – это – ваша работа. Это ваши должностные обязанности. Вы – референтура, вы справочная, узел связи и центр обработки информации. Извольте соответствовать занимаемым должностям, а не порождать анекдоты о пошехонцах.

«Для этого здесь существую я» - думает генерал-полковник, пожимает плечами и выходит.

“Не ешь моих детей, чтобы передать мне, что я натворил”, - валится строка ему на линзу, и - о диво! - прилагается к этому собственноручно господином председателем набросанный в несколько линий сказочный серый волк зубами щелк, осаждающий домик поросят.

А неплохо, невольно оценивает консильери, очень даже неплохо. Господин председатель просто какой-то кладезь невесть зачем похороненных способностей.

- Буду, - отвечает он голосом. - Я ваш начальник чего? Вот и не мешайте обеспечивать.

Глава 8. 16 августа 2129 года. О первых учителях и учениках.

Они входят через дверь - и это противоестественно. Должны проходить сквозь стены, а еще лучше – или хуже – просто сложиться из капелек внезапного тумана, неуместного в хорошо кондиционированном рабочем кабинете.

Хозяин кабинета, преподаватель московского Училища СБ, уже много лет учил курсантов драться, в том числе и тому, как драться со старшими и как их убивать (предпочтительно, конечно, в составе группы). Потому обычно смотрел на высоких господ со своей специфической кочки. Как на объекты работы. Когда начальство сказало, что с ним хочет поговорить госпожа Рудницкая из Рецивилизации, с коллегой, важно, срочно, он привычно полагался на свою профдеформацию. Он не боялся – на работе, в кабинете, с охранной грамотой, на своей территории, но старшие умели оказывать давление, и взгляд охотника был подмогой. Не в этот раз. Он не знает, как на это охотиться.

Их правда двое. Мужчина и женщина. Женщина – та самая Рудницкая, о которой он был наслышан, а кто в Москве не был, по крайней мере, из имевших отношение к СБ - сделана из белого пластика, как манекен под старину. Белые светящиеся волосы, растущие вверх, футболка, светлые брюки, босиком. В том возрасте, когда ничего человеческого уже не остается. Больше похожа на ростовую куклу – и двигается так же, с неправильностью, нельзя предугадать следующее движение. Мужчина – невысокий, узкоплечий, темный костюм, белая рубашка. Обычная грамматика высоких господ – но лицо совершенно стерто, будто им не пользовались никогда. Ни для речи, ни для мимики, ни даже для дыхания. От пластики само собой ожидалось тихое урчание сервомоторов. Его, конечно, не было. Возраста тоже не было. Была воплощенная функциональность, даже не как у млекопитающего - как у насекомого.

Хорошо бы пришли вчера. Вчера посреди кабинета стоял полуразобранный стопятидесятилетний мотоцикл – не спрашивайте, как он туда попал. На его фоне гости, может быть, чувствовали бы себя как-то иначе. Опять же, запах. Но мотоцикл убыл в мастерские, где ему и место, и кабинет уже уничтожил все следы его пребывания, заметные человеку.

Мужчина, словно вспомнив о чем-то, кивает и говорит без всякой интонации:

- Добрый день. Вы помните пятое мая 2118 года?

Конечно же, он помнит. К сожалению, помнит. Очень даже хорошо.

Белый манекен делает несколько шагов вперед и присаживается на край стола. У Васильева от каждого ее движения по коже бегут мурашки. Нет, на такое он охотиться не может. Даже хорошо сработанной группой - не рискнул бы. Спутник ее неуловимым движением оказывается на метр впереди - тем самым фольклорным туманом, ветром и лунным светом. Никакой мистики, конечно, тут нет, как он сам повторял сотни раз, есть только скорость за пределами человеческого восприятия. Не очень-то помогают эти собственные слова, когда видишь не молодого нелегала, а такую вот зрелую особь. Лет, вероятно, за сто или больше.

Представляться гость не желает, и Васильев опознает его сам через базу данных московской Цитадели. Доктор Бьерн Энгель. Вот, оказывается, как выглядит отец центров перестроения, легенда Полуночи и герой недавнего скандала в Аахене. Доктор Смерть, он же Доктор Ангел. Чем-то похож на господина Волкова, и не только пропорциями.

Можно, конечно, уже не отвечать вслух - прочитали же, поняли, - но Васильев человек вежливый и хорошо воспитанный, а хорошо воспитанный человек не будет намекать высоким господам и дамам на то, что они видят ответы без слов. Особенно, если он хозяин, а они гости.

- Да, - говорит он. И невольно добавляет: - К сожалению.

Гости, будучи тем, кем они есть, не спрашивают, куда относится «к сожалению» - к самим событиям пятого числа, когда посреди учебной операции погибла, а если совсем прямо – была убита, семейная пара эмпатов, мужчина и беременная женщина… или к тому факту, что Васильев до сих пор об этом очень хорошо помнит. Правдой было и то, и другое. Хотел бы забыть – но никак не получится, хотел бы переменить, но никак невозможно. Самое скверное: стечением обстоятельств в самой операции Васильев не просто не участвовал, а еще и оказался без связи в самый критический момент: сидел на экзаменах и ни во что вмешаться не мог – потому что не знал, что есть во что вмешиваться. Так что ни во время многочисленных разборов полетов, ни после, не было ни у кого к Михаилу Петровичу Васильеву никаких претензий.

А вот у него самого – были. Дурацкие и бессмысленные. Потому что курсант Габриэлян был курсант Габриэлян и все, что тут можно было провалить и испортить, Михаил Петрович Васильев уже провалил и испортил до того. Нормальный третьекурсник, столкнувшись с ситуацией, когда у него на квартире-мышеловке, ложной явке «подземной железной дороги», вдруг оказывается пара беглецов, внеклассовых эмпатов, с которыми он в принципе не имеет права работать – а женщина еще крайне похожа на его погибшую мать… и это все в рамках как бы учебной операции, а связь молчит, а никого нет… может сделать совершенно что угодно. Впасть в ступор. Впасть в истерику. Раскрыться и решать вопрос вместе. Броситься спасать беглых – это совершенно не запрещено, ненаказуемо и вообще операция была учебной, причем, в отношении курсантов младших курсов она была скорее тестированием, ибо какой спрос с третьекурсника на первом в жизни полуреальном задании? Одни только сведения для личного дела, немногим серьезнее, чем во вступительных ролевых играх. Бросить квартиру и гостей к свиньям собачьим и физически кинуться по начальству с воплем «у нас ЧП!». Обратиться к любому старшекурснику, не говоря уж о ближайшем носителе погон. Продолжать действовать по инструкции – кстати, это было бы самым безопасным для личного дела.

Вместо всего этого курсант Габриэлян осмотрелся, понял, что и с руководством операции творится неладное и помешать оно не успеет – устроил эмпатам побег и затеял свою игру, на уровне аж Здравохраны и тогдашнего руководства страны. С единственной же целью: показать, как много он понимает в политике и как хорошо он может работать в поле уже сейчас – чтобы те, кому надо, заметили и сначала направили на референтский поток, а потом взяли к себе.

Игру качественную. Настолько умелую и убедительную, что руководитель учебной операции, новичок, у которого и без того по другим линиям сложился скверный цейтнот, взял и запаниковал. Понял, что теряет объекты – и приложил их «волной». А командир одной из групп наблюдения от таких неожиданностей впал в паранойю и потащил подобранных пострадавших не в Училище, а в безопасное место, в «Омегу», а начальство Училища, а начальство «Омеги»… в общем, курсант Габриэлян свое место в иерархии занял потом не зря. Он все правильно посчитал и понял. Эти двое погибли, а его заметили, и оказался он сразу после выпуска референтом прямо у нового Самого. Сначала одним из нескольких, а потом – единственным. Весь в белом.

Только перед тем, как закрутить всю эту штуку, курсант Габриэлян пытался связаться с ним, с Васильевым. Васильев не знал – зачем. Но пытался же. А Васильев включил комм только полтора часа спустя…

- Тогда не помните ли вы, - спрашивает доктор Энгель, - почему курсант третьего курса Вадим Габриэлян не получил инъекцию штатного блокатора?

Услышав фамилию, Васильев совсем не удивился. Ждал. О ком еще его могли бы спрашивать, если речь идет о пятом числе. Конечно, не об убитых, не о ситуации в Училище – когда целый ряд участников операции осознал, что в ней погибли реальные живые люди, которых вообще никто не имел права подвергать опасности, не о Здравохране, не о действиях отдельных сотрудников Училища. Ни о чем. Только о Габриэляне. Кто ж у нас еще в мире есть? Поэтому вторая часть вопроса застает его врасплох. Он не помнит... чего?

Васильев не говорит «Бред и абсурд». Причиной тому только то, что Михаил Петрович Васильев, охотник, даже будучи удивлен до самого копчика, не имеет вредной привычки сходу хамить посторонним тиграм. Тем более – двум посторонним тиграм сразу. Если дело дойдет до конфликта, то не из-за необдуманного лишнего слова.

- Этого совершенно не может быть, - сообщает вместо этого Васильев. – Физически не может. Блокаторы получают все основные участники операции. Это делается по списку, делает автоматическая система, она неизбирательна и не может никого пропустить, ни самостоятельно, ни по приказу. Курсант Габриэлян в списке был.

- В базе содержатся записи со следующим набором. - Проектор у доктора Энгеля где-то, вероятно, в булавке для галстука. Картинка возникает в воздухе, словно он просто проецирует свои мысли.

Варк не упрекает, не выражает сомнения, не пытается подловить. Он просто издает механические звуки, удивительным образом имеющие смысл.

На картинке, любезно развернутой к Васильеву - экран из училищной базы, из архива. Не то чтобы защищенного как главные архивы СБ, но все же достаточно хорошо защищенного. По крайней мере, большинству курсантов не по зубам.

Васильев смотрит, узнает фамилии основных участников операции, видит рядом сразу, сходу очевидно бредовые назначения, что-то явно просочившееся из графы учета материальных ценностей - “очки защитные, 3 шт” и прочие предметы, которые точно нельзя ни уколоть, ни еще как-то ввести внутрь. Вспоминает, что да, тогда еще и медицинская база слегла. Типичный день, когда все идет не так.

- Был сбой, - объясняет он. - Записи неверны, а обработка шла по протоколу.

На него смотрят внимательно, даже кажется, что-то ощупывает лицо, какие-то лапки, усики, вибриссы...

- Что стало причиной?

Васильеву понятно, что речь идет о сбое, а не о протокольной обработке. Ему даже сам вопрос кажется отчасти логичным. Если в Училище возможно вот такое ЧП, как эта история с эмпатами, то почему не еще одно? Тем более, что гость только что продемонстрировал: в технические сегменты базы можно зайти извне, не подняв тревогу, а от «зайти» не так далеко до «поменять».

- Причиной сбоя был электронный сбой. Совпадение.

Михаил Петрович ловит себя на том, что начинает отвечать в тон гостю: как очень плохо настроенный бот-автоответчик. Без малейшей интонации и к тому же с совершенно одинаковыми паузами между словами. Видал Васильев разных высоких господ, но это, конечно, нечто особенное. Неподготовленный человек от этого эффекта “зловещей долины” уже наверное с визгом бы вылетел в окно, не считая этажей.

Он переводит взгляд на вторую гостью. Здесь тот же эффект выражен чуть меньше, но застывший белый манекен в поношенной одежде тоже пугает. Васильев знает, какая у нее на ощупь кожа - холодная, сухая и гладкая, как пластик. Очень плотная, конечно, как биозащитный костюм. Глаза будто нарисованы на лицевом щитке того же костюма. Неестественно зеленые, неестественно для человека блестящие, кошачьего оттенка.

- У вас не возникло сомнений? - продолжает гость.

- Не возникло. – пожимает плечами Васильев. – Я в тот вечер и на следующий день, и всю неделю, наблюдал почти всех, кто числился в списке. Все находились под воздействием блокатора. Все поголовно вели себя так, будто это ЧП произошло год назад, не с ними лично - и даже тогда не случилось ничего существенного. Так что у меня не было оснований предполагать что-либо нештатное.

Васильев думает, что если представить, что курсант Габриэлян не получал препарата, то картина получится редкостно мерзкая даже для курсанта Габриэляна, потому что это будет значить, что вся история с двойным убийством стекла с него сама собою как гель для очистки – как не было ничего, только грани ярче блестят. И даже про курсанта Габриэляна Васильев бы в эту картину не поверил, потому что сам до того видел: курсанта очень разозлил весь этот кабак на операции, и еще больше – попытки замести ситуацию под ковер, и вот эта практическая, оскорбленная в лучших компьютерных чувствах злость для него была вполне характерна, а на следующий день никакой злости в нем не обнаружилось, как и интереса к самому делу – испарились, высохли.

Васильев, собственно, с того вечера был уверен, что это входило в расчет курсанта Габриэляна: сделать, получить положенную дозу препарата, недаром прозванного “каплями Пилата”, и к утру остаться с чистой совестью, чистыми руками - и роскошной записью в личном деле.

- Вы хорошо помните данные события?

- Да, достаточно хорошо. – Васильев, наконец, понимает, что ему напоминает этот разговор: допрос эксперта в суде.

Возможно, гостям что-то нужно официально установить. Не только выяснить, но и зафиксировать. Поэтому к нему пришли на рабочее место и поэтому присутствует второй свидетель. Что тут можно еще установить одиннадцать лет спустя, Васильев понять не может, но, с другой стороны, алиби у него полное и скрывать ему нечего, ничего с ним и вокруг него в этом деле не случилось, кроме педагогического провала, о котором он и сам кричал со всех колоколен, пока это имело значение.

Васильев просматривает собранное ботами, пока он отвечал на вопросы. Вот еще в Аахене Габриэлян вступается за честь Рудницкой, вот летит белый платок, тошнотворная театральщина, совершенно в духе… А вот доктор Энгель - выступает, обучает, расчленяет кого-то подвернувшегося... Вот что пишут, что анализируют, что сплетничают, новый правящий клан, мировые проекты… Про то, что нынче утром СВР из несуществующего ведомства стала внезапно легальным департаментом при президенте и кадровики работают во все восемь рук каждый, Васильев знал не из новостей. Главное, что он видел – как ходят, говорят, смеются или смотрят бесстрастным стрекозиным глазом. Местами – совсем одинаково. Очень близкие друг к другу нелюди и люди.

Васильеву вдруг становится понятно то, что сначала заслонила экзотическая внешность, а потом бредовый вопрос: эти двое пришли с самого верха, из разреженного воздуха, оторвались от своих проектов и своей большой политики, потратили время. Им зачем-то очень нужен Михаил Петрович Васильев – и они пришли не с добром.

Потом Васильев думает, что застарелая ненависть подвела его. Он приписал бывшему ученику слишком много внимания к собственной скромной персоне. Желай Вадим Габриэлян вдруг свести счеты, желай он вообще Васильеву зла, больше зла, чем уже сделал, он бы шевельнул пальцем – и все. Не настолько Габриэлян упоен своими фейерверками, чтобы присылать за каким-то Васильевым вот таких гонцов… апокалипсиса, и, кстати, не стал еще достаточной владычицей морскою, чтобы таких господ иметь на посылках. Не явились бы сюда эти двое без отдельного важного и нужного дела. Рылом Михаил Петрович не вышел.

Но высказанное обвинение, высказанное предположение оставалось абсурдным. Училищная процедура была обкатана как галька на морском берегу. Сбой препарата последний раз случился в начале века и с тех пор блокатор поменяли и все шло прекрасно. Кроме того, Васильев своими глазами видел – подействовало. Ну подействовало же.

Он потом даже рапорт подавал: курсанты знают о препарате и его эффекте, они учитывают его действие и позволяют себе лишнее - что, конечно, тоже очень выраженная характеристика, но тем не менее, информацию необходимо засекретить полностью. Очередная поправка имени курсанта Габриэляна, увы, не прошла.

Михаил Петрович привычным внутренним жестом давит возмущение, возражения, злобу и думает: раз в год и палка стреляет. Допустим, на всех подействовало – а на этого не вполне. Или на всех подействовало что-то другое, а Габриэлян не получал ничего, а поскольку сама история все же ушибла его достаточно сильно, то началась у него та же самая диссоциация, только не наведенная, от блокатора, а настоящая. Или, что тоже возможно, он как раз после инцидента и решил, что чем чувствовать все это, так лучше вообще не чувствовать. И перестал. Способность контролировать свои внутренние состояния у Габриэляна была – любому на зависть. Одна из причин, по которой о нем вообще думали как о кандидате в референтуру – при желании, он мог испытывать и излучать не больше эмоций, чем средней величины стул, и держать такое состояние очень долго. Ценное качество при работе с высокими господами…

И вообще, если бы Габриэлян хотел в чем-то обвинить преподавателя физической и боевой подготовки – то не в этом же? Ни за препараты, ни за систему выдачи, ни за отчетность по ней Васильев не отвечал. Зато он там был, все видел, у него алиби и ни малейших причин молчать. Васильев осознает: наоборот, у него есть все причины говорить. Если гости правы, в том маловероятном случае, если они правы, всеми своими бедами, потерей двух учеников, потерей племянника… не будем говорить «сына», потерей себя, в конце концов, он обязан конкретному лицу. Потому что блокатором заведовал тот же самый нечеловек, который руководил операцией. Впрочем, Васильев еще помнит, как опасно доверять внезапному желанию выплеснуть себя, когда не знаешь, кому на самом деле принадлежит это желание.

- Вы полагаете, что можете визуально отличить курсанта на протоколе от не получившего препараты? - спрашивает доктор Энгель.

- Да, - говорит Васильев, - Могу. - И вдруг добавляет, неожиданно для себя: - В нормальном случае.

- По каким признакам?

- Мимика, жесты, кожная реакция, мелкая моторика, интонации… - по всему тому, чего нет у андроида.

Теперь Васильева это смущает несколько меньше. Кажется, его все же допрашивает функция, а не существо.

Впрочем, годы обучения – и годы преподавания – быстро берут свое. Михаил Петрович слишком хорошо запомнил: когда что-то кажется при разговоре с высоким господином старше двадцати, особенно, если кажется, что все в порядке, следует проверить сначала – не обедают ли вами прямо сейчас, а потом все остальное ценное по списку. Скорее всего, вам не кажется, вам кажут.

Он чувствует, как в воздухе подводится невидимая черта: доктор Энгель услышал все, что его интересует, и утратил интерес. Втянул невидимые щупальца, перестал просматривать насквозь. Сейчас они уйдут, и Михаил Петрович останется наедине с новой загадкой, с новыми сомнениями и новой виной: а вдруг правда? Вдруг тогда он упустил? Принял желаемое за действительное? Не разглядел что-то важное? Теперь мучиться вдвойне, хотя куда уж больше, думает он, и в горле клокочет горячая желчь, а где-то глубже - старая, ледяная, заплесневелая ненависть. Сквозняк из подвала, где нет ничего, кроме старых игрушек давно умерших детей, и тихо, и пусто, и никто никогда не придет…

- Скажите, Михаил Петрович, - звучит из этого подвала призрачный голос, и Васильев не сразу понимает, что это заговорила женщина-варк. - А за что вы так ненавидите своего ученика?

«Да я его вовсе не ненавижу. Я ему помочь хотел…» - собирается сказать Васильев и не говорит. Потому что это давно неправда. Говорить неправду варкам – бессмысленно. Говорить им правду категорически не стоит, особенно в данном случае.

- За что? - летит из него в белый свет. – У меня жизнь закончилась, когда он пришел в Училище. Его брать не должны были, с его возрастом и с его семейной историей – у него родителей во время «свободной охоты» заели по ошибке, а он там был – и все видел. Чистый же отвод, всем вредно, ему опасно… но он что-то такое сделал на приемной комиссии – и его взяли. Я два года никак ничего никому не мог объяснить, потому что у нас расстройства-то ловят хорошо, а у него не было никакого серьезного отклонения. И психопатии не было, ни социальной, ни простой, это выдумки. Он был совершенно здоровый… марсианин.

Поначалу - просто обычный такой марсианин. Который у нас тут учился, в основном, тому, как наша работа устроена изнутри. И как мы устроены внутри. Использовал преподавателей и сокурсников как учебный материал. Он нас взламывал как базы данных, нас и наши методы, вот даже блокатор этот приспособил к делу. Я пытался, я был уверен, что его можно научить быть человеком, он же явно хотел. Думать о цене. Не искать самое математически эффективное решение. Вообще, соотноситься. У меня даже что-то получалось. Мне кажется, он меня понимал. Начал. Но профессия, профессия ему противопоказана была. Особенно в то время, при Рождественском. Оно все в него просачивалось, как в губку. Накапливалось. Что так проще, что так можно. На этой, на этой вот операции пятого числа он погнал этих двоих эмпатов из квартиры. Фактически на убой, потому что… он им дал шанс оторваться и послал прямо в Здравохрану. Если бы они дошли, была бы резня, поэтому дойти им, конечно, не дали…

Габриэляна все устраивало. Ему главное было, чтобы его анализ ситуации попал наверх и произвел впечатление… он произвел, а ему уже все равно, спать не мешает. Тогда же явно решил, что ну ее, эту человечность. Нелюдью проще. Это очень видно стало, буквально в тот же день и на следующий. Как он вел себя, как держал.

Я тогда сделал глупость. Я ему с полного отчаяния, подсунул другого проблемного курсанта, чтобы он посмотрел, что он сделал и что с ним стало. Михаила Винницкого. Он его взял и слепил из него свою… даже не копию. Инструмент. Протез. Эффектор. Вещь он сделал из человека. Но тогда, - махнул рукой Васильев, - я его не ненавидел. Он таким родился, что уж тут. Я себя ненавидел. Рождественского, за то, что он здесь развел… Муженко этого, за бардак на операции и третьекурсника без связи… он меня пытался найти, понимаете, оттуда, в тот день. А у меня комм был отключен, я экзамены принимал. Я его, может, отговорил бы. Он мне, в целом, доверял. Даже потом. - Васильев опустился на стул и отвернулся, хотя смысла в этом никакого не было. - Вот за потом я его и возненавидел.

Высокие господа как-то очень быстро и коротко переговариваются между собой. Вслух, а не по связи и не жестовым языком, но боты Васильева буксуют, определяя только язык - английский, которого он не знает, которого почти никто теперь не знает, после того как Америка стала малозначимым захолустьем. А вот Габриэлян знает, зачем-то отмечает Васильев. Все они - одна стая…

- А что было потом? - интересуется женщина, и сейчас голос у нее почти живой, сочувствующий, заинтересованный.

Михаил Петрович прекрасно понимает, что его доят как корову, но правду говорить сейчас… нет, вовсе не легко и не приятно. Скорее, слова приносят облегчение. Словно выдавливаешь назудевший прыщ. Больно, противно, но необходимо.

- Потом он стал единственным референтом Волкова. Ключом и шлюзом. Фаворитом. У него с неизбежностью заводились бы враги и просто по должности, но он еще и притворяться перестал. Совсем перестал. Он в первый год в референтуре убил человека просто потому, что тот стоял у него на дороге. Это было во время очередного ЧП, формально Габриэлян был прав… но все понимали, дело было не в правоте, а в том, что физически стоял и загораживал. Так что врагов накопилось много и не все из них… были вменяемы. – Васильев потер рукой лицо. – Не знаю, почему они взялись за меня. То есть, Вадим обо мне отзывался хорошо, а я за него во время второго профраспределения вступался, скандал устроил, по начальству писал. Его эта мстительная сволочь Муженко, да, тот самый, пыталась в ликвидаторы запихнуть. Я себе как представил последствия… Но после Училища мы несколько лет не разговаривали и не встречались. Он знал, что я о нем думаю. А мне пришлось.

Устроили ловушку на племянника, Олег Марченко – вы его видеть должны были, в Аахене. Как раз в Москву приехал в старшую школу. Заставили его взломать оболочку Лотереи, это сложно вообще-то, но он сумел. Его шантажировали жизнью любимой девушки, а меня – его жизнью… Я сообщил Габриэляну. В общем, он помог и от ловушки камня на камне не оставил. У меня даже неприятностей почти не было. Неприятности были у него. С его точки зрения, пустяковые. Но Олега он забрал к себе. Сказал: Волков приказал.

Васильев сглотнул.

- Самый молодой курсант Училища в этом столетии. Круглый отличник. Боевую подготовку не я преподавал, обошлось. Глаз ему выжгли… подловили, когда ехал на каникулы домой. На училищные каникулы ехал. Я запись не видел, мне не показывали, но говорили потом, что и запись на отлично, хоть сразу зачет ставь: они его бьют, а он их на откровенность разводит, они его паяльником, а он в обморок как по учебнику, они его... Запись не видел, его самого потом видел, уже когда отбили. «Главное, - говорит, - чтобы мама не узнала, остальное пустяки, дело житейское». Но я даже не за это. И не за то, каким он вернулся этой весной… Он счастлив. Он занимается своей подземной войной – вы же понимаете, что это значит? – занимается ею под Габриэляном, и ему ничто не мешает быть счастливым. У него есть друзья и очень любимая работа… вас хотя бы инициировали, а он без Сантаны обошелся. Превратился и все. Лучше бы он тогда умер. А мне положено радоваться и быть благодарным! Радоваться и быть благодарным! За его жизнь, за его карьеру, за то, что меня не погнали из Училища – и за репутацию. У меня отличная репутация, вы знаете? И чудесные ученики.

***

Госпожа Рудницкая, сидящая на столе, подтягивает правую ступню на левое бедро и держит себя рукой за щиколотку. Спрыгнуть со стола это ей не помешает, конечно. Просто… страховка, блокировка. Для надежности. Она родилась задолго до Полуночи, она даже вампиром стала за добрый десяток лет до нее, и видала с тех пор всякое разное и разнообразное. В том числе, множество людей гораздо, гораздо хуже товарища Васильева, этого Песталоцци от СБ. При выбранном ей способе питания на территории ССН - исключительно осужденные преступники после ознакомления с делом - она видала и лично пресекла бытие многих и многих десятков таких сволочей, по сравнению с которыми Михаил Петрович был праведником и опорой социума. Тем не менее, опору социума хочется размазать по стене. В процессе задавая вопрос “вы больной?!”

Вопрос этот она задаст Энгелю, и потом. Пока что она задает вопрос по делу.

- А зачем вы уже после ситуации с Винницким вступались за него?

- Потому что… во-первых, он ушел бы, конечно, и начал бы со всем освоенным пытаться делать вертикальную карьеру в другом месте – ему было очень нужно почему-то. Вышло бы, наверное, много хуже чем даже сейчас. Потом, я же его не в референты рекомендовал, а в аналитики. Там спокойней – и пока дорастают до политических решений, много информации накапливается. Ему лучше, всем безопасней. Но, да, я тогда считал, что я этого курсанта подвел. И еще я не мог, чтобы господину Муженко это все прямо так сошло.

“Муженко?” - госпожа Рудницкая такого прекрасно помнит. Во времена Поворота - отец программы доступного всем ЭКО, из которой дальше выросли программы очистки генома, донорских детей с проверенной наследственностью и многого другого, теперь ставшего нормами ССН. Примерно ровесник, один из немногих ярых сторонников принципа “нормально делай - нормально будет”. Каким ветром, каким чертом...

- Он же его не потому рекомендовал так настоятельно, что считал, что из Габриэляна выйдет хороший ликвидатор, а все прочее уже не выйдет. Он его так… задвигал, убирал, делал небывшим. Либо узкая специализация, из которой некуда расти, либо отчисление по собственному. За тот рапорт, который Габриэлян подал после операции пятого числа, за то, что Муженко по этому рапорту потом… мордой возили, фигурально выражаясь, и уважать в Училище перестали. За все, в общем. На Рождественском он отыграться не мог, на «Омеге» не мог, даже директор наша ему не по зубам была, так он с курсантом счеты сводил… как с вещественным доказательством провала. Пятого меня на связи не было, а вот тогда я был – и как бы я молчал?

- Спасибо, - говорит Энгель.

Да, разговор по делу, пожалуй, окончен. База выпотрошена, если понадобится что-то глубже, так на то есть Марченко и другие. Госпожа Рудницкая смотрит на Васильева, сидящего на стуле. Локти на бедрах, лоб упирается в скрещенные ладони. Почти что “Мыслитель” Родена. “Лучше бы он тогда умер”, звенит у нее в ушах. И это - в адрес Олега Марченко? Безумие какое-то. Но этот заслуженный педагог с отличием и стажем, конечно же, психически здоров. Его проблемы не на уровне медицины, и в данном случае это не ура, а увы. С психиатрическими заболеваниями медицина СССР справилась бы, а вот с этими, как говорили в ее время, тараканами в голове что делать? В комиссию по этике сообщить о таком замечательном преподавателе, воспитателе и кураторе? В любом случае - не прямо сейчас, пока Энгель еще не наигрался в сыщика.

Словами посторонних нелюдей это все совершенно точно не поправляется, и стоило бы уйти, оставив Михаила Петровича наедине с его тараканником, но госпожа Рудницкая не может отказать себе в небольшом удовольствии.

Она соскальзывает со стола и носком ноги пинает снизу сиденье стула мыслителя.

- У вас чудесный племянник, - говорит она вслед падающему телу. - И у него чудесные друзья. А вы - слякоть неблагодарная.

***

Михаил Петрович Васильев, упавший – вернее, позволивший себе упасть и не ушедший в перекат по той же причине, по которой он не хотел дразнить незнакомых тигров, сидит на полу у себя в кабинете, вполне целый. Снаружи и, как ни странно, внутри. За словами не последовало «волны», наваливающейся эмоции, впечатывающей в тебя унизительный смысл как истину в последней инстанции… Ничего за ними не последовало, только дверь закрылась.

Лучше бы «волна» была. Михаил Петрович знал, как сопротивляться ей. Тут – не знал. Конечно, правду ему сказали только в третьем пункте. Его племянник к семнадцати годам стал человеком, который вежливо разносит чай с плюшками, когда рядом кого-то потрошат по рабочей надобности. Друзья племянника… очень неплохо смотрелись бы в качестве высоких господ. Как людям им чего-то все-таки не хватало. То, что сказала госпожа Рудницкая про него самого – было правдой. Слякоть.

Не был бы поганой слякотью, без памяти боящейся услышать, что, да, это именно его отсутствие оказалось той самой соломинкой, из-за которой курсант Габриэлян так или иначе потерял желание быть человеком… не впадал бы вообще в такие нежности при нашей бедности и хотя бы расспросил третьекурсника обо всем подробно, он все понял бы там и тогда. Даже с учетом габриэляновского внутреннего устройства. Васильев помнил послеоперационный разбор полетов, на котором сидел наблюдателем. Курсант был возмущён всей ситуацией – не тем, не так, по неправильным причинам – но возмущение было настоящим и само по себе никуда бы не ушло. Проявилось бы на следующий день и послужило бы отличным вещественным доказательством. Сейчас Михаил Петрович не сомневался, что гости правы и что третьекурсник Габриэлян остался в тот раз без блокатора. Не будь сам Васильев трусливым тухлым болотом, он бы все отлично установил… и эта гнида Муженко, как минимум, вылетела бы из Училища птичкой, курсант Габриэлян получил бы профессиональную помощь и мирно распределился бы в аналитики… а мальчик Олег сейчас трудился бы в какой-нибудь большой компьютерной компании. Вероятно, ведущим разработчиком.

Васильев понимает: он действительно ненавидел своего ученика. Ненавидел калеку, который честно пытался прыгнуть выше головы – и почти преуспел. А надо было, нет, не себя – а свое желание быть правым во всем и не нести ответственность за то, за что ответственность взял. Умывать руки мы хороши, а сделать простую вещь…

Пространство вокруг ощущается как неудобство. Васильев мозжечком, встроенным гироскопом чувствует, что ему не место в этом кабинете, в этом здании, в этой профессии. Где-то оно, возможно есть, его место, но точно не здесь.

Заявление об отставке он пишет из положения стоя, прямо по поверхности стола. Умная машина все правильно фиксирует.

Уже у двери он еще раз осознает – точно слякоть. Сколько переживаний вокруг собственной недостойной персоны, а о главном опять забыл: Габриэлян сюда этих двоих не посылал. Значит, ни он, ни Олег, скорей всего, представления не имеют об этом расследовании. Нужно предупредить, чтобы не было сюрпризов. И еще – нужно попрощаться. И попросить прощения.

***

Предыстория сего внезапного визита была довольно проста. Доктор Бьерн Энгель, то легальное, то нелегальное, но неизменно яркое научное светило 21-22 веков, зашел в тупик. Он с самого прибытия в Москву работал над выданными ему данными с орбиты, и у него не вычислялся фактор. Хотя механизмы мышления доктора Энгеля были загадкой для всех, начиная с самого доктора Энгеля и заканчивая его мастером, господином графом де Сен-Жерменом, одну человеческую идею доктор подобрал и внедрил в практику еще в середине 20 века. Если проблема не решается, не решается и опять-таки не решается - нужно отвлечься на другую, попроще и подальше от основной. Гонсалес Амару и его нетипичная амнезия на некоторое время отвлекли, но не помогли. Случайный разговор с сотрудниками одного из московских патронов исследований вообще поначалу не заинтересовал доктора Энгеля. Кто там кого убил, как жертвы и убийцы соотносились между собой и чем было обусловлено все увиденное, его не интересовало, поскольку к решению проблемы гемозависимости никакого отношения не имело, а бытом человечества доктор интересовался крайне редко.

Однако когда задача в очередной раз не решалась и идеи временно иссякли, он попытался реконструировать в уме ситуацию, сначала со слов, потом на основании рапортов (защиты баз редко представляли для него хоть сколько-то заметное препятствие), а потом столкнулся с тем, что недостающую информацию могут знать некоторые участники событий. В живых и ближе всех оказался один из преподавателей.

Доктору Энгелю, Ошосси, Ориша Охоты, стало интересно. Доктор Энгель прекрасно знал, как на него реагируют люди и перестроенные, поэтому он взял с собой привычный и удобный адаптер: одно из крайне немногих мыслящих существ на планете, аргументы которого он понимал и добросовестности которого доверял, то есть, госпожу Рудницкую.

Госпожа Рудницкая, получив просьбу в разгар важнейших переговоров, возвела глаза к потолку, развела руками, смирилась с неизбежным в экспресс-режиме - и отправилась сопровождать доктора Энгеля, от которого не только люди, но и варки чаще всего шарахались с визгом - или пытались атаковать, что было еще более абсурдной затеей. Ей не хотелось бы, чтобы ценный общему будущему и лично ей симпатичный Энгель прошелся по Училищу как крупный бронированный мамонт, совершенно невольно сея ужас и разрушения одной манерой двигаться. Тем более, что, когда на него находило желание поиграть в детектива, он делался вдвойне жуток и втройне невыносим. Находило на него, по справедливости, редко, раз-другой в четверть века… но тиранозавр в роли Эркюля Пуаро - не то, что следует выпускать на улицы города, особенно, если город тебе симпатичен, тиранозавр близок, а проблема интересна самой.

- Нет, - говорит она. - В настоящий момент это нежелательно. Муженко возглавляет институт в системе Здравохраны и тем самым принадлежит к домену Коваленко. Необходима его санкция на опрос. Возможен конфликт.

Яна Борисовна смотрит на стоящее перед ней удивительное создание… чего? Сначала природы, наверное, а потом де Сен-Жермена. Думает, что сто лет спустя все еще с большим трудом угадывает, что происходит даже не внутри, а на самой поверхности. Знает, что несмотря на всю предысторию, любое “нет” может спровоцировать один-единственный удар лапой - и постигнет ее та же участь, что и Хошабу. Есть ли у Энгеля привязанности? Вряд ли. Можно ли его понять? Едва ли. Вот кто на самом деле марсианин, а не Габриэлян. К счастью, у Энгеля есть только одна цель: познать и преодолеть феномен гемозависимости, и он крайне редко и ненадолго от нее отвлекается.

В данный момент удивительное создание вняло аргументации и разворачивается, разумеется, без пояснений и уведомлений, направляясь, надо полагать, обратно к своим исследованиям. Госпожа Рудницкая уточняет и получает подтверждение. Доктор на ближайшее время - знать бы еще, на час или на неделю - удовлетворил любопытство. Он-то сам вряд ли знает.

Яна Борисовна смотрит ему вслед. Очень неудобно получается. Невовремя. У всех невпроворот куда более актуальных дел, чем приключения одиннадцатилетней давности. Ситуация, конечно, и омерзительная, и загадочная, но лежала же она под ковром одиннадцать лет, полежала б еще сколько-то. По крайней мере, так предполагала сама Рудницкая. Однако ж, обычный чиновный варк предполагает, а Энгель…

Придется принимать меры. Причем придется именно ей, потому что Энгель в этом отношении безнадежен. На Габриэляна он факт родства вывалил не потому, что хотел чего-то добиться, а потому что хотел уточнить интересующий его вопрос - а в его суждении еще и усомнились. Госпожа Рудницкая вспоминает монолог Васильева, подавляет атавистическое желание принять душ и смыть с себя пролившийся на нее богатый и насыщенный внутренний мир заслуженного педагога. Удивительный все же человек, просто не ожидаешь в 22 веке, после всех программ воспитания и социализации встретить… такое. Вадим Габриэлян ему нехорош. Михаил Винницкий ему нехорош. А пуще всех ему Олег Марченко нехорош, до скрежета зубовного, до “лучше бы он умер!”. Твою же мать!..

Яна Борисовна садится на ближайший газон, не обращая внимания на косые взгляды курсантов Училища, начинает копаться в открытых и относительно закрытых материалах - и глаза у нее невольно лезут на лоб.

Официально Лотерею, разумеется, никто не ломал. Лотерея, то есть, список потенциальных жертв добровольного возмездного согласия на потребление, от таких юных талантов как Олег была защищена надежно и очевидно: правилом, прекрасным как все порождения веселых 60-х. При установленном факте постороннего вмешательства в результаты Лотереи или список ее участников в пользу одного из участников - то есть, при добавлении, подтасовке результатов или удалении кого-либо из списка посредством взлома - весь списочный состав переходил в категорию “Х”, к немедленному приоритетному потреблению. На тот момент - примерно двадцать восемь тысяч человек по всему ССН.

Что уж там была за интрига вокруг Лотереи, Васильева и его племянника, предстояло у Олега выспросить, но официально Лотерею в тот день никто не ломал. Официально там не состоялось намеченное обновление, потом началась дискуссия и по результатам ремонт перешел в прекращение набора, а все остальное чушь, паника и провокации.

Если Олег и правда взломал Лотерею, а Габриэлян это замял - то с совести милого юноши сняли вот это количество жертв. Чуть меньше тридцати тысяч. Стандартный районный центр в ЕРФ. Старая ЦСУ, под руководством господина Сато, их ни за что бы не амнистировала. Однако по мнению Васильева - это был дар загробного мира, вкусив который, Олег хуже чем умер. Испортился. Да что за бред сивой кобылы?!

***

Когда на комме высвечивается сигнал от дяди, первое желание Олега Марченко: двинуть курсор, захватить дядю вместе с его разговором – и передвинуть на четыре дня вперед, чтобы не мешал заниматься встречей на высшем уровне и ее расписанием. Причем сделать это до того, как раздался звук. И пусть Михаил Петрович недоумевает, как оказался не в том дне недели. А не звони под руку. Но увы: невозможно, некорректно, невежливо – и скорее всего, еще и ошибка. Дядя, а по документам даже и отец, смотрел на нынешнего Олега с тоскливым ужасом, а потому старался без надобности не смотреть вообще. Олег это всецело приветствовал, потому что родственных чувств никогда особенно не испытывал, симпатия давно улетучилась, а хороших преподавателей боевой в мире и Москве достаточно, чтобы не общаться с конкретно этим. В общем, на фоне этой взаимности, если дядя вдруг звонит, то значит, появилась надобность, и, скорее даже у самого Олега, чем у Васильева. Называется «чего ты дома не знаешь».

- Олег, - говорит дядя, и по голосу слышно, что у него и правда что-то серьезное там случилось. – Тут ко мне приходили двое ваших, Рудницкая и Энгель, с официальным визитом. Интересовались тем старым делом с эмпатами, причинами, по которым Габриэляну могли не дать блокатор, и моими с ним отношениями. Я рассказал им, что знал – и про тебя тоже. Потом понял, что вы не в курсе, наверное. Не знаю, что они расследуют, но это расследование. Они подняли по делу все – оказалось, что я много пропустил – и по твоему, наверное, тоже поднимут. Сам учти и его предупреди. Я выхожу в отставку и уезжаю. Скажи матери, что я ей потом напишу. И, - Олег просто слышит, как скапливается воздух, - прости меня, я тебя подвел.

Спрашивать, где и как подвел, Олегу не хочется совершенно: он уверен, что ответ ему не понравится. Самим фактом расследования и энергичностью его капитан Марченко удивлен: он знал, что Энгеля куда-то понесло вне расписания, но вот чтобы доктор так зацепился за это дело? Так что еще в ходе монолога Олег записывает себе «спросить Р.» - убитая, в конце концов, оказалась прямой и близкой родственницей Габриэляна. Может, там еще какие важные подводные камни обнаружились (хотя мысль о Габриэляне - наследственном эмпате не вызывает ничего, кроме плохо сдерживаемого хихиканья). Во всем этом есть только один предмет, который нужно разъяснить сейчас. Для мамы.

- Почему в отставку? – если и было что у дяди ценного, так это именно Училище. И там, по всему судя, он был очень уместен. В 99 случаях из 100.

- По профнепригодности. – спокойно сказал дядя. – Ему, скорее всего, действительно не давали блокатор. Даже, наверное, всему списку не дали. А я заранее списал его в бездушные расчетливые сволочи и все мне было понятно.

***

Госпожа Рудницкая возвращается в здание Совета, проходит к директору по кадрам в кабинет, и видит, что кто-то успел сообщить ему раньше. Бедный мальчик… впрочем, конечно, уже не мальчик, двадцать три ему, взрослый парень, просто отлично использующий внешние данные. Пытался бы вогнать эту внешность очаровательного подростка в шаблон зрелого мужчины, для солидности - было бы жалкое зрелище.

Директор по кадрам, товарищ капитан Марченко, поднимает голову и улыбается. Солнечный мальчик: эмоционально уравновешенный, очень стабильный и при этом восприимчивый, живой. Сейчас - огорченный, но собранный. Работает, даже переключив основное внимание на гостью.

- Олег, - говорит она, протягивая руку и поправляя ему волосы; знает, что он обожает подобную мелкую фамильярность. - Я тебя отвлеку… и сильно испорчу тебе настроение. Извини.

- Вы меня такими вступлениями в гроб уложите, - отвечает Олег, привыкший к тому, что Яна Борисовна приходит и берет нужное - время, усилия, сведения - без лишних ниппонских церемоний. - Дядя меня уже нашел. Так что я хотел спросить, если можно.

- Я тоже, - улыбается госпожа Рудницкая, сидя рядом и глядя сверху, и Олег понимает, что ей неловко, что она колеблется и не знает, с чего лучше начать, и причиной этому - он, Олег, и, видимо, недавний разговор с дядей.

Да не бойтесь вы, хочет сказать он. Не бойтесь за меня. Нечего тут бояться. Кровь давно ушла в землю. Олег все равно приятно удивлен и практически растроган. Но уже начинал беспокоиться: к чему бы эта осторожность? Неужто госпожа Рудницкая, обдумав разговор, вернулась и Михаила Петровича взяла и заела, несмотря на пайцзу и послужной список? По всей логике, не должна была, не в ее обычае, но, с другой стороны, если дядя ей, как он тут выразился, «рассказал» все, что он про оба инцидента знает и думает… а он же при этом все рассказываемое, наверное, через себя пропускал. Представить себе, каково это все напрямую ощущать, Олег не может, у него и словесное-то общение с дядей давно уже шло по классу форсированного допроса. Когда к тебе оппонент в кишки с крючками лезет, а ты эти крючки на скорость сбрасываешь. Так что госпожу Рудницкую Олегу очень жалко и крайне перед ней неловко, но он все же втихую надеется, что причина ее смущения в чем-то другом, потому что ему очень не хочется объяснять всю эту историю маме. И не объяснять не хочется тоже.

Нет, убеждается он несколько секунд спустя. На месте дядя, жив и здравствует, по крайней мере, физически.

Потом ему сгружают видео из Училища, и на поверхность он выныривает двадцать две минуты спустя - ровно столько занял весь разговор, и когда он открывает глаза, открывает себя вообще городу и миру, потому что до того старательно свернулся, не фоня в окружающую среду, перед ним стоит большая красивая кружка с кофе… с кофе по-ирландски, обнаруживает он, поведя носом. С достаточным количеством сахара и натуральными сливками. Из буфета СБ, конечно, но…

- Извините, - говорит он, стараясь что-то сделать с проступающим на щеках смущенным румянцем, и сейчас кондиционирование не помогает, хоть ты тресни. - Извините.

Потому что все было даже не так, как он себе представлял, а много хуже. Пригодился кофе, в общем. Потом Олег быстро вспоминает другое.

- Яна Борисовна, вы когда будете продолжать расследование… - Они, конечно, будут. Во-первых, потому что доктор Бьёрн Энгель явно не удовлетворил своё любопытство до конца, во-вторых, потому что вся эта история в новом виде и правда пахнет… операцией. Вернее, мертвыми обломками какой-то операции, внезапно обвалившимися того самого пятого числа на ничего не подозревавших участников и посторонних. Но именно операции, целенаправленного действия. Если кто-то рыл кому-то какую-то яму одиннадцать лет назад, это может уже не иметь значения – со всеми переменами в мире - а может и иметь. В любом случае, это дело можно было не трогать прямо сейчас, но уж если тронули, придется докручивать до конца и очень быстро, пока какой-нибудь нервный замешанный не вылез из кустов с огнеметом… - Можно вас попросить сделать так, чтобы Габриэлян об этом не узнал? Он еще, ко всему прочему, и к дяде неплохо относится до сих пор… И вообще ему сейчас только этого не хватало.

- Мое милое дитя, - усмехается углом рта госпожа Рудницкая. - Я же пришла с этим к тебе. И кстати я убедила Энгеля не кошмарить Муженко прямо сегодня. За это я желаю… угадаешь, чего?

- Всего, - говорит Олег, - всего, что я знаю, могу знать и способен найти об этой истории.

Он начал поднимать все, еще когда дядя позвонил ему. И продолжил – сразу после просмотра, несмотря на встряску и острое желание провалиться сквозь землю. Поиск и освоение информации – это не только стратегическое, но рефлекторное действие, как смена окраски у осьминога. Привычное. Успокаивающее. В данном случае – немедленно принесшее очень странные результаты.

– Для начала: конфликт вокруг распределения, кажется, действительно был. Но какой, я сказать не могу, потому что документов просто нет. Ни копий, ни резерва, ни обломков, ничего. Но дыра не замаскирована. Все зачищено в ноль совершенно легально, за подписью референтуры Волкова. Материал изъят. Референт-1, Н. Орлик расписалась. В документах референтуры копий изъятого нет, - поясняет Олег, - И следов нет. Эти данные туда просто не поступали.

- А что конкретно вычищено, можно определить?

- Неизвестно. Типы документов не сохранились. Характеристики файлов не сохранились. Все метаданные выжжены и даже база метаданных обновлена. Там разве что прикинуть можно. Такого-то числа должно было быть совещание. Должна была вестись запись. Ни в каком виде ее нет, протокола нет, пометок в календаре нет, ничего нет – если бы не знал, что ищу, решил бы, что совещание не состоялось. Вот стандартный окончательный документ о распределении – есть. Датирован тем числом, каким и положено по плану.

- На совесть работает товарищ Надя… Что ж, - говорит гостья. - Спасибо. Историю про Лотерею я надеюсь услышать в ближайшее время… но не сейчас.

Глава 9. Вечер, 16 августа 2129 года. О мании планирования.

- Нет, - говорит госпожа Рудницкая координатору курсов. - Нет! Вы что-то путаете! Нет, я не ваш волонтёр, нет, я не могу!..

Несколько минут назад ей казалось, что обстоятельства сложились очень удачно: хорошая дотошная девушка Надя не где-то невесть где, а всего лишь в соседнем крыле здания, на курсах кондиционирования. Нет, не так всё просто. Из-за устроенного драгоценным Тимуром цейтнота все доступные высокие господа и дамы настолько заняты, что потратить три четверти часа на практические занятия никто не соглашается. А координатор курсов настолько хорошо кондиционирована, что наверное ее и волной стучать бесполезно: не убоится и продолжит уговаривать.

Госпожа Рудницкая скидывает непобедимой девице - о эти молодые евроссийские девицы из управленческих кругов, целеустремлённые и эффективные! - свой профиль. Вместо ужаса и трепета - покалечит им проецирующий эмпат учеников, ненароком чем-нибудь полыхнет и готово, зови врачей, - координатор взрывается восторгом.

- Я вас прошу! Я вас умоляю! Такое везение бывает только раз в жизни! - девица аж привстает на цыпочки и складывает руки перед грудью.

Здесь, наверное, и Энгеля бы приставили к работе. Совершенно никакого страха не имут эти безопасники.

Программа и задачи прекрасно ей знакомы, конечно - практически всегда и везде приходится закалять людей против воздействия нелегалов. Методика обучения одна и та же: приучение к ослабленному воздействию, выявление слабых мест и особенностей реагирования.

Интересующая ее слушательница - вот, одна из пяти, в серой майке, в мешковатых брюках из мягкой синтетики. Углы и жёсткие линии, сухожилия и суставы. Типичная женщина из СБ. Госпожа Рудницкая сравнивает то, что видит, с тем, что видела недавно. То, что она видит сейчас, вполне объясняет, почему Аркадий Петрович столь многое ей доверял. Собранная, внимательная, очень хорошо владеющая собой…

Факт знакомства она не выдает на таком уровне, что не заметит и большинство варков, не то что людей-эмпатов… чего не скажешь о дорогом Николае Борисовиче. Этот кивает и улыбается, не одними губами как раньше, а изнутри, всем собой. Прямо удивительно, что с людьми делают взаимные привязанности. Особенно на первых порах.

- И что же мне с вами делать, котики? Может быть, домой отпустить?

"Котики" осторожно переглядываются. Высокая госпожа издевается и это часть занятия, или она всерьёз?

- В мое время, - мечтательно сообщает высокая госпожа, - все были рады смыться с любых занятий, а нынче горожане сильно изменились.

Группа потихоньку перетекает от замешательства к негодованию. Они-то сюда пришли по делу. За важным, буквально жизненно важным рабочим навыком. Некоторые – по предписанию врачей или прямому приказу начальства, другие – потому что решили: пора. Гадать не надо, почему решили: напоролись на кого-нибудь и остались недовольны результатом. Так что курсистки и курсисты подбираются, переглядываются и готовы уже вежливо, но очень решительно возражать. С энтузиазмом средних размеров волчьей стаи. Их не смущает возраст высокой госпожи, они в своем праве и даже отчасти при исполнении. Серьезные ответственные люди.

- На улице такое лето, а вы тут в четырех стенах…

В аппаратной, наверное, млеют. Потому что по лицам – только что заострившимся, напряженным, проходит мягкая волна, речная, летняя, будто огромная добрая рыба, высунулась к поверхности, вдохнула, нырнула, махнув хвостом – и отправила молочные круги до обоих кисельных берегов.

Август. Днем стояла жара, но сухая, нетяжелая, пахнущая травой, полынным цветом, немножко – каким-то древним плавящимся асфальтом, хотя давно уже им не покрывают улицы, а вот осталось откуда-то: огонь, котлы с дорожным варевом, запах… Но потом прошел дождь и вымыл все до прозрачности, до свежей зелени, до самозародившегося вальса – какое кондиционирование, какие занятия, безумцем нужно быть, чтобы тратить лучшее время на эту тоску… но и для тоски уже нет никаких особенно скверных слов или чувств, одна уверенность, что нужно – туда, наружу, в город, на набережную, в парк, где заливается звуком водный ксилофон, домой… Николай Борисович даже кладет руку на широкий подлокотник – со всем твердым знанием, что ему есть, куда идти, есть, с кем идти, и правда же – пора…

И тут товарищ Надя смеется коротко, как муниципальная ворона, и портит всю красоту:

- Сдаешься - тебя ведут, сопротивляешься - на тебе едут? - спрашивает.

Высокая госпожа с легким вздохом сворачивает в трубочку лето – в аудитории становится светло и как-то очень пусто.

- Почему? – интересуется она. – Что по-вашему произошло – и что вы сделали в ответ?

На лице Нади Орлик уставным шрифтом написана искренняя ненависть: ей явно не хочется говорить, ей не хочется говорить перед группой и объяснять ей тоже не хочется, потому что нет худшей муки, чем излагать словами очевидное. Но преподаватель спрашивает – и по делу же спрашивает…

- Вы нам предложили сбежать с урока… - В бархатном голосе отчетливо слышны кавычки. Страшное дитя, извращенный плод поколений, считавших дополнительные занятия наградой, а не наказанием. – Предложили в такой форме, что мы, вместо того чтобы отказаться и забыть, возмутились. Чем больше возмущаешься предложением, тем больше о нем думаешь. Надо было отмахнуться или отложить в сторону, а мы сосредоточились – и тут вы нас подсекли на уровне ощущений.

- То есть, вы полагаете, что сможете отмахнуться? Отстраниться? Сосредоточиться на своей цели… в общем, волевым усилием? Если у вас ум с сердцем не в ладу, то есть, две противоречивых мотивации - придерживаться одной, причем той, что от ума? Что вы улыбаетесь, Николай Борисович? Мы все вас внимательно слушаем…

- Не получится, - говорит на удивление не мрачный и не кислый товарищ Ульманис. - Оно - наведенное, перевесит… или сольется или еще как-нибудь завяжется, короче.

- Верно. Способность вашей психики экономить глюкозу - и не только глюкозу - поразительна. Конфликт противоречивых мотиваций вызывает чаще всего ступор, но при перевесе одной из них она не обязательно побеждает, а чаще образуется некая третья результирующая. Особенно если одна из исходных - наведенная. Впрочем, вашим гипотетическим противникам этого будет вполне достаточно. Если вы хотите стрелять, а ваш противник хочет, чтобы вы выстрелили по напарнику, возможно, вы в итоге сочтете наиболее эффективным бросить оружие, чтобы избежать дальнейшего подчинения. Потери среди своих вы предотвратили, но групповые действия затруднили. В общем, просто помнить долг - так себе способ. От минимальных воздействий защитит, но в целом… чем сильнее вы будете упираться, тем вернее проиграете. Вас уже должны были научить и подготовить к направленному воздействию через негативные переживания. Страх, ненависть, отчаяние, беспомощность. Это вы уже всё знаете, попробовали, испытали, устояли. Я покажу вам… ну, сколько успею, то, что бывает реже - но сложнее. Другие направленные эмоции. Николай Борисович, звезда моя, вы здесь как раз потому, что попали под нечто в этом роде. Поделитесь с коллегами своим опытом. Что вам помешало принять проецируемое?

- Интенсивность, - говорит, подумав, товарищ Ульманис. - Ну не с чего мне вдруг так симпатизировать совершенно постороннему… Эмм…

- Ну скажите уже это страшное слово?

- Не хочу! - заявляет вдруг Николай Борисович.

Аудитория с интересом переводит взгляды туда-сюда, туда-сюда…

- Я сама им ругаюсь по тридцать раз на дню.

- Не хочу.

- Ну ладно вам, что за ханжество?

Ульманис надувается - и молчит. Не оправдывается, ничего не объясняет.

- Так, ну хорошо, мы подождём… Вас все подождут, пока вы закончите выделываться.

Госпожа Рудницкая следит за всей группой. Из них только одна Орлик сидит, излучая "как вы все меня достали", и это ее базовое состояние. Остальные уже потихоньку начинают ерзать на стульях и с мрачным азартом пялиться на Ульманиса. Скажи уже, не задерживай ход занятия!..

Упрямство Николая Борисовича ей вполне понятно. Господина Новых он не хочет касаться ни палкой, ни грубым словом. Хорошее, действенное средство: омерзение.

Рудницкая отключает желание прогнуть, настоять на своём, добиться.

- Ну, котики? И какой у вас был интерес? Зачем вам это было так надо? Спасибо, Николай Борисович. А ведь вы правильно сказали: интенсивность. Всем: проанализируйте свои мысли и чувства за последние минуты. У кого возникло сомнение в адекватности переживаний?

Ответ ей известен - интересно, скажет ли остроглазая хорошенькая девица в белой майке на тонких лямках, открывающей, скажем так, большую часть девицы и прикрывающей куда меньшую. Открытая часть сплошь расписана многоцветной временной татуировкой: бабочки всех видов и размеров. Несмотря на столь несерьёзный вид, слушательница почти с самого начала ощутила подвох и сопротивлялась внешним чувствам. Причина, впрочем, отчасти в том, что ей симпатичен Николай Борисович и неприятно, когда его публично обижают.

- У меня, - сознается девушка в бабочках. Бабочки трепещут, должно быть, краска реагирует на эмоции носителя. - Почему, собственно, он должен… И почему это мне нужно?

- Да, почему бы вам не солидаризироваться с коллегой? - кивает Рудницкая. - И смотрите все, в этом случае я ничего от вас не хотела, ничего на вас не направляла. Я просто не очень старательно сдерживала свои капризы в вашем присутствии.

Яна Борисовна развлекается еще добрый час, дольше, чем обещала по плану, но никто не протестует. Она то что-то создает вполне намеренно, для аудитории, то просто позволяет себе пролиться… то делает вид, что что-то делает. Прекращает только, когда наблюдатели начинают сигналить: хватит. Слушатели устали переживать это все, еще немного - и будет вредно.

- Ну вот, - говорит она. - Примерно так. Теперь я заканчиваю… нет, на самом деле заканчиваю, - улыбается она, - и мы это все немного обсудим. Пока вы выдыхаете… первый вопрос мне очевиден. Так, с той силой, с которой я работала, в принципе, может практически каждый перестроенный лет с… ну, пятнадцати, примерно. Настолько точно и объемно - нет, не каждый, это учиться надо. А для вас важнее всего даже не намеренное направленное действие - а фон, в который вы можете ненароком попасть. Излучение. Чужие желания и потребности.

Аудитория в печали. Аудитория собирается впасть в свежевыученную беспомощность: все тлен, высокие господа и дамы коварны и неодолимы, а главное даже не всегда делают что-то нарочно. И с этим никак не справиться, вот, они только что ощутили, что такое даже легкое, учебное действие проецирующего эмпата. Как жить-то, как служить теперь с этим знанием?.. Присутствующих когда-то всему учили и учили хорошо, но даже те, кто работает с перестроенными бок-о-бок, редко попадают под настоящее вредное воздействие – и со временем автоматизм уходит, понимание стирается, остаются обломки навыка, которые не восстановишь за одно занятие.

- Вы самое главное не сказали. Что с этим делать, - напоминает девица в бабочках.

Госпожа Рудницкая смотрит в личное дело. Алина Кузнецова, двадцать девять, аналитик Большой СБ, причина повторного обучения - личный конфликт с вышестоящим перестроенным, семи лет от процедуры. Служебное расследование выявляет анекдот. Прекрасная Алина Андреевна и не менее прекрасный Алмаз Ахметович - бывают же в жизни совпадения - начали с замечания, сделанного им в ее адрес, по поводу ее слишком громкого и навязчивого парфюма. Закончили дракой. Судя по сводке, в московском Училище все очень хорошо было с боевой подготовкой, даже у факультета аналитиков. Тех самых, ну надо же, какое совпадение. Очередное. Обе стороны здоровы, кушают компот, каждый отбывает свое обязательное обучение.

Москвичи, определенно, сильно изменились. В этом поколении - особенно. Сравнить хотя бы с преподавателем Васильевым, который, вполне возможно, эту Алину и готовил. На того сам вид старших уже наводил легкую панику, с которой он, как довольно опытный боец, неплохо справлялся и вообще она даже шла ему на пользу по специальности - но все же в основе отношения лежала паника. А эти - и Олег Марченко, и Алина Кузнецова, и многие другие мальчики и девочки следующего поколения высоких господ считали… за людей. Не за смертельно опасных идолов. Десенсибилизация, адаптация и ассимиляция в полный рост. Так что напрасно Тимур негодовал, еще лет тридцать-пятьдесят, и оно само исчезнет. Вместе с памятью о манерах клана Рождественского, да и не только. Все, поздно - человечество разделилось на два подвида, посмотрело друг на друга, наворотило всякой ерунды, а потом постепенно свыклось и большую часть нелепых идей аннулировало. Ну каннибал ты. Ну менталист. Ну бессмертный и заразе неподвластный. Ну и что - все равно не хами мне тут, а жалуйся кадровику. А то в глаз получишь. Стулом казенным алюминиевым (пришел в негодность).

Вот это “а ну пойдем выйдем уточним”, кстати, от нас, думает госпожа Рудницкая. Готовность перейти к силовому конфликту на личном уровне в любой момент. Взаимное, взаимное влияние. Лишь бы между собой дуэли не устраивали…

- Кое-что скажу. Вам уже практически все, как я вижу, сказали уже не раз, но полезное можно и повторить. Не бойтесь проиграть. Не бойтесь уступить. Не тратьте силы на удержание полного контроля над собой. В таком раскладе вы проиграете неизбежно. Сосредоточьтесь на маленькой цели. Дойти. Выстрелить. Упасть. Промолчать. Разделять чувства и действия вас уже научили. Вижу, у всех отличные отметки по практике. Не забывайте повторять упражнения каждый день. И если вы уж попали в чужой поток, помните главный принцип: не плывите по течению, не плывите против течения - плывите, куда вам нужно. Даже в чужом фоне. А как узнать, куда вам нужно, как сосредоточиться на этом - это уже, конечно, не ко мне и не на этом курсе.

“Плывите, куда вам нужно” она практически вколачивает в аудиторию, на максимуме разрешенного воздействия.

- Занятие окончено. Надя Максимовна, задержитесь, пожалуйста.

***

- Его принес обратно Леня Галимов. – говорит товарищ Орлик и звучит это так, будто Габриэлян – кот из той знаменитой песни, топи его, жги его, бросай его под поезд, но он придет назад. – Мы после как раз той истории с эмпатами остались в референтуре вдвоем, Леня и я. Тех, кто был над нами, сместили и разогнали, - Надя Максимовна морщится, - а нас повысили и наградили, и следующий слой набирали уже мы. Потом переворот, потом было очень много работы… а когда аппарат пришел в какое-то подобие вида, то знаете же эффект костра – чем ярче горит, тем гуще темнота вовне. Здесь уже отлажено и становится видно, насколько не хватает людей вокруг. Аркадий Петрович просто словами сказал, что сейчас начнет затыкать нами дыры на управленческом уже уровне, и надо искать себе замену. У Училища как раз выпуск на референтском. Я следила кое за кем в своем Училище, еще пару человек в самом аппарате нашла. А Леня приволок дела пары своих протеже – и Габриэляна.

Я была против. Я даже не сказать как была против. Я его личное дело поднимала же и потом тоже следила – Аркадий Петрович сразу после эмпатов, поинтересовался, кто автор рапорта, посмотрел все, чему-то посмеялся даже – явно отметил и потом мог спросить. Так что я видела, что мозги там как мало у кого, можно против перестроенных ставить, но подвешены эти мозги к человеку… который без приподвыверта жить не может, и это уже не лечится.

Но главное, он считает, что он тут один. Он, - поясняет Надя Максимовна, - уже потом, младшим референтом как-то убил начальника смены в Аахене. К нам перед инаугурацией пытались вломиться с предписанием Совета. Как бы по ошибке. Вообще-то, момент очевидно опасный, так что у нас все было готово, но большую часть персонала мы в известность не ставили. Тот начальник смены, Смирнов его фамилия, он из непоставленных и был. Решил, что советники приходят и уходят. Наш Арович, которого тоже не ставили, проснулся в это все, попытался с ним объясниться, понял, что безнадежно - и просто посредине фразы отоварил его каким-то инструментом в висок, выражения лица не изменив. Насмерть. Дальше никто уже не возражал, анклав встал в оборону, визитеров сожгли… Он не знал, сколько народу вокруг думало так же, как Смирнов, и сколько еще тех, кто ударит в спину. Но решал проблему так, как будто тех, кому можно доверять, не было на свете совсем и как будто завтра снова и снова придется действовать так же. Так вот, все это торчало еще из личного дела. Оперная прима, а не командный игрок.

Леня говорит: «Ты не понимаешь, я тогда еще посмотрел, какие он розыгрыши строит, и сразу понял, кого возьму: ограбить морг, сделать из трупа пластикат и запустить его в учебный корпус как голема, а потом фольклор на этом собрать - это ж чистый восемнадцатый век. И у него все так. Волков будет в восторге!»

Госпожа Рудницкая думает, что невстреченный ею пока Леонид – совершенно прав.

- Аркадий Петрович действительно его отобрал. Все оказалось как я думала и даже хуже – референтура еще в бытность его младшим начала превращаться из аппарата в балаган. Но, - быстро поправляется товарищ Орлик, ответственный и справедливый человек, - когда проикалась, работать стала как часы, и даже как машина времени. ЧП еще не произошло, а они уже доложили. Аркадию Петровичу действительно это все нравилось. Особенно ему понравилось как раз то, что не понравилось мне. Я потом поняла, что ему нужен был кто-то на войну и именно на такую, когда нужно решать на месте, сегодня и навсегда, потому что иначе никакого «завтра» просто не будет. А если еще все это делают весело, то это бонус. Но тогда, после Аахена, Аркадий Петрович приказал мне зайти в базы Училища и данные на Габриэляна изъять и зачистить до молекул. Не все – кое-что из профиля и всю историю про распределение в конце третьего курса. Чтобы ни документов, ни следов документов. Единственную копию я отдала Аркадию Петровичу. Хотя, может, у самого Габриэляна есть. С ним бы Волков поделился – там было очень смешно.

«Да если бы, - думает госпожа Рудницкая, - тогда бы в этом вопросе не было ни белых пятен, ни концов, а я бы занималась подготовкой к визиту, а не плела макраме из очевидцев...»

Спрашивает она другое:

- Что такого смешного?

- Там училищный психолог, господин Муженко, развел просто плач Ярославны пополам с песнью о Вещем Олеге. Мол, это не курсант, это психопат и сволочь, у него любое начальство и любой авторитет вызывают только желание подставлять и низвергать, а любая проблема ему интересна только как сцена, на которой можно блеснуть… и что сочетание этих качеств с достаточно высокой компетентностью и отличным протеизмом сильно навредит любому, кто к себе это чудище возьмет референтом, а может и погубит совсем, потому что вы даже не представляете, какой это гад. Отчислять его, при этом, тоже нельзя, потому что он гад и он нам из мирной жизни найдет способ устроить какой-нибудь ядерный гриб. В ликвидаторы его, пусть тешит свое чувство всевластия на тех, кого не жалко.

Плюс к этому – целый виртуальный мир диаграмм и обоснований. Он туда даже розыгрыши, представьте, подверстал – мол, не потому курсант Габриэлян своего куратора, Стегонцова, чуть с ума не свел, убедив косвенными методами, что у того череп расти начал, что куратор – сволочь, склочник и подхалим и еще Рыбаку подражал со своими функционерскими шляпами и просто просился же в анекдот… а потому что тот куратор – он начальство, свыше положенное, и именно потому должен был быть выставлен на посмешище и изничтожен. Такоже и всякое иное начальство, что к этому гаду прикоснется, непременно примет смерть от коня своего – и чем лучше будет взаимодействие вначале, тем страшнее окажется предательство в конце. Ибо так говорят звезды. То есть, - развела руками Надя, - это не просто месть за тот скандал с операцией, это уже мания какая-то была, потому что звучало с такой силой... Вот как если бы кто-то был в чем-то очень убежден – но не уверен, что его опасениям поверят именно так, как надо, и потому утрирует.

- Вы знаете, почему Аркадий Петрович все это так и похоронил?

- Я, - рокочет подземное контральто, - только сейчас от вас узнаю, что он похоронил. Там, кажется, какая-то дрянь?

- Да. Там точно какая-то дрянь, - честно говорит госпожа Рудницкая. Она в этом уже совершенно уверена. - И у меня к вам последний вопрос. Вряд ли я ошибусь, если скажу, что мизантропия и паранойя у вас и личные и профессиональные, возведенные в абсолют и доведенные до совершенства…

Товарищ Орлик чуть приподнимает подбородок и старательно давит улыбку. Наверняка так же она сияла, когда ее команда выигрывала, когда она завершала очередную успешную операцию, и когда ее хвалил лично Аркадий Петрович. Она молча кивает.

- Вам при этом ни разу не показалось, что в воплях Муженко может быть что-то реальное?

Надя Орлик коротко смеется.

- Психопат и тайный поборник кровавой анархии. – говорит она. – В очках. Чтобы всем сразу было прямо глазами видно, как и от чего его тошнит. С этим рапортом и скандалом. С уходом из научной среды в Училище. С… - она разводит руками, - да вы представьте себе, сколько гадостей может наделать психопат с таким быстродействием и сколько он их непременно наделает к двадцати пяти, потому что такова его природа. Он бы не устраивал в коридорах битву пылесоса с пластикатом и явление в училищном бассейне черноморской акулы на человеческом факторе, он бы в людей играл и совершенно иначе.

А Муженко, может быть, хороший генетик, и там ему это качество помогает, но к нашему делу его подпускать нельзя. К психологии тоже. У него мания планирования, - поясняет Надя Максимовна, - Окружающих он планирует. Все вокруг должно себя вести точно по его схеме. Иначе он сначала суетится, пытаясь все завернуть обратно на трассу, потом анализировать, но не от реальности, а от плана. Если шар не падает в нужную лузу, это не удар неточный, это шар плохой, негодный. Опасный. Значит, его нужно забить в другую лузу, где он не причинит вреда. Если и это не получается, начинается крик.

- Спасибо, - говорит Яна Борисовна. - Вы мне очень помогли.

Надя Максимовна внезапно морщится – и явно не благодарность ее так задела.

- Яна Борисовна, задним числом получается… что Муженко свойственно действовать именно так, заполошно и с большим перебором против нужного, только в одном классе случаев. Когда он одновременно в цейтноте и сильно испуган. Он почему-то очень боялся, что Габриэлян попадет на референтский. Боялся там и тогда, потому что он сначала даже пытался оспорить решение – мне это тоже пришлось подчищать, а вот некоторое время спустя изымать стало нечего - он потерял всякий интерес к этому делу.

***

Наблюдать за тем, как работает Вадим Габриэлян – занятие захватывающее. Это Надя Орлик уже знала, с того самого восемнадцатого года. Все равно что следить за лесным пожаром с функцией автоматического самотушения. Вода, огонь и люди. Особенное удовольствие, вероятно, для джазиста – поскольку речь (переговоры, диктовка), движение век («третий глаз») и пальцев (основная система) происходят в разном ритме и предназначены разным адресатам. Пальцев, по наблюдению, много больше десяти. Собственно, рук – никак не меньше восьми. Такой рабочий транс Наде Максимовне прекрасно знаком – и она уже две минуты сидит и тихо ждет, пока хозяин кабинета сочинит в потоке нужных размеров брешь. Раз соединили ее без звука и без вопросов, по одному идентификатору, значит Габриэлян в курсе, рад и готов видеть и сейчас какой-то частью освободится.

Хозяин кабинета, не меняя доброжелательной интонации, переключается с нихонго на английский, потом на французский, потом опять на нихонго. Состыковывает между собой коллег, у которых – и это можно понять даже из отрывков – очень разные представления о том уровне безопасности, который следует обеспечивать первым лицам, ах простите, представителям своих государств. Собственно, если в чем КСША и согласны с Ниппоном, это в том, что лицо, не способное самостоятельно и в одиночку обеспечить всю необходимую безопасность себе, а заодно и окружающим, непригодно к занимаемой должности… но при этом, ниппонскому представителю положена свита, отражающая его статус в глазах Властителя Земель, простите, императора, а американскому совершенно наоборот, а Аахену до сих пор положено действовать по сен-жерменовским стандартам XVII века, потому что их никто не удосужился сменить, а Москва категорически не желает повторения инцидента с Карбини, о прочем не говоря…

Параллельных процессов Надя Орлик не видит – но, поскольку ей точно известно, чего стоит обеспечение относительно небольших и очень закрытых мероприятий на космодроме, представить, что значит – организовать встречу на высшем уровне в Москве за сутки, ей не составляет труда.

Пригнало же ее на связь именно это понимание – наложившееся на разговор с госпожой Рудницкой. Наде Максимовне Орлик неловко и тошно. Оказывается, она не только давеча в кабинете у Габриэляна распустилась как последняя приколодезная кумушка из школьной литературы. Оказывается, она и тогда, в восемнадцатом, и после, в двадцатом, когда чистила, прозевала в этой истории все на свете. Какую-то гадостную подоплеку проворонила, до сих пор настолько ядовитую, что ее взялись расследовать на этом вот уровне. Аркадий Петрович, конечно, еще тогда что-то понял – потому и приказал стереть насухо, казалось бы, совершенно безобидную и никого, кроме Муженко, не пятнающую информацию… А она радостно исполнила и не задумалась даже, с чего бы это ей отдали такой приказ. И еще, значит, после этого смела вслух попрекать коллегу за несдержанность и – вдвойне неприлично - недостаточное внимание к подробностям.

И что после этого делать? Извиняться, что недорасследовала и недозащитила тогда – так вода утекла. Извиняться, что пролилась сейчас – тоже пользы мало, а вред может быть: не тот инцидент, чтобы о нем напоминать заново под руку работающему человеку. Ходить и терзаться совестью? Так “от этого станок не запитаешь”, как говорили и дома, и в школе. Там же говорили “сломала - почини, обидела - помоги”. Товарищ Орлик постучалась, чтобы предложить услуги – и была мгновенно выведена на один из экранов.

- Я даже не могу сказать, как признателен. - Габриэлян уже смотрит прямо на нее, - Конечно, очень, очень нужно. Если можно, возьмите на себя место. Цитадель – это просто проходной двор. Мы выделили кластер при планетарии – там отдельно и гостиница, и все нужные помещения, но это центр, там рядом все, с точностью до зоопарка. Если вы не против, я сейчас выпишу вам полномочия и подсоединю к процессу.

Надя Орлик кивает, она – за. А начальство спрашивать нет необходимости. Она в отпуске и распоряжается своим временем.

Николай Борисович жестом спрашивает – а я?

«Ты тоже» - отбивает Надя. Почему-то она уверена, что ее решение не вызовет никакого протеста.

«Так я же отстранен…»

- Это вы от основных обязанностей отстранены, – сообщает вовсе Ульманиса не видящий электронный Габриэлян, в очередной раз напомнив Наде Орлик, за что она его так не любит. - А волонтерить можете. – Габриэлян думает и добавляет. – Сколько медики и Надя Максимовна позволят.

И мстительно исчезает с экрана.

Часть 3 - 3

Глава 10. 17 августа 2129 года. Москва и далее везде. О надеждах на князей человеческих.

Господин Фаттахов отключается от разговора и не позволяет себе выдохнуть. Очень хочет. Но на связи – референтура, первая, старая, та, что от федерализации, а зрелище вздыхающего бульдозера, вероятно, способно вселить в нее панику.

Господин председатель переговорил уже с шестым членом собственного Совета – и теперь уверен, что делает все не так. Он, конечно, с утра все делает не так. Господин председатель уже полностью ощутил, что именно учудил, назначив абсурдный срок на подготовку. Какую нагрузку обрушил на друзей, коллег и аппарат. У него бесцеремонно конфисковали вторую, председательскую, референтуру - бывшую волковскую - Мелентьев конфисковал, сказав, что сей секунд понадобиться Фаттахову она может разве что под какую-то инициативу, а лимит на инициативы пока исчерпан. Данная конкретная была прекрасна, но больше, пожалуйста, не надо, а то огорчится уже лично он и все вздрогнут. Конечно, шутил. Процентов на пятьдесят.

Его консильери присутствовал в пространстве, но почти отсутствовал в собственном организме, полностью переселившись в рабочие процессы. Вероятно, там и будет находиться до следующего вечера – слова про восьмичасовый рабочий день казались полным лицемерием.

Сам он, нырнув, как в прорубь, вызвал Чашникова в Омске и ввел его в курс дела – что там ни происходи за кадром, а Иван Иванович все еще оставался формально его замом и дело прямо касалось контролируемой им территории – и того задания, с которым он поехал в Омск. Чашников, как оказалось, уже знал про Торреса, уже сам связал происходящее с прекрасными порывами Ниппона, поскольку эти порывы происходили у него под дверью, уже успел даже прослышать про встречу на высшем уровне – и даже начал делать выводы не очень для себя утешительные и частично даже нецензурные. Соответственно, новости ему Фаттахов сообщил, скорее, приятные: что выжать из авторов кризиса можно будет больше, чем ожидал Чашников, и что приличная доля выжатого – и в деньгах, и в людях, и в ископаемых - пойдет лично ему, вернее, его Омску, поскольку именно Омск теряет прикормленную сырьевую территорию и будущую производственную зону. Подробности, а также всякие дополнительные пряники для соседей, обсудили мгновенно и конструктивно.

Поглядев же на совершенно черновой проект будущей транспортной сети, зам окрутил себя хвостом, пожевал кончик и потом сказал, что там и для эскиза слишком много дыр и зазоров и что у него были разработки в этой области – он поднимет их и пришлет. Разработки, между прочим, рассчитанные как раз на технологии Ниппона, потому что делались они, понятно, для Лунного Господина. Мысль об этом приносила Чашникову явное удовлетворение – и было понятно, что он в эти конструкции сумел понавставлять много своей выгоды. Кроме того, Иван Иванович добавил, что вся тэндинская конфедерация, со всем, что они прячут – это население одного среднего города. Соответственно, убрать оттуда нежелающих становиться частью Техносферы можно почти мгновенно – и если нужно их передвинуть на пустое или полупустое место с хорошим потенциалом развития, то такие места есть и суток через двое у Фаттахова будет список, согласованный с руководством Тэндэ.

За время разговора Тимур Фаттахов несколько раз пытался понять, где он находится и как он там оказался. Он разговаривал с дельным, практичным, конечно, очень хищным – а кто тут не? – инженером и администратором, который был крайне недоволен тем, что на него валятся такие сюрпризы, раздражен необходимостью начинать переговоры с Тэндэ фактически заново, исполнен наилучшего яда – вы там у себя в Европе наспех клепаете проекты по Сибири, не позвав ни одного местного специалиста… воля ваша, вам же потом все переделывать в человеческий вид. Зол, недоволен, раздражен. Не скрывал. Твердо был намерен оторвать себе все, что можно, в компенсацию за настоящие и мнимые потери. При этом – сразу включился в процесс, советовал полезное, предлагал – по делу, разговаривал нормальным человеческим языком, пусть и произносил вдвое больше слов, чем надо бы. Не получалось понять одного – чем же он в Москве их всех так раздражал? Не было этого скрипа по стеклу, этого скрежета. Этого трения. Омерзения, который вызывал у господина председателя всякий контакт с заместителем, больше не было. С Фаттаховым разговаривал не тот нечеловек, который был его замом, а тот, который недавно орал на них троих в собственном тимуровском кабинете.

И пропало еще одно – то, что в кабинете еще было. Запах гари. Тот запах… когда кто-то готов снести все вокруг до коренной породы, потому что проще уничтожить и построить заново, чем перестраивать, проще и приятнее, и правильнее. Тоже делся куда-то. И делся, не потому, что системы связи не пропускали этот дым… прекрасно они его в Москве пропускали. Потому что не было. Улетучился.

И тут Чашников на прощание уронил: нельзя ли, мол, в свете всех новостей, чтобы приданного ему сотрудника официально и постоянно приписали к Омску? А то работы стало много больше, а товарищ Винницкий – специалист по Тэндэ и прекрасный организатор… и оказывается, очень неплохо разбирается в прикладной инструментальной генетике – так что, вот, средняя жена долгосрочно положила на него глаз: как минимум, в подмастерья, но не только. И поскольку от самого Винницкого такой просьбы можно еще три года ждать и не дождаться, то инициативу приходится брать на себя. В общем, у вас товар, у нас купец.

На том и отключился. Мол, вы к нам шпионов, а мы из них – биоинженеров.

«Может, его от родной почвы отрывать было нельзя?» - подумал потрясенный Фаттахов. Дальше стало хуже.

