Людей не убивают

Часть 1. Дальше Дальней

1.

В расхлябанной машине, которая везла Артёма от грузопассажирского корабля к космопорту станции Дальней, стояла жарища. Крошечная санитарная зона космопорта встретила затхлым холодом. На стене в пустом холле жвачкой была прилеплена стрелка, грубо вырезанная из бутылочного пластика, — она указывала на узкую металлическую лестницу. Подниматься пришлось навстречу ветру, непрерывному, ровному. Суровые люди на станции обитают — климат-контроль, похоже, давно не чинили. Снаружи ветер обычный, то усиливается, то затихает, а тут воздух упрямо гонит тебя назад, не пускает в свой дом. Артём и сам не понимал, хочет ли входить.

«…Сто-ой! Мне тебя в журнал вписать надо. Стой, говорю! Придурыш какой-то, клянусь последними выжившими…»

«Клянусь последними выжившими» — одни эти слова пробились извне в усталый от мысленной жвачки разум. Артём запнулся и чуть не упал. На Старой Земле последними выжившими клялись ретрограды в своих пафосных речах.

— Ой. Артём Иритин. Марь должна была предупредить.

— Да кто эту Марь слушает, — отмахнулся охранник. — Артём Иритин, номер тысяча… о, нас опять ровно тыща. Тебе чего тут?

— Да так… новый начальник по снабжению.

— А, прислала Марь на нашу голову. Пытались мы закрыть вакансию, они не дали — им человек из большого мира требуется. — Охранник вбил данные Артёмовых документов и, кряхтя, выбрался из-за стойки. — Проходи, Артём Иритин, тебе вон на тот нерабочий эскалатор, вниз. Держись за перила, предпоследняя ступенька шатается. Внизу найдёшь вагонетку — грузовую, пассажирских тут нет. Мигом домчит по туннелю до главного купола. Ты только проверь, что колёса все целы. А нет, так зови меня, подсоблю.

Охранник свесился через ограждение и с удовольствием наблюдал, как этот вихрастый в линялой безрукавке идёт по стрелке к выходу в туннель, как замедляет шаг, недоверчиво посматривает направо. Все новенькие глядят направо — там гамаки. Он хоть раз на лайнере в парикмахерскую заскочил? А зачем это он возвращается?

— Заблудился, начальничек?

— Сводку дадите? Лет за десять.

— Чего тебе дать?

— Сводку новостей. Тут пять лет прошло, пока я добирался, да ещё запаздывание связи с Землёй…

— Ты на Яркую прилетел, что ли? Сводку ему подавай. Мы не составляем.

— У вас должен быть электронный документатор, который сам…

— Нет здесь никакого… этого… Разведут, понимаешь, искусственных интеллектов. Вон Аня мне свой старый бэб отдала, я за шесть лет четыре записи о приезжих вбил, твоя пятая. Марь лайнеру свои хроники скидывала? Ну и хватит с тебя.

«И много вас тут, ретроградов?» — подумал Артём. Как оказалось, подумал вслух.

— Ретроградов? Не пойму, каких ре… а, вон ты что. Да нас всего тысяча душ, нам эта ваша политика… Проходи, снабженец, Аня тебя заждалась», — охранник весело потёр руки. А Артёму стало не по себе, потому что Аня — это Анна Гарень, главная у грузчиков.

2.

Родился он на Старой Земле. После школы не полетел на Яркую, не стал выкраивать «пятилетку прогресса» — её так называют с тех пор, как наладили регулярное пассажирское сообщение между двумя планетами. И почему только не стал… Когда мчишься с релятивистской скоростью, для тебя время идёт медленнее, чем для внешних наблюдателей. Ты постареешь всего года на три, а на Яркой пройдёт почти пять лет, в тамошних институтах напридумывают гору изобретений, и передовые академии будут рады посвятить тебя в самые современные науки. На Старой же во Всемирном Совете было около половины радикальных ретроградов, и с каждыми выборами их становилось всё больше и больше.

Сами себя ретрограды называли «Партией охраны планет». Из-за любого технического прорыва Яркой они тряслись, как в лихорадке, и предрекали скорый апокалипсис, если люди немедленно не вернутся к жизни «в гармонии со своей природой». То есть если не откажутся практически ото всех современных технологий — из страха навредить населённым планетам, конечно же. Только задержка связи спасала Яркую от безумных распоряжений Совета. Самая высокая скорость во Вселенной — скорость света, скорость электромагнитных волн, но и она имеет предел. Со скоростью света приказы летели к Яркой, летели годами и безнадёжно устаревали в пути. Ответные доклады удостоверяли, что планета пока не раскололась, не обратилась в пар, экология там в порядке и «немедленно прекращать свою разрушительную деятельность» Яркой ни к чему.

Совет на Старой Земле ещё назывался Всемирным, но его влияние изрядно падало с удалением от родины человечества. «Падает пропорционально квадрату расстояния, как сила тяготения», — посмеивался Артём. Расстояния мира людей теперь исчислялись световыми годами.

Яркая была далеко, зато до любой точки Старой требования доходили во мгновение ока, а местный Совет лишь послушно следовал указаниям Всемирного. Артём не улетел со Старой — думал, здесь ещё можно всё изменить. Ида его горячо в этом убеждала. Возродить естественнонаучные институты (почти все они перекочевали на Яркую), разъяснять людям ситуацию, вовлекать их в общественно значимые проекты… Обучался он на физика в университете Природы — больше негде. Затем в этом же университете работал. Преподавание основных курсов строилось на законах классической физики, известных ещё древнему Ньютону и восстановленных Фойром, а теорию мимикрии в учебных планах упорно игнорировали, хотя с Яркой приходили вести об успешной её проверке.

С подачи Иды Артём сразу после школьного выпускного отправил в Совет Яркой запрос: посодействуйте, мол, в создании на Старой Земле института теории магнетизма, хотя бы как подразделения в университете Природы. И вот, Артём, наконец пришёл тебе ответ: «Уважаемый Иритин! Ваши идеи — безусловно, важный, однако уже пройденный этап в развитии науки. Согласно действующей директиве Всемирного Совета человечества все научно-исследовательские институты должны располагаться вне Солнечной системы. Доступность передового образования для жителей Старой Земли обеспечивается бесперебойным транспортным сообщением…» Дальше читать не хотелось, Артём отдал планшет Иде. Четыре года висел на Яркой этот запрос, пока кто-то сердобольный не решил ответить рядовому землянину. Ида читала про себя, кусала губу, бормотала: «Ну… ну…» Отложила планшет. «Ну… мы сами как-нибудь. Мы сможем».

Что сможем, Ида? Ретроградов одолеть сможем? Недавно они опечатали последнюю орбитальную верфь. Там случилась авария, взрыв в топливном баке свежепостроенного корабля. С тех пор комплекс летает вокруг Земли мёртвым космическим мусором: без освещения, без работников. Нет бы разобраться, в чём проблема, но ретроградам легче остановить производство. «Недопустимо подвергать новой опасности планету и человечество!» Теперь космолёты для лунных и марсианских рейсов пригоняют с Яркой или с Мари.

Когда кучка энтузиастов вышла с электронными плакатами на площадь перед Советом, чтобы отстоять завод (Артём был среди них), прохожие огибали их по большой дуге. Особо смелые сторонники ретроградов подходили и вопрошали: вы что, хотите, чтоб все ваши заводы с орбиты нам на головы попа́дали? Билеты на Марс подорожают, говоришь? Ну и пусть, неча кататься, дома сиди!

Ида расстраивалась из-за отказа с Яркой недолго. «Понимаешь, мы должны заронить семя. Стоит только начать — и через двести лет Старая не уступит Яркой!» Артём не хотел ничего ронять на худородную почву. Ида, милая, двести лет? Мы умрём через пятьдесят. Хочется самому увидеть плоды своих усилий. Надо лететь на Яркую. Хотя кому он теперь там нужен.

Но и здесь оставаться невыносимо.

3.

Здание центра занятости. Найти его легко: высокое, пятиэтажное, покрыто непривычным перламутровым пластиком. Начальник, говорят, родом с Яркой, он сам это здание строил. И как ему только разрешили… «Иритин? На вакансию завснаба Дальней? Так вы физик. Не перевелись ещё на Старой физики, надо же. Были бы вы экономистом… Единственная открытая вакансия на Дальней, говорите? Да, действительно… Марь передаёт, что дальние совсем замкнулись в своём сообществе, нужна свежая кровь. Хм, чтобы туда летел землянин — редкость. Три месяца висит это объявление, до сих пор никто не обращался. Я уже думал на Марс перекинуть. Что? На Яркую? Туда, скорее всего, запрос не засылали, иначе и они отправят заведующего снабжением, и мы — как потом быть? С Яркой на Дальнюю раньше много народу ехало, сам помню, только почти все укоренились на Мари. Вы знаете, запрос с личной пометкой, чтобы я подобрал надёжного кандидата… эх. Вот, пожалуйста, возьмите анкету, тесты. Решение будет через пару недель».

Тесты, значит. Так, опросник депрессии… Нет, я совсем не раздражителен, не чувствую себя неудачником, не тревожусь о будущем. Это ведь ничего, что на Земле, где физическая агрессия запрещена и главной ценностью объявлено ненасилие, можно методично и спокойно доводить людей до самоубийства, отнимая у них работу, их дело жизни. Вчера принесло некролог бывшему директору института квантовой химии, закрытого полгода назад… долго и мощно они боролись, вечная память. Так, что там дальше в анкете? Сплю хорошо, мне не требуются дополнительные усилия, чтобы работать. Иначе вы меня не возьмёте. «Когда вам в последний раз хотелось ударить человека?» Каждый, кто думает найти хотя бы плохонькую работёнку, знает, как надо отвечать. Никогда не хотелось. Ни разу в жизни.

4.

Последний челнок на космолёт до системы Мари отчаливает в семь сорок. На часах шесть двадцать. Следующий корабль через десять месяцев, и лететь будешь не три года собственного времени [1], а все пять. Оставить Иде сообщение? Позвонить? Нет, позвонить уже не успеваю. Или успеваю? Собраться бы с силами… Она улетела к родителям отдохнуть, туда, где живут запоздавшие, где почти все люди такие же, как она, — синеволосые, с синими пятнышками на лицах. Словно другая планета. Скоро будет тебе другая планета, Артём Иритин. А у её родителей ты ни разу не бывал и теперь не побываешь. Послезавтра годовщина, как ты начал с Идой встречаться, — но корабль вылетает уже сегодня… Где там этот гербарий?

На Идиной полке Артём нашёл тонкую синюю тетрадку с засушенными цветами. В первую годовщину они с Идой гуляли в поле — сначала чинно бродили по наезженным грунтовым дорожкам, потом ломанулись в траву, в заросли себе по пояс. Бегали, смеялись — просто так, просто потому, что вся Земля была в их распоряжении. Земля старая, больная, заплутавшая в лабиринтах доктрин ненасилия и эффективного выживания — но юные Артём с Идой точно знали, как оживить её, омолодить, вылечить! Они носились в догонялки, по одежде шуршали цветы и злаки — колючие, мягкие, белые, лимонные… вот этот засушенный бледно-серый венчик тогда был ярко-фиолетовым. В поле Артём набрал Иде цветов, она перевязала стебли лентой и весь вечер ходила с букетом, а дома сделала аккуратный гербарий. Каждую годовщину этот гербарий традиционно просматривался. Сохнущие растения теряли краски, надежды на светлое будущее уплывали в несбыточность…

Артём отклеил из гербария несколько цветков. Пальцы не слушались, хрупкие листья и лепестки легко ломались и сыпались крошками на пол. Бережно, насколько возможно, упаковать в плотный конверт, проложить калькой… так цветам будет уютно… разве бывает мёртвым уютно?

Мрак… время, время, пора!

Артём собрал вещи за полдня до выхода и всё равно выбежал с опозданием. Таможня. Пожалуйста, пропустите. Нет, мрак вас сожри, я не на Марс, ваш огород на Марсе не засохнет и не замёрзнет, если вылетите следующим рейсом на час позже. Таможня пройдена. В челноке только двое, супружеская пара, ругаются. Остальные уже на корабле — они знают, чего хотят. Вот и мой космолёт. Почему так дернуло от слова «мой»? Мне туда нужно. Мне туда правда нужно. Мне нужно отсюда.

Когда Артём переходил из челнока на космолёт, а идиотский контроль не желал его пропускать, потому что в листе пассажиров его фамилия была записана как «Иритик», пришло сообщение от Иды. «Доброго полёта на Дальнюю! Увидимся!» Как, откуда она узнала, что он летит?! Артём не успел ни позвонить ей, ни написать, и теперь был ошарашен и раздражён. Какое «увидимся»… она соображает, что такое межзвёздный перелёт? Она собирается лететь следом? Да пропустите в конце концов на корабль, мрак вас сожри! Через пятнадцать минут отлёт! Никакой Иритик не летит, других пассажиров нет, глаза свои электронные протрите…

Космолёт был старым. С неадаптивным контролем (который за десять минут до отлёта вызвал-таки старшего бортпроводника; тот прибежал, запыхавшись, и буквально за руку поволок Артёма в его каюту, по пути втолковывая правила безопасности), с ажурной мебелью в каютах, цветочным орнаментом на стенах. Мягкая обивка стен легко сминалась под пальцами и не восстанавливала прежнюю форму. Серединки цветков были вдавлены внутрь: где-то на уровне Артёмова живота — дети баловались, где-то на уровне его глаз. Даже отпечатки ногтей остались. Пару раз Артём доставал из конверта сухую фиалку и прикладывал к цветочным венчикам на стене. Это привлекло внимание корабельного психолога, но Артём не хотел объясняться и просто перестал так делать, спрятал конверт поглубже. В общем зале висели рисунки давних членов экипажа. Похоже, каждый мало-мальски умеющий держать карандаш считал своим долгом запечатлеть Дом Совета Мари или купола Дальней. Попадались надписи прямо на стенах: «Дальняя, пятый месяц 22 года. Прорыв купола, население эвакуировано в корабль. Запасы чистой воды на исходе, разведчики отправлены за льдом, система регенерации…» Поверх записки о происшествии жирными корявыми буквами был выведен стишок: «Скалы, кратеры и звёзды, купол Дальней — вот мой дом. Возвратиться мне не поздно, но привык я к жизни в нём».

Понемногу Артём стал запоминать пассажиров. Он предпочитал уединение, но в замкнутом пространстве корабля регулярно видел одни и те же лица. У пары, которая ругалась в челноке, дела шли ничего — помирились. А вот в другой молодой паре Артём замечал у женщины, беременной, тот взгляд, о котором Ида говорила: не во внешний мир, не внутрь себя, а в никуда. Иногда Артём бродил за ними — это тоже привлекло внимание корабельного психолога. Но внимания психологов совершенно не привлекало поведение мужчины. Агрессия в мире людей запрещена, зато обесценивание, внушение вины и стыда контролировать невозможно. В том числе вины за то, что ты посмела сохранить нечаянного ребёнка перед долгим трёхлетним путешествием и обременить этим его отца. Спутник всегда мило, лучезарно улыбался женщине — и какие же страшные вещи он при этом произносил.

Ида говорит, сложных семей много. Её организация КЮСП — что-то вроде политического кружка — пыталась оказывать им помощь. Ида, обычно жизнерадостная, порой возвращалась домой не в себе, снимала одну туфлю (вторую забывала) и мрачно допивала последний оставшийся чай. Ретрограды отмахивались: мир живёт по заветам Фойра, человечество преодолело физическое насилие. Кто не способен победить склонность к нему — с теми работают психологи, а в остальное вмешиваться негоже, ни к чему отказывать взрослым людям в умении решать свои дела. Да и сами жертвы, по словам Иды, нечасто признавали проблему: трудно признаться перед памятью великого Фойра, что агрессия выжила, видоизменившись, — тем более, в твоей семье. Жертвы увядали молча.

Через полгода пути женщина перестала появляться на публике. Артём не решился спросить её спутника или экипаж, где она, — ни к чему лишний раз привлекать внимание психологов. Страшную правду ему и не скажут. Статистика суицидов давно засекречена, даже в архивах её посмотреть нельзя.

Ида была младше Артёма на год, а теперь станет на год старше. Правда, если примчится за ним на Дальнюю, разница в возрасте снова изменится… но она не прилетит, нет. Ей хватает дел на Земле. Светлых, прекрасных и совершенно бесплодных дел. Ида не позволяла Артёму упасть в депрессию, примиряла с социумом — но сколько можно от депрессий спасаться в иллюзиях? Больше не придётся выслушивать её великие ребяческие идеи и смотреть отчёты одуревшего Совета. И кофе вместо чая пить не придётся — она почти весь чай в свой КЮСП утаскивала. Так и не узнал у неё Артём, что значит КЮСП. Кружок юных спасителей планеты? Хотя спасителям этим уже под тридцать. Ещё и возмущалась Ида: как это я весь чай утащила? Искала, перебирала коробочки, губу кусала: кофе, тоже кофе, зачем мы столько кофе взяли, нет чая, точно нет… прости, Артёмочка, ты ж понимаешь — твой чай выпит ради благих дел! Смешная такая и важная. Даже чай у неё для благих дел. Милая и наивная.

О Дальней Артём знал немного, но предполагал, что окружённая льдами станция радикально отличается от большого мира. Как тревожно было подлетать к месту своего затворничества, как неспокойно было выходить…

5.

Жаждешь своими глазами узреть человечью стойкость и безрассудство, упорство и абсурдный героизм, никому не нужный, но так почитаемый? Тебе на Дальнюю. Эксперимент по освоению внешних областей системы Мари, холодных, бессолнечных — рядом с ними и Заполярье покажется знойным курортом. На Дальней ты не будешь скорбно размышлять, куда катится мир, не будешь беспокоиться наполнением своей жизни — будешь бороться за выживание. Сводками о сражении людей с негостеприимным ледяным спутником заслушивалась вся ойкумена.

Вот Артём, маленький, крутится у отца на коленях. Отец огородил руками пространство, где можно вертеться и не упасть, а сам смотрит новости. Смотрит и приговаривает: «Эт' тебе, ворчун, не турпоход… Эт' дело!..» Глядит на какие-то купола, на ледяные горы, на тебя не глядит. Безопасные бортики из рук опускаются ниже, ниже… плюх — и Артёмик ревёт на полу. Когда Артём учился в школе, репортажи сошли на нет, и в последних обычно показывали не обмороженные лица с печатью великих преодолений, а три прыщика на теле ледяного спутника: космопорт, главный купол и какую-то лабораторию. Вид с высоты. Что теперь на Дальней? До прибытия Артём надеялся, что всё то же.

Конечно, ледяные спутники есть и у планет-гигантов Солнечной системы. Лететь к ним от Старой Земли куда ближе, но ретрограды категорически отказали в их освоении. Там оставались законсервированные во льдах базы древних — если оставались, конечно; по слухам, их давно разграбили пираты. (Впрочем, ретрограды утверждают, будто ни грабежей, ни пиратов в мире людей не существует.) Законопослушные же энтузиасты высадились на безымянном спутнике Ягруса, газового гиганта в системе Мари, окрестили его Дальней и начали строить там станцию. Планета Марь-2 к тому времени уже была заселена и постепенно терраформировалась. Звезду Марь поселенцы вскоре стали называть солнцем, а свою планету — просто Марью, без двойки. На Яркой произошло такое же переименование. Людям нужно что-то называть солнцем, желательно что-то близкое и согревающее, а не звёздочку чужой планеты в трёх с половиной световых годах.

На первых порах освоения Дальней начальник снабжения был важнейшим лицом на станции, практически полубогом. Требовалось налаживать поставки с Мари, а ей и самой многого не хватало. Не привезут на Дальнюю провизию вовремя — люди перемрут от голода, не доставят тепловые модули — люди окоченеют. Но вскоре после того, как из неорганики научились делать съедобный концентрат сносного качества, станция Дальняя перешла на самообеспечение. «Прибамбасы с Яркой» и «старьё с Мари» интересовали её жителей всё меньше и меньше.

Из большого мира на Дальнюю уезжали, мягко говоря, странные люди. Закончив спортивную карьеру, туда улетела Анна Гарень — чемпионка Яркой по тяжёлой атлетике. Артём помнил заметку в «Ярких Фактах»: «Считая, что судейство на турнире юниоров прошло несправедливо, Гарень опрокинула стол жюри и подняла в воздух самого тяжёлого члена жюри вместе с креслом». Анна, значит. Долгий «н» в имени. Видимо, её назвали в честь героини той же популярной киноэпопеи о древних, откуда и Артёмово имя. Анной там звалась тоненькая болезненная девушка, олицетворявшая хрупкость мира, который сотрясали революции и войны. Чем дольше бушевали сражения, тем сильнее она хирела и увядала. Артёмом именовали важного революционера и военного организатора, а родители выбрали это имя «просто потому, что понравилось». Какая разница, кем он был, этот дядька, если помер десятки тысяч лет назад? Артём разозлился, узнав, откуда имя, но менять его был ленив. Киноэпопею вскоре после выхода ретрограды запретили массово распространять, посмотреть её можно было только в архивах. Кажется, запретили, когда в Комитетской больнице для агрессивных стало не хватать мест.

Как только Артёму стукнуло девятнадцать, он сразу же заполнил анкету, которая должна была уверить сотрудников архива, что он не псих и не имеет ни малейшей склонности к агрессии, и получил допуск к просмотру. Фильм снимался как художественный, на достоверность не претендовал — да и крайне мало подробностей известно о тех временах. Киношный Артём, хоть и был смутьяном, вызывал некоторую симпатию — он боролся за права угнетённых. Неравенство в тогдашнем обществе проявлялось намного сильнее. Неудивительно, что кино прикрыли: в современном мире отстаивать права агрессивным путём категорически невозможно, и положительные ролевые модели тут недопустимы. Но самое смешное — «Артём» было не именем, а то ли фамилией, то ли псевдонимом этого персонажа, так что родители всё напутали.

Сидеть снабженцем на Дальней оказалось не так уж уныло. Вот, например, модуль антиграв-перемещения. В документах о прибытии отмечен, но ни у кого на балансе не значится. И нигде этого нужного агрегата на станции не видно — а он немаленький, под стол не спрячешь. Детективная история. Гарень?

— Я тебе десять раз сказала, повторяю одиннадцатый: ваш антиграв-модуль мне не сдался! В космопорт сходи, там должен стоять, нераспакованный. Вам энергию девать некуда? Сперва наводите гравитацию, потом ищете, чем убрать. Я без ваших антигравов вот этими руками переволоку сто тонн и тебя в придачу!

Гарень потянула вот эти руки к Артёму, и он едва успел вспрыгнуть на стол, а оттуда — в гамак под потолком. Качаясь по инерции в гамаке, Артём радовался своей быстрой реакции и высокой осведомлённости: он молодец, заранее изучил биографию Ани и морально подготовился к подобным выходкам. На Земле такой номер однозначно трактовали бы как агрессию. Гарень же продолжала бушевать внизу. На макушке смешно дёргался хвостик с «петухами» — такой маленький хвостик у такой большой Ани.

Гарень была абсолютным чемпионом своей родной планеты. Среди всех жителей Яркой, не только среди женщин. Спортивную карьеру-то она закончила, но решать вопросы демонстрацией физического превосходства не перестала.

— Ладно, давай подумаем, — начал рассуждать Артём, когда Анино негодование немного утихло. — Тот факт, что перемещать тяжёлые грузы по станции положено антигравом, тебя не беспокоит…

— Ни капельки! — подтвердила Гарень, сметая ладонью со стола Артёма чашку кофе. Чашка разбилась о стену, кофе расплылось по стене ровно на том же месте, где было старое коричневатое пятно. Артём никак не мог сообразить, откуда оно там взялось.

— Тот факт, что я начальник и еженедельно отправляю доклады на Марь, — тоже тебя не беспокоит.

Гарень высказала всё, что думала о подобном начальстве и о Мари.

— Марь хотела все антигравы себе забрать, но на Яркой потребовали один привезти к нам, — продолжил Артём. — Подарочек от прогрессивных, а? Простаивает полезная дорогая штуковина, ржавеет, а с ней можно работать в два раза быстрее.

— В два? Раза? Быстрее?! — взвилась Гарень. — Ишь чего захотел! Мы тут работаем, а ты дырку в кресле протираешь и всякое барахло нам суёшь! Отдай-ка свою полезную штуковину учёным, пусть вон они шевелятся быстрее.

— Хорошо, Аня, я подумаю, куда деть антиграв и что написать в отчёте. А ты подумай над своим поведением, что ли, — добавил Артём и тут же пожалел, едва увернувшись от летящего в него бэба. Большого электронного блокнота весом в полтора килограмма.

6.

— Когда проверка — нас предупреждают. Мы не ожидали. Бардак у нас, короче. Но если попробуешь на Марь…

— Это не проверка, нет. Мне бы… мне бы с вашим главным переговорить, дело имеется, — Артём немного смутился. Он помчал к учёным сразу после разборок с Гарень. До этого он успел лишь бегло познакомиться с их начальником, а теперь представлялась возможность пообщаться. Но маленький белобрысый человечек, встретивший Артёма, никак не хотел пропускать его в корпус.

— Главный в Геенне, я за него. Эрин Кортин я. Устроит?

— Н-не совсем. Грузчики говорят, им антиграв-модуль не нужен. Хочу научному отделу предложить.

— Предлагай, возьмём! Всё, что не надо грузчикам, сюда давай, — оживился Кортин. — Деталей ой как не хватает, разберём ваш антиграв по кусочкам.

— Меня на Мари по кусочкам разберут, если вы антиграв распотрошите. А что ваш начальник в Геенне делает?

— О, у него там исследования. Жизнь ищет, он же биолог на всю голову. Не уймётся никак. Вот найдёт каких-нибудь ледяных букашек, и нас всех со спутника погонят, чтоб экологию букашкам не портили.