От всех прочих Фаттахов ожидал того или иного сопротивления. В конце концов, Чашников был исключением – у него и рыльце в пушку, и кругозор не ограничивался интересами родного Омска. У прочих же не было таких причин прислушиваться к мнению Фаттахова – и множество оснований выдать ему встречь хоровое хуторское «нэ трэба», тем более, что за последние два месяца их уже трижды просили помочь перевернуть мир до завтрака… и кто не восстанет против того, чтобы это обратилось в привычку? Это если в общем. В частном Фаттахов ждал покушений на свой авторитет, запойного торга, попыток подставить всех соседей и навредить всем конкурентам, дать поменьше, взять побольше, а также некую долю прожектерства, возможно, интересного, но неуместного здесь и сейчас – и прочего территориального поведения. Вместо этого его внимательно – очень внимательно – слушали, часто – не менее внимательно и подробно расспрашивали о подробностях… и соглашались практически на все, изредка позволяя себе вносить мелкие ведомственные поправки. Причин этому поведению Фаттахов найти не мог. Допустим, госпожа Норильская хочет в заместители. Допустим, Тарыгина он только что напугал до изумления. Но остальные? Услышав от евроссийского наземного транспорта – на чью территорию они вообще-то вторгались не хуже чем монголы в Китай – «ну ты же нас не обидишь, себе дороже», Тимур Ирекович окончательно осознал, что опять пропустил, видимо, что-то очень важное.

Господин Фаттахов абсолютно не был склонен ни к паранойе, ни даже к тревожности. Уравновешенности его мог бы позавидовать гироскоп, а отбор в космонавты он, вероятно, прошел бы и до инициации, когда бы интересовался хоть сколько-то космосом. Однако ситуация была настолько безумна и невероятна, что его одолело ощущение общей сюрреалистичности происходящего вкупе с подозрением, что сбывается его июньская мысль “они ж меня съедят, сговорятся - и съедят, а я даже и не замечу”. Вариант “сговорились и едят, а выбранный именно для профилактики подобных дел консильери в заговоре и содействует”, тем не менее, казался ему сомнительным. Нет, не то чтобы с этого консильери не сталось бы обвести Тимура Ирековича, болвана строительного, вокруг пальца так, что тот и не заметил бы до последнего мгновения, но...

Поэтому Тимур Ирекович посмотрел на сияющий день в окне, еще раз вздохнул про себя – и поступил против совести. Повел рукой в воздухе и спросил «Вадим, что это было?» - пропустив строительные характеристики и пребывая в полной уверенности, что консильери, как бы он ни был занят, отлично знает, о каком именно «что» идет речь.

- Рассказывают, - элегически сказал воздух голосом Габриэляна, - что у одного лорда был сын, которого считали немым, потому что первые двенадцать лет он провел в полном молчании. И вот однажды за обедом он вдруг положил ложку и сказал «Суп пересолен». «Ваша светлость, - кинулись к нему, - вы умеете говорить? Что же вы до сих пор молчали?». «До сих пор, - ответствовал юный наследник, - все было в порядке». Так вот, - с несколько большей живостью продолжил консильери, точно знающий, что по связи его не убьют и вообще не убьют до конца мероприятия, как минимум. – Это уже не наш сценарий. Султан Тимур Ирекович Фаттахов – состоявшийся факт. И силу свою он показывает тем, что вытаскивает из кризисов до того, как ситуация начинает их касаться непосредственно – а часто и до того, как сами они способны увидеть кризис. И блюдет их интересы лучше, чем это делал тот же Волков – потому что Аркадий Петрович их вообще учитывал… ровно так и там, чтобы они никуда от него не делись. Нынешняя ситуация вообще волшебна тем, что с ними советуются, их спрашивают. Причем спрашивают, всерьез интересуясь их мнением… тоже демонстрация силы и неубиенная заявка на власть, с их точки зрения. Тут все прекрасно знают, что никто из них на этом месте не стал бы слушать никого, без очень веских оснований. Так что против любого покусителя они объединятся и принесут его на блюде, чтобы не портил им парадиз и малину. Они слипаются в клан – и очень боятся всего, что может помешать этому процессу. Особенно Сибирь, они в этом раскладе больше не приймаки.

- Все правильно делаю, - то ли спрашивает, то ли удивленно констатирует Тимур Ирекович, и отключается.

***

Запахи чистоты бывают разные. У кого-то это мыло, у кого-то – грозовой запах свежевысохшего белья, у кого-то – апельсиновый цвет, у кого-то (когда-то казалось невыносимым) – хлорка и прочие дезинфектанты, у кого-то (неожиданно) пряности и махорочный табак, у кого-то просто вода, много воды. Человеческие города обязательно должны пахнуть чистотой, правильной для обитателей чистотой, потому что иначе люди начинают замечать отсутствие запаха, думать, что с городом что-то не так, и, конечно, понемногу пугаться. А в мире по-прежнему мало есть вещей более опасных, чем напуганный городской житель. Москва пахла теплым камнем, дождем и скошенной травой. Но она ими пахла и при Рождественском.

Господин Орландо Торрес внимательно смотрел по сторонам, прислушивался – и, да, принюхивался, пытаясь поймать, ощутить разницу. Вернее даже, понять, существует ли она. Тогда в Аахене он не услышал ни тени прежнего липкого сумасшествия – и ни тени другой одержимости, металлической, сухой и легкой, внимательной и снисходительной, но все-таки одержимости, которая пришла вместе с Волковым. Но в Аахене все эти новые люди и нелюди находились на чужой территории и вынуждены были стоять вместе против общего врага, который показался бы нестерпимым безумцем даже тому самому Рождественскому. Не считается. Вчерашнее тоже не считается. Сначала затянуть с обещанным, заставить стучать к себе в окна, а потом развернуться на сто восемьдесят градусов и попытаться решить все за двое суток, мог и Борис Николаевич. Не только мог, любил такие вещи, гордился этого свойства маневрами. Поэтому Торрес смотрел.

Госпожа Смит сидела рядом – носовое украшение корабля в стиле Ар Нуво – и очень тщательно молчала. Еще три недели назад сказала: «Орландо, тебе померещилось абсолютно все, напиши им, а лучше – поговори. Это наверняка недоразумение». Она могла быть права, она скорее всего и была права, но для Орландо Торреса не было худшего риска, чем понадеяться не на тех князей, чем вообще надеяться на князей. Надеяться, рассчитывать, полагаться можно было только на порядки, на устойчивые вещи, которые не меняются, потому что не желают меняться. На привычки, овладевшие массами.

Он смотрел. Охраны стало меньше – и, кажется, она перестала считаться статусной частью тела, как шлейф у средневекового костюма. По дороге от аэропорта они трижды проехали мимо одиночных перестроенных на улицах, и один явно выходил из вестибюля метро. Важно – раньше в Москве это было немыслимо. Но очень большой город, слежавшийся, сложившийся. Что-то носится в воздухе – но что?

Планетарий оказался смешным комплексом – одновременно парком космических развлечений, исследовательским институтом, школой, гостиницей и еще невесть чем, закрытым на реорганизацию. От главного входа до золотистых шаров конференционного комплекса шел скоростной тоннель. Увидев в капсуле кресла, снабженные фиксаторами, господин Торрес предположил, что у тоннеля есть и второе назначение, и не ошибся: движение капсулы убедительно имитировало лучшие образцы «русских горок». Внешнюю среду аттракцион выбирал автоматически. В их случае это оказался шторм над поверхностью Венеры, воспроизведенный во всей ядовитой красе, в том числе и под зрение перестроенных. «Интересно, - подумал он Дженет, - что сказали бы наши ниппонские коллеги?» «Что шторм у них варварский и неаутентичный и при обработке спектрографом дает немного не ту картину. Будут довольны»

Вот такого приема, пожалуй, от Рождественского ожидать не приходилось. Но тоже слишком мало для выводов. Как и того, что здешние системы открывали проход везде и ничего не предписывали, того, что официальную часть сдвинули под самое начало работы и времени на нее отвели очень мало, того, что местная распорядительница оказалась человеком – очень похожим на перестроенного, упорядоченным и сконцентрированным, но человеком и, по старой мерке, неприлично молодым для должности и занятия… В общем, председатель Экономического Совета все еще пребывал в неопределенности, когда коридор вокруг поплыл, одна из стен выгнулась вперед – и засосала господина Орландо Торреса на глазах местного персонала.

Он не подумал «опасность», потому что не ощущал никакой опасности. Он даже успел, скорее кожей, чем глазами, увидеть, кто это был. Ощутить запах – тоже очень чистый – почему-то раскаленного, выкипающего очень соленого моря. А потом его ударили. Впервые за невесть сколько десятилетий. Просто взяли и ударили по лицу. Дали пощечину. Так что искры из глаз. И господин Орландо Торрес застыл, пытаясь подчинить совершенно человеческий звон в голове. Последний раз он ощущал нечто похожее, когда на него упала Нью-Йоркская цитадель.

Это был человеческий жест, подчеркнуто человеческий – не вызов, не приглашение к поединку, а негодование оскорбленной женщины. В последний раз подобное приключалось с Торресом в армии, когда он нехорошо пошутил в адрес сослуживицы.

“За что?”, он поинтересоваться не успел. Его приложили спиной об стену - тоже совершенно как-то по-человечески, - и изложили все, держа за лацканы пиджака, нос к носу. Разъяренная женщина сообщила ему на неплохом американском, со слэнгом, устаревшим разве что лет на двадцать-тридцать, что он, Орландо Торрес - гнусный мафиози, мерзкий бандит и пошлая сволочь, по которой тюрьма плачет, и в той тюрьме ему, с его замашками гангстера и менталитетом мелкого наркодилера, единственное место. Что с его характером и мировоззрением разве что алкоголем подпольным торговать и дома терпимости содержать, отстреливая себе подобных в разборках за зоны влияния, а не с приличными людьми и нелюдьми в одном государстве дело иметь. И так далее, и так далее, и так далее. И притом - без малейшего уважения.

- Еще раз что-нибудь такое выкинешь - истреблю как мелкого сутенера. Что ты улыбаешься, идиот?! - спросила утомившаяся фурия, госпожа Рудницкая.

Господин Торрес не мог не улыбаться. Губы сами разъезжались куда-то к ушам.

- Вы, - сказал он совершенно честно, - кажется, лучше чем я рассчитывал.

И на всякий случай зажмурился.

Услышал в ответ смех. Немного нервный. Не до конца избавленный от разочарования и ярости – очень знакомых, только что прошедшихся по нему. Отчетливо снабженный иронией: ну надо же, что в наши дни восстанавливает доверие… но столь же явно – искренний. В воздухе полотнищем, как северное сияние, висит еще один запах чистоты – послегрозовой озон.

Но если Яна Борисовна (коварная женщина начинается с непроизносимой русской буквы, Торрес учил ее несколько дней и потом проверял на окружающих), так вот, если Яна Борисовна думала, что отбитый и успокоенный Торрес размякнет и не станет бороться за каждый цент и сантиметр… очень она ошибалась. Когда ж не торговаться как в случае, если контрагент добросовестен, вменяем и на излишний запрос ответит отказом, а не теми самыми ракетами или еще чем похуже? Самое именно время торговаться. Особенно, если у тебя есть для устроителей две очень ценных вещи, которые ты собираешься им не продать – а подарить. Потому что господин Орландо Торрес управляет в меру сил вверенным ему обществом мелких и крупных гангстеров… и в этом качестве обязан соблюдать определенный кодекс. А поскольку он еще и лично не меньший мафиози и бандит, чем вся его свора сограждан – он еще и сделает это с удовольствием.

Первый тур переговоров - самый важный и самый непредсказуемый, оставлявший любой из сторон возможность хлопнуть дверью или удрать в окно - шел вполне планово. Каждая сторона прибыла со своей рамочкой, каждая состояла с остальными в предварительных полуофициальных и совсем неофициальных договоренностях и попросту сговорах. Теперь все эти рамочки предстояло разломать на составляющие части и соорудить из них один предварительный макет, плюс-минус удовлетворяющий все стороны. Совершенно легкая и проходная задача была бы, и не сидел бы Тимур Ирекович во главе стола, изображая всем собой нечто вроде “а кто не будет мирно договариваться, тот будет немедля истреблен” - если бы не надо было разом и мирно договориться, и объяснить стороне КШСА в лице господина Торреса с малой свитой, что он со своим маневром зарвался и сейчас будет жестоко оштрафован… куда жестче, чем если бы он набрался решимости, провел переговоры с Ниппоном и презентовал идею господину Кастро как плод взаимных договоренностей. Мысль эту, свежую и оригинальную, даже слишком экзотичную для ССН 22 века, предстоит внедрять в головы лидеров стран-участников союза не один год, и сейчас отличный повод начать. Благо, что господин Кастро видит ситуацию ровно так же: хватит подталкивать, интриговать и манипулировать, начинайте писать заявки.

Контринтуитивное поведение для господ старших, выросших в большой политике при прежних правителях. Так что на одного “а может, рискнем?” приходится десяток “да это же просто ловушка для наивных”.

Ниппону, кстати, тоже предстоит объяснить - то есть, дать понять, эта сторона переговоров чрезвычайно чувствительна и воспринимает тонкие намеки на лету - что вся их подковерная деятельность по провоцированию Аахена на пару с КШСА была замечена и не останется без должного ответа.

Господин Фаттахов отчего-то чувствует себя легко и уверенно. Задача ему ясна, цель еще яснее, методы… если выключить в себе некое дурацкое подростковое “это же большая политика!!!”, оказывается, что все происходящее крайне мало отличается от производственного совещания, на котором инженеры, технологи, снабженцы, экологи и расчетчики делят полномочия, привилегии, влияния и ресурсы. Особенно если перевести абстракцию по имени “политика” во вполне простую конкретику: вот эта многосторонняя сделка, из которой все должны уйти… ну хотя бы не слишком обиженными и с согласием реализовать договоренности без прямого или тайного саботажа. Сделка должна состояться. А за ней еще одна. И еще одна. И так, шаг за шагом… куда? Вот это предстоит обсудить в ближайшее время.

Господин Торрес упирается еще не дойдя до половины того, что на самом деле готов отдать. Господин Кастро демонстрирует не разведданные и аналитику, а вполне легальные сведения, которые КШСА подает в ЦСУ. Ниппонский господин Хатакэяма изучает планы совместного строительства на спорных территориях. Представитель Здравохраны просматривает проекты организации соответствующих служб с выражением лица “враг не пройдет” - сколько вы, господа нехорошие, ни пытайтесь сэкономить, а ничего у вас не выйдет, потопим ваш утлый и неустойчивый к заразе челн. Госпожа Рудницкая, представляющая тут сторону Рецивилизации, просматривает планы инвестиций и строительства, заселения и переселения, противоэпидемических мер…

Так со стороны посмотришь - идиллия. Не стая голодных пираний, а вполне пригодный к совместной работе коллектив профессионалов.

Следующие трое суток работа будет кипеть, но личное присутствие Тимура Ирековича уже понадобится только на паре особо статусных совещаний. То есть, считает он часы, вот это, потом банкет - и здравствуй, другая куча других дел.

Еще Тимуру Ирековичу кажется, что он понимает, что с ним творилось эти полтора месяца. То же самое, что с ним творилось бы, окажись он на первой самостоятельной площадке прямо с должности выездного следователя – и при необходимости собирать эту площадку с нуля. Не в одиночку, нет, с прекрасным персоналом, чудной техникой и вполне дельными коллегами, но все это тоже натащено откуда попало с бору по сосенке, не имеет ни малейшего представления о специфике рецивилизации и половину времени занято изобретением велосипеда в процессе езды на нем. А окружающий мир, конечно, не горит и не тонет, но и форы никакой не дает и подбрасывает неприятности в обычном своем режиме, потому что он (если вычесть лапки) идет своей дорогой и ему в любом случае нет дела до того, готов ты или нет.

Для Полуночи – не просто нормальная, а счастливая, не бывающая в жизни ситуация. Для времени после Поворота – тоже не бывающая, потому что зачем же брать столько новичков и прямо так в котел? Новички испортятся и котел пострадает. Выучить, вырастить, и уж тогда. Аркадий Петрович, видимо, и растил. Его самого и будущий штаб – тех, кто останется на Земле. Лет через десять все произошло бы естественным путем, но время вышло. Теперь они – старшие на площадке, и его собственный участок простирается от Балтийского моря почти до Тихого океана.

Впервые эта мысль не вызывает ни возмущения, ни ужаса, ни горечи, ни вопроса, где он, а где политика. Это не политика, это знакомая штатная ситуация, наконец-то показавшаяся с правильного ракурса. Кого нужно брать, чтобы привести в порядок регион, нуждающийся в восстановлении цивилизации? – а вчера Фаттахов наконец услышал, понял, ощутил всем собой, что нуждается СССР, в первую очередь, в этом. Конечно, рецивилизатора. Кого же еще? Все наконец сходится и встает на место. То, что ему не нравятся порядки и правила – нормально, то, что ему хочется и можется по-другому – правильно, и то, что происходит здесь сейчас – нормальное техническое совещание о том, как делить и распределять ресурсы, чтобы строительство могло пойти чуть-чуть быстрее. Ошибки тоже нормальны, естественны, ожидаемы – и в данной ситуации неизбежны. Хотя и нежелательны.

Рано или поздно все освоятся на участках и процесс встанет на поток.

Теперь Тимур Ирекович отчасти сочувствует Мануэлю Кастро. Он тоже рецивилизатор и его площадка – больше, а еще она набита всякой дрянью, оставшейся от предыдущих владельцев. Так что Кастро даже сейчас не может присутствовать на совещании полностью. Большая его часть – где-то еще. Фаттахову это кажется естественным, пока он не замечает, что рядом с ним есть еще один отсутствующий, и это Габриэлян. Впрочем, в нынешнем - наконец-то рабочем - настроении он не придает этому значения. Ну неприятности. На площадке всегда какие-нибудь неприятности, на то и площадка.

Сам Габриэлян уже знает, что мирное течение конференции поскользнулось и, возможно, поедет в непредсказуемом направлении. Более того, уже успел установить, что в качестве Аннушки, разлившей масло, в этот раз выступил он сам. Когда, не приходя в сознание, из чистой вежливости и немного - из коварства - позвал Ефима Ивановича Иванова поприсутствовать на допросе.

Ефим Иванович Иванов, глава московской “Омеги”, всегда достаточно жалел вампирский молодняк, чтобы по возможности давать юным нелегалам шанс на выживание в строгой системе правил ССН. Но только один. Шанс этот объектам его снисходительного милосердия нужно было использовать крайне внимательно - второй никому не предоставлялся. К тому же Ефим Иванович чрезвычайно дорожил репутацией московской “Омеги” в качестве этакой колонии Макаренко для вампирских беспризорников. В отличие от Антона Семеновича, Ефим Иванович был волен в своих воспитанниках: сочтет негодным - и приговор своими руками без лишних колебаний в исполнение приведет.

История, всплывшая в кабинете главы СБ Совета, не понравилась подполковнику Иванову до крайности, но будучи варком зрелым, коварным и скрытным, он не дал этого понять никому. Так что следующим вечером молодые нелюди отправились к нему на переподготовку, не чуя подвоха.

И там, в Донском, их подвергли такому моральному уничижению и физическому насилию, какому до сих пор еще никогда не подвергали. Очень уж не понравилось Иванову, как два выпускника его подразделения уползли с поля если не боя, то разбирательства, оставив там старшего, конечно, по званию - но человека. Никакие “но он же приказал” не убедили Иванова, да кстати и господина председатель Совета, с чьего одобрения происходила сия педагогика, не убедили тем более - господин председатель сказал, что и сам собирался, но не успел, и благословил процесс курощания и низведения дармоедов вплоть до любой степени.

Так что перед обучением обоих изругали ругательски, да еще и оборвали уши. Буквально. По одному уху каждому. Чтоб, значит, регенерировали и вспоминали науку.

Молодые нелюди вняли, и не столько взбучке, сколько словесному увещеванию. Был ли у них стыд, не было ли - науке неизвестно, но Николая Борисовича они почитали не столько командиром, сколько отцом, территорией… в общем, практически мастером. И то сказать, открывшие им путь в бессмертие заботились о них куда меньше и куда менее бескорыстно.

Так что два юных сотрудника “наружки” СБ Совета заключили временное перемирие, пакт о ненападении и соглашение о сотрудничестве там, где это касалось благополучия Николая Борисовича Ульманиса.

Позже господин Новых, который выходил из здания Совета после разговора с товарищем Габриэляном, встретил эту парочку, как раз следовавшую из московской Цитадели по месту несения службы. Господин Новых был в приподнятом настроении - и новом имидже не очень хорошего парня - поэтому драка прямо у входа в здание Совета не состоялась, а вот обмен невербальными любезностями вышел знатный.

“Ага, - сказал не раскрывая рта, господин Новых. - Вот из-за вас-то, двух малолетних засранцев, и вашего начальника, у меня и сорвался такой шикарный план. Из-за вас-то я и пребываю тут в неприятном положении, имея дело с неприятным Вадимом Аровичем, неприятной Ярославой Энверовной, и пятикратно неприятной Яной Борисовной госпожой Рудницкой. Ужо вам!”

“Знаешь что, чучело сибирское расписное - а ведь если мы тебя подстережем в темном переулке на узкой дорожке… - Как бы показали в ответ, вставая в боевую стойку, Акира и Андрей. - Тебе ведь твой сибирский господин не поможет… а-аа, э-ээ - уже не сибирский?!”

“Вот то-то же, беспородные беспризорники! Поняли теперь, кто тут хозяин и всегда будет хозяином?”

И с тем ушел, без колебаний повернувшись к готовым к бою юношам спиной. Хорошая была спина, красивая, выразительная - и ничего лестного для парочки она не выражала. Посрамленные, но не обескураженные молодые нелюди остались глядеть ему вслед.

Глядели они, впрочем, недолго - скрылся нехороший господин Новых довольно быстро. Андрей и Акира принялись обсуждать ситуацию и пришли к выводу, что эту сволочь хорошо бы истребить с концами, но гораздо лучше будет истребить ее не в бою и не своими руками, а коварно, чужими, и правильней всего подвести его под отчисление по законам ССН.

Коварный маневр воплотился к полуночи и состоял из пересылки майору Скирюк некоторых интереснейших подробностей деятельности господина Новых, позаимствованных из базы данных СБ Совета. Ограничения на доступ оказались недостаточными для молодого нечеловека, который несколько лет выживал за счет взлома систем ССН - притом научился этому от мастера, который выживал намного дольше.

Майор Скирюк была крайне ответственной и трудолюбивой женщиной, чрезвычайно серьезно отнесшейся к расследованию убийства господина Карбини, поэтому когда ей средь ночи свалилось что-то на служебный комм, она осторожненько, чтоб не разбудить жену, встала и просмотрела присланные материалы. После чего, хоть и легла примерно часа полтора назад и зверски хотела спать, тихо пошла на кухню, тихо включила кофеварку и принялась присланное проверять по всем доступным ей источникам. Сам факт дружеского привета из соседней службы ее нисколько не удивил, и даже отправители, которых она установила без труда, не вызвали сомнений. Скорее наоборот. Господин Новых обидел и унизил малолетних перестроенных и думал, что это сойдет ему с рук? Ох и фрукт этот господин Новых...

Дальше события развивались почти по канве «Баллады о королевском бутерброде» - товарищ майор, пребывающая не только на кухне, но и в автономной безопасной системе, изнутри этой системы отправила письмо господину Денису Новых – с настоятельною просьбой уделить время и подробнейшим образом описать предыдущие контакты с гражданином Тюлькиным, а особенно – операцию на ниппонских тихоокеанских платформах два с половиной года назад.

Господин Новых, сотрудник Службы Рецивилизации, получил это письмо немедленно, то есть в рабочее – для себя – время и тут же отправился к своему непосредственному начальству, госпоже Рудницкой с вопросом: что ему, невинному и освобожденному от ответственности, делать с этим странным документом? Госпожа Рудницкая, по причине встречи на высшем уровне, пребывающая в пяти местах одновременно – и от того еще более злокозненная и зловредная, чем обычно – подняла белые брови и даже совершила ими некое волнообразное движение. И радостно пояснила, что Денис не несет ответственности за лабораторию и связанную с нею дрянь, поскольку Хана засчитала ему явку с повинной. Расследования же по делу Карбини никто не отменял, тем более, что они - и расследование, и Карбини - лежат за пределами мандата Службы Рецивилизации… Естественно. Так что на письмо следует ответить. Как запрашивали, подробно. Можно считать это приказом, даже нужно.

Господин Новых взял под козырек, внутренне порадовавшись, что так удачно давеча соблазнил товарища Габриэляна и тем обеспечил себе настоящие положение и защиту, а не это издевательство. Потом пошел и написал отчет о том, как два с половиной года назад действительно нанял внешнего специалиста, не имеющего отношения ни к Омску, ни к Сибири, чтобы подкинуть на одну из платформ груз поддельного спермацета – а затем накликать на платформу инспекцию из центра. Тем более, что история была чудесная и заслуживала соответствующего изложения. Все-таки Клавдий Тюлькин был настоящим художником и грех такому шедевру пропадать в тесных пределах служебных архивов.

Написал – и отправил бессонной Ярославе Энверовне. Обычной электронной почтой Службы Рецивилизации. Ему же ничего другого не приказывали, правильно?

Господин Денис Новых, естественно, знал, что пресловутая «Бабочка» - популярное заведение, нежно любимое прессой как неиссякаемый источник совершенно легальных, пригодных для публикации скандалов. Смерть от инфаркта, поссорившиеся высокие господа, обвинение в убийстве и странный переход господина Новых из-под юрисдикции Омска обратно в Службу не остались, конечно, без внимания – полным-полно же было свидетелей и очевидцев - и теперь над всеми каналами Дениса парили буквально стаи стервятников. Отчет для майора был выловлен и препарирован в первые же четверть секунды после отправки, прежде, чем кто-либо успел сказать «стоять, идиоты!» Потому что, на каких основаниях сборщикам сведений стоять-то? Никакого грифа на отчете нет – его, собственно, и на исходном письме-то не было, потому что письмо пришло с абсолютно закрытого канала, было защищено от всего и расточилось по прочтении. Никакой служебной информации, помеченной соответственно, он не содержит. Никакой информации, которую можно простым здравым смыслом опознать как секретную, не содержит тоже – все происходившее имело место давно и в другой стране. Взлом же личной почты наказуем – но это административное дело и штраф желтая пресса заплатит со всем удовольствием. Совесть же их чиста. Как и совесть господина Новых. Его спросили – он ответил, точно так, как положено. Куда адресовали, оттуда и отправил.

Тем более – ну что он разгласил-то? Вот над каналом слышен стон расстроенных стервятников. Потому что история хорошая – но старая же, поросшая водорослями и ракушками. Ну вел господин Новых с покойным дела раньше – ко всякому ущербу достопочтенной Техносферы, так то ж при предыдущих советниках было и никому не в упрек. Наоборот, для нового мирового порядка качественная бескровная гадость, сделанная господину Уэмуре - предмет гордости. В общем, обнаружился в утечке даже не скандал местного значения, а так, небольшой абзац в статью о происшествии. Не стоит того, чтобы портить отношения с СБ.

Если бы стервятники знали, кто отметился на месте убийства Карбини и не только там… но они не знали, потому что со стороны майора никаких утечек не было. Более того, имена и звания офицеров, ведущих расследование по Карбини, в открытых источниках не упоминались нигде – а майор Скирюк, наоборот, упоминалась – в качестве следователя по «Бабочке» со стороны СБ. Так что и фамилия на шапке отчета выглядела естественно, ничего никому не выдавала и никого не компрометировала.

Но тень Тюлькина явно усыновила происшествие, потому что… Потому что сведения, раз попав в оборот сборщиков, уже никуда не исчезают. Старое правило протестантов, усвоенное в Полночь всеми: кто попусту не тратит, тому всего хватит. Не бывает такой информации, чтобы кому-нибудь да не пригодилась. Если есть утечка, значит существует и кто-то, кому именно сейчас очень нужна именно она. Так и оказалось.

Потому что гражданин Александер Крук, бывший член «Объединенного Антивампирского Фронта», некогда рассорившийся со всем фронтом по причине тошнотворной мягкотелости – естественно, со стороны Фронта, некогда активно помогавший Клавдию Тюлькину с информационной поддержкой, а последние три года – бессменный и пока бессмертный главный редактор подпольного канала «Некомпетентность 101», получил от друга посмертную посылку.

И был в этой посылке, содержавшей массу полезной информации и изобличавшей многих и многих в сотрудничестве с разнообразными СБ, а разнообразную СБ – в коррупции и фантастическом непрофессионализме, один прекрасный, но недостаточно обоснованный момент… очень многое объяснявший в недавней истории – причем объяснение это было очень близко сердцу гражданина Крука.

Гражданин Крук, видите ли, был убежден, что главная вина вампирской власти не в том, что она пьет кровь, а в том, что она пьет ее зазря. Что вампиры ничем не отличаются от людей – ни по честности, ни по грамотности. Во время орора в них была нужда – не болели. Сейчас нужды нет, потому что не существует никакой особой варковской эффективности. Та же воинствующая тупость старого мира, только еще и ходит тут и жрет. И поклонения требует, при том, что руками собственные уши найти не может со всеми зеркалами на свете. В прежни годы таким отличались разве что самые глупые и злобные из диктаторов, а сейчас у нас весь мир такой.

Сам же момент в изложении гражданина Крука, согласно завещанию гражданина Тюлькина, выглядел примерно так:

“Скомпрометировать старшего из окружения господина Уэмуры в глазах самого господина Уэмуры – задача нетривиальная. Во-первых, Лунный господин извел на территории Сопроцветания всех варков, кроме собственных птенцов. Во-вторых, собственных птенцов, открытых и тайных, он издавна сначала калечил, заменяя часть личности слепком со своей, а потом не позволял взрослеть, регулярно подпаивая своей кровью и удерживая на таком коротком поводке, что наличие у них свободной воли оставалось вопросом дискуссионным, можно сказать, теологическим. В-третьих, несмотря на все вышеперечисленное, господин Уэмура регулярно присматривал за птенцами снаружи и изнутри, а сверх того регулярно использовал их как свои выносные тела, глаза и уши. При таком положении дел, подставить птенца так, чтобы доказать злокозненность, было практически невозможно: любые ростки настоящей нелояльности себе или делу мастер заметил бы первым. А вот вопиющая некомпетентность – другое дело. Тут возможность оставалась, только иллюзия требовалась качественная и многосоставная.

Все равно задача оставалась тяжелой и, как правило, невостребованной. Большая часть чиновников Ниппона состояла из людей, с ними работать было много легче.

Увы, господину Ивану Чашникову, нынче второму вампиру в совете новообразованного СССР, в свое время страшно не повезло. Перехватив власть в Омске, он обнаружил, что его жалует царь, да не жалует псарь. Господину Уэмуре было совершенно все равно, какой именно варвар хозяйничает в одном из ключевых городов Сибири, если этот варвар подчиняется ему и не имеет возможности выйти из повиновения. Господин Уэмура даже предпочитал молодых, жадных и глупых – меньше шансов, что они задумаются о своих печальных долгосрочных перспективах. А вот наместник во Владивостоке был консервативен в привычках, в свое время сделал ставку на предыдущего омского хана – и даже увеличившийся объем подношений и выгодных торговых сделок не мог отменить его неприязни, стоявшей на простом соображении: тот, кто сумел обойти и убить ставленника, проявил такое неуважение к поставившему, что ждать от него можно чего угодно - и лучше этого “угодно” вовсе не дожидаться.

Причинить вред фигуре такого ранга и остаться незамеченным – будучи всего лишь сибирским ханом? Трудно и дорого, но умирать еще дороже. Иван Иванович подошел к вопросу ответственно. Исходил он из простого соображения. Птенцы господина Уэмуры волей-неволей искренне преданы ему и его делу – и тут под химию не подкопаться никак. Птенцы господина Уэмуры также искренне преданы друг другу… постольку, поскольку их обязывали к этому общий господин и общее дело. То есть, конфликтуют запойно и повсечасно – за статус, внимание и особенно, особенно за ресурсы. Грех же не воспользоваться.

Так что никто не удивился том, что наместник во Владивостоке, наместник в Дайрене и наместник в Шанхае в какой-то момент не поделили рыбные промыслы, морские платформы, квоты и маршруты… в общем, все, что могли не поделить – и что через несколько лет такой жизни их чиновники, обнаружившие, что находятся на передовой, перешли от жалоб и ремонстраций к провокациям и мелким диверсиям, сопровождавшимся обширной перепиской, часть которой как-то сумел позаимствовать героический гражданин Тюлькин. Такое вот эффективное вампирское управление. На этой стадии господин Чашников и его любимый младший родич господин Новых смогли заказать себе чашечку кофе и только изредка подбрасывать в огонь что-нибудь особо горючее и вонючее, чтобы свалка не угасала.”

На следующую часть у гражданина Крука было даже несколько роликов качественной записи, включавших в буквальном смысле падение инспекции на безымянную тихоокеанскую платформу (сопровождавшееся полным параличом техники и персонала) и разбор этой платформы по винтику (включая подводную часть). И развеселая музыка “Однажды в Желтом море, а, может, и не в море…” Потому что до того некий наймит господина Новых запустил дезинформацию о том, что сеть платформ в Тихом океане занимается не только разрешенной контрабандой, но и неразрешенной – то есть, торгует с морскими кочевниками с юга не просто жемчугом и прочим в обмен на опреснители и всякую нужную технику, но и берет у них живых трепангов, тридакну, морских ежей и фугу дикого вылова (для всяческого повышения потенции)…

“Вот уже тут можно всем побережьем и соседними внутренними областями падать в обморок при виде списков всего, что водится и накапливается в этих моллюсках само по себе – а также при виде того, что непременно в них заводится от вопиюще антисанитарного обращения. И если вы думаете, что власти борются с этими трепангами всерьез – вы ошибаетесь. Боролись бы, давно бы выжгли контрабандистов от горизонта до горизонта – а жемчуг ловили бы сами и дешевле бы вышло. Но им абсолютно необходим определенный уровень заболеваемости, чтобы все помнили, что с нами без них, драгоценных, будет.

Не задумывались, почему еще на свете существуют такие постоянные источники заразы как Рораима в бывшей Бразилии, как африканские зоны, как все эти морские саргассовы деревни – при том, что даже варковская Служба Рецивилизации стерла бы их с лица земли и воды в пять минут и бесплатно, если бы ей позволили - и неоднократно о том просила? Как вы думаете, кто ей не дает и почему? Хотя, если те или иные правоохранители что-нибудь случайно поймают, то, конечно, показательно жгут, даже если на черном рынке тридакну дикого вылова по грамму продавать можно как средство для женской потенции.

Ну а на словах «натуральный спермацет бутылконоса» за огнемет схватится не только санитарный врач, но и прочее население акватории, за последние сто лет, к счастью, напрочь разучившееся есть китообразных.

Вот этот самый спермацет, вернее, подделку под него, на платформу и подсунули. Взрыв вышел много сильнее ожидаемого… потому что придуманная диверсантами схема контрабанды оказалась совершенно невымышленной (кто бы мог подумать?), инспекция, помимо подкинутого, обнаружила вопиющий объем перевозок, вплоть до дополнительного причала для подводных лодок. Санитарные нормы как-то соблюдались, но разве что в полруки. Так что вся эта банда дураков и коррупционеров там только чудом не развела настоящую эпидемию – это на транспортном-то узле с выходами в густонаселенные зоны! - и вскрылось это только потому, что другая банда захотела подставить им ножку. Скандал вышел страшный, Шанхай, куда были приписаны те самые платформы, потерял лицо и воспылал к Владивостоку (а к кому же еще?) окончательно и бесповоротно, и цена взаимных провокаций все чаще стала измеряться не деньгами… Граждане, потерявшие родных от «аварий» и «пиратских налетов», знайте – вы пали жертвой эффективности.

Естественно, на последующих кадровых перестановках не поживился только ленивый – и тут в кадр под фанфары вступает новое действующее лицо: героические борцы с вампирами их пособниками. «Небесная справедливость». Эти тоже воспользовались случаем и завели себе людей на важном перевалочном пункте. С платформ до коренных островов Ниппона было – полтора шага. Поскольку сидели они там не единственными, а у преступных сообществ с компетентностью дело обстояло лучше, чем у вампиров, но ненамного, нельзя точно сказать, кто и где засветился, но через год грянула опять проверка – и выявила всех, в том числе и новый извод контрабандистов с тем же товаром. Второй раз подряд… Шторм, перетрус, скандал, меры против террористической угрозы. Платформенное хозяйство изъято из ведения Берега и передано Островам, как более заинтересованным и – ха-ха-ха – более упорядоченным.

Потому что на той же самой же многострадальной платформе и убили этой весной господина Уэмуру. Вероятно, он счел, что после такой серии зачисток и перестановок там стало безопасней, чем в дворцовом парке, и потому ее можно использовать как базу для операций и всяких тайных встреч. Что отдельно говорит о мере его разумности – а ведь он слыл в Техносфере не меньше чем живым богом…

И да, убивал его вовсе не Аркадий Петрович Волков – потому что Волков туда успеть никак не мог. Поскольку по свидетельствам лиц, желающих остаться живыми, а потому неизвестными, сидел в Аахене и вел секретные переговоры с господином Кастро по вопросам реорганизации ЦСУ. И вот как раз посреди этой подпольной встречи господин Бо Цзя, птенец Лунного господина, находившийся в тот момент в Европе, впал в кому при свидетелях, позволяя нам определить точное время смерти господина Уэмуры. (Кстати, знаете ли вы, что случилось потом с господином Бо Цзя? 21 июня сего года он вошел в аахенскую цитадель и больше из нее ни в каком виде не вышел. Совпадение? Вы серьезно так думаете?) Таким образом, господин Волков у нас плагиатор, укравший чужой шедевр - а кто же подлинные авторы? Не те ли господа и граждане, что раз за разом накликивали беду на злосчастную платформу? Господин Чашников с компанией, «Небесная справедливость»…

Но разве будет «Небесная справедливость» сотрудничать с кровопийцами? Будет, будет – вот вам прецедент, и вот, и вот, и презамечательно же будет, потому что смотрите, если вы еще не видели, на новый и быстрорастущий регион Дикого Леса, будущую часть Сибири и, соответственно, СССР с центром в Тэндэ. Никого-никого не узнаете? Неплохо с ними расплатились господин Чашников и, вероятно, господин Волков за готовность уничтожать их врагов. Целой территорией, на которой они – единственные хозяева.

Сейчас эту территорию отдадут Техносфере, которая без них вряд ли смогла бы избавиться от господина Уэмуры – и все концы уйдут в воду. А чтобы они ушли надежно, перед самой встречей, которая конечно же, готовилась, по меньшей мере, с мая, в Москве убили… Клавдия Тюлькина. Того самого, кто по заказу господина Новых и доставил поддельный спермацет на пресловутую платформу. Только Клавдий Тюлькин оказался умнее и предусмотрительней «высших существ» - и заранее позаботился о том, чтобы предать все это гласности.

А вот убивший его Денис Новых показал себя – естественно – менее предусмотрительным. Потому что тем, кто желает сказать нам, что за нашей версией событий нет ничего, кроме измышлений, извращения сводки новостей и вручную склепанных записей, мы предъявляем документ, отправленный им – лично! – следователю по делу. Где прямо подтверждаются факт найма и факт провокации на платформе, а значит, косвенно – и все остальное, изложенное здесь. Оставайтесь на нашем канале!”

Передача вышла в сетевой эфир за 123 минуты до начала встречи на высшем уровне. Не то, чтобы гражданин Крук специально подгадывал – просто именно к этому моменту ему удалось закончить монтаж. Призрак Тюлькина по-прежнему носился над сетью – потому что получи Крук посмертное послание на сутки раньше или на сутки позже, выпусти он свою язвительную речь на два часа раньше – и так далее, то быть бы ему не просто замечену ботами СВР (или, что того хуже, личными акульими стаями Олега Марченко), но и своевременно призвану к порядку уже людьми из той же службы. Как оно, собственно, и произошло со всеми предыдущими взрыв-пакетами такого рода в тех случаях, когда их не удалось отловить и истребить на подходе.

Но свободные мощности СВР и СБ Совета были переориентированы на поддержку встречи, еще один выброс компромата с нужными ключевыми словами никак особенно не выделялся на фоне прочих бредовых гейзеров, перешедших практически в режим самоподдержки - и, кстати, не привлек поначалу внимания широкой публики… а те немногие люди и перестроенные, которые могли бы оценить взрывоопасность и ядоопасность, были заняты как сторукие стоглавые стражи Тартара.

(Впоследствии товарищ Габриэлян не станет указывать господину Фаттахову на данный случай как на образцовый пример того, почему даже совершенно безопасные с виду искусственные кризисы и цейтноты – очень рисковый метод, даже если разом решают массу проблем. Не будет в том никакой необходимости.)

Так что передача вышла, а выйдя, была услышана подпольем. Вызвала оторопь – но совсем не в том направлении. Цветущей конспирологии не поверил почти никто: ни человеку, ни большинству перестроенных и задеть-то кого-то, вроде господина Уэмуры, не под силу. Мелкий сибирский хан, виртуозно, видите ли, ссорящий между собой наместников, которые успели прийти в состояние кровной вражды еще до его рождения - это отдельный и даже подполью несмешной анекдот, но вот информация про «Справедливость» отлично стыковалась с уже известным.

НС кажется, действительно умудрилась как-то оторвать себе собственный район… да, дикий, бедный, малонаселенный, на краю света. Но собственный же. Совершенно без варков. И молчали. Но это ладно - на их месте любой бы молчал во избежание как раз нынешней ситуации. Главное: какая сволочь эту их затею на весь мир засветила? Ах, подельники кого? Ах, Тюлькина? Тут в подполье запахло силовым конфликтом, потому что дало основательную трещину главное правило: не сдавать вампирским властям даже тех «соратников» по борьбе, кого с удовольствием залил бы дустом, а здесь-то много хуже вышло. Здесь-то, похоже, сдали Землю Обетованную на стадии формирования…

Но пока солидные люди из «Объединенного Антивампирского Фронта» обсуждали новое откровение, прикидывали, нельзя ли запихнуть яичницу обратно в яйцо, и готовили взвешенный ответ, в ситуацию включился на все три лепестка безумный ирландский «Шэмрок». Эти страшно обиделись на «Справедливость» за то, что их не позвали строить царствие людей, но куда больше – на подлых гадов, заваливших «Справедливости» такую высокую идею. Так что, еще не дослушав запись передачи, тут же объявили Крука и всех его соучастников врагами рода человеческого. В прямом смысле и в теологическом. И определили к истреблению даже прежде вампиров, потому что вампиры-то, конечно, оккупанты и нечисть, но действуют сообразно своей природе, как и коллаборационисты, а вот это – это какое-то новое слово в области предательства и слово это сейчас заткнется. И в доказательство серьезности своей позиции тут же подорвали ближайший узел мелкой сетевой станции, автоматически продублировавшей эфир «Некомпетентности».

На этом шансы закатать что бы то ни было под ковер закончились, как гвозди в кузнице. Ибо «Шэмрок» провещал декларацию о намерениях на всех доступных ему частотах… и неожиданно много центральных каналов эту новость подхватили, со всеми предыдущими слоями. Немного странно даже для европейской прессы, уже слегка ошалевшей после нескольких дней «войны компроматов», но не так уж удивительно, если посмотреть не на редакционные советы изданий, а на советы директоров. Вот тут обычно где-нибудь поблизости обнаруживался кто-то из птенцов или клиентов некогда могучего советника при правительствах Австрии и Германии, господина фон Литтенхайма. Ибо теперь они могли, потрясая данными, обвинить ненавистного господина Кастро в заговоре с целью убийства их патрона. И уж во всяком случае, в том, что он покрывает и награждает убийц.

В старом мире, в мире Сен-Жермена, сама претензия была бы смешна – да, покрывает, да, награждает, да, участвовал – и что с того? Прямых доказательств нет, косвенных тоже, а в остальном, кто смел, тот и съел, съеденного не воротишь. Хотите – пробуйте сами осмелеть и съесть, нет – рыдайте на реках Вавилонских, авось рыба услышит и откликнется. В мире новом, мире Мануэля Кастро Ренарта, правили не сила и традиция, а процедура, писаные договоренности и правосудие для всех. Чем, конечно, не преминули воспользоваться. И сценарий, о котором Хана Цабар предупреждала еще до убийства Карбини, начал воплощаться в реальном времени – параллельно с переговорами в Москве.

(Впоследствии госпожа Рудницкая не станет указывать товарищу Габриэляну на эту ситуацию, как на пример того, что если ей что-то кажется нужным, важным и срочным, то не стоит показывать ей весь свой характер из-за неудачной формы высказывания. Потому что еврея в подвале всегда находят в самый неподходящий момент – и скажите спасибо, если кто-то чует этот момент заранее… Не станет. Потому что не будет в том никакой необходимости.)

Естественно, не для того существуют переговоры на уровне Советников или Советов, чтобы на них мог – даже информационно – взять и вторгнуться какой-нибудь «Шэмрок», а тем более, какой-нибудь еще не добитый этим «Шэмроком» Крук (вот и доверь что-нибудь этим террористам, шуму много, а толку – ни малейшего).

Так что даже после того, как новости расцветают на центральных каналах, в официальной части переговоров все идет, как шло – через пень-колоду, с напряжением, взаимными попытками продать козу за слона и слона за тяжелый проходчик, а также истребовать, обменять, взять на жалость или личный интерес, в общем, отличное рабочее совещание для первого дня.

В технических же переговорных секретарь ниппонского представителя – естественно, человек - метет по пикселям электронным шелковым рукавом (совершенно не таким, как в реальности – неприлично сановнику быть всюду одету одинаково) – мол, пустое дело и не стоит внимания, разве что, конечно, недостойная клевета на высокое лицо, покинувшее нас… как в чем клевета? – в том, что это лицо вообще могли заманить в ловушку, тем более – кто. То есть, конечно, и гречиха один раз да цветет, но это, право, смеху подобно. Лунный господин возражал против того, чтобы мир переменился еще раз, не желал оставаться в нем, если мир все же переменится, потому назначил встречу равному противнику – и нам всем пришлось смириться с результатами этой встречи. Так было, иначе быть не могло - и любой это поймет. Тому, кто не понял… лучше пожалеть об этом при жизни, потому что обиженный Лунный господин после смерти – не лучшая компания.

Этот же секретарь в совсем техническом организационном чате, не имеющем даже своего виртуального пространства, объяснял уже не на нихонго, а на ядовитом французском, что он не вчера родился и понимает, что до Крука участники конференции добраться попросту не успеют, потому что подполье найдет его раньше – а «Шэмрок», не заметив, совершил первое нападение на объект инфраструктуры после волны атак, вызванной “терактом на Гагарина”, и потому допрыгался до целевой зачистки, но вот официальная и по минутам расписанная версия смерти сами знаете кого должна появиться немедленно. То есть, не позже завтрашнего дня. Со всеми мыслимыми вещественными доказательствами – и не говорите, что у вас они не готовы, мы, если надо, своими поделимся.

Конечно же, многие сторонники императорского дома и даже многие бывшие птенцы убитого сочли бы большой честью быть причастными к этой истории – и чувства господина Чашникова, оказавшего многоуважаемому господину Волкову посильную помощь, прекрасно можно понять… Но эти чувства в Техносфере разделяют далеко не все и у нас только что закончился некоторый, знаете ли, конфликт – в очень большой степени по вопросу о том, что делать с именем, честью и наследием Лунного господина. Не хотелось бы начинать его снова – тем более, что сами понимаете, кому под хвост пойдут тогда все сегодняшние договоренности.

Чувства и логику секретаря тут тоже понимают все. Ни СССР, ни Европа, ни, тем более, КША, не баловались импринтингом. “Поводок” считался скверным тоном даже в отношении чужих птенцов, принятых в клан, а уж в отношении собственных… постыдный садизм и неспособность к реальному контролю. Слабость и неприличие. Делали редко - знали хорошо. Прекрасно понимали, какую бурю, какую волну безумия могут вызвать впечатанные насмерть установки даже после смерти впечатавшего. Рисковать этим не хочет никто. Все также помнят, что в Ниппоне к вопросу относятся иначе - и те, кто соглашался на инициацию, знали, что идут, фактически, в служебные духи, чья воля ограничена по определению.

Вопрос был только в том, кому или чему именно эти духи должны служить сейчас. Императорский дом был в какой-то момент очень близок к тому, чтобы с большим почтением отправить на ту сторону большую часть уцелевших, но мешали три обстоятельства. Во-первых, это было бы жестокой неблагодарностью к тем, кто всей своей силой поддержал Властителя Земель во время смуты, во-вторых, это очень дорого встало бы, и в-третьих, господин Уэмура не плодил птенцов сверх необходимого и потому практически каждый из них был драгоценным, незаменимым специалистом в нескольких областях. Со всем своим безумием. Их и так осталось слишком мало - из тех, кто ходил на привязи, смерть Уэмуры и последующий конфликт пережили, в основном, те, кто хотел освободиться или как-то умудрился сформировать основу отдельной личности (не обязательно здоровой). Техносфера подумала и решила, что безумие она переживет, не впервой. Но попытки подкармливать его, безусловно, сочтет действием недружественным.

Впрочем, товарищ Габриэлян своевременно – то есть, пятнадцатью минутами раньше – уже проинформировал господ Фаттахова и Мелентьева, что все нужные доказательства (включая хронометраж «настоящих» передвижений Волкова) существовали с самого начала, потому что было понятно, что этот вопрос довольно быстро встанет. Невысказанной остается фраза: «тут главное, чтобы никто ничего дальше не испортил, потому что есть кому».

Ниппону официально нужна официальная версия: господин Уэмура пал в поединке с господином Волковым. И неофициально нужна, никакая другая их не устроит, и никакие мелкие владетели, а тем более - людишки, рядом даже стоять не могли бы. Клеветники должны быть наказаны. К господину Чашникову даже и вопросов нет и быть не может, и не только потому, что господин Фаттахов веско уронил в один из неофициальных чатов "Абсурд". Не годится Ниппону ни правда, ни недостаточно возвышенная ложь.

Официально Ниппон в сторону Крука даже не взглянет, хотя тот вещает не только на Западную Европу, но и на приграничные провинции Техносферы, новые и ещё не до конца интегрированные. Неофициально - скоро каждый житель Техносферы со сладким и страшным чувством нарушения правил и приличий тайно ознакомится с подлинной хроникой того самого дня. Очередной. На этот раз - непристойно, неуважительно полной. Ровно в том виде, в котором эта хроника существует с того самого дня, как господин Волков бросил господину Уэмуре личный вызов - и победил. Ничего даже менять не придется.

Что же касается вскрывшихся игр Омска, то это вообще может интересовать разве что пока уцелевших фигурантов истории со стороны Ниппона. Их остаётся только пожалеть. Прозевать даже мелкую интригу со стороны игрока в разы моложе себя? Такая потеря лица, конечно, не могла остаться тайной… "Небесная справедливость"? Да, будет замечательно, если они успеют покинуть земли вокруг Тэндэ до того, как кто-то из потерявших лицо наместников и членов их свит успеет отреагировать. А к прочим местным жителям, конечно, никаких претензий быть не может, разве мирные старатели и фермеры в ответе за своих носящих оружие?

- Их носящие оружие, - не без сарказма набирает в один из неофициальных чатов господин Фаттахов, - успели оскорбить взоры ЦСУ, Здравохраны и прочих могуществ, так что наместники рискуют опоздать.

- Таков удел недостойных, - отвечает ниппонский секретарь, и Тимур Ирекович не берётся судить, тихо издевается тот или смертельно серьёзен.

Делегация КШСА на информацию о трансляции и последовавшем за ней переполохе среди противников правящего режима смотрит вполглаза и без особого интереса. В самых неофициальных чатах госпожа Смит интересуется в самых неофициальных выражениях - а не наплевать ли? По Уэмуре, конечно, было кому плакать в Техносфере, но они поплакали и успокоились, вот им сейчас убедительно докажут, что глупый варвар просто хотел посеять среди них уныние и смуту, этим и закончится - а остальным-то что? Помогли господину Волкову Омск и эти террористы с ниппонским названием - так и молодцы, но снег позапрошлогодний, обсуждать нечего. А у господина Фаттахова отличный коварный заместитель, получается. Тоже хорошо.

Господин Фаттахов старательно отмалчивается на предмет качеств заместителя, его собственного бывшего заместителя, орудия их коварных замыслов и связи всего этого с недавним скандалом уже в Москве. Подлинную историю гибели господина Уэмуры он знает из первых рук. Основная и непосредственная причины этой гибели, то есть, Габриэлян и Марченко - у него на связи, на кончиках пальцев, практически внутри. Вскрывшаяся история исхода “Небесной справедливости” и еще нескольких десятков тысяч несогласных с порядками в ЕРФ, как сигнализирует ему Мелентьев - это подарок к референдуму, это очень даже пригодится. Опытно-экспериментальный анклав без варков вообще, а заодно без ЦСУ, Здравохраны и цивилизации в целом. Подарок небес, если каламбурить в духе Сергея Эдуардовича. Пригодится. Особенно после того, как наиболее одиозные личности исчезнут из картины. Чем и должен заниматься заместитель - и чем он не занимается. Перевалил все на Винницкого.

***

Господин Кастро – кстати, он в этом не одинок – очень тщательно старается не следить за ниппонским представителем, господином Хатакэямой (его деловой костюм полностью соответствует дипломатической традиции - и служит приметой новых времен, знаком возвращения в общий круг - господин Уэмура не считал должным соблюдать протокол всяких там варваров. Господин Хатакэяма - считает, только почему-то мерещится иногда на черном тень серых перьев). Господину Хатакэяме – больше трехсот лет. Все эти годы мастер подпаивал его собственной кровью, накачивал собственной волей, собственным видением мира. Если он сейчас сорвется, остановить его будет сложно всем присутствующим вместе взятым – включая впечатляющего господина Фаттахова. Мануэль Кастро думает, что своевременное появление передачи, с вероятностью, вовсе не очередное дурацкое совпадение, а вполне расчетливая диверсия – вроде той, что погубила предыдущего хозяина Омска. Там тоже застраховались от всего, кроме резни непосредственно на совещании. Прелесть нынешнего варианта диверсии в том, что доказать не выйдет ничего. И если господин Хатакэяма удержится, то диверсант просто попробует что-нибудь еще.

Господин Кастро был бы куда менее мнителен, куда менее расстроен, если бы не господин Рыбак. Потому что действительно, что произошло? Произошло прекрасное. Господа консерваторы увидели брешь – и устремились в нее, не понимая, что времена де Сен-Жермена действительно прошли. Совсем, а не наполовину. Совсем. Нет больше не только избирательного правосудия, нет и того хрупкого баланса равновесия, на котором оно держалось. Холодная война всех против всех – окончена, стороны готовятся к совместному штурму неба и очень, очень заинтересованы в стабильности и наличии простых и понятных общих правил.

Значит, господам консерваторам, как стороне обвинения, теперь придется доказывать каждую букву не по конспирологической логике, а по нормальным судебным стандартам. Доказать, что это те самые люди (что, кажется, благодаря омским технологиям, уже неосуществимо), что совершенные ими действия вообще имели место, а там, где имели, были преступлениями (что, кстати, во многих случаях совершенно не очевидно), что эти преступления подпадают под юрисдикцию ССН – и так далее.

На второй или третьей стадии господа консерваторы уже будут выглядеть как то, чем являются на самом деле: бандой корыстных лиц, уже не соответствующих занимаемым должностям. А вот ему, Кастро, совершенно не нужно доказывать, что они причастны к информационному обслуживанию теракта. Откуда, простите, данные? Кто источник? Ах, «Некомпетентность»? Кто назван источником там? Ах, Клавдий Тюлькин? Тот самый – террорист, убийца и автор недавнего потока дезинформации? Вы взяли его слова на вооружение? Провокацию настолько низкопробную и грязную, что ее можно воспринимать только как намеренный бросок тортом? Конечно обслуживание теракта, открытое и несомненное.

И даже птенцы Литтенхайма не могут быть настолько наивны, чтобы предположить, что это – единственное, что им можно вменить.

Кшиштоф Мазур перебрасывает пакет, полученный от Габриэляна. Пакет велик, просмотр недолог, девять десятых содержимого известны, десятая часть – приятна, но уже не решает дела. Кастро и так располагает достаточным количеством данных, чтобы отчислить любого из своих политических противников. Право же, никто из них не рисковал связываться с господином Сато, в бытность его руководителем ЦСУ, и дело было вовсе не в том, кто мастер господина Сато. Почему же они решили, что Мануэль Кастро знает о них меньше? Потому что он не применил этот рычаг сразу?

В общем, сами рыбы приходят, сами мукой обсыпаются, сами на сковородку ложатся – Шлараффия да и только. Если бы не Федор Федорович, давеча радостно показывавший записи с убийства Карбини и объяснявший, что – в кои-то веки – столкнулись они с по-настоящему редким, по-настоящему мерзким, но в нынешнем виде уже не опасным сценарием: работой одиночки, где убийство – всего лишь малая часть провокации. А остальные разрушения должны нанести уже объекты провокации, охотясь друг на друга. Именно так – потому что это Тюлькин и потому что три своих последних убийства (включая – вот подробные данные – смерть женщины во Владимире, замаскированную под потребление) он совершил сам по себе, без заказа. Видимо – отчет патологоанатома – знал о том, что сердце не продержится долго и готовил шедевр… билет в вечность.

Теперь… теперь Кастро смотрел на всю последовательность, начиная с чашниковской прогулки, и думал, что убийство Литтенхайма, убийство Уэмуры, сговор с Волковым, покрывательство убийц, социальные эксперименты… все не соответствует действительности, недоказуемо по форме и поднимает его репутацию по существу. Проблема совершенно в другом. В твердо установленной многочленной связи, где с одной стороны - террористы из «Небесной справедливости» и руководство ЕРФ, с другой стороны, Чашников, Тюлькин и опять «Небесная справедливость» - и опять руководство, но уже СССР, председатель с заместителем. Кастро готов поклясться, что между всеми событиями и всеми реальными интригами нет никаких точек соприкосновения, кроме ситуативных, но при взгляде извне отчетливо виден очень характерный почерк, образ действия, где инициатор сдвигает одну фигурку, а все остальное уже складывается само… И все бы хорошо, если бы 22 июня в число участников и устроителей этого кегельбана общественное мнение не включило и самого Кастро.

Если нынешние похождения Тюлькина выйдут наружу – вот так же, как вышли наружу махинации с платформой, тоже, на самом деле совершавшиеся по отдельности, без общего плана, то это же мнение придет к неизбежному выводу: что он, Кастро, с самого начала, с той самой прогулки сознательно подставлял под бой родное ЦСУ, что он вызвал волну инфраструктурных терактов, чтобы ССН в полном составе испугался, что статистическая система, управляющая буквально всем, будет перегружена и рухнет - и от испуга согласился на проект web-4. Что он, Кастро, приказал убить Карбини и едва не спровоцировал настоящую полномерную войну, чтобы втащить на борт проекта Ниппон и КША и связать их с Европой и СССР такими обязательствами практического свойства, что через год их уже ломом не рассоединишь…

И это убеждение лишит его поддержки среди его собственной группы. Среди управленцев и производственников, которым осточертели наведенное «золотое столетие» и диктатура Версаля в наихудшем ее виде. Они согласны с целями, они одобрят цели: реорганизацию, развитие, шаг наверх. Но вот в применяемых средствах, в безостановочном манипуляторстве, они увидят тень мастера, тень Сен-Жермена – не нынешнего, конечно, а Сен-Жермена времен Поворота. Даже тем, кто не помнит своей памятью, как именно подписывался Договор Сантаны, какими манёврами, есть у кого спросить. Вернее – давно не нужно спрашивать. А ведь тогда эти цели тоже считались благими. На второе издание тех же граблей они подписку оформлять не станут.

Вслух господин Мануэль Кастро Ренарт не говорит ничего – вернее, говорит очень многое, но исключительно по существу обсуждаемого обмена территориями и населением. Поскольку с официальным вопросом к нему как хозяину территории, с которой вещал Крук и на которой случился теракт, никто не обращался. Все достаточно хорошо воспитаны.

В полуофициальной же электронной переговорной, Кшиштоф Мазур, периодически поблескивая лишними глазами по ободу головы, передает секретарям высоких сторон сводку по тем средствам массовой информации, что первыми подхватили за «Шэмроком» - по их структурам финансирования и советам директоров. А заодно и справку по неожиданным источникам финансирования самого «Шэмрока», а заодно и сведения о том, кто тут на самом деле вовсю пользовался услугами Клавдия Тюлькина и в каких деловых вопросах (последнее совсем нетрудно, поскольку гражданин Тюлькин вел активный образ жизни и базировался, в основном, в центральной Европе, а потому странно было бы, если бы в списках лиц, заказывавших ему те или иные противозаконные действия, вовсе не оказалось нелюдей из клана Литтенхайма).

Высокие стороны читают, вздыхают, разводят руками и рукавами – ах вот, значит, кому мы обязаны этой безделицей и легким перерывом в работе, ну-ну. Господин Хатакэяма Цуру даже позволяет себе отправить Мазуру собственноручную записку с благодарностью. По открытому официальному каналу.

В технических чатах начинают делать ставки, кто доберется до инициаторов первым – господин Кастро, конечно, на своей территории, но господин Хатакэяма – оскорбленная сторона… Конечно оборотни-цуру, журавли - демонстративно благая сила и везде, где могут, воздерживаются от любого насилия (собственно, выбор имени после инициации был для господина Хатакэямы декларацией избранного пути), но всему есть предел. Попытка фактически устроить Ниппону вторую гражданскую войну просто для того, чтобы испортить жизнь господину Кастро, лежит далеко за этим пределом. И не следует забывать, что господин Хатакэяма, со всем своим журавлиным миролюбием и грацией, вообще-то только что выиграл первую.

В ближайшее время ряды птенцов покойного господина Литтенхайма - они же, по удивительному совпадению, основные противники господина Кастро, самая влиятельная оппозиционная группа Аахена - изрядно поредеют, притом трудами ниппонской верхушки. За что? За то, что трансляцией гнусной клеветы оскорбили… нет, не память, это для варваров Лунный Господин останется в памяти, а для Техносферы продолжит быть духом-хранителем. Оскорбить хранителя Техносферы Ниппон - это не теракт, даже против ЦСУ, это гораздо более серьезное преступление. А что они не подумали, когда транслировали оскорбление - отягчающие обстоятельства.

***

"Рассказывают, - пишет Фаттахову его консильери, - что поймал как-то в прежни годы западный украинец золотую рыбку и получил разрешение загадать три желания. И пожелал, чтобы сначала Германия напала на Китай, потом Китай на Германию, а потом снова Германия на Китай. Зачем? - спросила рыбка. - А чтобы каждый раз ходили через Москву"

За анекдотом следует далекая от меланхолии злобная аналитическая справка о том, какими ресурсами располагают сейчас литтенхаймовские детки, внучата и правнучата, объяснение, почему ни Сен-Жермен, ни Кастро, не трогали эту полувменяемую гидру сами, экономические прикидки, из которых ясно, что местное население, с вероятностью, увидит в показательной расправе покушение на его, населения, благосостояние... особенно, если расправляться будет Ниппон. А местное германоязычное население, ко всему, еще очень широко представлено в войсках ССН - не так широко как КША, но вдвое больше того же Израиля... И нужно быть очень наивным нечеловеком, чтобы не представлять себе, что там начнется - а господин Кастро потерял свою наивность где-то в прошлом столетии.

Так что, констатирует консильери, скорее всего, Кастро не хочет открытого конфликта. Он хочет выгодно продать страх перед ним. В первую очередь - клану Литтенхайма. Гарантировать им физическую безопасность в обмен на потерю политической независимости и жизни самых опасных и неразумных. Выступить защитником, спасающим их от последствий собственной глупости. Во-вторых, нам. У СССР только-только заладились официальные отношения с армией - а выходит, что ни день, то постановка мира на грань войны и непременно с нашим участием... свидетельство Кастро, что мы тут, для разнообразия, ни при чем, должно быть для нас ценно, не так ли? А в-третьих - Ниппону, которому, вообще-то, не с руки сейчас влезать в полномерный конфликт в Европе - но не влезть в него они тоже не могут. Тот, кто уговорит их взять репарации и предоставить большую часть обидчиков правосудию, тоже окажет им большую услугу.

“Ну наконец-то” - пишет ему в ответ Фаттахов.

После этого Кастро раз и навсегда станет большим боссом, единственным главным боссом, чей авторитет и чье право занимать верхнее место в иерархии не поставит под сомнение уже никто. Решения критиковать будут, отдельные меры и идеи саботировать будут, но в самом праве велеть и задавать курс будут сомневаться еще реже, чем в праве господина графа де Сен-Жермена. Господину Кастро это пойдет на большую пользу, а остальным станет значительно легче жить, двигаться и стремиться к своим целям.

Глава 11. Ночь с 17 на 18 августа 2129 года. О праздниках, которые не всегда с тобой

Госпоже Овчинниковой приходилось бывать на чужих официальных мероприятиях. И на разных сибирских – тяжелая, но часто веселая работа: показывать флаг, обеспечивать зрелище для подданных, демонстрировать, что ты все еще здесь и занимаешь свое место по праву; и на аахенских – странно скучных, неуместно пышных и вбивающих «все варки – братья по крови» как гвоздь в голову. По крови, да. По той, которую пьют. Это там тоже любили подчеркивать. И на ниппонских внутренних – очень похожих на детские сказки: на вечеринки, которые домашняя утварь устраивает в отсутствие человека… В Европейской России не довелось: к тому моменту, как она стала ханшей, господин Рождественский успел не только со всей коллективной Сибирью поссориться, но и статус ее князей перестал признавать официально. Где мог, конечно. Так что внове ей было это. Впервые.

Первое что поразило – не зал. Не иллюзия Пояса – сами можем не хуже, даже и за сутки без предупреждения. Не цвет, не музыка, не запахи, не волны настроений и легкий тремор гравитации, не приятный – когда привыкнешь – баланс между атмосферой, создаваемой извне, и тем, что гости могли, если хотели, добавить от себя сами… Отсутствие. В зале, где, казалось, пол кренился, когда где-то там на расстоянии жутким облаком проплывал господин Хатакэяма, прекрасно ей известный, или господин Кастро, не такой большой, не такой тяжелый, но все равно без усилия затягивающий на свою орбиту, не было ни господина Рыбака, ни господина Коваленко. С учетом того, что первый буквально только что потерял СВР… Вопрос: «как, что случилось, где переворот?» не успел сорваться и упасть – потому что иркутская служба протокола успела раньше. Выбросила, выделила, что господин Рождественский был широк душой: «я гуляю – все гуляют». И, как следствие, личное право отсутствовать, заниматься своими делами, стало для руководителей ведомств показателем настоящей весомой силы. Так что, господин Рыбак, скорее всего, во-первых, просто занят, а во-вторых, показывает, что все еще значит достаточно много, чтобы тут не появляться.

Анна Валерьяновна пожимает плечами, отпускает решетку, удерживающую ее в слое «госпожа Иркутска», и ее подхватывает свет. Конечно, это запись, это модель, это реконструкция, тщательно подогнанная под людей – чтобы не навредить им – это копия копии. Она помнит это, но свет несет ее, течет сквозь нее, колкий, почти опасно горячий синий, еще синий – он куда более синий, как перья ворона, как подземный мох, и почти кипящий, и сразу другой синий – темный, бархатный, и красный, будто ныряешь в воду под лед и смотришь из под воды, а желтого мало, а до белого она не может дойти, он распадается вокруг нее. Он свет и он же ритм… она когда-то правильно назвала динозавров вроде Рыбака небесными телами, но страшно им польстила. Сквозь мелкие возмущения вокруг, сквозь полет платформы слышен трубный гул Юпитера и жадный непрекращающийся рев Солнца, там, внизу… «К этому можно привыкнуть, - думает она. Привыкнуть – в обоих смыслах. Освоиться, не поглощаться, вот так, полностью – и приобрести зависимость. Анна уже не понимает, как можно хотеть покинуть платформу. Даже такую, даже копию.

А потом она входит в лес. Где все оттенки золота через листву и иголки и тысячи мелких существ с гемолимфой – шорох и шелест, и дуновение – и сотни мелких существ с теплой кровью, и трава сигналит соседям: «идет тяжелое», и щегол подтверждает «холодное, неопасное», и поверх сырости, поверх лишайника, поверх тяжелого грибного запаха грохочет ежевика, будто завтра никогда не наступит.

На следующем шаге Анна уже опять Валерьяновна видит временные созвездия астероидов вокруг – и постоянные вовне. Людей и нелюдей в зале. Уже готовится – считывать, понимать, играть. Но свет все еще идет насквозь, превращая ее во что-то прозрачное, во что-то горящее – и госпоже Овчинниковой очень хочется найти кого-то из вернувшихся и расспросить: так ли оно на самом деле. По ту сторону атмосферного облака, по ту сторону магнитного одеяла… в настоящем мире.

***

Господин Мануэль Кастро Ренарт на своем веку видел множество дипломатических приемов разной степени приятства и безобразия, но вот на мероприятии, жизнерадостно разглашающем государственную тайну, оказался впервые. Если встреча происходит в верхах и проводится в планетарии, то и торжественный прием естественно вынести в космос. Не так ли? Поэтому бальный зал, располагавшийся на внутренней поверхности очередного шара, изображал собой внешнюю поверхность платформы «Коцит». И грамотный перестроенный или хороший компьютер мог на основании расположения и скорости окрестных астероидов, а также положения подвижных и неподвижных звезд рассчитать координаты платформы – на момент записи, конечно. Часть гостей явно развлекалась, рассчитывая и сравнивая результаты. Кастро просто смотрел. На кружевные нижние уровни, на прямой и отраженный свет, на летящие мимо обломки льда и камня – замечательная иллюзия, даже чувство расстояния почти обманывалось, на зрителей. Видел: кто-то очарован на мгновение, кто-то – надолго, кто-то – навсегда и не сегодня, а для кого-то этот хоровод почти ничего не значит. Для господина Фаттахова, например. Этому восковые затычки в ушах не нужны – черное небо не поет ему. Как и самому Кастро.

Они останавливаются рядом, обмениваются взглядами. Словами – нет. Было бы смешно разговаривать о сиренах, которых оба не слышат.

Потом Кастро все же спрашивает – о другом, о важном, деловом. Он раньше твердо высказал иные пожелания и теперь хотел быть точно уверен: партнер знает, что ситуация в корне изменилась.

- Надеюсь, вы понимаете, что новые данные требуют совсем иной степени зачистки? – интонация не оставляет сомнений, что речь идет не о прежнем варианте – сменить документы, всем, кому можно, а всех, кого никак не получится прикрыть, перебросить в другое место, а о классическом «Неужели никто не избавит меня от этого мятежного попа?». Вернее, «избавил», в прошедшем времени. Так окончательней.

- Мне так не кажется, - чуть склоняя голову к плечу, отвечает председатель Совета. Кастро уже знает, что если во фразах на родном языке у господина Фаттахова появляются местоимения и прочие “лишние” части речи, каждое слово в этой фразе взвешено и обкатано на языке.

Господин Кастро слегка приподнимает брови, показывая, что заинтересован и готов выслушать продолжение.

- Верхушка исчезнет. Остальных трогать уже нежелательно. Плюс, мы планируем задействовать их как кейс в подготовке к референдуму.

Мануэль Кастро Ренарт борется с померещившимся ему головокружением – у перестроенных прекрасное чувство равновесия, замечательное, они – прирожденные канатоходцы и космонавты. Действительно, как он мог забыть. Он имеет дело с революционерами. Разумными, практичными, постепенными, готовыми к компромиссу, противниками дорогостоящих решений, но все же в первую, вторую и последнюю очередь – с революционерами. И если им подвернулись наполовину перековавшиеся террористы – они сделают из них «кейс». На референдум. Вот таким способом обозначив не внешнюю, о нет, внутреннюю границу своего… спектра. Хотите жить вовсе без пастухов – живите, это тоже можно, правильно, допустимо. Ненаказуемо. Они прекрасно понимают, что лет через тридцать это будет не шоу из зоопарка на краю земли, а один из почтенных буржуазных вариантов… люди привыкнут и старшие привыкнут тоже. Что люди способны жить самостоятельно и никакие камни с неба от этого не падают. Зловредная, опасная иллюзия. Падают, только не сразу. Но это – в лучшем случае.

В худшем, в худшем вся эта история со случайным разглашением с самого начала была частью интриги, направленной против порядка вещей – и против него лично. Снять с шеи удавку ЦСУ, запустить тот самый web-4, cрастив его с «Хароном» - и таким образом обезопасить «Харон», сломать европейских консерваторов его руками – а потом подставить его самого, выбив поддержку – и уже спокойно ставить на опустевшее место кого-то, кто не будет мешать запойным социальным переменам. Вполне в духе господина председателя… с заместителем. И уж точно в духе его личного советника. В пользу этого – еще одна сегодняшняя новость. Федор Федорович Рыбак полностью переходит с СБ на космос. А Рыбак был единственным из старой волковской команды, чьему здравому смыслу можно было доверять. В новом СССР его слово по-прежнему будет весить много, очень много, но вот силы, способной продавить решение здесь и сейчас, за ним больше нет. Кастро думает, что убийство Карбини могло быть многозадачным – скомпрометировать Рыбака (его собственный специалист убит посреди столицы), отобрать СВР, вытолкнуть в отставку. На одном уровне. На другом… Мануэль Кастро Ренарт подозревает, что опять видит тени на стене. Проблема в том, что какая-то тень там с вероятностью есть. Вне зависимости от того, видит он ее – или нет.

- Но не слишком ли велика награда? - спрашивает он.

Господин Фаттахов смотрит на него как противометеоритная пушка на неудачно приблизившийся астероид.

- Может быть, нам там по обычаю господина Рождественского... Столовую открыть? - говорит он медленно, еще как-то доворачивая голову, так что понятно, не дракой угрожает, но смотрит как на особо крупный вирус орора. И продолжает, уже совсем чужим дипломатическим голосом: - Вы же видели позицию Ниппона. Мы полностью ее разделяем.

Мануэль Кастро Ренарт тихо выдыхает про себя. Нет, померещилось. Нет тут никакой интриги против него - он просто затеял этот разговор не с тем собеседником. Позволил себе забыть, что, в отличие от него самого, Фаттахов прослужил делу рецивилизации не полжизни, а практически всю сознательную жизнь. Впитал принципы до глубины костного мозга. Поэтому господин Кастро улыбается, искренне и без всякой задней мысли объясняет, что его неправильно поняли. И идет искать Габриэляна.

***

Генерал-полковник Габриэлян получает запись разговора с некоторым опозданием. Со вчерашнего утра успел настолько устать и прийти в такое раздражение, что сейчас только выучка и привычка удерживают его от излишне резких и окончательных по природе своей реакций. Выучка, привычка, нежелание портить Наде Орлик добровольное дежурство и давешнее осознание, что барьеры держат очень плохо – сильны. Поэтому вместо всего абсурда, который мог бы произойти, в систему связи уходит тщательно сдавленное «Зачем было его провоцировать?». Тоже, кстати, в норме, не особенно допустимый пассаж – но не сегодня.

Ответ «зачем он под нас бомбу подкладывает?» можно считать математическим – он формально верен, но дополнительной информации не содержит. Потому что это-то и по записи было понятно. Тимур Ирекович, услышав от Кастро настоятельное предложение учинить на территории Тындинской конфедерации резню и фактически геноцид, причем, учинить сейчас, когда на этой треклятой Тынде остановился зрачок мира, задумался, а кто, собственно, с ним сейчас говорил? Потому что чем плохо просто убийство мирного – сейчас – населения, понятно. Но убийство мирного – сейчас – населения под камеры и на фоне референдума – это политическое самоубийство. Ну и физическое, с учетом реалий. Оказаться в руках сумасшедшего султана Совет не захочет, а они существа решительные. Господин Кастро Ренарт к таким грубым провокациям сам по себе не склонен – но, возможно, в свете не только Гонсалеса Амару, но и, например, Тарыгина, он не вполне в себе – а верней: в нем есть еще кто-то. Вот господин Фаттахов и протестировал собеседника – не взорвется ли прямо здесь и сейчас. Не взорвался и, более того, явно получшал состоянием и настроением. Значит, произошло не одержание, а что-то другое. Пусть консильери расскажет, что.

Генерал-полковник довольно живо воображает себе положительные результаты проверки: в лучшем случае, грандиозную драку между господами Кастро и Фаттаховым (где быстрая победа господина Фаттахова вовсе не очевидна – одержимые люди, как известно, обретают редкостных качеств физические данные, а с одержимыми… с дополнительно одержимыми старшими пока никто не экспериментировал). Но увы, его корове по данному пункту высказываться не положено.

Проблема, однако, в том, сообщает консильери своему дону, что во-первых, Кастро, скорее всего, имел в виду вовсе не геноцид. Кастро работал рецивилизатором не в Европе, не в центральной или восточной Азии, не в Анатолии и даже не в Индии. Он в Латинской Америке работал, в том числе – и на севере. Для него это штатная ситуация: банда, секта, наркокартель, очередной фронт освобождения невесть чего и черт в ступе захватывает пустошь, сгоняет туда население, доводит уровень развития до той точки, где уже можно получать выгоду – замораживает все и воцаряется, разведя тот или иной парадиз для себя по своему вкусу. С такими, в отличие от полной чумы, вроде рораимских царьков, можно даже сотрудничать, но никто не удивится и не возмутится, если, с приходом цивилизации, эту банду, секту или наркокартель истребят, а не абсорбируют, как сделали бы с более социально ответственными гангстерами – и естественно, разберут по кирпичикам созданную ими организационную структуру. Хоть под камеры, хоть в прямом эфире. Но вот «награда» - это же явно не о том и не про тех, и теперь изволь ловить правителя всея ССН и выяснять, что он имел в виду и как его следовало понимать…

***

Cумрачный сефардский гений сам ловит Габриэляна, не успевает пройти и пяти минут. Нависает, образуя корпусом раковину – отлично помнит про разницу в габаритах, с удовольствием ее использует – включает «полог», образуя вторую раковину, не отдающую вовне ни звука, ни изображения, и начинает говорить, мол, шеф ваш прекрасен всячески, но он не понимает…

- Я тоже не понимаю, - констатирует непрекрасный генерал-полковник. – В первую очередь, я не понимаю, о ком именно идет речь и почему.

На самом деле, он уже примерно посчитал, но уверен, что такие вещи лучше произносить вслух, ясно, раздельно и по всем смысловым связкам.

Кастро смотрит на него как на цветок душистых прерий. Сверху вниз.

- Я об Иване Ивановиче Чашникове.

И дальше вместо слов разворачивает в пространстве паутину связей. Действий господина Чашникова и последствий, вырастающих из действий. Он все время – показывает Кастро – дестабилизирует нас всех (особенно вашего шефа), выставляет нас либо некомпетентными, либо невменяемыми, неспособными либо руководить, либо оставить кому бы то ни было хотя бы кусочек свободы. И сейчас вы предлагаете вознаградить его последний идиотический вброс (кстати, в мой адрес, вендетту он со мной развел, как будто ему по чину) – не только подкинув ему денег и рук, но и фактически подарив ему эту вашу «Справедливость», как минимум, на какое-то время… ему только маленькой собственной армии в Европе не хватало. Вы себе представляете, что он после этого натворит, с учетом того, что уже. Это же не заместитель, это мина со смещенным центром тяжести и мозгом как у мины, а ваш Фаттахов держится за него, как будто лично его приручил и навсегда за него в ответе. И не говорите мне, что его можно призвать к порядку, Рыбак мне это уже обещал...

Да нет, отвечает встречной сеткой Габриэлян… все там в порядке с мозгами, и с представлением о собственных масштабах там все в порядке, просто у вас тут слиплись разные, раздельные события и причины. Прогулка была отдельно, теракт - отдельно. Доклад Карбини его так обеспокоил, потому что с Карбини Чашников воевал за влияние в Китае и примазендаранье с невесть каких времен, еще при жизни Уэмуры - и представлял себе пределы его осведомленности. Если бы Карбини хотя бы один раз распахнул глаза за пределы своего эколого-экономического тоннеля, он бы заметил тот настоящий заговор, который Чашников там действительно развел. Чашников не вообразил себя равной фигурой. Он – вот. Габриэлян не говорит «Он путч готовил на двадцать восьмое», потому что Кастро не опознает цитату, но зато выкладывает в воздух всю систему анклавов на юг и юго-восток от Омска, описывает возможные политические последствия, особенно для СССР. Вот, чем он занимался на самом деле, а в Москве он всех от этого отвлекал. Можно сказать, отманивал от гнезда. Он не имеет отношения к вчерашней утечке и не строил очередных дурацких заговоров на предмет Тэндэ, он, если хотите знать, сейчас эту Тынду и всю ее армию полностью позабыл и позабросил и срочно занимается каким-то своим проектом…

И видит, что слова его падают в пустоту.

- Я вижу, что вы не понимаете, Вадим Арович, - говорит господин Кастро, и отчетливо слышно, где, с кем он практиковался в устном русском. - Господин Чашников - мелкий вредитель с огромным самомнением. Он ни одной аферы не способен провести так, чтобы выйти с чистыми руками. Он совершенно не разбирается в том, кого можно брать в команду. И он слишком себялюбив, чтобы принимать во внимание неодобрение в мягких формах. Господа Рыбак и Коваленко, навязавшие его вашему шефу, должно быть, недооценили весь масштаб некомпетентности этого господина. Тимур Ирекович, при всем моем уважении, исходит не из тех стандартов. Это в пустыне или в джунглях пригодится любой. Здесь этот господин его погубит в ближайшее время. А я, знаете ли, возражаю против подобного исхода. Я могу все сделать сам. Но это ваша территория и я уважаю вашу компетентность. Вы должны принять решение.

Габриэлян смотрит на господина Кастро и думает, что уроки русского - ладно. Но уроки шантажа он может давать сам. Всем. Потому что Габриэлян прекрасно представляет себе, что выйдет из "сделаю все сам". Он уважает способности господина Кастро и его аппарата - но на чужой территории, на чужой очень переменной территории... Чашникова-то они почти наверняка убьют. Зато при этом почти наверняка как-то да наследят. Закопать за ними все следы точно не получится. И реакцию Тимура Ирековича на этот маневр Габриэлян тоже может представить во всей красе - в духе тех самых гангстерских фильмов: “Карбини был твой ставленник, и у тебя были основания, но это мой заместитель, и ты не имел права…” и далее про уважение. Что бы ни думал Фаттахов об этом самом заместителе, ответить иначе он уже не сможет. И, кстати, не захочет. Со всеми вытекающими. Так что на самом деле, предложение звучит так: "Вы же не хотите, чтобы между мной и вашим шефом возник долгоиграющий конфликт - и это в лучшем случае. Так сделайте все сами."

Кроме этого, во всей истории с шантажом есть еще один доворот. Связанный с тем, что генерал-полковник Габриэлян, конечно, на собственной территории – и располагает на ней много чем, тем более, что Омск был до недавнего времени почвой относительно враждебной и строить коварные планы против омского хана входило в служебные обязанности главы СВР. Тем не менее, как бы хорошо ни была подготовлена акция, рано или поздно эта история вскроется все равно. И есть вероятность, что генерал-полковник на ней перестанет существовать, а вот Вадиму Аровичу Габриэляну потребуются новое место жительства и род занятий. А господин Мануэль Кастро Ренарт со своим старым предложением – тут как тут. Право же, поразительная стойкость и последовательность в привязанностях. И достойное уважения стремление собрать сметану на всем. В хорошем хозяйстве любая веревочка многофункциональна.

- Если позволите, - чуть наклоняет голову Габриэлян. – Я отвечу вам днем. – он не говорит «завтра», потому что завтра уже наступило.

***

Пока господин Фаттахов смотрит вслед удаляющемуся господину Кастро и выслушивает совершенно неудовлетворительное объяснение консильери, к нему с двух сторон приближаются два участника банкета. Госпожа Рудницкая ближе и успевает немного раньше.

- За что ты его послал? - со светской вежливостью интересуется она.

- Пытался вляпать нас в странное. - отвечает вслух Тимур Ирекович, скидывая запись и ей.

Госпожа Рудницкая приподнимает правую бровь: - Что за... Ну я его спрошу. Как все прошло с нашей стороны?

- Странно, - отвечает господин председатель, и улыбается. На этом приеме это никого не должно раздражать, по крайней мере, он на это надеется. - Подумал, это леденящее душу молчание волчат - по мою душу, твой любимчик меня сдал.

Дама его сердца не подхватывает шутливый тон, не отвечает теплом и не улыбается в ответ. Смотрит в зал с застывшим бальным выражением.

- Несмешно, - говорит Фаттахов. - Понимаю.

- Ты даже не представляешь себе, насколько не смешно, - отвечает она едва слышно, и он видит, что у нее дрожат губы. И ноздри. И руки. - Ладно. Это не к месту.

Однако прежде чем она успевает развернуться, господин Торрес уже подошёл достаточно близко, и да, он желает говорить с ними обоими.

- Я, конечно, гнусный гангстер, - говорит он с изрядной долей сарказма, напоказ потирая щеку. - До мозга костей. Поэтому я сообщу вам кое-что.

Сочетание «гангстера» с «кое-чем» заставляло думать, что новости не особенно хороши, но выслушать их надо.

- Ваш Чашников покупает у меня людей. – Торрес кивает, мол, вы знаете. – В том числе и за технику. Так вот, некоторое время назад он мне предложил оружие. Против перестроенных. Новый аэрозоль, много лучше серебра. У Национальной гвардии на юге потери, у Рецивилизации потери, там очень много диких, мы заинтересованы. Дал на пробу сколько-то баллонов с инструкцией. Пояснил, что штука нестойкая. Очень нестойкая, так что исследовать бесполезно, не переводите продукт. Мы всё равно попробовали, конечно. Так и есть, распадается быстрее наших тканей. Мы проверили в боевых условиях. Национальная гвардия очень довольна и хочет еще. Они согласны, что несмотря на всю нестойкость, эта субстанция все равно много лучше серебра. Потому что, - скалится Торрес, - если достаточное количество попало на незащищенную кожу, аллергическая реакция не останавливается. Да, вообще. Смерть наступает секунд за тридцать-пятьдесят. В серебре для этого купать надо.

Аудитория обменивается взглядами. Чашников знал, кому предложить свою «субстанцию». Американцы всех видов искренне не понимают разницы между оружием и оружием и не испытывают никаких психологических сложностей от ситуации «человек легко убивает перестроенного». Для них вопрос в том – какой человек, какой перестроенный и кто на что имеет право. Если это наш солдат без потерь кладет вражеского бандита – то налейте нам озеро этой жидкости и можете запрашивать цену. А если это человек-бандит кладет нашего шерифа Джонни-перестроенного, то мы распылим этого бандита вместе с его хаусхолдом, а новых шерифов снабдим защитой и детектором… будто первый такой случай, в самом деле.

- А позавчера, перед тем самым заседанием Экономического совета, где мы планировали захват, он меня вызвал… и, если я не сошел с ума, то попросил убежища. Пообещал оружие, всякие разработки и, при везении, полную независимость от «всей этой сволочи» в течение трех-пяти лет. Я потому, кстати, и действовал так резко. Я считал, что он меня провоцирует, что вы меня провоцируете.

- Спасибо, - говорит Фаттахов со всей возможной симпатией. Он и правда очень признателен. Это очень важный фрагмент мозаики, возможно, ключевой. Но он вынужден добавить: - Когда будете считать, учтите. Мне в "Однажды в Америке" играть некогда.

“На кой хер мне тебя было провоцировать?”, он хочет спросить, но не спрашивает. В этой картине мира мафиози, солдата и прокурора ответ на этот вопрос прост: мы оба существуем, значит, постоянно друг друга пытаемся спровоцировать, укусить, что-то оттяпать, как-то нащупать слабину и вцепиться в нее или создать уязвимость и воспользоваться ею. Тимур Ирекович не говорит, что господину Орландо Торресу стоило бы вести дела не с ним, а с Рождественским, Сен-Жерменом и Уэмурой - вот там бы преуспел со своим мировоззрением. У господина Фаттахова нынче дурное настроение и совершенно неприличное, практически подростковое желание сообщать всем что он думает и прямо так, как думает. Вот господину Кастро сказал уже. Господин Торрес, конечно, не в том положении, чтобы оскорбляться - после всей его эпопеи ему придется слушать и извиняться, но именно поэтому резать правду-матку по его адресу не хочется. Хочется… он пока что сам не знает, чего.

Вызывать заместителя в Москву “обязательно и немедленно” не хочется тоже - но это теперь неизбежно. Подумано - сделано.

- Все так говорят, - тем временем улыбается фирменной американской улыбкой господин Торрес.

Шутит, конечно - но и даёт понять, что услышал, принял к сведению, возможно, учтёт в расчетах.

***

Вадим Габриэлян, по милости господина Кастро, услышавший эту беседу с некоторым отставанием, не произносит и не думает ничего нецензурного. Он уже занят, он потрошит госпожу Смит. Записи, отчеты, подробности. Госпожа Смит не сопротивляется: если Орландо сказал «можно», значит, можно. И потом, ничего такого нет в этой информации. Действует препарат лучше и надежнее серебра, но абсолютным оружием его не назовешь никак. Срабатывает любая защита от контакта с кожей, через несколько минут состав полностью распадается на воду и смесь безобидных веществ.

Габриэлян слушает выводы и продолжает потрошить. В какой-то момент осознает, что почти утратил моторику и внешнюю мимику и плавает по краю броуновского бального мельтешения как зомби. На этой стадии он кладет конец разврату - только случайного дипломатического скандала и недостает чудесному сегодняшнему вечеру, - возвращается в переговорную, включает все слои местной и своей защиты и заказывает себе чаю. Чай - это абсолютная необходимость. Желание кого-нибудь убить - роскошь.

Впрочем, Габриэлян по-прежнему не произносит и не думает ничего лишнего. Он все еще занят. Он отсылает данные Королю – двумя пакетами, о Торресе и убежище, и об оружии. Он звонит по коду, которым не пользовался довольно давно – и будит человека по фамилии Сиверцев. Роняет на него данные, полученные от Смит. Интересуется, не напоминают ли достопочтенному доктору эти препараты кое-что из его собственной биографии. Человек по фамилии Сиверцев, известный в очень узких кругах как «Диан Кехт» и «Доктор Ди», первым делом интересуется, какая вообще может быть аллергия и где эти американцы нашли у перестроенных старше возраста эмансипации иммунную систему или что-нибудь, ее напоминающее? А если нашли – то где их Нобелевка?

Габриэлян занимается текущими оперативными делами, слушает, сам ничего не говорит. Знает, что собеседник тут не требуется и что это бурчание – способ переваривать информацию. Быстро переваривать.

- Нет, - решительно сообщает ему доктор Ди, - на нашей кустарной редьке этот асоциальный ананас вырасти не мог. Во-первых, я когда ушел, я сундучок с собой унес. Во-вторых, даже если они взяли все, что осталось, нашли себе гения, нашли к нему завод… Все равно у этого, что у тебя тут, совершенно другой принцип действия и оно из моего прямо не получается. Я в теории могу себе представить, как можно было выйти на вот такой побочный эффект, но там же было некому захотеть... и вот это точно на коленке не делается. Так что даже и по срокам я бы сказал – не они. Скорее, это кто-то другой шел со мной почти параллельным курсом, а потом свернул в другом месте... – доктор Ди делает очень большую паузу и говорит. – НикПалыч должен это знать.

- Передай. – кивает Габриэлян. Он благодарен за предложение и еще больше за то, что его не стали спрашивать – кто и где. Чего ты не знаешь, того ты не ответишь.

- Ты учти, - говорит Ди, - тут не только принцип работы иной. Тут в основе обратная концепция. Оно вообще не воспроизводится и вне контейнера сразу распадается. В организме, наверное, тоже… распадается. Организм губит не оно само, а ураганная реакция на него. Оружие зауженного поражения. Точечного. Это кто-то другой. Кто-то умный и осторожный. – Еще одна пауза. – Но человек. Варк бы все равно испугался.

- Спасибо. – говорит Габриэлян.

Доктор Ди – прекрасный специалист и в мире вокруг он разбирается лучше многих, потому и ошибок совершил куда меньше, чем мог бы в его обстоятельствах. Но все хорошо и лично знакомые ему перестроенные – сотрудники Здравохраны. И представление о том, чего мог бы испугаться варк, перекошено, увы, в пользу здравого смысла.

Габриэлян отключается и некоторое время смотрит в пространство. Думает: может быть, действительно убить его, дражайшего господина Чашникова, вот прямо сейчас взять и убить, пока из этого рога изобилия что-нибудь еще не вылезло, интересное такое. “Умру ведь от любопытства – что ж он там прячет? Генетику свою подрывную не прячет. «Варкоежку», лося подземного Хийси ему в печенку, всего, полностью, с рогами, он усовершенствовал и не прячет – он ее Торресу на пробу подарил, чтобы тот ее использовал в поле, при совместных действиях со Службой Рецивилизации. Так сказать, стадия клинических исследований на добровольцах, кто напал, тот и доброволец. То есть это не утечка даже, это реклама на весь мир… с последующей, вероятно, попыткой легализации: мол, зачем нам все эти электроды, кислородные камеры, солнце и прочее изуверство, если есть современная медицина? Спрашивается, что ж он сейчас такого ваяет, Франкенштейн наш, что это даже с его точки зрения страшный и опасный секрет? И кстати, отдельный вопрос: если он это вот так тщательно прячет - хочу ли я это знать?”

***

Госпожа Рудницкая обходит зал по широкой дуге, ведущей в итоге к господину Кастро. Со всеми, кто попадается на пути, она обменивается приличествующими репликами: благополучны ли вы, довольны ли вы, хорошо ли проводите время, всем ли прочим гостям вы представлены, не нуждаетесь ли в чем? Это несложное занятие, выполняется практически в автоматическом режиме. Гости должны быть довольны и радостны. Гости-люди должны себя чувствовать достаточно комфортно в обстановке, созданной к удовольствию гостей-старших. Гости-старшие должны себя чувствовать комфортно в обществе друг друга, людей и обслуживающего персонала обоих подвидов. Трех, включая роботехнику. Быть хозяйкой приема - не слишком тяжкий труд, бывает и похуже - но отнюдь не развлечение. Даже когда все настолько скромно, искренне и изящно, как в этот раз.

Быть хозяйкой бала - обязанность, требующая безупречного рабочего настроения и всех ста процентов внимания, посвященных гостям. Со вниманием проблем нет. С настроением уже почти все хорошо. Только где-то внутри еще звенит злая струна. Остальное - вместе с пакетом училищного триллера - в очередной раз забрал Тимур.

Мануэля Кастро госпожа Рудницкая настигает, выслушав похвалы и комплименты живописного и органичного в праздничном ниппонском наряде господина Хатакэямы Цуру. Во время переговоров, в темно-сером официальном костюме господин Хатакэяма был не менее похож на журавля, чем теперь, во всех оттенках и переходах многослойного одеяния. Кланяться так, что благожелательный журавль-оборотень не морщится, она умеет - впрочем, не лучше того, впрочем, нынче это умеет любой школьник в ССН, а товарищ Морозов умеет много, много точнее. Вот пусть он далее господина Хатакэяму и развлекает, тем более, что тому очень приятно, когда человек смотрит на него с искренним восторгом и благоговением, и господин журавль готов долго и профессионально хвалить убранство зала.

- И что это было?! - интересуется она, подходя к Кастро. - Сам ешь этих мирных старателей, а нас не впутывай!

- Извини, - говорит Кастро. - Об этом я подумал позже.

- Ничего себе! О чем же ты думал? - изумляется напоказ и искренне госпожа Рудницкая. Позже он подумал…

- О том, что вам очень нужны некоторые сокращения персонала.

- Я заметила маневр, - улыбается Рудницкая. - Прелестно, не правда ли? Мы с Ханой его докрутим - и сократим. А в Тэндэ не лезь. Пусть Ниппон лезет.

Мануэль Кастро Ренарт смотрит с высоты своего роста, меряет взглядом, светски улыбается. Оценивает подразумеваемые аргументы. С какой стороны к ситуации ни подойди, а выгоднее всего оставить ее ниппонцам. Пусть разбираются. Их будущая провинция - им и порядки наводить. Им, если что, и слыть тиранами и извергами. Кивает.

***

Олег Марченко – и опять без позолоченных усов, что за притча, входит в зал, то есть в космос, то есть в лес, то есть в музыку. Мысленно благодарит родное Училище и всех домашних, и госпожу Рудницкую, нужно ей подарить орхидею, генмодифицированную, хищную, лучше роботизированную, будет секретарем… потому что он не теряет равновесия (почти), не перегревается (почти) и не пьянеет (почти), в общем, много чего не делает – а только впитывает, восхищается и опять люто завидует старшим. Потому что там, где он видит черное безвоздушное пространство и брызги отраженного света – у них, во-первых, все оттенки теплового спектра, отфильтрованные, между прочим – так что им партнеры пространство не «засвечивают», во-вторых, у них и оттенков черного столько, что для них и названий нет, и потом, старшие и в видимом спектре различают куда больше цветов, а в-последних, даже если вживить себе приборы-переводчики, где возьмешь процессор, способный все это обработать в единую картину и не сжечь себя только на этом, а есть же столько других чувств… вот, у дальних столиков компания играет в салонную игру, беседует и все время меняет положение, перестраиваясь под текущую конфигурацию в небе, выдерживая, кажется, масштаб, милая смешная мелочь. Смотрел бы и смотрел.

Олег двигался по наводке, по «поводку», а вокруг него менялись запахи – от чего-то холодного, но как бы нагревающегося, металлического, старого, до почему-то весеннего луга, через который тянулись вдруг острые красные иглы… ягодного вина? композиция «Память о Земле», прочел он. Автор, как ни странно, человек - хотя почему нет? На все это – ложится музыка, та, которую он слышит, и та, что ощущается костями, за пределом слуха. Или не ощущается вообще. Но точно есть. Где-то там, снаружи, натянуты огромные невидимые струны и время от времени их кто-то касается. Или что-то. А вместе с запахом, вместе со звуком его накрывает как облаком, поливает внезапным летним дождем, поднимается приливом в устье реки – чувством. Эхом от гостей, фоном – от тех, кто поддерживает атмосферу.

А еще забавный голодный привкус во рту. Мозг требует, нет, не крови – быстрой глюкозы. Проглотить, заправиться и перерабатывать дальше, и дальше, и дальше.

Потом Олег, наконец, видит цель глазами – и осознает, что позолоченные усы были абсолютной необходимостью, а Габриэлян, конечно, прав – он и до того был перегружен, а новая задача добавила к перегрузке столько, что ему не до ниппонских церемоний, но не менее «конечно» злодей и садист. Потому что Олегу тоже не до ниппонских церемоний. Кстати, когда он спрашивал, почему в родной речи отпечатались не ниппонские церемонии, а китайские, получил ответ «китайские были хуже». Познакомился, убедился, но интернализовать это знание все равно не мог. Нет на свете ничего хуже ниппонских церемоний. Потому что для них – для того, чтобы делать все правильно и так, как надо, нужно сосредоточиться только на них, очистив оперативную часть решительно от всего. То есть, вот от этого… метеоритного дождя сверху, перебора струн справа, щекотного ощущения праздника внутри? Возмутительно.

К группе господина Фаттахова приблизился – по сложной орбите, со всеми подобающими паузами (задержаться на правильной дистанции, подождать, пока заметят), поклонами, извинениями, очень аккуратный, строго одетый, легко, но без небрежности излучающий молодой человек. Воплощение достоинства службы.

Со стороны это напоминает балет – куда менее спонтанный, чем попытки соседей отобразить собою меняющееся звездное небо, но по-своему не менее привлекательный. Молодой человек вовлекается в орбиту господина Фаттахова, потом уже вместе с ним (ибо невместно мелкому небесному телу вести, а крупному – следовать) отдаляется от общей группы, беззвучно что-то сообщает, показывает нечто невидимое, вежливо держа его двумя руками. Этикет СССР равнодушен к таким вещам, но в присутствии ниппонского гостя все, кроме правильной процедуры – немыслимо, не так ли? Затем оба возвращаются в круг, а спустя несколько мгновений господин Фаттахов, вежливо раскланявшись, покидает собеседников – и бальный зал. Оставив молодого человека заполнять образовавшуюся пустоту.

По высоким гостям как бы ниоткуда проходит ветер – господин председатель просит прощения, у господина председателя внезапно и неожиданно возникли очень важные, очень срочные дела в Омске. Связь с событиями предыдущего вечера не озвучена, но откуда-то очевидна всем. Неочевиден пока характер этой связи. Господин Орландо Торрес весело смотрит на госпожу Смит. Быстро это у них, однако. А казалось бы, большая страна…

А Олег Марченко, уже закончив всю – следующую – серию ритуальных приветствий и поклонов, внезапно осознает, на какое место его привели точное следование правилам этикета, принципиальный и демонстративный демократизм нынешнего СССР – и, конечно, мерзкое коварство со стороны Габриэляна. Теперь до конца бала он – официальный представитель принимающей стороны. Поправка. Официальный хозяин бала с принимающей стороны. Обморок. Занавес. Четыре капитана.

***

Несколько позже Олег Марченко думает, что это его нашла в этой жизни личная карма. За жалобы на необходимость развлекать доктора Энгеля. Да это замечательное дело – развлекать доктора Энгеля. Прекрасный, благодарный слушатель и обратная связь от него чудесная: видишь отсутствие выражения? Значит, и реакция нулевая. А тут выражения есть, а вот реакцию по ним понять невозможно совершенно. Ну, вернее, в аппаратной, да вторым рядом к Мелентьеву и Габриэляну можно и в реальном времени, а вот тут, где все и сразу, где еще следить, чтобы тебя ритмом или светом, или запахом не унесло… да даже под обстрелом спокойнее. Под обстрелом, наверное, легче было бы поддерживать разговор правильной сложности и больше шансов не стать полным посмешищем.

А еще он помнит, что там, за пределами космического пузыря – горит, ну совершенно же горит важная, настоящая работа, а он, Олег, тут… танцует и даже не может хлопнуть дверью. Не потому что двери нет, а потому что это тоже работа – и едва ли не важнее всего горящего, взятого вместе. Господин председатель второй раз – первый был в Аахене, на переговорах – оставил за себя человека. Теперь всем видно: это не случайность, не причуды конкретного расклада, не фаворитизм. Это политика. Принцип.

Проблема Олега Марченко в том, что в прошлый раз за Фаттахова оставался Габриэлян. Габриэлян это был, который старше и умнее и в возрасте Олега уже положил недобрый глаз на мировой порядок и строил в его адрес коварные планы. Ему бы и сейчас карты в руки, тем более, что он и на приемах таких сам бывал не раз… и, кстати, они в его пересказе выглядели и более ритуализованно, и менее разумно и сложно, и как-то ближе к ситуации обстрела. Или скорее, пожара в борделе. Или просто…

Там бы он наверное лучше справился. А сейчас ему снова хотелось разделиться на пять Олегов, а лучше – на десять, чтобы впитывать, и слушать, и считать, и говорить, и играть, и понимать собеседников, и делать свою прямую работу, и еще не нестись сквозь это все как белый кролик в судорожном ужасе «опаздываю-опоздаю-уже опоздал вчера», а плыть, осознавая и не упуская ничего, ничего, ничего…

Тут свет еще раз меняется и Олег видит, как по коже госпожи Рудницкой, стоящей слева от него, бежит-течет сложный полудревесный-полуматематический узор. Он быстро отводит глаза – чтобы не потерять равновесие, ставит запись на расшифровку и напоминает себе не забыть посмотреть результат.

Его крайне непринужденно - это очень важно сейчас - берут под руку, и он ощущает, как вся внутренняя вибрация ослабевает, затихает, вовсе исчезает, а на место ей приходит приятное покалывание внутри. Словно он глотнул игристого, бокал с которым откуда-то взялся в правой руке. Олег совершенно уверен, что еще не пил, и бокал полон, а пузырьки все равно растекаются из желудка по сосудам, поднимаются вверх, щекочут горло.

На него поглядывают, но не слишком пристально, скорее с дружелюбным любопытством. Господин Торрес, господин Кастро, господин Хатакэяма. Вся верхушка.

- Ну Олег Игоревич, как самый молодой гость, поделитесь впечатлениями?

Часть Олега рвется так и поступить. Взять – и поделиться. Впечатлениями. Всеми. Спрашиваете – отвечаем. Часть Олега демонстративно удивляется себе же – ну и ну, стоило чуть потрясти и реакции пошли как у тигровой акулы – если что-то наспех проглоченное вдруг не переваривается, так выплюнь его наружу вместе с желудком, осчастливь окрестности. Часть Олега, которая в каком-то другом смысле часть и какого-то другого Олега, счастливая, быстрая и прозрачная, улыбается, слегка подпускает к поверхности весь потоп – и всю жажду:

- Я работал на многих приемах, но они выглядели совсем по-другому. - Вокруг него, так или иначе – представители нового мира, а всем остальным немного пропаганды не повредит.

- Да и ощущались тоже, - с удовольствием подхватывает подачу господин Торрес, верный своему амплуа прямолинейного и откровенного ковбоя.

Господин Хатакэяма очень серьезно кивает - и как-то опять по самому движению видно, что он не пытается сделать хозяевам приятное, вернее, и пытается тоже, но действительно согласен и его радует возможность это продемонстрировать и поблагодарить устроителей - которые наверняка же посмотрят запись - чуть более личным, чуть более непосредственным образом.

- Похоже на Новый Год. - говорит он.

На этой ноте - вернее, через секунду после нее - Олег Марченко испытывает, да, наверное, счастье. Восторг. И приобретает коллекционную историю, которую, увы, нельзя рассказать никому, кроме своих. Но зато они - оценят. Он наблюдает цвет и сливки мировой политики, заговорщиков из заговорщиков и пауков из пауков, политиков, на чьи простейшие телодвижения потребны часы машинного времени - и эти сливки на глазах сбиваются в масло, лихорадочно пытаясь посчитать, что, что, что только что сказал проклятый господин Хатакэяма Цуру, что он имел в виду, как его понимать, что из этого следует - и как бы ему ответить, чтобы не оскорбить... потому что никто из них, даже Яна Борисовна, не ходил в школу и не получал высший балл по предмету "Обычаи народов ССН". В отличие от скромного молодого человека Олега Марченко.

Потому что скромный бывший школьник Олег Марченко знает, что у ниппонцев Новый Год – тоже, как и здесь, праздник Нового Времени – первого января его стали праздновать только после революции Мэйдзи в девятнадцатом веке. Праздник настолько популярный, что даже господин Уэмура не посмел его передвинуть обратно с января на весну, чтобы было правильно и по старине. Разночтения есть - украшают не ёлку, а ветки сосны, запускают воздушных змеев, дарят не только друг другу подарки, но и детям – деньги, гребут к себе граблями удачу… но сходства больше, а главное – это действительно праздник нового времени. 108 ударов колокола – прогнать все старые беды и заботы, встретить первое мгновение нового дня улыбкой, чтобы год так и прошел, нарисовать мечту и загадать желание. Любимого лакомства – столько шариков, сколько тебе в этом году будет лет. Не важно, когда день рождения – время поворачивается в ночь с тридцать первого на первое. Начат новый отсчет.

Так что Олег Марченко, офицер СБ Совета, осознает, какую масштабную похвалу только что услышал, и Олег Марченко, подчиненный товарища Габриэляна и господина Фаттахова, осознает, какую победу может теперь праздновать. Большую часть восторга в ответ на слова господина Хатакэямы он, как хорошо кондиционированный человек, давит, но протекает в ответ через все щели, не сомневаясь, что господину журавлю это приятно - быть понятым, быть услышанным сразу.

Пока Олег совершал эти маневры, оказалось, что к господину журавлю подошел секретарь-человек, к господину Кастро - Кшиштоф Мазур, а к господину Торресу - прекрасная долговязая Джейн Смит, которая как раз может опустить подбородок мастеру на затылок, но слегка стесняется. И все смотрят на него, на Олега - и друг на друга.

- Праздник, - улыбается Олег в ответ.

- Да, в самом деле! - опять подхватывает господин Торрес. - Это все впервые похоже на праздник, а не на состязание.

На этот раз сияет, не особо - ну для нее особо, конечно - сдерживаясь, госпожа Рудницкая. За себя и за всех, кто вложился в этот маленький и скромный по любым меркам, но удивительно настоящий прием.

Потом она смотрит куда-то – очень видно, что не в зал и не в пространство, где летят осколки камня и льда, а куда-то далеко, во времени или в пространстве – и говорит:

- Неужели ты думаешь, что кто-то из них действительно наслаждается всем этим? Они всего лишь пытаются быть еще более бездумными, чем обычно. Быть раскованными и несерьезными. - Олег понял, что Рудницкая что-то читает вслух. - Мне же кажется, что человек может чувствовать себя легко, раскованно и непринужденно, лишь когда осознает свою важность и значимость. Я по-прежнему уверена, что прием должен быть праздником, торжеством, а праздники должны быть у тех, кому есть что праздновать… Зачем мы отдали все это глупцам? Это должно принадлежать нам.

Злое торжество в голосе противоречит словам. Олегу, не опознавшему цитаты, но уже успевшему найти первоисточник, кажется, что последняя фраза теперь должна звучать иначе. Не «это должно принадлежать нам», а «теперь оно снова принадлежит нам».

Сама госпожа Рудницкая слышит уже другое – тихий хруст распространяющихся новостей. Гиперсемантизация в кои-то веки помогла. У всех собравшихся, включая высший уровень, слова «в Омске происходит что-то – и возможно что-то серьезное» ложатся в контекст вечернего недоскандала и нынешних разговоров. Всем интересно, что именно – но никто не беспокоится и уж точно не будет лезть под руку. Более того, для многих знатоков и любителей интриг чрезвычайное происшествие, потребовавшее личного внимания господина председателя, вообще не важно само по себе. Оно не причина – мало есть вещей, которыми перестроенный старше ста не может управлять из бального зала. Оно - повод уйти, оставив вместо себя человека. Сигнал, усиленный и повторенный, населению и аппарату – новый год, порядки новые, карьера и статус больше не оплетены колючей проволокой инициации. Те места, куда люди раньше могли попасть только как обслуга – или перед самой инициацией – теперь открыты им по праву. Расти и войдешь. В кои-то веки правильный слух, правильная глупость. Но где-то трещит лед.

- Хороший праздник, - благосклонно улыбается всем и никому господин Хатакэяма Цуру. – невозможно продлить – и всегда можно устроить снова. Я бесконечно благодарен хозяевам.

Гости обмениваются поклонами и комплиментами. Лис Кастро задерживается возле Рудницкой дольше остальных.

- У стального магната авария на производстве? - спрашивает он с улыбкой.

- Я не в курсе, - совершенно честно отвечает Яна Борисовна, а про себя думает “Тимур не тот персонаж в этой сказке - бери выше, дружочек” - но ни вслух, ни по связи ничего ему не говорит.

Вновь берет Олега под руку и они начинают провожать последних отбывающих гостей.

Глава 12. 17-18 августа 2129 года. Омск и Тара. О последствиях всего описанного ранее

Наталья сказала:

- Что на тебя нашло?

Вопрос законный: их отношения уже лет десять как носили характер скорее платонический. Вернее, рабочий. Вернее, та сумма ощущений, которую испытывают изобретатель и разработчик, делая что-то вместе, внутри общего мира, давно затмила ощущения тела – в одном случае, пригасшие, в другом – слишком сильные, слишком подробные, слишком грубые и громкие. Для перестроенного старше пятидесяти заниматься любовью с человеком – все равно что человеку-эмпату прийти на восточный рынок и снять защиту. Ощущения и правда незабываемые, но эротики в них ни на грош.

Наталья сказала:

- Подожди, ты же что-то придумал? Показывай.

На втором слайде блеск ее глаз сравнялся с его собственным. Потом она подключила свою систему, потом оба нырнули внутрь в программу молекулярной сборки. Дофамин, серотонин, по спирали, как ястреб… говорят, сочинение стихов приносит сравнимое удовольствие, но стихи у Чашникова никогда не получались, в отличие от науки. Вернее – от прикладной науки. Той, где на выходе не формула, а мост, дом, город, программа, пробирка… или, вот как сейчас. Вживляемый модуль. С двумя функциями. Первая отслеживает усилие, прилагаемое к внешнему миру, к партнеру. И пресекает его, блокирует на аппаратном уровне, как только это усилие становится для партнера опасным. Так сказать, аналог мастерской руки на горле. Сказать просто – а вот сделать… правильно послать серию конфликтующих команд, способную на нужное мгновение остановить, «завесить» взрослого перестроенного, не причинив серьезного вреда и не будучи отторгнутой тканями Сантаны – это была задачка и теперь она полностью решена. Чашниковым. А потом оптимизирована. Натальей Новых. А потом еще раз. Вместе.

Но это первая. А есть ещё вторая. На органы чувств перестроенного почти нельзя поставить внутренний фильтр. От них почти ничего нельзя отнять. Зато к ним можно добавить. Виртуальную систему большого объема, которая будет ловить весь массив импульсов и поможет выделять, преобразовывать – в осмысленные изображения, в музыку, в запах, в любые мыслимые сочетания последовательностей, в текучий нехаос… и тем снизить нагрузку. Мозг человека можно обмануть, отвлечь, предложив ему два или три стимула вместо одного. Мозг перестроенного отличается только мощностью, скоростью и тем, что должен обманываться сознательно, но обманываться он может.

Часы спустя – вот он. Маленький черный модуль, позволяющий прикоснуться, слиться – не рискуя ни партнером, ни собой.

Наталья зажмурилась, позволила внешней системе промыть себе глаза, слизнула со щеки соленую каплю, и сказала:

- Ты же это не просто так. Это же как-то связано с тем твоим… делом? - потом улыбнулась. – Ну конечно. Если все прочее у меня восстанавливается, то и это должно было. То-то мне этот мальчик понравился не только как личинка генетика…

А Иван Иванович Чашников смотрел на нее, слушал ее, слышал, вдыхал, чувствовал тепло и думал безумное: «Моя. Не хочу отдавать. Не хочу делить. Раньше хотел и мог, а теперь не могу. Только моя, ничья больше»

Но по порядку.

Если верить всяким писателям, тайгу нужно смотреть осенью, когда она красная, и бурая, и золотая, и прозрачная – это они, писатели, не видели лес летом. Наверное, из-за мошки, гнуса, комаров и всех прочих визитеров, притупляющих чувство прекрасного. Иван Иванович и в человеческой жизни был внимателен и мошке невкусен, но по-настоящему лес оценил уже потом. Когда вернулся. Когда выбрался из степной зоны и увидел, как оно стоит – не рощицами, не скоплениями на пригорках, а от океана до океана, огромное, живое, гудящее, разговаривающее на десятках неизвестных ему, но ощутимых, слышных химических языков, медиаторы, токсины, сигналы благополучия, сигналы бедствия… и это только деревья, а дальше – подлесок, кустарник, травы, фауна. Жизнь, накладывающаяся на жизнь, поглощающая жизнь, порождающая… Позже, когда он вышел на свет, увидел все оттенки зеленого. Так же, слоями. Потом узнал и как они выглядят, когда в лес приходит, например, огонь. Который, впрочем, тоже нужен время от времени…

Вот таким лесом – одновременно зеленым, во все стороны растущим, красным, во все стороны горящим, и черным, сгоревшим – и ощущал себя Иван Иванович Чашников. Голод и несколько неудачных охот добавляли к этому, но не были причиной. Причина лежала где-то в другом месте – или не лежала, а все еще бродила внутри как блуждающий экскаватор, ломала перегородки, давила и перемешивала чувства и аксиомы, меняла мебель и перекраивала созвездия.

Работать не мешало, работать было хорошо. Все административные залежи, конфликты и системные проблемы, в том числе и серьезные, требующие вдумчивого отношения, Чашников стер с лица земли за первые несколько суток. Вопросы, с которыми приходили разработчики, щелкались как орешки. Главный проект не просто сдвинулся с мертвой точки, он пополз к финишу как ледник, стирая ландшафт под собой – и совершенно не спрашивая, на что этот ландшафт был в голове нужен. С верхнего края ледника был виден конец процесса, был виден срок, исчислявшийся не годами, нет. Месяцами. И счет был меньше десяти.

Да, у Чашникова было, что предложить Торресу. Оружие – это даже не приманка, не сыр в мышеловке. Это затравка. Американцы уже применили его в поле, уже попробовали разобрать на части, уже потерпели неудачу, уже вернулись в силах тяжких главных военных лабораторий… вот через недельку скажут лаборатории, что задачка у них не решается – и Экономический совет спросит себя: «а что лежит в загашнике у того, кто отдал нам вот этот секрет бесплатно, на пробу, в качестве тестера? Какое такое сокровище, что его владелец со своего места в СССР просит у нас убежища?» Потом ЭкСовет подумает еще – и спросит у него, у Чашникова. И тогда Иван Иванович ответит: мир без Аахена. Мир без орора. Мир, где не надо стричь всех под одну гребенку.

Нужно было прожить, продержаться эту неделю и какое-то время за ней – и добыть себе безопасность на этот срок. Совершить несколько точных, тактически правильных действий.

Вот о них у Ивана Ивановича думать не получалось. И об Экономическом совете – не получалось. Даже мечтать не выходило толком, о конкретике уже не говоря. Мысли разбегались и все валилось из рук и хвоста. Валилось. У перестроенного. В его возрасте. Он понимал, что это - не обычные предпрыжковая нервозность и тоска, нет. Иван Иванович не хотел прыгать. Не хотел уходить из Омска и Тары – даже на короткое время, даже с тем, чтобы вернуться триумфатором. Он был Омском и Тарой – откуда уйти?

Хуже того, он не помнил – зачем уходить. По-прежнему ненавидел Аахен. По-прежнему боялся его. Но и ненависть, и страх стали какими-то… отдаленными. Будто принадлежали кому-то другому и очень давно. Москвы – опасался. Был все же уверен, что его там как-то поняли, как-то раскусили, хотят устранить – и сделают это, как только он даст им хотя бы тень шанса… Но ощущал их примерно как соседей по Сибири, с которыми – со многими – отношения были никак не лучше. Дело житейское. Ни к чему не повод.

Исчезновение мастера по-прежнему повергало Чашникова в ужас, а вот предпринимать по этому поводу ничего не хотелось вообще. Отворачивало. Хотелось – нырнуть в лабораторию и закрыть крышку. Хотелось – пойти охотиться. На месяц-полтора. Хотелось – улететь в Эрдэнэ и накатить на все южные анклавы уже придуманную, уже разработанную систему быстрой связи. Хотелось – вот прямо сейчас сгонять в Тару, найти Наталью и показать ей черновой вариант последней своей мелкой идеи.

Хотелось – просто стряхнуть все с себя, укрыться одеялом, как даже в детстве никогда не делал, и забыть, что он сейчас – лис, что на него идет охота с гончими, что его дело – петлять и путать следы, сбить их с толку, выигрывать время….

Новости приходили и, казалось, падали в него как в мусорное ведро, смешивались там, не образуя связной картины. Американский демарш плюхнулся туда же, качнув мутную жижу. Торрес не отвечал ни на какие попытки контакта – ни на прямые, ни на косвенные – и понять, что все это значит, было нельзя. По всем временным расчетам выходило, что Экономический совет дал добро на операцию по захвату Флориды через несколько часов после его звонка. Поверить в то, что это – совпадение, Иван Иванович не мог. Вычислить, каким образом он умудрился вызвать такую реакцию – тоже. Потом прояснилась роль Ниппона, потом – что предметом демонстрации и мишенью всеобщих аппетитов является пресловутое Тэндэ (и тут Чашников, как ему показалось, начал что-то понимать), потом обнаружилось, что переговоры по обмену территориями пойдут где? В Москве. Тут у Чашникова состыковалось несколько кусков мусора и он решил, что Торрес, вероятно, как-то истолковал их разговор в свете своих собственных горящих проблем и принял за руководство к действию.

Но мусор все-таки как-то взаимодействовал между собой, в ведре потихоньку зародилась собственная жизнь, и с Фаттаховым Иван Иванович поговорил на удивление для себя дельно и не испытывая никаких недобрых чувств, кроме общего и давнего безадресного раздражения: опять большие господа лезут в наши дела, совершенно не зная броду. Новые обстоятельства, впрочем, требовали большой и срочной инженерной и административной работы, он поднял штаб и нырнул сам. Попутно порадовался, что не смог достучаться до Торреса – а то наверняка сказал бы ему много лишнего.

И вот здесь, и вот тут, и вот час или два спустя – чувство времени пропало и потом не сразу вернулось – он понял, к чему была вся предыдущая тоска, все гриппозные метания, ненавистная тупость, неспособность, невозможность разговаривать даже с самыми близкими, неузнавание, туман… Потому что он развернул лист и увидел, как из старой транспортной разработки, не имеющей отношения ни к химии, ни к медицине, медленно проступает она. Огромная, сложная, разлапистая как та самая транспортная схема. Молекула.

То, чем, оказывается, был занят его мозг, то, из-за чего он не отзывался ни на приказы, ни на призывы, ни на мольбы хозяина. И правильно делал. Она владела им, хотя он еще не знал о ней.

Иван зарисовал ее на столе почти механически, не отрывая взгляда, не надеясь на память перестроенного. Молекула была чудом, а с чудесами происходят… всякие чудеса. Вдруг он спит, и она ему приснилась. Вдруг он ее забудет.

Хотя забыть такое он и человеком бы не забыл. Несмотря на жуткий плетеный вид, она, его дама, его королева, обладала внутренней логикой, ритмом, понятным любому химику. Безобидная, ни с чем в человеческом организме не реагирующая связка, позволяющая… позволяющая взять то, что они с Натальей уже сделали, и превратить сложную операцию ручной сборки и подгонки – в штамповку. Он ошибся, оценивая сроки под “Лист-второй”. Он ошибся, думая, что ему необходим Торрес и мощности Торреса. Теперь это не восемь-девять месяцев и дорого. Это плюс-минус месяц работы и дешево. Ну еще сколько-то на отладку, на поимку всех мыслимых и немыслимых аллергий, затыков, несовместимостей.

Но вот оно. Абсолютное оружие против высоких господ и их господского Аахена. От него нельзя защититься, его не получится нейтрализовать и, главное - им невозможно злоупотребить. Точно как заказывали. По спецификации.

Иван Иванович смеется, и знает, что его счастье передается всем в здании – но не мешает, а только подталкивает работать дальше, работать лучше.

Подумать только, из какой ерунды… просто в один прекрасный день Чашников заметил, что у него внезапно появился новый конкурент.

Вернее – исходно дело было как. С Александром Сиверцевым по прозвищу «Ди» Иван Иванович прекрасно сработался и мечтал, по окончании проекта и решении всех муторных политических дел, перетащить доктора к себе в Тару и создать под него отдельное направление. А что Коваленко, косный и старомодный нечеловек, этого не сделал – так сам же и виноват. Сработались и спелись чудно – Сиверцев не только вакцины улучшал, но и в проект со вживленными устройствами включился с полной самоотдачей, поскольку – уже для собственной надобности – живо интересовался физиологией перестроенных и всем, что в ней могло пойти не так.

Переходники для вживленной техники потихоньку обучались взаимодействовать с нервной системой перестроенных, отчеты по попыткам создать точечное оружие шли – внятные, но лишенные ключевых подробностей… и тут случился абсурд. По мере освоения, земли Тэндэ становились все менее привлекательными для мелких бандитов, и все более – для серьезных налетчиков. Территория большая, населения мало, все не прикроешь, а ценности теперь есть. В общем, пришли хорошо организованные хунхузы с юга, через реку, рудовозы их интересовали, медицина, техника ну и рабы, как всегда. И лабораторная машина угодила как раз под налет - на открытой местности. А у хунхузов же соображения порой никакого. Видят незнакомый вид транспорта, открывают огонь на всякий случай. Из чего есть. Был – миномет.

Иван Иванович от такого описания инцидента только каркнул коротко. Явно эту историю неместный кто-то сочинял. И для неместных же – видимо, рассчитывая, что «Справедливость» тут люди новые и про южных бандитов любой глупости поверят. Это чтобы первые на свете людокрады и людоловы при виде потенциальной добычи били на поражение? Не бывает. Так что «Справедливости» он выразил соболезнования и подтвердил, что договор о доле останется в силе.

Сам же случай отправил к Новых – выясни, Денис, кому обязаны. Денис поехал, разобрал инцидент на молекулы, и пришел к выводу, что исходно планировалась, конечно, попытка похищения, но Сиверцев с его опытом всяческого фронтира оказал слишком толковое сопротивление и попытался даже вызвать подмогу, а поскольку с севера приближались беспилотники НС, которых вся округа была уже приучена бояться, то хунхузов перемкнуло и они действительно шарахнули по объекту всем, чем есть – и рванули на свою сторону, но недостаточно быстро, техника их догнала. А сами визитеры не отсюда, а базировались много западней, но известны были тем, что готовы путешествовать, честны в сделках и хорошо ловят мелкие ценные грузы. Посредник, нанимавший их вслепую, несколько раз брал заказы у Иркутска – а Иркутск, представьте себе, пытается скопировать нашу последнюю энцефалитную вакцину, и орорную тоже, ну надо же, какое совпадение…

Чашников выводы выслушал и сказал Денису потихоньку искать дальше - сам же положил припомнить это дело Анне Валерьяновне при подходящем случае.

На том техническое сотрудничество между Тэндэ и Омском сократилось в объеме и подупало качеством, потому что уцелевшие наследники Сиверцева были, конечно, специалистами грамотными и хорошей выучки, но трубою сильно пониже… впрочем, пользу приносили честно.

Ну а где-то год спустя завелся у Омска мелкий, но стабильный конкурент, что само по себе дорогого стоило. Это в южной-то Сибири и ее зафронтирье, на давным-давно расчерченной территории, где жульё, торгующее поддельным женьшенем, и то известно наперечет. И вот посреди этой по миллиметру поделенной и расчерченной карты кто-то очень желающий остаться неизвестным, поставлял разрозненными партиями дешевый биотех, лекарственные депо и вакцины ярко выраженного кустарного производства, но неожиданно достойного качества. Характер контрафактного товара говорил о том, что у создателей – хорошие головы, отличные руки, позволяющие получать стабильный результат черт знает на чем и довольно посредственного качества мощности. Ремесленные. Сочетание для Сибири странное.

Еще более странным было то, что и головы, и руки были чужими. Манера думать и рабочий почерк не походили ни на ниппонские, ни на европейские образцы. Как с луны упали. Составляющие свои пришельцы частью делали сами, частью покупали базовое, а частью – вот это наглость, вот это пасть – затоваривались у него. Иван Иванович восхитился и немедленно принял меры. Только горожанин может считать, что его в глуши не найдешь по молекулярному следу - волки, куницы и даже растения успешно делают это десятки тысяч лет. А уж отыскать собственный препарат, своими руками сконструированный… Иван Иванович (не сам конечно) прошел по цепочке сборщиков-«росянок» и с немалым удивлением обнаружил на дальнем ее конце конфедератов из Тэндэ.

Удивился. Ну допустим, осваиваемый регион – такое дело, что любые деньги и любой биотех сожрет и в десять раз больше попросит – но если с ним же сотрудничающей лаборатории на какие-то разработки бюджета не хватает, так попросили бы. Какие уж тайны – если даже про оружие рассказали… или там что-то более серьезное заварилось? Но какое же серьезное, без Сиверцева?

Чашников подумал – и не стал Дениса Новых к делу подключать, потому что не представлял, что найдет, и, соответственно, не знал, может ли оно храниться в голове, куда имеет доступ Аркадий Петрович Волков.

Глаза и уши среди местного населения – и местного самоуправления – у Чашникова имелись с самого начала, и неплохие, так что, взявшись искать по правильному адресу, производственную базу определили быстро. Разработчиков нашли с воздуха, зафиксировали, установили… устанавливали очень аккуратно, очень вразбивку и через двадцатые руки – «Небесная справедливость» все-таки замешана, не кто-нибудь. Мало ли какой след могли оставить эти самые разработчики в ЕРФ или Европе, мало ли кто мог сейчас сидеть в засаде и смотреть – не пойдет ли какой неосторожный дурак по этому следу.

Иван Иванович сел на засидку и затаился, крайне осторожно нащупывая, что же там варится и парится в горшочках, помимо его собственных заказов и конкурентоспособной продукции. По капельке, по жучку на оборудовании, по маркеру, по метке на сырье просочился к ним на производство. Закрывались они отлично - и все же недостаточно хорошо. Мешала базовая идея: “кто же нас в этом захолустье заметит, тигры, что ли?”

Тактика сработала. Из лаборатории капало, капало - и натекло потихонечку странное. Был некий постоянный предмет работы, никак не поступавший наружу. Варили маленькими партиями и не отгружали. Варили и утилизировали. Меняли рецептуру. Жгли очень много энергии на разработки: информационных клопов и клещей Чашников сажал осторожно, в каналы данных совать их не рисковал, а вот потребление питания системами мониторил. Со смертью Сиверцева работы в сфере R&D явно не остановились. А отчет они давали, судя по коммуникациям, только самой-самой верхушке “Небесной справедливости”, что уже никак не было тождественно “свободному поселению Тэндэ”, и в этот тесный круг Иван Иванович вползти никак не смог бы.

В принципе, Иван Иванович мог бы, как покровитель, обидеться и всю эту жульническую халабуду разнести к известной матери, а разработчиков забрать к себе и выпотрошить. Был бы в своем праве - потому как не пришли и не спросили разрешения на свою мелочную торговлю - и дело было не только в обидах хана, но еще и в элементарной безопасности всего проекта. Мог бы Иван Иванович на них еще и в Москву в известный кабинет, известному человеку нажаловаться. Мог бы, а вместо этого залез к ним в окно. Многие хорошие вещи в его жизни начинались с таких спонтанных выходок. Эта оказалась одной из них.

И вообще, было у Ивана Ивановича убеждение, что его там ждут. Так и оказалось. Ждали. В последние дни, можно сказать, приглашали. Хозяева лаборатории и заводика, неприлично молодая пара, при его появлении и не подумали сбежать, задействовав охранные системы, как – по логике – должны были.

Мысль Чашникова была проста, как все по-настоящему действенные вещи: у них убили их главного. Не просто товарища, не просто коллегу – научного руководителя у них убили, ведущего разработчика. И теперь они сидят здесь посреди леса в полном научном одиночестве. Это и по производству видно, и по всему прочему: работа, которую ведут распределенные лаборатории, общаясь между собой, выглядит иначе, право, Чашникову ли не знать? Так что они, бедняги, завязли, у них не ладится проект, вероятно, новая итерация того самого, ключевого, ради которого все. А им уже несколько месяцев просто не с кем, не с кем, не с кем об этом поговорить. И тут к ним на запах заходит специалист… Причем, специалист-производственник.

Так что Иван Иванович – после серии подобающих угроз, призванных объяснить серьезность положения – просто поинтересовался у них, что за хамский белок они пытаются произвести в зоне его влияния, практически на его территории и точно на его собственные, а частично и на украденные у него, деньги. На что он годен, этот неклеящийся белок, и стоит ли он того, чтобы так долго его клеить по такой цене?

Угадал Чашников верно. Потому что контрабандисты и контрафакторы немного испугались, чуть смутились – но сразу очень радостно заявили, что если он тут попробует сделать хотя бы десятую долю обещанного, они выльют ему на голову эту свою разработку, вот прямо наливом из сосуда, и он очень интенсивно познакомится с тем, что именно она делает. Удовлетворит, так сказать, любопытство. Напоследок.

Да, есть, есть такое свойство у Сибири и особенно, некоторых ее мест – там даже варнак, вывалившийся на тебя с намерением убить, может быть ценен, в первую очередь, не как пища и источник полезных мелочей, а как существо, способное к общению, и знающее новости…

В общем, деловой разговор завязался – и часа с его начала не прошло, как Иван Иванович (в ту пору еще не имевший хвоста) сидел на лабораторном столе, пил бесполезную для него, но очень вкусную настойку на лимоннике и слушал – и смотрел – горестную повесть о волшебном токсине, вызывающем у человека разве что легкое раздражение слизистой, а вот у перестроенных – убийственную в прямом смысле слова аллергию. Прямо как серебро, только лучше. Одна проблема - не желает варковский организм его внутрь пускать. Токсин-то действует, проверено, но только если в нем буквально купать. Долго. Или инъекцию делать. То есть, получается, что идея богатая, но в смысле практического применения огнемет пока и удобнее, и дешевле. Горе такое.

Тут Чашникова варковское внутреннее устройство не упасло и лимонником он все-таки подавился – впервые за последние несколько десятилетий. Спасибо, что со стола не упал.

Это что же получается: треклятая проказа не уникальное исключение из правила, а просто редкое правило? Получается, пробил-таки Сиверцев стенку? Перестроенные все-таки болеют? Да еще и могут от болезней умирать? В теории, ничего нелогичного и невозможного в этом нет, кластеры Сантаны на нас не с луны упали, а в той же биосфере завелись, а если упали, то давно, и давно встроились, значит, по идее, подвержены чему-то, но вот чтобы так?

Нет, ответили ему грустно на почти нецензурное его изумление, не болеют перестроенные. Не хотят. А токсин – искусственный, производная от другого искусственного же конструкта, и в организм высоких господ не желает впихиваться никак.

Иван Иванович сообщил собеседникам, что господа все в Аахене – и потребовал все еще раз и подробно.

В общем, по результатам беседы, молодые люди остались с парочкой новых соображений о том, как скормить организму несговорчивый токсин, и обещанием подогнать еще, подробной инструкцией: как высаживать маскировочный лес, за которым не будет видно их химических деревьев, как настраивать фильтры и сенсоры, как определять присутствие «молчащих» сборщиков молекул (потому что Иван Иванович Чашников в Сибири не один) и что этим сборщикам подбрасывать; и ядовитым объяснением, что хунхузы, которые просто так, по глупости, погубят ценный автомобиль с неизвестным, но наверняка полезным грузом, и точно ценным потенциальным рабом, в сибирской природе не встречаются – а значит дуэту следует быть аккуратней, чтобы не пытались их угнать следом за начальником. Еще они остались с собственными жизнями и свободой, что, между прочим, было проявлением щедрости невиданной – по любым меркам. Но Иван Иванович Чашников вырос на омском нефтеперерабатывающем и тех, с кем успел поработать, не убивал без крайне веской отдельной на то причины.

Сам Иван Иванович унес торбу сплетен и страхов насчет «Небесной справедливости» и самого страшного человека на свете – полковника Габриэляна, какового следовало опасаться везде, всегда и всем; перевернутое представление о устройстве мира, человека и особенно человека перестроенного; массу идей – быстро пристроенных в ту же самую вживляемую технику; убеждение, что этой паре можно давать задания посложнее предыдущих; естественно, саму идею токсина и оружия… и тоненькую ниточку ограниченного доступа в лабораторную систему – потому что не ходить же ему каждый раз через окно. Что он способен сделать с этим доступом, Чашников новым коллегам милосердно не рассказал. Денису он сказал, что договорился и взял откупного технологиями. Даже не соврал. Знать о том, что за технологии, птенцу Волкова было совсем не нужно.

На то, чтобы добраться до рабочих дневников Сиверцева, и потихоньку утащить, не потревожив новых владельцев, у Чашникова ушло больше двух месяцев. На то, чтобы разобраться с этими архивами, и впасть в ужас от увиденного: в основе дельной и контролируемой идеи с токсином лежала попытка создать оружие массового варкопоражения на микобактериальной основе, к счастью, похороненная самими создателями, – полторы недели. На то, чтобы прийти в себя и заново разобрать весь архив по молекулам – еще неделя.

В конце этой третьей недели Чашников в сотый раз перечитал отчет о невольном эксперименте на здоровом недобровольце – одни во время опыта на каком-то диком варке пролили состав, другие вляпались в состав и легко заболели. По результатам лечения дотошный и скрупулезно следующий вызубренным в Здравохране протоколам и процедурам Сиверцев заполнил стандартную форму Здравохраны, и потом ее надлежащим образом пополнял с соответствующим временным шагом. А всего таких случаев было четыре, на три заражения, и судя по шифрам - тремя разными формами того оружия.

Перечитал - и увидел, как над заливом в его голове встает огромное рыжее триумфальное солнце. Они были молодцы, эти беглые медики из Здравохраны, они были больше чем гении, когда втроем. Но Сиверцев погиб, а эти двое слишком увлеклись одной конкретной идеей и проблемами с ней и не заметили другую. Пропустили. Вторичные данные говорили сами за себя. Никто из них все эти месяцы не пересматривал отчет дальше заглавия – там не было ничего для них интересного. Отрицательных последствий для людей нет – и отлично. Безопасно, безопасно, безопасно.

Чашников смотрел на экран и видел победу. Свободу он видел. Полночь, которая, наконец, закончится. Совсем. Не сегодня – ему предстояло еще определить, какую именно итерацию какого именно вещества они тогда так удачно пролили, какая часть была рабочей, как ее выделить. Нет, не сегодня, не завтра даже, но послезавтра – обязательно. Если он доживет...

Пока Иван Иванович ехал в Тару, ему поначалу думалось об идее, которую он хотел обкатать с Натальей, но в мысли вклинивалось лишнее. Вспоминалось, как они встретились на пустоватом научном мероприятии, которое он посещал в поисках вдохновения, ничего интересного по своим разработкам не нашел, а нашел ее - человека, устроенного так, как, казалось бы, не бывает. Женщину с шаровой молнией внутри. Как с первого же разговора увидел сквозь телесную оболочку раскаленную радугу, плазму, сияющее пламя. Как говорил всем, что хочет присвоить интеллектуальный и промышленный потенциал, и конечно же, хотел - но не затем, по правде говоря, украл. Не за то. Если бы она загоралась вот так в ответ на чтение детских книжек вслух, он бы ей детские книжки читал. Вслух, с выражением. Он просто прикасался к ней, слегка подталкивал - и она откликалась так, что он себя уже ни на каком свете не находил. Растворялся, рассыпался залпом праздничного салюта по небу, утрачивал всякий контроль. Хотел невозможного: оставить ее снаружи, чтобы пламя грело и обжигало, и присвоить, окончательно, всосать в себя, поглотить навсегда.

Если бы не мастер, он бы ее тогда попытался инициировать и наверняка убил бы. Мастер, уже теряя власть над ним, Ивана не щадил. Брал на поводок так, словно хотел удавить. Пока еще непререкаемое “Нет!” лупило серебряной плетью, резало солнечным лучом. Останавливало на грани, пока он сам не согласился, не смирился, не начал бояться за нее. Мастер отчего-то был уверен, что Наталья не переживет - или не останется собой. В промежутках между такими слияниями на краю пропасти Наталья говорила, что не хотела бы, не сейчас и в ближайшие пятьдесят лет точно, потому что на кой ей все эти ограничения и сложности, и еще непонятно, во что переродится нервная система и что от прежней личности останется. Но Чашников-то знал, что она сопротивляться не станет. Легко было ее увлечь. Не сложнее, чем украсть. Не сложнее, чем в первый раз заняться любовью. С ней все было так - опасно легко, быстро, непрочно.

Вспоминал все это, пока ехал, и вспоминал так же упрямо и самозабвенно, как когда-то целовал ее и впитывал своей кожей пот ее кожи - и вместо всякого разумного обсуждения идей, вместо обмена новостями сказал лабораторным малькам, которых едва различал уже - искры из глаз сыпались, “Пошли отсюда вон - и дверь прикройте!”. Сгреб Наталью в охапку, и там же и отлюбил как в прежние дни.

***

Михаил Менделевич Винницкий, рабочий псевдоним «Король», несмотря на внешность, костюмы и манеры, умел очень качественно растворяться в воздухе, прямо на месте – и делал это лучше многих. Его отсутствие убеждало не только людей, но порой и старших. Поэтому в число лаборантов, которых буквально вытолкнули волной из помещения, он не вошел. Но вышел. Тихо и аккуратно, потому что все остальное было бы, во первых, полным хамством по отношению к Наталье Александровне, а во-вторых, самоубийством.

Вышел, прошел коридор насквозь, краем уха отмечая тихую брань, треск, хруст и прочие звуки, обычно сопровождающие ситуацию класса «все из рук валится». Дошел до стеклянного глаза наружу, аккуратно снял с себя легкую тень господина Кисейных – именно его личность первой легла под руку… но, видимо, снял не полностью, потому что вместо всего, просившегося на язык, сказал:

- Ничего себе.

Прямо перед окном, на открытом пространстве, в пятне солнечного света упоенно спаривались кроты.

Идти дальше не имело смысла. Покидать здание не имело смысла. Зона поражения, кажется, простиралась до самой реки… чего, между прочим, в этом возрасте еще не положено. А любить женщин в этом возрасте уже не положено. Расскажите это Ивану Ивановичу, если сможете.

Дошел до столовой. Из малочленораздельных лаборантских и исследовательских звуков уловил, что это все еще ничего, а вот дойдут они, которые там, в лаборатории, до того открытия, с которым Чашникова сюда и принесло, вот тут станет не пройти, не пролечь и не про… и лучше не сопротивляться - тем более, что было бы чему.

Быт, в общем, происходил. Рутина. Не слишком частая, кажется, не вполне всем привычная, но все же рутина. Знакомая. Радости труда и творческой жизни.

Король стоял, уперев ребро ладони в очень холодную стену, думал, как сделать еще пять шагов и налить себе чаю. Он уже давно отпустил защиту, но страсть проходила там, выше, и любовь проходила там, выше, и поиск, а здесь, внутри был черный обгоревший лес и еще где-то далеко, недостаточно далеко, стучали по рельсам колеса. На расстоянии, но все ближе. Лес и звук взялись оттуда же, откуда ребро ладони на стене и ощущение сбитого равновесия из-за отсутствия хвоста. Уверенность, что все это закончится очень плохо, очень плохо и очень скоро, была, кажется… разделенной. Чашниковской и его собственной.

А вот плакать хотелось только Михаилу Винницкому. Лично ему. Единственному в этом здании.

***

- И чем ты тут занимался, скотина?! К моей жене клеился, это я в курсе, а в остальное время?

Мимо Короля пролетает упаковка пробирок. За ней - термокружка, вот это уже серьезнее, судя по звуку, с которым она пробивает стену над левым плечом Винницкого. За ней - знаменитый омский кедровый карандаш, который в эту стену впивается как дротик.

Главное в этом положении - замереть и не шевелиться совсем, пока хан Омска изволит играть в Вильгельма Телля. Потому что предметы он мечет намеренно мимо, на устрашение, но если дернуться, то чайник, ложка или колба, снаряды простые и ничем, кроме ньютоновских сил не управляемые, траекторию сменить не смогут. Уворачиваться Королю не хочется. С обвинениями насчет жены и безделья он не согласен, но результата это не отменяет. Результат его работы - полный провал.

Его, Михаила Винницкого, высокопоставленного офицера СБ Совета, обвели вокруг пальца. Обвели люди, конечно, очень талантливые и способные на самые разнообразные выходки, но до сих пор таких провалов с Королем не случалось.

Первая партия по многократно обговоренному со “Справедливостью” списку на процедуры не приехала. Пообещали, все обсудили, расписание составили, контрольные точки установили, сотрудничали до последнего момента - и вот, извольте видеть, три человека, и из них только один, прописью, о-дин нужный. В нагрузку один представитель администрации Тэндэ, до которой вообще нет дела никому, кроме Сергея Эдуардовича с его пропагандой, и одна совершенно безупречная гражданка ЕРФ, сбежавшая за фронтир, что, конечно, большая глупость, но совершенно неподсудная. А все те, кто должен был явиться сейчас - развернулись по дороге, выслушав передачу Александра Крука, а все остальные по списку, надо понимать, и вовсе разбежались в сотне разных направлений.

Вот Иван Иванович и кидается чем под руку попало. Имеет и право, и повод.

Хотя, конечно, степень в которой господин Чашников устранился от решения ситуации, порученного ему, говорила об обратном: не имеет ни права, ни повода. Не сделал ровным счетом ничего. Скорее, наоборот. Пару раз поначалу встрял в коммуникации с Тэндэ и добавил туда истерии, паранойи и оснований для скоропалительных выводов. Сперва сообщил, что на “Небесную справедливость” положил глаз господин Кастро и явно хочет стать их новым покровителем, а после убийства Карбини еще и поведал, что ситуация ухудшается на глазах, и если они не будут сотрудничать, то их со спутников идентифицируют и по старинке, дронами, истребят. Хорошо, если не со всеми окружающими, но это как повезет, смотря кто работать будет. Если со стороны Ниппона, то можно рассчитывать на сравнительную точность, а если со стороны противников господина Кастро - то скорее на ковровую бомбардировку, все равно же земли формально ничьи и не входят ни в состав ССН, ни в состав зон рецивилизации. Сфера интересов Техносферы Ниппон - слишком хилый статус, чтобы защитить от зачистки по худшему сценарию.

После такого бенефиса очень плохого полицейского из нуара 20 века Королю было очень, очень трудно работать хорошим, никто ему не верил - и не оставляла его мысль, что Иван Иванович все это нарочно. О настроениях, которые преобладали в Тэндэ в последние полгода, он знал практически все.

Но. Даже если вычесть господина Чашникова, чтоб ему сделаться театральной люстрой и днем висеть, а ночью – гореть, что, не понимал Король, как треклятая «Справедливость» отреагирует на все эти внешние маневры? Отлично он понимал. Кое-что даже в отчеты не включал, как самоочевидное. Думал, что, как расклад ни поверни, а ведь буквально свет клином сошелся на Тэндэ и на этих людях? Думал…

Про Клаву сообразил, что жажда мести велика и обильна, компромата много, воображение богатое и где-то как-то это обязательно выстрелит по той же Тэндэ – и мы не предотвратим, что хочешь делай, а не предотвратим, потому что пуля дырочку всегда найдет? Сообразил. И что? И ничего. Вместо того, чтобы ну хотя бы с того пятнадцатого числа объяснить всем, что поздно было – вчера, а сегодня уже гангрена, чтобы форсировать операцию, ну хоть спровоцировав внутренний конфликт, ну хоть подкинув дезу, ну хоть как-то, он, Король, байдаки бил. Да, сделал кучу всего полезного в смысле организации – но вот это как раз могло ждать, перебились бы на честном слове и изоленте хотя бы с первыми десятью операциями, хотя бы с верхушкой…

Потому что вот сейчас приехали три человека, устраивать скандал им, подлецам и предателям – и что Король может им сказать? Если этого подонка Новых (простите, Наталья Александровна) действительно взяли на работу куда? – в Службу Рецивилизации. Кем? - заместителем по Восточной Сибири. Чьим? – госпожи Рудницкой. А про госпожу Рудницкую, господина Фаттахова, господина Кастро и товарища Габриэляна разве что романов еще не пишут. Песни точно поют. Взяли на такую работу – по местной мерке, считай, приняли в семью. А он со служебной почты подрывные листочки шлет.

Кто здесь поверит, что это был Денис Новых, гад стохастический, с непредсказуемо дурацкой личной инициативой, а СБ Совета всю ситуацию просто зевнула из-за встречи в верхах и цейтнота? Кто – если самому Королю трудно себе представить, что госпожа Рудницкая, которой было резко отказано в аппетитах, вот так просто согласилась, и оставила мысль изгнать тэндинских партизан, и пошла себе, солнцем палима? Куда вероятней, что приют Денису Новых она дала, ожидая от него именно этих действий. Громко ожидая. Но Король-то хотя бы знает, что у Габриэляна доли секунды свободной не было, чтобы всю эту служебную переписку вовремя заметить и пресечь. А кто, кроме него, здесь поверит в то, что Вадим Арович Габриэлян что-либо способен прощелкать клювом, а не организовал сам, заранее и на годы вперед…

Никто не поверит, с грустью констатирует Король. Всем телом ощущает – не поверят. Тем более, что про то, что на той пресловутой платформе отметилась в одной из итераций именно «Небесная справедливость», а не китайское христианское подполье, не знал вообще никто из посторонних. Даже господин Уэмура, потому что если бы он знал, никогда бы он на эту платформу не сунулся. Не по суеверию, а потому что никто не даст гарантии, что многочисленные инспекции нашли и вычистили совершенно все закладки до единой. Король подозревает, что и Тюлькин ничего, на самом деле, не знал, а данные из головы выдумал, чтобы красивей легло. Хотя мог и знать: работал в регионе и мало ли кто с ним на свою голову слишком откровенно поговорил? Но так или иначе, убедить руководство НС, что их не пытаются спровоцировать и истребить, после передачи Крука и воплей “Шэмрока” стало неподъемной задачей. Все потому, что Михаил Менделевич Винницкий не сделал свою работу как положено.

На месте Ивана Ивановича, Король бы, пожалуй, тоже мог начать бросаться предметами от одного вида этой делегации. И не особенно старался бы промахнуться. Чашников промахивался. И вообще – Король пошевелил своей тенью, опирающейся на стену – хан Омский был зол, но как-то непропорционально зол. Непропорционально мало. Зол, напуган, раздражен, расстроен, лихорадочен, кажется, дезориентирован – у половины здания, наверное, опять все из рук валится – но все не по ситуации, не по погоде.

Король пытается понять, когда же на этом столе закончатся предметы – и думает, что на месте Чашникова он бы бегал по потолку при одной мысли об этой эталонной волковской ошибке, Денисе Новых… и том, что сей господин способен рассказать своим новым покровителям, раз уж забросил чепец за мельницу и предал патрона в такой мере и степени. Буквально посредством желтой прессы продал. А если вдруг не предал, если это все часть какой-то очередной затеи, то по потолку следовало бы бегать Чашникову все равно. Для маскировки. А Чашников что? А Чашников опять промахнулся.

- Займи их теперь чем хочешь. Хоть игрой в крестики-нолики. Мне подумать нужно. – вдруг сказал Чашников, посмотрел внимательно и добавил: - Что непонятно? – а потом во всю мощь перестроенных легких: - Воооон!

Пластик хрустнул, стены дрогнули, барабанные перепонки сказали что-то нецензурное, а дверь распахнулась сама собой, хотя, конечно, повиновалась она не реву, а интерфейсу. О том, что реверберация сделала с давешними кротами, думать не хотелось. День у них явно не задался. А еще Король унес на дальнейшее обдумывание одну простую мысль: все это время, несмотря на все «клеиться к жене», несмотря на все тяжелые предметы, злые мысли и очень адресное раздражение, он не ощущал никакой опасности лично для себя. Ни малейшей.

Сигнал от Фаттахова застает Ивана Ивановича Чашникова буквально в воздухе. То есть, физически хозяин Омска и Тары никуда не летит – некуда, незачем и не нужно. А вот во всех прочих отношениях он подвешен между небом и землей как пресловутый гроб Магомета и растянут разностремительными силами.

С одной стороны, есть молекула, есть Наталья, предварительный план работ – и прикидки, какие проекты, разработки, производства свернуть, отложить, сбросить, чтобы при первых же признаках настоящего, твердого успеха переориентировать все на новый продукт – сначала на испытания, а потом… С другой, есть штаб и есть работа по соглашению – и уже пятое или шестое аккуратное приглашение вернуться в столицу ханства или хотя бы на полномерный канал в реальном времени, а то от союзных соседей пошли какие-то странные сигналы и телодвижения, а от враждебных - очевидно враждебные, и не вполне понятно, что это все значит, а дипломатия, все-таки, ханское дело.

С третьей, из головы нейдет Денис и собственное невесть откуда взявшееся твердое убеждение, что вызывать его по самому безопасному, самому надежному каналу и спрашивать, что это такое было – не надо. Не надо, несмотря на Наталью, несмотря на семью Дениса, оставшуюся в Омске, всю, кроме одной дочери. Несмотря на то, что поганый этот демарш с платформами уже обошелся Чашникову дорого, а может обойтись еще дороже… Насколько высоки ставки, Денис, конечно, понимать не мог. Но вот об американцах, Ниппоне, соглашении и том, какую бомбу вероятное участие в убийстве господина Уэмуры, разглашенное вот так, походя, подложит под Чашникова лично, он знал. Как правая рука Чашникова знал, и как новый заместитель Рудницкой по Восточной Сибири – непременно же знал…

Четвертая мысль – о партизанах. В этих обстоятельствах то, что они пошли разбегаться как тараканы, возможно, не подвох, а подарок судьбы лично Ивану Ивановичу. Повод сидеть здесь и «искать» их с применением всей современной техники. Поручили же. Тянуть время. Непонятно только было, удастся ли ли протянуть целый месяц. До готовой продукции меньше по всем прикидкам не получалось никак. Попробовать можно. Сначала предлоги и отговорки будут работать, потом пусть гневаются, ругаются, пишут ультиматумы, пытаются свергнуть изнутри, прощупать извне… сколько-то на этом можно отыграть, но достаточно ли?

В общем, гроб магометов никак не мог выбрать направление – и механически отвечает на вызов. Лицо дражайшего Тимура Ирековича вызывает желание сказать, что здесь никого нет дома – и вырубить все системы дальней связи на десять километров от лабораторного комплекса.

"Приказываю вам незамедлительно вернуться в Москву" – и все. И не ответишь даже «с вами разговаривает автоответчик».

У Ивана Ивановича нет никаких иллюзий: его предыдущие расчеты – на медленный танец, потом политическое прощупывание, потом аккуратное военное проникновение (а у него найдется что противопоставить и людям, и особенно перестроенным) только что пошли прахом. Тимур Ирекович рассердился – и если его воля не будет исполнена, просто придет завтра. Ну послезавтра или дня через два. Один, как приходил в разные городцы и укрепрайоны на Урале. Но скорее – с семьей. Любимая новая аэрозоль тут может и не помочь - чтобы покрыть того же Фаттахова аллергенной взвесью, ею нужно сначала в него попасть…

Он вспоминает, как в самом начале, в июле спросил у господина председателя, правдивы ли слухи, что тот способен обогнать снаряд гранатомета? Тимур Ирекович посмотрел на него… наверное, с настороженным подозрением, как на человека, внезапно спросившего “ходят слухи, что дважды два четыре, неужели в самом деле?!” и слегка кивнул. Так что на ручную форму средства полагаться не приходилось.

Эта в основе своей очень смешная мысль почему-то не вызывает никакого веселья. Но позволяет взять паузу у судороги и задать куда более насущный вопрос: что случилось? Вернее: что еще случилось? Только что.

***

Вместо десяти трое, точнее, один нужный, и тот в наихудшем расположении духа. Даже непонятно, зачем приехал-то, с выражением лица и решимостью бомбиста-смертника. Король, только что услышавший все, что нужно знать про очень действенное индивидуальное оружие против старших, лично просканировал делегацию еще раз. Нет, ничего похожего на “антиварковский спрей” глава боевой группы НС не притащил, что не удивляло, учитывая, что производил его Чашников, но настроение у прославленного террориста было такое, словно где-то в нем пряталась самодельная мина с серебряной шрапнелью.

Спутницу его, на редкость красивую женщину, на которой камуфляж расцветки “муссон” сидел лучше и смотрелся элегантнее, чем на госпоже Рудницкой, Король знал давно, еще по Москве - до бегства - и она здесь была единственным уравновешенным человеком. Третий, заместитель главы администрации вольного поселения Тэндэ, пожилой бурят, который в Тэндэ представлял примкнувшее к коммуне дикое вольное население и неожиданно для себя сделал скоропалительную карьеру, откровенно боялся всего, начиная с большого города и зданий и заканчивая Королем.

Бурята Король из уравнения вычел, а красавицу и умницу, тэндинского министра СМИ и заодно главу единственного телесетеканала “Свободное радио Тэндэ”, оно же "Радио Вавилон", позвал поговорить.

Глава боевой части НС посмотрел на Короля очень недобрым взглядом, а на прекрасную даму министра демонстративно не посмотрел. Король неплохо представлял, что у бывшей возлюбленной Габриэляна за отношения с главным террористом. Слухи доходили. Отвратительные были отношения, прямо скажем, и вот сейчас от обоих несло долгим, тщетным, тухлым скандалом, которым они развлекались по дороге. Майю Львовну во время ее романа с ВА Король выносил с трудом, главу боевой НС тоже терпеть не мог, а уж после того как они ненадолго сошлись, он не знал, кому тут больше сочувствовать и сочувствовать ли вообще. В основном он полагал, что так им обоим и надо, даны друг другу в наказание и искупление.

Хотя главе боевой группы НС он, положа руку на сердце, сочувствовал больше. Тот был какой-то… наивный. Невинный практически. Да еще и религиозно сдвинутый. А бывшая модная московская гетера с ним поиграла в искушение монаха, да и наскучила. Все как всегда - тут конец света вне расписания, а у людей личная драма, и, судя по всему, кое-кто думает о ней больше чем стоило бы.

- Я им говорила, что это не вы. Если бы вы, этот ублюдок бы не светился сейчас. - Так, подумал Король, вот еще один активный недоброжелатель милейшего господина Новых. - ВА так не работает. Я им говорила.

- Понимаю, - кивнул Король.

Он и вправду все понимал. Идейный разброд в свободном поселении начался еще давно, а со смертью Уэмуры перешел в фазу раскола. В основе коммуны лежала “Небесная справедливость”, боевая группа разветвленной сети сопротивления, и в первую пару лет это было актуально, поскольку группа взяла на себя все силовые вопросы - а потом поселение разрослось, всосало пару кочевых племен, обзавелось своим ополчением, и постепенно начало воспринимать НС как опасных чужаков. Вечно невесть где шляются, занимаются опасными вещами для высоких господ, хотя вроде бы борются с ними, и грозят навлечь на коммуну гнев политиков мирового масштаба. Ни пользы, ни прибыли, ни участия в совместной жизни, одни амбиции в плане руководства развитием коммуны.

Если до весны сего года все это можно было объяснить через схемы, которые уже в лицо боевой группе называли “кручу-верчу”, то есть через необходимость изображать игру на стороне Уэмуры, чтобы не привлечь его внимание, то кончился Уэмура - кончилась и потребность в терроре. А потом грянули великие перестановки и потрясения, породившие СССР из слияния Сибири и ЕРФ, и положение свободного поселения Тэндэ стало шатким само по себе, а потом на Приамурье в неудачный час посмотрел господин Карбини… а потом Клавдий Тюлькин пошутил раз, пошутил два, и вот, пожалуйста.

В дискуссиях, идти ли в зону интересов Техносферы или принимать предложения госпожи Цабар и осваивать новый регион, моментально победил вариант: и идти, и принимать, и на идеи о приеме сибирских нелегалов - соглашаться, и на предложение стать опытно-экспериментальным поселком “Варк-off” соглашаться… вот тут у Короля никаких проблем с населением и руководством Тэндэ с первого дня не было, а было сплошное взаимопонимание, и своевременная трансляция всего, вплоть до позиции господина Хатакэяма Цуру, этому очень способствовала.

Проблемы были у боевой группы. Серьезные проблемы с самого начала кризиса.

Позицию боевой группы, чей бессменный глава сидел за тонкой стенкой, Король тоже прекрасно понимал. Чувствовал всем собой. Варки - не те, кому можно доверять даже на ломаный грош. Обманут, используют, высосут досуха, и буквально, и образно - и выбросят пустую оболочку. Ниппон обещает полную веротерпимость? Врет, кто же им даст, они же член ССН, Аахен в жизни не позволит христианам жить открыто, особенно - католикам. РЦ и Хана Цабар лично обещают интеграцию в руководство нового региона по стандартным схемам? Врет, конечно, не с их досье, и какая там амнистия? Какая может быть амнистия для тех, кто истребил не один десяток членов кровососущей элиты? Пусть некоторые наивные верят, что у варков нет классовой или групповой солидарности. Расскажите это всем, убитым только потому, что посмели обороняться. Идиоты, бараны на бойне, сами себя на крюк вешаете, сами себя ошкуриваете и на кебаб режете…

В Москве затеяли референдум об условиях ратификации договора по регионам? А вы эти программы читали? Вы видели, как сдулись все проекты создания свободных от вампиров субъектов при одной констатации факта: в таких регионах не будет ни “Омеги”, ни перестроенного персонала Здравохраны. С кого не могут кормиться, тех и охранять не будут, заявили высокие господа и дамы - и их услышали, испугались, быстренько поправили программы для голосования. Вот вам и вся реформа.