Что ж, хоть какая-то деятельность тут ведётся, подумал Артём. Но погодите.

— Так Марь запрещает без специального… — начал он.

— Марь, Марь… Иди ты со своей Марью, снабженец. А знаешь, пойдём-ка лучше в столовую — перекусим, познакомимся по-человечески.

В столовой Кортин уплетал салат из зеленовато-жёлтых чахлых ростков, местных, со станции. Как ни хотел Артём натуральной еды, никогда не брал эту несчастную зелень. Чувствовал к ней иррациональную жалость. Сейчас он заметил, что ростки похожи на волосы Кортина — белёсые, тонкие. Зелёный подтон у Кортиновых волос почти не виден, хлоринового пигмента там, считай, нет. Впрочем, нет — и ладно, даже человек с обычными оливковыми волосами не слишком хорошо умеет запасать энергию света.

Перед Большим Исходом биотехнолог из группы Фойра внедрил всем желающим эту мутацию — теплоаккумулирующие волосы на основе синтетического хлорина, родственника хлорофилла. Наверное, успокоения ради, чтобы не было людям так боязно выползать из привычных катакомб на широкие степи, под солнечные лучи. Когда ты способен использовать ресурс — свет огненного шарика в небе — он ощущается не таким опасным. Сначала хотели устроить людям зеленоватую кожу, но побоялись, что фоточувствительные молекулы усилят мутагенное действие ультрафиолета. А волосы лишь аккумулируют энергию и затем немного греют хозяина. Если достаточно длинные, конечно.

— …нет, ты скажи: что ты натворил? Чтоб землянин по собственному желанию да на Дальнюю, — не унимался Кортин.

— Данные обо мне давно загружены в вашу Сеть. Открой, увидишь. Ничего не творил. Ни-че-го, — задумчиво-печально повторил Артём.

— Да брешешь, не верю. Нормальные земляне валят на Яркую, ненормальные мечтают забуриться обратно в пещеры и жрать тамошний донный ил. Что ты тут забыл?

— Да нет, ненормальные просто хотят остановить весь прогресс. Всюду, на всех планетах людей. Чтобы человечество случайно не устроило новую Катастрофу, чтобы люди не поубивали друг друга, иски́ны не поубивали людей. Ты знаешь, это как ребёнку запретить бегать, лишь бы он голову себе не расшиб… А ты сам с Мари?

— Не, я с Яркой. Физик, как и ты. Так что ты тут забыл?

— Кортин, хорош допытываться. Расскажи лучше, какой наукой занимаешься. Про мимикрию что-нибудь слыхал?

Кортин изобразил максимально важную физиономию и изрёк:

— Теорию мимикрии придумал я.

Артём молчал. Начал сомневаться, что Кортин — настоящий учёный. Может, прохиндей какой-нибудь. С Яркой выгнали, так он здесь обосновался.

— Ха, а-ха-ха, ты бы видел свою рожу! Шучу, шучу, Артан придумал, я подтвердил. Ты же видел меня в соавторах? (Артём на всякий случай кивнул, хотя осилил он только научно-популярные книги Артана, где соавторов не было.) Над Артаном посмеивались, говорили, громоздкая теория, толку от неё, как от скафандра на пляже. Мне говорили, устроишь на своём синхротроне истинный вакуум [2] — и прощай, планета. Но наш Совет занят отписками для вашего, Всемирного, ах-ха, так что некогда им всерьёз нас регулировать. А я работаю, смотрю — гравитино [3], по всем параметрам гравитино, а оно — опа! — электрон. Свет думает, что он тут самый шустрый, но мы его скоро обдурим. Будем летать быстрее света, о как! Хотя чем ему думать, он фотон безмозглый…

Кортин был возбуждён и опасно размахивал вилкой возле лица Артёма. Артём понимал мало, но слушал заворожённо: пробудил ты, Кортин, тоску… Были времена: не получается эксперимент, не получается, а потом — раз! — нужный результат. Тот, который ты предсказал. Ты ещё сомневаешься: у тебя, криворукого, сошлось? Но вот и сам ты повторил опыт, и товарищи на своём оборудовании. Ты достоверно узнал о мире новое, ты вытащил из небытия свежий факт. Скорее, фактик, ибо какая наука на Старой… но всё-таки наука. А этот жил на Яркой и с самим Яном Артаном работал! Хотя… неужели не врёт, неужели Артан до сих пор живой? Сказал бы ещё, что работал с Фойром, который двести лет назад умер.

— Подожди, Кортин, подожди, не так быстро. Я уразумел, что в теории мимикрии частицы обычного вещества могут превращаться в такие, которые способны покидать нашу вселенную. Это поможет нам перемещаться быстрее света?

— Конечно. Открытая струна мимикрирует под замкнутую…

— Чего? Струна?

— Э-э… Ты физик или кто? Это ещё древние придумали, Фойр восстановил, ты не можешь не знать. (Увы, могу, грустно пожал плечами Артём.) Ты как воображаешь элементарные частицы? Как кружочки, серьёзно?! Надо представлять себе одномерные линии, струны. Так вот, ликбез для землянина: струны бывают замкнутые, например кванты гравитации, и они умеют выходить из нашей… э-э… вселенной в высшие измерения. И бывают открытые — это все частицы твоего тела, например. Открытые струны якобы намертво прикреплены к нашей вселенной, поэтому никуда бы ты из неё не делся, не найди мы лазейку, чтобы открытые замаскировать под замкнутые. Как вы с Марса на Землю червячную настойку возите, а? Вы ж её в бутылки из-под кефира заливаете, ага?

— Никак. Настойку эту уже сто лет не провезти, таможня находит. А тут частицы, сравнил.

— Ну а как тебе объяснять, коль ты землянин безмозглый и терминологии не знаешь? Надо маскироваться под частицы, которым вселенская таможня даёт добро. — Кортин порылся в карманах и протянул флешку. — Вот тебе священное писание. Молись на него, и счастье обрящешь.

— Кортин, ты меня за кого…

— На название посмотри, — Кортин отрывисто засмеялся. Вот и как с ним общаться, стебётся, ржёт, будто над дурачком… — «Техника безопасности при проведении высокоэнергетических экспериментов». Не греши против неё, как я.

Кортин умудрился в одном из опытов сжечь агрегат стоимостью в свой десятилетний заработок, после чего и убрался на Дальнюю. Хотя сам Кортин утверждает, будто эксперимент планировал Керлокши, их компьютер-искин. «Искин? Прямо настоящий, с сознанием? — заинтересовался Артём. — Не „отдельные элементы искусственного интеллекта“, как у нас любят характеризовать автоматические штуковины, чтобы продать их получше и не возбудить ретроградов?» На это Кортин отвечал, что наличие сознания у искина не проверяли, однако громадным самомнением он, бесспорно, обладал: не принимал его, Кортина, правки к своим статьям. В лабе он числился как обычный сервер для расчётов, и если вынести на широкую публику ошибку Керлокши, то Советы всех людских планет завоют: искусственный интеллект представляет опасность, несовместимую с существованием человечества! Его следует немедленно искоренить, во имя последних выживших! Где ваша память о Катастрофе?!

Во времена Катастрофы все уцелевшие искины были уничтожены людьми, последними выжившими. С этого начался откат цивилизации почти до звериного состояния. Артём интересовался историей и копался в архивах: нигде нет достоверных данных, что именно искусственный интеллект самовольно отдал приказ выпустить плазмоядерные бомбы — но люди обвинили его. Прошло тридцать тысяч лет, потомки выживших выползли из катакомб и начали вновь конструировать помощников-искинов, предоставляя им всё большую автономию. Однако столетие назад автопилот разгерметизировал корабль, который летел на Яркую, и выкинул двадцать пять душ в открытый космос. Всемирный Совет не преминул этим воспользоваться, чтобы затормозить развитие искусственного интеллекта. Сочинили закон: теперь за каждого искина отвечает конкретный человек, который обязан предварительно проверять все его решения. Исполнять этот закон нереально. Как, например, ты станешь контролировать манёвры в осколочном диске? Можете сказать, что для манёвров ума не надо, нужна скорость, это не полноценный искин. Только отдуваться за его ошибки всё равно придётся человеку-пилоту. Или человеку-оператору, который сидит за несколько световых лет от аппарата и получает сигналы с задержкой в годы, — что уж вовсе абсурдно.

Артан (мрак его сожри!) заявил Кортину, что лабу покинет человек, а не искин. В журнале ведь было записано, будто экспериментом руководил Эрин Кортин. Керлокши, конечно, толковый парень, но куда ему до гениального человеческого учёного — Кортин не стеснялся лестно о себе отзываться. К Яну Артану Кортин испытывал противоречивые чувства: до инцидента дела у его команды шли очень неплохо.

— С чего ты взял, будто Артан помер? Он, конечно, пожилой уже, — говорил Кортин, — и у нас он был вроде тебя — снабженец… только нормальный. Не будь Артана, нам бы давно оборудование отключили, за потреблённое электричество нашим праправнукам до седьмого колена не расплатиться. А он властям документик: работы всемирного значения, приоритет ноль-один, подпишите. Ноль-ноль — это ваш Совет даёт. Х-ха, да ваш Совет обделался бы от ужаса, если б ему всё докладывалось!

Значит, наш мир многомерный — в нём не три пространственных плюс одно временно́е измерение, а больше. Об этом Артём читал в научпопе Артана. Кортин утверждает, будто научился выбрасывать из нашей вселенной и потом мгновенно возвращать обратно в другой её точке макроскопические тела. Это он делал уже здесь, без Артана. И где только оборудование взял? Гарень?..

— На какое расстояние можно так переместиться? — спросил Артём.

— Несколько парсеков за один прыжок. Наверное, когда-нибудь получится скакать и между галактиками, только надо будет искривлять нашу вселенную, чтобы увеличить дальность. А это совсе-ем другая энергия, снабженец. На целой планете не сгенеришь при нынешних мощностях, не то, что на корабле. Слушай, мы пятый круг возле столовой наматываем, отвяжись ты уже. Вон верхние лампы выключили, спать пора. Завтра приходи ко мне, поработаешь. Заодно начальник тебе документы по антиграву подпишет.

— Приду, — ответил Артём и шагнул в чернильно-зелёную ночь Дальней.

7.

«Каждую неделю вы должны подробно докладывать не только о состоянии имущества станции, но и о жителях: чем они заняты, каковы настроения, — напутствовал Артёма глава Совета Мари, прежде чем отпустить на Дальнюю. — Мы хоть и живём в одной системе, Дальняя для нас — дело тёмное: они выбили себе статус особой зоны и перестали пускать наших без серьёзного повода. Даже спутник демонтировали, теперь мы только в телескопы за ними подглядываем. Хотя что там увидишь… Топливо и воду шлют исправно, но пару раз они запускали в космос… м-м… нечто, и это явно не наши межпланетные грузовики. Инциденты, говорите?.. Однажды лёгкий грузопассажирский корабль стартовал с Дальней без предупреждения, направился во внешние области планетной системы и взорвался. В корабле был только пилот, с Дальней доложили, что летал разведать воду. Хотя и на спутниках Ягруса водяного льда полно. М-да… такие дела. И условия там, на Дальней, сами понимаете… Назрела необходимость реорганизации».

«Делай что хочешь, начальник, только не мешай жить и ничего не трогай», — сказала Гарень, когда Артём попытался объяснить ей, зачем он здесь нужен.

Несмотря на автономность, своего Совета у Дальней не было. Станцией на тысячу человек заведовал социальный отдел, и его руководительница Яль тоже еженедельно отправляла доклады Мари. Однажды Артём видел, как это делается. В конце первой своей недели он вместе с Аней зашёл к Яль. Гарень, не говоря ни слова, плюхнулась прямо в её кресло. Артём поздоровался, но сесть не решился, встал рядом. Кресло под Аней выразительно трещало и вот-вот готово было разломаться. Яль с закрытыми глазами раскачивалась в гамаке, подвешенном между массивными стеллажами, и напевала себе под нос. Артём попробовал заговорить и представиться, но Гарень тотчас больно захлопнула ему рот своей ладонищей.

Артём стал разглядывать кабинет, мало чем отличающийся от любого другого на Дальней. Заляпанный лохматый ковёр, который, конечно же, давно никто не чистил. Пара пластиковых кресел для посетителей, одно уже ломаное, надо бы подать заявку на замену. Стены оклеены обёртками продуктов с Яркой, попадаются и обёртки земных. Обёрток с Мари мало — зачем их сохранять, этого добра навалом. Стеллажи полупустые, с пыльными опечатанными коробками в беспорядке. На столе две одинаковые пачки кофе, из ближней к Артёму торчит пластинка с круглыми таблетками. Кофе в круглых таблетках? Такого он ещё не видел. С пещерных времён кофе квадратный, чтобы можно было найти его даже во тьме вслепую. А вот чай… Но ему все твердят, что чая на Дальнюю сто лет не привозили.

Артём рискнул было потянуться к блистеру, но тут Яль тонким голоском поинтересовалась:

— Аня?

— Ялечка, у тебя бэб с собой? — сразу же отозвалась Гарень. — Отчёт отправила? Нет? Напиши что-нибудь и отправь скорее. Так и пиши: на Дальней ничего нового не произошло. Как нельзя? Ну, пиши тогда: всё в порядке, всё идёт согласно плану. Как «нет плана»? И никогда не было? Ялечка, отправь уже хоть что-нибудь, и пойдём покажем землянину малый склад.

Яль скопировала то, что было отправлено в прошлый раз (и, видимо, в позапрошлый тоже). Гарень стащила индифферентную Яль с гамака, уложила к себе на одно плечо, перекинула левой рукой шокированное, слабо протестующее Артёмово тело через второе плечо и помчалась на склад, весело гогоча. Тогда Артёму впервые на Дальней всерьёз стало страшно.

8.

Во второй раз Артёму стало страшно, когда Кортин водил его в Геенну. Нет, вулканы не пугали Артёма — ребёнком он любил смотреть демонстрации извержений. Кипят тучи пепла, в них прорастают деревьями розоватые молнии, а землю толкает изнутри, будто вот-вот она родит титана. Зловещее зрелище, роскошное. Здешние же криовулканы томно курились паром, изредка плевались жидким метаном и аммиаком, и выглядело это не столь эффектно.

Страшно стало, когда они с Кортином вернулись ко входу под купол Дальней. Кортин резко остановился, дёрнул Артёма за плечо и сказал:

— Знаешь, какой нагоняй устроила мне Марь за разобранный антиграв? Никто, кроме тебя, доложить не мог. Аня разрешила тебя убить. — Кортин потянулся к Артёмову кислородному баллону.

Это было сказано так легко и спокойно, будто Аня позволила Кортину воспользоваться её бэбом, а не убить человека. Артём молчал и растерянно смотрел на Кортина. Оправдывайся. Беги. Утихомирь психа. Да сделай что-нибудь! — барахтались мысли на дне сознания. Но происходящее было слишком абсурдным, чтобы нормальный землянин принял его как явь. Кортин ждал.

— Людей не убивают, — выдавил наконец Артём, — не убивают… со времён последних выживших… Фойр так сказал.

Кортин заржал, толкнул Артёма на лёд и нырнул под купол. У входа искусственная гравитация была уже близка к земной, и Артём упал больно. Осторожно поднялся на скользком льду, но не решился войти сразу. Постоял, почистил костюм, поискал по карманам отмычку. Отмычки не было. Вход не охраняется, пользоваться им и вовсе якобы запрещено. До ближайшего охраняемого входа пешком почти час. На сколько хватит кислорода? На полчаса, они с Кортином шатались по Геенне непозволительно долго и уже перешли на резерв. Если не двигаться, то хватит чуть дольше. Рация тоже пропала.

Артём неуверенно постучал в герметичную дверь. Потом сильнее, ещё сильнее, изо всех сил. Никого. Сел, прислонился к куполу. Начал считать секунды до восхода Ягруса. Звезда-Марь видна здесь как слепящий фонарик, зато огромен и великолепен рыжеватый газовый гигант Ягрус, вокруг которого обращается спутник со станцией Дальней. Он всегда повёрнут к Ягрусу одной стороной, но из-за либраций [4] на Дальней видно, как гигант не спеша поднимается над горизонтом, висит несколько дней и уползает обратно.

Край неба слегка голубел, голубел по-домашнему, по-земному. Времени до восхода было много, кислорода в баллоне — мало. Увидит Артём ещё раз в жизни краешек Ягруса? В какой фазе он сейчас, взойдёт серпом или яркой плошкой? Где там солнце? По солнцу можно узнать фазу… Кругом ночь, знаменитая чернильно-зелёная ночь Дальней, о которой полвека назад слагали наивные стихи косморомантики мира людей. «Скалы, кратеры и звёзды, купол Дальней — вот мой дом». Артём снял наружную перчатку (запрещается, но какая теперь разница) и положил ладонь на тонкий крепкий купол. Он тёплый, за ним жизнь. Тысяча — точнее, девятьсот девяносто девять жизней. В бреду мерещилось, будто чернильная зелень ночи, ядовитая атмосфера Дальней просачивается сквозь полураздетую руку прямо в грудную клетку, обжигает её холодом. Страшно, но из-под страха прорастает новое чувство, запретное, избавительное. Скоро всё закончится, закончится насовсем, не придётся больше страдать от собственной неприкаянности, от абсурда в мире людей. Не придётся…

— …Чокнутый! Иди сюда! Иди, иди — видишь, очнулся. Ну-ка, скажи — в глаза ему посмотри и скажи — чтó я тебе разрешила? А если б он там подох?

Малый склад. Артём ощупал, на чём лежит, — груда засаленного тряпья, пальцы остались липкими. Обмороженную руку покалывало. Кортин, сгорбленный, с косой царапиной через всё лицо, неохотно подковылял и сел рядом на пол. Впервые Артём увидел его серьёзным и сначала не узнал. Глядел он не в глаза, а на свои руки, которыми перебирал складки свитера.

— Аня не могла мне такое разрешить, — начал Кортин. — Никто не мог. Проучить тебя малость хотел, оставил снаружи и забыл, — тут Аня выдала ему сочный подзатыльник, и Кортин ткнулся носом в грудь Артёма. Артём закашлялся. Аня отвесила Кортину ещё один подзатыльник: этот должен быть снабженцу, раз связался с таким полоумным, но он и так чуть не окочурился. Кортин стукнулся носом об пол.

— Я дурак, — продолжал он, потирая переносицу, — нам с тобой осталось доделать пару соединений, приходи завтра как обыч…

Гарень сгребла Кортина в охапку, вынесла за дверь и, судя по звуку удара и крику, крепко уронила на цементное крыльцо. Артёму резануло болью по глазам. Он вспомнил: школа. Незаметно он ставит подножку, и одногруппник Глет — лбом об крыльцо, такое же цементное. Из раны на лбу сукровица, шишка растёт, взрослые суетятся. Артём в сторонке поглядывает и улыбается в кулак. Учитель вдруг отвлекается от Глета и смотрит на Артёма. Тогда ему так же резануло по глазам. Мерзко, стыдно, ни к чему вспоминать: Артём давно исправился, он человек — а человек способен искоренить в себе злобу ради всеобщего выживания. Фойр так сказал, большой учёный и первый глава Всемирного Совета. И Артём смог подавить свою агрессивность, ни к чему вспоминать прошлое, ни к чему…

— Аня, Анечка, это как-то слишком эксцентрично, — за дверью послышался встревоженный голос Яли, начальницы станции. Они с Аней вошли, занеся в каморку вихрь ледяного утреннего воздуха (ночью основной обогрев переключался на помещения). — Анечка, подумай, Артём из большого мира, там цивилизация, а ты при нём ведёшь себя…

— Тебя, как Ялечку, надо учить отчёты писать, — почти ласково сказала Анна, не обращая внимания на щебет Яли и пристально глядя на Артёма. — Чтобы не было прецедентов. Кхе-кхе, говоришь? Бери мой бэб, авторизуйся, пиши… Потом, говоришь? Голова раскалывается? Мне без разницы, что у тебя раскалывается, доклад на Марь надо отправить вовремя. Чтобы не было повода у них. Пиши: ничего нового не произошло, всё движется по плану.

9.

«Интересно вам, как дела на героической Дальней? А вот как: героическая Дальняя нынче заштатный посёлок на краю света. Опция „бороться и преодолевать“ здесь давно не предоставляется. Бороться не за что, жизнь налажена, и чужаков в замкнутый мирок пускать не любят. Анкеты о душевном здоровье тут ещё большая формальность, чем на Земле, а некоторые жители будто ни разу не слушали Фойра: А. применяет агрессию так же естественно, как дышит, К. способен пошутить насчёт убийства. Сначала А. даже бодрила по контрасту с землянами, которые под запретом открытой агрессии творят исподвольную, тайную. Но всему должен быть предел… Вчера меня таскали, как мешок, сегодня оставили умирать снаружи — чего ждать от завтрашнего дня?

А пока ты жив, Артём Иритин, располагайся под уютным куполом, занимайся, чем хочешь, не мешай другим. Вот правила этого мирка. И своди к минимуму контакты с Марью — так что заметка останется на личном бэбе под паролем».

Занимайся, чем хочешь. Кортин, например, занимался конструированием сверхсветовых космических аппаратов из попадавшихся под руку железяк и перепалками с ребятами из лаборатории редких соединений. Те утверждали, что материалы по его заказу создать невозможно, что их свойства противоречат всем справочникам, законам физики и здравому смыслу. Кортин рекомендовал засунуть справочники поглубже и настаивал, чтобы редкостники думали головой, а не иными местами. Благодаря то ли магии, то ли отборной ругани Кортина нужные вещества в конце концов синтезировались, и он, торжествуя, взирал, как редкостники вместе с Артёмом волокут контейнеры или баллоны ценной субстанции к нему под купол.

Кортин был классным специалистом. Но одно дело гонять частицы в синхротроне, и совсем другое — клепать космические корабли. Артём водил знакомство с несколькими инженерами ныне закрытого земного орбитального завода и знал, что никто из них в одиночку корабль собрать не сможет: в корабле множество систем, и каждый специализируется на своей. Даже движок в обычном межпланетном грузовике в одиночку никто не заменит. А тут Кортин, гений космического кораблестроения… Нет, его экспериментальные штуковины порой взлетали — но потом теряли связь, взрывались или ползли на дорелятивистских скоростях, отказываясь прыгать сквозь чужие измерения.

Спустя три дня после инцидента Артём наконец набрался решимости и любопытства взглянуть, как там дела с очередным Кортиновым судном. Через завалы барахла в соединительном туннеле он продирался под малый купол. Ящик с надписью «Злаки Я.», который стоит прямо на дороге, Артём неделю назад распорядился отправить в столовую — пусть засадят пару грядок модными гибридами с Яркой. Лёгкий он какой-то, этот ящик… Артём откинул крышку, она оказалась не прибита. На чёрных опилках лежали два грязнючих бутыля, заполненных дымчатой жидкостью, — явно не злаки. Артём пошевелил опилки и тут же пожалел: с десяток шустрых зеленовато-серых жучков выползли и стали хаотично носиться — по стенкам ящика, по бутылям, по руке Артёма, по вибриссам на тыльной стороне пальцев, образовавшимся у людского вида за время жизни в подземельях… да сгинь ты, сгинь! М-да, Кортинову начальнику для поисков жизни не обязательно лезть в Геенну. Скорее всего, насекомых завезли из большого мира. Кому-то всё равно придётся с этим разбираться… но не Артёму. Он начальник по снабжению, а не по букашкам. Он лучше к Кортину поторопится. А потом в гамаке полежит.

Половина земного года прошла с тех пор, как Артём начал помогать Кортину. Несмотря на Кортинов дурной характер, в этом он находил хоть какую-то отдушину. Хотелось, конечно, пить, как пять лет назад, когда Артём остро почувствовал, как тают мечты о значимом и наполненном будущем. Вот только алкоголя на Дальней нет, это вам не Марс. Интересно, а что в бутылях? И чем это бражным пахнет от Кортина, когда Артём застаёт его за ужином в столовой? Ладно, ящик уже далеко, не возвращаться же… На Марс, бывало, умчишь на недельку и потом едва помнишь, что, собственно, за эту недельку произошло. Жаль, с собой на Землю спиртное брать оттуда не разрешалось. Было бы можно — половина населения спилась бы, наверное. Впрочем, почему? Кажется, граждан на Старой всё устраивает. Спокойно, благополучно, все неизлечимо агрессивные заперты в Комитетской больнице, никаких учёных с опасными опытами под боком нет, никакие орбитальные заводы жизни не угрожают. Вот только пабы на Марсе всегда были полны приезжими. Их легко отличить от местных: земляне пьют поодиночке. Сидят и мрачно, методично напиваются. Самые рьяные ретрограды, конечно, требовали и на Марсе запретить алкоголь, ибо он провоцирует агрессию, но марсианский Совет как-то хитро уклонялся. А вот и Кортинов купол.

Главный жилой купол на станции Дальней — тонкий, прозрачный, хоть и прочный, а малый научный — толстый, матовый. Наверное, чтобы таким специалистам, как Кортин, было сложнее его разнести. «Лаборатория физики высоких энергий», — гласила приклеенная на жвачку рукописная табличка. Часть стены малого купола отодвигалась, и под него можно было втащить снаружи что-нибудь внушительное. Например, лёгкий межпланетный корабль.

Тишина. Кортин не орёт, не матерится. Он вообще здесь?

— Кортин, — негромко позвал Артём.

— Да чтоб тебя перекосило! А тебя уже и так… адова антенна, будь ты проклята последними выжившими! — раздалось из-под самой верхушки купола и прокатилось эхом.

— Ты тут. Хорошо. Думал, вдруг с тобой Аня что-то… Ого, как она тебя…

Кортин выбирался из почти доделанного двигательного отсека. Он планировал выпотрошить рейсовый грузовой корабль с Мари, какие регулярно курсировали до станции Дальней, и запихнуть внутрь своё произведение искусства — сверхсветовой движок. («А как мы отчитаемся за испорченное судно?» — тревожно спрашивал Артём, но Кортин по своему обыкновению отмахивался. Как хорошо, что это не его личная, Артёма, отчётность.)

Выбирался наружу Кортин с трудом — на левую ногу был щедро намотан полимерный бинт.

— Сказал бы, что так мне и надо. Ты ж согласен, правда? Я б тебе костылём врезал, душу отвёл.

Артём поморщился. Нельзя считать, что так и надо. Землянину нельзя. Когда на Старой кто-то причинял физический вред другому, недолго ему оставалось гулять на свободе. Живи Анна Гарень на Земле, медики из Комитета уже тянули бы к ней свои дозаторы с успокоительным. Сколько медиков нужно, чтобы одолеть одну Аню?..

— Я понимаю, что ты просто сглупил, — сказал Артём, собравшись с духом. — Но вот Аня… Её поступки — агрессия и самоуправство. Я подходил к Яли, к вашим медикам, к рабочим подходил, к пилотам — все только улыбаются и мягко-мягко со мной говорят, как с дитём. Видимо, их самих ещё не били… Ты потерпевший, я свидетель. Полетели вдвоём на Марь, я за продуктами, ты за оборудованием. Мол, надо лично проконтролировать поставки. Там составим жалобу в Комитет, Аня не сможет нам…

— Ещё Мари мне не хватало, — тихо, но с угрозой перебил Кортин. — Аня, чтоб ты знал, навела порядок: отчёты все вовремя, марьцы сюда не лезут, работать можно нормально. Ты, Иритин, поменьше к кому подходи. А захочешь отправить жалобу или сам полететь… в общем, вряд ли ты долетишь хорошо.

Артём сел — упал даже — на мешок инструментов. Вот так, значит. Вот так. Мир людей схлопнулся до одной-единственной станции на ледяном спутнике, откуда теперь не выбраться.

— Ты работать сегодня будешь? — спросил Кортин.

— Я пришёл… штуку одну тебе рассказать хочу, — Артём встал, попытался упорядочить мысли. — Я тут понял, что если заменить твой досветовой движок на гамма-зеркало, то мы сможем добиться ускорения в три стандартных и летать гораздо быстрее.

— Не, не, не, зачем? — встрепенулся Кортин. — Иритин, ты фотонный движок видел? Видел схему, картинку? Тогда выйди наружу и глянь: во-он там Ягрус-5 висит. Ма-аленький такой ледяной спутничек, семь триллионов тонн. Поставишь своё зеркало-дурнеркало — заправленный корабль будет весить столько же. За топливом на гигант сам полезешь? Орбитальный док сам построишь? От Мари по ушам сам получать будешь?

— Угомонись ты, разошёлся… Не может он столько весить, я посчитал. Если использовать лазерный двигатель…

— Посчита-ал? Да ты на небе полтора созвездия различаешь, а говоришь, посчитал!

Против столь сильного аргумента Артёму нечего было возразить. Он только покачал головой и прикрыл глаза ладонью.

— Объясняю ещё раз: нам не надо летать быстро, — наставническим тоном вещал Кортин. Он опёрся костлявыми руками о плечи Артёма, спрыгнул и поскакал на одной ноге за костылями. — Ай дрянь, опять не туда слез… Нам надо быстро выныривать из нашей вселенной и быстро попадать обратно.

— Интересно, что случится, попади мы в какую-нибудь соседнюю вселенную, — осторожно пофантазировал Артём, не надеясь на ответ.

— А ничего не будет. Есть там кто живой — не разберутся, скажут… Иритин, подай второй костыль. Ага, благодарен… Скажут, зафиксировали гравитационные волны. Только источник не определят, ах-ха. А мы моментом выпрыгнем обратно, но в другой точке. Так при перелётах сэкономим время — и корабельное, и внешнего наблюдателя. Сгоняй-ка к грузчикам, Артём, может, у них штырь ненужный есть. Вот такой, полуметровый. Адова антенна…

10.

Через пару недель, когда Артём завтракал, Кортин вбежал в столовую. Прямо на костылях. Он чуть не грохнулся у порога и опрокинул несколько лёгких пластиковых кресел. Проплясал мимо Артёма к столику пилотов, плюхнулся на свободное место.

— Народ! У меня получилось! Он реально прыгнул, по всем приборам! Корабль мой. Я сам видел его в двух парсеках отсюда! Э-э… на мониторе. И манекен цел, и показатели среды в норме. Народ! Кто хочет первым человеком обогнать свет? Да-а-абравольцы? — взлохмаченный Кортин аж светился и скакал взглядом с одного пилота на другого.

Пилоты подняли было головы, но опустили глаза к тарелкам ещё в самом начале речи Кортина.

— А-а… а-а? — Кортин стал издавать горловые звуки, словно разучился говорить: ты, понимаешь тут, завершил дело жизни, думаешь, что всех осчастливил, — а они молчат. Им не надо.

— Кортин, — наконец сказал один из пилотов, — ищи дураков в другом месте. Мы ещё Фогса помним. Култех, ты тут? — пилот вместе с креслом отвернулся от Кортина. — Мне эта икра номер один уже комом в глотке стоит. На вкус хуже поролона. Куда Яль смотрит, куда Аня, в конце концов, смотрит?.. Была нормальная икра номер три, куда пропала?

— Раз поролон лучше икры — жри поролон, — проворчали из-за переборки, отделяющей робокухню от столовой.

— Он как раз вчера жаловался, что свою поролоновую подушку потерял, — сказал другой пилот. Старый поломанный столик зашатался от смеха пилотской братии. Икринки посыпались из блюдец, покатились по столешнице на пол, на колени Кортину.

— Хорошая икра, из стандартной смеси, по первому рецепту, — продолжал бурчать кулинарный техник. — Пятьдесят лет всех устраивала, а теперь — нá тебе. Может, тебе ещё чаю вместо кофе налить?

Кортин опёрся на стол кулаками, приподнял туловище.

— Ну, ты! Что ты делаешь?! Доломаешь! — пилоты пытались удержать столик ровно. Кортин теперь не акал — хрипел. Наступая на загипсованную ногу, цепляясь за кресла и кривясь от боли, он потащился прочь. Костыли забыл в столовой.

11.

— Что пристал? Фогс — это пилот. Тестировал первый прототип сверхсветового корабля. Погиб он.

Кортин отвечал неохотно. Далеко он не ушёл, достал кресло с надломленной ножкой из груды хлама у столовой и сел. Вытянул больную ногу и обхватил руками здоровую. Не грохнулся бы он с такого сиденья на цемент…

— А чей прототип был? На Яркой сделали? — Артём осторожно продолжал выпытывать.

— Мой. Сделал тут. На Яркой осмотрительные, там ещё полсотни лет будут молекулы поштучно между вселенными гонять. Поле упало и… В этот раз не упадёт, я запчасти от твоего антиграва поставил. Я бы сам, но у меня нога, месяца два ещё ждать, пока заживёт. И ни один, ни один не согласился… — стенал Кортин.

На жизни людей ему, значит, наплевать. Не только на Артёмову, чужака. На лице у Кортина несколько голубоватых пятнышек — он не полностью катази́ец, есть в роду запоздавшие. Вдруг запоздавшие больше склонны к агрессии… да ну, глупость: Ида — их чистокровный потомок, но она никогда бы не утворила подобного. Зато вон Аня Гарень на вид чистейшая катазийка. А ты, Артём Иритин, чистейший расист, раз начал такое думать. Ладно, вот вам равенство: и по Кортину, и по Ане давно Комитетская больница плачет.

— И… э-э… неужели на Мари не отреагировали на гибель пилота? Вы скрыли? — Артёму становилось всё беспокойнее. — Хотя припоминаю, тамошний глава Совета рассказывал, что вы грузопассажирский корабль угрохали.

— Да присылали какого-то чиновника с Мари, — Кортин отмахнулся, как от мухи, — он даже из космопорта не вышел, испугался нашей холодрыги и улетел обратно. Или Ани испугался, — Кортин заржал. — Больно им надо… Дальше Дальней не вытурят, некуда, — сквозь смех прокряхтел он.

Артёму было жаль Кортина. Он раздумывал, как помочь. И ещё какая-то мысль пыталась оформиться, пробиться в сознание из тех глубин психики, откуда выползало колкое чувство одиночества. Не всем мыслям стоит давать волю.

— Может, сначала объявим об изобретении сверхсветовой связи? — предложил Артём. — Это уже громадное достижение. Отправим сообщение на Марь, дойдёт мгновенно, не за сорок пять минут. А корабль продолжим тестировать, проведём ещё несколько испытаний без пассажира.

— Как ты отправишь, у них нет приёмни… — начал было Кортин, запнулся и грозно вскинулся: — Ты, землянин, не думай даже. Чтобы ваш Совет мигом нас директивами завалил, да? Или Марьский. И всю работу мне похерил. Иди ты.

«Иди ты», значит. Иди ты во мрак? А пойду.

— Давай тогда полечу я, — вырвалось у Артёма. Вот и мысль, которая пыталась пробиться. Он уйдёт во мрак, но не во мрак пещер, которого начали бояться жители Земли спустя всего сотню лет от Исхода, а во мрак космоса. А пещеры… фобия эта развилась вскоре после выхода наружу запоздавших. Катазийцы почему-то думали, будто Катастрофу пережили только они. Но затем на другой стороне планеты выбрались под свет солнца запоздавшие, и до катазийцев дошло: могут ещё группы людей оставаться в катакомбах без связи с наземной цивилизацией. Каковы их моральные устои, неизвестно. Хотя сами запоздавшие без проблем приняли отказ от агрессии.

Кортин помолчал десяток секунд, вопросительно посмотрел на Артёма. Тот испугался своих слов, потом испугался, что заберёт их обратно, и торопливо продолжил:

— Давай, давай. Корабль я знаю, я же помогал. Детали от антиграва сам таскал и ставил, вместе с Аней, руками, — Артём зачем-то показал Кортину ладони.

— Ты ж не пилот, — недоверчиво хмыкнул Кортин. — Хотя… хотя и я не инженер, но обучился же. А давай.

12.

Ещё один отчаянный поступок. Глупый и подсудный. Только судить вам будет некого. На Марь, наверное, опять доложат: «Всё идёт по плану».

В древности первыми запускали в космос собак, и кого-то из них не планировали возвращать обратно. В последнюю порцию корма добавляли яду, чтобы не мучились. Людям не терпелось узнать, каково живому существу будет в космосе, а систему возврата ещё не придумали.

При подготовке к полёту Артём не допускал в свой разум ни единой останавливающей рациональной мысли. Всё было решено. Целый месяц, пока Кортин учил его управляться с кораблём, Артём твердил про себя: всё решено. Бездушный Кортин, конечно, никаких тревожных признаков не замечал. И хорошо — не пришлось объясняться, выкручиваться. Стеклянный Артёмов взгляд в самые неподходящие моменты, его сбивчивое цитирование трижды вызубренных полётных инструкций Кортин списывал на недоумие землянина и принципиальную его необучаемость. Понабирали на Старой в физики всяких охламонов! Великий конструктор космических посудин уже рвался лететь сам, благо переломы почти срослись. Но Артём не хотел отступаться.

В сотый раз Кортин с Аней повторили напутствие: если он, землянин несчастный, посмеет приземлиться на Марь и составить жалобу, никто не поверит. Все дальние будут защищать Аню с Кортином, Артёма оговорят, и дорога ему прямиком в центральную Комитетскую больницу на Марсе, откуда не выходят при жизни. Артём в сотый раз кивнул, что понял. В сотый и в последний раз — перед стартом.

И вот он, Артём, в световом годе от системы Мари. Один. Можно даже сейчас всё откатить, вернуться на Дальнюю. Точность прыжков отвратительна, но за пару часов доползти до спутника реально даже с кортиновским субсветовым движком. Надо только не врезаться при прыжке в саму Дальнюю. Или в Ягрус. Или в Марь. Что случится, если корабль материализуется не в космической пустоте, а внутри планеты? Этого Кортин не говорил. Да и проверял ли? Впрочем, какая разница. Всё решено. Нет, я не позволю себе поменять решение, твердил Артём. Я пропаду в пустоте, в мире людей мне нигде нет места. Аня считает меня помехой, Кортин — дураком. И Ида наверняка считает бестолочью; хотя откуда мне знать. Она всегда поддерживала, верила в мои способности. Даже в способность, которой у меня отродясь не было: изменить планету, заронить семя изменений… А может, я у неё как домашний зверёк был, как вокунс какой-нибудь. Активная деловая Ида и депрессивный Артём. Аня, Ида, Кортин — все они себя нашли, а я сгину. Только прежде я развлекусь.

Сообщение Кортину отправлено. Обычное радио, не сверхсвет. Через год дойдёт. На коротком прыжке всё сработало исправно. Кортин поймёт. Сообщение поймёт. Меня — вряд ли. Я и сам себя больше не понимаю. Можно отправить доклад на Марь, всё рассказать, пусть дальние попляшут… только зачем? Большой мир и мирок на Дальней друг друга стоят.

Созвездия Дальней пока узнать легко. Человеку легко, а компьютер сомневается, помечает на обзорном экране малейшие искажения звёздного рисунка. Лишняя, красноватая — это звезда-Марь, рядом на пределе различимости — рыжий Ягрус. Был бы хороший телескоп, подглядел бы, как они там… как они жили до меня. Только зачем? Свет приносит с Дальней картинки годовой давности, Кортинов движок гремит, как три новогодних оркестра, — но ты будто глух и слеп, ты уже словно не здесь.

Поиск. Планеты земного типа. Например, вон та. Какой смысл долго выбирать среди этих камней? Нет же, вон та — руки не слушаются. Готово. Прыжок.

Что получится, если море с небом поменять местами? Море станет гладеньким, небо пойдёт рябью. В воде можно будет поймать не отражение, а настоящую звезду! Вот Артём — десятилетний мальчишка, он с отцом на лодке пересекает Восточный океан. Отплываешь от берега, мельчают дома, деревья, горы. Ты сам — карандашная точка на синем листе. Чувствовался приятный страх, Артём помнил: у них с собой маячки, о них беспокоятся, случись что — мигом прибудут спасатели. Теперь он снова всё дальше и дальше от людского берега. Накрывает ощущение собственной малости, к нему прибавляется детское чувство защищённости, проходит тёплой волной по телу и исчезает. В космическом океане не найдёт никто. Радуйся, ты так хотел, ты сбежал ото всех, совсем ото всех. Артём вынул из-за пазухи конверт с сухими травами из Идиного гербария, приоткрыл его, достал фиалку. Вдохнул почти неслышный запах — слишком остро, больно. Хватит.

Прыжок. Первая планета. Облёт, ничего интересного. Уходим. Цветок в кулаке смят в крошку. Насколько хватит провизии? Когда сломаются регуляторы атмосферы? Перед пилотируемым полётом проводят десятки проверок, а не одну-две. И не из такого старья надо строить звездолёты. Хотя антиграв был новым, да и сам кораблик ничего, крепенький. Прыжок. Вторая планета. Третья. Азотно-кислородная атмосфера?

13.

Один небольшой континент в умеренных широтах. Множество островов. Атмосфера слегка разреженнее, чем земная, но дышать можно. Когда Артём приземлился на материке, дул сильный ветер, гнул под собой живое. Стланцы из криволесья цепко хватались корнями за почву и ветвями друг за друга, не смея подняться от земли. Определим стороны света… восток там, где всходит солнце.

На восточном берегу континента росли мясистые крепкие травы в три Артёмовых роста. Упругие, кучные, они стояли под ветром почти невредимыми. А вот останки каменных сооружений, которые в этих травах скрывались, были от силы в полтора раза выше Артёма. Трудно определить изначальную форму развалин, однако Артём уверился: это искусственные постройки. Он заходил внутрь, видел там битый мутновато-прозрачный материал — стекло, наверное; видел осколки керамики на каменном полу, сквозь трещины которого прорастали малюсенькие умилительные копии здешних растений-гигантов. Где-то он уже встречал похожие развалины — похожие не формами, а атмосферой, вызывающие колкое чувство тоски и потери… неважно. Он не желает вспоминать. По развороченному поселению проходили длинные каменные замощения, разбитые временем и громадной травой, — дороги, наверное. Бредя по такой дороге, Артём наткнулся на пересекающие её две параллельные металлические балки — проржавелые, расслаивающиеся от одного касания. На них стояла искорёженная металлическая хибарка на колёсах. Видимо, когда-то она тут каталась. Никаких существ, похожих на разумных, Артём не обнаруживал. Не встречалось даже крупной живности — только прыскают ящерки с огромными лапами да ушастые шерстяные комочки дрожат под листами-плошками.

К западу травы мельчали, переходили в степь, в участки полупустыни, за которыми поднималась гряда гор с кривоватыми деревцами на склонах, а за ней узкой полосой тянулась прибрежная пустыня, местами переходящая в плоскогорье. Когда ветер стих, Артём отправился обследовать западный берег. Ещё из космоса он увидел в котловине у моря белёсое овальное пятнышко — заметил его не сразу, на втором витке. Пятнышко метров двадцать по большой оси, и можно подумать, что это озерцо или солончак, но было оно уж больно правильной формы.

Взлетев с восточного берега, Артём обнаружил, что взлетел он в последний раз: топлива почти не осталось. Он не следил за планетарным горючим — он ведь вам не пилот, поднимает и сажает корабль автоматика, обрабатывать все предупреждения которой у Артёма не хватало внимания. Сейчас автоматика выла, что горючее на исходе.

Вот удалось дотянуть до нужной котловины. На обзорные экраны Артём не смотрел, он вперился в цифры остатка топлива и мучительно гадал: корабль его рухнет булыжником или всё-таки сумеет приземлиться штатно? Приземлился. Артём вывалился из корабля, как был, в защитном костюме.

Округлая котловина оказалась сухой, безводной. Горы, её окружающие, в направлении к морю переходили в пологие холмы. На противоположной стороне виднелась почти гладкая скала, словно её косой склон был обтёсан специально. Кое-где на ней лежали застывшие ручейки каменистых осыпей, гору покрывали пятна перламутровых и ядовито-жёлтых мхов, а колючие стланики цепкими корнями расширяли трещины в камне. Артёма не покидало наваждение, будто многие годы — а может, века назад этот склон был чистым и идеально плоским. Если склон искусственно стёсан — то зачем? Кому потребовалась такая горка шириной в сотню метров? Не кататься же с неё? Или, скажешь, это природная форма? А что ты тогда скажешь о вон том здоровенном блюдце? Овальное пятнышко, говоришь? Радиотелескоп это, вот что. Это не первобытный уровень цивилизации, как ты мог подумать, Артём Иритин.

Артём оглянулся на свой корабль и начал медленно переставлять ноги к башне телескопа. Не идти туда он не мог, словно был материальной частицей, зажатой внутри светового конуса за горизонтом событий чёрной дыры — там, где движение к сингулярности столь же неизбежно, как неизбежен в обычном пространстве, не искривлённом чудовищной гравитацией, приход следующей минуты, следующего часа, следующей недели… Да, действительно, телескоп — похоже, что радио-. Да, зеркало метров двадцать диаметром. Цилиндрическую башню, заострённую конусом кверху, подзанесло песком. Главное зеркало исчерчено ржавчиной, малое вторичное лязгает от ветра. Телескоп может работать и передатчиком, но Артём не помнил, чтобы из этой области Галактики регистрировались необычные сигналы в радиодиапазоне. «Эх вы, не прислали нам весточку», — пенял он неизвестным, будто те могли услышать. От телескопа кривая стежка следов вела к едва заметной расщелине.

Следы. Он их заметил, только когда пересёк их сам. Кто-то шёл по песку, аккуратно огибая каменья. Артём снял шлем, опустился на землю. Сухой воздух чужой планеты спазмировал горло, Артём дёрнул вниз молнию защитного костюма — он слабо соображал, что делает. Поскрёб пальцами след, будто хотел собрать его в руку. Следы — значит, кто-то шёл тут совсем недавно, их ещё не занесло. Шёл двумя ногами, в сапогах или ботинках с рифлёной подошвой. Стоп, ты домысливаешь. Откуда сапоги, откуда ботинки? Ты видишь только следы. Вдруг это следы робота, который запрограммирован обслуживать телескоп и до сих пор не сломался? Сколько тогда он работает — сотню, тысячу лет?

Артём сидел и пересыпал след из руки в руку. Снова поднялся ветер, порывы сдували песок в лицо, песчинки попадали в расстёгнутую горловину костюма и кололи шею. В мрачнеющем вечернем небе появился единственный спутник планеты — здоровый, щербатый. Полнолуние. Или как это тут называют?

Ничего сложнее одноклеточных люди в других мирах не обнаруживали. Засечь биомаркеры в атмосфере, рвануть к планете, найти телескоп, найти отпечатки ног и… он не готов. Не готов иметь дело ни с живыми, ни с вымершими чужими. Он не исследователь, он беглец, которому недолго осталось. Он не обязан вступать в контакт, изучать, он снял с себя все обязанности. Он может просто лечь на песок и лежать. Лежать. Небо в дымке, серо-фиолетовое, висит над тобой, как те странные плакучие цветы в саду у деда. Даже пахнет сыростью, как они.

Недалеко от дедова дома есть Чаша. Это кратер, то ли астероидный, то ли от древней бомбы. Помчишься босиком в Чашу: на дно — несёшься, обратно — бежишь, потом еле ползёшь. Выползешь, доковыляешь до открытой дедовой калитки и плюхнешься в тени фиолетового неба. Сердце колотится, как сейчас. Выбрался, что ли? Ух ты! Дед каждый раз так восхищался, будто выбраться из Чаши — подвиг какой. Сердце колотится, не перестаёт.

Артём рывком встал и по стежке следов зашагал к башне, хватая ртом сыреющий воздух. Что его там ждёт? Разве это важно? Он уже мёртв для людей и скоро, наверное, будет мёртв для себя. То есть просто мёртв. Боковым зрением он уловил движение чего-то полупрозрачного в стороне ущелья. Мир схлопнулся и исчез, Артём не понимал, стоит он, идёт или падает. Сознание держалось дольше, чем чувства, но и оно, не получая сигналов извне, растаяло.

___________

[1] Время, измеряемое часами, которые движутся вместе с объектом, например с космическим кораблём. При скоростях, близких к скорости света, оно течёт заметно медленнее по сравнению со временем для внешнего, неподвижного наблюдателя.

[2] Есть гипотеза, что вакуум в нашей Вселенной — «ложный», с некоторым запасом энергии. Если где-то возникнет истинный вакуум с более низкой энергией, он может стремительно распространиться, изменив законы физики и уничтожив Вселенную в её нынешнем виде.

[3] Гипотетическая частица, партнёр гравитона (кванта гравитационного поля) в теории суперсимметрии, грубым счётом описывающей преобразование вещества во взаимодействие и наоборот.

[4] Видимые покачивания синхронно вращающегося спутника (обращённого к планете одной стороной) при его наблюдении с планеты.

Часть 2. С человеческим лицом

1.

Звёзды реяли по небу в хаотичном движении. Одни едва ползли, другие плыли величаво, редкие проносились светляками и исчезали из поля зрения. Некоторые двигались парами, группками, потом расползались, теряя гравитационную связь и забывая друг о друге. Как на ускоренной модели: миллион лет упакован в минуту.

Начала болеть голова, боль расплывалась от макушки к вискам. Артём хотел встать, но не было сил оторвать от земли туловище, он только слабо дёргал ногами. Пытался приподнять голову — её вернули на место. В разум пробился осторожный вопрос: «Кто ты?»

Это не его мысль, сообразил Артём. Откуда она появилась? Он должен отвечать?

— Кто ты?

— Я Артём Иритин, физик с Земли, снабженец с Дальней. Кто спрашивает?

Говорить вслух было трудно. «Кто спрашивает?» — мысленно повторил Артём.

— Подожди. Сколько людей на ваших планетах? Каков общественный строй?

Титанического напряжения разума не хватило Артёму, чтобы ответить связно. В голове мелькали отрывки из заседаний мерзкого Всемирного Совета и его вердикты. Перевести всю научную работу на Земле в университеты, закрыть специализированные институты. Прекратить деятельность орбитального завода ОЗ-11. Ограничить, запретить, прекратить… Артём выключил это воображаемое кино — представил, как щёлкнул проектор, и зал Совета после бледной вспышки пропал во тьме. Туда ему и путь. Спасибо Иде, когда-то она научила останавливать мысли.

Кажется, вопрошающий удовлетворился, ибо молчал. Артём продолжил вспоминать о доме. Выйдя из пещер сотни лет назад, люди разбрелись по планете маленькими посёлками, подальше друг от друга. Устали в тесноте. Никакая система подземелий, будь в ней хоть тысячи километров, не даст ощущения свободы — а тут ты был волен идти, куда захочешь, не стесняя себя направлениями туннелей. Ты мог даже летать!.. Первопроходцы, выбравшись наверх, в самом деле упивались небом и не могли насытиться. Они энергично повторили допещерные космические достижения и вскоре ушли далеко вперёд. На Евразии вырос город Созвездие, сто тысяч народу. Там трудились космические заводы, научные институты. Снаряжались экспедиции на Марс и затем в соседние планетные системы, разрабатывались планы терраформирования.

Когда Артём и Ида перебрались в Созвездие, город был в глубоком упадке. Университет Природы ещё как-то работал, но окрепшие в Совете ретрограды старательно уреза́ли ему финансирование на науку. Однажды Артём с Идой гуляли в пригороде и набрели на заброшку, бывший институт дальнего неба. Окна выбиты на всех семи этажах (когда-то и такие высоченные здания строили!). Внутри сыро, зябко. Под ногами стекло, грязь, мох, птичьи кости. Липкие плети лиан тянутся с дырявых потолков, на умерших установках кое-где проклёвываются чахлые травинки. Не хватает им пока для роста нанесённой вековой пыли. Обломки мебели, дырявые пуфики… на самом большом из них величественно развалился дикий вокунс. Завидев чужих, он попытался разогнаться по склизкой поверхности, но пробуксовывал — потом с отчаянным мявом скатился в грязь и кинулся прочь. Наверх по лестнице идти не решились, ненадёжно. А на бетонной площадке внутреннего двора нашли сбитую из свежих кривых жердей ракету. Кто соорудил здесь этот скелет, зачем?