Увы, прописные для лидеров НС истины, подкрепленные эпитетами и эвфемизмами, на “мирных тружеников” оказывали какое-то не то воздействие. Прямо-таки обратное желаемому.

- Зачем вы вообще приехали? - спрашивает Король красавицу и умницу министра СМИ.

- Время протянуть, - честно отвечает она, и щурит красивые глаза. - Он, - кивок в сторону кабинета Чашникова, - сделал всё, чтобы под ними, - кивок в сторону главы боевой группы, - земля горела.

Это, увы, правда. Гениальный ход Ивана Ивановича: выдавить весь спорный список из Тэндэ и заставить их упрашивать о смене личности. Король бы даже поверил, что это из желания упростить себе задачу, когда бы не намёк НикПалыча, совпавший с его собственным подозрением. Он не знал, где может быть яд, из-за какого угла прилетит стрела, но что-то такое предчувствовал. Оттого и вникал в процесс досконально, хотя где ему было состязаться с Чашниковым.

- Уезжайте немедленно. Вас выпустят, я обеспечу.

Женщина покачала головой.

- Он не поедет, пока не убедится, что время вышло. А мне ничего не грозит. Может быть, мне удастся достичь компромисса…

- Здесь тебе диплом конфликтолога не поможет, - сказал Король грубее, чем намеревался. - А за что ты так к Новых?

- Он же социопат, - буднично, как об очевидном, ответила товарищ министр. - Нас предал, Чашникова предал, семью свою предал.

Король вопросительно поднял бровь – это для человека поведение господина Новых, пожалуй, вполне уже вписывалось в рамки патологии. Для перестроенного нормально ставить собственное выживание первым приоритетом и не иметь лояльностей за пределами личной территории. С территорией у Дениса Новых, как выяснилось, обстояло нехарактерно плохо, но в остальном?

- Он не торгует и не меняет, – развела руками прекрасная, но совершенно немилосердная дама в камуфляже. – Он выбрасывает. Как эти сведения об операциях на платформе. Это видно. Не ради карьеры, не для дальнего плана, не на пользу себе, а просто во вред другим. Потому что подвернулась возможность и… видимо, как-то надо было восстановить равновесие.

Король вспомнил госпожу Рудницкую, все слои её, и подумал, что равновесие Денису Новых наверное хочется восстанавливать регулярно. И да, внутри, в слепке все сходится. Даже для карьерного маневра потери слишком большие: связи в Тэндэ, а ведь для зама по Восточной Сибири это был прекрасный, ценный ресурс. Связи в Омске… семья в Омске. В отчет. И немедленно.

- Они мне все поэтому и не верят, - вздохнула женщина. – Не видят никакой важной причины, по которой Новых мог бы слить эти данные сам, никакой выгоды. Думают, что раз так, то это наверняка какой-то коварный план ВА. Или Чашникова. Или обоих. Я им еще год назад говорила, что у Новых патология и он может сорваться на чем угодно, но они не слушали тогда, не помнят сейчас. И…

«И вообще какое может быть сумасшествие у варков, если они одержимы дьяволом и потому все безумны по определению?» дополнил от себя Король.

Что с этой ситуацией делать, Король понять не мог. Получалось, что на его уровне уже ничего. Провал. На то, чтобы все-таки сменить ведущим деятелям НС окраску так, чтобы спокойно сказать: «смотрите сами, эти люди – совершенно не те люди», просто не оставалось времени, даже если удалось бы вдруг уговорить всех накопившихся графьев Потоцких. На все прочие решения – политического желания. С другой стороны, если радикально-террористическая часть сама себе своей же паранойей, помноженной на картину мира, устроила раскол, сама потеряла на этом девяносто процентов базы и сама расточилась с места действия, то можно просто присвоить базу, а остальное – ну увы. Будет самоисполняющийся коварный план по избавлению перспективного сообщества от нестабильного элемента.

Так что он попросил товарища министра сидеть очень тихо, никуда не высовываться и не портить и без того опасную картину – хотите тянуть время, тяните, что уж тут.

Вторая задача: уговорить господина Чашникова перестать дразнить господина Фаттахова и объясниться с ним наконец – представлялась несколько более решаемой. Собственно, при примерке получалось, что от встречи красной карты с изображением Тимура Ирековича и черной с изображением Ивана Ивановича вообще не должно выйти ничего дурного. То есть, шум получиться мог, но не более того. Но для этого требовалось три вещи: какая-то гарантия что, перевалив Уральский хребет, Чашников останется тем нечеловеком, которого Король наблюдал в Сибири – а не сделается снова тем, что они все видели в Москве; отсутствие новых сюрпризов – и время. Несколько дней. Как минимум.

Королю потребовался разговор с прекрасной и непробиваемо здравой товарищем министром, чтобы осознать: постоянное общение с Натальей Александровной и ее командой крепко сбило ему настройки. И то, что он поймал в Чашникове как несколько излишнюю зацикленность на текущей задаче, было вообще-то больше похоже на разновидность рабочего транса, когда внешними процессами управляют… по остаточному принципу. Королю это состояние было прекрасно знакомо, он некогда снял его с Габриэляна и охотно им пользовался, но посторонним Ивана Ивановича можно было сейчас показывать только на экране. В роли безумного ученого.

На самом деле, о мере, степени и глубине сбоя всех настроек больше всего говорило слово «посторонний», автоматически употребляемое Винницким по отношению ко всем, кто не имел чести работать во втором тарском R&D, но это Король осознал существенно позже.

А потому Король некоторое время стоит в коридоре, глядя на задраенную дверь лаборатории, где хозяйничает Чашников, потом аккуратно встряхивает все свои множественные личности и идет обратно за товарищем министром. Взять под руку, в качестве свидетеля и якоря и уже с ней ловить Наталью свет Александровну. Потому что с Натальей Александровной, конечно, бессмысленно разговаривать о политике и из нее вряд ли удастся вытащить, каким же этом проектом так Ивана Ивановича заклинило – но зато она, как многолетний партнер и соавтор, скорее всего, представляет, за какое время его все-таки расклинит. И тогда это время можно будет попробовать отыграть ко всеобщей пользе.

***

Госпожа Овчинникова очень занята. Госпожа Овчинникова сказочно, в буквальном смысле, занята – она помешивает котел, а там, значит, жир ехидны, крик совы, маринованная печень черта и запасные лапки ящерицы, все как в лучших переводах… то есть, составляет перерасчет по проекту web-4 в свете нового московского соглашения. С учетом того, что в ближайшие два года транспорт улучшится, связность улучшится, производственные объемы увеличатся, и вот только стороны вряд ли станут уживаться меж собой лучше, чем та ехидна с той ящерицей… И уж точно не перестанут оспаривать друг у друга любое стрекозиное крылышко. В общем, ты вари, котел, вари, а ошибки класса «этому дала, а этому не дала» госпожа Овчинникова больше не совершит, тем более, что главный объект ее неприязни, кажется, окончательно вышел с круга.

Несколько минут назад к ней подошел Мазур и заметил, что все вторичные каналы поставок видны как на ладони.

Заметил, имея, конечно в виду, что формально Чашников и его Омск не получили от проекта web-4 ни единого заказа, а по факту – ну кто же в Сибири обходится без омских комплектующих… Кто обходился. Да и одно дело публично обидеть заместителя председателя Совета по просьбе или с разрешения председателя этого Совета, а другое – превратить его в смертельного врага, покусившись на хлеб его ханства.

Потом она думает, что поминать «Макбета» в любом виде – и правда дурная примета. Потому что посреди экрана всплывает красным зигзагом вызов: от Ивана Ивановича Чашникова. Меняя всю картину наново: если Чашников может звонить ей по закрытой, по очень закрытой связи – и не из бункера какого-то, а из своей Тары, из лаборатории, где сквозь открытое окно видно звездное летнее небо… и это не фон и не иллюзия, возможно, они все что-то неправильно посчитали.

Абсолютно живой Чашников, только какой-то немножко рассеянный.

- Доброй ночи, - говорит, - я к тебе с вопросом, но до этого – с извинениями.

«Розыгрыш! – уверенно думает Овчинникова, слушая, как Чашников приносит извинения за ту историю с ее приемышами в Москве. Не оправдывается, не объясняет, что вообще ничего не знал, а потому очень удивился, когда она вдруг дала по нему бортовой залп… а именно приносит извинения. За то, что его подчиненный эту штуку выкинул и за то что сам Чашников вовремя в этой истории не разобрался, и за то, что в свое время подумал, что некое убийство в Тэндэ - ее рук дело, потому что если кража разработчика пошла не по плану, то “не доставайся же ты никому!”. Безусловно, розыгрыш, потому что быть этого не может. Но проверка систем показывает, что все цело и канал цел. Никакого враждебного проникновения.

- А вопрос какой? – осторожно спрашивает она, ожидая уже чего угодно. Например запроса, не было ли у ее матери квадратной родинки посреди лба – с последующим заявлением «Я твой отец!» Но из воздуха звучит куда более прозаическое:

- Что у вас случилось? Почему со мной разговаривают, будто я позавчера умер?

Госпожа Овчинникова, засевшая поработать в переговорной, потому что флаг уже показала, а идущий снаружи «парад планет» ее укачивал – в самом буквальном смысле, вот пройдет мимо такой себе господин Хатакэяма, а ты потом собирай рассоединившиеся молекулы по всей площадке – пытается совместить в голове этот вопрос, самого Чашникова и всю ситуацию, бросает это безнадежное дело и отвечает:

- Потому что умер. Тебя почему здесь нет? Почему от тебя никого нет? – и только усилием воли не добавляет: «Потому что ты идиот, да?»

Напрочь неприличный вопрос. Именно потому что для него есть все основания. Ну представьте себе. Ниппон меняет Флориду на уже фактически чашниковскую территорию. Союзную, во всяком случае. Ниппон и КШСА осыпают СССР вообще и Сибирь в частности деньгами и технологиями как из рога изобилия. А Ивана Ивановича Чашникова на совещании обо всех этих делах… нет. Отсутствует он. И на приеме по случаю соглашения отсутствует. В обеих своих ипостасях – и как заместитель Фаттахова, и как хан Омский. Второе могли бы еще проигнорировать, из сибиряков многие не появились - не успели, слишком скоропостижным вышел договор. Но первое… Что подумала вся сибирская сторона стола, обнаружив, что Ивана Ивановича ни поработать, ни попировать более не зовут? Что он покойник. Настоящий или очень скоро будущий. Потому что так оскорблять живого никто не станет. Особенно Фаттахов.

- А зачем… - удивляется живой Чашников, - данные я им предоставил, транспортный их проект на нормальный заменил, с Тэндэ я…

И замирает, как скорпион, если снять прикрывавший его сухой лист. Потом спрашивает:

- Что делал Фаттахов полчаса назад? И следующие десять минут?

Госпожа Овчинникова, удивляясь сама себе, жалея, что нет с нею никого, кто был бы способен возвратить ее в разум – но не собираясь останавливаться, берет в щепоть с рабочего стола запись приема и бросает ее в экран. Добавляет:

- Мазура не пропусти.

То, что она делает, кажется слишком серьезным риском - но Чашников жив. И если представить себе господина Фаттахова, Тимура Ирековича, такого, каким они все его знают, то интрига с сигналом “мочи его” в форме неприглашения на бал с ним совершенно не вяжется. Тем более, что… если она сейчас права в оценке ситуации – то Чашников, тот Чашников, который только что извинился перед ней первым, будет ей признателен. И Фаттахов будет признателен – за разъяснившееся недоразумение. А если она ошибается, то Фаттахов все равно не будет ею недоволен, а господин Кастро и господин Мазур ничего не узнают. Потому что план она переделает в любом случае.

***

Здешние коридоры совершенно не похожи на московскую Цитадель: их создатели не вдохновлялись ни Мондрианом, ни Дали, ни даже Гауди, хотя этим – могли бы. Просто строили что нужно – как удобней и надежней, а также в соответствии с тогдашним представлением о прекрасном. А потом пристраивали следующее надземное или подземное здание в соответствии с другим представлением – и подсоединяли к общей системе. И если наружную часть милосердно скрывали Гея с Флорой, то внутренний Эшер был доступен глазу весь. Дорожек, пересекающихся сами с собой в вертикальной плоскости, Король пока не нашел – а вот горизонтальные ему уже попадались. И да, «хорошо обороняемый» входило в представление о прекрасном у всех.

Женщина в камуфляже – у нее прекрасное чувство равновесия, а на руку спутника она опирается из вежливости и по привычке – внимательно смотрит на Короля.

- Ты уверен, что мне нужно к этой Наталье? А вдруг они одинаковые?

Она не объясняет, с кем. С братом, конечно.

- Они несовместимы. – отзывается Король, потом смотрит внимательно, констатирует: - Вы не просто знакомы, вы лично знакомы.

- Он на мне жениться хотел, – отзывается женщина. – Просто лакмусовая бумажка какая-то.

Король подавляет желание оглянуться на оставленного за спиной командира “Небесной справедливости”. Того все равно не увидишь за пару поворотов. У любви как у пташки крылья, и всё напрасно – мольба и слёзы, и страстный взгляд, и томный вид. Особенно если речь идет о любви прекрасной дамы, которая никогда никого не любила, хотя влюблялась часто, постоянно и, увы для всех, ненадолго.

Большинство воспринимало отказ как подобает, но некоторые отвергнутые поклонники сходили с рельсов. Король сильно сомневается, что полученный от партизанской музы и тындинской королевы информационного вещания гарбуз мог подвигнуть Дениса Новых на безумства, но внести свою лепту в отношение - мог. Нате, мол, и вам, подавитесь, разгребайтесь. Но хорошо, допустим, мальчика обидели, а мальчик не любит отказов, но чем его Иван Иванович задел?

Последние слова Король невольно произносит вслух.

- Ничем, - звучит из-за открывающейся двери. И оттуда же, в ответ на удивление Короля, продолжается: - Я же не глухая. И не слепая. Мне весь комм перегрели новостями и вопросами. Иван его не обидел.

Наталья Александровна в полном симбиозе со своей конструкцией показывается в дверном проеме.

- Вытащи его! - говорит она Королю.

Пояснять, что речь идет не о Денисе, ей не приходится.

***

Иван Иванович выходит из кабинета в состоянии и настроении, приличествующих разумному существу, в стотысячный невыносимый раз наступившему на родные и привычные грабли – а потом сделавшему это в стотысячепервый раз… к собственной выгоде. Включать залив и приводить себя в чувство аппаратным образом ему не хочется. Тошно.

Потому что случилось то, что всегда. Ленивая, беспечная и беспредельно глупая заводская тварь, углядев интересную задачу, просто плюнула на весь мир, помимо нее – свалив прочие, менее приятные обязанности буквально на кого попало. Пока Чашников строил систему анклавов, закладывал мину под генетические паспорта, создавал надежное оружие против перестроенных, танцевал с Волковым, Уэмурой, Советом и, главное, главное, доводил до ума свой базовый проект… все это время мир вокруг него расходился по ниточке, как гнилая ткань.

Чашников теперь знал: так было, а он не видел. Он радовался, что кланы и производства умеют существовать без него – он же был занят. Он не понимал, насколько стал неважен и ненужен во всем, кроме науки, арбитража и большой политики. Он не видел, как Денис, пытаясь укрепиться на новом месте, стремясь врасти как можно лучше, как можно надежней, отодвигает от него всех и вся, заменяя собой, изолирует, садится на информационные потоки… и страха, который явно двигал Денисом, тоже не видел и не чувствовал. Видел бы, понял бы, что Новых нельзя было брать в первые помощники – и уж точно нельзя тащить с собой в Москву на роли второго. Чашникову же говорили, предупреждали. Денис с самого начала был надломлен, а в Москве, скорее всего, просто сошел с ума – и теперь пытался стереть свое омское прошлое вместе со всеми участниками. Едва не преуспел.

Иван Иванович понимал теперь, что последний год – последние месяцы точно – видел на месте реальности иллюзию, совпадавшую с настоящим положением дел разве что по случайности или привычке. Ну или в тех местах, где он слишком хорошо эту реальность знал, чтобы вокруг нее получилось намотать кокон. Самое скверное: то, что он вляпался именно в безумца, было, конечно, случайностью, но что вляпался – абсолютной закономерностью. Если бежать куда-то, тщательно отключив все органы чувств, рано или поздно на дороге окажется та или иная яма…

Нынешним небольшим шансом выжить и выиграть, Чашников был обязан «Листу-второму», тому, что он в мире все же – не единственный слепой ленивый болван, и, как ни смешно, Денису Новых.

Он посмотрел запись. Он послушал Мазура – и немного лучше понял, почему госпожа Овчинникова так решительно встала на его сторону. Умна потому что Анна Валерьяновна незаурядно и настоящую опасность сквозь каменную стену видит. От нее потребовали превратить личный конфликт Кастро с Чашниковым в открытую войну всей системы Аахена с городом Омском. Хуже того - сделать это просто по указанию кастровского порученца, через головы Совета и лично председателя. Стать оружием Аахена в конфликте, который – как он ни повернись – непременно сожрет ее статус, права и, скорее всего, жизнь. Так что госпожа Овчинникова наверняка исполнит пожелание Кастро дословно и очень, очень тщательно – а потом понесет переработанный проект прямо к Фаттахову... И это будет взрыв. Не очень понятно, какой силы, но это будет взрыв. С одной стороны.

С другой стороны, Иван Иванович так же твердо был уверен, что Фаттахов – как и он сам – попросту не сообразил, как будет смотреться отсутствие Омска на приеме. Вернее, как его увидят представители Сибири – и заодно представители Аахена. Родная фаттаховская Служба Рецивилизации пользовалась другой грамматикой, в которой выдергивать занятого нечеловека через полконтинента ради светского мероприятия было непростительной грубостью, а по протоколам бывшей ЕРФ в заместителях не было нужды, если присутствовал тот, кого они замещают… Представлять именно Омск в Москве в тот момент было просто некому – Новых-то не просто ушел, а еще и отстрелялся по бывшему городу, а больше никого из первого ряда Чашников с собой не брал. Соответственно, по логике ЕРФ, Чашникова во всех его ипостасях в тот вечер представлял Фаттахов и те, кто записал Ивана Ивановича в мертвецы, фактически оскорбили даже не столько его самого, сколько как раз господина председателя. Не так сильно оскорбили, как это сделал Кастро, но все же довольно основательно.

И поэтому, что бы ни наговорил Тимуру Ирековичу Торрес, а это точно был Торрес, поскольку Фаттахов послал свое требование все бросить и предстать ровно после разговора с ним, убивать Чашникова прямо сейчас Фаттахов не будет. Не сможет – не идти же ему на поводу у Аахена и всей этой своры стервятников, и, скорее всего, не захочет. Даже без «Листа-2». А если показать ему тот самый лист… то Тимур Ирекович в этих обстоятельствах увидит его правильно. Как спасение. И как способ раз и навсегда оттяпать щупальцы всем доброхотам и недоброхотам, лезущим в его дом и пытающимся в нем управляться без фаттаховского ведома и согласия.

Это, конечно, значило уступить. Подчиниться. Сдать самое ценное. Но выжить - и сохранить это самое ценное, пусть и не для себя. Чашников был голоден, очень устал и чувствовал себя отвратительно. Вдвойне отвратительно, потому что никто тут не был виноват, кроме его собственной глупости.

Нужно было найти Наталью и обговорить с ней то, что можно успеть сделать за сутки, чтобы показать «Лист-второй» лицом. Вызывать не хотелось – и Чашников пошел пешком. Вышел, ощутил в воздухе что-то лишнее и вспомнил: Тэндэ. Представители. Партизаны. Двое, не представляющих интереса, и один… тоже не представляющий. Теперь. Поскольку скрывать «Лист-2» от Фаттахова и ко больше нет необходимости, то и этих убивать незачем. Даже наоборот. Их можно предъявить как источник – как то, с чего начался «Лист». «У Здравохраны убежало молоко…»

Чашников посмотрел на человека. Тот уставился в ответ, глаза в глаза. Один из главных, один из того десятка, который Иван Иванович изначально наметил к уничтожению, потому что они знали всю предысторию, начиная с бегства Доктора Ди и его печального конца, и заканчивая тем, что именно на мощностях Чашникова производятся “брызгалки”. Теперь весь план казался одним сплошным бредом сивой кобылы в лунную ночь - недаром Иван Иванович так и не смог его собрать во что-то рабочее.

Человека можно было бы скрутить, упаковать и взять с собой в Москву в качестве вещественного доказательства, но… кому и зачем его предъявлять, если в Тэндэ его переселял Габриэлян с ведома СБ ЕРФ, включая лично Рыбака, и советника Волкова. А теперь Габриэлян, бывшая правая рука господина Волкова, стал правой рукой господина Фаттахова. Так что ничего доказывать Тимуру Ирековичу не надо и вещественные доказательства ему не нужны, и возможно, он обо всем в курсе с первого дня в должности. Даже - вероятно. Даже - точно в курсе. Сто процентов.

И получается, что главная ошибка Чашникова не в том, что он создал и не в том, что произвел, а в том, что отдал - Торресу. Американцу. Чужаку.

А посылали Чашникова сюда именно затем, зачем сказали - зачистить концы.

И получается еще - что никакое молоко у Здравохраны случайно не убегало. Никогда ничего у Здравохраны случайно не убегало, вот и тогда убежало вполне просчитанно и подконтрольно. Что болван лесной, по научному общению истосковавшийся, в этой истории был только один: он сам. И именно его господин Коваленко осторожно выудил, подцепил на крючок и заставил производить все нужное так, что сам Чашников до конца не понял, на кого на самом деле работает - и хоть топи его в том спрее, не смог бы Николая Павловича сдать ни Аахену, ни кому-то еще.

Хорошо еще, Иван Иванович не соблазнился рецептом антиварковского ОМП из дневников Доктора Ди, а то ведь всё восстанавливалось на раз-два.

Следующая мысль Чашникова еще проще предыдущей: зачем впадать в прежнюю ошибку, зачем вычислять и прикидывать, кто что думал и кто что знал, если вот они, живые участники дела и их можно спросить? С коллегами этот подход сработал, с Овчинниковой он сработал на пятьсот процентов. Было предчувствие, что с Тимуром Ирековичем сработает тоже. Его спросишь, что это было – и он расскажет. Почему бы и партизанам не поделиться – может, даже целей будут. Он оглядел двоих тэндинцев… кстати, почему двоих? Администратор дрожит и ничего не знает, а с руководителем боевой разговаривать не хочется. Раздражает он, как осколок зуба в десне – и с удалением лучше до врача подождать, и внимание не обращать не получается.

Так что Чашников спросил:

- А куда запропало ваше это… вещание?

И немного удивился, когда его обдало сернистым гейзерным потоком гнева и ненависти.

***

- В общем, решаемая задача… но пару лет бы еще, не созрели мы для митоза. У нас на каких-то постах по одному, ну по два нужных специалиста... – рассказывала товарищ министр про перспективы деления и расселения. Рассказывала, в основном, Королю. Наталья Александровна пребывала в каких-то своих расчетах.

Они поднялись по очередному сиренево-желтому пандусу и свернули в нужный коридор. Тут из дальнего конца прилетело невнятное охвостье фразы, сочащееся ядом и яростью, а затем отчетливое:

- Да что я на тебя, крысеныша, время трачу? На что ты годишься кроме обеда?

Товарищ министр сорвалась на бег, и они с Натальей запутались друг в друге. Король обогнал их - и спиной поймал крик «Не надо! Не делайте этого!» - и понял, что это не попытка защитить руководителя боевой. Это наоборот.

Дверь незаметно стала дырой, но в комнате уже пахло артериальной кровью, почему-то дымом и машинным маслом. Человек, руководитель боевой, летел, падал, нет, лежал в углу, смятый и порванный как поврежденный пластикат. Иван Иванович Чашников, которого он, Король, должен был, обязан был вытащить, сминался и оседал внутрь себя как морская пена на суше. И серебристый паук-богомол не мог, не успевал его удержать, никак.

Колеса в голове стукнули – и замолчали.

Интермедия: Медь ли я звенящая или Повесть о настоящих елочных игрушках - 1

Медь ли я звенящая

или

Повесть о настоящих елочных игрушках

Кессель1. Январь 2121 года

На кухне царит зимний полумрак, освещаемый желтоватым гулом рабочих поверхностей и недавно расцветшей ниппонской торенией, щедро проливающей фиолетовый огонь на кухонный стол и менее модифицированных соседей. Модификация, кстати, старая, дополуночная еще, чему никто не верит. Какая-то светящаяся торения стояла на этом подоконнике еще в начале двадцать первого века, хотя Полуночи, конечно, не пережила. Сейчас январь 2121 и торения горит как папоротник перед Ивановым днем. Два человека за столом, кажется, напряженно работают. Младший даже к чашке с чаем тянется вслепую.

На самом деле, Кессель, конечно, немножко работает, но, в основном, занимается самым увлекательным делом на свете: наблюдает, как горит вода, как течет огонь и как тушат пожар во время наводнения во время извержения, но совершенно определенно – в борделе. Даже в целом веселом квартале, где до того готовились к новогоднему фейерверку и потому огонь периодически до фейерверков добирается. Как-то так. Ну а пытающийся выпить чаю из пустой чашки Вадим Габриэлян обеспечивает ему это зрелище.

Потому что он, конечно, тоже делает рабочую работу – но не приходя в сознание. А сознанием он пытается нащупать точку, в которой пересекаются четыре десятка перспективных исследований в области физики и материаловедения, не засветившись сам и не засветив для внешнего наблюдателя те финансовые, кадровые и административные потоки, из-за которых Габриэлян и предположил, что связь там – есть.

Причин для поиска у Габриэляна несколько. Одна ненумерованная, потому что главная и постоянная, неотделима от Габриэляна. Референт Габриэлян, сидя на своем месте в референтской и, как последняя мидия, фильтруя входящие и исходящие, обратил внимание, что в фильтруемых данных то пробелы, по которым никто никаких мер не принимает, то избыток, то несвоевременные перестановки, то учреждения и проекты, чьим делам положено решаться на областном уровне, а не на уровне правителя страны… и что есть между этими нестыковками некая синхронность. Как же может он, будучи собой, не пойти, не разузнать и не разнюхать?

Более того, у него на эту жажду идеальное прикрытие есть. Бронебойная защита, потому что правдивая. Референт Габриэлян все-таки совершенно не гений и даже не специально обученный аналитик – и прекрасно это знает. У него, конечно, есть преимущество – его положение референта. Он видит, чем интересуется Волков, кого принимает, на что реагирует, а что игнорирует. Однако, там, где Габриэлян углядел последовательность с подсказкой, достаточно мощная машина или высокий господин могут и без подсказки справиться.

Как прикажете специалисту по безопасности обеспечивать безопасность чего-то явно важного, если он не знает ни что это за важное, ни с какой стороны на это важное может зайти враг? Значит, надо искать. Тихо искать, чтобы поисками своими не демаскировать, а то сплошная же подрывная деятельность получится.

Кессель мог бы сказать коллеге, что как защита и оправдание это может и сработать, а вот как искреннее опасение – избыточно. Большие машины программируют люди. Аналитики-перестроенные – тоже люди. В этом смысле. А людей уже несколько поколений не учат иметь дело с недостатком информации. Их учат работать с переизбытком, выделять значимые цепочки из мирового океана, а не выискивать следы давно высохшей воды по отложениям в пустыне. Кессель забыл, как был математиком, а потому прочел о работе с данными, наверное, даже больше, чем в прошлой жизни. Так что знал: стандартные методики историков, искусствоведов и филологов, да и биологов, кстати – поиск невидимого явления А по воздействию, оказанному на наблюдаемое явление Б, почти не применяются в сфере управления и контроля. Незачем. И некому. Случайный ученый из нужной области может попасть в эту сферу примерно как Габриэлян – крайне редким сочетанием событий. Заинтересоваться именно этими пустотами – еще более редким.

Кессель мог бы. Но молчит. Потому что есть третья причина. Если ты заговорщик и строишь козни для собственной пользы, то желательно точно знать, где и в чем ты их строишь. Вдруг это осиное гнездо или реактор атомной станции? Если глава государства что-то прячет – вот так, в несколько слоев, чтобы правая рука не знала о существовании левой, значит его противникам это тоже важно. К январю 2121 Габриэлян почти убежден, что Волков – именно противник.

После переворота, после сумасшедшего лета и выезда в Тулу, первые ожидания Габриэляна обернулись разочарованиями. От нового советника ждали многого все сверху донизу – со страхом, с надеждой, с заведомым восторгом, с таким же заведомым отторжением. Изменения – кое-какие – и правда случились, но количество их, по сравнению с ожиданиями, было мизерным. Новая метла мела не по-новому и не по-старому, она, можно сказать, вообще не мела. Аркадий Петрович ездил в Аахен, когда приглашали. Затеял очередную “королевскую охоту”. Осторожно передвигал своих ставленников на освободившиеся – крайне немногочисленные – места. Безумием Рождественского от него не веяло, но и ничем контрастным – тоже. Царь у страны в голове появился, но царь был какой-то… нет, не сказать, что ненастоящий. Просто – никакой. Моль бледная.

“Вот так скотина! Добрые люди кровопролитиев от него ждали, а он Чижика съел!”

Для Габриэляна это означало, что грядущий обвал откладывается на дополнительные лет пять, не больше. То есть, еще на их веку, еще в их молодости. Так что он искал, что скрывает новый господин советник, потому что уже окончательно решил для себя: любой выбор должен быть информированным. Оправдать или осудить – так за пределами разумных сомнений.

Больше всего Габриэляна беспокоило то, что он видел: господин Волков древний и гиперкомпетентный старший. Всегда таким был, еще во времена дополуночные, еще до распада РФ на ЕРФ и Сибирь, и в последовавшую за ними смуту, и в Полночь, и в годы Поворота, и в Реконструкцию. И, пожалуй, во все те же годы он был таким же как сейчас – глубоко реактивным по образу действия. Случились распад и голод – реагировал, начались гражданская и внешняя войны – реагировал, пришел орор – реагировал… спятил Рождественский – отреагировал. Полсотни лет спустя. На дополуночного президента РФ тогдашний советник Волков тоже отреагировал, когда страна развалилась, треснув вдоль по Уральскому хребту, Москву и Санкт-Петербург бросили на зиму без отопления и электричества, не успев завершить эвакуацию, и случилось еще много безобразных событий. Это не считая того, что наполовину спятивший президент тогда Волкова вообще велел убить. В общем, Габриэлян видел множество скверных параллелей и выводил из него образ действия, к возрасту Аркадия Петровича уже неотделяемый от носителя.

Может быть, увидь господин Волков расклад, посчитанный Габриэляном с помощью Винницкого, он бы тоже отреагировал. Лет через 20. На пятый год после обвала. Может быть, ему тоже, как Рождественскому, было приятнее и интереснее спасать и восстанавливать, а что делать с передовой державой, куда ее вести, он попросту не знал. Да, собственно, политическая и философская мысль ССН не предполагала ничего, кроме метода господина Уэмуры: захватывай, осваивай и присоединяй. Прирастай ничьей дикой землей и превращай ее в часть своего мира. Что было хорошо для господина Уэмуры Рэйдзи и Техносферы Ниппон, было хорошо и для Аркадия Петровича Волкова и ЕРФ, не так ли?

Потом сломай мозаику, смешай фишки – и начинай игру сначала.

От Кесселя Габриэлян ничего специально не скрывал и ничего у него не спрашивал, хотя специалист по связи, больше года живший буквально у Волкова в кармане, знать должен был много. Возможно, что в голове Кесселя где-то хранился даже прямой и полный ответ на вопрос, в какую такую яму проваливаются деньги, разработки, специалисты и доверенные люди (чем дальше, тем больше казалось Габриэляну, что яма эта – одна и та же).

Но вопросов он не задавал и не собирался. Причины могла прочесть из воздуха даже торения – она давала достаточно света. Кессель обязан Волкову вещами, которые трудно оценить человеку, потому что человек на такую глубину провалиться не способен, умрет раньше. Кессель не слеп и видит, чем занимается коллега. Если он захочет что-то сказать – по любым причинам – он скажет. Не захочет – по любым причинам – значит, так и будет. Найдем. Это будет славная охота.

Последнее было написано такими большими буквами, что имейся у Кесселя желание говорить – тут же пропало бы. Нельзя же так по-свински портить человеку удовольствие.

Того, что Кессель просто доложит Волкову о поисках, Габриэлян не опасался совсем – а то бы постарался все же деятельность свою скрыть. Просто за полгода плотной совместной работы уже понял: у кесселевской лояльности по отношению к Волкову есть границы. Безусловное подчинение приказам и сдача любой информации в эти границы не входили никогда. Кроме того, Кессель принял их с Королем предложение. Значит, будет недоволен – скажет, не будет – не скажет. Очень простая схема, одно удовольствие.

Кессель тоже получал удовольствие – и не только потому, что заемный азарт нес его как чайный клипер над водой. Люди, готовые принять, что твое «да» это «да», а «нет» это «нет», встречались ему очень редко и в новой – и, кажется, в прежней жизни.

Сам он побывал в том месте, до факта существования которого пытался добраться Габриэлян, и, увы, чужого заемного – волковского – огня хватило ненадолго. Примерно на то же время, что и одного часа фехтования. Учитывая всю секретность и расстояния, нерентабельность такой подпитки была очевидна им обоим. Но у Габриэляна был удивительный талант превращать в топливо самые простые, рутинные, вошедшие в автоматизмы вещи. Послеполуночная культура ССН и так была этим умением щедро пропитана – позаимствовали отовсюду, от Ниппона до Скандинавии – но в предмете получения удовольствия от жизни Габриэлян был чемпионом. Так что Кессель слегка надеялся, что тот послужит для него адаптером.

Почему Волков так легко, почти что походя, в порядке даже не приказа, а перемещения имущества – “вы едете со мной” – открыл ему свою главную тайну, Кессель предположить не мог и не пытался. Так – было.

Так что сидел, радовался и думал, что есть в мире справедливость – вот так же, наверное, Волков наблюдал за ним самим, когда он потрошил центры перестроения в поисках тех сведений, в которых мог бы узнать себя.

С каждым таким вечером на паутине добавлялось ниточек и узелков и постепенно проступал рисунок из статистики и чая, и тишины над кухонным столом. Отыскалась – да здравствует генетика! – в казахской степи пропавшая Надя Орлик, а рядом с ней места, где со спутников виделось одно, c доступных наземных точек наблюдения – то же самое, что и со спутников, а вот из-под земли – да здравствуют и экологи и специалисты по поведению полевок и дождевых червей! – картина выходила чуть другая… Все сходилось концами к совершенно легальному и прожорливому ссновскому проекту «Сеттльмент» – очистке орбиты от мусора. А под ним – к не вполне уже одобряемому, ибо – нецелевой расход, но известному личному волковскому детищу и чудищу. Мечте о том, чтобы все же в пределах солнечной системы все посмотреть и ощупать, силами варков – если уж люди там жить не могут. Только под этими одноразовыми усилиями, время от времени, приносящими что-то науке, но принципиально не способными сказаться на политике… лежал еще один слой – уже почти дельный и очень, очень долгосрочный проект освоения ближнего космоса. А под ним – еще один.

Так что в прекрасный вечер, в шесть часов, как положено, Габриэлян откинулся на спинку кресла, улыбнулся скрипу и сказал Кесселю:

- Посмотри.

Кессель посмотрел. И увидел глаз.

Глаз, конечно, не походил на человеческий – и даже на пучок нитей с сенсорами не походил. Был он ситом, решетом, постоянно меняющейся сеткой ловушек, прихватывающей сведения Кто-то, желающий остаться неизвестным, очень хотел знать, как продвигаются дела у проекта, работающего с ближним космосом. Он собирал метаданные, коллекционировал протоколы, старался брать образцы изо всех каналов… аккуратно, невидимо, неслышимо, тут зернышко, там копеечку.

Так можно сидеть у реки очень долго, но если просидишь достаточно – труп твоего врага, можно сказать, соберется в потоке сам.

Как Габриэлян нашел рыбака – да просто. Ставил свою систему ловушек и увидел чужую.

- Я думал сначала – промышленный шпионаж, – грустно сообщает Габриэлян.

А это почти наверняка не он. Корпорации бывают прекрасны, Кесселю ли не знать, и в наши времена их вполне хватает на то, чтобы сидеть у реки десятилетиями, особенно если по воде могут задешево приплыть уникальные данные. Но мало на свете корпораций, что годами могли бы играть против службы безопасности целого государства – и захотели бы это делать в одиночку и без политического прикрытия. Высокие господа в возрасте Аркадия Петровича злопамятны и очень внимательно относятся к своей репутации.

А этот глаз – и десяток других подобных ему – еще и не за секретами охотится. Его интересует все.

- Пойду, – крутит шеей Габриэлян, – доложу Аркадию Петровичу, что у него в квартире завелось лишнее.

Отправился на службу – и пропал. Официально – в командировке в Карелии. Практически найти его там удалось – прибыл, остановился, посетил один объект, другой объект, а вот связаться… не удалось раз, два, три и четыре. Кесселю было бы многое ясно, когда бы точно так же не убыл в рабочую поездку в совсем другом направлении господин советник Волков. Там все еще лучше было прикрыто. Кессель не знал, кто работает на маскировке, но чувствовал твердую уверенную руку и видел, что сможет добраться до сведений только силой. Пока что он не хотел. Может быть, совсем не хотел. Он удивился бы, пройди разговор Габриэляна с Аркадием Петровичем нехорошо… но не слишком удивился бы.

Он пил чай в одиночестве, смотрел на отражение фиолетовых огоньков торении в почти невесомой шершавой пиале, и думал о том, чем будет его жизнь без Габриэляна. Мысль – к его удивлению – вызывала в нем выраженный по его меркам протест. Жизнь стала бы ощутимо, по его же меркам, хуже. Тусклее, площе, пыльнее. Как до той самой истории с несостоявшимся повешением, если не более серой. С каждым часом она такой и становилась, и не было на Кесселя того, кто вывел бы его из этой пыльной серости как Лазаря. Винницкий сдал сессию и уехал в Овидиополь в гости, отвлекать и нервировать его понапрасну никакого практического смысла не было. Так что Кессель сидел и ощущал себя вараном под московским снегом с дождем – холодным, сонным и лишенным малейшего желания шевелиться. Лишенным малейшего желания вообще.

И не было на него Короля, греющегося под вялым и вяленым овидиопольским солнцем (и, спасибо, что не мокнущего под тамошним зимним дождем при -2 по Цельсию), чтобы объяснить и показать. Вот он, Кессель-усадебный, который до какого то момента в таких ситуациях просто отключался, до следующей порции энергии. Вот он, Кессель-относительно-недавний, который и не заметил бы, что с ним что-то случилось, не уловил бы разницы между серым миром и цветным. Вот он Кессель-совсем-недавний, который уловил бы – и искренне обрадовался прогрессу, тому, что теперь для него эта разница существует. Расстраиваться, горевать, быть недовольным – это следующая ступенька. Практически уже роскошь. Это Король твердо знал по себе, а, случись он на месте, и Кессель узнал бы по себе.

В отсутствие же Короля и понимания Кессель продолжал работать. Тридцать восемь часов спустя Габриэлян возник посреди системы связи всеми своими частями, будто и не исчезал никуда. Вбросил маркер «все хорошо и даже лучше», сообщил, что будет утром. Не пояснил, каким именно.

Кессель какой-то частью мокрого варана подумал «обошлось» и обнаружил, что вокруг стоит послезавтра и сам он хочет спать. Решил, что прогресс в нем действительно имеется и очевиден любому: кажется, он впервые испугал сам себя. Достижение, однако. Они с Габриэляном как с источником «электричества», бывало, неделями не виделись. Исчезать Габриэляну тоже случалось. Ничего похожего при этом не происходило. Знания о том, что тот где-то существует, было достаточно. А тут уверенность вдруг пошатнулось и на это ощущение как на лодочный винт намоталось все остальное. «Я больше не буду так себя запугивать, я еще не готов, прогресс это или не прогресс», – решил Кессель и пошел спать.

В котловане выло и шуршало — непонятно чем шуршало, неоткуда там взяться пыли и мусору. Это, наверное, какой-нибудь местный ветер трется о конусы рассеивателей, как верблюд о забор. Лучше бы ему оттуда убраться, еще немножко – и сгорит, бедняга. Потому что мачты отведены и сверхтяжелая «Энергия-ВМО» стоит на пусковом устройстве. 60 метров в высоту, 15 в диаметре. Ее так, стоймя, и вывезли на старт. Габриэляну уже успели рассказать – когда перестраивали космодром, Волков настоял на том, чтобы монтажный корпус делали по старому американскому образцу. Ну, будет башня под сто метров — разве нам пенобетона жалко? Зато ракету можно собирать в вертикальном положении и риск при установке много меньше.

В аппаратной последний раз тестируют системы — и носителя, и модуля. Это быстро, ветер. Пять минут. Если, конечно, тест не отыщет дыру. Сильный ветер, ветер. Раньше в такую погоду не летали. Впрочем, Аркадий Петрович по дороге рассказывал, что раннюю модель той же «Энергии» запустили как-то поперек штормового предупреждения. И ничего. Обошлось. Он здесь работал когда-то, на этих же самых объектах – инженером по системам жизнеобеспечения. Это открытая информация.

Он вообще рассказывал, Аркадий Петрович. Например, о некоем полковнике, предложившем заменить в каких-то запалах спирт — керосином. Изобретательность имела причину весьма прозаическую: спирта в нужном количестве не было, выпили его. А когда наверху одобрили-таки керосиновые запалы, полковник сотоварищи радостно допил остатки. Шутка? Выдумка? Здесь, на Байконуре, господин советник оказывался неожиданно способен и на то, и на другое.

И говорил о старых временах с чувством очень похожим на… счастье, наверное.

Впрочем, сейчас Волкова здесь очевидным образом нет. Он слушает тест. Один из тех случаев, когда стоит позавидовать старшим. Габриэлян мог бы уследить за процедурой, иди она раз во сто медленнее. А Волков успевает в реальном времени. Сейчас это его корпус, его разгонные модули, его полезный груз. И это его радость держит сейчас всех на полигоне едва не в полуметре над землей. Любимая игрушка, по-настоящему любимая. И можно не скрывать, что любимая. И здесь, и во внешнем мире.

Совершенно открыто идут поезда через степь. За километры к северу или к западу меняется ширина колеи – переключаются все системы, часть груза переселяется на другие платформы… Это не пустая трата техники и времени, это один из рубежей безопасности, придуманный еще в те времена, когда электроника не была такой всепроникающей – и до сих пор полезный. А потом полотно упирается в периметр. Сейсмодатчики, сенсоры электроемкости объема, лазерная сеть. Инфразвуковой барьер. Минные поля. И, конечно, охрана – старшие, люди и собаки. Куда же без собак.

Вот ветер, тот может проникнуть сюда без спроса. Но то ветер. Человек тоже может пройти везде, если есть время, силы, ресурсы. И удача. Здесь всего этого потребуется много.

Главным образом – много времени. А времени у любопытствующих меньше, чем они думают.

Третий и последний модуль корабля «Эстафета» идет на орбиту через… через три с половиной минуты. Соберут его уже наверху. Все в рамках международной программы. Испытания ионного двигателя – тоже в рамках программы. И испытания эти, конечно же, будут неудачными, как и все предыдущие за последние 80 лет. С одной маленькой поправкой. Неудачными – для посторонних. В число которых, вообще-то, положено бы входить и Габриэляну.

Но случилась накладка. Габриэляну нравится влезать туда, куда ему входить не положено – а в этих случаях всегда есть шанс узнать больше, чем рассчитывал. Такие дела, ветер.

Иней — вот, что шуршит в котловане. Иней, осыпающийся с топливных баков.

Гремучая смесь…

Иней. В котловане стало чуть светлее, и теперь во всех камерах мерцает этот серебряный блеск. Эталон ниппонской красоты – кружево, особенно прекрасное тем, что сейчас исчезнет. Останется только огонь.

Когда он пришел с докладом, Волков не спросил, что, собственно, искал Габриэлян там, где нашел вражеского наблюдателя. И о том, принял ли Габриэлян меры пресечения, не спросил – ясно же, что не принял, вдруг этот глаз чей надо глаз, например, по принципу: больше знают – крепче спят. И, конечно, не сообщил, кого это референт обнаружил. Референт, если останется жив, сам с удовольствием выяснит. Может быть, еще полезных сведений соберет в процессе. Волков просто сказал «Едем», а уже в самолете – «Рассказывайте подробно».

Хорошо, что «подробно» было сведено и подготовлено заранее, потому что вся связь со внешним миром закончилась еще на «Едем». Куда едем, Габриэлян знал, потому что поездка эта вполне официально присутствовала в расписании – почему ему и было важно доложить, пока Волков не убыл. Теперь референта наградили за откровенность и бдительность. Позвали с собой – смотреть запуск.

Было понятно – это тоже проверка: что увидит, что поймет, как отреагирует. Но и награда, что бы ни получилось потом. А еще Волкова очень интересовало, что и как Габриэлян нашел, он охотно говорил о космосе и чуть ли не светился изнутри. Кажется, его территория, его «свое», его центр и смысл находились здесь, а СБ и потом должность советника были только унылым неизбежным довеском к настоящей работе. Габриэлян даже мельком подумал, что вот незадача – чем больше Волков был симпатичен ему как человек, тем меньше нравился как правитель.

Продолжалось это ощущение до посадки. До того, как референт Габриэлян обнаружил, что у него есть доступ к местным данным. Конечно, ограниченный и неполный.

Этого вполне хватило. Хватило бы и десятой доли, потому что ложилось на пять месяцев тихого расследования. Время до запуска пропало, исчезло, испарилось. Вероятно, так на людей действуют наркотики. Вернее, Габриэлян ходил, разговаривал, исполнял поручения – но находился не в здании, не в ЦУПе, не в Казахстане… В потоке, в счастье, в процессе кристаллизации. Успешными были испытания двухлетней давности. Двигатель есть. Есть материалы и модули для строительства. Есть платформы, которые можно развернуть за сутки. Есть навигационные системы и системы наблюдения. Большая часть последнего – уже там, наверху. Есть оружие. Вот этого ему не показали – это следовало, скорее, из особенностей конструкции и размещения. И из свойств тех самых наблюдательных и навигационных. К таким глазам должны иметься соответствующие «руки». Есть медицина. И почти есть, обкатываются, средства защиты от жесткого излучения. Для людей.

Старомодные – хотя и доведенные до ума – грузовые ракеты используются, во-первых, потому, что не привлекают внимания, а во-вторых, потому что могут периодически ломаться, взрываться, их сегменты периодически получается «потерять»… а это – лишние драгоценные килограммы доставленного груза.

И еще – сотрудники, рабочие, ученые… их много, много больше, чем нужно даже для той подземной деятельности, которую вычислил Габриэлян. На пять нужно умножать эту деятельность, на пять плюс резерв…

Референт исполнен восхищения и гордости за родную службу: спрятать такое на беззащитной поверхности планеты и в почти беззащитном небе. Дорогого стоит. И возможно перед ним объяснение пассивности Волкова во всем остальном… Если бы Габриэляну приходилось скрывать проект такого масштаба, он бы, наверное, даже на собственные очки дышать боялся. Но дышал бы. Потому что страх потерять такую… драгоценность почти у самого выхода в открытое море – это одно, а оптимальные действия – совсем другое.

В том, что это драгоценность, Габриэлян уверен. Ему также очевидно, что оружие – не самоцель. Даже не часть цели. Средство. Местами – очень приятное, но ресурсы на него тратили… так, чтобы хватило, и не более. Цель – выход наверх для всех. Не по чайной ложке как в двадцатом веке. Платформы, станции, массовое производство в космосе – из местных материалов. Социальные последствия представить легко. Вернее, их невозможно представить. Но вот что совершенно точно – в первые десятилетия удержать контроль над разворачивающейся системой не сможет никакой Совет. Ни в каком Аахене. Никакой силой. Тем более, что, при удаче, сила окажется в других руках…

Перспектива. Диверсификация. Промышленная революция, которую тоже не удастся, не удастся взять под контроль… И сколько угодно пространства – на него можно потратить все накопившееся напряжение. Это не проект, это не ракета, это выход из ловушки, из вечного китайского возвращения… Дверь в лето.

Габриэлян понимает, что был неправ – Волков и не думал собирать старую мозаику. Того, что он пытался сделать, вряд ли окажется достаточно – старое общество покалечит новые мехи с вероятностью… близкой к единице. Как только сойдет первая волна экспансии, все начнет стабилизироваться заново, в старую форму. Может быть, даже более жесткую – из-за расстояний и технологий. Можно посчитать. Но все же – это выход. Выход. Не крах через четверть века, а звездное небо вокруг нас… сколь угодно несовершенное, но живое.

Этого недостаточно. Но это должно быть. Референт знает: он очень редко чего-либо хочет. Сегодня у него появилось желание. Пока что – самое сильное в его жизни и на его памяти. Огонь в небесах. Должен быть.

Габриэлян оказался замечательным рассказчиком. Всю историю Кессель, конечно, слышал и мог бы воспроизвести дословно, включая шумы на фоне – включившийся термостат, зашелестевшие в чугунном чайнике на плитке “жемчужные нити” в воде, но при этом он ее видел. Слышал. Ощущал. И все это время не давал себе нарушить обещание больше не запугивать самого себя. Дослушав, все же сказал очевидное:

- Ты понимаешь, что тебя проверяли.

Иногда очевидное нужно говорить вслух, вот как сегодня утром, когда референт господина Волкова возвратился, полный нездешним пространством и будущим временем, и вошел, и навис, и смерил Кесселя взглядом, и изрек “Спасибо!”, искреннее и лишенное даже тени сарказма. Счастливое. Редко, редко в его жизни случалось, чтоб ему не мешали искать вкусное. Кессель страсти к поиску не разделял, пока еще не мог разделить, а если был короткий способ взять ответ – заставлял себя брать, памятуя давний урок Аркадия Петровича, но умел не мешать.

- Да, – сказал Габриэлян. – Конечно. – сказал Габриэлян. – На обратном пути...

На обратном пути Волков смотрит вполоборота – наполовину на референта, наполовину в иллюминатор – и спрашивает:

- Ну что, перехотели меня убирать?

Габриэлян взвешивает медленное слово «перехотели», связку «хочется-перехочется-перетерпится», качающийся за нею пароход из «Белеет парус одинокий» Катаева, издание 1937 года, иллюстрации Константина Ротова… думает, что искал бы он у неба знаков и примет, счел бы приметой. И отвечает:

- Пока – да, Аркадий Петрович. – Спросили же.

- Пока. – констатирует Волков и почему-то кажется, что он смеется. Может быть, потому, что нахальство выходит трудновообразимое. Собственно, ему самому отчасти смешно. Еще он наполнен летучим космодромным газом. Счастье есть, оно выглядит как фантастических размеров база данных, она же схема, она же карта, она же летящий, горящий металл.

Так что Габриэлян открывает планшет и начинает – предельно сжато – излагать Аркадию Петровичу свою вторую диссертацию. Не ту, что об иллюстрации и детской литературе, а ту, что о культуре современного общества и практических выводах из нее. Всю – начиная с эпидемий слухов и страшных историй и заканчивая эволюцией понятия «право» у молодых перестроенных и последних поколений людей. О цивилизации статуса. С поправками и добавками, образовавшимися за время учебы и работы.

Схему текущей политической ситуации он Волкову не предлагает. Предполагает, что у того есть своя и куда более подробная.

Волков смотрит на него без всякого выражения, потом чуть наклоняет голову – по-прежнему без выражения, но совершенно очевидно, что требуются Аркадию Петровичу первоисточники, материалы, статистика и сам текст. Естественно, он тут же получает желаемое.

Потом у Габриэляна включается связь с внешним миром. Собеседование можно считать пройденным. Пока.

К следующему дню Кессель готов сделать вывод, что Габриэляна на Байконуре подменили. Забрали и вернули не того. Вернее, более того, концентрат. Вылили, выпарили, отфильтровали и залили обратно. Кессель даже способен вообразить себе процесс и получить удовольствие от картинки.

Габриэлян смеется и говорит:

- Это ты меня не видел, когда я магистерскую писал. Или когда в Училище учился.

Потом соглашается. Одно дело – хотеть что-то отвести, вычеркнуть из будущего времени то, что ты не желаешь в нем видеть, ну и, разумеется, получить максимум удовольствия от процесса. Другое – когда появляется что-то, что ты намерен построить, вписать, сделать и при крайней удаче – дожить туда и увидеть, как оно стоит само. Неизымаемо.

- Совершенно другое ощущение. – кивает Габриэлян.

Кессель согласен, совершенно другое. Не только радости, но и какой-то острой сосредоточенности и чувства весны – будто весь город вокруг свежей водой промыли.

Он думает: знает ли Габриэлян, что сделал с ним Волков? В Туле молодой референт посмотрел на пространство выбора и ощутил, что у него есть возможности, но нет критериев. В отличие от подавляющего большинства ровесников, Габриэлян вовсе не знал, как надо, и не спешил навязывать миру свою волю. А теперь у него появился вектор. Фильтр. Критерий. Случись поездка на Байконур до Тулы, он бы и в Туле знал, из чего исходить: приближает ли каждое действие цель или отдаляет ее? Все остальное неважно.

Несколько дней спустя Кессель фехтует с Аркадием Петровичем, как обычно, и слышит от него:

- Умные есть. – Квинта. – Верные есть. – Выпад. – Нужен упрямый. – Укол.

- Вы рискуете, – предупреждает Кессель, делая вольт, а затем сокращая дистанцию. Он не уточняет, чем или кем. Понятно, в общем, кем, человеком, который может однажды ошибиться, исполняя роль противостоящего и совмещая ее с ролью кота-в-сапогах на посылках.

2. Февраль 2129 года

Восемь лет спустя Кессель фехтует с Аркадием Петровичем, как обычно, и говорит ему:

- Вы хотели упрямого. – Шаг. Выпад. Укол.

Кроазе Волкова – и шпага Кесселя вылетает из руки, а вибрация отдается в руке до самой лопатки, напоминая, что законам физики подвластны и высокие господа, и такие непредвиденные формы жизни как он сам.

- Аркадий Петрович! – Кессель не спешит подобрать оружие. Вместо этого он почтительно склоняет голову. – Я прошу вас меня выслушать.

- В пятый раз?!

- Меня – в первый, – напоминает Кессель.

- Победите меня, – кивает в сторону лежащей на полу шпаги Волков.

Кессель подбирает шпагу. Когда-то вероятность победы была равна нулю. Потом его пределом стал один бой из пятидесяти. Потом три из десяти. Сейчас – по-прежнему три из десяти, но зато, вложившись полностью, Кессель способен выиграть один конкретный… с вероятностью пятьдесят на пятьдесят. Аркадий Петрович – превосходный боец. Еще он быстр и силен не по возрасту и давно перестал давать Кесселю фору. Кессель думает, что в ближнем бою с очень превосходящим противником все это дает неожиданный шанс. Главное тут – дойти до противника. Он опять благодарен Волкову – и за саму возможность, и за сегодняшнюю идею. Собирается выразить благодарность действием.

- Аркадий Петрович, вы не любите нравы блатного мира, но они от этого не исчезнут в одночасье, – говорит Кессель некоторое время спустя, и старается дышать ровно. Чувствует усталость всеми костями. Почти забытое ощущение. Волков молчит. Играет он честно – обещал, значит, слушает. Неудовольствие выражает, но так, умеренно. Воздухом. – И вот что у нас с нравами. – Кессель перебрасывает Волкову пакет, – В последние несколько лет почти все невынужденные маневры Ниппона в Сибири, в Латинской Америке, на востоке сводятся к одному. Они бьют по нашим союзникам и контрагентам – и по нейтралам – и прилагают для этого несоразмерные усилия. Не оглядываются ни на экономические потери в процессе – ни на наши ответные действия. Раз за разом доносят одно и то же сообщение: ЕРФ не может никого защитить. Если вы хоть как-то полезны ЕРФ, то неважно, чем вы ценны и какой силой располагаете, мы будем последовательно причинять вам вред. Более того, усилия, потраченные на то, чтобы объекты давления сменили сторону, во много раз уступают всем прочим. При этом, Ниппон воздерживается от всех действий, которые могут сделать наш подковерный конфликт открытым. Нас не осаждают, у нас не пытаются украсть базу или союзников. Нам последовательно делают гадости определенного сорта – и стремятся подорвать нашу репутацию… в очень специфическом смысле. Внушить, что мы слабы и нам слабО. Если верить нашим антропологам, нас хотят отменить.

Кессель знает все эти данные наизусть. Они тоже сначала не верили своим глазам – в конце концов, местные интересы, эксцессы исполнителей, совпадения, глупость и весь прочий шум могут создавать при анализе любые артефакты… но один раз – случайность, два – совпадение, пять – привычка, а десять – параметр устройства мира. Примеров накопилось много больше десяти.

- Когда мы заметили эту последовательность, мы принялись их на ней ловить. Местами – сокрушительно успешно. Они не изменили тактику, Аркадий Петрович… они ее не изменили даже после Игуасу, даже после того, как мы буквально смыли в море все их сырьевые перспективы в этом регионе. Даже после того, как они потеряли Красноярск. Судя по всему, репутация ЕРФ – а вернее, ее уничтожение, идут высшим приоритетом. На эту кампанию им ничего не жалко.

Список операций, потерь противника и обстоятельств, сделавших эти потери неизбежными, вспархивают с ладони и отправляются к Волкову.

– Господин Уэмура – уже сталкивался с вами лично и покинул поле боя первым. Проигравшего перестроенного такой опыт толкает отступать и дальше… Вы – победитель, вы теперь не видите в нем личной угрозы. Только ситуативную, политическую – и она закончится, когда у нас появится молоток, потому что высокие господа не самоубийцы. Но господин Уэмура не хочет считать себя проигравшим. Ему лично необходимо видеть все иначе. Этот опыт несовместим с тем статусом, на который он претендует для себя, и не только в политике. Он не может жить, пока существует что-то, чего он боится, чему он уступил. Вы рассчитываете на рациональное поведение – а он от него отказался не меньше пяти лет назад.

- Предлагаете убрать его первым? – спрашивает Волков и даже сарказмом себя не утруждает.

Потому что есть много других способов самоубийства, куда более простых и дешевых. Мало того, что верхушка аахенского Совета заняла чудную позицию: «а того из вас, кто уложит соперника первым, мы мысленно поблагодарим и прилюдно удавим»… эта позиция еще и не встретит протеста там, где могла бы – этажами ниже.

Есть разные способы обезопасить себя и сделаться несменяемым. Можно все время тасовать колоду и стравливать всех со всеми как Рождественский… Можно устроиться так, что тебя нет смысла убивать, потому что твои преемники будут делать все то же самое, но станут куда менее предсказуемы и сильно озлобятся – в эту игру сейчас играл с Аахеном Волков. Изображал умеренного и консервативного сепаратиста, подпираемого более решительными. Но можно, если есть время и сила, сделать так, что кроме тебя, нет вообще никого, потому что все твои подчиненные – это тоже отчасти ты. Господин Уэмура поступил именно так. Все перестроенные Техносферы – его птенцы. Всех он подпаивает кровью. Некоторых – столетиями. Часть не переживет его гибели, часть сойдет с ума, остальные примутся драться за власть и не перестанут, пока не сформируют новую иерархию, в которой все будут чувствовать себя уверенно. Довольно несложно представить, что будет со страной, внутри которой они станут выяснять отношения – и с соседями этой страны, и с ее торговыми партнерами, и с теми проектами, которые она финансирует. Того, кто обрушит на ССН все эти последствия, растопчут с наслаждением, даже если речь пойдет об очевидной самообороне.

Тактика самого Волкова – обычная тактика Волкова. Затянуть конфликт. Сделать его вялотекущим, фоновым, автоматическим, почти не привлекающим внимания. За это время создать новый фактор, дающий подавляющее преимущество – и в решающий момент воспользоваться им, не оставив противникам выбора. Вернее, оставив только один – между подчинением и быстрой смертью. В этой ситуации девятьсот девяносто девять перестроенных из тысячи уступит автоматически. Часть – навсегда. Часть примется строить козни, едва отойдя от первого шока. Но сначала – уступят, потом потратят сколько-то времени на то, чтобы прийти в себя и восстановить связи – а за эти месяцы ситуация станет необратимой. Теперь представим себе, что среди девятьсот девяносто девяти обнаружился тысячный. Почти искренне считающий себя – богом.

Ключевое слово тут «почти». Господин Уэмура почти уверен в себе. Господин Уэмура почти заставил себя забыть, что уступал кому бы то ни было, кроме обстоятельств… и тут Габриэлян отыскал у него больное место и ударил по нему. Хотел отвлечь от проекта. Можно сказать, успешно отвлек. Качественно. Лучше бы попроще.

- Да, – говорит Кессель. – Не прямо, но да. Молоток остановит всех остальных, господина Уэмуру он, скорее всего втолкнет в штопор. Если он уступит вам второй раз, ему придется признать, что он уступил и в первый.

Еще один пакет информации улетает с руки, будто рыбу приваживаешь или хищную птицу. Там – отчеты тех самых антропологов, культурологов, специалистов по психофизиологии перестроенных… хотя какие там специалисты, где взять еще один образец такого возраста для сравнения. И где взять у данного образца достаточный объем непроизвольных реакций? Но если долго и правильно собирать – и располагать Королем, а потому знать, куда именно смотреть, можно накопить на доказательную картину.

Вот господин Уэмура-прежний… и отношение его: снисходительное, покровительственное, с некоей долей любования. Именно к Волкову и еще до переворота. Рождественский был для него никем и меньше чем никем, а вот в Аркадии Петровиче он явно видел некий аналог себя. Хранителя земли. Вероятно, и тот самый инцидент под Порт-Артуром воспринимал в том же духе – вот убил бы он тогда юного наглеца, и кто бы потом удержал европейскую Россию? Конечно, это отношение было – до поры до времени. Потом настала бы пора «подчинись или умри». Скорее «умри», поскольку на перестроенного четырехсот с лишним лет «поводок» уже не наденешь… хотя мало ли какие идеи могли быть у господина Уэмуры, он у нас большой затейник. Подкапываться под Европейскую Россию как государство это ему тоже не мешало. Но и безумием от враждебной деятельности не разило. А теперь – можно сравнить. Вот вам личное поведение, вот вам схемы операций, вот вам проценты потерь. Теперь безумием разит на три континента. Жаждой унизить, вычеркнуть, стереть… Обсессией.

- Я вас правильно понимаю? – вежливо интересуется Аркадий Петрович, – Сначала вы его укусили, а теперь говорите мне, что он бешеный?

Кессель думает про себя «да». Но не говорит, потому что почти не может. Этот металлический вкус, это сопротивление внутри. Он даже не вспомнил это чувство, узнал по учебнику. Страх. Теперь знает, как его испытывают, как он тебя заполняет – как препараты, там, в прошлом, когда у Кесселя еще не было личности… Узел-судорога внутри, толкающая тебя куриным каким-то подскоком – бежать, нападать, говорить, затаиться, куда угодно, что угодно, лишь бы развязался узел… Еще он помнит, что страх тут – не посторонний. Страх – это он сам. Это он только что разжал руки – и боится увидеть осколки. Боится за коллег и особенно за Габриэляна, потому что они тогда действительно допустили неприличную ошибку. Практически неизбежную – но ошибку. Недовольство собой Кессель чувствовал даже сквозь нынешний страх. Допустили и, что еще хуже – в тот момент упустили, что господин Уэмура не просто сильно разозлился, не просто потерял ориентацию и ополчился на виновников. Не сразу разобрались, что он безумен и как именно он безумен. Волков и вовсе не заметил ничего – потому что всегда считал господина Левого министра трусом, сволочью и варваром, а в сортах его трусости разбираться не желал.

А сейчас Кессель сам, сознательно и намеренно переубедил Аркадия Петровича. Заставил отбросить предыдущую, относительно благополучную картину и осознать: его собственная – тогда еще – референтура сделала его собственный драгоценный космический проект одной из мишеней почти тысячелетнего безумца, возглавляющего не последнее государство на планете. Подвергла опасности. Кессель ловит шорох перьев – беззвучный, но его слышно, а вот клёкота не слышит… когда эта ночная птица охотится, она не издает звуков. Звуки издают те, на кого она охотится. Глядит на спокойно сидящего небольшого аккуратного человека. И точно знает, что сейчас между ними всеми и очень неприятной смертью стоят две непрочных вещи. Первая: Волков категорически не любит поступать так, как ему подсказывает гнев, а Кессель почти видит, что именно тот ему подсказывает, какие босховские картины рисует… И вторая: Аркадий Петрович сам разрешил Кесселю говорить. Нельзя убивать доверившегося. Во всяком случае, сразу, не разобрав дела.

Только эти две вещи – и больше ничего. То что он слышит не ушами – это трещины проходят сквозь хрупкую, нестойкую поверхность. Кто-то за этими трещинами впитывает кесселевский страх… Волкова этот страх подталкивает и останавливает одновременно.

Третий пакет – отправляемый очень осторожным, очень вежливым жестом, по объему равен предыдущим и годился бы в учебники истории. Господин Уэмура научился находить у врагов ценное и уничтожать его, научился сопротивляться там, где другой трижды уступил бы… не сейчас. Не вылетев окончательно из ума. А, кажется, еще в те поры, когда юным духом-мстителем приехал в новую столицу. Он это свое умение оттачивал столетиями и использовал всегда и везде, чтобы ослабить противника или будущего птенца, чтобы не оставить ему надежды, чтобы закрыть дороги. Собственно, это любимый метод воздействия. Примеров сотни и все они здесь. Космический проект стал предметом интереса и активной разработки тоже не сейчас, а десятилетия назад – просто потому что Волков не скрывал личного отношения. И в отличие от господина де Сен-Жермена, чей глаз – один из сотен – отыскал некогда Габриэлян, господин Уэмура не был готов удовлетвориться третьим слоем – освоением системы Земля-Луна… его сборщики продолжали искать, продолжали рыть, продолжали попытки заглянуть за зеркало, просочиться найти стопервое дно. Почему нет, если у нас есть деньги, и люди, и все время мира? Не окажется стопервого дна – так нам и девяносто девятое подойдет. Господин желает знать о будущей добыче все и воля его – священна.

Трижды эти зонды, эти попытки удавалось поймать в опасной близости от цели, отвернуть на окольные тропы. Вот отсюда, от уверенности, что не четвертый, так сто пятнадцатый случай станет последним и родилась идея: отвлечь. Всех, напрочь. Господина Уэмуру – подземным конфликтом, всех остальных – зрелищем этого конфликта, твердым убеждением, что тот, кто так упоенно вцепился в противника, уже не может быть занят ничем другим. Не хватит ни ресурсов, ни внимания… Они покупали время – и купили. Годы времени для проекта. Теперь способ покупки обернулся против них, что несущественно – и против проекта. Что важно.

Это не оправдание и даже не объяснение. Это предыстория, подложка нынешнего положения дел. Отсюда открывается некое возможное пространство решений – несколько развилок. Но право на эти решения принадлежит уже не им. Кессель осторожно тянется к узлу, распуская его. Неважно, чего и насколько он боится. У него нет сил драться – все было потрачено на выигранный бой, но Кессель и не собирается. Они допустили такую ошибку в таком деле, что правомерной будет любая реакция. Это убеждение течет по кровеносной системе и по медленной лимфатической, замещая страх собой. Потом он стоит и ждет, пока Волков прочтет, подумает – и примет решение. Свое. На основании полных данных.

- Вон отсюда. – вдруг очень деловито говорит Аркадий Петрович. – Чтобы без прямого приказа я не видел вас всех и не слышал. Ни вас, ни о вас.

Интермедия: Медь ли я звенящая или Повесть о настоящих елочных игрушках - 2

Олег

1. 2127 год, один день в мае

Набережная Ленкорани выглядела как декорация из фильмов про Атлантиду. Циклопические плиты, оплывшие, проеденные водой и солью, в слои и слои обжитые ракушками, бесконечные водоросли, впечатавшиеся в бетон – и теперь существующие только в виде отпечатка… Уровень Каспия колеблется и сам по себе, а если еще и не разбирать речную воду на поля и в водопроводные системы городов… Старая Набережная затонула где-то в начале Полуночи вместе со всей своей защитной стеной, а всплыла лет восемьдесят спустя. С тех пор ее расчистили, заполировали пешеходную часть, но следы пребывания под водой оставили как есть. Не по недостатку денег, а из явных эстетических соображений – Ленкоранский клан был богат. И источником этого богатства служила не работорговля, хотя она, конечно, была большим подспорьем.

Как и в прежние времена, Ленкорань поднялась на трех вещах: дешевой еде, дешевых чае и тутовом и паучьем шелке и дешевых рабочих руках. И мире. Варковской и человеческой силы клана хватало, чтобы удержать Талышскую низменность от любого слабого врага. А сильных – ССН и Мазендаран – очень устраивало отсутствие между ними общей границы и возможность вести осторожную торговлю. Буферные недогосударства, знающие свое место, были достаточно полезны, чтобы не опасаться вторжения.

Но Ленкорань не очень хотела помнить свое место. Ленкорани мало было тех беглецов, что сами текли через границу и дальше на юг. Ленкорани мало было тех наивных или жадных, или ленивых, которых сманивали их вербовщики. Вот это, кстати, уже получалось дело уголовное, с пойманными вербовщиками в ССН обращались немилосердно, но международных трений это за собой не влекло – везде есть свои жулики, отчего бы им не быть и в Ленкорани? С этим мирились, это терпели. Конечно, Ленкорань еще и воровала. Не дикарей за фронтиром, не у других таких же полупромышленников-полуфеодалов. Граждан ССН. Захватывали, где удавалось, и тащили на свою сторону. Неизбежные потери окупались высокими ценами на здоровых производителей и работников, получивших образование по стандартам ССН.

Собственно, людокрадство – давний и почтенный местный промысел, воскресший в первой половине двадцать первого века, как только по региону перестали метаться безумные толпы в поисках еды, приюта и защиты от эпидемий, и в Талышской низменности снова появилось кому, а в округе снова появилось кого красть. С этим промыслом боролись СБ и армия, но понимали – пока есть спрос, будут попытки. А вот десять лет назад началось новое – появился размах. Завелась инфраструктура. Через границу пошли уже не струйки, а каналы, а чиновникам начали делать предложения, стоящие риска. Да и со стороны ЕРФ нашлось кому оценить перспективы нового товара… в условиях неплохо восстановившейся численности населения – и отсутствия внимания со стороны центра. В южных регионах начала формироваться раковая опухоль. После смерти Рождественского прекращаться она не пожелала, собственно, попыталась воспользоваться смутой и расцвести. Ошибка. Если на что ССН смотрел еще хуже, чем на торговлю людьми – так это на невидимые, неотслеживаемые деньги в руках людей и перестроенных – и на нарушения санитарного барьера.

Так что теперь в Краснодаре и на Северном Кавказе сидели новые смотрящие, а масштабы работорговли вернулись к прежней, нещедрой норме. Мелкие осколки Ленкоранского клана – те, кто не был прямо замешан в афере, не погиб при захвате и не был прибран «Омегой» или СРЦ, сидели в Хан Эви – ханском дворце… между прочим, по-прежнему в роли местного руководства, готовящего территорию ко вступлению в ССН. Если точнее – в ЕРФ.

Ну а ленкоранскую набережную временно уродовали – или украшали – это уж как кому, два фрактальных бутона из розового пенобетона – штаб-квартиры закавказского континента войск ССН и Службы Рецивилизации.

Олег смотрел на набережную из окна правого бутона. Военного. Когда он не смотрел в окно – или на данные – он глядел на начальника штаба оперативной группы, зрелище тоже очень отрадное.

Звали начштаба Тэмми Хендрикс, Тэмми являлось сокращением от “Тамар”, дальние предки убрались из этого региона в Штаты еще в начале двадцатого века, что было крайне разумно с их стороны. Дальше они с особым упоением пошли плавиться в американском котле, поэтому кожа начштаба Хендрикс цветом чуть темней здешней нефти, и вообще разнообразных предков можно проследить по собранным с них чертам лица. Но лучше делать это осторожно, потому что и без того ясно, что характер и боевые качества начштаба Хендрикс унаследовала от той части предков, которые из динозавров никуда дальше не произошли. Так в них и остались.

- Главная стратегическая угроза? Тут все просто – Мир-Нариман-хан, временный наш глава администрации наш. Это не руководитель, не администратор, не хан и не князь. Это jackass, – царица Тамара задумывается на мгновение. – Осел? Нет. Ишак. Самец ишака. Два года прошло с тех пор, как СРц посадила его нам на голову – и он, конечно, до сих пор жив, но это стечением обстоятельств. Он хороший производственник, он понимает в шелке – его за это и в живых оставили… но как политик он величина отрицательная и до сих пор этого не осознал. Он тут всех распустил. Вообразил себя интриганом – то запугивает, то задабривает, то у нас прогресс, то у нас традиция. В результате всех трясет, светская партия хочет от него к чертовой матери в ЕРФ, радикальных исламистов он то стреляет, то подкармливает… нас не предупреждая, и так, что лучше бы не делал вовсе. Остальные не снесли его только потому, что он – последний кровный представитель здешней старшей правящей линии, других явных претендентов нет, а он хотя бы не параноик и вообще никого, кроме исламистов, толком не убивает… просто наглый некомпетентный дурак. А еще у него есть двоюродная сестра, Лейли-ханым, из младшей линии, вот она как раз все во всем понимает, без неё его бы убили все-таки. А он ее в птенцы хочет взять, ишак. Угробит же – или под себя перестроит, у них тут принято. Пропадет.

Так что мы все сидим и подпираем этого ишака, потому что при нем хотя бы туда-сюда мир и заводы работают – и за лет десять тут даже при этих прыжках отрастет нормальная администрация, особенно, если ваши с этим помогут. И тогда я его убью за всю мою печень. А пока никак – никого другого нет. То есть, был у Лейли старший брат, Мир-Мохаммед-бек, умный мальчик, инициированный уже – так он при захвате умудрился так подвернуться, что его сразу в вашу «Омегу» определили, имя сменил, сидит сейчас неизвестно где и даже адреса ни у кого нет… говорю, умный мальчик.

Олег кивает. Действительно, умный какой, потому что почти наверняка жив. А остался бы – погиб бы.

- Но это преамбула. – мстительно сообщает начштаба и ее заместитель по разведке нежная китайская дева ростом этак метра в два (куда ты пойдешь, если тебя угораздило родиться с ярко выраженной ханьской кровью, а умом и силой не обидело? – конечно, в армию, у армии предрассудков нет) энергично кивает. Преамбула, значит.

- Потому что мы с СРц весь театр ручками перебираем по песчинке, чтобы на этой вашей конференции и вокруг нее ничего не случилось – и тут к нам являются наши контрагенты и говорят, что обеспокоены возможным присутствием Техносферы у них под дверью, крепко так обеспокоены. Практически матерно. И не практически тоже.

Звучит замечательно. Потому что контрагент, в данном случае – это исламское государство Мазендаран, официально – главный вероятный противник ССН в регионе, а неофициально – давний союзник армии этого ССН, не имеющий привычки кормить очень выгодных им партнеров дезинформацией. Есть еще, конечно, вероятность ошибки – но не в такой близости от их собственных границ.

Олег делает большие круглые глаза, хорошо отработанные за несколько лет, совершенно естественные большие круглые глаза вундеркинда, которого все же удалось потрясти. На женщин, наделенных властью, это практически всегда действует как лучший взлом. Удивление, впрочем, изображать не надо. Скорее, его надо запихивать внутрь вместе с скептическим комментарием – а скепсис является плодом нежелания чувствовать себя лопухом. Прошляпили? Господина Уэмуру? В Ленкорани?!

- Они принесли нам четыре других наводки, – неожиданно нежным и высоким для такого роста голосом и безо всякого акцента повествует китаянка, – и все сошлись. Половину мы и сами знали, половина подтвердилась. А вот насчет Техносферы…

Олег не думает, что четыре точные наводки – это румяное сочное яблоко для Белоснежки, средство доставки яда в организм. Не в интересах государства Мазендаран так поступать с ЕРФ и армией ССН.

- Мир-Нариман-шах в обстановке, которую он считал надежной, в разговоре об господине Николае Павловиче Коваленко… – вот тут всплывает, что русский ей не родной, носитель языка так не извернулся бы, – и его планах в регионе упомянул, что если держаться руки Ленкорани, то можно никакого Коваленко не опасаться.

- Ы… – булькает Олег.

Ханьская дева веет ресницами, которые без всяких ухищрений пропорциональны прочим ее достоинствам.

- Да, наши стратегические противники с вами согласились, и провели тщательную разведку. Поскольку понятно, что если в регионе не будет Здравохраны ЕРФ, то будет только аналогичная служба Техносферы.

За полным отсутствием иных кандидатур, знает Олег.

- Концов нет. – совсем другим тоном говорит царица Тамар. – они перерыли всю округу… мы перерыли ее еще раз. Даже еще одно покушение на нашего ишака предотвратили. Нашли – и знали – с десяток потенциальных заговорщиков. Но достаточных сил для переворота здесь нет ни у кого, и недостаточных тоже, никаких денег и никакой Техносферы. Они сюда активно проталкивают свои сборочные линии, пока Ленкорань не вошла в ССН – и все. Вокруг Мир-Нариман-хана – тоже ничего. За ним почти нет силы, кроме нас.

Он мог просто болтать языком, понимает Олег, потому что ишак, но, на самом деле, «нет ничего» – тоже плохой знак. Это Ленкорань, расклад, когда никто ни здесь, ни по соседству не может сказать решающее слово, хорош, пока есть балансир…

- В ту минуту, когда наш недосмотрящий попробует развернуться в сторону Техносферы и у него это получится, вся светская партия устроит мятеж. Они уже запроданы, у них все их деньги на ЕРФ завязаны. Они от войны меньше потеряют. Они начнут – а исламисты полезут им поперек, потому что это будет их последний шанс и потому что наш ишак их позовет, интриган великий. Тут вмешается Техносфера. Потребует от нас, чтобы мы поддержали законную власть в рамках мандата. И нам, скорее всего, придется это сделать.

Олег думает, что правильно в армию перестроенных не берут. У них реноме, статус и хвост. Не смогли бы они так прибедняться – ой лышенько, ой гевалт, вай-вуй, бедные мы, ничего мы тут не понимаем, не видим, припрягут нас сейчас защищать всяких уродов, а мы и отговориться не сможем, глупые такие и законопослушные… помогите добрые люди, ратуйте, не позвольте дойти до беды… это при том, что прогулку по дну они тут могут устроить всем – включая Техносферу. Если не отыщется подходящего дна – организуют своими средствами. Не заржавеет, если иного варианта не найдут. Но если можно того же результата добиться, поделившись данными, напугав и поохав – будут делиться, пугать и охать так, что самому Олегу завидно. Женщины потому что. Умеют.

Уже почти на потолке ему написали: «Если Ниппон сможет прийти сюда законным образом, в будущей гражданской войне мы будем участвовать на их стороне». Олег понимает также, что это не худший сценарий – тут хоть война закончится быстро. Хуже будет, если Мир-Нариман-хана сразу убьют… свалка начнется все равно, а Ниппон решит, исходя из здравого смысла, что в регионе станет спокойнее, когда конфликт выгорит. И прикажет армейцам караулить гражданские объекты и прочую инфраструктуру. В остальном – пусть хоть обвоюются. Рецивилизация будет против – но войск у них не хватит и вообще напролом против официального патрона территории они не пойдут… Вот тут крови может уйти очень много и очень скверно будет во всем этом выглядеть ЕРФ, только что торжественно собиравшаяся принять весь этот бардак под свою руку – и потом не сделавшая ничего, чтобы защитить тех, кто здесь ее поддерживал вплоть до мятежа…

Олег чувствует что-то очень похожее на озноб. Ведь это что получается, получается, что с этими самыми сторонниками ЕРФ господин Уэмура будет воевать руками исламистов… вот что ему пытались сказать с самого начала. Что в том самом наихудшем сценарии ЕРФ поставят в вилку – либо прослыть слабаками и предателями, которые сдадут кого угодно по чьему угодно первому писку, либо поддерживать тут черт знает что – потому что то еще счастье здешняя светская партия, не уступит до последнего – и оказаться втянутыми в затяжной гражданский и религиозный конфликт, гнуснеющий с каждой стычкой. На территории, где чихни – и уже кого-нибудь режут. При том, что чихать будут все… включая Турцию.