Новое ощущение, гадливый страх. Не его, Артёма, ощущение.

— …рассудка лишусь. Тяжело. Из мозга в мозг тяжело, — проступили слова в сознании Артёма. Видимо, обращённые не к нему. Одновременно с чужими мыслями Артём слышал и речь, но не разбирал, что говорят.

— Я едва продираюсь, — продолжало звучать в его разуме. — Информация под нагромождением эмоциональных слоёв. Зачем ему столько? Для таких случаев и нужна перекачка в искусственную память, а не в мою…

Мысли Артёмова компаньона перебил чей-то голос. Говорили на чужом языке. Компаньон ответил:

— Дор, я не предъявляю претензии, я покорно прошу тебя устроить передачу на неживой носитель. Нет же, насмотрелся ерунды у Хромого.

Голос громко произнёс короткую фразу.

— Виноват, забылся. Эти его эмоции… они как лавина, я не выдержу. Господин Дор, давай всё-таки заканчивать, если я тебе живым ещё нужен.

Говорит, эмоции как лавина, недоумевал Артём. Да какие тут эмоции… так, одна унылость. И начал зачем-то вспоминать самое тягостное: как чуть не погиб из-за дурной шутки Кортина, как решился бежать от Иды, а потом с Дальней… Каково там сейчас Ане с Кортином? Небось, сидят, сочиняют вдвоём отчёт. Им лишь бы отписку послать вовремя. Нет, ну а вдруг обыскались его, Артёма, места себе не находят…

От каждой звезды в небе шли четыре тонких луча, как на снимках старых телескопов. Звёзд было много, их лучики составляли почти сплошную решётку. У одной лучи дёрнулись, повернулись, звезда сорвалась и спланировала Артёму на ногу. Погасла, лишь четыре точки-острия догорали тусклым оранжевым.

Тот, кто говорил на неизвестном языке, — видимо, Дор — наклонился над Артёмом и убрал дохлую звезду. Артёмов мозг откалибровал восприятие: это не изображение неба с дифракционными лучами, это чудные штуковины прикрепились к высоченному потолку. Дальняя, что ли? Лежал Артём на песке — провёл по нему вибриссами на тыльной стороне пальцев. Песок остывший, лопаткам холодно, приятно.

Дор оказался человеком — по крайней мере, кем-то с человеческими пропорциями тела, с человеческим лицом и в человеческой одежде. Но одежда не совсем привычная: длинный плащ без рукавов, под ним перетянутая поясом свободная рубашка, штаны заправлены в высокие сапоги. Дор что-то негромко сказал и повернулся спиной к Артёму. Его волосы были собраны в узел.

Артём хотел ответить Дору, что не говорит на этом языке, но услышал в мыслях ответ другого:

— Ну конечно, на обычный инфошарик не вышло. Сравнил: сложность шарика и сложность мозгов, даже таких! Делай, что хочешь, а я к нему подступаться боюсь — вдруг испорчу. У него только тело. И убери его из моего разума наконец, я больше…

Что «больше», Артём не узнал. Голова разболелась невыносимо. Мозг будто распух, пробило какую-то плотину, и внутрь потоком хлынула боль. Не Артёмова боль, чужая. У неё был цвет — дымно-синий, как вода из моря. Волны боли. Ненависть, стыд, раскаяние, страх. И много-много слов, дымно-синих. Отдельные из них Артём сумел зацепить сознанием: «Я помню… удивился, что я жив… мой корабль… мой… мы… не погибли… меня успели впечатлить чуть ранее… плохи мои дела… Инейль».

Артём рычал, без толку рвался встать. Кто-то придавил его плечи руками, холодными, как песок, на котором он метался. Нет, Артём больше не позволит себя здесь удерживать. Тело не слушается, но он не позволит, не позволит… Чужие мысли в мозгу наконец утихли, синий поток иссяк, «связь» пропала. Артём успокоился. Стали чётко слышны два разных голоса, оба снаружи, и оба говорили на незнакомом языке. Дор, кажется, что-то требовал от второго. Второй едва стоял, шатался, отвечал сквозь зубы. Затем он поднял Артёма на руки, качнулся, чуть не уронив ношу, но удержался. Он был похож на Дора — при слабом освещении потолочных светлячков Артём не нашёл отличий. Такое же лицо, одежда такая же, волосы в узле. Голова кружилась, после отделения чужого разума в мозгу будто не хватало деталей. Наверное, Артёма несли к выходу — свет нарастал и давил на глаза. Артём зажмурился, сознание снова уплыло.

2.

Снилась Аня. С диким ором и с Кортином на плечах она металась по посадочной площадке на Дальней. Туда приземлялась армада чужих кораблей, а Гарень с Кортином от них уворачивалась. Корабли заполонили площадку, стали садиться друг на друга, слились в одно громадное здание — в каскадную пирамиду, оплетённую тончайшей многослойной паутиной. У её подножия приткнулась палатка, маленькая грязная пирамидка. Одна сторона палатки откинулась, разорвав невесомые ниточки молодой паутины. С радужных волокон полетели микроскопические ледяные брызги. Наружу выбрался человек — тот, который выносил Артёма из здания со светляками. Аня бросилась к нему с руганью, он прошёл Аню насквозь, остановился перед Артёмом, поднял глаза вверх, будто что-то вспоминая, и монотонно заговорил:

«Всю свою юность ты ломал себя, чтобы осуществить задуманное. Я огорчу тебя: ты не просто попался, ты ошибся. Ты, конечно, не веришь: ведь если всё не так, как ты себе вообразил, значит, ты ломал себя зря. Впрочем, выслушать меня тебе придётся — я не даю тебе выбора.

Я помню Ирна, бывшего Верховного, стоящего на месте председателя конгресса. Как он удивился, что я жив, когда мой корабль взорван. Как грозил всему моему экипажу позорной смертью, раз мы сбежали и не погибли смертью геройской. Как пытался впечатлить меня тем, что я плод Эксперимента, хотя меня успели впечатлить чуть ранее. А когда я окончательно осознал, что плохи мои дела, он сказал: полетишь в Инейль».

Артём разлепил веки. Молочно-серые стены, высокий потолок такого же цвета, светло — но источника света не видно. Потолок интересный, неровный: два правильных шестиугольника стыкуются ребром, к ним примыкают два квадрата. На Дальней таких помещений нет. Приснившийся был рядом, стоял с параллельно сложенными на груди руками. Неудобно сложил, подумал Артём, сам он руки скрестил бы. При ярком свете Артём разглядел его лучше, прикинул: лет на пять меня моложе. Человек поклонился.

— Я Гер. Дор сказал привести тебя к нему, когда очнёшься. Пойдём.

— Ты начал что-то рассказывать, Гер. Продолжай, пожалуйста.

Гер посмотрел на Артёма угрожающе-вопросительно — если Артём верно распознал выражение его лица. Ладно, притормозим пока.

— Это ты был в моём мозгу? — спросил Артём.

— Я. Ты можешь встать?

— Могу… нет, не могу пока. Когда я проснулся, ты наклонился корпусом вниз. Зачем?

— Выражение почтительности. С тобой велено обращаться уважительно.

— О как. Дай тогда попить в знак уважения, а? Горло пересохло.

Гер отошёл и затем вернулся с голубоватым сосудом, похожим на лабораторную колбу.

— Сделай глоток и подожди. Будешь в порядке — пей дальше.

— Это что? — Артём с трудом сел.

— Вода.

— Ну выпью я простую воду, что случится?

— Не спорь, прошу тебя. Делай, как говорю.

Артём взял сосуд, отхлебнул. Нет, глотка явно недостаточно. Он залпом выпил всю колбу.

Гер вздохнул, хотел было что-то сказать, но передумал. Отошёл к окну у соседней стены. Окно овальное, узкое и высокое, за ним… аквариум? В полосе света проплывали длинные полупрозрачные рыбищи с пышными хвостами. Раз, два, три… шесть стен у комнаты. Две квадратные друг напротив друга и четыре пятиугольные, похожие на фасады деревенских домиков, как их рисуют дети. Окно расположено в квадратной, сбоку от него высокая стойка во всю длину стены, на ней колбы, штук десять. Сам Артём сидел на широком выступе, тоже занимающем всю стену. Кровать, наверное. Голая кровать без белья. Мебели нет. На стенах пусто.

— Где мы? На Мари? И кто вы такие? Ты и Дор, — спросил Артём.

— Мы на корабле, внутри моря. С планеты не улетали. Вставай, пойдём к Дору, он не будет долго ждать.

3.

«Внутри моря». А ты хорошо говоришь на катазийском, почти безошибочно. Почти. Знал раньше или выучил в моём мозгу?

Артём поднялся, хоть и не без труда. Начал искать глазами выход. В самом деле, где он?..

— Куда идти-то?

Гер развернулся и пошёл к квадратной стене, что напротив окна. В ней возник проём такой же овальной формы. Рот открылся, подумал Артём. Или глаз. Порог перешагивали по очереди, узко. За порогом пустой коридор. Стены его зигзагами, потолок неровный. Пятиугольники, шестиугольники, квадраты… Странная архитектура, но искусная, благородная даже — только цвет бы другой, а не серый. Откуда льётся свет — непонятно, будто отовсюду. Теней нет. Артём представил солнце за пасмурно-серыми стенами, как за сплошными тучами. У очередного зигзага Гер остановился, в стене протаяла дверь, и они попали к Дору.

Высокий выступ-стойка, пустая кровать, шесть стен — в комнате всё то же самое. Стойка здесь, видимо, рабочий стол. На ней разбросаны металлические шарики, некоторые мерцают фиолетовым. Рядом стоит человек и разглядывает объёмное изображение Артёмова корабля. Стоит безупречно прямо, даже как-то жёстко — будто внутри каркас из иридиевой проволоки. Гер сложил руки на груди, поклонился:

— Господин Дор, мне уйти?

— Останься здесь и жди, — ответил Дор, не взглянув на него.

Гер отошёл к дальней стене и приткнулся у кровати.

Дор с Гером были сильно похожи друг на друга, как бывают похожи близкие родственники. Научиться бы их различать… Дылды оба, на голову выше Артёма — а рост-то у него не маленький, метр шестьдесят. Ага, у Дора лицо строже и заметно старше. Лет сорок ему можно дать на вид. Волосы у обоих серо-коричневые, словно шерсть вымершего животного бобра, которое так нравится Иде. Заплетены в косу, свёрнутую узлом на макушке. Коричневый поглощает свет хорошо — интересно, способны эти волосы копить энергию, как Артёмовы тёмно-оливковые? Кожа не смуглая, как у Артёма, а бледно-розовая, очень светлая. Такую он видел у дочерей катазийцев и запоздавших, Идиного народа. А сыновей их живьём не видел, их сыновья бесплодны… нет, не о том думаешь, Артём Иритин. Лица у Дора с Гером овальные, узковатые — наверное, ближе всего они к древним европеоидам. Только губищи большие и почти такие же бледные, как кожа. На Земле сейчас подобный фенотип и не встретишь. Артёмова раса, катазийцы, произошла от наземных жителей Евразии, но у неё явственнее прослеживаются староазиатские черты, чем староевропейские. А вот Идины запоздавшие мутировали куда сильнее, в них даже не сразу определишь потомков архаичного человека.

Смотрим дальше. Одежда. Серая, под стать обстановке. Только оттенок другой, желтоватый… льняной? Плащ чуть темнее рубашки, без рукавов, без застёжки, но с капюшоном. Пояс широкий, угольного цвета, с серебряными геометрическими узорами. Плащ, рубашка, штаны — всё соткано из грубых плохо выделанных нитей. Форма, наверное. У Дора от висков идут красная и белая пряди с обеих сторон, на плаще вдоль спины и капюшона такая же двухцветная полоска. У Гера полосы фиолетовые, одноцветные. Артём усмехнулся: их краской пометили, чтоб не перепутать?

Дор взглянул на него, прищурясь. Так смотрел суровый преподаватель философии на неготовых к занятию. «Иритин, когда вы окажетесь лицом к лицу с экзистенциальным кризисом, вы и с ним будете объясняться тем, что до полуночи выполняли задание спецкурса по квантовой механике?»

Изображение корабля пропало, в воздухе над столом обозначились серо-зелёные фразы из катазийского языка и серо-фиолетовые… даже светлее, серо-лиловые группки линейчатых символов.

— О себе ты можешь не рассказывать, — Дор заговорил властно и несколько угрюмо, глядя поверх Артёмовой головы. — Нам известно содержимое твоей памяти. Я, — Дор поискал что-то среди набора слов, но, похоже, не нашёл, — научный руководитель экспедиции. Назовём это так, хотя мои полномочия шире. И первый помощник её предводителя.

— Какой экспедиции? На дно морское? Вы живёте на этой планете? — Артём начал раздражаться. — Я полагал, люди ещё не летали…

— Не перебивай. Мы прилетели месяц назад из другой галактики. Не нахожу её имени у тебя в памяти. Мы называем её Иль.

— Так вы не люди? Вы… илиаты? Или как вас называть?

— Пусть будут илиаты.

Дор отвернулся к столу и снова погрузился в созерцание словаря. Изредка он делал расширяющее движение руками, и тогда сгустки символов разрастались, распадались на отдельные зеленоватые земные буковки и лиловые илиатские — да, видимо, надо говорить «илиатские» — угловатые значки. Артём устал стоять и переминался с ноги на ногу. Попроситься сесть не рискнул. Он не чувствовал себя уютно у чужаков, и похоже, илиаты не ставили цели сделать ему уютно. Чаю бы сейчас, или хотя бы кофе…

Какие слова этот Дор перебирает? Артём сощурился, пригляделся. Стоял он от Дора в двух метрах, далековато. «Планета», «Совет», «иерархия», «конфликт», «Катастрофа». На Катастрофе Дор остановился. От неё тянулись пунктирные ниточки к словам и фразам: «война», «холод», «гибель», «ну теперь, мрак сожри, точно всех победили».

Артём едко улыбнулся: надо же, что илиаты вытянули у него из памяти. Последнее суждение, по данным историков, принадлежало древнему генералу той коалиции, которая в заключительной мировой войне массово применила плазмоядерное оружие и спровоцировала начало Катастрофы. Только «мрак сожри» — это примерная реконструкция, основанная на эмоциональном состоянии говорившего; аудиозапись шла с помехами. Лингвисты считают, что там содержался древний мат.

Материться было с чего. После серии сокрушительных ударов войне пришёл конец, но в большинстве тогдашних государств воцарился хаос. Лихорадочно строили подземные туннели, катакомбы, прятались в них; впрочем, на Земле оставались и относительно незаражённые районы, а уровень цивилизации позволял приспособиться к временному похолоданию. Но ядерные удары будто прокляли человечество — через десяток лет случился направленный гамма-всплеск, который выжег озоновый слой. Уцелевшие ушли под землю. Не всем это нравилось, но те, кто выбирался наверх, либо долго снаружи не протягивали и возвращались обратно, либо… просто долго не протягивали. Потом прилетели кометы, аж две за тысячу лет: колоссальные катаклизмы, критическое влияние на биосферу. В конце концов человеческий вид приспособился к укромной жизни под землёй. Стало своего рода догмой: не смей выходить наружу, там опасно; люди — подземная цивилизация. Как древние не селились в воздушных городах, так и ты не станешь жить на поверхности. Тридцать тысяч лет держалось это «не смей».

— Землянин, ты учёный? — резко спросил Дор. — Реши задачу. На вашу Землю нападает чужая раса. Каковы ваши действия?

— Ч-что? — Артём, погружённый в свои мысли, не сразу осознал, что Дор обратился к нему. — Я выполнял задание по квантовой мех… Ой-й… Подожди. Ты хочешь напасть?

Артёму стало зябко. Холод шёл не снаружи, он разрастался изнутри, из солнечного сплетения. Сжимал лёгкие, не давал дышать — как на Дальней, когда его оставил за куполом Кортин. «Аня разрешила тебя убить». Нет, стоп: это нереально. Не по-человечески. Инопланетяне какие-то. Иногалактяне даже. Никого же не было разумного в окрестности людских планет, хорошо же было… Сами люди после Катастрофы больше не воевали — ни в подземельях, ни на поверхности. И оружия не имели.

— Сейчас я хочу, чтобы ты решил задачу, — жёстко ответил Дор. — Нападающие с орбиты выжигают всё живое. Все поселения людей. Затем летят на Яркую и ставят ультиматум: или вы в нашем подчинении, или вас ждёт то же самое.

— Это не по-человечески, — всё ещё не придя в себя, пробормотал Артём. — Это не…

— Это по-илиатски.

— Мы мирная цивилизация, — тихо проговорил Артём с паузами после каждого слова. Надо что-то придумать, надо… — Купола… экраны. У нас над каждой планетой защитные экраны! Вы не пробьётесь! Даже не пробуйте! — перешёл он на нервный крик.

— Достаточно. Он может идти к себе, — это Геру.

Дор отвернулся и продолжил работу, словно никого в его каюте больше не было. Гер слегка поклонился спине Дора, лениво приковылял к столу, поразглядывал его скептически и выбрал себе пару металлических шариков из россыпи.

— Подожди… подожди. У меня есть вопросы, — Артём лихорадочно пытался сформулировать хоть один разумный вопрос. — Кто у вас главный? Ты?

— Главный в экспедиции — предводитель, — сказал Дор, не оборачиваясь.

— С ним можно встретиться?

— Предводитель увидит тебя завтра. Иди.

Гер направился к выходу. Артёму, видимо, следовало идти за ним. Дор стоит спиной; а что, если… Артём быстро скакнул к столу, сгрёб в кулак первый попавшийся шарик и пошаркал за Гером.

4.

Пока они с Гером шли к Дору, никого не встретили. В зигзагообразном коридоре было пусто. По пути обратно наткнулись на илиата с алыми прядями в волосах, того же фенотипа, что и Дор с Гером. Гер слегка посторонился пропустить, но не поздоровался, не улыбнулся — никак не выразил человеческое «я тебя вижу и довольно-таки рад видеть».

Артём чувствовал себя отвратительно, еле переставлял ноги. Кажется, не только от психического напряжения.

— Мне бы поесть, я голодный, — сообразил он.

Гер, ни слова ни говоря, развернулся и пошёл по коридору в противоположном направлении. Артём растерянно постоял пару секунд, затем догнал его.

— Я должен был сгинуть в космосе, — упрямо сказал Артём, когда они снова шли бок о бок. — Собирался сгинуть. Вместо этого я у вас. Вы прилетели к нам в Галактику и планируете дрянь.

А не всё ли тебе равно, раз ты вознамерился так радикально отстраниться от людей — сбежать от них и помереть? — подумал вдруг Артём. — Нет, не всё равно, — чётко ответил он себе. Он не знал, это его собственное желание или выученный долг перед человечеством, о котором твердят политики всех мастей, но погибели сотням миллионов он точно не хотел.

Гер шагал молча.

— Гер, вот лично тебе какая выгода от нападения? Чего ты хочешь?

— Сейчас я хочу отвести тебя в столовую и уйти выполнять задания господина Дора, — пробурчал Гер.

«Прилежный работничек, — усмехнулся про себя Артём. — Да-да-да, по тебе видно, как ты жаждешь их выполнять. Как студенты мою домашку по квазиинтегральному исчислению».

— Считай, что я продал мозг Дору в обмен на жизнь, — добавил Гер. — Захочет топтать меня в грязи — будет топтать меня в грязи, — произнёс он ровным голосом.

— Продал мозг, — повторил Артём. — О как. — Он оглядел серое пустое пространство. Стерильно пустое. — Тут у вас ни грязинки нет, топтать тебя негде. Дор спас твою жизнь?

Тем временем они дошли до столовой. Такая же протаивающая дверь-дыра: ты идёшь прямо в стену, напоминающую полированную кость и застывший дым одновременно, середина будущего овального отверстия начинает просвечивать, прозрачность распространяется к его краям, и потом эта часть стены пропадает. Ради эксперимента Артём попытался просунуть руку прежде, чем полностью рассеялась серая дымка, но не сумел, а пальцы чувствительно защипало.

Столовая по форме была типовой комнатой — как Дорова, как Артёмова. Только ко всем стенам, кроме тех, где дверь и окно, примыкали стойки, а на них лежали белые прямоугольные бруски в серых корытцах. Эти бруски — еда? Ядовито-оранжевый червяк с ожерельем глаз вокруг головы, присосавшийся снаружи окна и с любопытством изучающий скудный интерьер илиатской столовой, и то выглядел аппетитнее.

Смурый аскетизм местного быта давил на психику. Ни кресел в столовой не оказалось, ни раздаточного автомата, ни ворчливого култеха. Илиаты — около двух десятков — руками разламывали бруски и отправляли кусочки в рот. Четверо были в плащах и с цветными прядями. Эти держались особняком, негромко переговаривались. Остальные поглощали еду молча. Все посетители столовой походили на Дора с Гером: худые, высокие, лица тонкие, выразительные носы с едва заметной горбинкой, пухлые губы. Лица эти можно бы назвать красивыми, но Артём чувствовал едва ощутимое отторжение.

— Жизнь мне Дор сохранил, — сказал Гер. — Про грязь — это присказка для таких случаев, я обязан её произносить, чтобы не осквернить милость господина Дора. Вот пища. Ешь, — Гер подошёл к группке помеченных цветом илиатов и указал Артёму на свободный брусок.

— Расскажешь, как это случилось? — Артём заинтересовался. Но Гер отвернулся и взял соседний брикет. Ладно. Пока из двоих, с кем Артём беседовал, Гер оказался самым разговорчивым. Попробуем обратиться ещё к кому-нибудь.

Артём тронул брусок, отдёрнул руку. Хоть бы подогрели. Осторожно отломил. Твёрдая сладкая корка, тягучая безвкусная внутренность. Липнет к пальцам, приходится облизывать. Илиаты вон едят чисто, не пачкаются. Стоят, жуют беззвучно, бесят. Серые они в своей форме, как тени. Кожа гладкая, неживая: идеально круглые родинки, ни единого прыщика. Да, именно это его и смутило, понял Артём. Чрезмерное совершенство, скульптурное.

У двоих обедающих полоски в волосах были фиолетовые, как у Гера, ещё у одного — алые, у последнего из «цветных» — бирюзовые. Артём выбрал для знакомства илиата с фиолетовыми, почти Герову копию. Если бы не знал заранее, который из них Гер, мог бы не угадать — даже рост одинаковый. Подошёл к илиату, назвал себя. Илиат недоумённо на него воззрился. Сразу же подскочил Гер и залопотал на своём. Там было что-то похожее на «Дор», аж два раза. «Дорь-йим». Илиат ответил безразлично и продолжил есть.

— Ты зачем мне мешаешь? — ополчился Артём на Гера. Но Гер тоже вернулся к поглощению пищи. Артёма игнорировал.

5.

После обеда Гер проводил землянина до комнаты и ушёл. Артём уселся на кровать, достал из кармана украденный у Дора шарик. Повертел в руках. Точнее, это был не шарик, а многогранничек — усечённый октаэдр, с квадратными и шестиугольными сторонами. Но в поперечнике он всего пару сантиметров, да и постоянно произносить «усечённый октаэдр» замучаешься, так что пусть будет шарик. Гладко-серебристый, тепловатый, на гранях никаких деталей. Видимо, это его илиаты называли инфошариком? «На обычный инфошарик не вышло, я к нему подступаться боюсь, у него только тело». То есть у Артёма. А у них кроме тела что?

Так, не отвлекаться. Допустим, у Артёма в руках тот самый инфошарик. Значит, на нём может оказаться информация — включить бы. Если просто на него пялиться, ничего не произойдёт. Кстати, а как Дор переключился со схемы корабля на словарь? Кажется, просто посмотрел на шарик…

Пару минут Артём медитировал на шарик, нетерпеливо притопывая ногой, и мысленно требовал: включись. Бесполезно. Затем он сжал кончиками большого и указательного пальцев две противоположные квадратные грани. Над шариком вспыхнул красно-оранжевый крест — пересекались две символьные последовательности. У Дора был текст спокойных цветов, а этот слишком походил на предупреждение. «Ну вот и что с тобой делать?» — задумчиво сказал Артём. Он испугался, что удалит с шарика все записи, или, не ровен час, поднимет тревогу. Другой рукой он аккуратно взял шарик за противоположные шестиугольные грани, надавил на них — и перед глазами полыхнул багряный огонь.

Артём резко распрямил руку, едва не выронив шарик. Над ладонью теперь светился сгусток лиловых символов. Закорючки внутри него были очень мелкими, а ближе к центру и вовсе сливались в однородное сияние; это чем-то походило на модель шарового звёздного скопления. Разглядеть отдельные символы невозможно, даже если поднести инфошарик к самому носу. Как там Дор делал? Артём метнулся к столу, поставил шарик и развёл над ним руками. Кластер увеличился, его ядро распалось на комки… так… ещё, ещё. Вот уже различимы единичные символы, ещё, ещё… нет, назад: при таком увеличении значки неприятно дрожат в воздухе. Все они уложены в линейные слова, которые могут пересекаться по общему знаку. Самые мелкие кластеры напоминают гнёзда или растрёпанные венки с цепляющимися друг за друга прямыми веточками. Между этими гнёздами тянутся бледные пунктирные линии с подписями, между группками гнёзд — тоже. Связь. Иерархическая структура. Значки все линейчатые, колючие — никаких плавных дуг, округлостей.

Изначальный серо-лиловый сгусток был раздут уже на полкомнаты. Артём бродил среди конструкций чужого языка, иногда пригибаясь или перешагивая, иногда проходя сквозь них. Старался, расширял, да что тут разберёшь… Ты ж ни единого слова не знаешь, ни единой буковки. Придётся отложить. Да и есть опять хочется. Как быстро улетучилось чувство насыщения… Ну конечно, прикинул Артём, до того, как Гер сводил его в столовую, не ел он по меньшей мере сутки. Пойти, что ли, снова подкрепиться.

Артём попытался выключить шарик. Нажатие на шестиугольные грани только переключало кластеры слов, а тыкать в квадратные он не рисковал. Оставлять шарик в комнате, да ещё и работающим, казалось небезопасным. Артём засунул шарик к себе в карман, и у него от бёдер разлился свет, будто он какой-нибудь чудотворец на древнем изображении. Правда, там свет шёл от головы и был жёлтым. Да что ж такое-то.

Он долбанул шарик об пол. Кластеры вспыхнули спектральными переливами и погасли. Шарик стукнул довольно громко, хотя под ногами пол ощущался мягким, пружинящим. Артём прислушался — вроде никто по коридору сюда не мчится. Хорошо. Не сломался бы инфошарик от такого обхождения… Вряд ли это канонический способ их выключать.

В столовой обнаружилось сборище бесполосых илиатов, гораздо более оживлённое, чем в первый раз. Илиат с рыжеватыми волосами и частыми крупными веснушками (хоть одно живое неидеальное лицо!) восседал на стойке для еды. Остальные столпились вокруг. Несколько целых съедобных кирпичей ещё лежали в корытцах. В столовой оставалось достаточно пространства, чтобы пройти к нетронутым брикетам, но Артём почему-то нерешительно пробирался вдоль стоек — было иррационально боязно отойти от стенки. Илиаты на него поглядывали, не предпринимая никаких действий в его сторону. Разве только тот рыжеватый тронул стоящего рядом щуплого илиата за плечо и указал ему сначала на землянина, потом на вход. Щуплый с готовностью выскочил наружу, сразу же вернулся и обвёл ладонью круг в воздухе. Остался стоять у двери.

Артём ковырял брусок, шёпотом ругаясь на безвкусную липучую дрянь. Посматривал на илиатов. Все они без плащей, и видно, что пояса сзади завязываются на две пары коротких лент. У этих пояса без серебряных узоров, не как у Дора с Гером. Рыжеватый держался руками за край стойки, а туловище наклонил вперёд, к товарищам, и негромко, но отчётливо что-то проговаривал, будто доверительно обращаясь к каждому в отдельности. Кто-то упомянул Дора — то самое «Дорь-йим». Рыжеватый ответил, но «Дорь» в его речи было без «йим». Щуплый снова проверил, что происходит за дверью, постоял немного, затем подбежал к остальным и нервно затараторил. Голос звонкий и высокий, жесты дёрганые. «Урьвагь!» — закончил он свою тираду. Илиаты загудели, стали наседать на рыжеватого. То и дело слышалось: «Урьвагь! Урьвагь!». Рыжеватый резко хлопнул ладонями по стойке — илиаты откатились волной — и начал спокойно втолковывать им что-то про «урьвагь».

Артём жевал концентрат, съел уже треть бруска, но живот у него крутило всё сильнее. Вдобавок начало мутнеть в голове. Может, не от голода? Вдруг из-за илиатской еды? Артём бросил в корытце недоеденный кирпич, собрался было идти к себе, но сделал шаг и ощутил страшную резь в желудке. Застонал, опустился на пол. Скорчился клубком.

Один илиат заметил и указал рыжеватому на Артёма. Тот пружинисто спрыгнул со своего насеста, не спеша подошёл. Встал над Артёмом, осторожно ткнул его в бедро носком сапога, но ничего больше не делал.

— Гер… Позовите Гера, — выдавил Артём.

Рыжеватый развернулся, пошёл к выходу. Остальные начали переговариваться громче, возмущённее. Кое-кто пробовал его остановить: один схватил за рукав (рыжеватый вырвался), другой заступил дорогу и стал кричать. Видимо, крик услышали в коридоре: дверь протаяла, внутрь зашли два илиата с красными полосками. Оба резко остановились, синхронно попятились, но заметили, что их появление приглушило разговоры сборища на полтона, и осмелели, остались внутри. Рыжеватый отрывисто сказал что-то и обошёл илиата, преградившего путь; тот выглядел смуро и теперь молчал. У выхода рыжеватый слегка наклонился вперёд и поставил руки на бёдра — так он занимал больше места. Шагал он грузно и широко. Краснополосые с опаской отодвинулись, позволяя ему выйти. Разговоры в столовой постепенно смолкли. Некоторые илиаты пытались делать вид, будто зашли подкрепиться, но брусков на всех притворщиков не хватало.

Вернулся рыжеватый с Гером. Тот принёс колбу воды, сунул Артёму, помог ему сесть. Пока Артём пил, Гер будто бы бранил рыжеватого. Они оба стояли у окна, Гер хватался за голову и потом резко выбрасывал руки с раскрытыми вверх ладонями в сторону илиата, но не произносил ни слова. Лицо у него было растерянное и злое, порой он скалил зубы. Похоже, что илиаты с полосками главнее бесполосых, но рыжеватый держался презрительно-спокойно, будто нет у Гера никакого права ему выговаривать. Он выглядел старше Гера — может, оттого. Эта немая сцена происходила в полной тишине: кто-то ел без аппетита, кто-то невесело глазел на Гера с рыжеватым. Кто-то поглядывал на выход, но уйти не решался — наверное, из-за тех двоих, краснополосых.

Вдруг илиаты сложили руки на груди и согнули спины, поклонились — все, кроме Гера и рыжеватого. Гер застыл с гримасой ужаса на лице, словно древний земной воин, обращённый в камень взглядом Медузы Горгоны, а рыжеватый что-то буркнул и просто встал прямее. Артём обернулся и у двери увидел Дора. Быстрым шагом Дор приблизился к Геру, сунул ему серебристый шарик и ушёл, не сказав ни слова. Гер положил шарик на ладонь, над ней засветились дрожащие лиловые закорючки. Дрожащие — потому что у Гера тряслись руки.

— Ого… — негромко, но восхищённо выдал Гер. Или нечто похожее на катазийское «ого». Щуплый илиат из компании рыжеватого взвесил обкусанный Артёмов брусок в руке, указал им на самого Артёма и робко захихикал. Илиаты с красными полосками демонстративно переглянулись и вышли.

— Допей воду из колбы, — сказал Гер, оклемавшись, и перешагнул через ноги Артёма. У выхода обернулся, добавил: — Уборная за стеной. Тебя будут кормить отдельно.

6.

— Уважаемый предводитель! Мы — мирная цивилизация. Наши давние предки вели немало кровопролитных войн, и в результате последней из них человечество едва себя не уничтожило. Поэтому мы как никто другой осознаём, насколько ценно умение договариваться. Мы настаиваем на сотрудничестве и будем рады…

Стоп. Надо переделать. Настаивать вздумал… ты один, их много. Или не так уж много? В столовой Артём вчера насчитал ровно сотню корытец для брикетов, а сегодня — на одно меньше. Илиаты куда-то деваются? Может, подождать месяцок-другой, и илиаты все закончатся, — печально усмехнулся Артём. Впрочем, неизвестно, все ли члены экипажа ходят именно в эту столовую. И неизвестно, как илиаты вооружены, и могут ли люди хоть что-нибудь им противопоставить. Артём вспомнил свои отчаянные выкрики о защитных экранах. Насколько реально соорудить такую защиту, и сколько она сожрала бы энергии? Кортин, наверное, может подсчитать точно. А Артёму и прикидывать страшно.

Трудно поверить, что всё это творится на самом деле. В чужих мирах люди до сих пор встречали только одноклеточные организмы или следы их существования. Вероятность найти высокоразвитую жизнь где-нибудь ещё в нашей Галактике оценивается от единицы до нуля целых ноль ноль ноль… — слишком много неопределённых факторов. Впрочем, илиаты эти из чужой галактики. И надо же, там есть разумные, да не просто разумные, а с человечьими лицами. Так не бывает. Может, Артём всё ещё на Кортиновом судёнышке, умирает от избытка углекислоты, и это ему мерещится. Одинаковые человекоподобные иногалактяне в схематично-сером корабле. Хотя до зигзагообразных архитектурных форм его воображение бы не дошло. Но если и впрямь мерещится — тогда скоро всё закончится вечной пустотой… как ты и хотел. Вечным мраком. А вдруг у умирающего секунды растягиваются в бесконечность, как при движении со световой скоростью? Да ну, глупости, физик ты или древний оккультист… Артём приблизил руку к груди, к своему телу — только так на этом корабле можно было увидеть тень, хоть какое-то свидетельство реальности. Зыбкую тень, едва различимую.

Протаяла дверь, в проёме показался Гер. Заходить не стал. Пора к предводителю. Что ж, посмотрим, каким он примерещится.

Коридоры, подъёмная платформа, коридоры… Платформа любопытная — в стене проявляется обычный овальный проход, и ты попадаешь в широкий вертикальный туннель. Шахта нетипичной конструкции: две изломанные противоположные стены собраны из шестиугольников и треугольников, на двух прямых стенах восьмиугольники переходят в квадраты. В этих фигурах должна быть система, думал Артём. Логика, гармония, объединяющая геометрию на корабле. Как бы её уловить… Платформа шустро везёт наверх, и её сечение меняется соответственно сечению шахты — причём поверхность остаётся ровной, без швов и стыков, будто вещество платформы равномерно заливает площадку. Занятные у них тут материалы.

Артём с Гером добрались до большого зала, составленного из четырёх обычных комнат без окон. От непривычных зигзагов лифта Артёма немного подташнивало, а тут снова зигзаги — зигзаги илиатов. Они построились редкими цепочками вдоль стен — все в плащах и с цветными прядями, бесполосых не видно. Сапоги, ряды чёрных сапог… Артём оглянулся на Гера, направился к единственной незанятой стене, но Гер взял его за рукав и повёл к противоположной. Там был Дор, он стоял чуть впереди шеренги и разговаривал с другим илиатом. Когда Гер с Артёмом подошли, Гер поклонился, а затем отступил на пару шагов в сторону и оттащил за собой землянина.

У Дора в волосах полосы бело-красные, а у его собеседника — бело-золотистые. Сами волосы намного светлее Доровых, и золотистые пряди в них почти теряются. Собеседник стоял перед Дором, учтиво сложив руки на груди, но выглядел при этом… торжествующе, что ли. Он, не в пример Дору, держал корпус не ровной палкой, а очень живо и по-человечески, будто атлетично сложенный спортсмен, уверенный в своих движениях. Почти на каждой реплике он старательно распрямлял спину и грудь, тянулся вверх и горделиво улыбался. Иногда он низко кивал Дору — не кланялся, а именно кивал, и тогда улыбка становилась слегка ехидной. Дор, как и в прошлый раз, стоял неестественно прямо и смотрел прищурясь. Только, похоже, на его нынешнего визави этот тяжёлый прищур не производил большого эффекта.

Вошёл ещё один илиат. Дор с собеседником немедленно прекратили разговор и развернулись к нему лицом, все присутствующие илиаты сложили руки на груди и низко поклонились. Артём тоже скрестил руки, почти рефлекторно. Только илиаты их складывают параллельно друг другу, а Артём сложил крест-накрест. У илиатов это выражение почтительности, у людей — жест защиты. Так спокойнее.

Пока Артём думал, кланяться или нет, предводитель встал у свободной стены и начал говорить. Ничем он не выделялся, кроме цветных полосок в волосах и на плаще — чёрно-бело-бирюзовых. Та же одежда, причёска, тот же тип лица. Артёму сначала даже показалось, будто он видит слегка омоложённую копию Дора, только пряди покрашены по-другому. Волосы, как у Дора, серо-коричневые, прямые. Лицо не настолько суровое, взгляд не вызывает ни страха, ни интереса. Ничего в этом взгляде не читается.

Предводитель обращался к подчинённым, те почтительно отвечали. Разговоры шли на их языке. Артём просил Гера перевести, но Гер только огрызался: «Тихо!». Артём убрал руки в карманы, он напряжённо сжимал и раскрывал кисти, пытаясь сосредоточиться и уловить хоть что-нибудь в чужой речи. Высказался Дор — предводитель ответил будто бы с раздражением. Артём глянул на карман с инфошариком и обомлел: на ткани светилось красноватое пятно. Он крепко схватил шарик ладонью, пряча огонёк.

Дор снова заговорил, стоящий рядом с ним илиат улыбнулся. Чем дольше говорил Дор, тем сильнее скалился его сосед. Предводитель послушал пару минут, затем резко оборвал Дорову речь. Дор поклонился и замолк. Повернул голову, неприветливо глянул на компаньона. Тот быстро спрятал улыбку и изобразил участливое лицо. А ведь что-то тут против Дора творится, догадался Артём. Похоже, шатки позиции этого высокомерного илиата, есть и на него управа. Это неплохо. Только бы шарик не заметили…

— Пойдём, — Гер тронул Артёма за локоть.

— Куда? Я даже слова не сказал.

— Предводитель не будет с тобой говорить. Идём.

— Да ты… Эй! Предводитель! Уважаемый предводитель!.. Мы мирная цивилизация…

Предводитель глянул на него, что-то бесцветно произнёс, отвернулся. То ли вопрос это был, то ли приказ, то ли мрак знает что.

— Замолчи сейчас же, хуже сделаешь, — прошипел Гер Артёму.

— Сам заткнись, не с тобой говорю! Предводитель, вы понимаете мой язык? Послушайте! Мы как никто другой осознаём…

Предводитель молчал, ждал. Ждали остальные илиаты.

— Уведи его немедленно. Если жить хотите, оба, — сказал Дор на земном.

Гер силой уволок Артёма из зала.

7.

Допустим, илиаты сумели за месяц соорудить на планете радиотелескоп. Не так уж сложно для технически оснащённой расы. Но неужто телескоп у них за этот месяц и проржавел? Плоская скала, потрескавшаяся и заросшая стлаником, похожа на искусственное образование. Искусственное и очень старое. Каменные развалины на восточном побережье тоже не сами себя построили. Кто-то ещё здесь был. Или есть.

Когда язык аборигенов учили древние путешественники, сначала они устанавливали контакт. Делали вид или верили, что несут добро, даже если следом за ними шли полчища конкистадоров. Но как изучать язык, когда тебе не только не переводят, но даже не называют вещи на родном языке? Как? Ты тут один… среди конкистадоров.

«Дорь-йим», «урьвагь». Это всё, что Артём хорошо запомнил. «Йим», скорее всего, «господин», значения «урьвагь» он так и не выяснил. Артём пытался заговаривать с илиатами и всегда получал один ответ на чистом катазийском: «Мне не разрешено с тобой говорить, господин Артём». Он нагло вставал рядом с беседующими и старался разобраться в их жестах, эмоциях. Среди жестов было много незнакомых, а вот эмоции, похоже, обычные человеческие — только очень яркие, яростные даже, и очень редкие. Вон общаются в столовой двое: невыразительно, с каменными лицами, а потом как начнут махать руками и строить друг другу рожи! Через пару минут успокоятся — и снова те же каменные лица. Впрочем, скорее фарфоровые, с их-то безукоризненной кожей. Где, кстати, рыжеватый? После происшествия в столовой он на глаза не попадался.

Гер больше не заходил. Пару раз Артём издали видел Дора: он стремительно шагал куда-то, а другие илиаты при его появлении отступали к стенам и кланялись. На корабле Артёму был доступен длинный извилистый коридор, в котором перед ним открывались только двери каюты, столовой и уборной. Попасть в зал собраний, где он видел предводителя, Артём не мог, хотя в прошлый раз старательно запоминал дорогу. Лифт в нужном месте не открывался. Артём стоял у стенки, пока не начинали гудеть ноги, но дверь в шахту всё не протаивала. И илиаты при Артёме этим лифтом не пользовались.

Сколько времени прошло с тех пор, как он оказался на корабле? Похоже, около десяти местных суток. Часов никаких нет, только освещение вечером слабеет, а утром разгорается. Полностью не выключается никогда. Вечер, утро… это Артём их так поименовал, но, скорее всего, довольно точно: днём в коридорах и столовой оживлённее, чем ночью. Сутки на корабле явно длиннее земных, и он приспособился спать дольше привычного. Ложился рано вечером, смотрел тревожные сны, нехотя вставал поздно утром. Плёлся в уборную, в столовую, потом к себе, потом опять в столовую…

Сломать бы илиатам что-нибудь, испортить им оборудование и жизнь — но в коридорах были только голые стены, а заходить в чужие комнаты не получалось. В столовой Артём как-то запустил кирпичом еды в незнакомого илиата — тот ловко поймал и вернул брикет в пустое корытце. Спокойненько так, будто в него каждый день кирпичами кидаются. Артём разбивал сосуды с водой у себя в комнате, и если выходил надолго, то потом видел на столе новенькие полные колбы, а осколков не обнаруживал. Значит, следят за ним, знают, когда его нет. Но инфошарик пока не отобрали. Из кармана Артём его больше не доставал. А зачем, если нельзя ничего понять? Артём убедился: да, вот он шарик, в кармане… мрак, даже карманы сальные, эту одежду давно пора стирать, а себя — мыть. Вон волоски на подбородке полезли. И над губами. Извёл их пятнадцать лет назад, а тут пожалуйста.

«Всю свою юность ты ломал себя, чтобы осуществить задуманное. Я огорчу тебя: ты не просто попался, ты ошибся». Это в мыслях мелькнул фрагмент монолога, который Гер передал Артёму в разум. Перелил синей болью. Боль у них имеет цвет — надо же… Слишком много слов, слишком много боли, чтобы хватило лишь на малюсенький отрывок. Артём был уверен: Гер вывалил ему в мозг гораздо больше. Но как вскрыть остальное? Намеренно или случайно Гер выплеснул этот поток? Начало не выглядит случайным. И если намеренно — то чего он добивался? А может, Гер отчасти хотел сообщить Артёму сведения, отчасти — нет. Человек — существо амбивалентное, его желания противоречивы, почему бы илиату не оказаться таким же? Тем более, вряд ли Дор даёт Геру много свободы… Каждую ночь Артём засыпал, усиленно думая о Гере, но тот больше ему не снился, как в первые сутки на корабле. Прости, Гер, я не справляюсь. Не справляюсь. Не справляюсь.

Артём бродил по комнате, как по клетке, долбясь руками и головой об стены. Не справляюсь. Не. Справляюсь. Так тебя. Идиота. Так… Даже потеряться и сгинуть в космосе нормально не смог. Раньше ты мечтал совершить открытие, да, Артём Иритин? Поздравляю: ты открыл новую цивилизацию и приволок ей кораблик со всеми картами ойкумены, со всеми логами полётов. А цивилизация-то агрессивная, ой. Эрин Кортин нелегально соорудил сверхсветовой корабль, а Артём Иритин нелегально на нём улетел. Умнички, как сказала бы Ида.

Сейчас бы тех адских таблеток от агрессивности. Рухнуть на лежанку и не вставать никогда. И ничего не хотеть. Это ты практиковал, да. Трупом лежал, один, неделю. Дед пришёл, подумал, что вправду умер. Там тебя вытащили, там врачи, а не вытащили бы — плевать, из-за тебя не страдали сотни миллионов людей… Зайти к Дору. Его каюта известно где. Хоть как-нибудь поговорить с ним. Вот что надо сделать. Он, конечно, гад, но уж ему-то вряд ли запрещено с землянином общаться. Наверное, сам всем и запретил.

Когда Артём приблизился, дверь в комнату Дора не возникла. Подождал. Вскоре оттуда вышел илиат, и Артём попробовал прошмыгнуть внутрь. Не получилось — расшиб нос об стену. Илиаты ходили туда-сюда, Артём то пытался проскочить, то безуспешно уговаривал провести его к Дору. Устал, уселся на пол. Нос болит, не дотронешься.

Свет приглушили на ночь. Дора всё не было. Пару раз Артём бросал свою гиблую затею, уходил, но через несколько минут возвращался к Дору под дверь. Спать нельзя. Нельзя. Может, правда поспать? Улёгся у стенки и задремал, пытаясь не отключаться полностью.

Выглянул Дор, аккуратно перепрыгнул Артёма. Сквозь ватное одеяло дрёмы Артём почуял. Отлепил от пола осовелое тело и скакнул за Дором:

— Дор, стой! Нужно поговорить! З-зараза…

Дор молниеносно отшвырнул Артёма к стене и шустро пошагал по коридору. Неужели ничего не выйдет?

— Дор! Мне надо… Что мне сделать, чтобы ты со мной заговорил? Поклониться тебе? Вот, смотри! — Артём вскочил, одним махом согнулся почти до пола, будто делал упражнение на растяжку, и тут же резко выпрямился. — Что ещё мне сделать, скажи! — кричал он, срывая голос.

Дор остановился и, не оборачиваясь, произнёс:

— Можешь идти за мной. Говорить будешь, когда я разрешу.

8.

Не отставать. Запоминать дорогу. Там, где Артём раньше видел сплошные стены, чернели проходы. Развесили бы в коридорах хоть что-нибудь, ориентиров ноль… не отвлекаться, считать повороты! Направо, миновали три зигзага, налево в комнату… Несколько раз они с Дором проходили насквозь помещения, где у столов работали по двое-трое илиатов. Илиаты оставляли работу, кланялись Дору, тот им даже не кивал. О, новая подъёмная платформа. Или та же, знакомая, — просто Дор срезал путь через чужие каюты? Проехали этаж вниз; зашли с одной стороны лифта, а вышли с противоположной.

Пешком за Дором Артём уже не успевал, местами бежал трусцой. Вдруг Дор резко остановился, летящий край плаща вывернулся волной и хлопнул его по ногам. Раскрылась дверь, за дверью — космос. Дор перемахнул через порог. Артём попятился. Дверь в космос начала затягиваться, Дор недовольно обернулся. Артём совладал с минутным наваждением и шагнул за ним.

Обычная корабельная комната, и чего он только испугался… Правда, по квадратной стене напротив входа плывёт пурпурно-красная волокнистая туманность на тёмном фоне с бело-золотистыми точками, будто пламя походного костра разгорается из кучного звёздного скопления. Окон в комнате нет. К остальным стенам приделаны стойки, как в столовой, только не с корытцами, а с углублениями и цветными кругами. Справа от двери стена убрана, и проход в соседнюю комнату загораживает высокая чёрная ширма. Идеально чёрная, от этого чёрного неспокойно — затягивает, будто глядишь с высоты вниз. Цвет чёрной дыры, не выпускающей наружу ни одного фотона. По всему помещению уйма высоких шестигранных этажерок на колёсиках, стоят в беспорядке. На полках у них большие белые коробки — тоже шестиугольные призмы, хотя попадаются и типичные для Земли прямоугольные; по краям полок громоздятся колбы, инфошарики, непонятные приборы. Артём опознал только ньютонову призму, пару собирающих линз и, вероятно, ареометр [5] — этакую стеклянную морковку с размеченной палочкой вместо ботвы, почти прозрачную сверху и ярко-оранжевую к острому концу. Колбы кое-где даже друг на дружке стоят — и не падают. Ага, не падают: вон разбитая склянка на полу, красная слизь из неё ползёт, дымится.

Колбы почти все заполнены жидкостями, порошками. И открыты, напрягся Артём. Принюхавшись, он уловил лишь слабый плеснево-прелый запах. Зато какое многоцветье: кирпичный, лимонный, чёрный… а вон там зеленоватые субстанции разных оттенков. Тут тебе и бирюзовый, и нежный светлый, и оливковый. Цвет… Как же истосковались по нему глаза в схематичной серости илиатского корабля.

Из-за ширмы раздался голос Гера — голос весёлый и немного насмешливый. Дор ответил резким тоном. Артёму показалось, будто среди слов илиатского языка он услышал своё имя. Гер выскочил и, лавируя между этажерками, подбежал к гостям. Руки в перчатках до локтя, с них стекает серебристая жидкость, на лбу красуется такое же пятно — вытер лоб грязной перчаткой.

Гер хотел было почтительно сложить руки на груди, но осёкся — не то испачкал бы себе одежду. Несколько секунд он так и стоял с протянутыми вперёд руками, растерянно глядя то на Дора, то на свои перчатки. Дор указал на его лоб, Гер дёрнул руками, обрызгав гостей блестящими каплями, и кинулся за ширму. Попавшие на кожу Артёму брызги начали жечь, за ширмой что-то грохнулось, Гер выругался — почему-то на катазийском. Через минуту Гер явился с чистым лбом, на котором теперь краснело пятно раздражённой кожи, и с чистыми руками. Сложил их на груди, отвесил поклон Дору. Затем он забурился в лес этажерок, мощно раздвигая их обеими руками, чтобы расчистить себе путь (несколько колб звякнуло об пол, из них потекло разноцветное). Искал там что-то. Видимо, не нашёл — рыкнул и вылез на свободу. Встал перед Дором, вздохнул и задал ему вопрос:

— А как ты без исследования догадался, что у землянина может быть другая хиральность [6]?

— Какая хиральность упомянута в базе, которую ты сейчас не можешь найти? — сурово спросил Дор. — Наверняка второй уже пришёл и забрал.

«В какой такой базе?» Артём даже не сразу сообразил, что всё понимает. Стоп же. Почему они говорят на катазийском? Спросить? Нет, нельзя, спугнёшь… И этот запретил разговаривать — лучше пока ему не перечить.

Гер подавился смешком. Подумал, наверное: «Да разве найдёт что-нибудь этот второй в таком бардаке?» Однако, что у них там за второй?..

— Кто посмеет без разрешения вторгнуться в хозяйство господина Дора, — выдал Гер с иронией и продолжил извиняющимся тоном: — Дор, я смотрел базу передач с телескопа, но не заглядывал на молекулярный уровень, для работы мне это…

— Лучший ученик Академии, — задумчиво перебил его Дор.