- Вундеркинд, ты это в школе учил, не так ли?

Вундеркинд учил в школе историю Полуночи и заодно английский, на word-to-word с которого сбивается сейчас Тэмми, но сказать такое в лицо двум армейским, американке и китаянке? Хорошо, что она сама все проговорила вслух.

- Да, – говорит Олег. – Интрига какая-то… – втягивает щеку, прикусывает изнутри. Не помогает. – Дополуночная.

- Значит, нам не показалось, – мелодично выпевает зам начштаба.

Олег глядит на нее с уже совершенно непреувеличенной тоской.

- Простите, – говорит он, – вы не запрашивали ваш центр – интересовалась ли Техносфера возможностью передачи мандата?

Олег не может себе представить, чтобы даже неофициальные переговоры такого масштаба могли пройти, не задев ни одной паутинной нити, ведущей в ЕРФ. Но вдруг? И даже если госпожа Цабар договаривалась с представителями господина Уэмуры лично… она могла не предупредить Москву, что ей до Москвы? Но нет тех обстоятельств, в которых она забыла бы предупредить Коваленко, они союзничают примерно столько же лет, сколько оба живут…

Дамы смотрят на Олега с легким разочарованием – ну право, нетрудно догадаться, что если бы они что-то такое узнали, так с этого бы и начали. Нет, не запрашивала, а если запрашивала, то через такие коридоры, что ни к царице Тамар, ни к начальству ее звуков оттуда не поступает. Олег сейчас не может сходу понять, какой вариант хуже. Сам же, тем временем, слегка разводит руками: мол, догадываться он может о чем угодно, а спросить – обязан. Вдруг это, например, сюрприз.

Зато теперь он знает, куда двигаться дальше и кого спрашивать следующим.

Олег идет по набережной от одного “бутона” до другого, смотрит по сторонам. В честь конференции через каждые 25 метров стоит вооруженный патрульный. Патрульная. В свободной черной форме, в темных очках, в форменном хиджабе с козырьком. Или не в хиджабе, задумывается он на третьем патрульном – это определенно мужчина, а эластичный капюшон обвешан не только козырьком против здешнего майского светила, но еще и кучей тактических штучек, меток, не пойми чего. В общем, глаз упирается в непривычное: слишком много, не меньше трети, мужских силуэтов и сизых выбритых с утра подбородков. Вообще слишком много черного цвета везде. Любят его здесь, судя по всему, не только лица официальные. Под ослепительно-голубым небом, под пронзительным белым солнцем, которое отображается в воде и нещадно бликует, это даже приятно глазам.

Высокие господа ЕРФ и Западной Европы выглядят как некий идеальный микс чиновника и олигарха прошлых времен (Олег не знал об этом до знакомства с ВА, и думал, что наоборот, современные чиновники высокого ранга стремятся подчеркнуть свою близость к статусу схожестью в стиле), высокие господа Ниппона выглядят как идеальное воплощение чиновников и владык давнего прошлого, а более никаких Олег Марченко до сих пор лично не видал, так что господин Себастьян Майер, глава Службы Рецивилизации Ленкорани, производит на него большое впечатление.

Господин Майер облачен в одни только спортивные шорты, украшен по моде двадцатилетней давности причудливым пирсингом в самых разнообразных местах, встрепан и всклокочен – не потому что желает иметь такую прическу, а потому что волосы его подчиняются силе тяжести, а господин Майер парит посреди комнаты на какой-то растяжке в окружении целой кучи планшеток и проекторов, на которых работает всеми четырьмя конечностями. И все равно выглядит педантичным немцем-занудой, когда очень вежливо и церемонно спрашивает:

- Я же вас не буду слишком смущать, если продолжу работать?

- Ни в коем случае, – не менее церемонно отвечает Олег, не желающий прерывать гармонию жилистого белого паучьего тела, продолженного веревочной белой же паутиной. Где еще такое чудо увидишь, кроме как в Рецивилизации…

Через пару реплик, впрочем, господин Майер оставляет свои системы болтаться в воздухе и повисает перед Олегом. По-прежнему вниз головой, но глаза теперь у них на одном уровне.

- Самим фактом существования этой ситуации мы обязаны моему предшественнику, – сообщает господин Майер, аргентинский немец, лет сорока от инициации. – Он его оценил как оптимальный вариант для дальнейшего сотрудничества из всех кандидатур клана. Искренне оценил, заметим, без коррупционного интереса. Я бы лично сделал ставку на мальчика, но теперь уже поздно. И чтоб вы понимали – мой предшественник искренне, опять же, без малейшего коррупционного интереса, считал, что работорговля играет нам на руку. Рецивилизации как идее. Диффузия квалифицированных кадров из ССН, где их избыток, в области, где их недостаток и добровольно не заманишь. А в этой своей ЕРФ с казарменным социализмом они и так привыкли работать, где прикажут. – Господин Майер изображает пальцами кавычки цитаты. – Нет, Хана его не убила, к сожалению. Так что приношу свои извинения. Хотя Мир-Нариман-хан не так уж плох. Да, его никто активно не поддерживает, но никто и не стремится немедленно свергнуть. Более того, любой выпад против него изнутри будет воспринят любым из игроков на этом поле как выпад против них, а любой выпад извне – как консолидирующий фактор. Не то чтобы Мир-Нариман-хан добился этого сознательно, – задумчиво уточняет господин Майер. – Зато он приписал это развитие событий своей проницательности и мудрости.

В официальном резюме господин Себастьян Майер выглядел гораздо более банально, обычным лощеным высоким господином, только с нехарактерным количеством металла на себе, и официальная биография его (отпрыск сотрудников аргентинской РЦ и сам сотрудник РЦ с 19 лет, инициация по медицинским показаниям) выглядела так скучно и банально, что подразумевала что-то интересное.

- Честно говоря, – сообщает паукообразный немец, – я в сказанном вами понять ничего не могу. Единственное, что может помочь Мир-Нариман-хану удержаться надолго – это как раз вхождение в ЕРФ и статус смотрящего региона. Тут он получит опору и самая сильная из партий тоже будет вынуждена поддерживать его. Если он не затеет какого-нибудь сепаратизма, а он, конечно, бездарь, но не сумасшедший, он здесь может хоть сто лет просидеть, потихоньку присоединяя соседей, и с какого-то момента станет… неустраним. И вообще, он не горский бек, не вожак кочевников, он производственник и всю жизнь был частью структуры – а при смене покровителя ему придется очень всерьез воевать… Вы уверены, что ваши источники не наводят тень на плетень?

Сомнения господина Майера оправданы. Место смотрящего пограничного региона – это не только риски. Это большие прибыли, большая власть и большие возможности. Пока что Мир-Нариман-хан катился на это место естественными силами как камень с горы: РЦ его выбрала новым главой клана, регион назначен на присоединение к ЕРФ уже давным-давно, сегодня будет подписан договор, окончательно закрепляющий статус зоны-кандидата. Сиди и не мешай, а партия сторонников присоединения сама тебя вынесет, прикроет, защитит и пару сыновей в птенцы отдаст.

- И мы, и армия, – выражает глубочайшее сожаление Олег. – Возможно, он сам зачем-то наводит. Но на его месте и в его возрасте так обычно не развлекаются. А что вы будете делать, если Техносфера как-то пробьет свою заявку?

Глаза у господина Майера как талый снег, едва серые. Круглые. И ноздри шевелятся, словно Олега он не только разглядывает, но и усиленно обнюхивает.

- А что мы будем делать, если на набережной сейчас высадится десант марсиан? – спрашивает он. – Откуда вы такой… незашоренный, мой юный друг?

- Извините, – говорит Олег на всякий случай.

С господином Волковым он бы точно так не разговаривал. С Аркадием Петровичем так только Габриэлян разговаривал.

- За что вы извиняетесь? Простите, если напугал вас, я совсем не хотел дать вам понять… – церемонное и заполошное разом создание разворачивается и опускается на стул. – Мне нравится ваше воображение. Нам его не хватает, к сожалению. Вы задаете прекрасные вопросы. Мы… думаю, что лично я переведусь отсюда подальше. А службе… если госпожа Цабар не сумеет продавить прежний курс, определенно, придется поддержать эту заявку и реализовывать.

Олег думает, что, во-первых, ему как-то нравится Служба Рецивилизации и ее манеры, а во-вторых, так все стало несколько понятнее. Армия против – но без каких-то дополнительных факторов поперек не пойдет. СРц против, но, если Аахен прикажет – будет честно двигать новую программу. Служба фактически неподотчетна в своих зафронтирных действиях и совершенно беспомощна там, где речь идет об ССН и территориях, уже пошедших под присоединение. То есть, игроки, располагающие реальной силой здесь и сейчас – не могут вмешаться. Более мелкие – не потянут. Ишак может, может отыграть достаточно времени, чтобы Техносфера успела вмешаться. А резня… кого она здесь останавливала?

В ССН – многих бы остановила. На Мир-Нариман-хана, в любом случае, будут смотреть косо. Но от косых взглядов еще никто не умирал. Конечно, если бы тот же Майер сразу понял, с кем имеет дело, он бы пошел и Мир-Наримана, тогда еще бека, просто убил и даже никому ничего не объяснял бы. Но сделать это прямо перед подписанием – бросить вызов всему Аахену вообще и ЕРФ в частности. А сделать, объяснив – столкнуть СРц с Техносферой Ниппон и, опять-таки, всем Аахеном, потому что доказательств-то нет никаких… достанется всем – и Рецивилизации, и армии, и непонятно еще, как поступят сторонники вступления в ЕРФ. Могут и решить, что тут покушаются на их интересы. С их-то точки зрения, все пока идет замечательно…

Да, с точки зрения Техносферы, задача уже выглядит как решаемая, а вот для Мир-Нариман-хана лично затея по-прежнему пахнет самоубийством. Армия и СРц не рискнут его убивать, но вот защищать его от разнообразных желающих они точно не станут. Вернее, станут, но с удовольствием провалят дело. При том, что желающих после перемены курса окажется очень много. Так что главный вопрос – зачем? Не в привычках перестроенных выбрасывать гуся в руках даже ради журавля в небе, а у нас-то дело идет о почти верной смерти. С другой стороны, кто сказал, что инициатива исходила от ишака? Могли и шантажировать, могли и угрожать.

Надо найти этот компромат, думает Олег, и очень быстро.

Будь у них хотя бы несколько суток в запасе, вопрос ишака решился бы просто и естественно для региона. Узнала бы “народно-демократическая партия”, она же бывший соперничающий клан со всеми союзниками, соратниками и даже несколькими младшими осколками клана Мир-Нариман-хана о том, что вместо курса на Москву Мир-Нариман-хан взял курс на Техносферу – сами бы сделали дело, да еще и отблагодарили бы за своевременное предупреждение. Но до подписания соглашения – на которое прибудут почти что встык господа Волков и Коваленко, госпожа Цабар и еще пара представителей самой верхушки ССН – остается несколько часов. Переговоры с проерфовской партией нужно вести с доказательствами на руках. Что Мир-Нариман-хан ишак горластый, там и сами все знают, а вот что он перебежчик – и это правда, а не подстава со стороны враждебного соседа, их придется убедить…

Потому что для местных, даже для сторонников ЕРФ, в Мазендаране сидит кто? Еретики и негодяи, очень большой кровью объяснившие всему побережью и порубежью, куда не следует ходить за рабами, и сманивающие и смущающие крестьян и прочих зависимых своим поганым социализмом. А уж причины, по которым эмир, Белый Див и шура Мазендарана могут желать зла ленкоранской правящей семье, перечислять замаешься…

Это Олег и Тэмми Хендрикс знают, что злодейский Мазендаран просто хочет, чтобы в доме было тихо. Потому что если в доме станет громко, если Техносфера примется брать Ленкорань под покровительство, сюда обратится всевидящее око господина Сато, главы ЦСУ и птенца господина Уэмуры Рэйдзи, и им придется прикрутить или вовсе прикрыть свои дела с армией – а те им поставляют многое, очень многое, и берут технологиями, да и людьми тоже берут. Еще им точно придется прикрутить свои дела с ЕРФ, а там даже Олег не знает состава и объемов… только что очень велики и очень важны лично для Аркадия Петровича. Народно-демократическая партия об этом не знает и знать не должна, поэтому “из Мазендарана намекнули” их не только не убедит, а еще и наведет на мысли, что референтура господина Волкова играет с ними в какие-то гнусные игры.

За это время нужно или найти компромат, или вскрыть заговор, или еще как-то разобраться с проблемой. Подписание должно состояться при любых обстоятельствах и без малейших помех. А там… не то что хоть трава не расти, но ситуация становится гораздо более управляемой и штатной.

Сейчас Олег Марченко внутри себя, наверное, очень похож на понравившегося ему господина Майера. В организме его практически нет, он есть паук и он есть сеть. Вниз головой он не висит, потому что не знает, где низ. Он в десяти местах сразу – не пытайтесь повторить это дома, если у вас нет соответствующей техники, мощностей референтуры и Короля… Он идет как волна – но невидимая, как огонь – но неощутимый. Взламывает системы Дворца, и базы данных, и хранилища мусора, и все, что только может и, в теории, не может – включая личный канал, выделенный для разговоров с любимой кузиной Лейли. И личный браслет любимой кузины заодно, потому что фигура она важная, фигура она темная и может быть весьма заинтересована в смерти кузена, ибо тогда сможет очень дорого – и без помех – продать свою руку любой из партий. В другом месте могла бы прямо претендовать на власть – но не в нынешней Ленкорани.

Этот фронт, этот бредень, эта сеть уже принесли несколько золотых рыбок и обломков подводной лодки. Здесь – странные обещания местным властям о развитии отраслей, которые ЕРФ просто не собиралась там заводить. Там – не менее странные посулы в отношении грядущих в республику биотехнологий и возможности заводить не просто здоровое потомство, а потомство с любыми желанными параметрами… ЕРФ евгеникой баловалась очень ограниченно и не очень успешно – в отличие от Сибири и особенно Техносферы. А дальше Олег даже на какое-то время собрался частично обратно, потому что решил, что его уже органы чувств обманывают. Достопочтенный шейх с севера делился с учеником, что, мол, совсем наш новый хан… заработался и ослабел разумом, вот, давеча изволил на меня гневаться и даже лично по связи вызывать и грозить: недолго вам осталось, придет сюда Техносфера, так вы даже не попляшете уже, они вашу породу только на компост ценят. Это надо же так о собственный язык споткнуться-то…

Вот это была уже запись – только источник опять неподходящий, причем дважды. Во-первых, исламист – кто ж из светских ему хоть в чем поверит? А во-вторых, по записи было видно, что достопочтенный шейх и сам решил, что Мир-Нариман-хан от злости оговорился – и посмеялся над отличной иллюстрацией к выражению «кого Аллах хочет покарать, того лишает разума». Сразу видно – лишает, прямо начиная с языка.

Так что все найденное окончательно убедило Олега в том, что информаторы из Мазендарана правы и Техносфера что-то крутит с Мир-Нариман-ханом – но был это прах, пыль, этого не примут даже те, кто, в принципе, готов соглашаться с ЕРФ по политическим мотивам.

- «Слышен ли звук падающего дерева в лесу, если рядом никого нет?» – спрашивает Габриэлян вслух. И сам отвечает: – Не слышен. Потому что оно вообще не падало. Культура записи. – поясняет он. Олег с удовольствием слушает, ему эти разговоры помогают работать. Габриэляну, кажется, тоже. – Ты обратил внимание, наше как бы неофеодальное общество не верит слову вообще. Совсем. Слово имеет отрицательное значение. Живущий лжет. Верить можно только тем, кто физически не способен быть заинтересован. Только технике и только при определенных обстоятельствах. Все остальное не рассматривается даже как менее достоверное, даже как косвенная база. Его просто не существует. Только документ, запись, экспертное заключение. – он думает и дополняет. – И еще прямая сила. Ей тоже нельзя верить, но на последствия ее применения можно положиться. Но ты учти, есть приличная вероятность, что мы лаем на пустое дерево или на приманку. Наши контрагенты в Мазендаране ведь сами не уверены.

Олег согласен, не уверены. Были бы уверены, не обращались бы к армейским, которые могут здесь действовать легально, а просто сами пришли бы и убили. Разве что, предупредили бы заранее, из вежливости и во избежание недоразумений. Они тоже понимают там у себя, что организовать такую провокацию по Сун Цзы – подсунуть противнику много мелкой правдивой информации и тем подвести к вредному и ложному выводу – вполне в духе Техносферы. Мир-Нариман-хана могут шантажировать, могут обманывать, часть записей могли подделать или отредактировать… и теперь авторы провокации сидят и ждут, что оно взорвется прямо под подписание – и пойдет плясать губерния.

Единственное, что пока всерьез непонятно – зачем. Ни Олег, ни Габриэлян – ни полдюжины габриэляновских информаторов и втычек, ни Тэмми Хендрикс, ни господин Майер и их куда более многочисленные сотрудники и союзники, не видят ни выгоды, соразмерной неизбежному безобразию, ни силы, позволяющей своевременно начать контролировать ситуацию… И если про выгоду уверенным быть нельзя, то про силу – можно. У Техносферы в регионе легально находится четыре дюжины инженеров, продажников и техпредставителей. И все они – люди. У Техносферы и здесь, и в Тебризе, и совсем на юге, есть глаза и сколько-то рук… но мало, недостаточно. И ни одного, заметим, официального лица на конференции – только, опять же, инженеры и техники на отраслевых секциях. Собственно, вообще никого, кто мог бы принимать решения на месте – средства связи средствами связи, а руководить политическим переворотом в реальном времени, находясь за полконтинента оттуда, попросту неудобно и очень, очень рискованно. Тут и на меньшем-то расстоянии случаются редкой силы сюрпризы, что референтуре Волкова было известно по личному опыту, в том числе и горькому.

В голове у Олега вертится, варится то, что только что сказал Габриэлян: “культура записи”. Это так естественно, так самоочевидно, что уже не видно. Как воздух. Человек начинается записью, данными о нескольких клетках, еще не способных существовать самостоятельно. Человек продолжается записью – видеоняни, камеры в яслях, снитча. Человек учится записывать на браслет или планшетку примерно тогда же, когда и говорить. Следом человек учится, что делать, чтобы не попадаться. Укрываться, не говорить, или говорить так, чтобы эта запись, увидь ее хоть кто, не выдала, не подставила под саморазоблачение. Так, как они недавно говорили с генералом Хендрикс. Так, словно обоим неизвестно многое из существующего и происходящего – но заодно и неизвестно о том, что разговор будет записан для дальнейшего анализа и Тэмми, и ее замом, и Олегом. Естественно. Почти. С бессознательной поправкой на аудиторию. Как с тем “убью его за свою печень” – ведь если армейский генерал не бранится и не грозится, это подозрительно и неестественно, не так ли? Вот это двоемыслие, этот взгляд на себя со стороны камеры, Олег освоил еще в тех яслях. И не он один. Весь ССН освоил. А потом его еще и научили поверх того. Хорошо научили.

А вот Мир-Нариман-хан вырос не в ССН. И господин Уэмура Рэйдзи и его ближний круг – тоже.

- Ничего мы не найдем, – уверенно говорит он вслух. – Они общались лично. Письма писали. Голубиной почтой, шифрованные! – шутит он.

- Голубь, – говорит Габриэлян, – это не смешно. Это вариант вполне рабочий. И, кстати, довольно быстрый. И без бесперебойно работающих камер везде и анализа массивов мы его… найдем. В теории. Когда-нибудь. Но при том потоке техники, который сюда идет, при том потоке людей, при той контрабанде, кстати, и при том, что у СРц в отчетности посторонний шею сломает, а местные ее годами на много что принципиально не вели и не ведут – я о легальной деятельности говорю, между прочим, это такой способ обезопасить себя, чтобы нужные сведения только в головах и хранились… В общем, тут контактеры могли и лично ездить. Упаковался в контейнер, признаки жизни отключил… добрался в оговоренную «глухую» зону, поговорил и обратно вернулся. Это мы тоже найдем, даже здесь. Недели за три-четыре. Соберем маршруты Нариман-хана посекундно, наложим на все графики всех поставок… – Габриэлян покачал головой, – Даже за две можем управиться, если повезет и хвост поймаем.

Двух недель у них не было. Двух суток – тоже. Олег думает спросить, что будет, если они не найдут, не успеют, потратят время на колебания – и упустят поворот в пользу Техносферы. Во что им это обойдется – при самом худшем сценарии? Но не спрашивает, потому что незачем.

- Я тебе скажу, что примерно будет. – На одном из многочисленных полотнищ Габриэлян ведет активную переписку с аппаратом Президента ЕРФ. Как положено референту советника, обеспечивает административную часть процедуры подписания договора. Вхождение в состав – даже такое, ограниченное, фактически – переход под патронат, это огромное количество документов и все эти документы в бумажном, электронном и видеоформате важны, необходимы, должны быть готовы своевременно и оформлены правильно. Культура записи, как уже было сказано… На всех остальных – расследование. Шрифты, стрелки и диаграммы всех мыслимых цветов отлично ложатся на светлый костюм Габриэляна, превращая его в персонажа старого мультфильма. – Хочешь карту, вот тебе она. Во-первых, мы получим замечательную плюху здесь. У нас из-под носа выдернули территорию. Значит, мы уязвимы, невнимательны. Не та репутация, которую можно себе позволить иметь в Аахене. Особенно Аркадию Петровичу. Если мы это спустим и не вступим в драку – прослывем еще и слабаками. И предателями, поскольку народных этих демократов здесь, как ты понимаешь, истребят. Если влезем – окажемся по уши в скверном долгосрочном конфликте. Более того, формально станем его виновниками.

Во вторых, после церемонии Волков летит за следующим пунктом программы. – Черного и белого не покупайте, слова «Иркутск» не произносите, даже здесь. – Как ты думаешь, как посмотрит тамошнее руководство, которое мы битых два года вываживали и соблазняли сменить сторону, на провал здесь? На твердое внятное доказательство, что мы не способны удержать то, что нам в Аахене прямо положили на тарелку – и не защищаем своих? В лучшем случае, переговоры просто сорвутся. В худшем… видимая слабость подает перестроенным скверные идеи. А в Тюмени мы поработали слишком неявно, потому что официально там поработали вообще не мы.

Габриэлян сворачивает очередной экран – нет там ничего, хоть разбейся.

- Уже дороговато выходит, да? А теперь самое главное. Если сюда хоть краем войдет Техносфера, и нам, и армии, придется свернуть всю нашу контрабанду – и искать новые каналы, и вообще какое-то время сидеть очень тихо. Месяцы потерянного времени. Но это-то пустяки. Именно-именно, это – пустяки. На фоне того, что наши союзники, которые честно нас предупредили, предоставили данные, рискнули своей сетью здесь – как ты понимаешь, и я, и твоя Хендрикс отлично разобрались, кто у них источники… в общем, они повели себя крайне корректно, а мы? Мы провалили дело и сильно их подставили. Конечно, это был сюрприз, и это был цейтнот, и они сообщили армии, а не прямо нам, и мы на этом потеряли, наверное, сутки… но это если они захотят слушать, а не решат, что ЕРФ просто пренебрегла их интересами. Как уже, мягко говоря, бывало. А их отношение – это не только поставки, Олег.

Здесь некому подслушивать. Здесь никто не смог бы вести запись. И все же слова «комплекс «Окно»» Габриэлян не произносит тоже. Потому что официально тот лежит в руинах еще с дополуночных времен – по землям Памира война гуляла туда-сюда еще до всякого орора. Высокотехнологические конструкции в таких условиях не выживали. Потом пришла Полночь, а потом там встал Мазендаран. Кто станет искать глаза, направленные в космос… в Мазендаране? До Полуночи комплекс мог обнаруживать любые космические объекты на высотах от 2000 до 40000 км. Теперь умеет намного больше, смотрит намного дальше и годится не только для «наблюдения за наблюдающими». ЕРФ никогда не позволили бы заниматься даже чисткой орбиты, если бы знали, что эта система просто жива и по-прежнему гонит данные – не говоря уж обо всех ее новых способностях… Где умный человек прячет крайне ценный ему лист? Во вражеском лесу. Можно ли допустить, чтобы этот лист или этот лес попали под удар?

- И еще резня здесь, в Ленкорани, – говорит Олег, подводя итог.

Габриэлян не отвлекается от своих таблиц, не переводит взгляд на собеседника, но тот почему-то все равно его чувствует, этот взгляд.

- Местные жители – забота армии и СРц. У нас, – констатирует Габриэлян, – другие задачи. Этой в нашем списке нет.

***

Дворец Хан Эви на самом деле не был ханским дворцом. И дворцом тоже не был. Его построили в начале двадцатого века по французскому проекту как особняк тогдашней жены хана. Исходно – просто красивое асимметричное кирпичное здание с башенками и крытой витражной галереей для прогулок. Не может же супруга хана гулять на улице?

Строили французы хорошо, особняк пережил войны, революции, советскую власть и все ее оттенки и – уже в качестве краеведческого музея – Полночь. Тут уж всем стало ясно: место власти, как оно есть. Так что правители Ленкорани жили во дворце. Там же работали. Там же принимали гостей и официальных лиц. Было где. За маленьким кирпичным зданием давно уже возвышались другие башни – впрочем, в том же стиле, а рабочие помещения располагалась под поверхностью. Впрочем, окна подземных комнат – вернее, электронные окна, смотрели на все ту же улицу сквозь старинные цветные стекла прогулочной галереи. Только ракурс чуть менялся, в зависимости от помещения.

Олег, правда, думал, что это все же – под конференцию, а так местные обитатели все же как-то разнообразят себе пейзаж, а то умереть же можно от скуки.

Сейчас, впрочем, параллельно с дипломатическими мероприятиями шла нормальная научно-практическая конференция. Отчасти – отчетная, по результатам рецивилизации края, с обменом опытом. Отчасти – исследовательская, в диапазоне от генетиков до археологов. Конечно, на подписание большую часть докладчиков не допустят, да они туда и не стремятся, но пока гостям не скучно, а охране – тем более.

Хотя в последние годы что во дворце, что за его пределами скучать мало кому доводилось. Ленкорань и так-то всегда была регионом, где дети учатся стрелять раньше чем ходить, типичным благоустроенным – но все же зафронтирьем в окружении других подобных государств зафронтирья, а уж с юга, до самого Персидского залива и Красного моря, ее подпирало такое, что там и наступление Полуночи едва заметили, потому что ну что там еще нового, орор? Да у нас вся жизнь орор, то есть, horreur. Horreur de la guerre, про который бесполезно снимать film d'horreur – такого возрастного рейтинга просто не бывает.

Но до последних десяти лет в регионе все было сравнительно неплохо. На севере – ССН, вокруг границ – такие же территории под присмотром СРц, и перспективы войти в ЕРФ даже вперед прочих осколков государств Закавказья. Плюс Мазендаран. Потом внезапно и преждевременно не скончался глава человеческой ветви правящего клана, отец прекрасной Лейли, оставив сына-подростка, двух маленьких дочерей и совершенно непригодную к управлению, зато окруженную кучей амбициозной родни вдову. Сына, вопреки всякому здравому смыслу, потребовал в птенцы прежний хан, брат покойного. Получил, инициировал, а после зачистки правящего клана юноша то ли быстро понял, что выбранный СРц новый глава соперника первым делом убьет, то ли были у него еще какие-то мотивы – так или иначе, молодой потенциальный наследник и правитель попросился в “Омегу”, сменил имя и залег на дно. Пишите письма полевой почтой, мелким шрифтом. Все это заняло восемь лет и сопровождалось традиционным набором заговоров, измен, покушений, интриг и восстаний, а после зачистки если не прекратилось, то хотя бы улеглось.

Итог – вот он итог, им любовался Олег: воистину прекрасная дева рядом с многократно помянутым сегодня “ишаком”, Мир-Нариман-ханом, двадцати трех с половиной лет от инициации, ранее занимавшим в правящем клане довольно низкое положение, и, по слухам, инициированным только чтоб водить его на “поводке” и беречь секреты производства от соперников. Несмотря на все услышанное, Олегу Мир-Нариман-хан скорее понравился. На ишака он похож не был. Весьма симпатичный перестроенный получился из человека средних лет, среднего роста и типичной местной внешности.

Одежда на нем местная, во всех смыслах. Широкая и текучая, под климат, который Мир-Нариман-хану уже безразличен (тем более, что в ханский дворец никакому климату не добраться) и того насыщенного светящегося и при этом легкого, ненавязчивого золотистого цвета, который только и дает некрашеная паутина пауков-кругопрядов. Пауки, конечно, модифицированные. Паутину обычных пришлось бы собирать и обрабатывать вручную, а это означает рабский труд – не тот сигнал, который стоило бы подавать в такого рода собрании.

Но идет ему этот оттенок замечательно и носить его хан умеет.

Олег пристраивается достаточно близко, чтобы видеть, достаточно далеко, чтобы не беспокоить охрану. Не потому что хочет следить – это он мог бы делать из любой точки, а потому что в глазу у него – Король.

- Ты прав, – говорит Король, – этот швыцер печального образа что-то варит. Он прямо сейчас что-то варит, у него из ушей кипит «а вы не знаете, а я знаю, подождите, вы все увидите»… Он пьяный почти. И он уверен, что он – в домике, ему ничего не будет. Все только хорошо…

Олег слушает, и не понимает – что все-таки происходит и кто, кто, кто может здесь Техносферу представлять – ну не профессор же Асано, специалист по городским биокомплексам… что человек – так мало ли кто человек, Олег и сам человек, не будем шовинистами. Но он же и правда светило, и правда специалист, и нет у него в биографии ничего лишнего и свободного места под нехорошую деятельность в ней нет – и ни у кого из ниппонцев во всем дворце нет полномочий, и не летит сюда никто, и не едет, разве что пешком идет, под конвой с оборудованием замаскированный… так и то не успеет. Разве что прямо сейчас кто-то из охранников откинет забрало, скинет форму и окажется ниппонским дипломатом?..

- И еще, – вздыхает Король, – эта ваша Лейла его опасается. Но, скорее, как ухажёра, который ей от большой любви может миллион алых роз подарить или оленя в спальню затащить через окно, а не как хана. То есть, в принципе опасается, фоном. А сейчас она на него раздражена, зла и убить его готова, только не знает как. Могла бы, орала бы и плакала. У нее… представь, что ты стоишь и видишь, как по склону идет осыпь, а ниже – твой дом и сейчас он поедет вместе со склоном. И даже техника есть, но вокруг никто ничего не делает, будто так и надо. – Подумал и добавил, – А он, идиот, влюблен в нее по все.

Олег думает, что прекрасная Лейли, как все тут ему объяснили – политический мозг клана, вероятнее всего, в курсе тех самых событий. И, судя по Королю, решительно против. Хотя до сих пор поддерживала своего… меджнуна, безумца своего, против всех. Олег уже понял, что тот канал, который он нашел раньше – рабочий и протокольный. Хотя ему интересно, почему Лейли раз за разом транслирует своему повелителю хронику прибытия всех высоких гостей, собравшихся на подписание. Поминутно транслирует. Перестроенный старше года, мягко говоря, способен уследить за такими вещами сам.

Олег уже понял, что браслет – тоже протокольный, рабочий инструмент. Еще он нашел, кажется, настоящую болталку. Маленькую, самодельную, но очень хорошо, очень чисто сделанную, очень плотно защищенную. На два выделенных автономных устройства, предназначенных только для этого. Олег понимает, что ломать рискованно. Сделать-то можно. Сделать незамеченным и достаточно быстро – сомнительно. Засекут – последствий не оберешься. На противоположной чаше весов лежит – и с нее во все стороны свисает – мысль, что последствий они не оберутся уже. Ситуация необратима, выбор только между полной слепотой и – возможно – какими-то все же данными. Олег пишет Габриэляну: «иду внутрь» – и ныряет.

Ему требуется несколько секунд, чтобы наладить переводчик, и еще несколько секунд, чтобы убедиться, что нет – другого канала разговоров у этой пары нет. Потому что внутри какой-то фантастически нелепый долгий однообразный диалог в жанре “живые люди так не разговаривают”. Легче подумать, что у обоих хорошее чувство юмора, над взломщиком они издеваются, а сами говорят, скажем, тактильным кодом. Потому что…

“- Что ты будешь делать? Скажи немедленно, мне нужно знать!

- Дорогая, не морочь свою прекрасную голову, все идет как надо, скоро сама все увидишь, это сюрприз, хороший сюрприз, просто поверь мне и подожди несколько минут”

Не разговаривают так, не разговаривают, нигде за пределами старой комедии, где за кадром в нужных местах раздается хоровое хихиканье. А именно это и повторяется в разнообразных комбинациях. При этом снаружи Лейла держится просто прекрасно, словно в душе у нее цветут розы и поют соловьи, а вот хан ее, если совместить текст и пластику, более однозначен и последователен. Целен как гранитный постамент.

Олег почти уверен – маскировка. Даже не на него настроенная, а на того, кто поведется. Что ни думай о Мир-Нариман-хане и о Лейли-ханым, они оба выросли в Ленкорани, они оба выжили в Ленкорани при всех завихрениях того самого предыдущего царствования, которому положило конец вторжение ССН. Все протоколы безопасности у них должны быть в спинном мозгу прописаны. Да и количество предыдущих пустышек, обманок и линий обороны было впечатляющим. Даже с точки зрения Олега. Даже с точки зрения Габриэляна, для которого и двадцать слоев – не предел.

С чего бы этой быть настоящей – а не ловушкой для любопытных мух?

Между тем, и взломанный канал, и собственный служебный сообщают, что Аркадий Петрович, почтивший своим присутствием славный город Ленкорань, уже направляется сюда, а гражданин президент ЕРФ заканчивает свой доклад об исторических традициях местного делопроизводства – между прочим, интересный, запись нужно будет посмотреть потом. Мир-Нариман-хан – на правах хозяина, устроителя и председателя следующей секции – по низкозатратным биотехнологиям готовится встать и выступить с очередным организационным: кому куда следовать и какие возникли изменения в расписании. Конечно, все могут посмотреть сами, но процедура требует – так. В общем, до дипломатической части рукой подать, а им еще совершенно ничего не понятно…

Не только Олегу непонятно, а и всему временному, но наглухо защищенному каналу, в котором все посвященные в проблему – и Майер, и Хендрикс, и девушка из аппарата президента.

“Ну – смотри, как я сейчас!” – читает Олег в личной болталке хана и Лейли, и хотя сидит не так уж близко, просто ощущает, как его захлестывает чужое пьяное восторженное летящее “только смотри на меня, и я могу все!”.

Перекидывает автоматически Габриэляну, по-прежнему не понимая, на что смотреть-то, что – сейчас.

Мир-Нариман-хан поднимается, спускается, вежливым полупоклоном провожая с трибуны гражданина президента ЕРФ.

- Я… – говорит он.

И навстречу ему встает со своего места Габриэлян, громко так встает, непонятно, как у него это получается, но он стягивает на себя внимание всего зала, и говорит громко без усилителя:

- Мерзавец, вор… и работорговец.

На Габриэляна сейчас смотрят все. В основном – ошеломленно. Частично – с возмущением, кто же так делает, даже если правда. В то, что правда, верят легко. Ленкорань же. Даже господин Майер – раздраженно. Потому что совершенно поперек договоренностей же. Даже розовый витражный свет – и тот с неодобрением. Мир-Нариман-хан – с почти слепой яростью. Ему сорвали коронный выход и оскорбили – в его собственном дворце, в присутствии гостей и прекрасной дамы. И нельзя даже схватить негодяя, унести в место, более подходящее для разговора и вытрясти из него, что ему в голову ударило…

- Дрянь. – почему-то очень высоким голосом говорит хан. – Мусорная куча. Ты ответишь мне за эту наглость, я тебя...

- Конечно, отвечу. – улыбается человек. – Прямо сейчас. Господин Майер, могу я просить вас выступить моим секундантом?

В общий канал слетает развертка видеозаписи. Как двигался Мир-Нариман-хан, как заметным камере образом… предвкушал, куда смотрел. Прямо на господина Майера. И именно к нему и собирался обратиться.

ВА – он и сбрасывал картинку, тем временем, спускается вниз, мимо Олега, полунапевая-полунасвистывая под нос что-то жизнерадостное такое, энергичное, немножко знакомое, очень старое. Олег по автоматической привычке запускает поиск – может, ему что-то сказать хотят. Может, не только ему. Выражение лица у Габриэляна – чуть-чуть рассеянное, предвкушающее, счастливое. Что он знает, что он понял? Мир-Нариман-хан почти готов выходить под солнце среди дня, почему Габриэлян так уверен, что у него получится? Олег завороженно смотрит ему вслед. В «третьем глазу» Король что-то каркает на идиш – и тут же поисковик выбрасывает текст. И правда песня, и правда старая, «Перекаты» какие-то… Потом глаз соскальзывает по строчкам «К большой реке я наутро выйду, наутро лето кончится, и подавать я не должен виду, что умирать не хочется…»

Он и не думает, что получится, понимает Олег. Просто Мир-Нариман-хан не должен был сказать, что собирался. Ни сейчас, ни после.

Олегу смертельно хочется выскочить отсюда и оказаться… на десять минут раньше, когда еще можно было что-то сделать, сообразить, вмешаться. Или хотя бы просто в другом месте. Проклятая прекрасная Лейли идет по проходу вниз следом за Габриэляном, и Олег, конечно, держит ее в поле зрения – мало ли, что она может сделать, выстрелить в спину, например… поэтому успевает так же механически полуподхватить ее, когда она вдруг начинает осыпаться на середине шага. Лейли-ханым даже в как бы обморок падает почти правильно – и все равно едва не вышибает из него дух. Здешний правящий род отличается атлетическим сложением, а еще долгожительством, но это сейчас несущественно. Олег думает, будут ли теперь его вызывать, топить в мешке в Каспии, отрубать руки – или он обязан жениться. Олег готов думать о чем угодно, но знает – не поможет.

***

Это не так просто – выгородить пространство для поединка в пространстве для конференции, но местные справляются… быстро. Мир-Нариман-хан, кажется, возмущен самим фактом, что вот этого вот он не может прихлопнуть как муху, а должен убивать в бою как равного – вернее, убить готов, а как равного – не особенно. Это свое презрение, возмущение и полную уверенность в том, что оскорбившее его ничтожество сейчас станет ничем он и транслирует на ползала – даже до Олега докатывается. Вообще-то даже в здешних диких местах знают – в случае поединка волну запрещено использовать до боя. Габриэлян разглядывает противника с легким интересом – к этому возрасту уже пора бы знать, что суп едят ложкой... Секундант Габриэляна мрачно смотрит и молчит. Обморочная Лейли-ханым через тот самый браслет, мгновенно побратавшийся с олеговской планшеткой, просит защиты и справедливости. Дипломатический кортеж уже причалил в гаражах дворца и теперь вопрос только в одном: кто успеет сюда раньше – Аркадий Петрович или госпожа Цабар. Кто-то разумный, подумавший об этом раньше Олега, уже успел отгородить один из нижних рядов для почетных гостей… И лишние входы-выходы заблокировали, иначе сюда набилась бы вся окрестная конференция, а не десятая часть ее… придется остальным перебиваться трансляцией.

Габриэлян оставляет на стуле пиджак, кладет на него планшетку – противники выходят на помост, и в царящем гуле Олег не сразу понимает, что еще до сигнала где-то начинает играть музыка. Нежный такой гитарный перебор… Hello darkness, my old friend, I've come to talk with you again, сообщают два голоса – а дальше происходящее на помосте расплывается, но Олег смотрит все равно.

Слышит музыку, видит зал, знает, что большинство здесь смотрит бой в два потока – своими глазами и через те или иные приборы усиленной реальности – медленно, с пояснениями. Не могут уследить. Олег тоже не может, хотя его учили. Он способен понимать, что происходит, только если человек на помосте опасно снижает скорость. То есть – когда противник успевает его достать.

Пока что – дважды. Олег смотрит вживую: если появится мгновение, зазор, в который можно что-то сделать, если противник совсем нарушит правила – нужно быть здесь целиком. Отчет Волкову тоже отправил Король, Олегу нельзя отвлекаться. Он очень хочет отвлечься. Минуту, кажется, назад, янтарный голос двухсотлетней выдержки пел про то, что молчание проросло как раковая опухоль, вытеснило все… Сейчас это так, во всех смыслах. Даже звуки с помоста – а их должно быть много, удары, шаги, тяжелое дыхание человека… все их съела какая-то тишина. И музыка.

«Сорвали мне такой выход! – пишет в канал Майер. – Он мне «Прошу перевести данную территорию из-под мандата ЕРФ под мандат Техносферы Ниппон», а я отрываю ему голову и констатирую «В заявлении отказано»…»

Олег успевает удивиться, поймав, увидев нарушение в ритме боя – Габриэлян делает лишний шаг, теряет равновесие, как-то беспомощно взмахивает руками, желтое шелковое пятно почти плавно, почти медленно перетекает, рвет на себя – и почему-то обваливается наискосок, вовсе не плавно, с тем угловатым тяжелым стуком, с которым падает неживое… почему-то со сдвоенным ударом. Олег все же подцепляет камеру… и видит, как голова Мир-Нариман-хана падает за внешним краем помоста. На лице ее – удивление.

Планшетка заканчивает финальный проигрыш – и замолкает.

“Мононить в галстуке? – тем временем пишет в общий канал господин Майер, который параллельно разговаривает с госпожой Цабар. – Вот это вы молодцы. Теперь понятно, зачем “немедленно и в чем есть, без подготовки”. Но все равно, могли бы и меня дождаться, и все остались бы целы, кроме этого…”

Олег понимает, что вместо обсуждения деталей поединка Габриэлян посвящал Майера в детали замысла Мир-Нариман-хана, который Габриэлян понял с того самого “смотри на меня”, а Олег заметно позже и, наверное, не полностью. Ну зато он хоть Хендрикс и прочих не упустил, предупредил.

Олег понимает, что еще до первых тактов “Sound of Silence” в зале оказались и расположились господа Волков и Коваленко, и госпожа Цабар, и господин из ЦСУ, и еще кто-то, а Олег это все упустил, оставив на Короля и прочих коллег, потому что разом смотрел на поединок и слушал Лейли. И вот теперь господин Коваленко, а не Олег, чем-то там распоряжается в качестве главы Здравохраны и всессновского доктора Айболита…

Олег понимает, что Габриэлян победил – и не понимает, как. Как. Как. И что ему теперь делать – радоваться, наверное. Или просто вставать, подавать руку прекрасной даме и спускаться вниз, к Аркадию Петровичу, представляя ему Лейли-ханым. У него нет сил, нет центра, нет ничего, его размазало по этому залу.

Лейли приходится больно ущипнуть его за руку.

***

- Он был добрый, – ровным плоским голосом говорит Лейли-ханым. Это не переводчик подвисает, потому что говорит она на родном языке. Это все оттенки молока и меда и розовых лепестков и сладкой пахлавы, которыми обычно сочился ее голос, сожрал шок, который даже сильнее страха. – Лучше остальных. Это я во всем виновата. Я ему помогала, я все устроила. Переговоры устраивала, секретность обеспечивала.

Лейли-ханым не преувеличивает. Лейли-ханым на правах дочери правителя уже почти присоединенных к ССН земель училась в Техносфере, в Университете Приморья, по специальности “компьютерные технологии в дизайне”, и брала довольно много дополнительных курсов по системам связи. У Олега возникают интересные подозрения насчет его присутствия в том личном канале.

- Нет, меня в подробности не посвящали. Они разговаривали лично, устно. Я тоже не могла подслушать, так надежно все устроила. Но я знаю, что должно было произойти. Должен был прибыть представитель Техносферы – и Мир-Нариман-хан ему заявку, при всех. Мы знаем, что так не принято – но ведь и не запрещено. Особенно, если заранее, чтобы ни при ком. – Лейли-ханым впервые поднимает глаза от пола и смотрит на узел галстука Аркадия Петровича. – Никто не приехал, и я испугалась, что он что-то переменил, без меня. Дурачил меня, а сам решил все подписать и все-таки идти к вам. Я не знала, клянусь вам, не знала, что он задумал!..

- Главное, чего вы не знали, – говорит Аркадий Петрович, сидящий на другом конце дивана, и Олег впервые слышит в его голосе такую опекающую мягкость, – что вас вообще никто не собирался брать под покровительство.

У Олега в голове что-то щелкает, трескается, со звоном осыпается.

- Но… – говорит Лейли-ханым. – Но…

Олег знает, что она хотела бы сказать – “нельзя же так!”. Знает, почему она проглатывает этот возглас. Ей кажется, что он глупый, наивный и говорит о том, что Лейли-ханым бестолковая девочка, которая ничего не понимает в реальной политике, ей место на женской половине дворца, в беседке в розовом саду. То, что она осекается, значит, что девушка постепенно выходит из шока, и это хорошо, но в ее мировоззрении что-то надломилось, треснуло, заразилось. Олег вспоминает Тэмми Хендрикс. Олег вспоминает Майера. Олег вспоминает себя утром. Даже в нем, кажется, что-то надломилось, хотя и нечему вроде. Потому что такой реальной политики в ССН и вокруг пока еще не было. И это не месть за тюменский провал, господин Левый министр не изменил планы в последний момент, это все так и было задумано с самого начала. Хотя Олегу отныне и впредь будет трудно избавиться от тени мысли, что это – все-таки цена победы в Тюмени. Возможно, это господин Уэмура тоже имел в виду.

Далее по воле господина Волкова и трудами Олега как-то образуются столик и на нем чай со сладостями, одноразовые платки, шаль для Лейли и низкий пуфик для самого Олега, и только тогда Аркадий Петрович все так же ласково говорит:

- Даже нашему enfant terrible в голову не пришло, что с вами могли так поступить. Это, поверьте, говорит о многом. – У Олега возникает подозрение, что видео беседы с господином Майером Аркадию Петровичу показали не выжимкой, а как есть. – Так что расскажите ему все с самого начала.

- Он был добрым. – уже твердо и осмысленно повторяет Лейли-ханым. – Он не мог с ними со всеми управляться как должно. Он даже брата моего отпустил, – она решительно кивает. – Именно отпустил. Когда брата в «Омегу» взяли, кое-кто из моей родни пытался его найти… назад зазвать. На место хана. Он не отозвался, конечно, но все равно же, угроза. А Нариман-хан брата не искал и убить не пытался, я точно знаю. Из наших на такое только он был способен. Его и инициировали против воли. Так дядя решил, чтобы разработки сохранить за семьей. Но он и после этого очень старался никуда с заводов не высовываться и ни в чем не участвовать, а потом вы пришли и поставили его ханом. Он старался.

Лейли-ханым сама очень старается плакать как-то так, чтобы казаться не слабой, а скорбящей. У нее получается.

– Он честно пытался быть ханом, управлять, сохранить остатки рода. Но он видел, что у него выходит… не то. Когда еще в начале переговоров представитель Техносферы сказал, что вся его власть – только до присоединения к ЕРФ, а дальше его и меня просто истребят, как уже убили всех независимых глав кланов на Урале, он поверил. Не только потому, что учился в Стамбуле и видел – в Аахене и в Москве не любят и не терпят родовую власть, но и потому что понимал, что как правитель он отрицательная величина. Уберут и порадуются. А Техносфера не притворялась, что готова сохранить ему власть. Они сразу сказали, что ему придется испить крови Великого Господина, благо возраст позволяет, и принять советника. Зато мы станем форпостом в регионе и он сможет заниматься тем, для чего лучше всего пригоден – шелком и наукой о шелке, и выступать арбитром, если потребуется. Стоять на подобающем месте. Он даже меня взять мечтал меньше, чем вернуться на свои заводы. А в ССН его могли бы отправить в другую область, если не убили бы. Нам так сказали. С примерами.

Лейли вздыхает, делает глоток чаю.

- Я не хотела инициации, и его в мастера не хотела. Я твердо рассчитывала на то, что господин Уэмура запретит Мир-Нариман-хану брать птенцов. Но в остальном я была согласна. Да что там, я первая так думала. ЕРФ нас была вынуждена взять по обязанности, потому что это решение вашему предшественнику навязали Аахен и медики. В ЕРФ идет реформа, кроме того, вам нужно поднимать собственные области, которыми раньше… пренебрегали, вам не до Закавказья.

Тут Олегу понятно, что Лейли подбирает выражения, потому что даже воробьям на крыше известно, что Аркадий Петрович в своей жизни на Кавказе воевал четырежды и несколько наскучил этим занятием. Он с удовольствием так и оставил бы границу ЕРФ на восточной стороне горного массива – и неоднократно высказывал это желание вслух в формулировках вполне армейских и сомнений не оставляющих. Если бы не прямой приказ Совета ССН и не твердое желание НикПалыча навести порядок «в этом рассаднике заразы», ноги бы ЕРФ в регионе не было.

- У вас мы и при империи были смешной колонией, которую никто выговорить не может… нефть и фрукты, что с нас взять, с дикарей. Под протекторатом Ниппона мы стали бы не чужой и никому не нужной периферией, которой все уделяют по остаточному признаку, а образцом и витриной, вровень с внутренними областями Техносферы. Если мы не можем сохранить независимость, мы обязаны продать ее за достойную цену. Как глава младшей линии я считала, что это правильное, выгодное решение. Я помогала хану во всем. Я толкала его туда. У нас было, что предложить Техносфере, помимо географического положения – я была уверена, что они это понимают…

- То есть, – говорит Аркадий Петрович, все еще покровительственно улыбаясь, – вы мне рассказываете, что я толкнул вас в объятия Техносферы, потому что Рождественский публично высказывал, где видал ваш “Азейбаржан”?

Олегу хочется распластаться по ковру. Распластаться под ковром. Хочется влезть между Волковым и Лейли, хотя он прекрасно понимает, что ханым занималась именно этим. Скорбно пеняла Аркадию Петровичу на то, что сначала Рождественский, а потом и он сделали все, чтобы оттолкнуть ненужную затратную территорию.

Лейли бледнеет, опускает голову, складывает руки перед грудью. Говорит тихо:

- Пусть наказание за мою дерзость не падет на мой род и мой дом. Во всем виновата только я.

- Что учились в Приморье – вижу. – кивает Волков, – А так, чело ваше как алмаз, который тверже камня... – Теперь улыбки нет, а вот в комнате явно потеплело. – Пейте чай и думайте, чего желает алмаз в нынешних обстоятельствах. Попробуйте составить два списка – реальный и утопический. Меня интересуют оба. А вы, молодой человек, ступайте и передайте Вадиму Аровичу, что я им крайне недоволен.

***

Олег Марченко влетает в палату как болид в нижние слои атмосферы и мысль «где я нахожусь и что я делаю» ни на мгновение не посещает его. Не помогают ни шевелящиеся водой голографические стены, показывающие какое-то каспийское мелководье, вид снизу, ни нашлепка на шее. Нашлепку очень решительно прилепил еще на входе в больничный комплекс лично господин Коваленко, потому что волноваться в такой мере и степени нельзя не только больным, но и посетителям. Вредно. При этом он, кажется, Олегу не только в сердце, но и в череп заглянул и чему-то, увиденному там, загадочно хмыкнул.

Так что пульс Олега Марченко сейчас можно приспособить вместо секундомера, голова ясная и прозрачная изнутри… только много ли с того толку, если кипит в офицере Марченко вовсе не избыток переживаний, а хором оскорбленные логика, разум и чувство прекрасного?

- Как ты догадался, что их предали? – спрашивает он Габриэляна. Почему тот не стал объясняться с ними со всеми, не спрашивает. Понятно почему, не поверили бы, пока не стало поздно.

- Конан Дойла в детстве читал. – говорит Габриэлян из глубин какого-то медицинского аппарата, только глаза и нос торчат. Вид у глаз и носа расстроенный. – И Оккама. Отбрасываем невозможное, то, что останется, и будет правдой. Прикрытия не было. Фигуры, способной принять просьбу от имени Ниппона, не было. Внедрения в регион не было. Договоренностей не было… Мир-Нариман-хана так или иначе убили бы в первые часы – и началось бы. Я вспомнил все, что было раньше, и подумал: что если это и есть желанный результат? Выставить нас недотепами, трусами, слабаками – и предателями. Выставить Аахен сволочью, попирающей собственные ценности – мол, готовы скорее разрушить перспективный участок, чем отдать его Техносфере… Ну и на десятилетия превратить потенциально очень выгодный каспийский перекресток в гнойную язву, которая еще долго будет выжирать ресурсы у всех, кто будет вынужден ею заниматься. И все, что требуется – чуть-чуть польстить глупому чужаку.

- Он был не глупый, – говорит Олег. И повторяет застрявшее внутри занозой: – Он был добрый.

- Знаю, – говорит грустно Габриэлян. – В Иркутск мы тоже не попадаем.

- Аркадий Петрович просил передать, что тобой крайне недоволен.

- Как я сам собой недоволен… – медленно и осторожно вздыхает медицинская капсула. – А ты молодец. Все правильно сделал.

“Тогда почему же мне так тошно?!” – хочется закричать Олегу. “Почему мне хочется вылезти вон из кожи, что-то с собой такое сделать, чтоб это невыносимое ощущение прошло, оставило наконец?”

Олег смотрит на идущую волнами стену. Габриэлян сделал – и не с собой, а с задачей. Очень много сделал и очень вовремя. И, кажется, даже число жертв здесь теперь сойдет до какого-то минимума, хотя это не было целью и обязанностью. Он сделал. Как-то не видно, чтобы ему это помогло. И Лейли не очень помогло, хотя с ней теперь всерьез разговаривают те, кто раньше не стал бы. Так что и ему вряд ли поможет. Самое скверное – Олегу не хотелось обратно в сегодняшнее утро, где его детское наивное воображение кто-то мог счесть богатым и незашоренным. Где армейцы радовались, что не они одни такие параноики, предполагающие, что Техносфера вполне готова развалить Ленкорань, чтобы надежнее её захватить и испортить игру своим противникам… Где он еще не знал, что все бывает много хуже. Что разваливают – не для захвата, а просто для развала. Что яд в воде не средство, а самоцель.

Как Китай прямо перед Полуночью, когда из веера решений выбирают самое подлое, самое долгосрочно вредное – потому что оно нанесет врагу максимальный ущерб сейчас и позволит ощутить бесценное: «а нате вам, чтобы вот». Когда так поступает не перепуганный слабый, а большой, сильный, способный выбрать любой ход, поступает просто потому, что действие не требует особых усилий… Олег не стремился обратно, не хотел не знать. Тут требовалось другое. Чтобы этого не было в его мире.

***

Следующий день пропадает, поглощенный работой. Неофициальная версия происшествия известна уже совершенно всем и проста – оказывается Аркадий Петрович, без понимания относившийся к местным промыслам, неоднократно намекал правящему клану, что возвращение к прежним, умеренным объемам людокрадства его не устраивает. С его точки зрения, объемы эти должны были упасть до нуля еще два года назад. Убедившись, что намек не восприняли с достаточной серьезностью, Волков отдал другой приказ… и быть бы Мир-Нариман-хану мирно убиту местными заговорщиками по местным же причинам, да тут некстати вмешалась армия, относившаяся к своим обязанностям вполне серьезно – и испортила три покушения из трех. Так что референту Волкова, приехавшему принимать работу, пришлось марать руки самому. Люди царицы Тамар разводили руками и потихоньку объясняли, что замаскировано было слишком хорошо. Избыточно. Летало как местное, крякало как местное… ну и прибили как местное. Знали бы, не стали бы, самим надоел.

Зато господину де Сен-Жермену был направлен подробный, почти правдивый и достаточно доказательный отчет – поскольку Лейли-ханым рассказала достаточно, чтобы армия, СРц и СБ ЕРФ задним числом по ее наводке следы контактов все-таки нашли и задокументировали.

Направлен – с Ханой Цабар. С госпожой Цабар разговаривали без Олега, но то, на чем стороны сошлись, он знал. Хозяйка СРц расскажет в Аахене, что территорию эту отдавать Европейской России просто нельзя. Во-первых, по причине полной культурной несовместимости и общей грации слона в посудной лавке, а во-вторых, потому что у нас уже есть один континентальный Левиафан – североамериканская Конфедерация, есть морской – Техносфера Ниппон. Зачем нам, право, создавать себе третьего? Зачем мостить ЕРФ дорогу на юг? Лучше сделать Ленкорань ядром нового образования под прямым патронатом Совета ССН, тем более, что это лучший способ предотвратить дальнейшие глупости со стороны вашего ниппонского… коллеги. Если Москве выделить в виде компенсации еще кусок Казахстана, они с удовольствием уйдут из этой части Каспия, еще и спасибо скажут. Тем более, что там у них с местными полная гармония. А с евроссийской Здравохраной договориться еще проще – взять у Коваленко птенца и сотрудников на создание местной службы.

Вот на что Олегу хотелось бы посмотреть – это на лицо Лейли-ханым, когда она поняла, что из ее набора сценариев в работу был взят самый утопический. На лица народных демократов ему смотреть не хотелось – а приходилось, потому что кому же еще обслуживать техническую сторону переговоров? Им весьма внятно показали, что в новом варианте их интересы не пострадают. Откуда будут идти поставки на освоение – не из Турции же… только с севера. Более того, разумные люди на их месте уже искали бы себе партнеров на территории ЕРФ и не в одном Дагестане, но и на всем пространстве до самого Северного Ледовитого. В новых условиях Европейская Россия не будет располагать политической властью в Ленкорани, и экономическое присутствие становится еще более важным, не так ли? Что до всего остального, то задумывался ли здесь кто-нибудь о том, что блистательная Лейли-ханым еще не подыскала себе подходящего супруга и сестра ее – тоже?

В общем, к вечеру Олег был уже согласен со всеми выводами про культурную несовместимость… Вывалился на перерыв – и узнал, что в Иркутске – переворот. Называется, недолетели.

К тому моменту, когда картина по Иркутску проясняется, Олегу Марченко уже тоже хочется кого-нибудь убить, причем, желательно, голыми руками. Причиной переворота действительно оказался предполагаемый визит Волкова – и смена вассальной принадлежности правящим кланом. Нет, это был не упреждающий удар со стороны Ниппона. И вообще не удар. Это просто одна из технологий, интересовавших Аркадия Петровича, принадлежала не правящему клану, а следующему по силе. Так что заместителю главы правящего клана пришла в голову идея – сэкономить. Не торговаться за поддержку и технологии, а допустить утечку где-нибудь за сутки до официального заключения договора с ЕРФ. Пусть испугаются – мол, если такое за спиной делают, значит, точно хотят истребить – пусть начнут метаться, наверняка наделают силовых глупостей – и их действительно можно будет на законных основаниях стереть с лица, а технологии прибрать. Разве не хорошо? И соперника ликвидировал, и в прибыли остался. А опасаться чего-то серьезного с их стороны не приходится – ну что можно успеть за сутки, да еще и без подготовки? Последние слова, с точки зрения Олега, следовало занести на скрижали прямо следом за «ну что тут может взорваться?»

Соперники же, оказались не то компетентны сверх меры, не то параноидальны сверх нее же, не то действительно готовились к захвату власти… потому что отреагировали не за сутки, а в первые часы – и застали правящий клан врасплох. Раздавили начисто. Подготовленная для них ловушка, впрочем, тоже сработала, а потому уже практически победившие мятежники остались без руководства… Почти. Поскольку столкновение началось внезапно и днем, не все успели принять в нем участие – и теперь на ханском войлоке Иркутска сидела Анна Овчинникова, птенец того самого мятежника и второе лицо в клане, а по странному совпадению еще и хозяйка тех самых производств – и рассылала по градам и весям очень аккуратные дипломатические сообщения о нерушимости всех коммерческих договоренностей и твердом нейтралитете Иркутска. Последнее, на самом деле, представляло серьезную политическую подвижку, ибо свергнутый правящий клан до того, как переметнуться, был верным вассалом Ниппона… как и мастер Овчинниковой.

Так что, с точки зрения ЕРФ, результат вышел вполне неплох – нужную технику купим; надежный нейтрал намного предпочтительней непредсказуемого сторонника; все, кто мог рассказать о переговорах что-то достоверное – выбыли из числа живых. Референтура, однако, понимала: не задержись Волков в Ленкорани, пройди все по расписанию – и Аркадий Петрович просто оказался бы посреди всего этого инцидента, ибо прилетел бы ровно перед его началом. Король интересовался: кто у нас заведует внешней разведкой – дураки или вражеские агенты? Два таких прокола за двое суток – и не где-нибудь на Огненной Земле, а на территориях, с которыми идет работа, как это вообще понимать?

Олег знал, как это понимать – не положена государствам ССН внешняя разведка, поскольку мы все одна счастливая страна и соответствующие службы в ней официально потребны только для работы за фронтиром… Так что Аахенская центральная СБ бдит, и бдит ЦСУ, и не очень развернешься под такими прожекторами, потому господин Рыбак предпочитает иметь плохонькую службу, которая время от времени в дом что-то да приносит, чем не иметь никакой… поймают за руку – раздавят. Кроме того, может быть и хуже – не поймает Совет, а разглядят соседи, пойдет война разведок, эскалация… а Европейской России есть что скрывать. У нее столько всего есть, что нынешнее общее шараханье в потемках пугает господина Рыбака существенно меньше.

Олег понимает. Понимание это его не радует, потому что в Ленкорани у референтуры были информаторы почти во всех мало-мальски значимых группах и свои «глаза» – это не говоря о дружественной армии, СРц и целом союзном вражеском государстве – и поймать какие-то хвосты удалось только в последние сутки, а не будь Мир-Нариман-хан влюблен? они опоздали бы. И пострадало бы все – включая тщательно скрываемый космос.

Габриэлян, обычного своего вида и даже не злой, будто не было вчера ничего, разводит руками уже не из глубин аппаратуры, а из какого-то подвижного корсета-экзоскелета – да, все объяснимо, нет, не могут четыре человека и группа поддержки заменить собою целую государственную организацию, нет, так работать нельзя, раньше играть наощупь было безопасней, но со вчерашнего дня ситуация изменилась и я поставлю этот вопрос… Выражение его глаз очень напоминает то, с которым он выходил на Мир-Нариман-хана и Олегу опять становится страшно. ВА никогда раньше не вмешивался в вопросы внутренней политики прямо и от своего имени – только косвенно, только двигая фигуры и создавая ситуации. Следующим шагом Олег осознает, что для тех, кто не знает, какой здесь был цейтнот и беготня, как все решалось в последние секунды, ленкоранская история пахнет именно этим. Демонстрацией: «вот что бывает при работе вслепую». Иркутск, если подумать, выглядит так же.

Олег видит, что Габриэлян прав: оправдываться – бессмысленно. Остается только следовать примеру прекрасной Лейли и идти вперед. Четверть часа спустя он вовсю занят подготовкой информационной сводки и ничего на свете не боится. Но у работы другой вкус и у азарта другой вкус, потому что офицер Марченко не забыл: в мире осталось нечто, чего в нем быть не должно. Он помнит. Он вернется.

2. Март 2128 года

До Полуночи там, где река Игуасу впадает в Парану, города было три – один на аргентинской стороне реки, один на парагвайской и маленький туристский – на бразильской. Сравнительно недавно на аргентинском берегу еще стоял вполне приличный поселок с портом. Его убрали, чтобы дать место комбинату. И большей частью сравняли с землей, чтобы не портил вид. Жителей отселили – местных не брали на комбинат даже уборщиками. Техника справлялась с этой работой лучше. Если бы Пуэрто-Игуасу остался на месте, осуществлять диверсию было бы много сложнее. Если бы Пуэрто-Игуасу остался на месте, в нынешней диверсии, возможно, не было бы надобности.

Строители комбината и рабочего поселка учли местную специфику – в сезон дождей выше по течению выпадает по нескольку метров воды в день. Они укрепили берега, углубили водохранилища. Навели ряды насыпей и засадили их деревьями, своими, ниппонскими, давным-давно выведеными, чтобы держать террасы – и это еще до того, как за них взялись генетики. Они строили с запасом… комбинат и поселок – яркие, игрушечные, полупрозрачные – выдержали бы и подземный толчок, и наводнение, и, наверное, прямое попадание бомбы… И прорыв плотины. Одной. А прорвало две. В тот самый сезон дождей. Два огромных, сине-серо-желто-зеленых скользящих горба… как шары по базальтовым руслам, вниз, разгоняясь под собственным весом, чтобы встретиться, чтобы столкнуться там, где река Игуасу, «большая вода», впадает в Парану, «подобную морю».

До сих пор Олег Марченко только читал слово «гидроудар». Теперь он его видел. Но не слышал.

До Полуночи на Игуасу был национальный парк и каскад водопадов. Олег смотрел старые записи – вода, небо и зелень, все совсем просто. Только вода – двухкилометровый проем и в нем она, текущая, падающая, взлетающая, несущаяся стеной, висящая паром, дымом, потоками, рукава, острова, коричневые и зеленые и такое же текучее небо сверху. Потом пришла Полночь, выморив поречные приграничные города эпидемией или войной, и когда до штата Парана добралась Служба Рецивилизации, ей было проще поставить новый каскад на водопадах, чем чинить и приводить в порядок наполовину развалившуюся, старую, вредную и грязную станцию Итайпу в сорока километрах на Большой Паране… Впрочем, и ее восстановили в свой срок – и она даже чем-то напоминала ту, циклопическую, прежнюю.

Несколько часов спустя после катастрофы все уже выглядело почти мирно – как очень грязный, очень мутный океанский залив. Не видел бы Олег, как идет большая вода, как заполняет все, от горизонта до горизонта, мог бы верить в то, что это явление природное. Но гигантский залив на месте бывшей излучины, серая мутная толща над поселком и комбинатом, грязь и селевая корка на месте леса, пустые глаза водохранилищ, забитые ряской, мусором, илом, мертвой рыбой, длинная и уже совсем непрозрачная волна, сносящая берега вниз на сотни километров, были делом рукотворным. Его, Олега, рук делом.

На поверхности мутной непрозрачной воды плавал мусор. Стволы и ветки деревьев, дохлая рыба, осветительный столб с пучком проводов, соломенная шляпа, перевернутая лодка, ящики, доски, тряпки, обломки невесть чего. Тишина стояла неестественная, ватная, и рокот мотора не пробивался через нее. Ни журчания воды, ни криков птиц, ни шелеста ветра в ветвях. Некому было кричать, негде шелестеть. Не осталось ничего. Только вода и небо. В толще воды мелькнуло что-то белое и неживое – то ли рыбье брюхо, то ли человеческая рука.

Олег знал, что когда вода спадет и уйдет дальше, все будет выглядеть и не так плохо, и в миллион раз хуже. Не так плохо по инженерным меркам. Авария прошла по плану, основные сооружения перестроенной Службой Рецивилизации ГЭС должны были устоять, восстановление будет затратным, но посильным, а для местного населения, ввиду местных особенностей – полезным и благотворным делом. В миллион раз хуже по меркам человеческим, когда вода уйдет и обнажит все то, что сейчас скрыто милосердной взбаламученной грязью.

Поселок удалось накрыть на пересменке – вахты уже убыли и еще не прибыли. Оставались переселенцы и текущая смена. Сигналы тревоги с обеих дамб – эту часть автоматики никто не отключал – пришли с разницей в несколько минут. Эвакуация началась после первого. Работай на комбинате местные – никто бы ничего не успел. Вода неслась по извилистым базальтовым руслам медленнее, чем могла бы по прямой, но все же очень-очень быстро. Тридцать, сорок километров – не расстояние. Даже если есть насыпи, даже если все укреплено, даже если русла успели подорвать в двух местах, покупая время…

Но – спасибо всем богам – родные острова Техносферы стоят в активной сейсмической зоне, а Полночь только усугубила проблему. Спасибо всем богам – те территории, которые Техносфера пошла осваивать потом, тоже не отличались благополучием. Потому процедуры экстренной эвакуации в любом городке, на любом предприятии отшлифованы до доли секунды, встроены в подкорку... По первому сигналу – босиком, в чем были, без колебаний, по точно рассчитанным маршрутам, повинуясь древнему правилу: все можно отстроить, все можно восстановить, если только люди останутся живы… Олег слышал переговоры и выдыхал, видя как в небо над комбинатом уходят цепочкой красно-желтые эвакуаторы.

Но все равно, при самой лучшей процедуре, при идеальной автоматике кто-то наверняка… остался. Что-то упустят, что-то забудут. Есть еще местные, которых, конечно, не пускают, но они приходят торговать, пытаются заработать. Их в расписании нет и быть не может. Есть рыбаки и баржи, и поселки много ниже по течению – они могут не оценить ситуацию и не успеть уйти вовремя. А у рыб и зверей эвакотранспорта и вовсе нет. И у деревьев. И у земли.

Ты столько лет не мог понять, как у тех, в Китае, вообще поднялась рука – нажать кнопку и начать Полночь? Да очень просто, товарищ офицер Марченко. Так, как у тебя. Даже хуже – им приказали, а у тебя не было приказа. Сам придумал, сам делал, сам нажал.

***

В начале XXI века в этом месте встречались три границы, стояли города – много воды, дешевая электроэнергия, отличные глины, почти даровой строительный материал, полезные ископаемые. Туристы сотнями тысяч слетались в уникальный природный заповедник… Как завели общую торговую зону, стало совсем хорошо. Потом Полночь просто задернула шторку, а беззаветная здешняя растительность быстро довершила работу дождя и оползней. Те, кто выжил, соскользнули во времена до ветряных мельниц. К ослиной и человеческой тяге. Потом Служба Рецивилизации положила глаз на район – да, дикие места, да, далеко от побережья, да, небольшая плотность населения… но когда-то с этого узла кормился электричеством весь Парагвай и четверть Бразилии. С этой точки опоры можно перевернуть полконтинента.

Пришли, включились, и стало: много чистой воды, дешевая электроэнергия – вот они. Даровой строительный материал, полезные ископаемые – при минимальных усилиях. Плюс дешевый маршрут сбыта – на баржах вниз по Паране до бывшего аргентинского Росарио, а уж там река становится такой глубокой, что проходят океанские суда. А раз есть работа, появляются люди, строятся школы, сельского хозяйства начинает хватать не только на прокорм крестьянам… Потянутся поселки – по реками и вверх – на парагвайскую сторону… Конечно, все это поначалу будет жить бедно – но оно уже может не голодать, станет кипятить воду, мыть руки, прививаться на мобильных пунктах, отправлять детей в школы и строить планы.

И конечно, почти все, кроме местных бандитов, обрадовались, когда на эту воду, это электричество и потенциальную горную промышленность внезапно, не дожидаясь обычного уровня восстановления, положила глаз Техносфера Ниппон. Собственно, лучшего нельзя было и пожелать – конечно, они извлекут из всего возможный максимум пользы, но Техносфера приходит навсегда и те, кого принимают в граждане, не жалеют. Кроме того, мало кто так осторожно обращается с землей и людьми.

Радоваться нужно было как раз бандитам.

Началось все с высокого прочного забора вокруг поселка и КПП на единственном въезде. Местным сразу сказали: к комбинату не приближаться. Объяснение, впоследствии данное в ответ на запрос РЦ, было простым и безобидным: часть комбината будет производить авиационные двигатели и другую технику на монокристаллических сплавах, местную рабочую силу сюда станет можно брать разве что во втором поколении, а в нынешнем своем состоянии они даже в виде уборщиков – вредители. Что такое контаминация, не вам объяснять. Да и зачем они нам, если роботы, как уже было сказано, справляются лучше.

Что поселок отгородился так же – и местным с их мелкой торговлей велели расположиться в сотне метров от него и ближе не подходить, ну тоже понятно. У наших работников из Техносферы другая микробиота, слишком плотные контакты могут повредить местным жителям. Конечно, мы используем вахтовиков, а кого же нам пока использовать?

В медпункт поселка доступа тоже нет, ждите выездную бригаду. Школа? Постройте себе сами и, пожалуйста, не здесь – здесь вам вообще делать нечего. Поначалу такая смена порядков не вызвала у местных жителей больших протестов: те уехали, эти приехали – ну, может, так и надо?..

Населения в регионе все-таки не очень много. Поэтому проблемы вокруг земли и воды начались не сразу. Ну да, отселили и разрушили Пуэрто-Игуасу… но сколько там было народу и что там было разрушать? Старые, дополуночные власти тоже так поступали – сколько песен о деревнях, о фермах, затопленных для той первой электростанции?

Что туда нельзя и сюда нельзя, и глины не выкопай и камня не добудь – так и у Службы Рецивилизации много было своих правил, особенно в смысле гигиены, и мороки с этими правилами тоже хватало. Но ограничений становилось больше, а жизнь – хуже. И негде стало чинить старую еще привозную технику, и некуда вывезти детей на прививку, и кооперативу некуда продать овощи, потому что у комбината свои теплицы… и голодно просто стало.

А потом в ярмарочный день вахтовик поссорился с местным из-за цены на простенький сувенир, каменную змейку-Игуасу – а охрана вышвырнула местного с рынка за товар неподобающего качества и нарушение санитарных норм, и может, оно и обошлось бы в этот раз, но торговец-то был не просто так метис, а нипо-бразильейро, потомок ниппонских переселенцев девятнадцатого века, и считал себя пришельцам равным. Так что он вернулся быстро и не один, а с представителем местного самоуправления. Требовать извинений и возмещения. Начальник смены охраны нанес гостям вербальное оскорбление, один из гостей – за холодное оружие, охрана – за летальное...

Это было известно точно, а дальше начинались свидетельства очевидцев, путаница и полное отсутствие записей. В общем, похоже, кто-то бросился помогать, кто-то начал возмущаться, кто-то повалил прилавок, что-то загорелось… Толпа, крик, гибнущий человек, деревянные лавки, тканевые тенты и та самая охрана, у которой первый приоритет – благополучие сотрудников комбината, а приказа оказывать помощь местным вообще нет как такового. Вышли давка, пожар и побоище.

По прежним меркам, до явления Службы Рецивилизации, вполне умеренное. Погибших – двое, пострадавших и умерших от неоказания помощи – несколько больше, но тоже немного. Но местное население уже успело привыкнуть к совсем иному. А главное, тут все еще можно было исправить, но вместо этого администрация рынок снесла, пытавшихся забрать товары охрана обстреляла, а потом не только отключила свет и воду, но и отправила охрану поджечь и снести все домишки и хижины в радиусе трех километров вокруг поселка и вкопала знаки “Не приближаться”. Так что с того дня для происходящего нашлось, наконец, у местных подходящее слово: оккупация. Пришельцы не спорили.

Далее конфликт развивался довольно предсказуемо по меркам Олега, просвещенного Габриэляном о том, как все было в прежние дополуночные годы, но по меркам ССН или территорий под мандатом РЦ – нетипично. Местные попытались воду и энергию красть – и обнаружили, что помимо ниппонской охраны у базы появились охранники из всем известных лиц, живущих грабежом и разбоем. Они кого-то убили при покушении на трубу, местные на них сделали засаду, те устроили рейд отмщения... еще больше сгоревших поселков, трупов, конфликтов, насилия, и как выяснилось далее – работорговли. Полученное у администрации нелетальное оружие бандиты использовали практично: усыпленных или оглушенных жителей грузили на полученные у администрации транспорты и продавали куда подальше. Некоторые, впрочем, ухитрились бежать, вернуться и поведать о происходящем родным племенам и поселениям. Дело запахло партизанской войной.

Причем главными зачинщиками и участниками выходили не те или иные маргиналы (хотя и этих хватало), а самые развитые и благоустроенные поселки и сельские кооперативы. Сначала так дело обстояло только по рапортам новоявленной «милиции», потому что у благоустроенных больше можно было взять. А вот когда сбежавшие из рабства соседи принялись рассказывать своим, что глушили их чужой техникой и возили транспортом, какой здесь водится только у комбината – и вообще все это одна шайка, тут и скупые крепкие хозяйства стали скидываться на ополчение и встречать визитеров огнем без разбора… и по этим хозяйствам и их ополчению тут же наладились долбить с воздуха. Предсказуемо для историков и неожиданно для всех остальных. «Доброе утро, Вьетнам», говорит Габриэлян, читая отчеты. Мера эта, впрочем, была бы успешной на равнинном побережье. В лесной зоне она быстро сталкивается с теми же предсказуемыми сложностями. «Доброе утро, Вьетнам», повторяет Габриэлян.

Служба Рецивилизации, с удовольствием убравшаяся из региона, неладное заметила не сразу – и с воздуха. Трудно не обратить внимание, если у тебя на месте поселка, подключенного к каскаду, ночью темное пятно как до реконструкции (подача прекращена за посягательство на собственность комбината). Глазам не поверили, начали засылать беспилотники, собирать статистику, поднимать агентуру – и как-то укладывать происходящее в голове… вот это все? У Техносферы? У культуры, которая первым делом строит медпункты и ясли для местных? Которая, собственно, в норме, считает, что на новых землях и нет никаких «местных», а есть только подданные императора и дети Озаряющей Небеса? Ускоренной запойной ассимиляцией всю жизнь грешила Техносфера, а никак не угнетением и апартеидом. Что за сказка?

Так что сначала СРц пыталась писать запросы. И получала в ответ ту самую разумную аргументацию о неготовности рабочей силы и фантастику о микробиоте, контаминации; последовательном луддизме и вандализме со стороны местных; антисанитарии у них же; этнических конфликтах – это на Паране-то, Дарвина побойтесь; добровольном переселении излишков рабочей силы; подрывных тенденциях, религиозном фанатизме и расцвете неомаоистских сект. Правдой было только последнее. На такой почве – и не расцвести? Предложения прислать консультантов и переговорщиков отфутболивали сразу: не можем обеспечить безопасность. Врали все – от руководства комбината, до штаб-квартиры Службы Освоения в Киото. На стадии воздушных налетов Хана Цабар собрала данные в аккуратный пакет и понесла его в Аахен, лично господину де Сен-Жермену.

Лучше бы, конечно, вынести отчет прямо на сессию Совета. Тут скандал вышел бы обязательно, тем более, что желающих на разработанные месторождения, работающий ГОК и завод авиационных двигателей с контрактами на пять лет вперёд нашлось бы много, и замолчать безобразие не удалось бы. Но Хана Цабар занимала свое место очень давно и знала: такие убийственные глупости не совершают просто так. Тем более – государства с эталонным послужным списком именно в области присвоения новых территорий. Курочить и калечить чужое – это бывает. Но если Техносфера вдруг начала гвоздить официально свое, у этого должна быть причина и хорошо бы на этой причине не подорваться. Так что Хана поосторожничала. И пожалела.

Потому что господин де Сен-Жермен от всего сердца поблагодарил ее за осмотрительность, и подтвердил, что она не ошиблась – это не глупость, не недоразумение, даже не локальная коррупция и попустительство. Это провокация. Со стороны господина Левого министра. Хлопни Хана всем этим об стол на сессии Совета, потребуй отзыва мандата у Техносферы, лучше и не могло бы быть подарка господину Левому министру. В ответ господин Левый министр – его представитель, возможно, но скорее всего он, лично, – демонстративно оскорбился бы. Мол, все эти ложные обвинения – просто повод наложить руки на завод, на новые технологии добычи и производства… Вы отдали нам пустыню с двумя ГЭС – а мы провели разведку, построили шахты и комбинат, регион теперь стоит своего веса в промышленных алмазах – и что же слышим мы вместо благодарности? Клевету? Да не будет. И членство в ССН поставил бы под вопрос. Да, именно так. Да, настолько все плохо. Да, они эту язву не просто так растили, а в ожидании именно такого развития событий. Так что спасибо вам большое, госпожа Цабар, за мудрость и осмотрительность, но вопрос этот поднимать не надо ни в этом году, ни в следующем. А господин Уэмура свою безобразную политику в этой области теперь прекратит, потому что не выгорело. Управляющего уберет, другого пришлет, тот с населением примирится и процесс пойдет. Нужно подождать, поскольку это самый дешевый и почти бескровный вариант из всех возможных.

Между сказанных вслух слов госпожа Цабар отчетливо слышала, что выносить вопрос на официальное рассмотрение нельзя, а вот пересказывать этот разговор в кулуарах и жаловаться – можно. Чем громче, тем лучше. Быстрее дойдут до господина Левого министра оба сообщения: и насчет не выгоревшей провокации, и насчет внимания Аахена к происходящему на брегах Параны.

С этим мнением госпожа Цабар спорила очень вяло. Скверный признак. Нынешняя интрига переполнила чашу ее терпения. Единственная цель, единственная причина существования ССН – обеспечение достойной жизни для всех на планете. И одни начинают с этим играть, а другие их пытаются тихо умиротворить, как какого-нибудь вшивого Гитлера? Кажется, именно в этот вечер идея государственного переворота из теоретической стала для Ханы Цабар вопросом логистики: как, когда, какими средствами. Но это внутри. А физически госпожа Цабар вышла в кулуары и возрыдала как три Рахили и сигнал воздушной тревоги. Подробно и во все раскрытые уши.

Так об этом инциденте услыхала некоторая часть аахенской цитадели и Вадим Арович Габриэлян.

Про безобразия на Игуасу СВР, конечно же, знала и давно уже подумывала – на что бы эту ситуацию приспособить, но красная лампочка для Габриэляна и команды загорелась именно после слов про “провоцирует, оскорбится и отложится”. Поскольку уже давно и серьезно интересовала его деятельность господина Уэмуры на другой территории, во Флориде, точнее, тихое и скрытное усиление этой деятельности. Тут картинка, наконец, сошлась. Ясно стало, чем обеспечено будет отложение Техносферы от ССН в условиях текущего расклада сил и вооружений - ракетной техникой. Идея не нова. ЕРФ лелеяла примерно те же планы. Двум идеям под одним небом – как двум хозяевам у одной плиты – ужиться не вышло бы. Либо одна, либо другая: если господин Уэмура реализует свой план, то ССН ждет невиданных масштабов паранойя и чистка, в которой утаить почти готовую иголку в стогу не удастся, а если господин Уэмура не реализует свой план, но успешно отремонтирует пусковые шахты во Флориде, то с удовольствием воспрепятствует планам Аркадия Петровича.

Очень трудно найти то, что опытный противник прячет на своей территории... Несколько легче, если ты сам такой. Если тоже прятал и прячешь – и примерно то же самое. «Рений, – говорят геологи и специалисты по отраслевой маскировке, посмотрев все данные по шахтам и комбинату. – Они добывают рений не только как заявлено, но и из уранового сырья, под землей. Добывают его и производят из него. Больше, чем по спецификации – и не всегда то.»

Рения в мире – раз-два и обчелся. И был редкий элемент, редчайший, а как прибило Полуночью месторождения в Чили, еще реже стал. Вот потребность в нем растет и края ей не видно. Свой рений Техносфера берет из моря, из подводного вулкана на бывшем Итурупе. Но это старое месторождение, эталонное, прозрачное – там нельзя начать дополнительную добычу и пустить ее на неизвестные цели. Еще рений Техносфера покупает, но там она толкается локтями с предприятиями ЕРФ и Западной Европы – песчинки не утаишь. А та лишняя, неподучетная струйка, что шла к ним с аляскинских месторождений КСША, прекратила течение свое после Нью-Йоркского инцидента. Получается, что примерно тогда Техносфера и заинтересовалась Параной. Выдвинулась позже, а заинтересовалась – тогда. Если добавить к этому то обстоятельство, что для создания любых ракет рения нужно мало, но он там необходим…

- Занимательный вопрос, – резюмирует Король, – здесь добываем жизненно важное, и здесь же дразним СРц? Здесь же провоцируем? Почему не наоборот? Почему не сделать тут образцово и тихо, а скандалить в другом месте?

Раньше думали бы сами. Теперь вопрос идет экспертам. Ответ прост: если делать правильно, если учить и использовать местных, придется допустить на комбинат учителей, медиков, инспекторов. Инспектора будут специалистами по горнодобывающей и по авиационной технике. Утечка подлинного масштаба добычи и переработки – вопрос месяцев.

Это если в регионе порядок, а когда там апартеид, кабак и партизанщина, можно спрятать что угодно. И, если накроют, руками развести: да это проклятое руководство комбината людьми торговало, вакцинациям препятствовало и военные действия в регионе развело, а вы удивляетесь, что оно часть продукции скрывало и продавало на черном рынке – а что ж не продать, если у нас каждый двигатель расписан на пять лет вперед. Да это сущие пустяки на фоне прочего…

- Они не прекратят. – констатирует Олег. – Де Сен-Жермен неправ. Притворятся, что не поняли – и будут работать, пока смогут.

- Если только уже не закончили проект. – поправляет Габриэлян. Это возможный вариант, все это безобразие продолжается достаточно долго.

Здесь слышен щелчок, доклад уходит наверх, а весь наличный ресурс и весь резервный ресурс, и все, что можно и нельзя оторвать от других задач, переключается на анализ. По волоску – все корабли, разгружавшиеся в портах Тампы, Джексонвилля, Эверглейдса и конечно, Канаверала, всё, проходившее мимо, все рыбачьи лодки и грузовые дроны. Составы грузов, следы грузов, списки проб воздуха… Всё, выходившее с комбината – по железке, воздухом, кораблями и грузовиками… все караваны и одиночные баржи, проходившие по Паране.

- Если сделано и доставлено, придется работать прямо на Канаверале. А не хотелось бы, – слегка морщится Габриэлян. – Наследим в любом случае, начнется расследование, Аахен направит экспертов и через три дня они докопаются до уровня готовности.

Дальнейшее Олегу понятно: это вариант во многом хуже, чем “оклеветанная и ограбленная” Техносфера. Там еще есть какие-то шансы, при благоразумии всех сторон, провести развод мирно. Тут не получится. Действующее ОМП хотя бы средней дальности в руках у одной стороны – триггер для всех остальных членов ССН, а особенно для армии. Могучий триггер.

Тут возможны сколь угодно скверные сценарии, вплоть до войны. Армия ССН, конечно, будет против, армия видит себя хранительницей мира, всего мира – и это, между прочим, единственное, что удерживает ее от применения силы в политических вопросах… Только, если господин Уэмура всерьез слетит с нарезки и его никто не остановит, у армии может не оказаться выбора.

Но даже в самом лучшем и легком варианте армейцы непременно вспомнят, что у ЕРФ, помимо систем для очистки орбиты и кой-каких иных, есть – пусть и в чужих руках – тот самый комплекс «Окно». И конечно, их до сих пор удавалось убеждать, что у Волкова под полом только мирная программа освоения и та вся больше на стадии наземной обкатки… Но это до сих пор. Если армейцы обнаружат нелегальные ракеты у Техносферы, какова вероятность, что они решат в зародыше пресечь такие же инициативы со стороны ЕРФ – есть они там или нет их? Равна единице. Особенно с учетом того, что они там, мягко говоря, есть.

Веер вариантов таков, что его вовсе лучше не раскрывать. Не трогать Канаверал. Проблема в том, что если оставить ниппонский проект в покое, с этого самого мыса могут дать залп, когда угодно, куда угодно и в том числе – в бок последней стадии «Харона». Чтобы подгадать диверсию к своему старту и надежно вывести противника из строя в нужное время, следует знать чужие планы и сроки, и знать их точно. Кроме того, потребна надежная дверь на их проект, чтобы иметь возможность войти в правильный момент. Двери такой нет. Техносфера – сложное общество. Немонолитное. Туда можно внедрять людей, там можно вербовать людей, там есть у ЕРФ много естественных союзников. Но на личных проектах господина Уэмуры внедрение идет медленно. Годами. А счет идет на месяцы, если не на недели.

Изящная маленькая утечка в СМИ или именной доклад господину де Сен-Жермену – не вариант по тем же причинам, что и все остальное: паника, непредсказуемый, неуправляемый веер событий. Если у Техносферы все готово, то чрезвычайно ей выгодный. Остальные в проигрыше в любом случае.

Как раз к этому времени из просеиваемых данных начинает возникать картина: нет, груз не ушел. Комбинат вообще выпускает сырье или полуфабрикаты исключительно легальной своей частью. Нелегальной – только готовый продукт. Все, что можно собрать на месте и потом перевезти через море, собирают на месте. А поскольку все производство должно быть совершенно невидимым, результат накапливается медленно. Время – есть. Немного, но есть.

Оптимальный вариант – самый простой, самый дешевый, это перехватить груз в море, на ранней стадии. Предпочтительно: прибрать тот океанский грузовик, который примет на борт нужную баржу где-то в Росарио или в Буэнос-Айресе. В идеале – организовать налет на гавань да так, чтобы сам чёрт, а не только господин Уэмура, не разобрал потом, что где было, что украдено, что потерялось, а что взорвали за ненадобностью.

Потому что, помимо первоочередной задачи – сделать так, чтобы детали ракет ни при каких обстоятельствах не попали на Канаверал, есть еще две. Провернуть операцию, чтобы ни одна душа в Аахене не узнала, что именно и у кого тут украли, потому что Техносфера Ниппон, обвиненная в производстве оружия массового поражения – штука почти такая же опасная, как Техносфера Ниппон, успешно его произведшая. И, при этом, как-то так подписаться, чтобы господин Уэмура не подумал, что его драгоценные сопла и лопасти утащил Аахен с целью предъявить на ближайшем совете. Поскольку представить, что господин Левый министр сделает в этом случае, никто из штаба не мог – воображения не хватало даже у Короля.

Собственная подпись СВР тоже годилась – после Ленкорани всем стало ясно, что ЕРФ в этом отношении ничем не рискует. Хуже отношения уже не станут, некуда, и весь возможный вред им попытаются причинить в любом случае.

Тут Габриэлян постучался в свободное поселение Тэндэ и поинтересовался – как у них там с возможностью устранить Лунного господина? Партизаны, грустные как зеленый сыр, ответили, что пока никак – не получается подвести человека на достаточно близкое расстояние. Ни у них, ни у союзников.

- Конкретную реакцию этого интересного господина мы уже предсказать не можем, и никто не сможет, а ракеты взлететь не должны, – подводит итог Король.

У Олега возражений на сей счет нет. Больше нет. Фантомная боль в запястье, которое когда-то до синяка стиснула прекрасная Лейли, тому порукой.

Член ССН Техносфера Ниппон со всеми его планами, интересами, приоритетами и антипатиями доступен постижению, сотрудничеству и здоровой конкуренции, и аппарат его, от чиновников префектур до министров и императорского дома постижим, практичен и договороспособен, а вот господин Левый министр и его личные планы – нет, и увы, нет времени ждать, пока эти разногласия выльются в действия. Потому что там тоже все понимают, окончательно поняли, Олег это знает точно, но – нет, завтра господина Уэмуру не свергнут, не светит нам такое счастье.

А когда свергнут – с полным соблюдением техники безопасности – то, скорее всего, будет поздно не только для Аркадия Петровича и его космического проекта и не только для ЕРФ, но и даже для Аахена. Выводы печальны. Надо плыть самим.

Мероприятие наклевывалось масштабное и логично, что Кессель озаботился соотношением цена-качество. Результат вышел огорчительный. Допустим, груз перехвачен чисто, Аахен ничего не видел, господин Уэмура увидел все, что нужно… Что это нам дает? Фору во времени, неизвестно какую. Потому что Техносфера по-прежнему располагает шахтами и комбинатом и, если господин Уэмура решит, например, пренебречь секретностью, восполнить потерянное он может относительно быстро.

В иных обстоятельствах, управляющий комбинатом и регионом, как верный вассал Левого министра и подданный императора, мог бы и возразить против такого риска, и даже быть услышанным, если не господином, то хотя бы администрацией… данный конкретный – и не подумал бы.

Потому что господин управляющий был продуктом своего времени, а время называлось «Сёва», «просвещенный мир»… и становление его как личности, инженера, офицера и вампира пришлось на первую часть данного периода. Ту, что шла с 1926 по 1945… Был он замечательный строитель и талантливый управленец, способный провести железную дорогу через солончаки и поднять электростанцию на той стороне, а потом своими силами прицепить к ней горно-обогатительный, а средства на то добыть, бюджета не затрудняя – посредством торговли опиумом через границу. Все это – за счет инженерной сметки, организаторского таланта, незашоренного мышления, минимальной матчасти и целевого расходования человеческих ресурсов… Целевого – потому что на цель, а не просто так. Уровень смертности у мобилизованных корейских и тайваньских рабочих (китайцы просто не заслуживали упоминания) был таков, что ему потом слегка удивилось даже начальство расторопного строителя – на Токийском и Хабаровском процессах. Не предполагали они за данным конкретным подчиненным такого… разбазаривания. Подчиненный бы не согласился – все задачи решены, а рабочей силы с верхом осталось.

Господина Уэмуру же прельстили в нем вовсе не эти качества, до которых он был небольшой охотник, а те самые таланты и умение решать задачи в сочетании с беззаветной преданностью делу. Но когда ему понадобился управляющий, способный искренне пренебречь всем, на чем стояла теперь Техносфера Ниппон – и в первую очередь, ценностью человеческой жизни, он знал, кого взять на эту роль.

Габриэлян эту замечательную личность, не повешенную только в силу того, что после инициации инженера попросту похоронили и все стороны конфликта искренне считали его покойником, сравнительно недавно установил – и с большим удовольствием разгласил руководству Тэндэ с просьбой передать дальше. Налил себе чаю и принялся считать, через сколько рук и с какой скоростью информация дойдет до императорского дома. И до всех остальных – особенно до Службы Рецивилизации. Олег принимал ставки: где грохнет больше.

Габриэлян считал, что серьезней всего грохнуло бы там, куда эта информация не поступит – у обычных людей с улицы. Потому что Техносфера Ниппон, она же Сфера Сопроцветания, родилась вовсе не из технологий. Из теологии она родилась. Из простого соображения, что Властитель Земель, тэнно, как всякий бог, способен защитить только то, что ему – или ей – принадлежит. И только теми средствами, что ему – или ей – принадлежат.

Поэтому Техносфера как государство и образ жизни возникла, когда посреди катастрофы жители страны поднесли ее – всю – все вещное и невидимое, включая технологии, знания и деньги, императору, как единственному возможному владельцу. Единственному, в чьей власти – сохранить. И получили все, включая собственные жизни, обратно в управление. В пользование. Окружающие только диву давались, в какие странные формы облеклась в Ниппоне полная тотальная национализация всего, включая человеческий ресурс. И потом удивлялись, что она не пошатнулась, когда чрезвычайная ситуация пошла на спад… Еще бы она пошатнулась. Остаться без защиты еще раз – какой безумец сможет и помыслить о таком!

Господин Уэмура очень гордился этим маневром, давшим ему в руки нужные ресурсы и восстановившим дорогую для него форму правления… и не вполне оценил, что из него следует. Вернее, до поры все следствия его устраивали, включая то, что любые новые земли Техносфера принимала внутрь по этой модели. Присваивая все – и тем принимая на себя обязательство оказывать присвоенному всю возможную милость. Хранить, лелеять и нести к процветанию наравне со всеми прочими.

Но зато сейчас с точки зрения кого угодно – от сборщика водорослей, до хозяйки крупной корпорации – то, что сделал завод с округой и местным населением, было не просто преступлением. Не просто оскорблением правящему дому, чьим именем обещали благоденствие. Святотатством это было. Вопиющим. В классическом языческом смысле – нарушением техники безопасности. От такого рвутся веревки, падают столбы, щели от такого образуются и через них входят эпидемии, и войны, и волны…

- А ведь до сих пор, – констатирует Олег, – господин Уэмура этого своего эффективного организатора вообще к управлению человеческими ресурсами не подпускал. А теперь и он в хозяйстве пригодился.

Впору предполагать, что господин Левый министр в основном издевается над господином де Сен-Жерменом, а все остальное так, вторичные выгоды – потому что дразнить Аахен интригой, разыгранной по рецепту Макиавелли всерьез, наверное, нельзя?..

- Можно. – пожимает плечами Кессель. – Еще один слой провокации. «Посмейте не поверить моим словам – и я хлопну дверью.»

«Или сделайте вид, что верите, – достраивает про себя Олег, – и пусть все видят, что вы – трусы и ярмарочный балаган, а не мировое правительство – и я трижды прав, что отказываю вам в уважении.»

- А это только те слои, что считываем мы, – Габриэлян снимает очки, трет переносицу, – а там их еще полтысячи до самой черепахи. Поэтому мы не станем в них разбираться. Наша задача, чтобы этот карточный домик рухнул, не задев ни нас, ни Аахен, ни даже Ниппон…

Потом Олег думал, что слово «рухнул» Габриэлян произнес зря. Или не зря.

В любом случае, на мысль Олега он навел. Вернее, как. Сначала все хором, уже вместе с экспертами, пришли к выводу, что чисто украсть еще получится, а чисто украсть с концами – уже нет. Потому что над регионом порхают не только глаза Аахена. Еще – в куда большем числе – глаза армии и СРц.

Если добавить, что по расчету Кесселя получалось, что для нужного результата неплохо бы и диверсию на комбинате учинить. Основательную такую… И как ни разноси кражу и диверсию во времени, тут не только армия, а вообще все обладатели мозга в регионе и вне его непременно состыкуют два этих события. В общем, демаскировка полная, хоть не заводись.

Это еще при том, что поди учини нормальную диверсию на качественно охраняемом объекте, построенном по всем стандартам Техносферы. То есть, способном пережить падение метеорита, землетрясение и наводнение одновременно. Вот на этой стадии Олег, механически просматривавший технические параметры всего вокруг – не отыщется ли лазейка на комбинат – и обнаружил в одном из списков знакомые имя фамилию. Обязательный предреконструкционный отчет о старой гидростанции Итайпу – со всеми исходными параметрами, нынешним состоянием и рекомендациями относительно восстановления – составляла эксперт-промархеолог Валентина Цивьян, Москва.

Олег оценил ситуацию и изрек: – Не продается Валентина, но можно чертежи украсть.

На то, что габриэляновская бывшая хоть как-то поможет в затее, надеяться не приходилось. Да и вообще лучше бы ей никогда не узнать о том, кто замышляет недоброе в адрес ее первого большого проекта. Выбирая между разъяренной Валей и разъяренным господином Уэмурой, Олег бы выбрал последнего, без вариантов.

Пока остальные докручивали вариант с пиратами и всю его тщетность – со спутника увидят автоматы, потом люди заинтересуются, где сигнал SOS, чье судно, что могло быть украдено, и возникнет вопрос, как это Техносфера позволила на море украсть свои драгоценные детали авиационных турбин, а турбины ли были это и что за странные такие пираты, груз не перепродали, не утопили, а куда-то уволокли с концами, что за новые порядки… – Олег тащил документы и параллельно крутил новую схему. Например, некоторый погром в исполнении разъяренных местных вполне логичен и ожидаем, правильно? Если же их вооружить, то приведение в негодность завода, а особенно цехов, где собираются и легальные двигатели, и нелегальные сопла для ракет – вполне закономерный результат. Если же в процессе сравнивания завода с землей не досчитаются как легального, так и нелегального продукта – тоже логично, особенно, если поломка и негодность будут выглядеть достаточно хаотичными, непохожими на целенаправленное действие. Так ведь?..

Олег смотрит на схемы и думает, что если треклятый управляющий что-то умеет хорошо – помимо непосредственно работы – это охранять свои объекты от разъяренного населения… Поэтому налет должен быть очень крепко подготовленным, а еще, в демонстрационной своей части – масштабным, настоящим. Уговаривать и покупать местных почти не придется, зато придется организовать, дать им оружие. Обычно – очень рискованная практика. Служба Рецивилизации не любит, когда на ее территории ведут конфликты руками ее подопечных. Не любит настолько, что с нарушителями случаются самые удивительные происшествия.

Но не в этот раз. Если кооперативные ополчения и вооруженные группировки всех мастей вдруг договорятся, соберутся и разнесут комбинат, СРц будет только разводить руками и говорить «а мы предупреждали». Впрочем, авторов чашечкой кофе все равно не угостит. Потому что жертв будет много… Хотя и пользы тоже – после такого инцидента под лозунгом «довели население», Техносфере придется что-то делать со своей политикой и попытка обиженно хлопнуть дверью встретит уже совсем иной прием.

Это все Олег произнес вслух – и его тут же озадачивают вопросом, чего и сколько потребуется для самой операции и операции прикрытия, с учетом того, что воздух над комбинатом и вокруг контролирует противник и противник этот – Техносфера.

Тут-то Олег и сказал как та ослица:

- Воздух-то они, а воду-то – мы.

Дальнейшее было делом техники, а с техникой у несуществующей СВР СБ ЕРФ было, несмотря на несуществование, неплохо. С техникой, контактами, специалистами, консультантами… Со всем необходимым, чтобы столкнуть две реки в нужное время в нужном месте и создать для всех наблюдателей однозначную картину: плотины взорвали доведенные до отчаяния жители региона. «Лучше затопить землю, чем потерять ее.» Любой, кто имел дело с местными – по все три стороны бывшей границы – поверит сразу. С гордостью хорошо, с партизанщиной отлично, с экологическим мышлением – никак. Они такие, они могут.

Собственно, спустя сутки, сами местные будут уверены, что это они, и твердо знать – кто именно. И при минимуме везения, любая, сколь угодно дотошная комиссия установит только это. А пока на долю Габриэляна с командой выпало общее руководство и координация, а также взлом управления системой водосбросов, потому что за него взялся Олег лично и делиться ни с кем не собирался.

Вообще-то ему было все равно, откуда нажимать на кнопку. Это диверсантам нужно работать на месте, чтоб господин управляющий не разминулся со взрывом кислорода по его душу, это Габриэляну хотелось лично проследить за тем, что груз смоет в нужном направлении, а Олегу-то, который в программное обеспечение ГЭС и охраны поселка мог влезть откуда угодно – не нужно ведь. Но он хотел увидеть, как весь этот гнусный проект со всеми его мерзостями смоет к чертовой матери.

Ну, увидел.

***

Диверсанты лежали на палубе на самом солнцепеке – заряжали костюмы, которые сейчас были матово-черными для максимальной эффективности. Хамелеон, гидрокостюм, броня и скафандр в одном изделии, Олегу только раз в жизни довелось такое примерить, и он запомнил ощущение всемогущества во время парения в воде. Диверсанты были сокурсниками Габриэляна, ликвидаторами, и парой еще со времен Училища. С того момента как их подобрали, они говорили мало, двигались еще меньше, но источали усталое сытое блаженство наевшихся и наигравшихся тюленей.

- И чего ты к нам не пошел… – сказал один, завидев Габриэляна, спускающегося к Олегу. – Теперь-то понял, где самый веселый факультет?

- Да ну, – сказал второй или вторая, из-за фильтров на масках Олег их по голосам различал с большим трудом. – Кто бы нам вот это все так хорошо спланировал? Спасибо, Вадик! В кои-то веки к нам по-человечески… реально, первый раз же.

Зрелище рукотворной катастрофы за бортом вызывало у парочки морских приматов-диверсантов явное удовлетворение.

- Это вам спасибо. – отзывается Габриэлян. – Мне же работы меньше.

Очень много из того «как» было сразу отдано на откуп диверсантам. Ваша работа, ваш риск, вам и выбирать пути и методы. Олег такое отношение понимал, сам не любил, когда ему предписывают что-либо, кроме самой задачи – и вообще, зачем столько лет растить специалиста и потом руководить им как роботом… вроде тех, что тихо волокут сейчас над самым дном очищенный от всех звонилок, сигналок и маркеров груз.

- Да, – спрашивает правый тюлень. – А что там за накладка вышла с тюрьмой? Выяснилось?

Олег знает, что вопрос это удивительный. Обычно оружию нет дела до тактических проблем временного начальства. Они получают приказ, идут и дают результат, все остальное их не касается. И неинтересно.

А неинтересно, потому что не касается, а не касается, потому что оружие не спрашивают. А не спрашивают, потому что... Габриэляна очень интересует – почему. Но он готов смириться с отсутствием ответа, если ему удастся достаточно быстро положить этой практике конец. Так что подробности нынешней операции оформлены как отчет об эксперименте: что произойдет, если допустить ликвидаторов к разработке всего, кроме, собственно, стратегической задачи – и дать им право корректировать планы на месте. Вывод: резкое повышение эффективности произойдет. Примерно, на порядок. А вот в случаях, когда мнение исполнителей не учитывалось (см. длинный архивный список), эффективность могла оказаться сколь угодно неудовлетворительной (вплоть до отрицательной), несмотря на высокий профессионализм и скрупулезное выполнение приказов. В общем, говоря языком XX века, разбазаривание происходило.

И если эта аргументация не убедит господина Рыбака, значит, пойдет она к Аркадию Петровичу.

- Выяснилось. – спокойно отзывается Габриэлян. – Что это не накладка.

Две черных головы поднимаются ему навстречу – как не накладка? Бывшую муниципальную, а теперь комбинатскую тюрьму эвакуировать не успели и она угодила под воду вместе с заключенными и охраной. Охрана пыталась сбежать по земле, никого, естественно, не выпустив. Как это все вышло, было поначалу не очень понятно – три последних транспорта с комбината ушли пустыми, время было… предположили, что у тюрьмы имелся свой план отхода, но что-то они там запороли. Охрана вольнонаемная, практически те же самые бандидос, у этих катастрофа могла образоваться и сама собой, без всякого наводнения.

- У них не было своего транспорта. И про них не забыли. Их с самого начала не собирались вывозить. Так задумано.

- Вот козлы, а?.. – флегматично развел руками левый тюлень, и оба вновь молча улеглись, безмятежно воплощая идею “у исполнителя чистая совесть”.

Никакой моральной ответственности за действия администрации утопленного поселка диверсанты, само собой, нести не собирались. Не то чтобы Олег от них этого ждал, все он прекрасно понимал, просто лично он похвастаться ни чистыми руками, ни чистой совестью не мог, и впервые ему было настолько муторно. Впрочем, раньше он и не участвовал ни в чем подобном, только в адресных операциях против тех, кого и три раза подряд устранить было бы не грешно.

Картинку про тюрьму Олег еще не успел украсть – так что он тянет ее у Габриэляна и смотрит, как комбинатская охрана, аккуратная и спокойная, без всякой экспрессии, но очень внятно показывает перепуганной охране тюремной, куда им лучше успеть добраться, прежде чем ударит вода. И как им добираться. Ножками. Потом подкрепляют инструкцию применением оружия. Не по людям, но все ясно и доступно, в переводе не нуждается, и отсутствие звука картину не портит. Олегу не жалко наемников, но во всем происходящем есть что-то такое неправильное, что кажется, будто внутренности насадили на винт и крутят против часовой стрелки… как будто по часовой было бы легче.

Эту сцену он почти наверняка перешлет в Тэндэ, а они распространят через те новостные каналы, которые не связаны с ними прямо – с тем большим удовольствием распространят, что сейчас они числятся верными инструментами господина Уэмуры.

Жаль, что нельзя им переслать другую сцену. Тоже очень яркую. Господина управляющего в те доли секунды, когда уже было поздно. Выражение лица: этого не может быть, этого не может быть со мной, это не смеет произойти со мной здесь, – вылитый средней руки злодей в любительской постановке. Почему-то мысль об этом не поднимает Олегу настроения.

- Если вдруг опять что такое, – тянет правый тюлень, – хоть каждый день. Всегда приятно делать чистую работу.

Олега сносит вниз с палубы толчком. Ударом. Подхватывает, выносит, протаскивает по коридору, едва не впечатав в переборку. Дверь каюты захлопывается с грохотом. Так это ощущается изнутри. Снаружи капитан Марченко из СВР улыбается, кивает, жестом просит разрешения и уходит, видимо, вспомнив что-то рабочее. И у него та же усталая сытая пластика человека, хорошо сделавшего тяжелое, сложное, правильное дело.

Габриэлян спускается за ним… кажется, меньше минуты спустя.

- Чистая работа? – орет Олег. – Вот это вот все – чистая работа? Мы же знали, что они – мрази! Как можно было!

Если бы Олег только знал. Если бы он знал. Он бы… что бы он? Сорвал всю операцию, рискнув жизнями многих других людей? Нет, конечно. Попросил бы кого-то ещё нажать на значок ввода?

- Это и правда чистая работа, – говорит Габриэлян. – Вот так она и выглядит, Олег. Это нормально, что тебе сейчас плохо. Это мерзкое чувство, но это правильно, поверь мне.

- Я тебя ненавижу! – кричит Олег, хотя Габриэлян стоит совсем близко от него. – Со всеми твоими чисто и правильно!

- И это я тоже понимаю, – кивает эта невыносимая дубина. Олегу отчего-то хочется, чтобы здесь вместо него был Кессель… или Константин Неверов.

- Отстань от меня! Уйди к черту! Выискался доброхот в наказание? Оставь ты меня, а?! Если заткнуться не можешь…

- Могу, – вскидывает руки ладонями вперёд Габриэлян. – Ты правда этого хочешь?

- Да не знаю я, чего я хочу…

Это правда. Внутри пусто. Полный ступор, тишина, глухота. Отсутствие желаний, отсутствие самого Олега. Он даже уже не хочет, чтобы это прошло.

- По-моему, ты хочешь таблетку и спать.

- Нет, – отвечает Олег. – Нет, нет! Я не хочу это забывать. Ничего из этого. Не хочу.

Бегство в противошоковое “ну да, было такое, но не задевает” сейчас кажется ему невозможным, неправильным где-то в самом основании того, что и называется “Олег Марченко”.

- Ты меня за кого сейчас принял? – спрашивает Габриэлян. – Я, вообще-то, о снотворном говорил.

Объяснить, за кого, Олег не может, потому что действительно – глупость. Просто поперек всего стоит… вывих, расселина, вода, запах смерти, которого еще толком нет, но завтра он уже встанет на километры во всей сладкой силе. Когда лучшее, что ты можешь сделать, действительно самое лучшее – это серая вода и глина, и расщепленные деревья, и мертвая рыба до горизонта. Если это еще рыба. Он, дурак, хотел знать, как это - когда успеваешь. Вот так. Делаешь, и не можешь видеть, что ты сделал. И не можешь не видеть – и не можешь не делать.

- За того, кому нормально. – отвечает он.

Но таблетку берет. И спит.

Утром он все прекрасно помнит – от Большой Воды до истерики, устроенной Габриэляну. За последнее ему не стыдно, только слегка неловко. Говоря языком классики, “Ведь и у него, как-никак, в груди было сердце, а не камень, не деревяшка!”. У Габриэляна, правда, тоже, так что извиниться и объясниться следовало. Хорошо еще, диверсантам не нахамил.

- Я из-за чего разорался, – говорит он после извинений. – Из-за твоего “чисто”. Нет, ВА, это не так, хоть ты тресни. Я понимаю, что ты хотел сказать, и что они имели в виду. Могло бы быть и хуже, если бы мы не постарались, а мы все очень постарались. Но это, извини за выражение, пиздец, он самый, и не надо его припудривать рассуждениями “а могло быть хуже”. Я понимаю, что могло. Я знаю, что это было необходимо, и что это самое дешевое решение, которое мы смогли найти, а мы очень старались. Просто пойми меня и ты – это не нормально, и не надо это так называть. Иначе мы запутаемся, а потом привыкнем, и оно войдет в систему, и привет, Полночь. Наш мир не прочнее этой станции. Пришла одна сволочь, устроила все так, что пришлось прийти и все смыть. Неважно, кто первый начал и кто не мог иначе. Такого вообще происходить не должно, но если уж происходит – мы не будем называть это нормой, я не буду. И уж что-нибудь сделаю с раскладом, где это все, – он обвел рукой пейзаж, – меньшее из зол. Я сделаю. У меня получится.

Габриэлян смотрит на него, разводит руками:

- Называй, как тебе удобнее. А менять этот расклад и правда необходимо. Потому что весь лимит уже выбран. В общем, – улыбается он, – считай, что я его тебе с удовольствием придержу, чтобы не сбежал – пока ты его рихтуешь.

И как в воду глядел.

Интермедия: Медь ли я звенящая или Повесть о настоящих елочных игрушках - 3

Король

1. 31 декабря 2121 года

Король думает: говорили умные люди, не сиди, не сиди на муравейнике, как полный Яша, иди, как человек, учиться в школу милиции. Жил бы тогда Миша Винницкий как бог в Париже, то есть в Одессе, что даже лучше, плавал в море, ел жареную рыбу, кадрил лучших в мире девушек и ловил бы местную преступность, социально активную и излишне изобретательную, но, в целом, ничего военного. Ну да, растворялся бы понемногу, забывая, кто он и что он, так этого ему и сейчас хочется – а вокруг ни рыбы, ни девушек, ни памятника Пушкину, ни даже преступности. Пакость одна. И страшно.

Король, не раз уже бывавший в Аахене, но впервые угодивший на светское мероприятие такого масштаба, благодарит судьбу за всех своих учителей и еще за то, что он здесь не гость, не игрок, а сопровождающий, свита, вещь, предмет обстановки (и еще немножко Габриэлян). Собственно, ему так и сказали – просто держись на орбите, притворяйся шлангом и срисовывай все, что потянешь. Если поймаешь лишнее, ничего страшного, никто не удивится, что ты слегка поплыл. Такое количество высоких господ, да еще все время излучающих друг на дружку, кого угодно собьет с курса, особенно в первый раз.

Зал сочится темными, теплыми тонами и немного мрачноват, и только «третий глаз» подсказывает, как все это выглядит для перестроенных – как цветник. Как переливающееся море цветов… так что многофигурная картина в верхней нише («Эжен Делакруа ‘Смерть Сарданапала’, подлинник» – определяет «третий глаз») несколько сливается с убранством… Перед ней стоит предмет, который «третий глаз» определить затрудняется. Длинный мраморный четырехгранный блок с нишами спереди и по бокам. На углах – завитки в виде непонятно чьих голов. Резьба… И весь расписан красным, желтым и синим, так, что любой королевский жилет позавидует. Это по сторонам. А верхняя поверхность – золотом, по венам в камне, будто на плиту золотую реку пролили. У одного из торцов лежат пестрая плоская глиняная чаша и каменный нож. Очень простые, побитые жизнью. Древние.

«Не узнает твой глаз, – констатирует в ухе Габриэлян, – потому что нечего тут узнавать. Копия римского надгробия первого века нашей эры. Только оригинал-то небольшой, почти кубический и белый. А этот вытянули по горизонтали, чтобы современный человек помещался в длину – и разукрасили под почему-то греческую храмовую роспись. Чаша с фестончиками – коптская, церковная. Видишь рисунок – орел, телец, лев, ангел. Грааль, между прочим. Тоже подделка, только начала XX века. Они тогда в моду вошли. Краски синтетические. – пояснил Габриэлян. – А вот нож настоящий, обсидиановый из Гватемалы, из Сан-Мартина… и довольно старый, шестнадцатый век, я сказал бы. Так что кое-кто из присутствующих – старше.»

- А хозяева? – спрашивает Король. Потому что тут любому понятно, поддельная Чаша есть оскорбление всему высокому собранию, а уж подделка начала XX века с синтетическими красками – это уже просто издевательство какое-то.

- А хозяева, конечно же, в курсе. – сообщил Габриэлян. – Такие подделки теперь тоже недешево стоят и продаются с соответствующими документами. Они, между прочим, художественное направление породили.

А что часть гостей безграмотна и может почти на две тысячи лет ошибиться, а часть – понимает, но делает вид, что все в порядке, это, наверное, добавляет кому-то удовольствия. Король даже почти слышит, почти может сказать – кому именно. А часть – демонстративно не играет в аахенские игры и вся эта комедия о древности и подделках под нее им безразлична.

На высоте его роста на стене в истекающей облаками и молниями золочёной раме восемнадцатого века висят пестренькие стеклянные бусы. Кричащий красный, ядовитый желтый, истошный синий, радужный полупрозрачный зеленый. Звучали бы еще громче, если бы не мелкая сетка трещин поверху.

- Мегиддо. – сообщает Габриэлян, – конец третьего тысячелетия до нашей эры.

Армагеддон, значит. Висит в золотой р-рамочке на кислотной стеночке как оленья голова, как трофей, чтоб он был здоров. В другом месте Король оценил бы шутку – и похвальбу, а в Аахене, на этом вот балу, нет, не вызывает симпатии. Королю вообще не нравится этот бал, этот зал и особенно – тот, кто выбирал декорации. Ему все время кажется, что он передвигается не по помещениям, а по закоулкам чьего-то мозга и все время слышит смешок. Даже не глумливый, а снисходительный, рефлекторный, на выдохе. Чтобы не так тихо было в мозгу.

Рябь от этого смешка идет такая, что Королю впервые в жизни хочется держаться поближе к Волкову. Потому что рядом с Аркадием Петровичем бояться нужно только Аркадия Петровича – а всех остальных можно со спокойным сердцем не бояться. Это Король знал совершенно точно, с тех самых пор как впервые попытался шефа примерить. Получилось, кстати, очень легко, только стул сломал, в обморок грохнулся и всю глюкозу внутри себя выжег. А так – никаких подгонок, никаких вторых заходов, ухнул вниз как Алиса в колодец… Словами он тогда объяснить не мог, и сейчас запинался, но холод там был, легкость там была, полет – в любую секунду, зрение до горизонта и за горизонт, счастье, жажда, желание, невмещаемые волны математики, во всем, слоями, и такая ненависть, такая точная старая ненависть, что все вокруг расступалось, прогибалось, продавливалось под нее. Отступало в панике. Не становилось поперек. Не могло. Не смело даже думать. Потому что смерть пролетит – и не останется ничего.

Волков, кстати, Короля держать при себе не любил – то есть, когда посмотрел, кандидатуру одобрил и даже маскировку похвалил, дельная, мол, затея, но уберите подальше, а то рябит сильно. Сам Аркадий Петрович сейчас – надежный остров скучной стабильности, в своем скучном элегантном фраке со скучным белым жилетом и подобающей белой бабочкой. Бал? Дресс-код white tie? Какие еще вопросы?..

Хозяин мероприятия, господин граф де Сен-Жермен не идентичен декоратору, хотя тот действовал с полного согласия хозяина и премного ему угодил. Но тот хихикал, а этот смотрит почти небрежно, но с хорошо скрытым вниманием. Господин граф – невысокий, ладный, с походкой не танцора, но любителя танцев, приятной, но не броской внешности, и барочный костюм на нем смотрится органично… даже несмотря на то, что он вообще-то не барочный. Это такое нечто, сооруженное на пару одиннадцатилетним любителем костюмированных фильмов и его старшим братом, любителем эпатажа, мечтающим довести директрису школы до обморока. “Кэмп”, комментирует Габриэлян. В справку Король не смотрит. Он смотрит на господина под этими всеми слоями бархата, шелка, винила, холста, целлофана… а господин смотрит на гостей, как кадровик на кандидатов на должность.

Есть те, кто вызывает у господина графа равнодушное отторжение – как американец в очках-авиаторах, который даже зеркальными линзами очков выражает нечто вроде “вы все тут сборище больных ублюдков”, есть те, кто вызывает у господина графа снисходительное отвержение – как высокий бледный скандинав в чем-то черно-серебряном, с торжеством “ведь я этого достоин”. Есть те, кто – как Аркадий Петрович, который очень надежно прячет усталое омерзение за светской вежливостью, и вот именно им господин де Сен-Жермен ставит в некоей внутренней табели о рангах отметку “пригоден”. Очень… неожиданно. Король раньше полагал – и все они полагали – что основатель ССН подобными мероприятиями искренне наслаждается, а всем этим китчем полагается восхищаться и считать признаком успеха.

Габриэлян, там у себя, в анклаве, слушает, благодарит – и Королю даже слышно, как эти сведения падают внутрь, как их подхватывают манипуляторы и подыскивают им правильное место в многомерной мозаике, чем-то напоминающей чечевицу галактики… очень успокаивающее зрелище и умиротворяющий машинный гул, необходимый ему сейчас.

- Есть ненадежная информация… – говорит Габриэлян, - что до Полуночи наш хозяин был среди высоких господ главным консерватором. Немало голов собратьям открутил просто из опасения, что те как-то могут выдать сам факт существования вампиров. А теперь, значит, ловит на престижное потребление… – думает и добавляет. - Дорогой способ отбора. - а больше ничего не говорит, потому что очень много вокруг высоких господ опасно близко.

Господин де Сен-Жермен – идеальный любезный хозяин. Для каждого – радушное приветствие, для каждого – правильное слово, вне зависимости от того, какая оценка стоит в ведомости. Вот он обходит владенья свои дозором по сложной спирали – а навстречу ему, по не менее сложной, так же легко и уверенно рассыпает радость сегодняшняя хозяйка.

Замечательно красивая женщина в замечательно красивом платье – уж Король-то может оценить жесткий, облегающий полуночный верх и огромную, ассиметричную многослойную плывущую юбку, где нижний край подола – ослепительно-белый, а дальше идут слои и слои самого начала, первых минут рассвета где-то в южном полушарии. Волосы собраны вверх, перевиты тонкими блестящими нитями, косметика «под Египет» – черная, синяя, золотая. Вот не поверишь, что имя и фамилия этому рассвету Мария Джонс и родом она из Ливерпуля… Потому что если и была когда в речи и движениях скаузерская резкость, то давно уже вымыло ее оперной карьерой, приливами контральто. Плывет, пьет уважение и восхищение, без счета делится всем, что имеет – радостью, гордостью, счастьем, боевым торжеством. Это – я! Я здесь!

Нож и поддельная чаша на алтаре лежат для нее. Ее жизнь разделят между собой присутствующие высокие господа, в который раз скрепив ритуалом высокие свои отношения.

Король тут может только руками мысленно развести – бывает, что ты идешь и тебя едят, грустно, но случается, а вот чтобы человек добивался этого и был добытым доволен, чтобы их таких очередь стояла и в этой очереди интриговала друг против друга… это он способен разве что поймать, ощутить изнутри и зафиксировать: происходит вот так. Понимать такие вещи ему нечем. То, что он ловит – это тщеславие, азарт, вкус к драме, практически одержимость результатом… и странная вера в бессмертие. Не тела, не души, а образа и памяти. Памятник, в общем, себе нерукотворный, воздвигнет сегодня мисс Джонс, и во всех справочниках будет отмечено, как она скончала дни свои. Король думает, что вот лично ему – наплевать, да нет, прямо-таки насрать на эту отметку, равно как будет насрать абсолютно всем на этом свете через три дня. А поет дива хорошо. Пела. Ах да, в программе – последняя ария.

Габриэлян, кстати, старается не понимать и вовсе не помнить. Не его дело. Потому что, когда помнит – злится. Как так, в сорок пять, на вершине карьеры, еще не меньше трех дюжин лет петь, потом учить, может быть, писать – и жить, жить, и делать любимое дело… ради чего? Не отдают ненужное – выбрасывают драгоценное. Ради одного приема, которых в жизни оперной дивы – сотни?

А вот господин де Сен-Жермен – Король видит это почти глазами – доволен, удовлетворен, на хозяйку бала глядит ласково: не бросится под поезд, не разрежет вены, не уйдет по той или иной синтетической спирали. Радостно жила, радостно умрет. Не у всех есть завод на полный срок жизни, некоторые на середине пути начинают искать, где здесь выход – и лучше им его быстро найти, меньше горя все узнают в процессе… это хорошо, когда всем хорошо.

Король с удивлением чувствует, что ему нравится хозяин бала.

“Отстань от него”, жужжит Габриэлян в ухе, “Налюбуешься еще”. Король смотрит на всех и ни на кого дольше пары мгновений. Он долго готовился к сегодняшнему дню, примелькался всем в московской Цитадели, научился срисовывать высоких господ по чуть-чуть, по тому, что может впитать один короткий взгляд. В обмороки он больше не падал, внимания к себе не привлекал, модели московской варковской элиты росли в нем потихоньку, молекула за молекулой, как кораллы.

На дальней стороне зала – глухое фиолетовое пятно. Господин Уэмура Рэйдзи, Сайдайдзин, то есть Левый министр при Его Императорском Величестве, Властителе Всех Земель – в подобающих придворных одеждах… Тут Король очень осторожен – как археолог с драгоценной находкой. Пройтись кисточкой, потом сканером, потом опять кисточкой и ни в коем случае не потревожить. Во-первых, потому что глубоко. Очень глубоко – как одно из тех ледниковых озер, которые неизвестно, в каком слое заканчиваются. Во-вторых, потому что и по этой самой поверхности видно, что внизу там – такие течения и такая фауна, что не посреди приема чужаку пытаться все это ловить и классифицировать. Сожрет тебя составляемый тобой справочник, и не заметит – а вот гости и хозяева, наоборот, заметят.

Король следует за Волковым, глазеет во все стороны. Зал темен, душен, не сказать, что битком набит, но кажется, что тесен. Ощущение врет. Места здесь хватает и на танцы, и на банкет, и на любителей уединиться для разговоров тет-а-тет, и для светского галдежа. Тем не менее, основные впечатления Короля – темнота и теснота. И еще, как ни удивительно, скука. Может быть, это последствия сенсорной перегрузки, может быть, воздействие полумрака, но ему остро нужна доза чего-то бодрящего, и, кажется, кофеином не обойдешься.

Так что к господину де Сен-Жермену Короля тянет еще и желанием заполнить пустоту, тесноту… «Ох, – говорит в голове Габриэлян, – Кесселю покажу, он умрет от зависти.» Чуть впереди под стенкой стоит деревянное кресло – треугольное сидение, сложное переплетение трубочек и планок образует ручки и спинку… ярко выраженный модерн, двадцатый век, вероятно – подсказывает «третий глаз». И наверное, окрашено синтетикой, потому что никакое естественное окрашивание таких черных и голубоватых полосок и пятен на золотисто-желтом не даст. Почти вся спинка обклеена переливающимися переводными картинками. Тоже дополуночными. Теперь они сами раритет. Кессель действительно умрет от зависти. Он их собирает и шпагу свою ими обклеивает.

Перед креслом два высоких господина – тот самый черно-серый скандинав и один из птенцов Литтенхайма из… Король вспоминает без подсказки – Тироля. Оба стоят и смотрят, будто кресло только что зачитало им их права и требует оплатить штраф за злостное превышение скорости при передвижении по бальному залу. Король снова слышит в голове глумливое хихиканье.

«Это, – сообщает Габриэлян, – не синтетика. Это лунное эбеновое дерево. Оно от природы вот этих цветов. Чтобы сделать такое кресло, нужно, чтобы дерево росло лет пятьсот, а лучше – тысячу… работа, кстати, английская, того же шестнадцатого века. Роботы у нас безграмотные, возрождения от модерна не отличают.»

Святотатство, значит, думает и пишет Король. И, видимо, какой-то очередной тест на варковскую профпригодность. Кажется, кто-то его только что не прошел. И получает от Габриэляна настоятельную рекомендацию убраться от соляных столбов и кресла подальше. Пока уже его, Короля, реакция не привлекла внимание хозяина дома – сейчас или при повторном просмотре видеозаписи.

Чем дальше – тем больше Король видит этих ловушек. Не только среди предметов обстановки, но и в том, как хозяева сводят группы гостей, в том, как ведутся разговоры… очень многие присутствующие сами участвуют в этой игре увлеченно и с удовольствием. Часть считает, что именно они-то ее и начали. Аркадий Петрович демонстративно – но светски – скучает, при необходимости, вступает в краткие необременительные разговоры с достаточным блеском и непринужденностью… точно так, как требуют правила, и ни на йоту больше. Кроме того, он договаривается о двух деловых встречах. Да, прямо на балу. Так, конечно, не принято – хотя все, конечно, так делают.

«Это же игровое подземелье, – пишет Король Габриэляну. – Оно еще и декорировано соответственно и даже не скрывается.»

- Ты заразился его взглядом. – говорит Габриэлян. – Отсоединись. Посмотри на кого-нибудь еще. Хоть на обслугу. Знаешь, как дегустаторы воду пьют между переменами. Мы же потом его из тебя не вытряхнем. Мы еще стольких не посмотрели, а следующий бал через год. – И добавляет, – Если господин де Сен-Жермен создал тут игровую комнату, то надо пользоваться и смотреть, как в нее играют. На игроков смотреть, а не на него.

Король ищет в себе правильное настроение, почти вручную возвращает на место охотничий азарт. Впрочем, усилие ему требуется очень ненадолго, потому что следующий оборот вслед за патроном приносит ему господина Сато из ЦСУ, с заместителем, господином Кастро, и тут Королю сразу хочется распасться надвое как той борзой из анекдота и убежать по двум разным дорожкам одновременно, а догнав обоих зайцев, прежде всего, выяснить у них, у кого они одеваются… Вот как так можно – вроде бы, очень похожие костюмы, максимально строгие, позволенные для бала, практически униформа ЦСУ… Но господин Сато каким-то образом соответствует стандарту лучше стандарта – все доведено за предел, белый – идеально белый для этого освещения, черный – совершенно черный, все углы, все складки, все так подогнано по фигуре, что и фигура и костюм – почти невидимы сами по себе, оставляют только впечатление недостижимого совершенства. И это где, и это здесь на вампирском балу. Уметь надо.

Заместитель возвышается на две головы над ним – и его черный не всепоглощающая гравитационная дыра, а ярко выраженная ткань, с фактурой, порой ведущая себя. И рубашка тоже помнит, что она из барбадосского хлопка и накрахмалена, и пахнет солнцем и горячим металлом… тут костюм и нечеловек как всадник и лошадь, оба хорошо знают друг друга и отлично притерты, но слегка показывают себя, выпендриваются.

И при этом господину Сато, невидимке, нынешнее мероприятие по нраву – ибо ритуал и обряд, даже самодельные, даже пустые, это необходимая опора. Почти все собравшиеся друг другу – враги, соперники, недоброжелатели, просто не-свои. Им было бы физически трудно даже находиться рядом, если бы не правила, не привычка, не ложное чувство общности, создаваемое, в том числе, и вот так… Фикция, позволяющая Совету жить и работать, это не фикция, это драгоценность и заслуживает она соответствующего обращения.

А господин Кастро, вписавшийся в здешнюю атмосферу как келпи в Лох-Несс, флиртующий с Марией Джонс и искренне сожалеющий, что такая прекрасная дама передает себя в общественное пользование, вместо того, чтобы завести роман лично с ним – результат был бы тот же, а счастья и вдохновения в процессе произошло бы много больше… так вот он с удовольствием бы всю эту конструкцию размонтировал вместе со зданием и даже без помощи бульдозера. Руками. Что больше всего удивляет Короля – это не ярость. Это какое-то фундаментальное спокойное инженерное чувство, такое же как у господина Сато, только с обратным знаком.

А потом подземелье накрывает звук. Оркестра нет – только скрипка и кларнетист. И голос. Ария Секста из «Милосердия Тита», последней оперы Моцарта. Честолюбивая возлюбленная толкает героя на мятеж против друга… и тот согласен, готов, сейчас выйдет и все начнется всерьез, но пусть она только посмотрит на него, пусть она покажет, что готова помириться с ним, что он ей небезразличен… Обращается Секст – к своей Вителлии, а спорит, соревнуется, борется, танцует, сражается насмерть – с кларнетом. Голос против инструмента, который умеет петь свою кларнетную партию – лучше. Создан целенаправленно, специально – быть совершенством в этом конкретном деле. И все равно проигрывает голосу, потому что голос не создан. Он просто есть, здесь и сейчас, и, пока есть – он сильнее.

Король думает с тоской: как можно вот это взять и поменять на один день славы… Король думает: как можно вот это взять… и выпить? Как можно гордиться тем, что тебя позвали сюда выпить это? Еще он читает данные с «глаза» и думает, что тот, кто выбрал арию, выбирал не только за качество музыки и не только потому, что она идеально подходит мисс Джонс. В этом выборе, как во всем сегодня, есть хорошая доля яда… Император-то помиловал мятежника, тот ушел из этой истории живым. С Марией Джонс такого случиться не может. В том числе и потому, что она этого не допустит.

Господина де Сен-Жермена смывает с Короля как нефтяную пленку.

Музыка еще звучит, а в зале между тем происходит какое-то упорядоченное движение, подчиненное единой цели. Господин Волков берет референта под руку, говорит ему на ухо.

- “Господа гусары, давайте искупаем коня в шампанском? Так нет шампанского, и деньги кончились, и коня вчера в карты проиграли… Ну давайте хоть кошку пивом обольем?” – Королю приходится прикрыть глаза и прикусить щеку, чтоб не расхохотаться на весь зал. На него все равно оглядываются. Пусть оглядываются. Отчего бы Аркадию Петровичу не посмешить своего спутника, его спутник, хочет – бранит, хочет – смешит…

Секундой позже он соображает, зачем это было. Потому что господин советник велит ему оставаться на месте, а сам идет туда, вперед – к чаше. И он не один. Все старшие идут туда.

- Добрый у нас шеф. – констатирует Габриэлян. – И к точности весьма пристрастен.

В отношении доброты у Короля другое мнение – он-то, в отличие от Габриэляна, видел ту серую тень в небе и знает, что слово «доброта» к ней применимо примерно как к полярной ночи. Но заботу и защиту – ценит. Потому что не будь у Короля всех его якорей – включая Мишку-Япончика, с тоской взирающего на эту ораву снулых, унылых фреев, пытающихся тут нарисовать бандитский шик и понимающих в нем меньше, чем та облитая шампанским лошадь… Создал же Бог недовразумение – ни украсть, ни покараулить, ни выпить, ни повеселиться. Не будь у Короля верной колоды, в которой теперь частично лежит кое-кто из присутствующих, пополняясь потихоньку… в общем, тошно бы ему пришлось и солоно.

Потому что в зале – тошно и солоно. И во рту – металлический привкус, хотя еще никто никого не пьет, жидкость еще только течет – в плоскую чашу, а потом на алтарь, на пол... Этого Королю никто не говорил, но он знает – от тех, кто не первый раз здесь собирается, из их памяти, из их ожиданий… так же, как видит почему-то маслянистый след на обсидиане. Так же как помнит, что не нужно никакого усилия, чтобы вскрыть вену – правильно сколотый обсидиан так остер, что кое-где хирурги до сих пор предпочитают обсидиановые лезвия, впрочем, нет, это он как раз слышал от Габриэляна… Так же как знает, что венозную кровь при обряде используют просто потому, что она течет медленно и прилично – и цвет у нее более подобающий для ритуала. Так же как видит свечение этой крови – не своими глазами. Своими – только спины. Они все стоят вокруг, так, что алтаря и не видно и будто втягивают что-то. И это что-то вовсе не кровь, вовсе не жизнь.

Но сильнее тошноты, сильнее металлического привкуса другое чувство. Страх. Он тянется по полу сквозняком, как будто здесь, в сердце цитадели, в сердце Аахена есть место случайным воздушным потокам. Липнет к коже. Шуршит портьерами и пытается спрятаться за тяжелой рамой Армагеддона. Вылетел бы наружу, выбив стекла, да стекла здесь нарисованные… Страх – не смерти, не нехватки воздуха – Король как-то видит, как-то знает, что женщина на алтаре мелко раскрывает рот, как рыба, засыпает, как рыба, но сон видит – счастливый, легкий, единственная тут.

Габриэлян слушает его внимательно, проверяет биометрию, задумывается. Потом сообщает, что сам он ничего такого не ощущал, тем более, что эманировать на присутствующих людей – крайне дурной тон…

А Короля навсегда тянет и выворачивает, будто происходит, происходит и вот-вот произойдет что-то невозможное, неправильное и такое опасное, что бежать, только бежать, не видя дороги, вслепую, а если нельзя бежать – прятаться, быть не здесь, где угодно, только иначе. Он проверяет время по «третьему глазу» – с последней реплики прошло четыре секунды. Ничего себе у них тут пиво, думает он, и кошки у них те еще… Но страха столько, что это тоже не смешно. Цепляться можно только за отдельные камни в потоке – за Аркадия Петровича, который просто ждет, когда вся эта обрядовая тягомотина кончится. За Кастро, с его раздражением, за американца, который не может себе позволить хлопнуть дверью, за серую женщину, похожую на рыбу-иглу, которая просто слушает какую-то струнную музыку через «третий глаз»… как только камень выскальзывает из пальцев, Короля снова растягивает как в старом фильме ужасов.

- А чей страх? – спрашивает Габриэлян, и Винницкий понимает, что боится-то не он.

Этот ужас, практически паника, принадлежит тем, кто стоит над алтарем… Только он не течет как кровь, он стучится о стены. Не у всех, не во всех, но в слишком многих. Конечно, никто не излучает, все заперто внутри. Конечно, раньше никто ничего не ловил – не было нужного прибора, нужного считывателя. Короля на них не было. Чего боятся? Обряда они боятся. Того, что сейчас сводит их вместе, того, как сойдутся над чашей. Они не хотят делить, не хотят объединяться, у каждого секрет на секрете, откроешься – утекут, погубят тебя. У каждого убеждение, что сданная граница потеряна навсегда. Упадет – и ты позабудешь, кто ты и где ты, впустишь в себя кого-то еще и он тобою распорядится так, что ты не встанешь… Каждый держит свою линию обороны, только одни – немногие – уверены в способности остаться собой до конца, а другие – почти уверены в обратном…

Габриэлян слушает выводы, кашляет, заполняет смехом весь канал.

- Ты хочешь сказать, что оно работает?

Король удивляется – его редко в такой степени не понимают. Сказать он хотел, что оно не просто не работает, а работает наоборот, на остервенелое разъединение…

- Да оно, по идее, вообще никак не должно и не может. – говорит Габриэлян. – Потому что этот обряд, он даже не карго-культ, там-то культ был настоящий, там адепты искренне верили, что если все сделать правильно, драгоценные дары начнут падать с неба снова… А тут оно не просто на тяп-ляп, оно как вся здешняя обстановка – китч, издевательство. Все эти ворота из омелы, посыпание мукой и солью, цветочные гирлянды ацтекские, пение это из Черной Мессы… оно же все с разных континентов из разных обрядов понадергано – частью вообще из художественной литературы. Ты говоришь, они сопротивляются – им нечему должно быть сопротивляться, кроме хохота. Это пародия, театральный капустник. А получается, что работает даже на тех, кто не верит. Объединяет. Просто никто не хочет. Фантастика.

Королю тоже кажется, что это фантастика – только в ином смысле. Впрочем, он слушает анализ почти с удовольствием – слова позволяют лучше держаться за базовую личность. Когда водоворот чужого ужаса снова подступает слишком близко, Король цепляется за Аркадия Петровича – и вдруг тоже чувствует страх. Правда, через долю секунды с облегчением понимает, что страх не тот. Волков не боится утечки и слияния он не боится. Просто перед его глазами по тонкой черной линии ползет огонек – это, как запальный шнур, выгорает его терпение. Готовность и способность находится здесь, а не у себя, делать то, что положено, а не то, что нужно и хочется… Аркадий Петрович знает, что церемония закончится раньше, чем запас выгорит весь, она уже вот, почти. Но боится, что сегодня или завтра, или когда-нибудь терпения не хватит. И то, что случится потом, будет неуместно и крайне несвоевременно. Но Король все равно чувствует ту будущую сладость, текущую по жилам, ту блаженную пустоту вокруг, тишину, в которой уже нет «этих» и не будет никогда… и ему физически трудно не соскользнуть в эту картину, очень уж заразительна – даже для Короля, который не любит убивать и никогда, никогда не делает этого без цели, смысла и прибыли. Потому что он бандит, а не то, что вы подумали.

А там, за спинами, кровь течет – и не сворачивается, и постепенно набирается сколько-то, и не сворачивается, кровь вытекает, а женщина на алтаре прозрачнеет, истончается, уходит – Король видит это чужими глазами, чувствует чужую тоску и желание удержать ее здесь, присвоить, поглотить. Знает чужим знанием: это невозможно. Это то, ради чего все – и именно это невозможно. Все, что здесь остается – пустая оболочка и багровая тень в чаше. Тень тоже уходит следом за хозяйкой, выстывает, становится туманом; но прежде чем кровь теряет силу, стоящие опускают в нее руки.

Чаша пустеет.

То-то Король гадал, а как, собственно, они из этого неподъемного будут пить. Не то чтобы он и раньше не знал, что высоким господам вовсе не обязательно поглощать кровь ртом – хотя раньше он не догадывался, что им вообще необязательно ее пить, не настолько обязательно – но он как-то забыл, что у варка весь организм как губка. Это все, впрочем, потом, это он обязательно обсудит с командой, переварит и выплюнет из себя, а пока что – чаша пустеет, тень уходит, тоска сворачивается под ребрами в ледяной ком, а кровь… кровь пьют руками. Оказывается.

- А теперь нам еще и разбираться, что это было. – вздыхает Король. Но мысль о том, что придется разбираться, скорее приятна, позволяет отодвинуть и сам обряд, и все с ним связанное. Так все время кажется, что сосредоточься на ком-то, и чужой ужас так снова и примется скрестись в окно, выть под воротами. Габриэляну хорошо, он на все смотрит сквозь очки, а Королю сейчас нельзя – заметят. Аркадий Петрович так точно. – И не спросишь же…

- Почему не спросишь? – удивляется Габриэлян. – Отчет представлять буду, как раз и спрошу. Тем более, что нам это, похоже, просто по службе необходимо знать.

С последним Король согласен. Столько злых и перепуганных старших так близко друг к другу. Не обряд, а одна сплошная красная зона. Только мысль о том, что у того… явления природы, которое он только что видел, можно что-нибудь спросить, кажется Королю абсурдной. С другой стороны, это явление природы прямо перед обрядом дало ему понять, что считает происходящее очень низкопробным фарсом, таким… от общей бедности всего, включая воображение. И заботилось о его, Короля, благополучии.

Только погруженностью в эти мысли и пережитым потрясением – то есть, сугубой профнепригодностью, Король и мог объяснить себе дальнейшее. Поскольку в результате он не сразу осознал, что то, что он видит перед собой – это беседующие господин де Сен-Жермен и господин Уэмура. А когда осознал – то осознал уже не собой, а своей колодой карт.

Господин Уэмура стоял к нему спиной. Вернее, не стоял, не спиной и не к нему – а… находился, располагался лицом к господину де Сен-Жермену. Ему были не нужны глаза, чтобы видеть любого в этом зале – на каком угодно расстоянии. И радужная поверхность купола тишины не была ему помехой. При этом, Король твердо знал, что для господина Уэмуры он существует… вполне условно. Обслуга, краткоживущая маленькая вещь, безопасная и неважная. Куда менее интересная, чем любой здешний предмет обстановки. Им-то, может быть, не одна сотня лет, могли накопить какой-то опыт, что-то понять…

А вот господин де Сен-Жермен стоял к Королю лицом. Вот так прямо и стоял – и улыбался приветливо. Казалось, что собеседнику. Но Король понимал – ему. В нарушение всех писаных и неписаных правил, по которым обслуги не существует. Ее не замечают и не вмешивают. Не трогают. Не сейчас, в день «водяного перемирия», на церемонии единства… Господин председатель Совета чуть повернул голову, теперь он был виден Королю вполоборота – почти идеальная позиция для чтения по губам. Господин Уэмура чуть сдвинулся следом за собеседником – и теперь край его лица отражался в защитной поверхности, прикрывающей картину. Лучше, чем ничего. Королю показалось, что де Сен-Жермен ему… подмигнул. И поскольку событие это было совершенно невозможным, Михаил Винницкий понял, что ему не показалось.

- Приглашает.- произнес в его голове Габриэлян. – В зрители. Раз уж мы зашли.

Король подумал, что сейчас у него даже застрелиться не получится так, чтобы не ухудшить положение дел. Сказал он другое.

- Не случайность.

- Наверняка. С самого начала разглядел нас – и спланировал.

- … но достаточно долго. – продолжает разговор господин Уэмура, – и не видел перемен, которые были бы переменой к лучшему. Самый счастливый исход – это когда удается вернуть к жизни какой-нибудь осколок, оставшийся от прошлой перемены. Возьмем замок Нойшванштайн. Недавно он потерял свою душу. Возможно, при удаче, за несколько столетий ему удастся вырастить новую, но она все равно будет уступать прежней… печально мириться с тем, что мир становится беднее.

- Во всем, кроме срока жизни, – констатирует Габриэлян, – он врет как фиолетовый мерин, потому что ему нет дела до убитого нами Литтенхайма и до стабильности ему дела нет, а есть ему дело до того, что Аахенский совет в очередной раз прищемил ему Новую Гвинею.

Король согласен и несогласен. Господину Уэмуре, безусловно, есть дело до того, что ему закрывают дорогу в Океанию и что, на взгляд Совета, его драгоценная Техносфера и так слишком велика и чересчур влиятельна. Еще он спинным мозгом ощущает: прекрасно господин Левый министр приветствует перемены, если они идут ему на пользу, и сюда он тоже не в паланкине добрался. Да и не жалко ему никакой души. Нет, с его точки зрения, в Европе никаких настоящих древностей – древность это не вещь, а отношение к ней. Нечего беречь, потому что в мире, где третье поколение уже не помнит своих предков – если вообще не первое, все уже пропало. Стирай сколько хочешь, начинай наново, ничего не утратишь.

А несогласен Король потому, что твердо кажется ему: о Нойшванштайне господин Уэмура заговорил не зря, и не просто в попытке указать собеседнику на бревно в глазу… Мол, какое дело может быть Совету до чужих морей, если дома у него такой непорядок – советников среди бела дня убивают и рук не прячут?

Господин де Сен-Жермен разводит руками – мол, все в этом мире преходяще… Как-то незаметно, чтобы эта бренность сущего его расстраивала. Попытку оскорбления он пропускает по воздуху, над собой, вокруг себя. Она не касается его. Не только потому, что господин де Сен-Жермен на такого рода провокации отучился вестись в человеческие пятнадцать, но и потому что… сказать, что некий злоумышленник прокрался к тебе в дом и вынес у тебя радиоактивный мусор – какое ж это оскорбление? Это поздравление. Или похвала.

- А вот это, кстати, предназначено и нам. – говорит Габриэлян, мусорщик.

- Но несомненно многие отнесутся, вернее, отнеслись к произошедшему как к… акту вандализма. – констатирует господин де Сен-Жермен.

Господин Уэмура чуть наклоняет голову. На деле ему не очень важно, есть ли у него единомышленники в Западной Европе или нет. Как неважен и сам фон Литтенхайм. Но вот убийство его – странным образом небезразлично. Королю, наконец-то удается поймать поверхностное течение и в нем он видит: господину Уэмуре неприятно. То, что случилось – неприемлемо. Ни само по себе, ни, особенно, форматом. Цирк. Фейерверк. Походя. Руками людей. Вот это – особенно неправильно. Пришли и убили, будто так и надо. Внушили другим, что это возможно. Преступно, но возможно, допустимо, входит в круг представимого. Для господина Левого министра сеять в людях такие мысли – все равно, что запускать холеру в незащищенный водопровод большого города.

- Только учтите. – беспечно продолжает господин де Сен-Жермен, – Как говорили ваши… ах, простите, китайские древние стратеги, центр можно поразить там, где он есть. В Москве уже давно не клан. Там даже не стая. Там – команда.

Последнюю фразу Король едва не пропускает… потому что только училищное кондиционирование и некоторый опыт работы с Габриэляном не дает ему выдать себя на «ваших… ах, простите, китайских стратегах». Габриэлян у себя там один, поэтому он сначала втягивает воздух, а потом кашляет в канал – подавился. Оскорбление, потому что, такое, что в любом школьном дворе за него сходу в морду бьют. Не просто с китайцами перепутать – вроде как, «кто ж вас, азиятцев, различает и зачем бы это нам?», а с китайскими стратегами, теми самыми, что во всем мире теперь пример вредоносной глупой подлости, кнопку нажали и одним движением превратили скверную свару за территории и влияние в мировую войну без правил. Так еще и, если кто историю Ниппона знает, а кто ж ее не знает, если ее в школе учат? – то помнит, что поначалу заимствовал Ниппон у Китая все на свете, от письменности до стратегии. В общем, «и сами вы глупая сволочь, и учителя ваши такие, и разницы между вами в микроскоп не видно», и все на одном «ах, простите». И ответить нельзя, потому что разве не уважаем во всем мире Сунь-цзы и разве не чтят его в Ниппоне – где же тут место оскорблению?

Король думает: нам это позволили подсмотреть, показали или затеяли именно потому, что мы смотрели – а он видел, что мы смотрели? И что это, собственно, было? Думает он сам с собой наедине, поскольку Габриэляна на что-то задействовал Аркадий Петрович, так что у Короля есть время созерцать зал и запоминать увиденное. Увиденных. Подумать мимоходом, что когда-то он боялся даже одного старшего и не только потому, что тот мог его разоблачить, и не потому, что где-то внутри училищного психолога помещался каннибал, а… просто боялся. Без особого смысла. Как некоторые боятся летать или ездить в машине, несмотря на всю статистику безопасности. А бояться перестал, испугавшись господина Волкова, за которым он теперь следует телом, а душой на нем практически отдыхает от окружающего блистательного безумия. Все равно боится, что самое смешное. Не опасается, как стоило бы. Никакой больше варкофобии, фобия одного конкретного Аркадия Петровича.

Потом Король думал, что мероприятие это и было отчасти устроено как кошмар – так нечего удивляться, что само собою удержало оно базовые свойства кошмара. Куда ни идешь, все время ходишь по спирали, без выхода – и, как только показалось, что все закончилось и можно выдохнуть, так тут же перед тобою то самое чудище, от которого ты еле отполз четвертью часа раньше.

Аркадий Петрович настроением явно просветлел. Кажется, для него вечер внезапно оправдал себя – проклюнулась какая-то полезная сделка, которую не стоило обсуждать внутри чужого пространства. Король двигался за ним, думал о своем, окружающих «подбирал» механически, и, конечно, не уследил. Вышли они точно на господина Левого министра, совершающего встречное движение по залу. Король лихорадочно обшарил память и понял, что с самого начала приема господа Волков и Уэмура не оказывались рядом – и естественно, не здоровались. Даже во время обряда, ибо обряду подобает молчание и все перед ним равны и одинаковы. Возможно, не встретились бы, но черт бы побрал хозяина бала и все его подколки…

Как бы парящий внутри слоев пловучего цветного и жесткого полупрозрачного фиолетового шелка господин Уэмура чуть наклонил голову в черной лаковой шапочке, выглядящей здесь так же уместно, как бусы из Мегиддо – то есть, более чем – Волков отразил это движение… Королю было очень трудно смотреть на патрона и видеть именно то, что есть, ему все время казалось, что нет там никакого скучного светского черно-белого наряда, а есть пепел и перья, а звука никакого нет. Миновали друг друга, разошлись. Все хорошо.

Звук падающего предмета Винницкий услышал не ушами, а спиной – и еще до падения. Стук оказался костяным.

- На минуту отвернуться нельзя, – говорит Габриэлян.

Король ловит нужную камеру, не осознавая движения. За спиной лежит расколотый веер – рукоятка из резной кости пришлась на пол под неудачным углом. Секретарь и сопровождающий господина Уэмуры уронил. Король думает: может быть, у него тоже сегодня первый выход. Король знает – даже в этом случае, есть вероятность, что веер упал не сам по себе, а чтобы создать нужную сцену. Оборачивается, очень плавно. Сейчас его задача – не защитить патрона, который сам себя защитит, не оказать ему помощь, демаскируя себя, хотя это еще может понадобиться. Задача – самому ничего не спровоцировать.

Король видит ниппонского не то секретаря, не то пажа уже глазами, а не камерой и понимает: веер упал случайно. Паренек просто распадается внутри. Он даже не в ужасе, он не может понять, как это произошло – с ним, с драгоценным веером, здесь, на глазах всех. Его учили с детства, он приучен… он тысячу тысяч раз… он не мог ничего уронить. Но уронил. Сарданапал смотрит на них со стены. Не находит ничего дурного в уничтожении предметов искусства и роскоши.

Король примеряет свой сегодняшний вечер на секретаря, испытывает неподдельное бандитское сочувствие к цыпленку, которого взяли и засунули в кипящий суп и еще ожидают примерного поведения… и не успевает прихлопнуть это сочувствие крышкой. Потому что именно тут господин Левый министр, так и не обернувшийся, застывший как лучшая, прекраснейшая кукла на свете, делает шаг вперед, продолжая плавное движение – прочь… а за его спиной секретарь обваливается с легким шорохом. Соблюдать приличия и каноны там больше некому, так что на полу лежит просто неопрятная кучка пестрого шелка с каким-то неважным наполнителем внутри. Как свечу задули. Даже проще.

Король делает вторую – после жалости к коллеге – фатальную ошибку. Он невольно тянется к господину Левому министру. Не взглядом, не эмоциями, а своим зондом-зеркалом. Мысль первая – ясная, короткая и полезная: “кажется, я это делаю, всегда делал, с перепугу; не столько с желания понравиться, сколько с желания не огрести проблем”. Мысль вторая… не мысль вовсе. Это паника. Ноги подгибаются, дыхание останавливается, ребра перетянуты веревкой и вдох никак не удается. Сколько человек может не дышать? Миша Винницкий, любитель плавания и ныряний – примерно две минуты. Этого вполне достаточно, чтобы подать Габриэляну сигнал “смени меня срочно”. Сколько человек на балу в Аахене может не дышать, не обращая на себя внимания? Проверять не хочется, но придется – и Король не знает, чего боится больше: задохнуться или привлечь внимание.

Потому что там – здесь – рядом – уже в нем – в фиолетовом облаке – одушевленный механизм, ледяное строительное оборудование. Воспоминание о пережитом когда-то ужасе и сам этот ужас. Игрок, паук, ткач – то, что берет живое и обращается с ним как с неживым, вплетает в свои узоры, кладет в свои фундаменты. И нет ничего, и нет никого между ним и игроком. Только черно-белый ледяной застывший мир, в котором грохочет, скрежещет...

- Ну, право… – звучит справа, звучит прямо в нем, и это больно, но отрезвляюще. Как оплеуха.

Потом он проверит по таймингу: четыре с половиной секунды прошло между взглядом на господина Левого министра и первым словом Волкова. По меркам Аахена – вечность, и в этой вечности Король был не пригоден совершенно ни на что. Фиаско.

- Господин вас, кажется, задел? – чуть громче и уже не для Короля продолжает Аркадий Петрович. Короля вот только сейчас прошибают холодный пот и одышка – до этого даже на них не было сил. Думать ему нечем. Рассчитывать ему нечем. Он говорит правду: – Н-нет, наверное.

- Ну ладно… – тает в воздухе шелестом крыльев.

То, что Король способен двигаться сам и спокойно дойти до выхода (и найти этот выход) неудивительно. Его все-таки довольно внятно вывели из ступора. То, что на выходе его ловит Габриэлян, смотрит коротко и не говорит «в медпункт», потому что все и так понятно – тоже неудивительно, потому что Король-то двигался медленно, а Габриэлян – быстро. То, что Король до анклава и медпункта добирается почти сам, при том, что с трудом замечает стены и пространство – тоже. Он человек молодой, крепкий, учили его хорошо…

Удивительно совершенно – другое. Сквозь холод и потерю ориентации он осознает: до сих пор внутри него мальчик Миша и Михаил Винницкий по прозвищу Король были не просто разными людьми. Они вообще не встречались. И про ту историю и свой обморок он не рассказывал никому, даже Габриэляну, потому что было это давно и не с ним, не с Королем. Не встречались. Встретились вот сейчас. В объятиях реакции. Оказывается, он запомнил Аннеке и ее Игрока… оказывается, он его очень хорошо запомнил и легко узнал. От узнавания хотелось – вот как тем высоким господам во время обряда – одновременно выжечь все до горизонта и сбежать так, чтобы никто никогда не нашел. Даже медик анклава.

Дальше все берет в молекулы безотказная химия, Король теряет вес, взлетает, зарывается в ближайшее облако – и спит. Проснувшись он обнаруживает, что приступ, конечно, прошел и не возвращается даже при попытке покадрово вспомнить, что с ним было. Еще Король не менее внезапно знает, что больше не боится Аркадия Петровича Волкова. Вообще. Волков это очень опасно, но совершенно не страшно. Большая-таки разница.

Габриэлян успел отработать остаток бала и получить разнос – зачем было посылать туда этого вашего карго-еврея, если он такой нежный, что это за подход, что он там делал вообще… Редкостно умеренный и сдержанный был втык, с учетом того, что если бы Король там все-таки свалился, столкновения было бы очень трудно избежать. Поэтому Габриэлян сидел и составлял отчет, призванный объяснить, что именно Король там делал и какую добычу они из этого болота повыволокли. С удовольствием списал бы происшествие на что другое – но очень многое из вчерашнего подмеченного Волкову просто нужно было знать. Опасно было не знать.

Короля выслушал внимательно – и удивился.

- Я думал, что тебя так повело, потому что ты слишком много с него снял… – не сказал «как в прошлый раз», деликатный человек.

Дальнейшему Габриэлян удивился тоже – и попросил объяснить по буквам, по образам. Расшифровать, чем так чудовищен оказался Королю злосчастный Левый министр. Ну варк, ну старый, ну даже для человека своего времени и культуры – сволочь малоописуемая. Но что, это первый в жизни Короля старый варк? Так этот хорек де Сен-Жермен Королю ведь даже и понравился, а не только заинтересовал… Допустим, там есть чему понравиться – и вкус наличествует, и чувство юмора, и в преферанс с ним, наверняка, не садись, и социальный инженер замечательный, даром, что самоучка. Но, если изнутри смотреть, чем может автор вчерашнего приема и вчерашнего обряда отличаться от господина Уэмуры?

- Всем. – говорит Король.

Он очень не хотел, чтоб Габриэлян его переубедил, и знал, что на сей раз переубедить его не получится. Пусть у него нет слов, пусть у него нет аргументов – это все дело наживное, когда-нибудь отыщутся, а зато у него есть знание. Ощущение, которое не удалось передать Габриэляну даже подробным – самому странно, каким подробным, кажется, раньше он почти ничего не ощущал, не знал, не понимал – рассказом о той детской истории, которую он благополучно забыл. Думал, что забыл. “Ну было там что-то такое, и обморок был, но ничего важного вроде бы”. Рассказ Габриэлян выслушал внимательно – и все равно самого главного не понял, в том числе и насчет того, что тогда напугало мальчика Мишу. Вроде бы почти в точку угодил – и насчет исключительно, непечатно сволочных террористов, и насчет обращения с ребенком и свернутых накрепко мозгов Аннеке – но нет. Не врубился в то, в чем именно был ужас. Не в террористах же, и не в старой сволочи господине Левом министре.

Объяснить не получалось, зато всю силу ужаса передать удалось, так что в какой-то момент Габриэлян спросил – а не хочет ли Король сходить все-таки к психологу, потому что риск риском, а с миндалиной и посттравматическим синдромом тоже шутки плохи.

Вот тут Король взвился так, что любой нормальный руководитель отстранил бы его напрочь и без справки от мозгоеда обратно в поле не пустил бы. Особенно после громового:

- И не надо в меня лезть!

А Габриэлян только кивнул. И на:

- Я больше так не попадусь, – кивнул. Даже не спросил, как именно Король собирается не попадаться, потому что неплохо представлял, кем именно тот станет защищаться.

И, конечно, не знал Король, что его слова: «Он не видит третьего измерения вообще…» не пропали даром и с какого-то момента стали определять отношение Вадима Аровича Габриэляна к Уэмуре Рэйдзи.

2. Март 2127 года

Город Тюмень – счастливый город. Город Тюмень – хвастливый город. Здесь проводят экскурсии – «деревянная Тюмень». В те годы, когда по обе стороны хребта города жили – вернее, умирали – на подсечном, пожоговом корму, разбирая на топливо все, что могло гореть, нефтяная Тюмень сохранила исторический центр. Не весь, с боями, но сохранила.

Здесь походя говорят «а вот тут у нас в Полночь клепали депо» – потому что промышленная, медицинская Тюмень не ждала милости ни от Аахена и нарождающегося ССН, ни от Вашингтона, ни от Киото, а уж от Москвы после 2012 года – тем более. Лучшие медицинские производства, лучшая медицинская школа и лучшая областная мединфраструктура были у Тюмени в Российской Федерации еще до раскола на ЕРФ и Сибирь. Лучшими и остались ко времени Полуночи, даже слегка приросли. Как только тюменским медикам стала ясна концепция, они нашли как, нашли из чего, и стали делать собственные противоорорные депо, не хуже чем у больших – прикрыли свое население и начали снабжать соседей.