— Не лучший, — усмехнулся Гер. — Ты видел мои учебные результаты.

— Твои учебные работы я тоже видел. Таких ошибок можно наплодить только специально. А теперь сделай выводы.

Дор шагнул к этажерке, стал разглядывать полки. Брал в руки колбы, взбалтывал содержимое. Он оказался у Гера сбоку и чуть сзади, спина к спине. Некомфортно, наверное, когда собеседник так расположен. Но Гер вслед за Дором не повернулся. То ли это была уставная вежливость в их общении, то ли Геру не требовалось.

— Я всё понял, — занудно проговорил Гер.

— Что ты понял?

— Хочешь, чтобы я полностью изучил базу, так? Дор, там никакой структуры. Не пригодится больше эта база, ну её — ты же видишь, никто нас не встретил. Да и вот тебе живой землянин с той самой хиральностью. Кстати, ты зачем его ко мне приволок?

Дор резко ударил сапогом под голень Геру, тот грохнулся на колени. Дор схватил его за узел волос и потянул голову назад.

— Я всё понял, — прохрипел Гер и прикусил губу до крови. Красная капля потекла по подбородку. — Господин Дор, я дурно выполнял свои обязанности, я заслуживаю сурового…

Дор отпустил его волосы и отошёл к другой этажерке. Гер не вставал с колен, но теперь повернул за Дором голову. Кровь у Гера красная, как у людей. Гемовые соединения железа, значит. Самый вероятный вариант. Странно, подумал Артём, что я фиксируюсь на составе инопланетной крови, а не на агрессии Дора. Аня Гарень на Дальней. Он уже привык к такому обращению от Ани. Привык — а зачем тогда сбежал?.. Мысли двигались тягуче и лениво, не получалось сделать выводы.

— Пропавшую копию базы ты найдёшь и принесешь мне лично, — сказал Дор. Гер, услышав это, сам себя схватил за узел волос и беспомощно округлил глаза. Дор добавил: — Ты мог бы базу отсортировать, но это пришлось делать мне, — он выискал свободное место и приткнул на этажерку два инфошарика. — Вся информация структурирована по нашим канонам. Изучи. Без системы ясно мыслить невозможно.

Утащить бы хоть один шарик этой базы, а? Выходит, с телескопа всё-таки осуществлялись передачи…

— Мало ли что ты там насортировал, мне теперь разбираться… — пробурчал Гер, поднимаясь. Он прошёл мимо Дора согнутым, будто в поклоне, взял шарики, сунул поглубже на нижнюю полку и заставил колбами. Выпрямился, вздохнул и произнёс:

— Благодарен тебе, господин Дор.

— Можешь говорить, — Дор повернулся к Артёму. — Недолго.

Артём от неожиданности не сразу вспомнил заготовленные вопросы.

— Я… э-э-э… Вы упоминали базу с телескопа. Кто её составил? На планете есть разумные, кроме вас?

— Дор, он что… я что, на человечий язык перешёл? Дор, и ты меня не одёрнул, — Гер сильно смутился.

— Не было необходимости, — сказал Дор. — Разумных на планете сейчас нет.

«Что вы с ними сделали?» — хотел спросить Артём, но не ожидал получить ответ и сдержался.

— Вымерли, — спустя пару секунд добавил Дор. Отвратительно, если они продолжают читать Артёмовы мысли. «Вы читаете мой разум?» — про себя добавил Артём, но на это ответа не было.

— То его эмоции в башке застрянут, то его язык… — бормотал у стола Гер, сжимая рукой кожу на лбу. Он взял с этажерки колбу тёмного стекла и подвесил в воздухе над жёлтым кружком. Кружок стал ярче.

— Всё у тебя? — спросил Дор.

— Не всё… нет, не всё. Я… ну… хочу узнать, понять хочу ситуацию. Я у вас как бы пленник, подопытный, да? Вы меня изучаете? — Артём с трудом подбирал слова, стараясь не раздражать Дора.

— Изучаем. Нам нет нужды отрезать куски твоего тела, брать на анализ его жидкости или помещать тебя в специальное оборудование, если ты об этом. Теперь всё?

«…и определяем биологию, подсовывая несъедобную дрянь», — заключил Артём. Дор, похоже, теряет терпение. О чём бы таком попросить, чтобы он точно согласился… Разрешить илиатам разговаривать с землянином? Вряд ли разрешит. Ага, вот идея.

— Дор… господин Дор, у людей не принято заставлять кого-то жить в одиночестве без общения… без дела. Даже в Комитетской больнице в одиночных комнатах сидят только самые агрессивные… так говорят, по крайней мере. Дай мне работу какую-нибудь. Пожалуйста, — Артём на всякий случай поклонился. Но забыл сложить руки на груди, как делают илиаты в поклоне. Неизвестно, оценит ли Дор.

— Дай ему работу, — бросил Дор Геру.

— Господин Дор, моя обязанность — следить за его состоянием, и только. Мне не положено возражать тебе, но… — начал Гер.

— Вот и не возражай, — перебил Дор.

Гер вздохнул, закусил губу, исподлобья посмотрел на Дора. Резко развернулся и ушёл за ширму. Уронил там что-то. Из колбы, висящей над жёлтым кругом, выскочила пена. Дор стеклянной палочкой подвинул колбу к соседнему синему кружку, громко произнёс фразу на илиатском и сделал Артёму знак идти с ним. Затем передумал, резко выставил руку: останься.

9.

На катазийском эти двое говорят отлично. Восхитительно просто. Будто их второй родной язык. Ну, допустим, он несложный, Ида вон тоже прекрасно лопочет на катазийском, ибо его в школе учат все. На иркее она с Артёмом никогда не говорила. Ирке́й, язык запоздавших, конечно, тоже все учат — но вы бы видели, как его в школах Евразии преподают.

Артём забыл спросить Дора, позволит ли тот ему изучать язык илиатов. Но вот рядом Гер, и с Гером у него, Артёма, странная связь. Может, легче добыть словарь у Гера?

Гер тем временем выбрался из-за ширмы, увидел, что колба левитирует над синим кружком и, похоже, выругался — в этот раз на илиатском. Передвинул колбу снова на жёлтый.

— Гер, я хочу учить ваш язык. Нет у тебя словаря или учебника? — попросил Артём.

— Словарь дам, — ответил Гер. Ура…

Он продолжал ходить туда-сюда за ширму. Таскал оттуда новые коробки, уносил пустые с полок. Артём думал напомнить ему, что Дор велел дать работу, но это подождёт пока.

— Долго сюда добирались? — спросил Артём как можно небрежнее. Гер занят, так пусть отвечает между делом — авось, разговорится.

— Чуть больше ста ваших лет. По корабельному времени.

— То есть вы не прыгали?

— Что? А, не делали прыжков. Да. Летели с разгонным ускорением в четверть светового года за год квадратный и таким же тормозным.

— Было бы чем считать, я бы прикинул расстояние, — пожаловался Артём. — В уме я гиперболический косинус…

— До Иля? — уточнил Гер. — Так, а почему в адсорбентах [7] завелись илирхи?! Дор меня за это… — Гер с омерзением захлопнул принесённую коробку и бегом поволок её обратно за ширму, крикнув оттуда: — До Иля пять сотен килопарсек примерно.

Артём не помнил галактик на таком расстоянии от нашей. Магеллановы Облака намного ближе, Андромеда дальше. Это не значит, конечно, что Гер врёт, — скорее, Артём плохо знает окрестности. Полно карликовых систем неподалёку.

— На сверхсвете летаем на лёгких кораблях, на короткие дистанции, — добавил Гер, вернувшись. — Ты понимаешь, сколько нужно энергии такой громадине, как «Кринос», чтобы попасть в высшие измерения?

— Так я корабль ваш целиком не видел, ни веса его, ни размера не представляю. И я не Кортин. Кортин — это… а хотя ты знаешь. Слушай, вы зачем сюда прилетели? Думали, тут ещё живы местные?

— Да. Когда добрались до вашей галактики, поймали передачу с телескопа. Скорее всего, он уже не работал, но сигнал ещё летел сквозь пространство.

— Были бы живы местные, вы бы напали? — Артём ступал на скользкую почву. Но Гер сегодня и впрямь разговорчив. Может, пора…

— Думаю, для начала сообщили бы, что они могут вступить в Первую Территорию, — аккуратно сформулировал Гер. В его голосе чувствовалось напряжение — или Артёму показалось.

— Ага, — подхватил Артём. — Первая Территория — это ваша родина? А если бы они не захотели, то…

— Малому народу выгоднее быть частью великого государства, — поспешно ответил Гер, как вызубренное к экзамену. — Он заведомо проигрывает в численности и, скорее всего, в вооружении, — добавил он аргументов, словно убеждая себя и «экзаменатора» в правильности ответа. — Более того, сильный народ сумеет защитить слабый.

Защитить от кого? М-да. Гер отвечал слишком быстро, чтобы это было его личным мнением, плодом его размышлений. Так отвечали студенты бездумно выученный материал. Так сторонники ретроградов транслировали идеи об опасности искинов или вреде орбитальных заводов. Можно было вводить в поиск цитаты и находить точно такие же изречения в докладах видных деятелей «Охраны планет», ретроградской партии. Впрочем, многие симпатизирующие ретроградам сами горячо верили в то, что говорили, пусть их слова и были полны противоречий. Для веры размышление не требуется, оно даже вредно. А вот Гер особенно верующим не выглядит. Просто студент на экзамене.

— Вы, как я понял, приволоклись сюда с убедительными аргументами, — иронично заметил Артём. — Не только словесными.

Гер, кажется, слегка нахмурился. Отвернулся. Кивнул.

— Да, разумеется, — ответил он нарочито безразличным голосом. — И у нас нет сведений, что местные имели хоть какое-то вооружение, — Гер ушёл за ширму.

Артёма дёрнуло. Ещё одна мирная цивилизация. Мёртвая мирная цивилизация. Не признаваться ни в коем случае, что у людей нет оружия вовсе, нет защиты от оружия. Хотя куда там не признаваться… вы уже выцепили все признания у меня из мозга. Или можно надеяться, что не все? В мыслях у меня никаких экранов вокруг людских планет вы, конечно, не обнаружили — но вдруг поверили моим воплям, что они есть.

Реакции Гера довольно-таки нехарактерны для илиатов, отметил Артём. Другие илиаты демонстрируют эмоции, только когда хотят, причём эмоции сильные. Тот, в которого Артём брикетом еды кидался, и глазом не моргнул — зачем что-то показывать бессмысленному землянину, если к тому же с ним нельзя говорить. А Гер выражает эмоции будто по-человечьи: он хочет их скрыть, но не успевает отследить их зарождение. Похоже, соприкосновение с разумом землянина сбило ему настройки.

— Гер, у тебя опять из колбы выкипает.

Выскочив из-за ширмы, Гер схватил колбу голой рукой и перелил её содержимое в колбу побольше, где лежала горка белого порошка. Раствор запенился, зашипел, полился через край. Тут квадратная стена с космосом и туманностью начала дымиться грязно-розовым. Гер протянул к ней руку, в стене протаяло овальное отверстие — маленькая копия входной двери — и выпустило клубища дыма, который, быстро осев к полу, плотными змеистыми узорами расползся по лабе. У Артёма началась резь в глазах, потекли слёзы. Он зажмурился, зажал ноздри и не дышал с минуту, пока хватало воздуха. Попробовал на ощупь выбраться из лаборатории, но всё натыкался на стойки, стены, этажерки… Открыл глаза — Гера не видно. Ну, хотя бы дым почти рассеялся.

Артём, конечно, не химик, однако с техникой безопасности у Гера явно туговато. Наверное, работает он на отвяжись, а беспокоят его в жизни совсем другие вопросы. Лучший ученик академии, сказал Дор. Да, таких студентов и Артём повидал: талантливы, как боги, только палец о палец не ударят без глубокой мотивации. У Гера она, значит, была. И была ещё мотивация своими результатами не выделяться.

Гер вышел из-за ширмы, где он, гад такой, в одиночку прятался от дыма, починил вытяжной шкаф, затем порылся на полках и нашёл инфошарик — словарь для Артёма. Потёртый какой-то шарик, с царапинами на гранях, похожими на илиатские буквы. Пользоваться словарём Гер обучил. За работой, сказал, придёшь завтра: уже ночь, а ты, землянин, ночью спишь. Что ж, спасибо, Гер. Жаль только, что разговариваешь ты неоткровенно. Может, ещё не время. Я плохо тебя понимаю.

— Да, ночью я сплю… люди спят ночами. Буду рад, если ты снова мне приснишься, — сказал Артём Геру, когда тот провожал его до комнаты.

Но как спать, когда наконец тебе выдали словарь? Артём взял шарик со словарём, включил. Увидел «гнездо» из слов — маленькое такое гнёздышко, ладонью накрыть можно. Медленно и аккуратно расширяем гнёздышко, оно распадается на гнёзда поменьше, те — на ещё меньшие, между ними тянутся связующие линии. Уже знакомая иерархическая структура. Медленно и аккуратно нажимаем на шестиугольную грань, как показывал Гер, и возле каждого серо-лилового илиатского слова зажигается зеленоватый перевод на катазийский. Вся комната в фиолетовых и зелёных пятнах, в глазах рябит. Артём зажмурился. Как в этом месиве найти хоть что-нибудь? А Дор орудовал словарём лихо, отыскивал нужное за секунду.

«Жил на Старой, — бормотал Артём вслух, — что ж на лингвиста не пошёл? Голова лопается». Илиатские буквы все линейчатые, колючие — никаких тебе плавных дуг, никаких закруглений. Эх, Иду бы сюда, она толковая, освоила спецкурс палеографии [8]. Она ведь упоминала это смешное слово… название письменности: один значок — один слог, гласный в слоге даётся видоизменением значка [9]. А тут гласные — основные символы, согласные — дополнительные закорючки. Вот это «ий» или «ирх»? Хоть транспортиром углы меряй… Нет, не надо сюда Иду, тут тошно…

Словарь оказался чем-то средним между учебником и собственно двуязычным словарём в Артёмовом понимании. К каждому илиатскому слову или неделимому выражению, помимо словарной статьи, прилагался небольшой текст, иллюстрирующий использование, — от пары коротких предложений до целых историй. За ночь Артём выучил базовые фразы и наловчился набирать слова по звучанию. «Урьвагь» означало «погибнем».

Ярчал свет, сочившийся отовсюду и ниоткуда, приближалось утро. Гер сказал прийти за работой в комнату Дора с рассветом, но Артём проспал до полудня. Никто ему не приснился.

___________

[5] Прибор для измерения плотности жидкостей.

[6] Многие молекулы, в том числе входящие в состав живых организмов, обладают хиральностью — не совмещаются со своими зеркально-симметричными формами.

[7] Вещества, способные поглощать примеси из соприкасающихся с ними жидкостей или газов.

[8] Ис­то­ри­ко-фи­ло­ло­ги­че­ская дис­ци­п­ли­на, изу­чаю­щая соз­да­ние зна­ков пись­мен­но­сти и их раз­ви­тие.

[9] В современном языке такую разновидность письменности называют абугидой.

Часть 3. Урьвагь

1.

Артём зря надеялся поработать в «космической» лаборатории у Гера — тот отвёл его в какую-то подсобку на Доровом этаже. Там тоже стояли шестиугольные этажерки, но, не в пример лабе Гера, выстроены они были аккуратными рядами. На одних теснились испачканные пустые колбы, на других красовались чистые, в идеальном порядке и подальше от края полок. Внутри пахло земным, растительным, близким. Артём зажмурился и повертел головой, шумно вдыхая. Пахло кедром… да, кедром, анисом (Артём представил себе участок у дедова дома) и чем-то ещё, будто знакомым, но неопределяемым.

Когда он открыл глаза, то обнаружил, что у стеночки тихонько моет посуду илиат. Окунает её в серый металлический чан высотой в половину своего роста. Чан удивительный, неровной формы, в металле видны пузыри — дефекты выплавки — и вкрапления. Он-то, конечно, серый, но ой как непохож на остальную илиатскую обстановку… Заметив гостей, илиат отставил вымытую колбу и поклонился. Нет, это был не илиат.

Это была девушка, илиатка. Та же форма одежды, та же причёска-узел — только черты лица мягче и тело изящнее, изгибы его девичьи. Артём сообразил, что раньше не видел женщин на корабле. Всех, кого встречал, он определял как мужчин, руководствуясь аналогией с людской внешностью.

Гер что-то сказал на илиатском. Там было слово «работать». Илиатка ответила робко, запинаясь, и в конце добавила «Герь-йим» — «господин Гер». Гер направился к двери, и когда стена за ним уже затягивалась прозрачно-серым, саркастично фыркнул «любой».

Девушка посмотрела на Артёма с невыразимой мукой и продолжила намывать колбы. Артём постоял немного, спросил на катазийском:

— Гер предложил тебе выдать мне любую работу, верно?

Илиатка вжала голову в плечи. М-да… Артём взял грязную колбу с этажерки, подошёл к илиатке и погрузил колбу в её в чан. Жидкость вспенилась, защипала руки.

— Нельзя! — отчаянно крикнула девушка на илиатском, вырвала колбу у Артёма и побежала через всю комнату к другой кадке, цилиндрической, стеклянной. А вот это наверняка местная посудина, определил Артём. Илиатка осторожно опустила в неё колбу.

— Тогда скажи, как можно, — попросил Артём. Мрак, опять на земном. — Как можно? — повторил он на илиатском.

Снова этот взгляд, полный муки. Наконец заговорила — негромко, в себя:

— Мне… мне не разрешено с тобой разговаривать, господин Артём, — сказала она на катазийском. В точности как отвечали незнакомые илиаты, с которыми Артём пытался завязать контакт.

— Тогда я буду мыть ваши колбы как попало, и мне плевать… — Артём осёкся. Разве она понимает? Ей сказали выучить одну фразу на человечьем языке, чтобы отбрехиваться от землянина, и всё.

Илиатка показала раскрытой ладонью на группу этажерок, где стояли пустые колбы почти без видимых загрязнений — наверное, из-под воды. Потом на стеклянную кадку. Показала и тут же схлопнула кисть в кулачок, а локоть прижала к туловищу. Будто сделала что-то запрещённое. Постояла так секунд пять, затем наклонилась перед ближайшей этажеркой и вытащила с нижней полки перчатки длиной по локоть. Протянула Артёму.

Вымыть, ополоснуть, надеть на колышек сушилки… Заниматься посудой из-под воды быстро наскучило — следы солей, отпечатки пальцев и губ смывались без спецэффектов. Артём подошёл к илиатке и начал вместе с ней мыть её колбы. К этим присохли остатки разноцветных смесей и порошков; опустишь в чан — шипят, меняют цвета, дают ароматы кедра и аниса.

Артём разглядывал девушку — сначала посматривал осторожно, украдкой, потом пялился почти не таясь. Она не реагировала, мыла себе колбы и мыла. Артём было принял её за совсем юную, но вблизи оказалось заметно, что на лице илиатки переплетается сеть морщинок. Что же его обмануло при первом впечатлении?.. Артём прищурился — бороздки на её лице стали чётче, резче. Потом широко раскрыл глаза и немного расфокусировал зрение — морщины сгладились. Ага. Мышцы лица упругие, как у молодых женщин. Если бы не морщины, ей можно было бы дать от силы тридцать. Седины в волосах нет… но разве видел Артём хоть одного илиата с проседью?

Что-то не так с этими морщинками, думал Артём — не только то, что они на молодом лице. Симметрия. Они абсолютно симметричны, да. Вон ещё бледно-коричневое пигментное пятно на правой щеке, и точно такое же на левой. Если составить лицо знакомого вам человека из двух правых или левых половинок, смотреть на него вам будет жутковато. А половины лица илиатки были практически идентичны.

Артём поднял из чана руку в перчатке, подержал на весу. Крупные капли падали в мыльную жидкость, проделывали отверстия в светло-золотистой мягко шипящей пене. Артём резко сдёрнул перчатку и дотронулся сморщенными вспотевшими пальцами до девичьей щеки. Кожа прохладная и, кажется, упругая — действительно, откуда быть морщинам? Илиатка скосила глаза на Артёмову руку, затем взглянула ему в лицо, без выражения. Отстранилась.

— Как твоё имя? — спросил Артём на илиатском, старательно выговаривая слова.

— Я Ярь.

— Яль?!

— Ярь. Прости, господин Артём…

Артёма бросило в холодный пот. Нет, на Яль, начальницу Дальней, илиатка не была похожа. Разве только запоздалой реакцией на обращения. Но Ярь, кажется, чего-то боится, а Яли на всё вокруг было попросту наплевать. Из закромов памяти скопом прорвались картинки жизни на Дальней, словно в мозгу неосторожно дёрнули хлипкую дверцу набитого шкафчика. «Ялечка, у тебя бэб с собой? Пиши: на Дальней всё идёт по плану».

— Кошмар, — пробормотал Артём.

— Прости, господин Артём, я не хотела…

— Ты ни при чём. Это в голове у меня кошмар… Стой, ты говоришь на моём языке?

Отвечать илиатка не стала. Тут протаяла дверь, вернулся Гер. Прошёл к этажеркам, где стояли вымытые колбы, придирчиво выбрал себе пару штук. Кажется, землянин и илиатка не слишком интересовали господина Гера — он не только не спросил, как им вместе работается, но даже не взглянул на них. Ярь ему поклонилась и так стояла, не разгибая спины. Затем осмелилась заговорить, начала что-то про «Артём-йим».

— Гер, ей можно со мной общаться? — перебил Артём на своём языке.

— Ей можно с тобой работать, — ответил Гер, — и говорить по делу. Хватит на сегодня, пойдём.

После подсобки коридор показался почти чёрным. Значит, к вечеру в ней свет не приглушают. Ярь моет посуду круглосуточно?

— Зачем намывать колбы вручную? — спросил Артём. — Хороший автомат перемоет все ваши склянки за десять минут.

— Летели из другой галактики, нужно было разумно распределить ресурсы, — ответил Гер.

— Разумно, угу. Заставить девочку в грязной воде плескаться…

— Любая служба Первой Территории — это честь. Ярь, между прочим, одна из лучших работников. Очищать посуду — не единственная её квалификация.

— А какая ещё? Может, пол руками мыть или форму вам стирать? Кстати, мне бы постираться, я знаешь сколько в этой одежде хожу…

Гер не ответил. Они были уже у Артёмовой комнаты, Гер сказал: «Заходи». Сам ушёл. Комната едва освещена, время ближе к полуночи. Поспать бы, после бессонной-то ночи со словарём.

Нет, не спится. И в самом деле, сколько он в этой одежде ходит? Уже не замечает немытого запаха — зато анисовый у Яри в подсобке ощутил. А что почувствовала она, когда Артём вошёл? Нет, определённо надо вымыться. Хотя бы взять колбу из комнаты в уборную, наполнить там водой, которая непрерывно течёт из узкой стенной щели на стойку и впитывается в неё, и на себя вылить.

Артём лёг, крепко зажмурился, попробовал остановить все мысли. Вот летят они по небу — по земному небу, эх — летят, как птицы, и вдруг замирают в полёте. Разноцветные, яркопёрые, неподвижно парят, будто на картине. Артём их внимательно разглядывает, потом отходит от изображения дальше, дальше… а они из картины выскакивают и с гоготом, с криками на Артёма набрасываются! Он подпрыгнул на кровати, отмахиваясь руками от невидимых пернатых. Лучше уж сидеть думать, чем отдаваться таким наваждениям. Сколько фактов ему теперь известно об илиатах, сколько разрозненных фактов… Попробуем систематизировать. Систематизация, как утверждает господин Дор, залог ясности мышления.

Ну что ж, какой у нас расклад? Говорят, меня изучают. Может, зря пошёл колбы мыть? Запишут себе: из людей будут хорошие чернорабочие, окажем им честь батрачить на благо Первой Территории. Да плевать. Чем без конца в каюте сидеть, лучше искать зацепки. Ярь — единственная замеченная девушка на корабле. До сих пор категорию рода в их языке обнаружить не удавалось. Проверим ещё разок. Где там этот словарь?

Давай, давай, адова штуковина, подключай мой язык. Та-ак… род… грамматическая категория рода — нет её. Местоимение «она» — перевод такой-то. Местоимение «он» — тот же самый перевод. Применяется для любого разумного существа.

Ладно, у илиатов и «вы» не используется как уважительное обращение к одной персоне. Но Ярь — однозначно девушка. Как минимум, нет сомнений, что это человек… илиат с женским телом. Её бы ещё раздеть… хотя ну их во мрак, с ними связываться. Интересно, сопротивлялась бы она или только дрожала в страхе? Или смотрела бы безразлично. Впрочем, никаких обнажённых илиатов до сих пор видеть не приходилось — мало ли что у них под мешковатой рубашкой и широкими штанами. Надо раздеть ещё и Гера. Нет, надо спать, не соображаю уже. Время к утру, в комнате светлеет.

Артём бездумно уставился на инфошарик со словарём. Отметил ещё раз, что «шарик» — это усечённый октаэдр, многогранник с шестиугольными и квадратными гранями. Достал из кармана второй инфошарик, украденный у Дора. Да-да, теперь Артём сможет его прочесть! Но вместо того, чтобы включать, он прислонил шарик гранью к словарному. Потом мысленно приставил к ним третий шарик, четвёртый… Точно. Усечёнными октаэдрами пространство заполняется без щелей. Правильно, правильно глядишь на потолок: каюты такой же формы. Ясно тогда, как получаются зигзаги коридорных стен, почему потолки словно черепашьи панцири. Вот тебе и геометрия. Но раз стены пяти-, а не шестиугольные, значит, под полом имеется подвальчик. Ну, надо же где-то размещать жизнеобеспечение.