Здесь приводят гостей к Институту социально-гуманитарных наук – и показывают мелкую металлическую табличку, мол, как начали в 1931, так и не закрывался он никогда. Потому что крепость Тюмень с ее союзными городцами, выжившим машиностроением и сельскохозяйственным югом области даже в самые черные времена могла себе позволить такую роскошь – кормить тех, кто не приносит прямой сиюминутной пользы. Могла себе позволить не отдавать ничего. А еще здесь любая булочная непременно продает печенье и хлеб из тритикале – гибрида пшеницы и ржи, изначально предназначенного на корм скоту… и (Король видит, слышит, чувствует кончиком языка) для тюменца это такой же счастливый домашний вкус, как для жителя ЕРФ – вкус криля.

Была Тюмень – нефтяная, топливная, тяжмашевская, биологическая, стала – молекулярный синтез, медицина, точная механика, бионика, роботехника, оптика и много чего еще. Энергию теперь берет там, где это просто, дешево и не травит среду на сотни километров вокруг. Генмоды производит свои – и даже шоколадную ягоду растит в открытом грунте. Но запах жизни – это по-прежнему запах тритикале, а представление о безопасности – полная самоуверенная автаркия. Чтобы все жизнеобеспечение – свое.

От окружающего мира королеве-Тюмени нужно было ровно две вещи: торговля и чтобы во всем остальном ее оставили в покое. Поначалу со вторым дело обстояло относительно неплохо: климат, расстояния и сохраненное население позволяли держать карантин и границы, а с первым – очень плохо, но научные и производственные мощности, среди которых был, представьте, специализированный комбинат по производству всякой нестандартной техники, оказались большим подспорьем в меновой торговле. Первый хан был как раз директором этого комбината, человеком – и инициировался просто потому, что город не мог ждать, пока он в очередной раз починит себе сердце.

Конечно, они потеряли много. Многих. Но Тюмень не вымерзла, не вымерла от голода, не была сметена толпами безумных беженцев, не сгорела от орора – а потом перешла в наступление. Так что никакого желания вступать в ССН ни хан, ни городской и промышленный советы Тюмени не проявили и были в том упорны и извилисты, как текущая посреди города речка Тура. Мы сами справились – и дальше поедем сами. У нас тут свои порядки, и не затем мы отделялись от Москвы, чтобы вдруг прилипнуть еще к кому.

В ССН понимали: упустишь этих, упрутся очень многие. В ССН понимали: Тюмень не США, запас прочности у нее много ниже, устранить нынешнее руководство – с вероятностью обрушить город. Этого не хотелось никому, так что Тюмень в ССН втащили измором. Полной торговой блокадой, к которой в первый и последний раз присоединилась нарождающаяся Здравохрана. Потому что ее в Тюмень не пускали тоже – за рецепты и протоколы спасибо, вернем готовой продукцией, и до свидания.

Тюмень производила очень много – но полностью автономное плавание не потянула бы. Обвалишься в XIX век, как справишься с орором? Хан и совет уступили, но дело это запомнили. Потому, для верности Аахен крепко приложил руку к тому, чтобы влияние Тюмени не простиралось дальше относительно небольшого сегмента Западной Сибири. Неизвестно, жалели ли там об этом потом, когда в драку за первенство в Сибири вступили другие города, у которых за спиной было не просто тяжелое время, а холод и черный мор, голодные, жадные, прекрасно помнящие Полночь и годы перед ней, стремящиеся уйти от них как можно дальше… Очень ли выиграли, когда лидером в этой росомашьей стае сделалась не самодостаточная Тюмень, а куда более хищный Омск?

Впрочем, все дальнейшие игры в Тюмени запомнили тоже, так что никто особенно не удивлялся тому, что в политике Тюмень до поры до времени держала руку Техносферы. Не от обиды и не потому, что Техносфера Ниппон была щедрым покровителем – а потому что ее влияния хватало на то, чтобы обходить квоты и ограничения, которыми сибирские княжества и ханства вообще и Тюмень лично были обвешены как ёлка гирляндами. Do ut des, даю, чтобы дал. Вы нам заказы сверх квоты, вы нам права на производство, а мы вам скидки на поставки и предпочтения при голосовании. Начало и продолжение прекрасной дружбы, не так ли?

Так. Сменилось столетие, умер тюменский хан – не от покушения, не от войны, а случайно, не удержав при инициации птенца, а дружба держалась.

На самом деле, говорил потом Габриэлян – вот тут всем вокруг и Техносфере в первую очередь следовало задуматься. Рыба ищет, где глубже, сибирские кланы, где гуще намазано, и прежней пользы им всегда недостаточно. А тут странность такая, торговый и политический альянс, который, так ли, иначе ли, а почти сто лет держится сам собой, просто потому что удобен… Хотя сколько раз на стороне больше урвать можно было. Но это, конечно, не главная фантастика, а главная, что хан тюменский своей, можно сказать, смертью умер неожиданно – самый повод для свалки все на всех, такое наследство пропадает… Нет, преемник, его первый птенец, власть подхватил – и встал, как всегда тут стоял. Бывший правящий клан распался, а дальше случились довольно мирные слияния, поглощения и переделы. Новообразованные кланы, союзы и одинокие варки на расклад посмотрели, шансы оценили, соболезнования выразили, новому хану поклонились и пошли работать дальше. Ни войны, ни звуков боя. Будто не клановые структуры, а полная, простите, тюмень. Через несколько лет кланов осталось два, и тоже без войны, просто невыгодно было мелкое дробление.

А закончилась эта идиллия в одно движение, с хрустом. Вернее… не в одно. Вот как раз со смерти старого хана понемногу доброе отношение со стороны Техносферы стало пересыхать. Конечно, и Ниппон теперь стоял иначе, чем в двадцать первом веке, и в Тюмени нуждался меньше, и новый хан был не тем, кто заключал первые соглашения, и многое можно было понять. Но если раньше перед каким-нибудь важным голосованием или началом важного проекта посланник старшего союзника перечислял желаемое – и интересовался, может ли положиться в этих делах на тюменского хана и чем удобней возместить труды и хлопоты, то теперь пожелания были больше похожи на приказы, а о возмещении речь заходила меньше и меньше. Скидок и приношений требовали таких, что недоумение вчуже вызывало – где прикажете в этом обмене искать выгоду? Новые же контракты стоили еще дороже и получить их было тяжело. Как-то слишком часто шли они мимо Тюмени, несмотря на всю давнюю лояльность, обычно Техносферой ценимую.

Тюменские производители пожали плечами и где через систему, где сами начали искать себе новых заказчиков среди своих сибирских, в Западной Европе и КСША, ну и в ЕРФ понемногу. Нашли – отчего не найти? Прежних контрагентов тоже не обижали. Те сами обиделись. Выяснилось это, когда очередной заказ на пленочную оптику – давний тюменский товар, ушел Норильску, который, между прочим, по мощностям заказ этот не тянул и вынужден был создавать нужное на лету, в процессе. Сначала в Тюмени вздыхали только: шустра госпожа Норильская, зайца на бегу побреет, видно какую-то такую цену назвала, какой-то такой бонус предложила, как-то так сговорилась, что пошли заказчики на риск – торговые дела, все бывает…

А потом разведслужба второго тюменского клана… кстати, вы где-нибудь видели такое, чтобы в городе производством ведал правящий клан, а транспортом, логистикой, продажами и информацией – по большей части оппозиция? Да ни одна деревушка, репой торгующая, при таком раскладе не выживет, передерется, а Тюмени ничего, уже два с лишним десятка лет всех все устраивает. Устраивало.

Так вот, а разведка у Тюмени – про нее в Сибири анекдоты рассказывают, мол, пингвин в Антарктиде чихнуть не успел, а Ганна Варгола уже начальству докладывает, что у них там за эпидемия, какая у нее емкость в смысле медпрепаратов, какие отношения сейчас у аделей с императорскими и какой рыбой с них можно взять за поставки. В общем, никто не удивился, что они нашли способ и утянули как-то подробности того тендера. Вот от самих подробностей ахнули в городе Тюмени. Заявка Норильска намного уступала заявке ТюмОптики. Объемы меньше, качество ниже, цены выше. Ну а отставание по времени там было с самого начала.

В норме, получив такое счастие, понес бы глава второго клана эти данные разведки хану с вопросом: что делать будем, ситуация не коммерческая, политическая она, то ли нам что-то сказать хотят, то ли не хотят больше от нас по этим вопросам зависеть, то ли нас просто вытесняют. А вот прямо сейчас был Первуша Степан Леонидович на господина Шульца, старшего своего кузена, сильно обижен – и до глубины перестроенной печени своей возмущен. Потому что часть новых сделок – с ЕРФ и Службой Рецивилизации – хан заключал через его голову. Да что там – то, что шло через Екатеринбург, и по транспорту и отгрузке ехало полностью мимо второго клана. А на вопрос, как понимать, ответ один – предпочтения заказчика. А заказчик разговаривает только с ханом, а первушинских знать не знает. А разведка говорит – объемы большие, а финчасть говорит то же самое. Это уже не покушение на прерогативы получается, а объявление войны. Так как же в этих условиях упустить такой случай: показать обоим советам, какой у Тюмени скверный хан, неловкий и необоротистый, интересы города не защищает и целого Левого министра своей самодеятельностью умудрился оскорбить в такой мере и степени, что Техносфера даже на убытки согласна, лишь бы с Тюменью не связываться? Главное, ведь чистая правда все. Полез хан в чужой монастырь и так городу нагадил, как не всякий диверсант сумеет… Очень нужно господину Уэмуре покупать у тех, кто сейчас развернется и врагу его продаст.

Городской и промышленный советы почитали роспись, посмотрели динамику и полным своим составом пришли к хану с вопросом: чем же это мы или вы так покровителей обидели, что нас за наши деньги и нашу работу уже и по морде бьют? Вы тут на что сидите? На то, чтобы афронтов таких, городу вредных, не случалось, но если уж случился – то хотелось бы знать, в чем причина и как исправлять.

Тут надо сказать, что особенностью внутреннего уклада города Тюмени, вследствие ее относительно благополучной истории, являлась несколько меньшая роль господ перестроенных во всем управлении, а особенно – их радикально иной имущественный статус. Очень многое в Тюмени принадлежало не тем или иным гражданам его, а самому городу, то есть, находилось в муниципальной собственности, а управлял имуществом городской совет. Сам же по себе хан, глава более сильного клана, тоже имел достаточно предприятий в личном управлении, но с городом сравняться не мог, и никто не мог. ТюмОптика как раз была одним из муниципальных предприятий, так что вопрос был законный и по адресу.

И встал на их вопросы хан и князь Тюменский Владимир Матвеевич Шульц – между прочим, не немец какой, а урожденный русский из пленных шведов, ну не сам, конечно – предка этак из-под Полтавы занесло. Восстал и сказал очень спокойно – как, собственно, и всегда, – что причин он не знает, но дело точно не в нем, потому что началось все еще до него. Вот тут, видите ли, график прибыльности сделок с Техносферой – проседать цифры начали еще при предшественнике. Вот тут – данные той самой разведки и той самой финчасти за последние сорок лет. О том, что из ресурсов, некогда полагавшихся Тюмени, пошло мимо сначала струйкой, потом заметней, потом демонстративно. А вот каких скидок, усилий и услуг требовали, вовсе ничего за них не предлагая. А вот каких конкурентов предлагалось… поддержать за свой счет. Так что не зря еще предшественник Владимира Матвеевича потихоньку начал диверсифицироваться и искать себе новых поставщиков и клиентов – именно затем, чтобы тенденция эта, если вдруг захочется ей усугубиться, городу не повредила. И она, заметьте, не повредила. Мы те же мощности много выгодней пристроили – под ерфовский заказ.

Что же касается покровителя, то торговые и производственные партнеры со стороны Ниппона почти открытым текстом говорят, что они бы с радостью работали как раньше, но денежный и промышленный обмен с государствами вне Техносферы – это политика. Политикой же заведует тот, чьей тени они недостойны коснуться. Соответственно, и не тщатся они разъяснить даже себе мудрость отдаваемых им приказов, потому что не их ума такие материи. А сам господин Левый министр на практически прямой вопрос, как весь этот Норильск понимать, а ему его, будьте благонадежны, задали и задали в самой верноподданной форме, изволил ответить, что понимать его никак не надо, потому что достойный вассал делает свое дело и вопросов не задает, а недостойный не заслуживает ответа.

На вопрос же, как такое положение исправлять, ответов у Шульца было два. Первый вежливый – никак. Из-под квот выворачиваться надо, но на это и других помощников найдем. Ту же Службу Рецивилизации, дешевле выйдет. А второй – тут всякая доисторическая вошь о себе много возомнила. Решила, что служить ей – честь великая и за эту честь ей в каждую пару лапок отдельно нужно кланяться и подарки подносить… Корректностью, лояльностью и уступчивостью эту вошь в рамки не вернешь. Последние двадцать лет он, Шульц, со всем тщанием использовал все три и убедился: не работает. Если советы этого не заметили, то пора им вынуть головы из. И засунуть туда претензии. И осознать, что с этой (загиб) бессовестной (загиб) куклой разговаривать бессмысленно: она хочет, чтобы мы ей платили за право дышать и радовались возможности быть ее рабами.

Стекла в здании не вылетели. Стекла ставила ТюмОптика и они могли выдержать практически что угодно.

А вот город Тюмень ахнул еще раз, потому что хана своего в таком состоянии и настроении большинство жителей и большая часть обоих советов не видели и не слышали никогда. Собственно, по данным референтуры Волкова, этот случай был в жизни Владимира Матвеевича третьим.

В это же самое время в резиденции первушинских – того самого второго клана – оба консильери: Ганна Варгола, человек, беженка с Западной Украины, приймачка и персонаж анекдотов, и Мартин Гусев, уроженец Новосибирска, перестроенный, подсыл, птенец господина Сато Ясуо, обсуждали не скандал, а свое начальство. Потому что как то не предполагали они, что начальство их этими данными так распорядится. А должны были. Нужно было прямо с разведданными уже разработанную стратегию тащить, чтобы не начинал глава клана строить комбинации, не посоветовавшись и не понимая, что из его действий, скорее всего, получится…

А получилось, что горсовет и вся промышленная Тюмень – то есть просто вся Тюмень, от Юровска до Ялуторовска – взяли и обиделись. Не на хана, а на господина Уэмуру лично и Техносферу в целом: ах, приказы они исполняют, а деньги наши брать им тоже приказывали, да? Обиделись и все действия господина Шульца одобрили. Если покровитель не ведет себя как покровитель – значит, он больше и не покровитель. Мы вообще им не вассалы, а торговые партнеры, всегда так было и всегда так будет. Свои ноги есть, на них стоим и стоим крепко, а что вся эта аахенская дрянь стремится водить нас на аркане квот – ну что ж, не привыкать, выкрутимся.

Пара консильери переглядывается с тоскою. Что ж тут скажешь: Тюмень. Жирно живут, хорошо сидят, миром вокруг интересуются только в форме заказов. У всей прочей Сибири на предмет господина Уэмуры и цены его покровительству иллюзий не осталось лет шестьдесят тому. Да и стремительные ухудшения в характере Лунного господина, случившиеся в последние лет двадцать, а особенно десять, мимо большинства не прошли. Если ты чужак, служи – и будь благодарен, что тебе дозволяют служить, что числят инструментом, а не расходным материалом или врагом… это лучшее, чего можно добиться. А тюменцы, называется, проснулись.

Тоска в глазах консильери рифмуется, а нецензурщину о собственном главе клана и дражайшем покровителе, господине Левом министре, беглая человечка и один из немногочисленных внуков господина Уэмуры думают одинаковую: вот на кой черт нужно было на ровном месте доводить до тихого мятежа лояльный город, который до сих пор всех ниппонских выходок в упор не видел и еще поколение не замечал бы?

Теперь Тюмень этого так не оставит и Левый министр этого так не оставит, и прощай спокойная жизнь, в лучшем случае. А в худшем – прощай любая.

Прощай – согласилась жизнь. Потому что не успели советы дань хану добро, не успел уже вернувшийся в обычное для себя состояние расчетливого благодушия Владимир Матвеевич Шульц прийти к некоторым соглашениям с господином Рыбаком и госпожою Цабар – и решить, что мир все же хорош и особенно хороша в нем Западная Сибирь, как обычно… так городской совет получил курьером чудесный и очень лаконичный лаковый футляр, украшенный гроздьями глицинии.

Желтоватая бумага была прекрасна, а тушь на ней летела и пела, и радовала глаз даже самого неграмотного и неподготовленного варвара.

Писали совету, что их неколебимая лояльность и готовность подчиняться природному господину во всем трогают душу и внушают уважение. Но подданным столь преданным легко будет понять и чувства других: ужели должно предпочесть родных детей дальним соседям? Разве сами вы поступаете иначе? Нет, обычай ваш таков же, так везде ведется. Вот если бы во главе Тюмени стал некто, способный завязать нужную родственную связь, разве осталось бы место недовольству? И непочтительности места не осталось бы, ибо тот, за кем есть опыт правления, мог бы давать советы преемнику – сам Императорский Дом не гнушался подобным обычаем. По одному этому предложению может славный город судить о том, как высоко стоит он в мыслях автора…

Тут консильери опять подумали одинаково – и виделось им безупречное сверкающее полотнище северного сияния над вскрытым орорным могильником. Потому что прочесть это произведение искусства можно было по-разному, а вот понять – только одним способом. Лунный господин желает видеть правителем Тюмени своего птенца, и не желает видеть в этом качестве кого бы то ни было иного. Кандидат может сохранить любые связи в плотном мире – а может и не сохранять, на усмотрение, но все его связи в мире незримом будут принадлежать мастеру. И город Тюмень будет принадлежать мастеру – и, конечно, расцветет против прежнего. При отказе от великодушного предложения автор письма прострет немилость свою дальше. Очень далеко. Соразмерно великодушию предложения.

Если посчитать, у кого из сильных фигур имеются потомки, супруги, родственники пригодного возраста и качества – да у самого хана две жены и дети от одной взрослые… затруднительно, однако, будет процветать после такой смены власти. Это, конечно, Тюмень, а не какой-нибудь Красноярск. Нельзя сказать, что город снесут и не заметят. Но и нельзя не сказать. Потому что не было еще в Тюмени ничего подобного: как Владимир Матвеич подхватил город за мастером, так и удержал без обычных сибирских локальных войн – чисто волей горсовета и силой городской милиции. От таких ста лет благодати люди и нелюди становятся травоядными, а ни один матерый хищник не причинит столько ущерба себе и ландшафту, как стадо одуревших травоядных.

Дополнительное коварство послания заключалось в том, что не участвовать в забеге – невозможно. Стопчут в любом случае. Участник хотя бы может рассчитывать на приз.

Еще консильери знают, даже не глядя в прозрачные полотнища экранов, а просто наблюдая розовое ночное небо за окном, что очень многие увидят в этих летящих строчках не опасную крысиную гонку, а шанс. Их глава клана, например. А вот господин Шульц увидит то, что есть. Диверсию – и стоящее за ней твердое намерение захватить Тюмень и использовать ее на износ. Как он поступит с этим видением, вопрос второй, но нельзя исключить, что ему покажется, что обезглавить соперников в этой ситуации – самое дешевое, компактное решение. Самое скверное, возможно, так оно и есть – но они-то служат не хану, а господину Первуше и его клану…

Европейская же Российская Федерация сидела в зрительном зале вместе с Западной Европой, беспокоилась только о том, чтобы в последующей замятне не побили ее заказы – легальные и контрабандные – в общем, не предвидела от этой истории для себя никаких последствий. Влезать без приглашения и уговоров не собиралась, потому что это ж Сибирь, не зовут – не приближайся. И знать не знала, что Владимир Матвеевич Шульц, нечеловек трезвый и здравый, действительно оценил перспективы, посчитал все варианты и ужаснулся. В частности, прозондировав мнение детей и осознав, что мысль сделаться птенцами Лунного господина – и, между прочим, потерять собственную личность – внушает им не панику, а энтузиазм. А что такого-то, и ты, папа, будешь по-прежнему фактическим правителем. Резня в собственном городе и собственной семье не казалась разумным решением. Поэтому Владимир Матвеевич…

Поэтому Аркадий Петрович Волков вызвал референта и сказал:

- Сегодня утром я получил вот это. К изумлению своему.

Аркадий Петрович даже несколько преуменьшил силу чувства, потому что прибыл к нему официальный ультиматум от советника при Властителе Земель Техносферы Ниппон. В каковом ультиматуме предупреждали, что если Европейская Российская Федерация примет под покровительство Тюмень, традиционно пребывающую в сфере влияния Техносферы, Техносфера отзовет свою поддержку и технические мощности с крымского проекта по газовым гидратам – и переведет их на турецкий берег.

Изумление было совершенно искренним. Аркадия Петровича в городе Тюмени интересовали только поставки. Объем их увеличился – приятно. Часть его была подземной и подводной и шла на нужды «Харона» – еще более приятно. Более того, тюменские контакты позволили бесшумно и бесшовно совершить ряд полезных покупок в Западной Европе – превосходно. Больше ничего не требовалось…

Референтура ультиматума не получала, но узнать о нем успела – и тоже удивилась, хотя и не в этой степени, поскольку предполагала, что операция какая-нибудь может идти, просто им о ней знать не положено. Что обидно, но раньше случалось.

Но если никакой операции не было – картина приобретала вид сюрреалистический. Потому что размахивать очень серьезной угрозой, гибелью проекта по почти бесплатной добыче метана и пресной воды – а заодно приведению в порядок черноморской экосистемы – из-за предложения, которое никто никому не делал?

- А вот что говорит JOGMEC.

Главная техносферовская корпорация по нефти, газу и металлам и ведущая сила того самого крымского проекта писала – с ума сойти, писала! – открытым текстом и практически без ниппонских церемоний, что, конечно, потери будут чудовищными, в том числе и для самой компании, вообще не рассматривавшей Турцию как плацдарм и партнера, однако, внешняя политика – это мандат господина Левого министра. Если Тюмень действительно сменит аффилиацию, господин Левый министр сможет этот свой мандат отстоять, получит право отдавать корпорации прямые приказы – и непременно воспользуется им.

Руководство JOGMEC, в частности, все нижеподписавшиеся, конечно же, не смогут и не пожелают смириться с такой потерей торговой чести и жить с таким грузом не станут. Но очевидное это соображение тоже не остановит господина Левого министра, а послужит, прямо скажем, дополнительным стимулом. За что они дополнительно приносят извинения.

И любому читающему понятно, что это – слезная просьба: не может ли высокочтимый адресат как-нибудь обернуть дело так, чтобы высокочтимый Лунный господин мандатом своим подавился в особо извращенной форме. А корпорация JOGMEC – отслужит за это как серый волк и внукам своим завещает.

Референт, то есть Габриэлян, ждет. По законам сказки должна быть третья неожиданность и, в общем, даже понятно – какая.

- А два часа спустя, – говорит Волков, – Тарыгину в его Екатеринбург пришла мелкая деловая записка от шестого колеса на киселе у господина Шульца, с просьбой согласовать рабочий визит на предмет поставок. С осторожным таким абзацем о возможности нарушения сроков ввиду сложной производственной ситуации.

Дальше Габриэлян мог бы продолжить сам – потому что по данным разведки получалось, что господин Шульц в этой обстановке может задуматься не о мелких феодальных подвижках. Если враг стравливает жителей, поманив морковкой – нужно убрать морковку. Сделать так, чтобы вражеская приманка стоила… своей цены на аукционе раритетов, но не более. Например – передать ключевую часть собственности города новому покровителю в обмен на активы внутри ЕРФ (потому что страховка должна быть) – и получить потом ее же обратно в управление. Частную собственность аахенские законы потеснили – но не настолько, чтобы АО «ТюмХим» не могло передать свой контрольный пакет государственному предприятию «ЕкатеринбургСталь», если найдет на акционеров – то есть, на город – такое вдохновение. Вот тут, кто кому что ни обещай, кто кого птенцами ни делай, а право распоряжаться городскими предприятиями у города будет не отнять никак – тут большинство и заводиться не станет. И если удастся оба совета на такое действие уговорить, помешать им юридически никакой Аахен не в силах.

Так что, возможно, именно такой, его же политикой вызванный маневр, господин Уэмура и пытался теперь упредить, рявкнув на всю планету: «Это моя добыча!»

Господин советник не желает, чтобы его референт продолжал. Он говорит:

- Вы любите интересные задачи, Вадим Арович. Вот вам неплохая задача. Приходите на пир – не голым и не одетым, не с пустыми руками и не без подарочка. Сделайте так, чтобы и гидраты наши были целы, и Тюмень сыта – и сроки не срывались. Да, и Владимир Матвеевич, флегматик наш и оптимист, нужен мне живой и целый. Не сможете сохранить его на месте и в должности, вывозите к нам. Поставлю на бывшие уральские княжества, а то там усилиями некоторых… энтузиастов запустение возникло как от чумы. Можно пятьсот километров в любую сторону пройти, живого упыря не встретив.

Волков чуть поводит плечами:

- И чтобы никто не остался в обиде. Кроме.

И не продолжает.

***

О разговоре с Волковым рассказал Габриэлян. Со всеми впечатлениями. Почти даже извиняющимся тоном рассказал. Потому что он, конечно, любит сложные задачи, но нынешний случай – это уже перебор. Если бы они вели Тюмень с самого начала, то сейчас они бы знали, на что могут опираться, чем располагает противник и почему он, кстати, довольно глубоко пустив корни в местные структуры и довольно давно связав их твердыми деловыми интересами, сейчас ведет себя так, будто перед ним не просто вражеское, а чужое вражеское государство, где нет агентов влияния, нет представителей, нет концов и совершенно неважно, кто победит.

Кстати, заключайся проблема в неподобающем поведении господина Шульца – и том, что город Тюмень его в этом непозволительном хамстве поддержал (на что господин Уэмура, конечно, не мог не ответить), так ограничился бы Левый министр письмом каллиграфическим, как Эрида – яблоком. Должный эффект уже произведен. Все демарши на предмет Крыма и все угрозы сторонним лицам тут уже излишни. Если они все же предприняты – значит, у них есть цель. Например, спровоцировать Аркадия Петровича… на что-нибудь. А JOGMEC – на что-нибудь другое. А есть еще контрагенты Тюмени в Западной Европе, к которым хан тюменский кинется за помощью непременно. Их, конечно, можно перекупить – но зачем эти излишние траты и движения? А есть еще собственные ниппонские компании, которые этот демарш вряд ли приведет к покорности – наоборот, заставит беспокоиться, что следующими жертвами политических свар станут уже они… В общем, если господин Уэмура, выбрал именно эти действия, несмотря на очевидные неудобства и потери – значит, они ему зачем-то нужны и ожидать, что он не посчитал последствия… это нужно быть не просто шлимазлом, а шлимазлом из города Хелома.

Теперь референтуре предстоит как-то вкручиваться в это неведомо что – и то, что Аркадий Петрович предпочитает вот так шутить, а не поручить задачу СБ, тоже ни о чем хорошем не говорит.

Король, прослушав рассказ и посмотрев запись, заключил – вслух и громко – что Аркадий Петрович забавляется, чтобы не сделать чего похуже. Зол наш господин советник, сильно, чрезвычайно и для себя нехарактерно. А что шутит как невесть кто – так он и есть классический царь из еврейской притчи и чувство юмора у него такое же, только лучше.

На самом деле, всем, включая Короля, понятно, что шутка это только на долю процента. Все остальное – сугубый прагматизм. СБ пришлось бы инструктировать точно так же. Им точно так же пришлось бы использовать скальпель, потому что другим оружием задача не решается. А референтура сама себе скальпель, – и отлично мотивирована. Но, что еще важнее, она, во-первых, знает достаточно, чтобы правильно расставлять приоритеты, а во-вторых, располагает достаточным опытом, чтобы понимать: любые очевидные движения посчитаны заранее и, скорее всего, ведут в отличного качества фатальную воронку. Потому что господину Уэмуре, чтоб он выучил идиш и тут же им подавился, почти тысяча лет и в собственных пальцах он не путается.

Последним пакетом сведений, окончательно всех огорчившим, была новость из Службы Рецивилизации, поступившая косвенными путями – но не украденная, а скорее подобранная там, где ее оставили легендарно «невнимательные» и безалаберные хозяева. И получалось по ней, что госпожа Цабар перспективами смуты в Тюмени крайне огорчилась, на господина Уэмуру за грядущую потерю хорошего поставщика крайне обиделась и обиду эту высказала… самому господину Уэмуре, а вовсе не Аахенскому совету. А господин Уэмура, у которого обычно морской воды в шторм не выпросишь сверх положенных отчислений, признал правоту, внял – и подарил Службе две новеньких морских платформы со всем обзаведением и еще много чего, что слишком долго перечислять. В общем, Королю без всяких перевоплощений было ясно, что договорились стороны полюбовно и счастливо – о чем данная утечка всех и уведомляет. Потом госпожа Цабар уже аккуратно и тихо – но недостаточно тихо – связалась с господином Шульцем и сообщила, если кратко, что его всегда будут счастливы видеть в СРц в любом качестве по выбору. Площадок хватит до явления Машиаха.

Господин Уэмура на этот демарш – о котором, несомненно, знал – не сказал и не сделал ничего. Вообще.

То есть, вроде бы оскорбленный и потому выказывающий немилость образец ископаемого – на самом деле к «оскорбителю» совершенно равнодушен и открыто это показывает. Город спросил, что ему делать – так городу и ответили. А господин Шульц не существует в такой мере и степени, что может даже оставаться на приблизительно своей должности – или занять аналогичную где-нибудь еще. Неважен. Свободен.

В общем, Михаил Винницкий по прозвищу Король каждый раз в таких случаях вспоминал за что не любит высоких господ и дополнуночных высоких господ – особенно. С ними никогда не знаешь точно. Вот даже и надел ты его, примерил, просветил, снял, хорошо легло… и все равно не уверен. И кстати, неизвестно еще, украли ли те данные о тендере и норильском предложении или «украли», как они сами давеча из Службы Рецивилизации… Госпожа Норильская тоже такая веселая госпожа, что сама могла на нужное место все положить и тем у конкурента неустройство вызвать. По личной инициативе. Или по приказу мастера. Может, это он реагирует на что-то. Может, у него в чем-то нехватка. Может быть, решает среднесрочные задачи – какие-то накладки внутри самой Техносферы, которые удобнее развести вот так… А возможно – складывает сегмент какой-то плетенки на будущее и сработает он лет через восемьдесят, а мы тут все состариться успеем и даже умереть. По-настоящему старые господа подобные маневры знают, умеют, любят – сами под таким работаем, Аркадий Петрович тот «Харон» лет сто по волоску подбирал, если не все сто пятьдесят. Скорее даже у господина Уэмуры тут все одновременно. И развлекается еще. Не как ребенок с юлой, а как художник со сложным рисунком – вот вы не видите, а здесь в переплетении линий прячется… когда заметите кто, будет поздно.

Габриэлян согласен.

- Долгосрочную пока нащупать не могу, а среднесрочная еще одна просматривается. Тюмень в Сибири – самые сильные нейтралы. В ареале Техносферы, но нейтралы, у них все держится на равноценном обмене. Перестал обмен работать, ну спасибо этому дому, пойдем к другому. А теперь представим себе, что на сибирской карте больше нет Тюмени как фактора.

Карта висит через полкухни со всем своим объемом связей – экономических, политических, родственных. Меньше не получается, человеческое зрение ограничено и если сжать изображение, трое из четверых могут упустить какую-нибудь нитку. Когда кто-то проходит налить себе чаю, карта морщится и изображения на ней временно вступают в невозможные союзы.

Тюменских сильно не любят в Сибири, долгой памятью. Когда цена на медикаменты и хлеб стояла выше неба, тюменцы продавали за половину этой цены. Но только продавали. За сырье, за технологии, за обязательства, за работу. Почти ничего даром. Им бы попытку всех подчинить и всеми править простили бы охотней, чем эту торговлю. Потому и вышла у Аахена затея с блокадой. Свои, сибирские, присоединились тоже. Время прошло, осадок остался – «нет у Тюмени чести, кроме торговой чести». Но зато уж этой чести верили твердо. Свались Тюмень в смуту, исчезнет кластер, через который могли обмениваться все, договариваться все. Не единственный в Сибири, но самый старый и самый прочный. И, скорее всего, за ним повалятся и другие, даже толкать не очень придется. Если изъять Тюмень как фактор – текущее равновесие рухнет. Без переходника те княжества и ханства, что держат руку Техносферы, и те, что держат руку ЕРФ, столкнутся друг с другом в лоб… в течение ближайших пяти-семи лет.

- Война. – говорит Олег. С ним никто не спорит. Война за ресурсы Сибири – и те земли, которые за это время подгребет Служба Рецивилизации. Ради такого выигрыша можно пожертвовать одним городом, даже очень ценным и богатым. – Лунный господин играет в го.

- Демонстративно. – добавляет Кессель.

Потому что это правда. Силу показывает господин Левый министр. То, для чего вам, ничтожным, требуются годы работы, я делаю росчерком пера – и вам нечего мне противопоставить. Тем более, что вы бессильны проникнуть в глубину моих замыслов. «Отчайся и умри», в общем. Аналог «волны» в бюрократическом исполнении.

- Хорошо, – говорит Король, – что мы за всей этой политикой успели сдать хотя бы второй курс.

Поскольку работать с высокими господами и против высоких господ их начинали учить именно на втором. Проблема-то общая. Как хорошо ни готовься, как быстро ни думай, какими ресурсами ни располагай, а перестроенные по определению могут больше. Заведомо. Это как со старыми вездеходами. Мощность и устойчивость определяют ровно одно – как далеко от дороги он завязнет. Поэтому учили не соревноваться на равных, не пытаться брать комбинаторикой, а тем более комбинаторикой долгосрочной – эта сфера заведомо принадлежит высоким господам и чем старше они, тем лучше ею владеют. Учили – решать свои задачи и правильно определять, что для этого нужно.

Да, референтуру поставили на эту проблему, потому что она понимает политический расклад лучше других исполнителей. Но они – именно исполнители. Даже у Габриэляна в данном случае нет своей задачи, помимо задач, поставленных Волковым. А задачи, поставленные Волковым – не разбить невидимые планы противника на сто лет вперед, не обмануть всех обманщиков и не победить с фейерверком на всех интрижных фронтах Солнечной Системы. Просто сохранить козу в виде метанового проекта, капусту в виде тюменских мощностей и – главное – лодку в лице ЕРФ и проекта «Харон» – и не вляпаться во что-то совсем катастрофическое. Судя по шуточкам Аркадия Петровича, во что-то некатастрофическое вляпаться уже можно. Волков просто запомнит, что у его референтуры вот такой предел воздействия. Как говорит Габриэлян, «по состоянию на сейчас».

Король смотрел на Габриэляна и ему было смешно – чужим, пузырьковым смехом – столько лет гнуть и ломать все мыслимые правила, чтобы в непонятной ситуации сделать что? Вернуться к давно покинутой бедной сеньоре Инструкции… и наконец, соблазнить.

По инструкции и дипломатическому здравому смыслу кто-то должен был вести операцию в самой Тюмени, потому что на таких расстояниях и с таким противником как господин Левый министр полагаться только на связь – немыслимо. Кто поедет в Тюмень, определяла та же самая инструкция – потому Король и вспоминал второй курс добрым словом. Надо было – ему, иначе не получалось. Король мог исчезнуть, не вызвав пристального внимания, и проявиться на месте без шума и всплеска, любым числом личностей. Мог, в случае чего, действовать автономно. Мог, при необходимости, представлять Москву – сам-то Михаил Винницкий весит мало, а вот официальный референт-3 при советнике это совсем другое дело. И если кто способен поймать, уловить по уличному шуму, по выражениям лиц, а не по статистике и промышленным трендам, что такого случилось в цветущей Тюмени, что богатый и полезный город вдруг потребовался господину Левому министру именно в качестве руин – то это опять-таки Король.

Где-то внутри еще плавала собственная уверенность: что-то должно быть. Господин Уэмура гордится тем, что все, предавшееся ему, процветает под его рукой. Если он вдруг вычеркнул Тюмень из списков, значит что-то есть. Какой-то оброненный веер.

Первую из тюменских странностей, Король обнаруживает сразу же, на выходе из вокзала, на первом перекрестке, услышав при переключении светофоров щелкающий звук. Вряд ли в Тюмени слепых больше, чем в ЕРФ, где их почти нет. Вряд ли здешней уличной системе сложно транслировать беззвучный сигнал, считываемый личной аппаратурой граждан. Просто звук удобен людям – а мнение перестроенных, которым он неудобен, здесь в расчет не брали. И подражание старшим, ориентацию на них не считали шиком. Доехав до центра и погуляв по нему – а потом по окраинам, невыборочно, буквально, куда транспорт занесет, Король убедился: Тюмень строили люди и для людей. По умолчанию. Никаких дополнительных скоростных режимов – нигде. Никакой возможности отключить стандартные меры безопасности… Если верить аппаратуре – почти никаких архитектурных деталей, украшений, элементов рекламы, рассчитанных только на восприятие высоких господ.

Наверняка, исходно оно просто так сложилось – Тюмень сохранила очень много, гордилась этим и подгоняла новое под сохранное, а сохранное было человеческим… но теперь это был до синевы отшлифованный принцип. Здесь живут люди. Все остальные достаточно сильны, чтобы уступать им дорогу. Еще Король видит, что тюменцы-люди этот принцип не осознают, не замечают. Для себя они, их город ничем не отличаются от прочей Сибири. Везде есть старшие, везде они – та или иная власть… а что статусных чипов, гонки за жизнь и прочего европейского бреда в Тюмени не видать, то его же ни у кого из хотя бы полунормальных стран не видать. Даже в Техносфере нет.

Базовая же, фундаментальная разница местным не видна – и на перестроенного в комбинезоне, проносящегося куда-то по дорожке, выделенной для самокатов и прочих мелких средств передвижения, обращают внимания не больше, чем на ворону… хотя, вообще-то зрелищем этим можно было бы вогнать в инфаркт: высокий господин! в рабочей одежде! на улице! открыто торопится! и при этом уступает дорогу! Вылитое же задание: «найди на картинке 17 невозможных вещей».

Одной из семнадцати станет то, что сейчас день. И бегущий специалист, соответственно, перевалил за возраст эмансипации. А принадлежит – Король бы сам, пожалуй, не опознал бы малознакомого нечеловека в быстром движении, но «третий глаз» помог – ко второму городскому клану, можно сказать, оппозиционному. А главе оного клана, господину Первуше Степану Леонидовичу – двадцать пять, так что сам он по солнышку еще не гуляет. Но это ладно, это в Сибири дела виданные вполне. И младшие сидят порой выше старших, и птенцы выше собственных мастеров – но вот происхождение клана даже в сибирские ворота не лезет.

Потому что, когда умер старый хан, среди черной ночи, скоропостижно, то клан его, конечно, раскололся – что нормально и естественно, уж сколько их упало в эту бездну. А что неестественно и ненормально – это что господин Шульц, власть в городе взяв, ослушников и конкурентов к рукам прибирать не стал. Вернее, силой не стал – добром потом много кто вернулся. А Степан Леонидович не вернулся и вокруг него потихоньку сконденсировались почти все, кто господина Шульца не одобрял, не понимал и не переносил на дух. Ну допустим, тихо не любить – или так же тихо конкурировать. Но нет. Не любили громко. Спорили открыто. В любой проект впивались как комары в неопрысканного грибника: где там у него незащищенное место, где щель в одёжках? Не разбазаривают ли городские деньги? Не упущена ли выгода? Нельзя ли иначе – лучше, дешевле, прочнее?

Нет, понятно, что городские советы, оба-два, этому соцсоревнованию только радовались, но господин-то хан, Владимир Матвеевич, и присные его – они-то как могли такое полное попрание иерархии и этологии вынести на своей территории? Подкусывают, подрывают, претендуют. Отколовшиеся. Младшие. Еще с Техносферой собственные связи завели – открыто вполне, даже демонстративно. У Первуши второй номер не местный, а приймак, птенец самого господина Сато, главы ЦСУ. А уж кому сам господин Сато птенцом приходится, объяснять не надо. В общем, все оно по отдельности любому высокому господину невыносимо же должно быть. Любому, возможно, да… а господин Шульц и его люди и нелюди вообще проблемы не видят – ну отделились, ну не сошлись характерами и политикой не сошлись, но выделенными участками управляют хорошо, хану сахар в нефть не сыплют, лом в колеса не суют, а что дразнятся и придираются – так полезное какое оказалось дело! Сразу в стольких местах КПД повысился – просто удивительно! Раньше нужно было что-то такое завести.

Так что формально в Тюмени грызня как везде в сибирских городах, а по существу – вот, открытый оппонент правящего клана, тот самый подсыл, Мартин Гусев, передвигается по территории этого правящего клана днем, пешком, по улице, без охраны. Не потому, что силу показывает, а потому что – чего бояться? И наоборот – точно так же.

Впору задуматься, может, у них тут просто растет что-нибудь эндемичное и выделяет какой-то транквилизатор для перестроенных… усилитель здравого смысла.

Король кружит по городу, вбирает его как воду, как воздух, ведет первичные переговоры, всасывает тех, с кем разговаривает – и с каждым вдохом осознает: Тюмени все это время безумно, неправдоподобно везло. Не только с местоположением, с медициной, с нефтью, сельским хозяйством, руководством, но, в первую очередь, с тем, что – на фоне прочих странностей – становилась блеклой, неважной, невидимой главная тюменская странность. Тюмень была городом людей. Тюмень фактически управлялась – людьми. Региональными и отраслевыми советами на местах и городским и промышленным – в центре. Да, перестроенные были полезны, удобны, необходимы. Да, чрезвычайные ситуации требовали единоначалия, а государственное устройство ССН и клановое устройство прочих городов Сибири – прокладки, переходника из высоких господ. Из кого-то, кто будет стоять между Тюменью и остальным миром. Да, этологию никто не отменял и долгоживущие высокие господа врастали в то, чем занимались. Но вот исчезни завтра все высокие господа Тюмени, порази их неведомая болезнь, пришиби их всех терактом в одночасье… город очень огорчится, город много потеряет, но не развалится, не собьется с шага, и вообще «не». У королевы-Тюмени нет короля, она в нем не нуждается.

Посреди аахенской системы торчало живое и благополучное доказательство тому, что люди отлично могут управиться с собой сами – и само никому не угрожало в силу анклавной, изоляционистской своей природы, и его никто не воспринимал как угрозу, потому что – за возможным вычетом господина Уэмуры – не понимал, с кем и чем имеет дело.

Это же обстоятельство делало Тюмень сейчас крайне уязвимой. Иммунитета не было у Тюмени. Ни от внутренней смуты, ни от внешнего вмешательства в нее. Никакого. Там, где другие города по десятку раз плавали из рук в руки, там, где по всей прочей Сибири люди и перестроенные знали, как выглядят провокации и как на них реагировать – Тюмень, со всей своей очень неплохой армией и просто отличной внешней разведкой была… беспомощна. Вот застрели кто давешнего бегуна – просто из дробовика, серебряным зарядом, сколько такого оружия в городе на руках? – а неведомо… Застрели, а потом подкинь нужные доказательства кому нужно… что будет? Не получилось с первого раза, повторим, пока не получится… Будь в уравнении одни перестроенные – может быть, как-то разобрались бы… но господин Уэмура, поставив условие про птенца, включил в уравнение и людей.

Фактически повесил перед всеми, кто еще не перестроен, морковку – продержитесь достаточно, чтобы сделать заявку на власть, и после инициации власть станет настоящей. Тыква превратится в карету.

Описав по городу несколько кругов – а вернее, разомкнутых дуг разной сложности, Король вышел в маленький сквер, гордо называвшийся Сквером Сибирских Кошек – где и располагалась штаб-квартира второго клана. Было подозрение, что господин Первуша, выбирая место, соблазнился именно названием. Вообще-то, официально Михаил Менделевич Винницкий привез в Тюмень ответ на просьбу о встрече – а вернее, отказ привез, в свете текущего иррационализма. Да еще и не очень корректный отказ – невесть кто в малых чинах из референтуры, даже референта-1 отправить не удостоили. Официально – так, и понятно, что шаг этот противником предвиден и пользу свою из него господин Уэмура так или иначе намерен извлечь… а вот за шагами неофициальными к хану Шульцу пока обращаться бесполезно. Хан показал себя нечеловеком дельным и трезвым – в очевидную ловушку (отправить Уэмуре кого-то из семьи, чтобы остаться при нем советником) не полез, в панику не впал, резню не начал, ситуацию удерживает, себе пути отхода обеспечил и позаботился о том, чтобы это стало известно – а потом обратился за помощью к тем союзникам, кто более всего заинтересован в сохранении города Тюмени таким, как есть. В общем, позиция прозрачная и здравая, и именно от господина Шульца сюрпризов ждать не приходится – в отличие от его многочисленной семьи, от которой явно приходится, но тут тоже все ясно.

А вот позиция Степана Леонидовича неясна совсем, потому что господин Первуша текущий кризис просто-напросто спровоцировал той самой утечкой данных по тендеру. Так что на него следовало посмотреть внимательно и посмотреть Королю. Потому что господин Первуша, каким там молодым, прямолинейным и невнимательным он ни будь – даже если это правда, а не слои защиты – фактически главный дипломат, торговец и перевозчик своего города и до последнего случая им в этом качестве был доволен даже хан. А уж предполагать, что он недостаточно информирован…

Король своего присутствия в Тюмени не афишировал – а и первого круга по городу сделать не успел, как на «глаз» упало вежливое приглашение… в удобное время и так далее. Потому что пингвин в Антарктиде чихнет, а Ганна Варгола уже докладывает – и никак иначе.

Часом позже Король стоял на ступеньках резиденции Степана Леонидовича и для проветривания мозгов накладывал на то, что видел глазами, картинки из архивов. От прежнего Сквера остались только сами кошки, дополуночные скульптуры, целый ряд резвившихся на гранитных колоннах вызолоченных кошек, и двухэтажный особняк, в котором располагалась резиденция. Все остальное несколько раз изменилось, по мнению Короля – к лучшему. Тюмень была не бедна. Тюмень могла себе позволить снос и застройку еще не обветшавшего жилья.

Глава второго клана, главный тюменский дипломат и логистик, Короля изрядно смутил – про таких варков он слышал, но близко не контактировал, и Королю не понравился. К манерам за час аудиенции Винницкий мог бы и привыкнуть. Ну да, глава второго в городе клана, а выглядит и ведет себя как типичный московский представитель свободной креативной профессии: одет невесть во что, сыплет жаргоном, травит байки, сидит на спинке дивана, хлопает гостя по плечу и сам заваривает ему чай в старомодной колбе с фильтром – это дико, но пережить можно; а вот что за этим душевным и свободным, без гонора и пафоса, нечеловеком видится что-то не очень умное, не очень дальновидное, недостаточно глупое, чтоб нарваться самостоятельно, но ненадежное как трясина – это другое дело. Главное, господин… то есть, не господин, упаси все на свете, а “просто Степан” Первуша не понимал, не напоказ, а искренне, всеми своими перестроенными селезенками, что не так-то. Ну да, мерзкий нрав у господина Уэмуры, ну да, раздразнили шершня и теперь он мстит, но что изменится-то для города? Ничего. Даже для Шульца, раздери его медведь за то что полез и все испортил, ничего не изменится, как правил, так и будет править – только прибыль увеличится. Пусть кого-то из своих отправит в Техносферу, хоть детей, хоть жен, хоть кого, вот и будет хорошо.

Про себя же Просто Степан думал “хренушки вам всем, это будет человек из моего клана”, но, к ужасу Короля, этим его коварство замыслов и ограничивалось.

«Третий глаз» опять ожил и предложил выпить кофе в подвальчике на Республики и Почтамтской.

- Меня уже успели спросить, где так ходят, – говорит давешний бегун Мартин. – Под кого именно маскируетесь. Москва-то город серьезный.

- И где так ходят? – А это Король, между прочим, еще старался быть сдержанным. Дипломатичным. Стереоэффект жилету отключил.

- В Омске, например, – У женщины лицо – как яблочное семечко, и вся она такая же: маленькая, легкая, домашняя, в ямочку, в цветочек, очень-очень милая.

И внутри тоже – тихая, уютная, приятная, аккуратно устроенная. Когда вырастет, станет бабушкой со спицами. Ганна Варгола, русинка с Западной Украины. «Варгола» значит «ссора», а сама Ганна – живое доказательство тому, что «подземку» трогать нельзя. Потому как к шестнадцати годам силой рождественских еще обстоятельств оставалось у талантливой девушки из пораженного в правах региона два пути – в подполье за местью или по подземной железной дороге куда подальше. Родителям хватило ума бежать и денег – оплатить побег. Русинская община Тюмени беженцев со старой родины принимала охотно… и вот, пожалуйста, вместо подрывного явления – полезный член общества. Страшно подумать, на что бы ее таланты использовали в западноукраинском подполье. «Страшно» тут не фигура речи.

- В Омске вы бы сливались с толпой. Михаил Менделевич… – продолжает женщина и ей совсем нетрудно произносить все эти московские отчества, – вас не пытались обмануть. Просто наш патрон очень хорошо видит деньги, связи, интересы и производство. А разумных существ – только инструментально. Как продать им нужное или получить от них нужное.

В переводе «наш патрон ничего не понимает в политике и до сих пор это никому не мешало, потому что ему и не требовалось».

- Мы долго думали, – говорит Мартин, – почему так и почему сейчас. Почему не обратились к тем, кто лоялен, и к тем, кому можно просто приказать.

Сам он – птенец Сато – в числе последних. Он способен бегать по улице пасмурным мартовским днем, но ему можно приказать и он сделает. Кроме того, в этом возрасте его еще можно отобрать у Сато, посадить на «поводок» и превратить в перчатку, марионетку, инструмент. Великий Господин поступал так раньше. Господина Гусева, уроженца Новосибирска со вполне местным отношением к делу, мало радуют обе эти перспективы, но его чувства здесь не имеют значения. Важно только, что это возможно, это просто, это выгодно – но никто даже и не пробовал. Король видит: не пробовал, и Мартин даже чуточку обижен. Самую малость. Господин Уэмура Рэйдзи ясно выразился – в птенцы, а не на поводок.

- Даже сейчас в городе у Великого господина достаточно сторонников, – продолжает Гусев, – больше ста лет сотрудничества – не шутка. При везении и с переворотом справились бы своими силами… и даже советы можно было бы потеснить, если они кого-то так раздражают. Без всех этих писем и игры в царскую невесту.

Очень странно слышать столько настоящего яда от птенца господина Сато, в чьи внутренности в любой момент может заглянуть тот самый господин Сато. Впрочем, Королю тоже случалось искренне говорить многим людям и нелюдям чистую правду.

Королю неожиданно и сильно нравилась Ганна Варгола. С первого взгляда, с первого жеста она откликалась в нем так, что у него аж зубы сводило. Королю не нравилась ситуация и возникал большой вопрос: зачем это все? Зачем мы тут сидим и сплетничаем? Зачем господин Первуша, дипломат и торговец, час поил Короля чаем и кормил баснями и ничего полезного не сказал? Это какая-то стратегия или тут все просто наивные и расслабленные до сказочной степени? Возникало желание действовать не по инструкции и даже не по соображениям вежливости, дипломатии и здравого смысла.

- Ваш Степан вам не доверяет. Считает, что вы в этом раскладе против него, и скорее всего, – Король потянулся, хрустя плечами и кивнул в сторону варка, – что ты собираешься сосватать ее, – кивок в сторону Ганны, – известному господину.

Самое забавное, в его провокации тоже нет ни слова лжи. Степан Первуша действительно опасается своих консильери, действительно сомневается в их лояльности, и думает, что описанный сценарий – реален. В некотором смысле, это большой профессиональный комплимент: такая уверенность, что два чужака вполне способны взять и удержать город.

- Откуда? – спрашивает Мартин и Королю кажется, что он буквально облеплен датчиками.

- Оттуда, – кивает он в сторону сквера и штаб-квартиры. – Не веришь, прими за сказку.

Чудесное выражение, истинно сибирское. Как кошки.

Птенец Сато принимает ответ с легким недоумением. Всем телом и немного лицом выражает – мол, что вы этим пассажем хотели из меня вытряхнуть, какого результата добиться? Я и есть засланец и вселенец, меня и подозревать-то не надо, все по документам проведено… Невозмутимость, в общем, демонстрирует – с меня все, как с того гуся Мартина вода. Мне посторонний невесть кто на ровном месте нахамил – а я ни в одном глазу.

А вот женщина невозмутимость демонстрировать не пытается, потому что и вправду невозмутима, отцентрована и пахнет яблоками, и из этого внутреннего запаха (почти знаешь, прикарпатская «цыганочка» красным боком светит) наклоняет голову и говорит:

- Дело не в том, что ханом должен быть птенец. Дело не в оскорблении, не в Шульце… и не в том, что город вот сейчас посмел возмутиться. Уэмуре Рэйдзи Тюмень не нужна как таковая. Она ему мешает. Нас не присваивают, нас уничтожают. Письмо и предложение – это просто способ.

Король окончательно убеждается – если и можно с кем-то иметь дело из первушинских, то с Ганной Варголой. Теплохладный глава клана и его такой же аморфный, бесстрастный Мартин безнадежны. Их тут собираются скатать в коврик и вынести на свалку истории, а им хоть бы что. Женщина – другое дело. И ведь она им говорила, талдычила она им все то, что только что сказала Королю – он это видит в ее позе, в ее тоне, в его пластике и мимике, – а они от нее отмахивались, болваны. Болото. Как она могла выбрать такого бессмысленного и бесхребетного…

- Вы ему омерзительны, – продолжает он тем же хамским тоном. – С вашими советами, с вашими ханами, которые перед людишками отчитываются и оправдываются. У него большие планы на передел мира и вы там ему отдельно мешаете, но еще его от вас тошнит. Всегда тошнило, просто он не покойный Борис Николаич, чтоб про свои антипатии орать на весь шарик.

Засланец господина Сато не говорит "абсурд" и даже не думает, потому что думает он: зачем им это все сказали и с какой целью. Зато он думает, что напрасно не поверил Ганне. Королю кажется, что вот это особенно плохо: Мартин видит ошибку не в том, что коллегу не послушал, а чужака послушал, а в том, что чужак отыграл очко в битве за симпатии Ганны. Вот шлимазл, а...

Женщина тоже подтверждает мнение о себе. Глядит на Короля внимательно, словно убеждается, что не мерещится он ей.

- Он даже не обязательно станет подбирать остатки. – говорит она.

И не добавляет: а не за ними ли вы приехали?

Король благодарен. Король почти счастлив. Первый человек или нечеловек в Тюмени, который позволил себе поставить вопрос: а что, собственно, он, Михаил Менделевич Винницкий, делает в этом городе, какую повестку двигает?

Но смысла обсуждать – не видит. Не при гусе Мартине. И вовсе не из-за господина Сато, возможно, подглядывающего, хотя и из-за него тоже. В основном, потому, что ни Мартин, ни глава клана не усматривают в нынешнем положении дел угрозы – а разве что обычную возню или даже интересную перспективу. Мартин, например, будет очень рад, если глава клана Степан Первуша в этой интриге убьется с концами. Что может быть хуже чем болото? Болото с планами. Непредсказуемым выбросом метана.

Так что Король прощается и уходит – вряд ли той самой Варголе будет сложно его найти, если он ей вдруг понадобится. А уходя, думает, что и от БорисНиколаича бывает польза – потому что, кажется, консильери Варгола именно сейчас осознала, что господин Уэмура глядит на ее приемную Тюмень не так как Рождественский на ее родную Украину… но для тех, на кого смотрят, разницы никакой. Ни малейшей.

У тюменского хана обхождение с гостем сильно отличалось от недавнего гостеприимства Степана Первуши, но от этого эффект “зловещей долины” был еще ощутимее. Владимир Матвеевич ничего из себя не строил, ни московского вольного художника, ни аахенского бизнес-варка. Был собой и вел себя как всегда с гостями вел. То есть, усадил за щедро накрытый стол, где томленая медвежатина стояла рядом с битыми огурцами, сам ел – не как нормальный варк в его возрасте, по ложечке, только чтоб продегустировать, а как мужчина его телосложения, полтора Габриэляна. Выглядел примерно как господин Рыбак на полигоне, то есть, крайне консервативный пиджак в честь гостя наброшен кое-как прямо на универсальный комбинезон, в котором господину Шульцу явно хорошо. Кормил, поил и разговаривал. По делу, прямо и без экивоков, хотя и не пытал – с чем приехал, чего ждать, что делать. О Первуше и его соратниках плохого не высказал, но с осторожными замечаниями Короля о том, что во втором клане видят не проблемы, а исключительно возможности, согласился, и с тяжким вздохом заметил, что проблемы тут, кажется, видит он один.

Хан, очевидно, искренне сожалел о том, что в городе его любят и свергнуть не пытаются, просто хотят и на уэмурью елку влезть, и штаны не порвать. Хотели бы свергнуть – другое дело. А они помочь хотят. Свяжут, запрут, приговаривая “Вот увидишь, все будет хорошо” и помогут. От чистого сердца.

Что такое супруг или супруга хана? В прежни годы – от хана и ханства зависит: зампотылу, финчасть, хозчасть, выездной суд, комендант крепости, вооруженная рука… в нынешние времена, даже в Тюмени – министерская должность. В крайнем случае – директорская. На других жениться, других брать замуж смысла нет. А что до любви, так обычно именно по любви или по большому расположению. Иначе, опять же, смысла нет – на длинный пробег союз заключается, на много лет: вместе работать, постоянно спиной поворачиваться. Тут друг к другу нужно хорошо относиться, уважать, знать, быть уверенным… доля взаимной опаски тоже требуется.

В общем, сильная сибирская семья – обычно счастливая семья. Несчастную растащат по линиям напряжения, порвут на части.

Мария Ильинична, старшая жена, под семьдесят ей, самый цвет, городское министерство финансов, прекрасная дама, ей бы Варварой зваться – такая коса, такая косая сажень, где ты, медведь, там и я, медведица. Мамонта остановит – хотя не проверял никто, мамонт существо хрупкое, нежное, жалко. С мужем у нее по варковской линии совместимость, так что чужого дядю, тем более Лунного господина, в мастера она не хочет. Речь идет о детях. Оба взрослые, оба специалисты – оптика и химия, оба со временем производственную часть потянут, если очень повезет, а вот управление городом… не скоро. Ну и прекрасно. Даже если начнет ниппонский Левый министр в любой из этих голов излишне хозяйствовать, что у сына, что у дочки – очень много это ему даст, с прибором. И потянет ли еще через континент - тоже вопрос. Он все же бог только по должности, а не по факту. Да и на это приемы есть.

В общем, опасения мужа Мария Ильинична видит, но считает излишними: своя кровь не выдаст, от лишнего отгородим, по линии чести убыток, конечно, и беречься придется, но больше-то ничего не изменится – зато деньги пойдут такие, что на них за тридцать лет можно все бесхозное в Западной Сибири подобрать и себя так поставить, что гори она огнем, эта Техносфера. Только для этого нужно встать и взять. И сделать – сейчас, а то Степка-то Первуша старому хану не только птенец, но родной сестры внук единственный. И сам он, конечно, охламон и младенец, но если захочет кого-то из своих двинуть, то многие ж послушают, потому что семья та же, городу уважение, а править-то все равно советы будут, как раньше… Так что хорошо бы его опередить, а лучше даже, чтобы Степка сам первый прыгнул и на глазах у всего города нарвался.

Говорит она московскому представителю только десятую часть этого – все остальное из нее понемногу слышно, как слышны и соображения, что гостя очень неплохо бы как раз для провокации такой использовать. Чтобы всем ясно было – это и вовсе не мы, это Москва тут свои интриги варить пыталась на нашем молоке. Потому что нехорошо тюменской власти своих тюменских же бить… другое дело – вражеский удар отражать.

Лия Марковна, прекрасная бердслеевская дама – длинные пальцы, длинные волосы, длинные египетские глаза, тоже рада его видеть. Она – местный правопорядок, моложе старшей жены лет на двадцать, по первому образованию психолог, по второму – архитектор, очень толково может поговорить о влиянии городской застройки на социальную ситуацию и, судя по городу, не только поговорить. С мужем как птенец несовместима, своих детей нет и естественным порядком быть не может по причине мужского кариотипа – поэтому о предложении господина Уэмуры думает сама. Страхи мужа понимает куда лучше, и считает, что боится муж недостаточно. Конечно, это не письмо, а бомба, но сопротивление – это смерть. Единственный выход – просто взять и сделать то, что там написано. Буквально. От своего слова Лунный господин отступить не сможет. Да, он будет перекраивать город, да, им придется туго, а ей – особенно, но у Лунного господина много проблем, много противников, за его руками следят… если он получит Тюмень в эти самые руки, он не станет ее изничтожать сразу, не сможет и не захочет, а там ходжа, эмир, ишак… Ведь даже Норильску удается как-то лавировать – а они повязаны куда крепче, чем будет Тюмень. Так что главное сейчас – чтобы единственным, единым кандидатом стал кто-то, кому можно доверять, кто понимает, что происходит, кто удержит город и мир в городе. А не Первуша, который даже не видит проблемы – и не кто-то из этих младенцев из совета, знать не знающих, какой садок с пираньями у нас снаружи.

И конечно, подледным течением – планы на гостя. И в отношении Степы – и, конечно, в отношении Марии Ильиничны, потому что гость – чужак, а в городе и в семье нет места разладу. Хотя разлад есть. Король его ощущает через Лию Марковну. Чего-то важного для себя она при муже не может.

Мнение разнообразных членов совета Винницкий начинает предсказывать еще до первой фразы. Ошибается редко.

К утру Королю уже хочется, чтобы его собеседники реализовали свои замыслы – все одновременно – и полюбовались на результат. Останавливает только то, что приказ у него другой. Ну и еще то, что, кажется, эта реакция подозрительно совпадает с мнением и желаниями господина Уэмуры.

К тому же примерно времени Михаил Винницкий осознает: он до сих пор не стал опорной шестеренкой в одной из комбинаций ровно по одной причине.

Написав письмо и заняв, фактически, позицию божества, которому следует принести должные дары, господин Уэмура отрезал себе все прочие варианты воздействия. Отдай он – разведке ли, сторонникам ли – какой-нибудь бытовой прямой приказ в отношении Тюмени, он потеряет лицо. Пусть только в своих собственных глазах, но этого достаточно. Собственно, он уже вышел из роли, когда пригрозил ЕРФ и собственным газовикам – но это было на другой доске и неправда…

Соответственно, открыто действовать господин Левый министр не хочет, не может и не будет – зато все, кто пожелает приобрести его благосклонность, притащив на блюдечке заказанный город, хотят, могут и будут, и странно, что Король до сих пор ни с кем не столкнулся, и странно, что собеседники его еще не валятся с ног… Тюмень наверняка кишит эмиссарами всех – от Омска до всяких предприимчивых из Западной Европы. И далеко не все из них, на словах стремясь услужить, желают того же на деле. Тот же Норильск, например, не желает – получи господин Уэмура Тюмень в руки целой и невредимой, не видать Норильску новых производств… тут бы непоглощенными остаться. А есть еще те, кто смотрит или посматривает в сторону Москвы – отчасти именно потому, что Москва далеко, а Техносфера близко. Новосибирск, Красноярск, Иркутск… Им и разгром Тюмени невыгоден – а уж переход ее в личное подчинение Лунного господина невыгоден втрое. Они хотят балансировать, а не воевать или подчиняться. И нейтралы. Их перспективы еще более черны. С другой стороны, если вовремя расстаться с нейтралитетом, поднеся одной из сторон правильный подарок… Вся знаменитая тюменская вычислительная техника сходит с ума, высчитывая, какую схему выгоднее играть. Потому что такую комбинаторику с таким количеством переменных никакой варк, то есть перестроенный, не потянет…

Король пишет домой: я тут, кажется, стою в очереди и это очередь Мёбиуса – и получает от Габриэляна полный список очереди с частью уже вычисленных перемещений. Не спрашивает, почему не сказали раньше: ничем не окрашенные впечатления – ценность, а еще теперь вся беседовавшая с ним орава будет ломать голову: он действительно ничего не подозревает или так хорошо притворился?

Переговоры с союзниками и нейтралами – не королевская обязанность, он под прожекторами. Это делается из Москвы. И у Москвы, в кои-то веки, выгодная позиция: мы не пытаемся расширить свою сферу влияния. Мы хотим сохранить торгового партнера и мир в Сибири, а все остальное – внутреннее дело Тюмени, которое Тюмени и решать. Главное – редкий случай, заявленное почти совпадает с действительным. Аркадий Петрович играет в Сибири и с Сибирью ровно потому, что оттуда играют с ним. Империя не снится ему, но изображать какие-то амбиции Волков готов и может: это отличное прикрытие. Его второй номер, господин Рыбак, думает иначе, ему в сладких снах является возможность пользоваться сибирской промышленностью открыто – но промышленность нужна ему вместе с доброй волей, так что он тоже очень осторожен.

Осторожность эта окупается, с Москвой готовы сотрудничать, так что в сводке, присланной Королю – не только сведения, добытые СВР и контактами референтуры, но и данные, собранные союзниками.

Сводку можно почти без изменений вставлять в любую рактивку, такую, под ретро, нуарно-детективного свойства. Ту, где «все врут». Потому что прекраснейшая Мария Ильинична, верная жена, опора города и дома, вовсю крутит политический роман с представителями госпожи Норильской. Госпожа Норильская, путеводная подколодная змея, официально желает положить Тюмень к ногам господина и мастера – и предложила Марии Ильиничне простой маневр: представить Лунному господину ее детей. На выбор. Ведь инициация дело непростое и небыстрое, а те формы, которые практикует господин Уэмура – особенно. Чтобы птенец мог хотя бы формально взять власть в городе, эту власть для него кто-то должен удержать… А так все прекрасно. И муж, господин Шульц, вынужден будет смириться, если его поставить перед фактом – а потом и оценит, когда увидит, что все сработало. И за новой ханшей или ханом встанет не кто-нибудь, а родители… от которых она еще годы и годы будет зависеть. И для города почти ничего не изменится. А что с того госпоже Норильской? Возможность – опять – первой исполнить волю… ну и серьезные преференции в области оптики, конечно, как без этого? Вы выдвинулись на ерфовский и европейский рынок – ну и оставайтесь там, а Техносферу и Сибирь отдайте мне.

Королю не нужны комментарии Кесселя, чтобы понимать – да, кажется, госпожа Норильская и впрямь желает исполнить волю мастера. Ту самую, что он вчера расписывал Мартину и Ганне. Скорее всего, инициируемые просто умрут – и тут начнется свалка. А может быть, в город вернется пустая перчатка, управляемая изнутри… или даже не совсем перчатка – но тогда она не удержит город. Сама простота, с которой получена будет верховная власть, заставит задуматься всех: почему не я… В общем, вариантов много, и каждый из них хуже другого.

А Лия Марковна, правильно и назвали, поскольку существом она – Лия, дщерь Лаванова, хотя внешностью полная Рахиль, договаривается о том же самом – об опережающем прыжке, с… кто бы мог подумать, Степаном Леонидовичем. А Степан Леонидович на момент разговора с Королем вовсе не собирался так решительно продвигать кого-либо из своего клана. Господин Первуша, по старой поговорке – не такой дурак, каким может показаться, когда его как следует узнают. Он провентилировал обстановку в обоих советах и даже какое-то формальное согласие получил на участие в гонке… но понял, что жен с мужьями его и прочих присных в качестве кандидатов всерьез рассматривать не будут. Скорее подумают о том, как их – и его самого – с поля убрать, во избежание смуты. Военная сила у Первуши была, нельзя заниматься транспортом и логистикой и ее не иметь. В Сибири – точно нельзя. Но силы этой не хватило бы даже на переворот… Еще у Первуши имелся племянник Петр, как раз по той линии, по которой сам Первуша приходился родичем хану. Известный в городе человек, по профессии – генетик. И вот это была бы неубиенная кандидатура, если бы не послал Степана Леонидовича племянник Петя нецензурными словами, объяснив, что вертел он это предложение на всем неудобсказуемом, что Левый министр – гнида, каких свет не видывал, как глянешь, так сутки навыворот тошнит, и ты, дядя – гнида, с такими предложениями, хотя, конечно, не такая, потому что не тянешь… и что лучше он к Шульцу в птенцы напросится и конец этому положит – а если дядя еще раз с таким сунется, то настучит на него племянник хану просто открытым текстом…

В общем, в этих обстоятельствах Лию Марковну с ее предложением: представь меня Левому министру как нашу общую кандидатуру и будешь вторым после нас, да так, что все, что твоё – твоё, и чтобы ни один ящик больше мимо тебя не проходил – Первуша слушал внимательно. У него связи, у нее войско – Тем более, что она тоже его родственница, и тоже по линии прежнего хана – просто очень дальняя.

А с разведкой своей волшебной, кажется, не советовался вовсе. С тех пор, как пришло письмо. Во всяком случае, создавалось у наблюдателей такое впечатление.

Дальше – лучше. Председатель городского совета, прошлым вечером вежливо и медленно объяснявший Королю, что «не надо нам никаких перемен и еще прямого ниппонского правления не хватало» – состоял в не менее тесных сношениях с магистратом города Якутска. Якутск - открытый вассал Техносферы, сидел на самой ее границе – а хотел внутрь. Город Тюмень, согласитесь, такой подарок, такое приданое, с которым жениха пустят в любой дом. Кроме того, в силу географического положения и старых производственных же трений якутский магистрат пребывал в родовой вражде с городом Норильском – со всеми вытекающими. А с опорными промышленными компаниями и гражданской администрацией Техносферы пребывал он в сердечном согласии – и имел к тому все основания: даже в самые золотые времена при империи не жили в Якутске и окрестностях так хорошо, как начали в те поры, когда достигло их сияние Озаряющей Небеса. Так что Якутск искренне и честно обещал свести, поддержать – и даже помочь военной силой, если надо, а легитимность у кандидата своя, он фактически один из двух глав государства… А что господину Уэмуре не нравится, что город возглавляют люди – так вот, перестанут же. Будет служебный дух, его собственный птенец.

В производственном совете председатель была умнее, про господина Уэмуру понимала больше… а вот заместитель её, увы, твердо осознавал, что, как он ни будь силен, при нынешнем раскладе председательского места ему не видать еще лет двадцать – а может быть, и вовсе не видать. В общем, сидел он в положении Степана Леонидовича – на своем месте всех устраивал, а выше – зась. Вот на это место к нему и пришли… из самого Владивостока. Уже не городские власти, а тамошний наместник. Как все наместники, птенец самого. Не как все – в немилости. Поскольку зашел в конфликте с коллегой и соседом из Шанхая немного слишком далеко и умудрился показать всему миру, что конкурент на собственном заднем дворе, в собственном море, на собственных морских платформах контрабанду и биологическую угрозу прозевал. Причем – настоящую, не подставную. Скандал вышел громкий, Шанхай пострадал в нем сильно, а Великий господин решил, что о промахах такого масштаба следует тихо докладывать в столицу, а не взрывать мину прямо под соперником – и к наместнику охладел. Не так, как к его коллеге и родичу из Шанхая, но основательно. В общем, заму были обещаны и рекомендации, и силовая поддержка. В принципе, шансы имелись, все зависело от намерений Владивостока – и тут источники пока не могли установить, искренен ли наместник, или, как госпожа Норильская, лишнюю мину под город закладывает.

Дальше шли инструкции – в них Король внес пару интонационных и прочих поправок, поскольку за это время успел почувствовать температуру воды в городе.

И отправился беседовать с господином Шульцем.

В тот же день на очередном заседании советов Владимир Матвеевич встал и очень тихо поинтересовался – кто тут в городе сошел с ума?

Он, Шульц, давеча просил господина Тарыгина о встрече, чтобы келейно обсудить ситуацию с восстановлением Екатеринбурга. Новые границы и все торговые недоумения. Спокойно решить со всеми заинтересованными лицами. И на эту! невинную! просьбу! к нему! из Москвы! присылают представителя с заверениями в совершенном уважении к независимому статусу Тюмени – и очень осторожно интересуются: не может же быть, чтобы господин Шульц пожелал попытаться сменить формат существования города и ввести его в орбиту ЕРФ без консультации с обоими городскими советами – вероятно, это какое-то недоразумение?

Тут оба совета слегка ахнули.

Точно такой же запрос пришел от JOGMEC: насколько, мол, верна, дошедшая до них информация о грядущей передаче активов города компаниям, находящимся в пределах ЕРФ, в обмен на соразмерную долю в уже ерфовских активах… а ведь JOGMEC – давние деловые партнеры.

И если бы только они так думали!

И на стол – то есть на все «глаза» и планшетки – ложится ультиматум господина Уэмуры. Тут оба совета ахнули уже и не слегка – даже те, кто что-то уже слышал, видел, угадывал. Оценили серьезность ультиматума в деньгах и политических потерях. Прикинули последствия для себя, подавились еще раз.

Так что хотелось бы знать, продолжил хан, чьим инициативам обязаны нынешним положением. Не удосужится ли дражайший Степан Леонидович озадачить этим делом свою информационную службу – или это их как раз гениальные идеи? Или все еще хуже – и кто-то здесь не в дурную дезинформацию играет по невесть каким причинам, а действительно писал в Москву и предлагал слияние, ханским именем прикрываясь?

Низкий медвежий рык хана, колебавший пол и стены в большом зале, где размещались оба совета и разнообразные наблюдатели – заседания в Тюмени редко проходили в закрытом режиме – никого не интересовал и воспринимался комариным писком на фоне каллиграфического ультиматума господина Левого министра. Тюмень осознавала то, что уже через пять минут должен был осознать весь цивилизованный мир: господина Левого министра так заело, что он, не имея никаких оснований, кроме варначьего аппетита, другому, равноправному и равносильному владыке отдельной державы, вот такие угрозы пишет. Да еще и на ровном месте, забегая вперед паровоза, потому что мысль об уходе под Москву в Тюмени не обсуждали ни вслух, ни шепотом, ни хан, ни оппоненты, ни члены совета.

Король с Училища был научен хранить нейтральное лицо, но про себя булькал от восхищения. Шульц публично нагло врал редко, настолько редко, что многие думали, что он этого вообще не делает никогда, но когда делал – то делал мастерски. Искренность так и била фонтаном.

В одном хан не врал: под руку ЕРФ он действительно не хотел ни в каком виде. Хотел он сохранения статус кво и за помощь в этом готов был заплатить достаточно дорого, в том числе и из личных ресурсов.

Король чувствует, как взгляды перемещаются на него, скользят по нему. Всем теперь отчасти понятно, что он делал в Тюмени все прошлые сутки, почему встречался с таким… малосовместимым спектром людей и нелюдей, обсуждал странные вещи, провоцировал. Это он срез настроений брал.

Что ж, вчера он слушал – а теперь оба совета ждут, что он скажет.

Сам по себе, Король испытывал бы ужас – он просто офицер безопасности в небольших чинах и что бы он там ни делал за сценой, какие моря ни осушал, какие горы ни двигал, а принимать политические решения такого уровня и даже воплощать политические решения такого уровня на самой сцене – ему не положено. Но Король на то и король, что не бывает сам по себе, а сейчас он – прекрасный мичуринский гибрид Аркадия Петровича Волкова и Федора Федоровича Рыбака, во всем, кроме физиологии. (Потом, в записи даже ему самому покажется, что все краски его поблекли и где-то в глубине проступила тусклая металлическая сосредоточенность.)

Король говорит – легко, обтекаемо, спокойно. Конечно, все здесь знают, что ЕРФ мечтает исправить великие ошибки прошлого. (Чудесное это выражение некогда отковал Борис Николаевич Рождественский, когда начал дразнить Аахен и Техносферу перспективой объединения ЕРФ и Сибири. Редкостно удачная формулировка, понимай как хочешь – то ли, что ошибка – интересно, чья? – отделившая Сибирь от прочей России, была огромной, то ли что в те времена раздел был идеей правильной и великой, но сейчас исчерпал себя, то ли оба вместе, главное – никому не обидно.) Но именно исправить – а не творить новые. Поэтому, когда Европейская Россия и княжества Сибири объединятся – это произойдет по совместному, взаимно выгодному и добровольному решению. А до этого дня Европейская Российская Федерация будет с удовольствием покупать, продавать, заключать союзы – и ее интерес как государства и торгового партнера состоит в том, чтобы ханства и княжества Сибири продолжали существовать в том статусе, в каком хотят. И с той формой правления, какую избрали для себя сами. Согласно основополагающим принципам ССН.

Дальнейшее Король потом объяснял исключительно вмешательством тех самых сил, которые толкали под руку господина Уэмуру. После выступления он в себя не возвращался, так и двинул в кулуары, аккуратно поддерживая в верхних слоях химеру из Волкова и Рыбака, потому что мало ли кто и мало ли о чем мог представителя Москвы спросить – и не хотелось бы ошибиться с ответом. Да и экстренно надевать нужную личину в присутствии посторонних тоже не хотелось – мало ли кто что почувствует.

Надо было вернуться. Тогда он бы хотя бы задумался.

А тут в самом буквальном смысле в кулуарах, в маленькой кофейной рядом с залом заседаний, под омерзительно-желтой портьерой, старинной, со времен империи, его и спросили: мол, а как видят из Москвы те самые сотрудничество и поддержку – да и без недоразумений впредь хотелось бы обойтись…

И ответил Король, а вернее, коктейль из двух перестроенных в нем, что вариантов тут много – а способов обеспечить нормальную связь еще больше. Например, здешние кланы издавна создают прочные и надежные каналы, отдавая способных молодых людей на инициацию в кланы партнеров и соседей… обычно внутри Сибири – и еще в Техносферу. Но почему бы не в ЕРФ?

Потом, совсем потом, Король предположил, что кто-то в нем вспомнил, а кто-то локатором уловил, что нежелание высших варков ЕРФ брать птенцов в Сибири здесь воспринимают… болезненно. “Брезгуют нами”. Господин Уэмура вот не брезговал, и некоторые смотрящие Западной Европы, несмотря на всем известное отношение господина де Сен-Жермена, а ЕРФ – избегала. Имущество принять и в управление вернуть – пожалуйста, торговать – пожалуйста, совместные предприятия учреждать – с удовольствием, а закрепить союз…

Так что из пасти Короля вылетела и по кофейне полетела, как выражались во времена дополуночные, шок-сенсация. Он еще понятия не имел – и нескоро смог оценить – какая крупная и неукротимая.

Собственно, то затишье, которое Михаил Винницкий наблюдал вокруг себя, было тем самым отливом, той мелкой зеркальной водой, тем беззвучием, которые посещают побережье, прежде чем на него обрушится волна с большой буквы.

Первый толчок, совсем неслышный… так, легкий хруст – в небольшом особнячке, принадлежащем господину Шульцу. Король не рассказывал хану о делах его семьи: глупо и невежливо. У – теперь уже точно – союзника есть свои информаторы и если он чего-то в доме не знал, так быстро узнает.

Так и вышло.

Мария свет Ильинична и выступление Короля на совете слышала, и реплику в кулуарах не пропустила, и выводы сделала самые практические: присоединять-то Тюмень в ЕРФ никто не собирался и не собирается, а вот отношения милостью Лунного господина – потеплели. Очень основательно потеплели, если уж им всем открытым текстом говорят: что ж вы, тюменцы, не на ту сторону в птенцы своих отдаете... А перспектива эта куда как интересна, потому что птенец господина Уэмуры может стать… ну тюменским ханом, ну наместником где-нибудь еще – лет этак через пятьдесят-сто, но он всегда останется служебным духом на поводке, перчаткой на руке, вещью Лунного господина – и верность птенца волей-неволей будет принадлежать мастеру, а не родителям и не городу. А вот птенец Волкова – или кого-то из птенцов Волкова – может сделать фактически любую карьеру... в ЕРФ. В Аахене. Где угодно. Так что Мария Ильинична ринулась домой, с семейством те самые перспективы обсудить – только дома, стоило ей зайти в кабинет, родной муж глаза на нее поднял… и взглядом к стене прибил. Забыла уже, что он может. Подержал так, в глаза посмотрел – так, что до самого донышка, как на чужую – и сказал:

- Разведусь я с тобой. И выгоню. И с работы выгоню. Старшая ханша дурой быть не может. Начфин тоже. А в твои годы дурость не проходит уже. Ты с кем связалась?! – вот тут никакие стекла нигде не летели, шепотом говорил, так много страшнее было. – Ты с кем, идиотка, связалась? Ты знаешь, что он птенцу не оставляет ничего? Ты знаешь, что по их правилам тот, кто мастеру представил, второй после мастера – и его желания закон? Она у тебя отступного просила, эта гадина? Она бы нас в порошок стерла, а ей бы только спасибо сказали… Знаешь, сколько бы я после этой инициации прожил, останься я в городе? А ты? А все? Я думаю, кто у меня такая глупая сволочь, что с Норильском сговаривается – а это ты… мало что всех предала и продала – так как глупо-то… за конфетную обертку, меня, детей, всех.