Наконец Артём улёгся, задремал. Сознание проваливалось в предсонные галлюцинации и выплывало всё неохотнее. Факты водили хороводы в утомлённом мозгу, их интерпретации квантово запутывались друг с другом, мгновенно меняясь на противоположные при рассмотрении новых посылок. Мелькнула мысль. Промелькнула, как остриё маятника, вернулась и застряла, надолго прогнав сон. Словарь выдавал произношение с небольшим акцентом, которого Артём не слышал ни у одного илиата. Произношение илиатов он мог скопировать почти безупречно. А чтобы копировать словарное, надо было напрягать горло, до боли скручивать язык — и даже так получалось не очень.

Слишком много вопросов у тебя, Артём Иритин. Слишком мало пока ответов. Спи.

2.

Теперь Артём не удивлялся, что украденный Доров инфошарик у него не отняли, даже если за ним и следили. Там содержалась идеологически выверенная илиатская книжка, «Беседы о Верховном». В ней было описано социальное устройство государства под названием «Первая Территория» — с точки зрения правящих кругов.

Как же трудно читать на их языке!.. Вот самый низкий уровень в иерархии словесных гнёзд — считай, предложения. На одно такое предложение у Артёма поначалу уходило полчаса, не меньше. Разберёшься с позицией и наклоном слова-«веточки» — узнаешь его синтаксическую функцию. Ради красоты слова могут пересекаться по общей букве. Даже не так: когда слишком мало слов пересекаются по общей букве, это признак плохого стиля. Убиться можно. Гнёзда-предложения все плоские — ага, значит, раньше илиаты писали на плоском носителе типа бумаги. В начале имён собственных иногда стоят специальные значки. Многие буквы осесимметричны, и не всегда понятно, в какую сторону читать одиночные слова над пунктирными линиями, соединяющими гнёзда. Когда Артём пожаловался на это Геру, тот одарил его уничтожающим взглядом и выдал: человек, разве ты не видишь, что у каждого слова к концу яркость снижается? Человек немного натренировался и теперь вроде видит, но если бы ему не подсказали… А илиаты, как утверждает Гер, настолько чувствительны к силе света, что по освещённости внутри корабля способны очень точно определять время.

Хозяйство на планетах Первой Территории велось родами — сообществами по сто-двести персон. За каждым родом закреплялся участок земли на одной из планет. Некоторые представители рода жили на своей земле и развивали её, воспитывали молодых илиатов до шестнадцати лет (ни разу почему-то не употребляется слово «ребёнок»), остальные уезжали трудиться в иных местах, но не теряли связи с родом. В роду пожизненно избирался глава, аркофт. Он ведал всяческой отчётностью перед государством и высказывал своё ценное мнение по важным общеродовым вопросам — хотя слушались его далеко не всегда. «В чёрно-пятом периоде правления Ирна аркофт обширного рода Идернь — звали его Ихьр — велел сократить годы обучения молодых илиатов с шестнадцати до четырёх, дабы юноши скорее отправлялись служить во благо Первой Территории. Когда воспитатели обнаружили, что полный курс обучения невозможно внедрить в мозг юных илиатов за отведённые четыре года, они стали скрывать от аркофта, сколько времени держат в роду того или иного воспитанника. Один молодой илиат, не сразу сообразив, как следует отвечать аркофту, сказал, будто учится на минус третьем году. Когда слухи о рвении Ихьра дошли до Верховного, он вмешался и велел вернуть шестнадцатилетнее образование, а в частной беседе добавил: “Неучи, конечно, Первой требуются, но не в таком количестве”». Аркофт также имел право исключать из рода других илиатов, и вот это было серьёзно: безродные с трудом отыскивали приличную работу.

Страной руководил род Иримь, слово это на человеческий язык переводится как «высочайший». Одни высочайшие занимались собственно госуправлением, другие получали важные должности в космофлоте, единицы полностью посвящали себя науке. Пробиться в этот род, похоже, было невозможно. Ни о семейных союзах, ни о совместном родительстве речи не шло. Но как-то же они размножаются? Если их генетика схожа с человеческой, то внутриродовые скрещивания чреваты мутациями. Хотя этим можно было бы объяснить, почему илиаты на корабле настолько походят друг на друга — все они члены одного рода.

Высочайшие из своего числа выбирали Верховного на двести пятьдесят шесть лет. Живут илиаты примерно тысячу лет — о как долго! Верховный обладал условно абсолютной властью (Артём усмехнулся своей формулировке), но если он переставал устраивать правящий род, его, похоже, могли запросто убрать с должности — как иначе объяснить, что редкий Верховный из списка в конце книги пробыл на своём посту весь положенный срок, а однажды за сотню лет сменилась дюжина Верховных? Ни о каких массовых недовольствах при этом не сообщалось. Не только при смене Верховных, вообще никогда. Ну да, станут они писать о возмущениях — все же в восторге от высочайших, все их безмерно уважают и почитают. Ретрограды наши вон тоже плещутся в народной любви, если их отчётам верить.

Что там говорилось в Геровом монологе? «Я помню Ирна, бывшего Верховного… Как он пытался впечатлить меня тем, что я плод Эксперимента, хотя меня успели впечатлить чуть ранее». Забывается уже. Вот он, Ирн, красуется в списке Верховных. Надо же, весь свой срок отработал. И, видимо, был довольно влиятелен после. Какой там проводился Эксперимент, в книжке не пишут. А любопытно. Тестировали новый способ размножения?

Гер… а он ведь тоже из рода Иримь, подумал Артём. В илиатской системе образования было лишь одно учреждение, которое звалось Академией, — видимо, её и упоминал тогда Дор в лаборатории. Академия для высочайших, дающая универсальное образование, самое обширное и качественное во всей галактике. Студентов извне, как тут пишут, не принимает. Остальные илиаты шестнадцать лет кормятся и обучаются в своём роду, а затем должны обеспечивать себя сами. Либо трудиться на благо рода, либо искать работу где-то ещё, либо поступать в специализированные институты, чтобы потом получить должность получше.

Но любимой частью «Бесед» у Артёма была карта галактики Иль. Белыми градинками переливались в пространстве комнаты чужие звёзды, дымчатым туманом с тёмными пылевыми прожилками клубились между ними газовые облака. Дотронешься до звезды — увидишь, какому государству она принадлежит. Все государства названы Территориями. Главная Территория — она же Первая — занимает примерно треть галактического пространства. Звёзды, как и текст в книге, легко увеличиваются в десятки раз. Возле них обращаются планеты, которые тоже можно разглядывать в крупном масштабе. Артём добрался до Эйры, столицы Первой Территории. Год Эйры примерно на двадцать человечьих суток короче земного, сутки Эйры на четверть длиннее земных, разделены на шестнадцать интервалов — часов. Артём раздул Эйру на всю комнату, увидел на ней горные города — города удивительные, оплетённые бледно-сиреневой паутиной. Вот каскадная стройная пирамида, венчающая вершину горы Кйенос. Подписано «Академия». Невероятно красивое высоченное здание с изящным шпилем, построенное из чёрно-смоляного камня, контрастного к сероватым скалам. От пирамиды блестящими каменными реками извиваются вниз подъёмные коридоры. Как на Земле ледяные шапки, вершины гор на Эйре укрывает ворох плотной паутины, играющей огоньками на солнце. Ватными клочьями она лепится к Академии, тщательно убирают её только с окон — таких же овальных окон, как здешние. Где-то Артём эту пирамиду будто бы видел… ага. Снилась в первые сутки на корабле. Только рядом ещё была палатка, тоже вся в паутине, а в палатке жил Гер. Артём машинально увеличил изображение до максимума, поискал глазами палатку на отполированной площади перед Академией… не видно. Да и зачем помещать на карту временные незначительные штуковины? Любопытно только, как это представитель рода высочайших возле Академии в грязной палатке ночует. Хотя мало ли что приснится…

Артём неудачно взмахнул рукой, и Эйра вместе с Академией сжалась до размеров меньше пикометра [10], а перед глазами вновь возник общий вид галактики Иль. Галактика карликовая, не спиральная даже, но с перемычкой. На подходящие для жизни планеты небогата. Артём насчитал в ней девять государств, Территорий. Все остальные заметно мельче Первой, причём в нумерации имелись пробелы. Не было Второй Территории, Пятой и Шестой. Кто их ассимилировал, догадаться нетрудно.

Любое вторжение в чужое пространство илиаты из Первой называли научной экспедицией. Большие корабли их космофлота не специализировались, они выполняли как научные, так и военные функции. Дор сказал о себе: «Я научный руководитель экспедиции, хотя мои полномочия шире». Ясно теперь, что там за полномочия. Ты не мог быть учёным, не изучив военного дела. Илиаты не проводили различий между путями добычи информации, даже военная разведка у них считалась научным исследованием. Если верить «Беседам», на новых землях илиаты из Первой и впрямь совершали потрясающие открытия и грамотно, скрупулёзно их документировали. Но когда приглянувшиеся им земли оказывались обитаемы — горе их обитателям. Планеты людей илиаты тоже поисследуют, конечно. Надеюсь, им там будет интересно, — печально усмехнулся Артём.

Он открыл последнюю главу «Бесед». Написано: заметки. Два небольших гнёздышка. Первое… так… чепуха какая-то. Не похоже на илиатский. То есть буквы-то илиатские, но слова… а слова почти катазийские. Запись речи, транскрипция. «Нувотышто стабой делать» — написано.

Следующее гнездо содержало настоящий илиатский текст, но начинался он с середины фразы: «…внешность отличается, их эмоциональный этикет — тоже. Сколько ещё времени и ресурсов мы потратим на внедрение? У нас два сверхсветовых корабля. Два. Для исторической победы над Эйнико было достаточно одного».

Артём отложил шарик и сел, уткнувшись лицом в ладони. Что он способен сделать, что должен сделать? Уничтожить илиатское оружие? До сих пор не удалось продвинуться в этом ни на шаг. Где их вооружение, какова его мощь — Артём даже представить себе не мог. Конечно, его туда не допустят. Допустят вон только посуду мыть. Надо найти подельников. В обществе, где власть настолько полагается на насилие, обязательно есть несогласные, пусть даже они молча сидят по своим норам. Тут Артём вспомнил Аню Гарень, и энтузиазма по поводу этого вдохновляющего умозаключения у него поубавилось. Однако сборище илиатов в столовой не выглядело легальным, иначе краснополосые бы их не смутили. Гер… он будто подаёт знаки, но не торопится откровенничать. Может, попросту боится.

3.

В столовой и коридорах илиаты разговаривали на очень мирные будничные темы: о починке оборудования — похоже, ломалась их техника довольно часто, о климате («Вон на Эйре выйдешь в туман и даже с локаторами за шестнадцать шагов ничего не видишь, а тут ерунда, облака клочок»), о заданиях господина Дора. Других господ высоких начальников в этом отсеке не застать — а жаль. Местную планету сочли безопасной и планировали разбить лагерь на поверхности, чтобы добывать артефакты вымершей цивилизации. О мире людей не говорили ничего, совсем ничего, и неопределённость эта то успокаивала Артёма, то тревожила.

Заходя очередной раз в столовую и медитируя на свои печальные думы, Артём вдруг столкнулся с рыжеватым. Он возник в тающей двери, но, увидев землянина, отступил внутрь, чтобы тот прошёл первым. Артём встал как вкопанный. Он обрадовался, страшно обрадовался неизвестно чему, он хотел схватить илиата за руку и расспросить о тогдашнем собрании — теперь он знает язык, он поймёт! Но можно ли, не опасно ли для них обоих? Илиат стоял сбоку от выхода, ждал. Лицо его оставалось отрешённым, он не желал демонстрировать Артёму ни радость встречи, ни досаду от того, что ему, представителю великой расы, дерзнувшей покорить чужую галактику, приходится по приказу начальства уступать дорогу землянину, который давеча корчился перед ним на полу. Артём неуверенно шагнул через порог, споткнулся — рыжеватый его поддержал. Артём сказал «спасибо». Потом добавил «за всё». И только когда рыжеватый ушёл, Артём сообразил, что говорил на катазийском.

На следующий день рыжеватый пристроился рядом в столовой. Артём поедал свой индивидуальный кирпич из питательных веществ нужной ему хиральности, безо всякой там L-глюкозы [11], которая действует на людей как слабительное, а для илиатов, видимо, служит обычным сахарочком. Рыжеватый подошёл и, ни слова не говоря, взял соседний брусок, стандартный илиатский. Он здесь нарочно или опять случайно? Неважно. Если случайность — не упускать. Вот только зачем ему помогать Артёму? Хотя бы затем, что оба они не в восторге от Дора. Враг моего врага…

Не глядя на рыжеватого, Артём тихо спросил на илиатском:

— Мы можем говорить, где не будут слышать нас?

Илиатская просодия [12] Артёму пока не давалась. Ударение музыкальное: первый и последний слоги каждого слова произносятся низко, а оставшиеся, если они есть, — чуть выше. Первый и последний слоги каждой фразы тоже звучат ниже остальных. Восклицания, очень редкие в илиатской речи, обозначаются увеличением громкости к концу высказывания, а вопросы… с вопросами сложнее всего. В начале вопросительного предложения слог произносится выше, а не ниже остальных. И если вопрос достаточно длинный, то гласный концевого слога удлиняется и интонация на нём сначала понижается, затем повышается.

Был ли «достаточно длинным» его вопрос к илиату, Артём не знал. Да и тяжело повышать тон в едва знакомом языке, когда говорить надо очень тихо. Может, рыжеватый не понял, что ему задали вопрос, — он молча продолжал жевать брикет. Артём повернул голову, пригляделся к необычно пятнистому лицу, ища в нём хоть тень эмоции. Вся кожа в веснушках… и да, они несимметричны. Не то, что морщинки у Яри. А вдруг морщины — это не признак старости, а клеточный автомат [13], как синеватые пятнышки на коже у запоздавших? То почти нет голубых точек, нет, нет, и вот на́ тебе — за пару месяцев всё лицо в синьке. Артёму так одно время было неуютно смотреть на Иду, она казалась натуральным пришельцем.

Рыжеватый доел, направился к выходу. Оскорбился? А вдруг это приглашение? Артём бросил недожёванный брикет, облизал пальцы и пошёл следом. Так, где илиат? А, вот он, вышел из уборной, повернул направо, идёт по коридорам до… до подсобки с грязными колбами? Вошёл и пропал, отверстие затянулось. Артём припустил бегом, с опозданием понял: не надо бы. Ввалился в протаявшую дверь.

Яри на месте не было. Илиат сосредоточенно изучал полки с испачканной посудой. Когда появился землянин, не сказал ни слова. Артём соображал, обратиться на илиатском или на катазийском. «Спасибо»-то рыжеватый распознал, похоже. Но Артём всё же решил продолжить на его языке:

— Я слышал ваш старый разговор в столовой. Когда мой живот болел. Илиаты много говорили слово «погибнем». Вы боитесь погибнуть?

— Любой, кто служит в космофлоте, живёт, чтобы погибнуть, — с явной насмешкой ответил рыжеватый. — Вопрос в том, за что ты погибнешь.

— Я думаю, что ты недоволен Дором. Это правда?

Илиат только ухмыльнулся. Артём рискнул говорить прямо:

— Я боюсь за мою планету. Я боюсь, что вы прилетите и убьёте моих… существ. Таких, как я. Я нуждаюсь в помощи. Помоги мне уничтожить ваше оружие, я покорно прошу тебя. Если ты и я улетим в мой дом, мы будем рады спасти тебя.

Илиат молча разглядывал немытые колбы, брал в их руки. Точно так же Дор изучал склянки в Геровой лабе. Общая манера у них. Любопытно. Только почему он всё молчит? Не кинет ли он вдруг Артёма на колени, как тогда Дор — Гера?

— Где твой корабль? — спросил наконец рыжеватый. Тихо и как-то скорбно.

— Я не знаю… я не видел его после когда я сел, — Артём тоже понизил голос. — Я могу вспомнить координаты… подожди немного, я скажу их в ваших числах.

— Ладно. Найду. Скорее всего, его там уже нет. Если я уничтожу наше оружие, — илиат сделал акцент на «нашем оружии», — мы не улетим отсюда, господин Артём.

Артём молча кивнул. Рыжеватый вернул на место колбу и направился к двери, на ходу инструктируя:

— Будь здесь. Помой склянки с этой этажерки, мой как можно шустрее. Скоро за тобой примчится Гер. Скажи ему, что захотелось поработать.

— Гер не с тобой? — крикнул вдогонку Артём, когда дверь уже протаяла. Илиат грозно зыркнул на него и вышел. Не рабочим бы ему быть, а начальником, с таким-то взглядом. Смотрит хуже Дора, подумал Артём. Рыжеватый, пожалуй, прав: нечего так орать, в коридоре услышат. Мы не улетим отсюда, сказал он. Наверное, это означает «урьвагь». Что же ещё. Но ты и сам собирался сгинуть в космосе, Артём Иритин. Забыл? «Вопрос в том, за что ты погибнешь».

4.

Корабль этот ваш — как больница. И пахнет здесь лёгкой химией. А у Яри пахнет лилиями. Она так сказала, на катазийском. Кедром, анисом и лилиями.

Когда Артём спросил Ярь, всем ли илиатам было велено выучить земной язык, она сильно оробела и начала просить прощения, что знает наречие господина Артёма. Оказалось, катазийский был выложен в открытый доступ — учить мог любой, но приказа никому не давалось. Ярь изучала язык просто потому, что хотела. Потому, что хотела, она учила и зубодробительную илиатскую математику, в сравнении с которой всё, что преподавал Артём, было детским лепетом. И при этом Ярь моет посуду. Она, видите ли, низкого происхождения, недостойного, она благодарит господ начальников, что позволили услужить Первой Территории. Ярь смущалась всё сильнее, опускала голову вниз, а руки с грязной посудой — в чан, откуда доносился аромат цветов. Лилий.

Больницу с её химическим запахом Артём помнил отлично. Обыкновенное отделение, не для буйных — для подростков с нервным истощением. Когда в палате к нему стали возвращаться эмоции, первой вернулась тоска: Сетью здесь пользоваться не разрешали. В отделении устроили небольшую библиотеку с безопасными книгами, там было много справочников, и Артём выбрал самый лёгкий — каталог древних растений. Видимо, кто-то из соратников Фойра составил. Лилиями в книжке назывались высокие цветы с мясистыми лепестками, не слишком изящные, но по-своему гармоничные. Аромат их не сохранился, ни одно растение из справочника не источало запаха — в допещерные времена надолго сохранять запахи не умели. При Артёме на Земле росли мелкие, с ноготь размером цветки о шести острых лепестках — тоже лилии. Их зеленовато-белые венчики теряются в траве, а чтобы ощутить, как эти лилии пахнут, надо ткнуть носом в цветок и глубоко вдохнуть. Если многажды усилить их аромат, может, и станет похоже на запах у Яри. На дне Чаши, где так любил отдыхать Артём, лилии выглядели чуть сочнее и больше, здесь их легко было приметить среди луговой зелени. Артём созерцал цветы и мысленно украшал их: золотистая махровая каёмочка по краю лепестков, розовые акварельные разводы в серединку…

Он лукавил, когда говорил Кортину на Дальней, будто червячную настойку невозможно провезти с Марса на Землю. Обычному человеку достать её практически нереально — земная таможня не пропускала. Но контрабандисты возили с Марса что угодно, от алкогольных настоек до уникальных лекарств из Комитетской больницы. В старшей школьной ступени Артём вышел на такого деятеля и раздобыл пилюли от агрессивности. Слишком уж ярко воображение рисовало ему картины зверских расправ над Глетом, и Артём боялся, что снова не выдержит. Начал принимать лекарство, тайком. Вскоре Глет стал ему безразличен, и, казалось, это работало нужным образом: Глет сам почуял неладное и почти прекратил лезть к Артёму. Со временем Артёму стал безразличен не только Глет, но и весь мир. Он просто больше не вставал с кровати. Так в пятнадцать лет его и увезли в больницу — с одной кровати на другую.

С Глетом всё началось ещё в младшей ступени, но тогда удалось уладить благодаря учителю. Малыши то и дело утаскивали друг у друга игрушки. Артём разыгрывал сценку, катал любимую меховую ворону на деревянном верблюконе. Как только конь привозил ворону на Яркую, подбирался Глет и с победным криком «Тамоз-з-з-ня! Пловелка глузоф-ф!» эту ворону крал. Раз, другой, третий. «Пл-л-ловелка глузоф-ф!» Артёму надоело. Надоело страшно. Глет выхватил ворону в четвёртый раз — вечером Артём устроил ему подножку и ещё подтолкнул со спины. Никто не заметил, но учитель догадался.

Когда Ику Фойр вступил в должность первого главы Совета, он чётко обозначил, что агрессии в человеческом мире не место. Все адекватные люди понимают: сегодня ты смог человека ударить, преодолел этот барьер, а завтра искалечишь или даже убьёшь. В тесных подземельях каждый житель был на счету, каждый поступок — на виду. Большой Исход подарил нам простор, и ради будущего мы обязаны принять парадигму ненасилия. Это не просто этика, это наш предохранитель.

Артём пришёл плакаться учителю, хоть и боялся. Плакаться надо было раньше, когда Глет начал отбирать ворону. А теперь поставят на учёт в Комитет — ребёнок дерётся. Комитет, естественно, держит такие случаи в тайне, но каждый раз весь посёлок как-то узнаёт, что ребёнок дерётся. Два года отчитываться ежедневно, а потом ещё пять лет психолог из Комитета будет изредка заглядывать в школу и любезно беседовать с тобой и твоими однокашниками. Заметят психолога в сизой форме — станут шептаться: к кому, к кому пришли? Поймут, к кому, — станут обходить стороной, как заразного. Хотя достоверно не показано, что агрессивность передаётся контактно. Потом забудут, начнут дружить. Потом опять психолог придёт.

Комитетов в правительстве порядком: экономики, образования, спорта — да много чего ещё, Ида их все знает. Но когда говорят просто «Комитет», люди сразу понимают, о каком из них речь. Комитет охраны здоровья. Тот самый, у которого на Марсе главная лечебница для буйных.

Артёму повезло. Учитель, весёлый курчавый здоровяк, не сдал его. Только подозвал ребят постарше и попросил: присматривайте, мол, за Артёмиком. Ребята знали кучу интересных игр, без Артёма играть с младшими отказывались, и со временем всё будто наладилось. Так тепло и грустно вспоминать… Но вскоре учитель уволился и перебрался на Марс. Артём писал учителю, два письма отправил, ответа не дождался. Потом в архиве нашёл его последнюю заметку в «Педагогическом сборнике». Она называлась «Мы и насилие». Учитель критиковал школьную систему, предлагал организовать независимые психологические службы, которые не ставят на учёт за агрессию и помогают справляться с ней, строго следя за анонимностью. Красными буквами внизу давалось мнение экспертов: подобная позиция в современном мире несовместима со званием педагога — это словно в древности потребовать, чтобы убийцы не несли наказания.

Когда Артём с Глетом подросли, Глет опять начал. Задевал Артёма тонко и противно. Как ни упражнялся Артём в красноречии, его блестящие ответы вызывали лишь смех у компании Глета и провоцировали новые издёвки. Жалобы не помогали: Глет ведь не проявлял агрессии, не отбирал вещи, даже голоса не повышал — нечего ему предъявить. Пару раз учителя с ним беседовали, но после этого его словесные подковырки становились только изощрённее. Артём бил подушку ночами и копил злобу. Пока не добыл таблетки.

В больнице Артёма навещал дедушка — родители в тот год работали на Марсе. Деду взбрело в голову, будто внук страдает от несчастной любви, и, дабы ободрить его, старик рассказывал о своих многочисленных любовных похождениях. Артём поражался: у деда всё получалось легко и спонтанно, а у него, Артёма, первое и пока единственное в жизни, тщательно спланированное свидание прошло хуже некуда. Как только дедушка начинал: «В тридцать шестом году, летом, я в дождевых лесах волонтёрил… Уй, жарко там было! Девчонки в одних купальниках, им запрещали, а они…», Артём старался переменить тему. Просил деда почитать письма приятелей с Яркой, тот охотно соглашался, но всегда выяснялось: это кто-нибудь из бывших дедовых возлюбленных, укатив на Яркую, исправно продолжает ему оттуда писать.

Артём упрямо молчал в больнице, что пил комитетские таблетки. Иначе потянется ниточка — и поймут в Комитете, что парень-то не прост. А Комитет один и тот же всеми больницами заведует, и Артёмовой, и марсианской лечебницей. Из-за восстановления Артём потерял год учёбы, Глет выпустился, и заканчивал школу Артём в спокойном окружении. В его нынешней группе училась Ида. Она была единственной из запоздавших — её родители приехали по работе в Евразию — но, удивительно, никто её не дразнил. Более того, она оказалась несомненным лидером. Когда Артём впервые пришёл в новую группу и крался по стеночке, ища свободный пуфик для занятий, Ида помахала ему: эй! новенький? иди сюда, будешь сидеть со мной! Артём решил, что проще повиноваться, ибо незанятых сидений не обнаружилось. Идин пуфик был королевский — самый большой в учебной комнате. И Ида на нём с распущенными бледно-синими кудрями. Она сразу стала расспрашивать Артёма, кто такой, откуда, почему пришёл к ним на последнем году. Артём вроде подготовился к подобным допросам, сочинил годную легенду, но оробел и отвечал не на всё и невпопад. Вокруг трона Иды вились одногруппники, кто-то посмеивался над неуклюжими Артёмовыми ответами — абсолютно неагрессивно, но неприятненько. Ида на зубоскалов шикала, и те прекращали. Рядом с Идой Артём легко вошёл в школьное общество. А по окончании школы Ида оставила его себе. То есть, конечно, предложила встречаться, но Артём ощущал это так, будто стал её домашним питомцем.

Больше Артём в больницы не попадал. Но сейчас вот попал на стерильно аскетичный илиатский корабль. Стены на корабле голые, как в первой палате. Нельзя, говорил врач, не полагается в интенсивной терапии вешать хоть что-то на стенку. Потерпи, малыш, скоро переведут в обычную палату, там тебе принесут и повесят всё, что захочешь. И Сеть включат, раз тебе невтерпёж.