И от того, что не было почти уже гнева, а только горе, стало Марии Ильиничне так тошно, как до того и не было… ну почти.

Этого всего Король не знал, не слышал и не докладывал ему никто, просто явилась ему Мария Ильинична целая и живая, только очень помятая внутри, и такое в ней творилось и варилось, что надень ее на себя – и причины угадать проще простого. Главное, внутренности себе не обварить…

Тем не менее, пришла Мария Ильинична живая, целая и бурлящая новыми коварными планами. Абы кого в ханши не берут, абы кто в старших ханшах до седых волос не доживает.

Король начал потихоньку понимать, что, собственно, натворил, когда ханша попросила его поспособствовать - предложить её отпрысков ерфским господам варкам в птенцы на выбор. Можно любого, можно не самому господину Волкову, да хоть Тарыгину, наказанию небесному, в конце концов, хотя лучше бы куда повыше. Если уж пошла такая пьянка, так что там последний огурец придерживать…

Король увидел шанс уменьшить число претендентов, заложников и факторов риска и отправку ханских детей в ЕРФ организовал немедленно, прямо при ханше, а остальное – уж как Москва решит. Москва, судя по хихиканью Олега, пребывала в восхищении. Аркадий Петрович, услышав новости, пожал плечами – кто обещал, пусть тот и инициирует... чем может. Федор Федорович тоже оказался предсказуем, сказал – шлите всех ко мне, и ясно было, что слать следует во всех смыслах, включая инициацию. Винницкий вычеркнул из возможных комбинаций три персоны, но подумал, что госпожа Норильская вовсе не улетит, грустно щелкая пустым клювом, а натворит еще дел. Как в воду глядел.

Степан Леонидович сложил головоломку примерно так же, как и Мария Ильинична, но выводы сделал совсем иные: уж ему-то ничто не мешает разложить все яйца по разным корзинам – и при этом никого не обидеть. Даже хана. Это от господина Уэмуры поступило одно предложение (зато какое!), а ЕРФ – большая, интересных вариантов там много. Последним соображением он поделился с племянником – чем огорчил того до чрезвычайности. Нет, на мастера из ЕРФ как такового Петр Первуша был согласен и не видел в том ни себе обиды, ни городу вреда, но Николай Павлович Коваленко, глава Здравохраны, на кандидатов моложе шестидесяти сам смотреть не хотел и своим запретил, а клан столько лет ждать не будет. Но наверное, что-то можно присмотреть, время есть, никуда ЕРФ не уплывет теперь, слово сказано, дорога открыта – и Петр Первуша пошел искать варианты, а дядя его о другом задумался. Если никуда ЕРФ не денется – зачем же дражайший хан обоих своих детей (и внуков заодно) в Москву только что отправил вместе со старшей ханшей? Отправлял, конечно, без шума, но от того, что господин Первуша перестал со своей разведкой кое-какие вещи обсуждать, разведка эта хуже работать не стала.

В общем, задумался Степан Леонидович – как это понимать? Заложники? Или есть такое место, что его именно сейчас занять надо? А потом решил – что ему одному задумываться, тем более, что отсутствие Марии Ильиничны не скроешь.

Так что следующее заседание советов началось вне графика, вечером того же дня, и с большого скандала. Потому что у господина Шульца сходу поинтересовались – у нас тут, что, уже ЕРФ настала?

Хан, нужно отдать ему должное, сначала даже не понял, о чем речь. Ну ему председатель производственного совета и объяснила: мол, в свете предыдущих выступлений как еще ваши маневры трактовать? Союз давеча заключили – и сразу детей и жену правителя союзнику отправили, на перспективу, а пока что – в заложники. Как, как это еще прикажете понимать? Союз, кстати, возможно, дело и хорошее – но, как тут вы нам господина Волкова цитировали… «тишком-молчком без консультации»? Что за самоуправство? Без одобрения советов? Лично решили? Это вы в своем клане лично решайте, кого самому инициировать, а кого в ЕРФ или Техносферу посылать – это вопрос общегородской, а не как там кому левая пятка нашептала в процессе почесывания. Кем вы себя считаете?

На это Владимир Матвеевич флегматично ответил, что считает себя мужем и отцом, и смеет надеяться – хорошим. Если кто не сообразил, что его семья после оглашения ультиматума и всего остального – первоочередная мишень для любого провокатора… то он им не доктор, а союзов он никаких не заключал. Пока. И никто никого в птенцы пока что не выбрал. Именно потом что уважают…

- Что уважает Владимир Матвеич, можно уточнить? – восстал со своего консультативного места Степан Леонидович,– Порядки? Процедуру?

Говорил же он, он же предупреждал, просил, а посмотрите, добрые члены советов и граждане Тюмени: сначала втихую от логистиков грузы стали гнать, и половину же – в ту самую ЕРФ, теперь политические решения без советов принимают, а дальше что? Долой самоуправство! Тут вам не Москва!

И тут как резьбу у советов сорвало – то ли все напряжение этих дней рвануло, то ли что-то еще, Королю не вполне понятное, начавшееся до его приезда – но крику стало больше, чем на птичьем базаре.

Заспинные решения! Чужие порядки!

Хан терпеливо слушал, ждал, пока птичий базар выкричится и хоть немного затихнет. Король почти ушами слышал, глазами видел кивки и басовитое “правильно, правильно, молодцы, давайте дальше в том же духе”. Впрочем, открывши рот, он все равно всех перекрыл и заглушил, но спокойно, даже весело.

- Чужие порядки не нравятся? Любые? Или только московские? А ниппонские, значит, нравятся?

Общий шквал возмущения дробится на капли:

- Мы? Да кто тут? Да как вы смеете? Да что за бред?

Король давит в себе фрагмент Габриэляна и с ним обломок стихотворения «Его призвали всеблагие как собеседника на пир…», хотя зрелище и правда высокое, а был бы варком, умер бы, наверное. От эйфории.

Потому что Владимир Матвеевич все эти возмущения ловит – и отбивает, сопровождая каждый мяч информационным пакетом. Кратеньким таким, но внятным. Частью поделилась с союзником референтура. Но, надо честно признаться, небольшой. А часть и для Короля была новостью.

- Вы! Да, вы, уважаемые граждане города. Кто? Да многие. Не буду показывать пальцем. С Владивостоком сговаривались? Сговаривались. Прошу. С Якутском сговаривались? Сговаривались. Пожалуйста. Даже с Омском сговаривались – но, к счастью, не договорились, и на том спасибо. А некоторые считали, что переговоры ведут с Шанхаем… а на самом деле разговаривали с Норильском… Переговоры такие вполне в пределах полномочий совета – и членов совета – но, тишком, говорите, молчком? Без консультаций со специалистами и коллегами? Без одобрения граждан?

Король блаженствовал. Господин Шульц был великим нечеловеком. И настоящим ханом, до мозга костей – даром, что искренне считал себя просто крупным городским собственником.

Владимир Матвеевич не назвал ни одного конкретного имени – ни в советах, ни вокруг. Не бросил тени ни на кого, даже на господина Первушу, хотя казалось бы. Все документы, все записи были вглухую, напрочь отчищены от малейших признаков того, к кому были обращены на тюменской стороне. Король с коллегами прикинул, пока слушал – и получалось, что даже с их ресурсами не очень выйдет восстановить, кто там с кем разговаривал.

Некого было обвинить. Не на кого было наброситься стаей как на предателя – и затеять все-таки свару, которая неизвестно как закончится. Но и хана обозвать клеветником не получалось. Все узнали своё. Все понимали – атаковать не в их интересах. Но главное – не хотелось. Потому что из материалов твердо и внятно вставал образ врага. Особенно, кстати, из якутских – потому что магистрат пришел с добром, переговоры вел честно и даже не думал скрывать вещи, на их взгляд самоочевидные: что выжить тюменцы могут только в качестве подданных, и будет это большой выигрыш, потому что великое дело – стать подданными настоящей, правильной империи, которая всерьез заботится о своих.

Недавняя эйфория – “отдадим кого-нибудь большому ниппонскому пугалу, формально требования исполним, а власти ему не дадим, и как заживем, с такими прибылями неслыханными!..” как по команде “все вдруг” сменилась общегородской паранойей. Съедят, раздробят, уничтожат, выгонят вон. Энергии в паранойю было вложено столько же, сколько раньше в мечты и дележ шкуры неубитого медведя.

И не то, чтобы кой-кому из присутствующих не казалось, что игра стоит свеч. Король видел и слышал – не меньше четверти присутствующих вполне обменяли бы городские порядки на бессмертие и личную власть. Или просто на личную власть. Даже если довеском будет идти господин Уэмура… живут же как-то другие его птенцы и, кажется, не очень жалуются.

Но сейчас все понимают – хан молчит об их делах, потому что ему невыгодна драка. Если увидит, что драки все равно не избежать – заговорит. Так же доказательно. От обезличенных иллюстраций перейдет к оригиналам. Он рискует, но рискует меньше всех, половина его семьи покинула город, за их безопасность теперь отвечает Волков, они уцелеют в любом случае.

Но сейчас все понимают – они уже обвинили Шульца в том, что он пытается превратить Тюмень в ЕРФ. Они не могут сказать теперь: хотим ниппонского хана… их свои же разорвут. В том числе и те, кто сам не прочь. Разорвут, чтобы не стали конкурентами, чтобы не стали первыми. А дальше все пойдет под откос.

Но сейчас все понимают… и Король думает: какое странное зрелище, они действительно, правда, на самом деле понимают. Прямо как свои. Вот вам и главный секрет города Тюмени.

Гражданка председатель встает второй раз. Приносит краткие извинения многоуважаемому Владимиру Матвеичу и констатирует: так жить нельзя. И иначе жить нельзя. Совет может запретить гражданам становиться птенцами разных чужих господ, вести с ними торговлю, вступать в иные соглашения, но зачем? От этого может зависеть благополучие и выживание города. Но это дамоклов меч – который, как выяснилось, над нами может в любой момент подвесить любой достаточно высокий господин из ССН. Нам нужен статут, говорит она. Устав. Хартия. Предохранитель от захвата снаружи - потому что именно это с нами попытались проделать.

- Новый договор Сантаны? – спрашивает кто-то из заводских, далекий от дел юридических.

- Минуточку, – опять встает Степан Первуша. – У нас сейчас вообще ничего основополагающего нет. Мы соглашения о вступлении в ССН и договор Сантаны отправляли подписывать жену старого хана как депутата от городского совета, но тогда оно сгодилось, а сейчас не годится. Нам нужен государствообразующий документ как у остальных.

- Акционерное общество? – спрашивает гражданка председатель производственного совета.

Королю кажется, что он слышит объемный взрыв. Очень интересное было бы явление, и с точки зрения законов ССН – имеющее все права на существование.

- Опасно. – отзывается ей Степан Леонидович, собаку на этом съевший. – Акционерное можно захватить.

- Товарищество, – подсказывает Шульц. – с паями и совместно, но неотчуждаемо, владеющее городским имуществом. А хартию мы сейчас составим, закрепив все, что у нас было…

- А на нее сверху конституцию…

- Город Тюмень в составе всех территорий и общин, признающих себя частью города на сегодняшнее число – является независимым и самоуправляемым сообществом…

- И форму управления менять только референдумом – и по каждому пункту в отдельности…

Король уже не слышит сопротивления. Только азарт. Думает: что я здесь делаю, зачем вообще было сюда ехать, это не задание, это синекура какая-то. Смотрит на обсуждение, которое идет дома. Соглашается: да, господин Шульц не потянул бы и половины без опоры за спиной. Без видимой заинтересованности ЕРФ. Но все равно. Они все уже видят, куда идет дело.

Председатель городского совета, тот самый недавний претендент в новые ханы через Якутск, улыбается как Ленин. И как Ленин, величайший оппортунист, увидевший шанс не просто сменить курс, а сменить его красиво, говорит:

- Господин советник при правительстве Тюмени… – и это второй объемный взрыв, – по-моему, нам пора подавать жалобу.

Король видит: эта мысль догнала многих одновременно, но кто сказал первым, тот сказал первым. Ведь действительно, то положение вещей, которое закрепляет хартия, по существу своему – полная противоположность аахенским порядкам. Ибо Тюмень теперь принадлежит людям Тюмени и только им. Но это по существу. А по форме – полное совпадение. И господин Шульц, официально назначенный Аахеном советник при правительстве города, вправе жаловаться, что его тут пытались сместить явочным порядком… из другого государства. И город вправе жаловаться – на то же самое. Они заявку не подавали, с жалобами не обращались, что это такое?

Совершенно недружественный акт со стороны Техносферы, вы не находите?

Король смотрит на электронную галерею для посетителей – обычно там нет никого, кроме прессы, любителей политики как вида спорта и тех, кого интересуют конкретные решения. Сейчас количество наблюдателей исчисляется десятками тысяч и растет, растет, растет. Историческое событие, город Тюмень осознал себя. Более того, он это свое осознание только что оформил в лучших традициях Западной Европы – самоуправляемая городская община же! Основа основ. И теперь зовет эту самую Западную Европу на помощь. С основательным намеком: вы, когда нас силой присоединяли, обещали нам защиту – в том числе, от захвата. Время пришло.

Еще он думает, что теперь, наверное, господин Уэмура решит, что его противником в этой партии был не Аркадий Петрович, а господин де Сен-Жермен. Габриэлян в его голове – и Габриэлян в канале одновременно комментируют: «С хорошей вероятностью – это так и есть».

«Тогда мне чашечку кофе!» – роняет в канал Король бросает еще один взгляд на творящуюся вокруг историю и думает: закончили. С ума сойти.

Планы у Короля были простые: немного отдохнуть, а рано поутру отбыть в Москву и за счет разницы во времени прибыть на службу чуть позже обычного, выспавшись в самолете в “шкафу”.

Пока он собирался, в особняке Степана Первуши происходило душераздирающее объяснение, во время которого глава второго тюменского клана пытался морально покусать консильери Варголу, а второй консильери сидел в том же кабинете и, образно выражаясь, трескал попкорн за обе щеки.

Дело в том, что перед заседанием советов консильери Варгола предупредила Степана, что хан Шульц знает совершенно все об его маневрах. Это радикально повлияло на избранную Первушей линию поведения на заседании и способствовало его всяческой выгоде… но, когда дело дошло до предъявления улик, Степан понял две вещи: а) именно про него хан основного-то и не знал б) минимум половину информации Шульц получил от Ганны Варголы.

Ганна не отрицала. Да, отдала хану совершенно все, кроме маневров своего хозяина. Да, еще и сказала Шульцу, что разведданными делится по приказу Степана. Да, Степана дезинформировала совершенно намеренно, потому что предположила развитие событий и не хотела, чтоб шефа попросту сожрали в пылу паранойи, с удовольствием прибрав все активы клана в городской бюджет. Нет, благодарности она не ждет, потому что шеф явно не понимает, что тут происходит и куда ветер дует, но вот предметами швыряться и материться на пяти языках все же не обязательно. Нет, никакого предательства она в содеянном не видит и не собирается, потому что Степана Первушу не предавала ни словом ни делом, только спасала и выгораживала.

Шеф орет на консильери как еврейский демон Бегемот: что она – дура неблагодарная! И сам он – дважды дурак, что с такой тупицей связался! И трижды дурак, что ей в этот раз поверил! Шульц вообще ни черта не знал, а у него-то, у Степана, все шансы были в кармане, потому что он сам никуда не лез и позицию выбрал, что надо. За кого она его принимает? Если бы не Ганна… которая даже не курица, не бывает таких тупых кур! Овец таких тупых не бывает! Вот если бы она не слила Шульцу данные, а Степан, как полный кретин – по ее же милости кретин – не подыграл ему с хартией… как раз сегодня всех бы в трубочку свернули и Левому министру поднесли. С бантиком. А теперь что? Так и подбирать крошки? Потому что собственная разведка сдала и обманула? Да на кого она, Ганна, вообще работает, за кого она играет?

«За независимую Тюмень», спокойней пустыни отвечает Ганна, и тут в кабинете отверзаются хляби и небеса проливаются бранью, а Мартин продолжает очень внимательно доводить ногти алмазной пилочкой и Ганне Варголе прекрасно видно, что коллега примеривается не к ней, а к голове их общего начальства. В этой обстановке у него есть хороший шанс успеть.

Ганна за спиной показала ему кулак и ответила, что играет за него, за Степана Первушу, потому что только в стабильной Тюмени, стоящей на прежних принципах, у него есть шанс выжить и богатеть дальше. При любом ставленнике Уэмуры, будь это даже Петр, если его чудом удастся уговорить, Первуше и его клану вообще ловить нечего и негде, и жить останется не годы – месяцы. Это с Шульцем сторонникам и креатурам Левого министра еще придется пободаться за ханскую кошму, а вот часы Степана будут сочтены в тот момент, когда первая капля крови господина Уэмуры окажется в жилах тюменского кандидата. А если бы не история с хартией, то Степана бы уже из зала собраний вынесли частями. Теперь же он в глазах хана – разумное доверенное лицо… до следующего помрачения, как минимум.

- Курица… – выдыхает Первуша и даже сбивается, что для варка несвойственно. Получается у него что-то вроде «кукрица». – Да тут на одном транспорте любой новичок шею сломает… Где вся сетка, где сведения – у меня в голове! Не тянут без меня, сами позвали, сами знают – на кого еще опереться… а ты!

Тут первый консильери не выдерживает и хохочет. Громко. Ганна сказала «нет», сливаться с пейзажем нет причины, что ж не посмеяться… Шеф, конечно, не полный дурак, но все-таки коренной тюменец. Да в любой нужник они спустят его связи и логистику его – за право раздербанить его хозяйство. Прибыль сейчас, а связи новые нарастут.

- Заткнись, сволочь! – орет Степан и вкладывается в крик так, что Мартина вжимает в мебель. – Вы тут… я знал. Кретины! Сами хотели, мне гадили. Догадились… Предатели… но кретины же. Я с Лией договаривался, понимаете, с Лией, идиоты. Инициировали бы – её. У меня торговля, у нее – милиция. Даром ей моё не нужно. А я – нужен. Был…

Ганна Варгола смотрит на Степана Леонидовича Первушу, начальника, отчасти – благодетеля, главу клана. Моргает, как будто не она глаза открыла и закрыла, а реальность вокруг дернулась перебросила свои атомы в новое положение – и прежней уже нет. И Ганны в кабинете нет – только воздух озадаченно занимает опустевшее место да где-то дальше по коридору со щелканьем расхлопывается дверь.

Ганна Варгола летит вниз и наружу, попутно вызывая волковского представителя, Менделевича этого, и не зная еще, что Король как раз движется ей навстречу по Скверу Сибирских Кошек с букетом огромных отливающих в синеву «снежных шаров», уместно пахнущих мартовским снегом – страшные вещи тюменцы делают с калиной… Этого не фиксирует пока никакая запись.

За ее спиной там, в доме, Мартин говорит:

- Лия Марковна договорилась о представлении с госпожой Норильской. От вас ей нужно было только, чтобы вы ее Шульцу не сдали, ну и сами не искали иного кандидата.

И в голосе консильери-один слышно что-то такое, что услышь его консильери-два, вернулась бы, пожалуй.

- Да Норильская же с Мари договаривалась!

- Она со всеми, – говорит Мартин, – договаривалась. Вы, видимо, сводку не читали. Прямо или через посредников. Чтобы ни одного не упустить. Со всеми, кроме вас. Потому что вы – идиот.

Далее в доме на площади состоялась драка, которую Король, разумеется, лично не видел, но по рассказу Ганны и личным впечатлениям вполне реконструировал: впавший в амок Степан бросился на провокатора, и, будучи много злее и энергичнее, птенца господина Сато убил. В лучших сибирских традициях, без всяких там вызовов и дуэлей.

Стоит отметить, что линия поведения Мартина была хоть и ошибочной, но вполне продуманной: клан Степана Первуши состоял в основном из молодежи, самых младших птенцов старого хана, связей мастер-птенец со Степаном ни у кого не было, а недовольство им в качестве главы клана вызревало несколько лет. Так что ставленник ЦСУ замыслил переворот, и мог бы во всем преуспеть, если бы верно оценил силу ярости противника. Мог бы, но – не смог, и с тем сошел со сцены.

Романтическая встреча оказала бы честь любой игровой драме: прекрасная женщина – яблоня и яблоко – слепо (глаза ее заняты сбором и снятием данных, отдачей распоряжений) летит через сквер навстречу высокому, рыжему, угловатому, он подхватывает ее с коротким «Знаю, передано», и они вдвоем, в три его шага, выносятся за границу пешеходной зоны, туда, где уже – секунду назад – причалил транспорт. Букет, отброшенный тем же движением, застревает на одной из скульптур, давших имя скверу, порождая новую композицию – металлическая кошка тянется к огромному, нежному сине-белому шару, но никак, увы, не может достать.

***

Щелк.

Ночь падает как в Африке – одеялом сверху, вот только стоял прозрачный, еще не протаявший весенний день, а вот уже темно и дневных птиц не слышно. Тюмень не любит светового загрязнения – проще корректировать стекла и зрение, чем освещать улицы, так что вне круглосуточных зон ее кварталы черны, а небо не отливает городским розовым.

И черной-черной ночью по черным-черным улицам крутится (сейчас) синяя машина с двумя пассажирами. Мужчина и женщина сидят рядом, не глядят друг на друга – и даже, когда смотрят, не видят ни соседа, ни ночи, ни золотистых полос разметки…

Ганну Варголу подвела Тюмень. Теплая безопасная Тюмень, где раздражительному главе клана, заподозрившему своих консильери в намерении обойти его на повороте, даже не пришло в голову устранять их. И не потому, что Ганна наверняка обзавелась «мертвой рукой», а Мартин приходился птенцом господину Сато, просто убийство в списке реакций стояло… сотым. Или тысячным. Или не стояло вообще. Глупость, разбазаривание, замашки диких племен. Даже чужаков убивать не всегда стоит, а уж своих-то.

Среди своих заговоры строили – переговорами. Заговоры рушили – разглашением информации о них. Предложи более выгодный вариант, или более дешевый, как господин Шульц давеча, и половина противников уже вся твоя.

«Свои» – это граница. Предел. Возможность не бояться огромного множества вещей. Потому что не придет в голову. Ганна Варгола слишком долго жила внутри Тюмени, как рак-отшельник в раковине. И слишком долго смотрела из Тюмени вовне. Она привыкла, что за спиной чисто, надежно, безопасно.

Ганна знала, что шеф предложил кого-то Лунному господину в качестве кандидата. Эти сведения она получила из Токио. Ганна знала, что шеф встречался с Лией Марковной – и что он давал ей доступ туда, куда милиции обычно хода не было, а вот тем, кто занимается связью и транспортом – был. Но не сделала выводов. Что странного в том, что хозяйка МВД берет под охрану коммуникации города накануне возможной войны? Что странного в том, что Степан Леонидович делится с ней – ему развал в городе не нужен, а Лия Марковна еще когда начала подбивать к нему клинья, чтобы он попозже взял ее в птенцы и тем протянул мост, объединяющий оба клана. Шульц, кстати, против, потому что боялся, что Первуша Лию Марковну может не вытянуть, потерять – по молодости, неопытности и недостатку характера. Только по этой причине был... Ганна только сейчас подумала, что это могло что-то значить. Не смотрела она вовнутрь Тюмени больше строго необходимого. Размах строго необходимого и страдания от его неполноты что-то Королю напоминали. Точнее, кого-то.

Ганна знала, что Лия Марковна пытается вести дела с Норильском – эти сведения пришли из Норильска – и не сделала очевидных выводов. Считала, что та, как и Мария Ильинична, просто неверно оценивает расклад. Меньше, кстати, ошибается, чем старшая ханша – за Марией Ильиничной не было собственной вооруженной силы…

А вот когда Степан Леонидович рявкнул, что его кандидатом была Лия, все встало на место, с хрустом и доворотом. Потому что Лия Марковна, как начальство той самой силы, имела право взять на себя чрезвычайные полномочия. В случае чрезвычайного же происшествия… достаточно большого. И в отсутствие хана. В Тюмени. Или в живых.

«Свои» – это граница. Подсидеть мужа, обойти мужа, встать вровень с ним – представимо. Допустимо. Лия Марковна собиралась мужа убить или рассматривала этот вариант в качестве одного из возможных. А сейчас она считает, что Первуша ее предал. Что он приказал Ганне открыть кингстоны и слить Шульцу все. Включая те ее действия, которые были известны Степану Первуше. Так что хан, разобравшись с первым слоем опасностей, посидит над этой информацией, подумает и сделает выводы.

Лие Марковне никак нельзя допускать, чтобы он успел.

***

Щелк.

Потом Король не мог рассоединить, что ему рассказала Ганна, что он понял сам, а что прочел, потому что в какой-то момент потерял и зрение, и слух, и чувство времени. Он проваливался по спирали и это было хуже, чем примерять старого варка, и это было как вернуться домой, потому что у нее, у Ганны, тоже был Большой Игрок, память о том, как приходят и делают мир плоским, давно сделали… Тот, кто двигает камешки по плоскости, а камешки перемещаются, толкая другие предметы, ой не свети месяц. Не свети на Буковину, не увидишь ничего хорошего.

И волна, волна воздуха и огня шла навстречу, возвращая Королю тело, а миру объем. Я говорю: здесь так не будет. Не будет так, как там, в прошлом. Где нельзя жить, потому что если там жить, их надо просто убить всех… Не только захватчиков и тех, кто им служит, а вообще всех, потому что не свети месяц, не смотри, не чужаки тебя предадут, не чужаки убьют.

Вслух Ганна говорит совсем другое. Снаружи город летит мимо.

- Она не может убить хана открыто. Уже поняла, что Уэмура не поддержит силой. Его устраивает смута. Поэтому не может. Она будет играть сценарий, по которому она – законная власть. Серьезный теракт, гибель хана, чрезвычайная ситуация. Одним из виновников, наверное, назовут Аахен. Чтобы не было желания полагаться на их законы и правила. Или кто-то из здешних… не знаю. Но из того, к чему они получили доступ в последние дни, мест, где можно что-то всерьез быстро устроить – три… Тех, о которых я знаю. Сколько у вас людей в городе?

- Никого. Не хотели испортить дипломатию. Что-то будет… когда долетит. – отзывается тонущий Король.

Не самая вежливая и точно не самая разумная мера – тайком втаскивать войска в город, с которым хочешь сохранить хорошие отношения. Поэтому силовая группа, созданная на случай, если вежливостью все же придется пренебречь, сидит – то есть сидела – в полной готовности в тихом месте под Екатеринбургом. Теперь ей нужно время. Не очень много, но нужно.

Его раздражение – это раздражение консильери Варголы. Нет города в Сибири, где она не могла бы поднять по свистку… не очень много, но очень надежно. Ни одного. Кроме Тюмени. Консильери Варгола не заводила себе личной гвардии. Теперь она не знает, кто будет исполнять ее приказы, кто приказы Степана Леонидовича, а кто просто примется ломить на свое усмотрение за ближайшей крупной рыбой…

Много можно было бы поднять именем Шульца, но хан не отзывается. Хана не видят ничьи «глаза». Его нет в тех городским системах, куда референтуре и группе поддержки удалось вломиться – что не показатель, в Тюмени хорошие системы и, поскольку исходная задача была «войти незаметно и ни с кем не поссориться», специалисты из СВР, ни Олег не успели продвинуться далеко. Но он жив. Первое, что сделали двое в машине – повесили наблюдение за младшими птенцами хана. Никаких признаков обвала. Шульц жив. Пока.

Отыскать бы, сдать ему всю информацию – и нашли бы они куда деть замечательную бархатную темноту, а не крутились бы по городу, меняя машины, в лучших, опять же, традициях «нуара»… Не ухаживание, а буквально по Габриэляну «бурный романчик между женатым начальником главка и замужним технологом на фоне кипящего металла и недовыполнения плана по литью».

Поднимать личную гвардию хана не стоило по очевидной причине: любой там мог сдать их Лие.

С другой стороны, если бы хан оказался на месте, а Ганна могла доверять своим людям, так зачем бы ей Король со всеми его букетами? Категорически не до него было бы консильери Варголе, меняющей место работы и клан…

Лия Марковна, кстати, не отзывалась тоже. К ней стучались из Екатеринбурга – спрашивали, где хан. Еще искали городские службы – трудно ли Королю организовать пару маленьких диверсий? Но отзывалась им не Лия Марковна, обычно склонная входить в любую мелочь, а заместители, секретари и автоматические системы. Начальница? Спит она – при полном радиомолчании, как того требуют санитарные нормы. Ночь у нее, нерабочая.

В действительности – наверняка невидима и свободна…

***

- Нефтехимический и его капсульные пневмопроводы – практически исключено. – говорит Ганна. – Там почти наверняка есть что-то, но это на крайний случай.

Король кивает. Последствия для города, если развернуть аварию до формата настоящего ЧП – непредсказуемы, особенно ночью. Лие Марковне еще этим городом потом управлять.

- Так что три. Тюмсплавы, стеклолитейные цеха ТюмОптики, терминал.

- Техника будет. – говорит Король.

В Тюмень трудно протащить своих птиц, насекомых и прочие летающие глаза и руки, но если не ставить секретность во главу угла – то можно. Но тоже не мгновенно.

Пока что они разбили город на квадраты и устанавливают, кто где и с чем.

Конкурирующие председатели не заметили отсутствия хана. Они бы тунгусский метеорит пропустили – срочно и взахлеб пишут хартию и пакет документов к ней, нужно успеть к голосованию. Сейчас они – часть того часового механизма, который тикает в затылок Лие Марковне: утром город проголосует – и тут уже убивай хана, не убивай, а сменить форму правления можно будет только чужой военной силой.

“Утром”, кстати, значит, что большая часть городских перестроенных ни в чем участвовать не сможет.

- Асоциальные у вас порядки. – говорит Король.

- Прекрасные у нас порядки. – говорит Ганна, имея в виду то же самое.

Председатели могли бы помочь. Какая вышла бы картина… объявляет Лия Марковна Шульц режим чрезвычайного положения, берет власть – а тут советы ее просто увольняют. Имеют право, Лия Марковна не сотрудница личного аппарата хана, а муниципальная служащая.

Но – нельзя. Сейчас милиция, пожарные и прочие структуры Тюмени подчиняются Лие Марковне по закону. А вот если ее уволят посреди ЧП, то, в отсутствие хана, люди и нелюди начнут выбирать, кому они лояльны. Раскол. Конфликт, в который немедленно включатся все те, кому не понравилась идея хартии. Та самая война, которую заказывал господин Уэмура. Госпоже Норильской тоже понравится.

Нельзя. Нужно тихо найти Шульца, тихо взять его блудную жену, вернуть на место в упакованном виде и притвориться, что ночью ничего не было. Не было и быть не могло. Точно жанр – «производственный нуар», никуда не денешься.

Шипучая, имбирная смешинка азарта в глазах у Ганны Варголы – как у главного любителя традиционного нуара в окружении Короля. Внутри они наполовину похожи, на другую – ничего общего.

***

Щелк.

В «третьем глазу» – внезапная красная точка: в списке входящих прорезался Равиль Етигаров. Тот самый зампред производственного совета, что крутил шашни, для разнообразия, с самим Владивостоком. Дельный, то есть, человек, со стратегическим мышлением, со связями. Одна из причин, по которым Шульц не скормил Етигарова его собственному начальству.

Звонит Королю. Московскому представителю.

И говорит:

- На стеклолитейном месяц назад учения были, авария в подвальных этажах, полная эвакуация, полное молчание. Люди из МВД. Господина Шульца нигде нет и он не отзывается. Лия Шульц не отзывается. В приемной стеклолитейки сейчас вместо дежурного – бот. В центре управления – тоже. Ночная смена вместо процесса в реальном времени видит эмулятор. – и добавляет, – Лия Марковна ведет дела с Норильском не меньше года.

В переводе: вы ЕРФ, вы заинтересованы в том, чтобы ТюмОптика была цела и гнала ваши заказы, вы заинтересованы в том, чтобы Шульц был цел – или чтобы на его месте сидел кто-то такой же, кто не отрежет вас от поставок… так давайте спасать вашего саблезубого тигра. Тихо.

Умный человек, беззвучно говорит ночная улица. Тоже хочет тихо.

Олег в канале подтверждает – была тревога, были люди Лии Марковны, их и Варгола заметила, и, да, ни по одному номеру до живых людей не докличешься. Для ночной смены на стеклолитейном – возможно, там вообще у завода «сухой закон» в смысле информации, но в сочетании со всем остальным – тревога, тревога, тревога.

Что нужно Етигарову? Помощь и защита. Его начальница искренне радеет о городе и не менее искренне мстительна. Попытка сдать Тюмень Сопроцветанию через ее голову, а возможно и через ее труп – не то, что она сможет простить. Он боится. Ему нужна жизнь – и что-то еще, кроме жизни.

Король разглядывает очень красивого человека в одной из фасеток «третьего глаза» – мимических морщин у собеседника в его шестьдесят даже меньше, чем у Габриэляна. Зампред производственного совета не подражает старшим. Тут другое. В Сибири в перестроенные обычно идут ради силы, ради пользы клана, ради карьеры, ради связей и власти. За бессмертием не идут – даже дети знают, что его там нет. В Сибири редко кто переваливает за полвека. Хан Тюменский – один из старейшин по местному счету. Равиль Етигаров – и тут анализ медицинских данных полностью стыкуется с экспресс-анализом самого Короля – просто не желает уступать времени. Не хочет стариться. Давно донимает медиков – что за комиссия: лечиться, менять орган за органом, ставить депо, подгонять собственную кожу… почему нельзя раз и навсегда застопорить этот процесс? Королю интересно, на какой стадии хваленая тюменская медицина послала его искать «свет мой, зеркальце» в другом месте.

- ЕРФ – большая страна. – говорит объект. – Там наверняка нетрудно будет найти совместимого со мной мастера.

«Дайте мне мою мечту и я буду вашим до корней рептильного мозга».

«Отвлекающий маневр», зудит штатная паранойя в голове Короля.

«Чтобы это было отвлекающим маневром, – сообщает Габриэлян в канале, – противник должен знать, что есть кого и от чего отвлекать».

Это возможно, но сомнительно. Но возможно – Король на чужой территории.

Король прикидывает, сколько еще будет добираться подмога и когда в город просочится техника. Он не любит риск – по профессии и от природы. Ни один живой налетчик не любит. Король предпочел бы действовать с прикрытием за спиной. Но сейчас, пока хан жив и никто еще не натворил ничего необратимого, есть шанс развернуть расклад обратно. Почти как было. В конце концов, во-первых, у него есть приказ, во-вторых, если что, группа найдет их быстро и очень надежно, а в-третьих он не хочет ждать – и дарить Большому Игроку лишние шансы. Две трети этого нежелания принадлежат женщине рядом с ним… но и прекрасно же. Свети, месяц.

– Можно попробовать. – констатирует он.

***

Щелк.

Теплый почти солнечный верхний свет – верный признак того, что находишься под землей. Коридор. Переход. Коридор. В конце – тамбур, ведущий в цех.

Паранойя ошиблась приставками, думает Король. Не отвлекающий маневр. Завлекающий. И не маневр. Короля можно обмануть – но он почти уверен: при разговоре Етигаров не лгал и, встречая их у завода, тоже не лгал. Перевербовали его очень быстро, но позже. За то недолгое время, что их проводник искал старую, с двадцатого века еще здесь проложенную кабельную телефонную линию. Основательно защищенную – на случай ядерной войны. Она должна была работать, вся прочая связь, кроме той, что соединяла вживленную аппаратуру внутри организма, сдохла при проходе через периметр.

Хорошо, что они с Ганной успели срастить «третьи глаза» еще в машине. Тоже на случай… ядерной войны. От таких сращений – когда оба «глаза» считают себя одним аппаратом, смонтированном на одном человеке, обычно не принимают мер, потому что кто же так делает – это хуже, чем подключить постороннего к собственной печени. Печень хоть информацию не сдаст. «Как честная женщина, Варгола после такого просто обязана хотя бы сходить поужинать».

Примерно это думал Король, когда на них вывернуло три боевых дрона. С трех разных направлений. Уважают.

Противник знал, кто их ищет. У противника тоже цейтнот, но он знал, кто ищет и зачем. Потому что, судя по развитию событий, Мартин мертв – а Степан Леонидович кинулся к союзнице, не успев даже привести себя в порядок. Им было просто, потому что Король с Ганной встречались открыто и наверняка попали на все камеры сквера.

Дальше они шли под прицелом и не в том направлении, в каком собирались. На каждом шагу и повороте Королю казалось, что рядом с ним не Габриэлян, нет, но какая-то его важная часть. Только снаружи, сама по себе… и с яблоками.

Тамбур открывается не в аппаратную, как предполагал Винницкий, а в сам стеклоплавильный. Индустриальный пейзаж, думает он, классика жанра.

Король не пишет Варголе «техника уже в городе», потому что Ганна умеет считать не хуже его самого. Лучше. И знает, что птицы и насекомые уже не просто в Тюмени, а, скорее всего, еще и где-то поблизости.

Что само по себе не помогло бы. Искать их тут можно до угасания солнца. Глушилка превосходная – никакой маячок не пробьется никуда. Корпус перестраивали двадцать семь раз и теперь в нем отличный лабиринт, Маймонид ногу сломит. Тепловых помех, с учетом процессов литья и обработки – более чем достаточно, шумовые поглотители работают на всю заводскую мощь, а санитарная система реагирует на любые посторонние возмущения, включая сильные запахи, так что быть любому традиционному запаховому маркеру беспощадно смыту.

Только на Короле маркеров нет. Он сам – один большой маркер. С самого приезда в Тюмень он пахнет как трое разных людей одновременно и при этом как один человек. С учетом того, что в группе поддержки – двое ищеек из «Омеги», а среди техники – омеговский же «нос» с обонянием как у бабочки-павлиньего глаза, свои могут взять и удержать его след километров с десяти, а у чужих эта комбинация не вызовет ничего, кроме недоумения и головной боли. Демаскировки никакой, а маршрут, в случае чего, отследить и предъявить можно: где был, а где не было, и найти пропажу даже по чисто вымытым заводским коридорам. Радушные хозяева не ждали? Так какой же гость ходит… в гости без сюрпризов?

Но о сюрпризах положено молчать. Хватит и того, что часть оружия у Короля забрали под прицелом дрона. Ровно ту часть, о которой знал Етигаров – обсудили перед входом. Так что Король сообщает Лии Марковне, явно готовящейся героически спасать завод от диверсантов:

- Вы с ума сошли. Я – представитель Волкова. Безоружный, мирный и неприкосновенный. Ищу вашего хана по личному поручению шефа. – "Никого не трогаю, починяю примус" Король не говорит, этого плагиата Олег ему не простил бы никогда. – Я сюда, можно сказать, со свидания сорвался – а вы мне дронами угрожаете.

- Сначала у вас было свидание, – радостно соглашается Лия Марковна. – А потом вы пришли сюда и убили нашего хана по личному поручению Волкова.

Король очень внимательно смотрит на вторую ханшу и спрашивает:

- Женщина, вы дура?

Для этого времени и места – триумф дипломатии.

Красавица и умница Лия Марковна улыбается высокомерно и нервно, и все подозрения Короля подкрепляются. Хан еще жив, но скорее всего надежно обезврежен, сил у ханши мало, возможно, дроны охраны да пара помощников, не считая Равиля, и она чует, что загнала себя в тупик. Паникует, как бы не хорохорилась. Очень невыгодный расклад. А ей в нем надо провернуть инсценировку убийства мужа чужаком. Может не хватить рук, даже механических.

- Меня писали весь день до самой этой проходной. Процедура, – говорит он. – И если я не выйду отсюда через пару часов живым и достаточно здоровым, чтобы отключить завещание, будет плохо. А пока еще есть шанс сделать вид, что мы тут просто играли в подвижные игры.

Запись – стандартная процедура, и в СБ, и в референтуре, да, собственно, везде. Настолько вбита в подкорку, что, отправляясь покупать букет, Король ничего не отключал.

- После ультиматума, – пожимает плечами Лия Марковна, – кто поверит вашим логам?

Он слышит, что отвечает она не ему. Отвечает тем, кто здесь и кому-то еще на связи. Знакомит с новой официальной версией: ЕРФ распахнула пасть на Тюмень, господин Уэмура их предупредил – и Москва сделала вид, что ничего такого в виду не имела, но от планов не отказалась. Дезинформацию гнали, хана запугивали и вводили в заблуждение. А когда поняли, что Шульц от этого запугивания разве что в независимость крепче вцепился, так пошли на убийство, с целью вызвать смуту и толкнуть советы к тому, чтобы просить защиты. И если бы не героические Степан Леонидович с Лией Марковной…

Хан где-то здесь. В упакованном состоянии. Поэтому стеклолитейный. Перестроенного трудно убить, а перестроенного, у которого есть птенцы, невозможно убить незаметно. Но если экранировать, притащить сюда, а потом устроить грамотный взрыв, то кровная родня уловит момент смерти и, возможно, причину. Огонь или расплавленное стекло. Сам взрыв можно свалить на кого удобно.

В открытом столкновении с ханом Лию Марковну не поддержал бы почти никто. Даже ее собственные ведомства. Здесь и сейчас с ней только те, в ком она уверена целиком – и техника. А дальше она станет играть законную власть. Поверят ее игре те, кто захочет, не более. Но захотят многие: все, кто был против хартии, все, кто увидит свой шанс, все, кто сочтет, что любая определенность лучше смуты – и все, кто отрезал себе путь назад. Как гражданин Етигаров, которому и правда нужна была инициация - и, кажется, срочно…

На Ганну второй человек в производственном совете глядит с опаской и стыдом. Держится рядом. Хочет быть уверен, что Лия Марковна убьет их – и отрежет себе путь назад. Хочет быть уверен, что пленники отсюда не выйдут и никому его историю не расскажут. А что там была за история? Встретил на пути к телефонной трубке Лию с дроном, наверное, и получил предложение вожделенного бессмертия. Не от Уэмуры, зачем так высоко и далеко ходить. От Степана.

«Дурак», хором думают Варгола и Винницкий. Он слышит ее в голове без всякого «третьего глаза», летним яблочным шелестом.

Еще он ощущает удар. Вернее, серию толчков, отдающихся через перекрытия. Звука нет – двери закрыты, поглотители работают. Но это очень прочное промышленное здание. Если Король вообще что-то почувствовал, значит, грохнуло основательно. Возможно, группа поддержки. Возможно, явились любопытствующие или хозяева. Возможно, рванул оставленный без контроллеров процесс. Один из дронов отделяется от стены и вылетает в тамбур. Королю обидно: вот что бы противнику стоило поступить как в кино. Разделиться. Хотя бы заспорить, что это было и тем увлечься и отвлечься. Скучная штука – профессионализм.

Король говорит:

- С момента прибытия я фиксацию не выключал. Так что поверят. У коллеги Варголы последняя неделя тоже записана подряд. Если вы сейчас предотвратите аварию, мы просто уйдем – мое начальство заинтересовано в поставках и не заинтересовано в скандале. Решайте с ханом, как можете. Если нет – советы увидят всё. И не только они. И не только сегодняшнее всё.

Король почти знает, что ему ответят «нет». Степан Петрович уверен, что его предали, и он слишком долго был вторым, а Лия Марковна – даже не второй, несмотря на то, что тянула на себе очень много. Сдаться и просить пощады – после всего, что уже было? Невыносимо. Он чувствует эту тошноту, эту невозможность – как дырку в зубе. Все равно инстинкт самосохранения мог бы взять свое… если бы они не боялись хана больше любой опасности впереди по курсу. Наверняка не зря.

Он неправильно торгуется, осознает Король частью колоды. «Не нужен вам Шульц – так и черт с ним. Мы на стороне того, кто обеспечит наши поставки. Если это вы – я весь ваш, зачем стрелять-то…» Какая разница, на что она купится – главное подобраться, оглушить и перехватить управление. Но он утонул, он плывет над Буковиной, под Буковиной, он не может сбросить с себя женщину рядом и облечься иной плотью. А Ганна Варгола хочет, чтобы Тюмень осталась Тюменью и все были живы. Все, кого еще можно вытащить. Почти всей собой она хочет этого, а малой частью следит за чем-то, невидимым для Короля. Неощутимым, вне поля зрения – он пока мало ее знает.

Король думает: если шум не по адресу и Лия Марковна не в окончательном цейтноте, она попробует поторговаться за записи и, возможно, где-то ошибется. Лия Марковна в заложниках сильно изменит расклад.

- Пока мы живы, – повторяет Король, – все остается внутри.

Сказал бы «семейным делом остается», но знает: Лия Марковна может сорваться на одном этом. Ганна просто молчит – звука ее голоса для Первуши может быть достаточно.

Она правильно молчит, но Король – еще одной картой своей колоды – видит, что Степан Леонидович висит на честном слове и на одной струне. Окончательно убедил себя, что его предали всерьез – и что бегство Ганны было для Мартина сигналом к атаке. Это одно. А второе: мысль о том, что она со всеми своими секретами попадет в руки хоть к кому-нибудь. Даже к Лие Шульц. Особенно к Лие Шульц, от которой Степан Первуша не собирался зависеть в нынешних мере и степени. Не собирался убивать Шульца вместе с ней. Много чего не собирался – и кто во всем этом виноват? Кроме того, он не восстановился после боя. Он голоден, Степан Первуша. И его голод может сделать ситуацию необратимой, в ближайшие минуту-две.

Иногда Король согласен с Габриэляном: перестроенные – нежные и хрупкие существа. Очень уязвимые. Проблема в том, что уязвимы они внутри, а окружающие у них – снаружи.

Король ждет – кто сорвется раньше: Лия Марковна, которая на три четверти не здесь (кто бы там ни шумел, это не группа поддержки), Степан Леонидович, чей голод, кажется, готов взять верх над интересами, злосчастный Етигаров, панически боящийся, что высокие стороны договорятся – и как тогда ему…

А потом он видит тень. На стене цеха, поперек броневых керамических плиток. Огромную, медвежью. Даже для медведя, даже для существа в полтора Габриэляна… ну очень большую. Очень концентрированную. Король не может сказать: чудовищную, потому что тень для себя совершенно нормальна. Она такая, как должна быть.

На самом деле, тень видит не он, а Ганна. И не глазами. Костями и кожей, чутьем, знанием и опытом. Саму тень и то, как она приближается, сгущается, становясь все более материальной.

- Степан Леонидович, – мягко говорит Ганна,чуть наклоняется вперед и дроны сдвигаются за ней. – я всегда честно стояла за вас. И сейчас пытаюсь. Не сдавайте меня ей. Все, что она вытрясет, она использует, чтобы отобрать ваше дело. А хану вы пока ничего не сделали.

Король видит, как эта мысль ходит рикошетом по залу, звенит о цистерны. Ганна говорит чистую правду: она сдала информацию Шульцу, делая вид, что выполняет приказ начальства. Да, Первуша как бы не спалил Лию Марковну прямо, но последнее же дело доносить мужу на жену… Степан Леонидович еще может выскочить – и даже рассчитывать на поддержку Шульца и советов и на инициацию для племянника. Если он пойдет с Лией, она его и правда убьет – или отдаст его собственным младшим клановым, которые будут страшно недовольны тем, что Первуша включился-таки в смуту и при этом не добыл им ничего. Наоборот, потерял. У перестроенных-то под Техносферой свобод станет много меньше…

Тень на стене уже, кажется, можно пощупать рукой. Время, оставшееся до столкновения, пошло расслаиваться на доли секунды.

И это самое скверное, потому что явись группа поддержки, им осталось бы только залечь и ждать, чем закончится. А так… если бы Ганне удалось убедить своего бывшего начальника, все бы сошло миром. Но убедить не удалось, только отвлечь.

Король считал: кто выйдет из себя первым? Вот и ответ. Он сам.

Тело, которое только что занимала коммуна имени Винницкого, отталкивается от земли. Гражданин Етигаров не реагирует на атаку – не успевает ее увидеть. Сам он почти неопасен, но он при оружии, заряженном серебром, сам похвастался. В Сибири запрещено, но не запрещено. Пистолет летит вниз, под ноги Ганне, она подхватывает его и укатывается с линии огня, будто они репетировали этот номер всю жизнь, а Равиль Етигаров вместе с Королем взмывает в противоположную сторону - вверх. Тело – это оружие, переменная, параметр, жесткость, масса, инерция… Равиль Етигаров – очень полезный груз. Примет на себя огонь, заставит дроны изменить траекторию – Король знает, как. Техника без операторов действует по стандартным алгоритмам. Человеку за ней все равно не успеть… если у этого человека нет кусочка Волкова внутри. Сейчас Король считает быстрее, чем дрон летит. Поворот, рывок, толчок – один дрон попадает под «дружественный огонь» другого, второй, на долю секунды позже вбит в стену свободно летящим Етигаровым.

Король падает (правильно, как учили, но все равно больно) на очень твердый недружественный пол, ресурс выжат до капли, но это почти неважно – и даже не потому, что сейчас его есть кому прикрыть огнем… Потому что на противоположной стороне техническая дверь со звоном и частью стены обваливается внутрь - от удара, и сильно ободранный, обгорелый и не вполне одетый господин Шульц является как робот в габриэляновском кино. Не хватает красных лампочек вместо глаз. Только хан даже страшнее гостя из будущего, потому что плотное черное облако перед ним - это «волна». Ад следует за ней.

Первуша распластывается навстречу гостю. Разумно: хан старше и сильнее, но очень сильно пострадал и крепко потратился. А это волковское неизвестно кто уже успело сотворить неизвестно что – и предел возможностей неизвестен. Но самое главное, за спиной у Шульца – свежеоткрывшийся выход.

Они сталкиваются и Король понимает, что Степан Леонидович все рассудил правильно. Потому что Первушу Король почти не видит, а Шульца видит очень хорошо. Значит, Первуша сейчас быстрее, сильнее… Но это – не глазами, не мозгом, это вообще неизвестно чем, потому что Лия Марковна бежит между цистернами не к пролому, не к тамбуру, не в укрытие – к ним с Ганной. Король не знает, кто в нем откатывается, уклоняется – даже потом не восстановит.

Боль стоит вокруг красной стеной как расплавленное стекло, наливается пузырем. Потом кто-то кашляет трижды, четырежды, пузырь лопается со звоном, с плеском, почему-то теплым, приятным, соленым.

Король сидит на полу, вокруг него вьются кудри Лии Марковны, теперь снова видно, какая она красивая, а горизонтом выше, куда трудно поднять глаза, хан Тюменский держит Ганну за плечи, прижимает к себе, повторяет: «Ты все правильно сделала, правильно сделала», и это значит, что в городе будет мир, а Степан Леонидович лежит где-то там у пролома с тремя серебряными пулями внутри. Потому что мир в Тюмени и жизнь Тюмени не продавались за другую цену.

На Короля, побитого, пахнущего кровью, Шульц старается не смотреть. Как добыча референт Винницкий сейчас выглядит куда аппетитнее умирающей Лии Марковны, а хану явно очень плохо – и не нужны лишние раздражители. Потом Шульц все же подбирает свою, видимо, бывшую жену и уходит с ней за ближайший контейнер. Из вежливости, наверное.

«Не состоялся Чехов, – думает Король, – если на стене висит чан с расплавленным стеклом, пусть и дальше висит себе».

Подмога, разумеется, пришла. Потом.

На следующее утро вполне пристойно выглядящий господин Шульц будет вести заседание, на котором Тюмень примет и подпишет городскую хартию.

Возражающих не обнаружится. Первушинский клан пойдет обратно под крыло к хану – к большому разочарованию последнего. Его вполне устраивало разделение труда. Но логику бывших подчиненных Степана Леонидовича Шульц понимает тоже. Они остались без главы клана и ведущего специалиста, и без обоих фактических лидеров – и среди них нет никого, кто может выйти на улицу днем. Конкуренты их сомнут, а пострадает город.

Вопрос о консильери Варголе и ее статусе не встает вовсе – еще ночью, напившись, восстановившись и продемонстрировав всем, кому следует, что он жив и контролирует ситуацию, хан Тюменский спросит Короля, белого, зеленого и подсоединенного к аппаратуре: чего тебе надобно, рыбка? Не как представителю – а как человеку, который вовсе не был обязан идти на выручку лично, а потом сбивать боевые дроны и ловить такой откат от стимуляторов, что скорая цензурных слов не нашла. И ответит ему Король: ничего мне не надобно, княже, а отдай ты мне Ганну Варголу.

Потому что, выезжая из цеха на каталке, поймал он взгляд Ганны и понял, что месяц – светит и город стоит, но жить и быть здесь яблоне не хочется. И не скоро захочется, хотя Тюмень она в себе оставит и спать будет крепко. Хочется – куда угодно, к чертовой матери, к морскому змею под хвост, в любое место на свете, кроме Буковины.

Хан опять расстроен – у него две незамещенных вакансии: министра МВД и жены – и он охотно одним махом заполнил бы обе, но то, что видно Королю, ему видно не хуже. Шульц говорит: «да, если она согласна». Ганна Варгола просто говорит «да».

Следующие дни Михаил Винницкий полуспит-полубдит-полувосстанавливается в знаменитом тюменском медкомплексе. Он и правда надорвался вдребезги, крепко ушибся, порвал несколько мышц – а потом еще пытался сопротивляться Лии Марковне. С тем же успехом он мог бы восстанавливаться дома, но Король не хочет оставлять Ганну Варголу в Тюмени одну. Уговорят остаться. Уведут. Обидят. Частью разума он понимает, что страх этот – смешон.

Бывшая консильери-2 сдает дела, помогает перестроить свою службу, чтобы та стала совместима с ханской – собственно, теперь она ханская и есть, обустраивает нажитое… по решениям видно, что Ганна вовсе не прочь вернуться сюда когда-нибудь потом. Оставляет гнездо. На будущее.

На ее репутации нет пятен. Официальная версия гласит: младшая ханша, которой надоело ждать инициации, ущемленный Степан Первуша и честолюбец-Равиль спелись и решили воспользоваться смутным временем, учинить переворот и свалить смерть хана на кого получится (все политически подкованные понимают: на Москву). Разбился этот план об классический айсберг: Лия Марковна не рисковала посвятить в суть дела своих подчиненных и осталась всего с десятком карт на руках, а Степан Петрович, наоборот, посвятил – и подчиненные возмутились и попытались его остановить… что стоило жизни Мартину Гусеву. Ну а дальше дело решили своевременная информация, ария московского гостя и встречные меры со стороны хана. Городу Новосибирску и господину Сато с благодарностью отписано: ваш гражданин и птенец погиб, защищая мир и порядок Тюмени, убийца мертв. Так что оба первушинских консильери заговор не поддержали, а все прочие члены клана – и сотрудники МВД – невинны как белый свет, потому что вообще ничего не знали. Ну а такие высокие лица как госпожа Норильская, наместник Владивостока и сам Великий господин и вовсе не упоминаются – потому что какое отношение могут они иметь к этому сугубо внутритюменскому, можно сказать, семейному делу?

Потому молодь бывшего второго клана – четверо сироток, ни одному нет пятнадцати – теперь осаждает Ганну Варголу. С возмущением детсадовцев, недопущенных к покраске забора: как так, их не взяли поучаствовать в такой операции… С удвоенным возмущением: как так, еще и бросить нас после этого? Одних? Тут? Конечно, никто из нас не Мартин, но все-таки… куда? Не пустим! Инициируем!.. Съедим.

Абсурд виден им самим. Абсурд виден всем, но это ничего не меняет. Меняет – тихий слух, что Шульц купил за Ганну Варголу много поддержки в трудное время. «Нет у Тюмени чести, кроме торговой чести».

Так что к тому времени, когда Король стал официально готов к отъезду, а Ганна передала, уладила и оформила все, что вообще могла... выяснилось, что у пропитой на чужую дальнюю сторонушку девицы Варголы образовались приданое и свита в виде подставных компаний, людей и как минимум одного перестроенного, не желающих менять цепочку подчинения. Хан весело интересовался, а не была ли просьба попыткой тихонько утянуть из-под него всю Тюмень – как в старых сказках «а проси ты у него колечко малое», а Король старался понять, хватит ли у Аркадия Петровича чувства юмора на всю эту ситуацию.

Тем более, что Король был твердо намерен попытаться протащить Ганну в референтуру, а со временем и в команду. План был серьезный – раз уж Король оказался способен лелеять его, глядя на саму Ганну и на уходящий от них вниз живой и целый город, весь в коричневых и черных пятнах парков и сероватых извивах реки. Все цело. Все на месте.

Габриэлян выслушал отчет, сообщил, что Волков очень доволен – все задачи решены, потерь нет, затраты минимальны… а уж как довольны ниппонские газодобытчики – это и в сказке не сказать. Выслушал план, хмыкнул – и ничего не ответил, что должно было навести Короля на мысли, но почему-то не навело.

Чувства юмора Аркадия Петровича хватило на все. Ганну Варголу приняли, очень вежливо с нею поговорили – и ни в какую референтуру не взяли. Отправили на переподготовку, а потом на стажировку. К Рыбаку и не только.

В воздухе висело непроизнесенное «Приволокли? Похитителя из меня сделали? Торговца живым товаром? Она еще вами всеми командовать будет, потому что умеет все то же, но без балагана». Самым пугающим было то, что Габриэлян решению обрадовался.

Осознание, что его любимая – человек, которому Габриэлян вполне готов доверить Волкова… требовало от Короля слишком много.

Сама Ганна требовала слишком мало. Вернее, внутри Короля она занимала все место, не вырубленное топором. Впрочем, стоило отвернуться, этот сад, этот лес, белые стволы, ветви в гладкой зеленоватой коре, белые цветы, наступал, захватывал, заплетал пространство, хуже чем в «Песни песней». Но Ганне-вовне нужно было немного – быстро обменяться шутками, спросить какую-нибудь полезную мелочь, рассказать другую – не менее полезную, поужинать где-нибудь среди недели, переночевать с субботы на воскресенье.

Король знал, что нравится ей. Что больше ей никто не нравится – и что никто другой уже очень давно не нравился ей так сильно. Что все привязанности Ганны Варголы – привязанности надолго. Просто ему предлагали ручей среди корней, а где-то там, за переплетением стволов и ветвей лежало море – но не ему и вообще никому.

Королю требовалась эта большая вода, теперь, когда он знал, что это может быть ему, это может быть с ним. Хотел всего. Работы, дома, ребенка. Сам удивлялся, сколько, оказывается, помнил из своего детства. Как заводить семью, как строить, как растить. Никакой карьере оно бы не помешало. Карьера это отговорки – Ганне просто не было интересно. Изучать ЕРФ заново – было, учиться работать в этой системе – было, налаживать себе новые грибницы, системы корней, стать здешней, невидимой и всевидящей – еще как было… И никакой влюбленности, ни в Аркадия Петровича, ни в кого иного, это Король бы понял и просто ждал, пока пройдет или хотя бы устоится.

Что делать с пятью процентами от моря, Король не понимал. Злился, мучился, ловил на себе непонимающий взгляд Габриэляна (тот много бы отдал за такой ручей) и понимающий взгляд Кесселя – и злился еще больше.

Габриэлян недоумевал, напоказ и про себя, и вслух говорил, что будь у него хоть шанс, он бы Ганну Варголу схватил и не выпускал со всем тем, что она согласна дать, но – не было между ними никакой химии. Точнее, была, да не та – и сразу стала поводом для шуток и вопросов, кто из габриэляновых предков погулял по Черновцам, потому что… ну да, говорил ВА, вот если бы его родители сходили за вторым, нормальным ребенком, Ганна бы и получилась. Король его понимал, особенно на фоне того, что представляла из себя Майя Львовна, даже присутствуя в жизни ВА теми же пятью процентами – и не понимал. Что себе отрезать, чтобы удовольствоваться этим немногим, не претендуя на большее?

Все это продолжалось больше года – по целому вееру причин. Во-первых, Король не торопился. Сначала был просто счастлив, что женщина, которую он любит, ответила ему хоть какой-то взаимностью. Потом надеялся, что что-то проснется, что-то изменится. Потом – на то, что видит и слышит больше других, так что кому найти дорогу через лес, через сад, как не ему… Потом не знал, что делать – и не делал ничего.

Еще ему приходилось быть осторожным: Аркадий Петрович принял тюменский подарок слишком благосклонно и слишком явно прочил ей высокое место в иерархии, причем, поначалу, непонятно какое. Так что подкопы под Ганну начались сразу, было их много и шуму было много, и шуршания… А уж когда после Ленкорани Габриэлян угодил в «опалу», а гражданка Варгола прыгнула до референта-1 (сама Ганна плевалась и говорила, что Габриэлян – сволочь, три месяца на подготовку, где это видано), доброжелатели взвыли как те самые мудрецы из того самого Хелома! Кого? Эту! Беглую укросибирскую гадину! Из списков «разыскивается» изъять не успели и здрасте! Да она-она-она… В общем, неясно, что она, но конец евроссийской государственности обещал наступить скорый и страшный.

И это спасибо еще, что настоящая история бегства осталась за кадром. По документам мертвый жених Ганны принадлежал к одной из многочисленных ячеек местной самообороны, естественно, подпольной и незаконной, на чем-то сгорел и был потреблен, а семья невесты решила, что жизни им здесь не будет – и испарилась. Вполне терпимо. Реальное дело некогда раскопал Габриэлян, просто потому что собирал досье на всех ключевых игроков Сибири. Добыл, а потом тщательно закопал, чтобы сохранить данные только для себя. Потому что была Ганна Варгола у своего Мыколы не столько невестой, сколько советником – видно, отроду было ей это дело написано. Да и самооборона их была проактивной и превентивной. Очень лихо выходило у Мыколы, ветеринарного техника, ставить ловушки на «свободных охотников» и вообще как-то спорились у него дела. Слишком быстро рос. Слишком много силы взял. Слишком много воли. Может быть, и планов слишком много имел – но первых трех пунктов с головой хватало. Не спалился Мыкола, подставили и сдали его со всех сторон – за власть в подполье, кари очи и ветеринарную практику. Ганна ушла, выжила. Ребенка только потеряла. А дальше родители подхватили и увезли.

Король знал, правильно поступили. Всем остальным предстояло узнать, насколько правильно. Но пока никому нельзя было делать резких движений: за Ганной следило слишком много глаз в том числе и в самом аппарате – и в поисках уязвимых мест они могли нащупать и что-то важное, что-то настоящее.

Кроме того, они оба еще и очень много работали. Ганна обминала под себя референтуру: такое доверие следовало оправдать, такую карьеру нельзя было испортить – и где-то там впереди маячил выход… Ну а бывшая референтура осваивала СВР – и мерила время секундами. Так что дома на Короля теперь смотрели удивленно во все девять глаз, шесть своих и три служебных… как это ты собираешься совмещать все, что уже есть на тарелке – войну, работу, волковский заговор и их собственный заговор – с семьей и ребенком? А вот так, отвечал Король. Я смогу. Усижу на всех стульях и заткну все бочки. Все у меня будет как у всех, только лучше.

Твердо знал, был уверен. Выкроит в сутках хоть сорок восемь часов, хоть пятьдесят шесть. Лишь бы ответила… А она не отвечала. То, что из других женщин, готовых без лишних уговоров создать с ним семью, можно было составить отборную роту Санвойск, убеждало его, что случай его не безнадежен и сам он, в принципе, на что-то да годится. Только других этих женщин, прекрасных и сильных, Король больше не хотел. Хотел он одну-единственную. Ганну.

И когда он, не выдержав, сказал, что больше так не может, не хочет, не способен, давай будем жить нормальной семьей или разойдемся – яблоня посмотрела на него прохладным взглядом, листом, цветом, вздохнула там, в глубине: он ей и правда нравился больше всех, хорошо, спокойно, весело, очень надежно… Вздохнула вслух и сказала – значит, разойдемся.

И вокруг леса, который сад, который дерево, встала стена.

Они не поссорились. Не перестали видеться – интересно как бы у них это получилось, с учетом работы? Не перестали даже зазывать друг друга на чашечку кофе, хорошую новость или очередную полезную мелочь. Не перестали дружить. Доверять друг другу. Даже запах яблок не исчез. Как и непонимание в глазах Габриэляна: зачем было это делать, если все осталось почти по-прежнему?

Король не смог бы объяснить. Он ведь почти знал садом внутри себя, что произойдет, когда он выскажет этот свой ультиматум. Надеялся, что Ганна подумает, ощутит Короля как потерю – и не захочет отказываться, но шансы на это были невелики с самого начала.

Так что теперь он пил кофе, договаривал мысли, делился секретами, просил и выполнял просьбы – и ему было легче. Намного легче, потому что одно дело не брать чужого, а другое – не иметь возможности прикоснуться к своему. Болит одинаково, но пустоты в первом случае много меньше.

Еще Король был твердо уверен, что со временем это пройдет, потому что со временем у него проходило все. Даже время.

Интермедия: Медь ли я звенящая или Повесть о настоящих елочных игрушках - 4

Габриэлян

1. Июль 2124 года

«Почтовый дрон на московский клен…»

Раньше почтовые ящики ставили на нижних этажах – для удобства почтальонов. Потом на верхних – для удобства доставщиков. Потом где попало, потому что технике стало все равно – хотите на балкон, хотите в форточку, хотите – в приемную камеру на стене. Почти сразу этим начали пользоваться люди недобрые – так что теперь в Дом на Набережной почта и доставка слетались в хорошо оборудованный приемник, где и обрабатывались на предмет возможного лишнего, а уж потом развозились по квартирам.

Проблема в том, что робот есть робот – и не понимает, что самые вредные элементы не содержат ни грана опасных веществ.

Так и в этот раз. Небольшая посылка лежала среди прочей корреспонденции, пришедшей обычной почтой – то есть, по определению неважной и несрочной. Габриэлян, вернувшийся из трехдневного северного отпуска, куда выставил его гневный Волков: «увижу над поверхностью воды – уволю», сидел и разбирал эту самую почту. Лечился от сенсорной депривации. Потому как на озерах мог следить за рабочей жизнью только посредством взломанного ресторанного робота – что все-таки больше всего напоминало извращение. Сейчас информация текла в емкости, жизнь понемногу налаживалась – и излишне благостный Габриэлян понял, что с посылкой что-то не так, только когда вытащил из мешка собственно пакет.

Вернее, ощутил. Наощупь. И на запах. Потому что упаковка была не пластиком и даже не бумагой, а свернутым в несколько слоев тонким, полупрозрачным срезом древесины. Гладким, теплым, шелковым – но не идеальным, потому что то, что было живым и сохранило природу живого, идеальным не бывает. Его совершенство – в несовершенстве. Слой срезают со ствола специальным рубанком, в одно движение – потом пропитывают, конечно, чтобы не развалился в дороге, но аромат стружки – дерево, смола, солнце, разогретое железо – не спутаешь ни с чем.

Требовать от системы безопасности, чтобы она поняла, что опасного в свежей стружке – несправедливо.

Тем более несправедливо требовать, чтобы она разобралась, где скрывается угроза в чудесном каллиграфическом свитке, - косая черта дерева и вода подернута первым ледком, и утка стоит на краю озера, неуклюже вытянув крыло, и четкие черные буквы идут через пасмурное небо:

«Повисло на солнце

Облако... Вкось по нему –

Перелетные птицы.»

С уткой обошлись нехорошо. Оставили там, где ее не ждет ничего, кроме зимы. Место птицы – на юге. Место человека – там, где ценят его таланты.

К свитку подвешена карточка из лучшей умной бумаги, где основа – тоже ручной работы… Белая и почти пустая – за вычетом тисненой императорской хризантемы, белой на белом. Мечта очень многих. Приложи палец по центру, прижми, и бумага узнает тебя, а карточка станет документом – свидетельством о полном гражданстве Техносферы Ниппон. И, в данном случае, вероятнее всего – рабочим удостоверением.

Предполагается, что любой адресат, получивший такую драгоценность, поторопится принять ее и выразить бесконечную благодарность оказанной честью. А не любой адресат еще и догадается, что карьера на нынешнем месте, удовлетворительная там или нет, только что была основательно (если не окончательно) подорвана. Потому что если сотруднику по почте приходят такие письма – как ему прикажете доверять? Даже если сотрудник знать не знает, чем привлек интерес Лунного господина, самого интереса – и вот такого выражения – вполне достаточно, чтобы в дальнейшем любой шаг вызывал сомнения… Так что форма приглашения это, в некоторой степени, еще и вызов – выберись целой, Серая Шейка, продемонстрируй рабочие качества.

Адресат ничего демонстрировать не желает. Адресат смотрит на свиток и карточку с приблизительно тем же выражением, с каким смотрел бы на внезапно возникшую поперек трассы крупногабаритную кирпичную стену. То есть, с некоторым раздражением (на этой скорости совсем избежать аварии уже не получится) и сильным недоумением (откуда она здесь взялась-то?).

Потому что Вадим Арович Габриэлян знет причину, по которой ему могли бы с полным основанием присылать такого рода листочки – собственно, аврал по этому поводу еще и не закончился, все вовлеченные лица чистят хвосты – но если эта причина утекла и дотекла до господина Левого министра, то это печальная катастрофа, дымная воронка на месте полезной и остроумной операции. И надо срочно трубить тревогу и отзывать переброску всех, кто еще не успел добраться до Тэндэ…

Тут адресат волевым усилием пресекает в себе накопленный за прошлые недели недосып и проверяет метаданные посылки. Наземная почта, конечно, в наши дни ходит быстрее и надежней, чем при империи, но все равно не зря зовется «улиточной». Драгоценный пакет без всякой спешки покинул Киото десять дней назад. Экспресс-анализ свитка показал, что каллиграфическая надпись – совсем недавняя. Но «совсем» в данном случае – это от пяти до шести недель. По обоим пунктам: отбой сейсмической тревоги. Приглашение задумали раньше, чем началась нынешняя операция – и отослали, когда еще не было никакой возможности о ней узнать.

Габриэлян смотрит на утку и думает, что шутка получилась еще веселее, чем задумывал тот, кто заказал или… – не будем о страшном – написал эту картину. Утка вышла хороша в лучшем газетном стиле, а еще красивей она бы получилась, в том маловероятном, но все же возможном случае, если бы он кинулся бить тревогу. Был бы у анекдотической истории достойный ее финал.

Начало тоже дорогого стоило. Потому что замечательный опыт – проснуться от толчка и узнать, что под Тернополем арестован некий скотовод, подозревавшийся в контрабанде и связях с местной «подземкой», и что фрукт этот сразу после ареста запел, как лирохвост – и выяснилось, что к «подземке» он не имеет отношения, а имеет к совершенно другой организации, и что к тому моменту, когда Габриэлян услышал об этом деле, материалы допроса уже должны были безнадежно ухнуть в систему. Проблемы с новостью было две. Первая состояла в том, что западноукраинская СБ еще при Рождественском срослась боками со своими коллегами из Польши, Венгрии и, естественно, Австрии – а иначе бы работать у нее никак не получилось. Аркадий Петрович и в те поры смотрел на это сквозь пальцы, и сейчас терпел – то был самый простой и надежный способ информировать Аахен о ходе реформ на Западной Украине. Потребовали в ультимативной форме – мол, умер мститель, сворачивайте месть – так и наблюдайте, пожалуйста, как мы сворачиваем.

Тут эта прозрачность вышла боком, потому что если данные о новом формировании в составе подполья угодили к западным соседям, стереть их оттуда уже не получалось никак. Что записано электричеством, не вырубишь топором. Проблема вторая была в том, что та самая другая организация стучалась в канал с сообщением, что у нее провал на Западной Украине.

Прочитав протоколы допросов и жалобный стук, Габриэлян подумал, что где-то и как-то понимает того самого господина Уэмуру. Все беды мира проистекают от вещей, стоящих не на своих местах, и людей, занимающихся не своим делом. Потому что, допустим, ты скотовод, скотогон и немножко контрабандист в регионе, где до последнего времени преследовали кого попало и за что попало, и просто так тоже… и если у тебя есть надежные каналы, так тебе и не нужно связываться с подпольем, потому что какое-нибудь подполье непременно само тебя найдет. И ты с ним, пожалуй, свяжешься – если не за деньги или идею, так за защиту твоей контрабанды. Логично. Но что ж ты, вуйку, в таких обстоятельствах лезешь вдруг избираться в местную районную администрацию? Что ты, любесенький, имеешь в виду?

Потому что на тебя, твою контрабанду и твою «подземку» оттуда и стукнули – из этих самых выборных органов. Там своя экосистема, другие источники дохода и кишечная флора там своя, и нынешние реформы всех напугали настолько, что влиятельных чужаков эта флора бьет на подлете, не разбираясь, кого и зачем. Рефлекторно. Чтоб не лезли. И, кстати, доносчики, оба-три, никаким реальным компроматом не располагали, просто рассудили – если гоняет, значит, возит, если возит, значит, и людей. Главное – как в воду глядели… Причем, если в своей профессии, во всех ее отнорках и отростках, арестованный понимал все, то вот эту опасность – прозевал начисто, потому что выборные органы выше поселкового совета и его коррупции были для него делом чужим и новым.

Это с одной стороны. С другой, сиди в тамошнем СБ прежний состав, он бы сообразил, чем это расследование для них пахнет. Прозевать организацию? Неизвестного числа? На Западной Украине? Да еще не первый год там сидящую? Да еще и на местном религиозном фоне? Нет, сказали бы эти неприятные, но умеющие читать карту люди, хватит нам тут бредить, старый спекулянт, террористом он себя возомнил… На все люди готовы, чтобы контрабанду родную не сдавать. И вуйко быстро бы понял, в чем признаваться можно, а в чем – совсем никому не нужно.

А тут сотрудники все больше новые, больше молодые, родное училище, кстати, и старшая группы – из родного же выпуска. Новая метла, во всех предыдущих делах не замешаны, врагов пока нет, пристрастий нет, мотивации – море, сердце горячее, руки холодные, а голова – совершенно чистая. Подполье! Настоящая невымышленная работа... возможность, наконец, делать ее не применительно неизвестно к чему, а правильно, как надо, себе на радость, людям на пользу.

И главное, горе какое, карту политическую они не читают – а работать-то не только любят, но и умеют. Не только размотали донос так, что сам фигурант лишнего звука не услышал. Не только собрали заранее доказательную базу на всю его контрабанду. Еще и взяли беднягу чистенько, по дороге на рыбалку, всем написали, всем позвонили, на все почти входящие отозвались, да так, что семья двое суток думала, что он там себе рыбачит, а несостоявшиеся спутники его – что он от жены куда-то загулял… в общем, первым пропажу обнаружило как раз подполье, потому что контрольную точку по причине ареста товарищ пропустил. Но разобрались, кто именно его прихватил и за что, они не сразу, а поздно стало очень, очень быстро.

Потому что полилось из арестованного потоком – и про свою тройку, и про тройку снизу, и про контакт сверху, и про Польшу… и торчала из всего этого эталонная кристаллическая решетка из родного двадцатого века – с разнообразными практичными дополнениями, которые, к счастью, еще не успели утечь туда, где эти сведения воспримут по достоинству. То есть взлетят от них непосредственно в стратосферу.

И взлетят даже не только потому, что Аркадий Петрович подставился и аахенским господам это чрезвычайно выгодно, но и искренне совершенно взлетят. Потому что подполье на хозяйстве есть вещь необходимая – но вот организованное подполье неизвестного числа еще не проеденное насквозь информаторами и коррупцией… Если кто в аахенском руководстве и не понимал, чем существование таких вещей чревато – то нью-йоркская история им все до самого донышка объяснила. А тут еще Западная Украина: униаты, католики, марониты, мусульмане, местные коренные жители, соседи, эвакуированные в Полночь и после, переселенцы по программе Аахена, две серии, и если честно, то на десять человек одного атеиста или "возрождественца" не сыскать, включая полицаев…

В общем, понятно, почему «Небесная Справедливость» сообщает о провале ему, Габриэляну. В его кровных интересах сделать так, чтобы история эта рассосалась, прежде чем из нее последуют политические выводы. Непонятными оставались три вещи.

Первая: у “Небесной Справедливости”, помимо боевого крыла, конечно, имелась собственная гражданская сеть, за которой Габриэлян старался приглядывать. Но ничем серьезнее создания всякой подпольной инфраструктуры и сбора информации эта система не занималась. Так что теперь Габриэлян не понимал, какого Вия было «Справедливости» вообще заводить на Западной Украине кластер стандартных ячеек, будто они Сопротивление времен Второй Мировой? Там же весь регион просвечивают регулярно, не на одном, так на другом погоришь. Вторая: что злосчастный контрабандист потерял в городском совете – ведь донос-доносом, а выбейся он туда, и на него все равно посмотрели бы очень внимательно? И третий: что такого варит «Справедливость» в треклятом Тернополе или окрестностях его, что – при очевидной обоюдной выгоде – обратилась за помощью где-то на сутки позже, чем должна была?

С учетом того, что за это время «Справедливость» успела найти дырочку в системе СБ и высосать через нее те самые протоколы допросов – а значит, и составить внятное и печальное представление о масштабах провала, третий вопрос горел как северное сияние над Салехардом.

Так что тревогу Габриэлян поднял, коллег озадачил – необходимостью эвакуации, маскировки, того и другого в разных дозах, а также проникновения во все места, куда из дырявого Тернополя – кто угодно к ним ходит, как к себе домой – могла утечь следственная информация. А сам аккуратно и вежливо постучался к следственной группе, а вернее к следователю, Яушевой Марте Борисовне, сокурснице и, между прочим, товарищу по нескольким розыгрышам.

Расчет на добрый прием оправдался вполне – для Неблагочестивой Марты Габриэлян был, фактически, инструментом Волкова, а Волков – не только царем, богом и воинским начальником, но и тем самым нечеловеком, который послал их туда наводить порядок. Настоящий, правильный, какому их учили. Под его эгидой, опять-таки, учили. В некотором смысле – поразительное доверие, от которого Габриэлян успел уже слегка отвыкнуть.

Так что он с большим удовольствием – и почти не отклоняясь от истины – рассказал Марте, что ее следственная группа, скорее всего, оказалась жертвой провокации. Что донос пришел из сектора, которому скотогон, даже трижды победи он на выборах, никак не мог повредить (правда). Кроме того, обнаружилось в доносе несколько точных подробностей, которых доносчикам знать было неоткуда (правда). При этом, сам уже очерченный круг задержанных и подозреваемых ни на какие серьезные объемы не тянул – даже непонятно, зачем им вся эта многоступенчатая система, если по факту практически все друг друга знают (почти правда). При этом наши ниппонские друзья очень внимательно следят за регионом и – по данным ваших смежников – активно ведут вербовку, в том числе и просто в вашей области (правда)… А политические последствия у вашего расследования могут быть примерно такие.

И дальше обрисовал чудную картину – как ЕРФ и Аахен сталкиваются лбами вокруг некоего предполагаемого нового! подполья! которое тут развелось! уже в правление Волкова! в среде, где до сих пор водятся запрещенные религиозные конфессии! в проблемном регионе! где, между прочим, приказано было навести порядок! это так здесь уважают наши законы, наши постановления и банальную технику безопасности!

Ну а все доброжелатели смогут заказать себе чашечку подогретого сакэ. Прозрачного или молочного, в зависимости от сезона.

Марта, больше всего похожая на отмытую и причесанную взрослую версию Пеппи Длинныйчулок, слушает, морщит конопатый нос и говорит:

- Может быть. Ты вовремя очень. Я не знала, к кому мне с этим ткнуться. Для начала, у нас восемнадцать человек в разработке – и две трети из них под одну гребенку.