Артём сумел наконец объясниться с Гером, что ему нужно стираться и мыться. Геру это было будто в диковину, но мытьё и смену одежды он землянину организовал. Одежда напоминала больничную пижаму. У Артёма отобрали его вещи и выдали обычную серую илиатскую форму, только он не завязывал пояс и не надевал тесные жёсткие сапоги. Размер явно не его. Чем их носить — лучше уж босиком по холодному полу.

От Гера удалось даже заполучить подушку и матрас. Артём пытался выпросить ещё гамак, как на Дальней, но не вышло. Конверт с сухими цветами, оставленный в корабле, Гер ему не нашёл. Этажерку не дал, книги, кроме словаря, приносить отказался. Ну хоть «Беседы» при Артёме. В каком-то смысле всё наладилось: даже в больнице можно жить. Только не из каждой больницы удаётся выйти.

5.

Наутро после разговора с рыжеватым в Артёмову комнату ввалился Гер. Разбудил землянина, всучил еду, сказал собираться в дорогу и явиться к Дору как можно скорее. Видно было, что сам он тоже спешит.

— Неужели на планеты людей лететь надумали? — затревожился Артём. Гер не ответил, вышел. Собираться, говорит. А что ему, Артёму, собираться, если у него и вещей-то не осталось? Вон подушка имеется. Взять её, что ли.

Когда Артём подошёл, дверь в комнату Дора протаяла сразу. Перед Дором стояли пятеро илиатов без плащей, без полос в волосах. Рабочие. Один из пяти — тот рыжеватый, ещё один — щуплый, который тоже был в столовой при инциденте с Артёмом. У окна, со стороны лежанки, скучал Гер. Артём пристроился рядом. Подушку, которую тащил с собой, он аккуратно положил на кровать — авось илиаты возражать не будут. Осмотрелся. На Доровом столе обнаружился новый предмет — кривовато слепленная чашка, будто бы из красной технической глины. На типичную илиатскую посуду — колбы, корытца для брикетов — она была совершенно непохожа, а вот с металлическим чаном в подсобке у Яри родство ощущалось. И с черепками в постройках на востоке материка.

— Вы сами понизили значимость своих жизней настолько, что космофлоту они больше не нужны, — сказал Дор на илиатском, обращаясь к рабочим.

— Значит… к-когда, господин Дор? — нервно спросил щуплый.

— Завтра. В первой половине ночи.

Слова они произносили знакомые, но Артём не был уверен, что правильно понимает смысл сказанного.

— При Йоре такого не было, — негромко, но отчётливо проговорил рыжеватый. Дор хмуро глянул на него и отвернулся. Рыжеватый продолжил:

— Никогда он так бездарно не тратил жизни своих подчинённых. Слышишь, Дор?

— Господин Дор, — машинально поправил его щуплый. Рыжеватый прорычал невнятное.

— Дор их умертвить хочет, что ли? — прошептал Артём Геру на земном языке.

— Ага, — ответил Гер.

— Да ты что?! Они же…

— Молчи. Разрешат разговаривать — скажешь.

Молчать? Молчать, да? Артём впился отросшими ногтями в кожу. Адреналин выплеснулся в кровь, стиснул сосуды, напружинил мышцы, готовя организм спасаться. Спасаться?.. Когда-то люди умели не только замирать или бежать.

Артём шагнул вперёд. Остановился. Рванулся.

Дор не смотрел в его сторону и не сразу сориентировался. Артём успел вцепиться когтями ему в горло. Дор вскинул брови, будто в сильнейшем удивлении, и без труда отбросил землянина, как тогда у своей комнаты. Артём отлетел к кровати и упал. Приподнялся, рухнул снова. Частью его психика всё ещё жаждала прикончить Дора, но частью уже начала торможение. Он дрожал, сипел, он не верил: это не он бросался, не он, он не мог… Ждёт его Комитетская больница на Марсе. Оттуда не выходят при жизни.

Я человек… я давно исправился, я же земл… я человек…

Гер подскочил было к Артёму, но резко встал в двух шагах, сжал рукой кожу на лбу и закрыл глаза. Качнулся, отступил назад. Гер пятился от землянина, пока не упёрся лопатками в стену.

Артёму стало необыкновенно легко, будто схлынуло годами копившееся напряжение. Легко, хорошо и больно. Больно… спина болит от удара… да не только спина… не только от удара… неважно. На периферии зрения вырастали синие нитчатые льдинки, как росли в стылую зиму морозные узоры на одиночных окнах дедовой веранды. Илиаты что-то ещё говорили, и беседа выглядела спокойно, словно обсуждалось очередное задание господина Дора, а не смертная казнь. Только тот щуплый странно дёргал головой. В каюте начало постукивать и трещать, неравномерно, без ритма. А может, это были Артёмовы галлюцинации. Звуки синели, звенели металлом, резали. Сознание приглушалось, неспособное усваивать происходящее. Льдинками-иглами его пронзали синие силуэты букв — не то илиатских, не то человечьих, Артёму не было это важно. Синие слова, синяя боль, как под куполом со светляками. Слова складывались в связный текст.

***

Начать придётся издалека. Возможно, ты удивишься, но мой бывший начальник, Йор, родом со Второй Территории, из дальних систем Иоха. Заинтересовался? Йор — выдающаяся личность. Обучался в нашей Академии, куда, как тебе известно, попадают лишь единицы посторонних. Управлял «Айгойей». Я начинал карьеру его помощником, а это необычно для высочайших: те из нас, кто шёл в космофлот, сразу после Академии командовали маленьким кораблём, затем — побольше. Когда меня к нему назначили, Йор не знал, что делать: как особе из правящего рода он должен был выражать мне почтение, как подчинённому — давать приказы и замечания. Выход он нашёл в том, что сначала орал на меня, когда я что-нибудь вытворял, а потом кланялся. Или наоборот, сначала кланялся, потом орал.

Последний раз я видел Йора при странных обстоятельствах. Перед посадкой на Эйре он подошёл ко мне, отвесил поклон. Я стал лихорадочно соображать, в чём провинился на этот раз, но он лишь попросил передать домой небольшую металлическую коробку, если окажусь в тех краях. Непринуждённо так попросил, однако в голосе угадывалось напряжение. Сказал, что отбудет надолго за рубежи по приказу Верховного, что скоро нам назначат нового командира. Он поклонился ещё раз, велел крепко запомнить адрес и поспешно вышел из рубки. Я проследил за Йором, видел, как он закоротил автомат-охранника, как улетел на спасательном боте.

В порту ко мне присеменил комендант на своих коротких ножках и осведомился, не изволит ли господин из Иримь с ним, недостойным, побеседовать. Он был не только недостоин, но и вонюч: от него несло маринованными илиршьими усами. Разговаривать я не стал, хотел поскорее убраться из портового балагана. Следующей ночью меня вызвал второй помощник Верховного. Едва я вошёл, он завопил, что я, наглец, отказался отвечать коменданту на вопросы государственной важности. Пробовал я выяснить подробности, думал показать коробку, но помощник велел заткнуться и не произносить ни слова. Только слушать, как он орёт.

От Йора вестей не было, ни единой. Коробку засунул на дно багажной сумки и забыл о ней до конгресса. Просил дать мне в подчинение небольшой кораблик, но Верховный расщедрился, и я стал командиром «Айгойи». Я предложил назначить моим помощником начальника разведки — он был очень толковым, хоть и своенравным. Но, когда назначение практически утвердили, на корабль ворвался патруль космопорта и потребовал моего главу разведки с собой, размахивая разрешением заключить его под стражу. Я пытался его отстоять, бросился к нему с расспросами, в чём дело, — а он лишь засмеялся мне в лицо и ушёл с патрульными.

___________

[10] Одна триллионная часть метра.

[11] Зеркальный изомер привычной нам глюкозы.

[12] Система произношения ударных и неударных, долгих и кратких слогов в речи.

[13] Система ячеек с конечным набором состояний, которые одновременно обновляются по локальным правилам, зависящим от соседей. Такие системы способны порождать структуры, напоминающие природные узоры на живых организмах (например, на раковине конуса текстильного).

Часть 4. Катастрофа

1.

Когда Артём открывал глаза, над ним качался и плыл черепаший потолок. Качался и плыл, плыл и качался. Затем потолок взметнулся ввысь, и Артём громадным усилием сконцентрировал внимание, чтобы осмотреться. Его нёс Гер. Миновав очередной корабельный коридор, они оказались внутри просторного помещения высотой в несколько этажей, где в шахматном порядке стояли одинаковые агрегаты, похожие на вытянутые луковицы. Поверхность их была медно-зеркальной с тёмными продольными прожилками — наверное, соединения пластин материала. Луковки отражались и переотражались друг в друге. Сверху у каждой из них торчали короткие трубы, напоминающие обрубленные луковые перья. Несколько мест на этой «шахматной доске» пустовало.

Артём сказал, что дальше пойдёт сам, но Гер не послушал и доставил его к одной из ближайших луковиц. Метра три высотой эта луковичка, не меньше — прикинул Артём. В ней открылся самый настоящий люк — не протаял, а именно отворился, откинулся — и Гер внёс землянина внутрь, в темноту. Вслед за ними втиснулся Дор и захлопнул люк, сделав тьму кромешной. Гер усадил Артёма на пол, спиной к прохладной гладкой стенке. Втроём было тесно. Илиаты гулко топтались по металлическому полу, спотыкаясь об Артёмовы ступни. Артём предложил зажечь свет — илиаты проигнорировали. Тогда он подтянул ноги, уткнулся головой в колени и обхватил голени руками. Липкими подрагивающими руками. Коленям стало влажно — холодный пот с лица пропитал штанины. Сколько же воды из него, Артёма, выжалось?..

Включились обзорные экраны, на них показались соседние луковки. Внутри заметно посветлело. Стены и пол здесь тоже были цвета меди, но не навязчиво зеркальной, а матовой. Отражённый от меди свет окрашивал илиатскую одежду в охристые тона. Едва уловимо пахло металлически-горьковатым. Под потолком красовалась густая серебристая паутина, в ней поблёскивали белые искорки. Серьёзно здесь паутина?.. Артём вспомнил вершину горы Кйенос, илиатскую Академию в паутинных клочьях. Если подняться с пола, можно достать рукой и проверить… Но интерес к паутине был каким-то абстрактным и приглушённым — как и ко всему происходящему. Артём остался сидеть.

Луковка поднялась над шахматным полем, ринулась к стене и пронзила её насквозь. Вошла легко, как в полосу тумана, — кажется, даже отверстие перед ней не протаивало. Попала в воду, снаружи зажёгся золотой свет. На обзорных экранах проплывали вниз встревоженные морские обитатели — значит, идём к поверхности. Дор неподвижно стоял, отвернувшись от экранов. Луковку вёл Гер, тоже стоя, — кресел не было. Не глядя, он ставил кончики пальцев в круглые выемки на металлической панели — эргономично, красиво, словно чутко играл на музыкальном инструменте — и луковка выполняла плавные манёвры.

Выемки на панели абсолютно одинаковые — для Артёма, по крайней мере. Подписей к ним нет. Неужто технически продвинутым иногалактянам приходится наизусть учить, куда ставить пальцы? Вот на грузовом корабле, который переделал для сверхсветовых прыжков Кортин, имелся неплохой бортовой компьютер. Можно без особых знаний худо-бедно объяснить компу, чего ты хочешь, — и он, уточняя детали и корректируя твои неграмотные идеи сообразно правилам безопасности, исполнял желаемое. Кортин проштудировал полётные инструкции и перепрограммировал комп, дабы тот не впадал в ужас, оказавшись вдали от трассы Марь — Дальняя, и не пытался возвратиться на путь истинный, блокируя любые команды пилота. Гений в деталях. Кортин всё-таки гений. От Артёма Кортин требовал, чтобы тот научился при выключенной автоматике саморучно вводить команды, направлять судно в нужную пространственную точку и сажать его. Успехи Артёма были удручающими, но посредством подробнейших объяснений и подробнейших нелестных характеристик его умственных способностей Кортин всё же вдолбил в голову землянина необходимый минимум.

Луковка вынырнула, качнулась, как поплавок, и покатилась на лёгких волнах к суше. У берега взлетела невысоко, затем мягко шлёпнулась на песок. Обзорные экраны погасли. Гер распахнул люк, впуская оранжеватый свет здешней звезды, который тут же зажёг слепящими бликами медные внутренности луковки. Дор мотнул головой: выходить. Артём выпрыгнул, вдохнул сухого местного воздуха, закашлялся. Машинально попытался расстегнуть комбинезон — но теперь на нём была илиатская рубашка с узкой горловиной. Расстегнуть… как в тот раз, когда влекло его от корабля к телескопу, когда на песке он нашёл следы — илиатские следы, значит.

Артём постоял немного, жмурясь и привыкая к солнцу. Местная звезда поменьше земного Солнца, но в небе она видна крупнее — планета обращается по более тесной орбите, чем Земля. Босиком стоять на серо-буром песке было горячо, но терпимо. Кожу головы начало покалывать — волосы взахлёб впитывали солнечное тепло, недоступное на илиатском корабле. Песчаный участок берега, холмы невдалеке, за ними плывёт в мареве стёсанная скала — знакомый пейзаж. Когда Артём приспособился к свету, на одном из холмов он увидел свой корабль. Мираж? Вот закроет он сейчас глаза, распахнёт их снова, и… Но Дор направился в сторону корабля, Гер подтолкнул Артёма за Дором и сам двинулся следом. Так и шли они до корабля гуськом.

2.

— Тебе точно надо лететь самому? — вполголоса спросил Гер, когда они устроились в кабине Артёмова корабля. Это были первые его слова за всю дорогу. Дор молчал. Гер продолжил громче: — У тебя есть Ктон, можно послать его. У тебя, в конце концов, есть я…

— Будешь много говорить — выйдешь. Вдвоём с землянином полечу, — ответил наконец Дор.

Гер мрачно усмехнулся:

— Уж кто-кто, а землянин там точно не нужен.

— Землянин должен быть при мне, — сказал Дор на языке систем Иоха. — Он может ещё понадобиться. Попадись он второму…

— Так сидел бы с ним на месте и не вылетал никуда, — сварливо ответил Гер тоже на иохском. — Корабль-то его.

— Ты перебивать меня вздумал? — обычным спокойным тоном спросил Дор и прищурился.

— Да. То есть нет. То есть я… я молчу, господин Дор, и тебя слушаю, — Гер закусил губу.

Дор отвернулся к приборам. Илиаты сильно переделали кабину: убрали кресло, подняли пульт управления, чтобы работать с ним стоя. Выдрали с мясом интерфейс «человек-компьютер» — вон несчастные проводки болтаются — и прикрутили на его место свои однотипные панели с выемками. Изуродовали — другого слова Артём подобрать не мог. Хотя вот в иохском есть слово «ихть-укыть», оно означает что-то вроде «попытаться усовершенствовать, но сделать только хуже».

Системы Иоха — это отнятая родина. Первым чувством, которое испытал Артём, обнаружив упоминание о них в «Беседах», была ярость. В тексте «Бесед» он видел одно, а между строк читал совсем другое. Ошарашенный собственными эмоциями, он тогда забыл о включённой книге, рассеянно опустился на кровать и положил ладони себе на лоб и на затылок. Да-а, странные дела творятся в этой черепной коробочке. Столь сильной ярости он в жизни не испытывал, даже когда Глет… Ярость, ненависть, ощущение утраты. Ненависть — к илиатам с Первой Территории. «Первая Территория принесла мир и порядок в системы Иоха, увеличила производственные мощности, обогатила местную экономику». На цветущую планету с чернильно-синими озёрами и белоснежной паутиной — небогатую, но такую родную — пришла Первая и устроила всё по-своему. Новые угрюмо-бесформенные заводы коптили дымом, паутина истончалась, серела. «Значительно выросло число рабочих мест. Передовые космические проекты были реализованы на Вейке, центральной планете дальних систем Иоха». На орбиту запустили монструозный спутник; все его боялись — и никто толком не ведал, что он в себе несёт. Достойно платили лишь на тех самых дымящих заводах и в космофлоте. В космофлоте Первой Территории. «Жители Иоха добровольно и радостно приняли власть Первой. Они устроили богатый праздник и даже катали Верховного на спинах». Артём сжал кулаки.

Дор полагал, что землянин не поймёт язык Иоха. Но однажды, занимаясь со словарём, Артём случайно включил у илиатских слов какие-то подписи — сначала подумал, будто тоже на илиатском, а потом обнаружил небольшое расхождение в написании букв. Фонетика была близка к илиатской, немного различалось интонирование, большинство согласных оглушалось, речь звучала мелодичнее. Подписи оказались далеко не во всех учебных текстах, но около десятка из них были дублированы на этом наречии полностью. Артём обнаружил, что многие выражения очень похожи на илиатские. Восстановление незнакомого языка оказалось крайне увлекательной головоломкой, и Артём часами сидел над её решением, забывая порой о своих бедах. Не в пример замороченным словесным гнёздам илиатского, письмо у нового языка было простое: буквы в слове шли сверху вниз, слова в предложении — слева направо. Рядом с одним из текстов в учебнике прилепилось только указание «Переписать эту муть по Иох», откуда Артём заключил, что неизвестный язык мог использоваться в системах Иоха. Инфошарик был старый, потёртый, и иохские пометки в словаре, возможно, остались по недосмотру безалаберного Гера. Артём думал спросить его, но решил повременить. Не зря, похоже.

«Беседы» утверждали, что раса илиатов возникла от неких прародителей на планете Эйра и в эпоху Дальнего Звездоплавания расселилась по всей галактике Иль. Переселенцы были практичны и общались преимущественно на «слабой», упрощённой форме международного эйрианского языка, запись которой не содержала иерархических структур. Однако спустя столетия окрепшая и воинственная Первая Территория навязала остальным государствам своё мудрёное наречие как всеобщее. Приведённые в «Беседах» выдержки из древних эйрианских текстов «сильного стиля» не особенно отличались от современного илиатского текста — современного путешественникам в нашу Галактику, конечно. Артём сделал вывод, что с эпохи расселения язык Первой изменился незначительно.

Значит, оба они, Гер и Дор, знают иохский, который родился из «слабого» наречия древне-эйрианского. Что ж, им изучить любой язык — раз плюнуть. Гер, судя по синему тексту, служил у илиата из Иоха, потом командовал кораблём, а ныне он начальник нижайшего ранга в подчинении у Дора. Что за инцидент такой случился, после которого Дор сохранил ему жизнь?..

В «Беседах» описана илиатская цветовая иерархия. Одна полоса — младшие начальники; у фиолетовых самый низкий ранг, затем идут бирюзовые, золотистые и красные. Пламенно-красные, алые — очень красивый цвет. Высокие начальники все двухполосые, с белой дополнительной полосой. Дор, например, бело-красный, старший из высоких начальников. Командирами кораблей назначаются только высокие начальники. Предыдущий командир, тот Йор, кланялся Геру как высочайшему, представителю рода Иримь. От Дора поклонов Геру незаметно — этот сам, видать, из правящего рода. И предводитель наверняка оттуда же. Он чёрно-бело-бирюзовый. Чёрная линия отмечает тех, кому переданы определённые функции Верховного — для случаев, когда до Верховного не дозваться.

Я не выдержу его эмоций, говорил Гер под куполом со светляками. Когда Артём кинулся на Дора, Гер снова не выдержал. Передал он землянину новый фрагмент синего текста в тот момент, или Артём из-за нервного потрясения извлёк эпизод из собственной памяти? В любом случае, непохоже, чтобы Гер делился сведениями намеренно. Гер и сам был в шоке.

Пыльно тут, в человечьем корабле, нет илиатской стерильной серости. Ещё и песка Артём на босых ногах нанёс. В заднюю стенку рубки был встроен небольшой шкаф, он остался цел. Вон даже игрушечный бобр на ручке болтается. Серо-коричневый, как волосы у илиатов. Когда на Дальней Артём впервые вошёл в Кортинов корабль, он сразу опознал этого вымершего зверя — Ида их обожала. Дома держалась целая коллекция бобровых изображений: картины, поделки, игрушки… Артём предложил бобра убрать, но Кортин сказал: «Не, пусть висит, охраняет. Наверно, из пилотов кто-то оставил талисманом». Артём тогда завис, соображая, требуется ли выдающемуся физику Эрину Кортину лекция о лженаучности талисманов и прочих оберегов, но решил лишний раз не открывать рот, дабы не спровоцировать поток брани.

Артём дёрнул дверцу шкафа. Та не поддалась.

— Землянин, что тебе надо? — спросил Гер.

— Носки с ботинками взять. В шкафу запасной комплект одежды.

— Убрали. Могу свои сапоги дать на время.

— Нет, не можешь, — отрезал Дор. — Может, ты ему и плащ свой отдашь?

— Никак нет, господин Дор, — ответил Гер, закатив глаза. — Плащ у меня личный, а сапоги у всех одинаковые.

— Землянину выдавались сапоги, где они?

Сам Дор был одет не совсем по форме, его шею оборачивал длинный шарф с вышитыми геометрическими узорами. Стилизованные надписи — в некоторых закорючках угадывались буквы. Мелкую вышивку разглядеть не получалось, а подобраться к Дору поближе Артём не смел. Ободрал я ему таки шею, стыдливо злорадствовал Артём. До чего докатился: убить этого, чтобы предотвратить другое убийство. Артём представил Дора, предъявляющего на него жалобы в Комитет, и выглядело это скорее иронично-горько, чем страшно. Но горше всего, что погасла Артёмова надежда: рыжеватого казнят. Даже имени его Артём не узнал. А вдруг рыжеватый всё-таки успел уничтожить илиатское оружие, и его за это?..

Какой-то Орн с главного корабля дал разрешение на взлёт. Гер включил двигатели. Знакомый грохот Кортинова движка звучал приглушённо — видимо, илиаты, в отличие от Кортина, озаботились звукоизоляцией. Кораблик Артёма плавно поднялся в чернеющее небо. Хороший всё-таки грузовик, добротный… эх. Вон на экранах планета со спутником: они мельчают, превращаются в бледно-голубой шарик и жёлтую бусинку рядом, уплывают в темь. Отчего вымерли местные? Отчего, от чего или от кого?

— На этом корабле доберёмся в один прыжок. Нур передал, там две спутниковые линии обороны, но очень слабые, — сказал Дор.

— Нур этот… Его доклад выглядит так, будто они похожи на нас: думают, как мы, защищаются, как мы, — не унимался Гер. — Ты ему веришь?

— Нур, в отличие от тебя, не сидит бездельничает.

Волосы у Гера мелко-кучерявые. Гер убирает их в пучок, как все илиаты. Туго затягивает, до гладкости — а они выбиваются и свисают лёгкими кольцами. Одна прядь прикрыла глаз, Гер сдувает её, фыркает. Дор косится.

Допустим, Гер обязан Дору и не может стряхнуть с себя этот долг, хотя и не слишком жаждет Дору служить. Если сейчас они летят на человечьи планеты, неужели Гер вдвоём с Артёмом не сумеют скрутить этого и передать в руки людей? Самый колоритный экземпляр в Комитетской больнице будет. Только бы убедить Гера…

Артём отметил, как трудно упоминать Дора по имени, когда думаешь о причинении ему вреда. Скрутить этого, убить этого… Сперва сделать безликим, «этим», потом обойтись как с неживой помехой на твоём пути. Вот только оттого, что ты обезличишь живого, разве станет он менее живым, чем ты сам? Но как, как ещё тут быть, когда обстоятельства отсекают иные варианты?..

— Гер, вы не к людям летите? — персонально спросил его Артём. Гер сделал вид, будто слишком занят управлением.

3.

Артёмов корабль приближался к планете земного типа, явно освоенной. Освещённая её часть выглядывает из темноты серо-зелёной половинкой мячика. На ночной стороне блестят цепочки оранжевых огней — ровные, будто параллели на глобусе. Два небольших естественных спутника неправильной формы. Марс?.. Нет, Марс это быть не может — он красно-зелёный с одним громадным океаном, Артём бывал на Марсе. Яркая? Артём попытался представить картинку Яркой, но с экзогеографией у него было туго. С биологией — чуть лучше. «Они там любят сероватые растения: ярсинь серебристый, серебристый папоротник. Неужели всё-таки к нашим?..»

— Когда приземлимся, ты останешься здесь и будешь ждать нашего возвращения, — начал давать инструкции Дор. — Управлять кораблём или выйти из него не пытайся — не получится.

Ну да. Вы думаете, я на собственном корабле от вас удрать не сумею.

— Я всё понял, — ответил Артём.

Перед посадкой кто-то из местных связался с илиатами по аудио. Голос был высокий — словно детский — требовательный и радостный. Язык незнакомый. Щелчки, вибранты, прерывистые звуки… Долгие гласные, разделённые тремя-четырьмя согласными подряд. Дор разговаривал с инопланетниками на их языке, но его мрачновато-монотонная речь звучала куда медленнее и суше, чем чужая. Не всегда у Дора получалось донести мысль с первой попытки. Порой голос по аудио повторял запрос два-три раза, Дор отвечал одно и то же, только громче и громче. «Да говори ты на илиатском», — буркнул Гер, обращаясь не то к начальнику, не то к голосу в динамиках. Его не послушали.

Артём немного успокоился: на Яркой должны общаться на катазийском или, на худой конец, на иркее. Всемирный Совет старательно контролирует, чтобы люди повсюду использовали те же языки, что и он сам. Выговор Кортина вон практически не отличается от земного. Впрочем, когда Кортин болтал с Аней или с рабочими, Артём не всегда хорошо их понимал…

— Выключи экраны! — проорал Дор Геру, когда корабль входил в атмосферу. После очередного повтора инопланетникам Дор не успел перестроиться на обычную громкость, и Гер аж подпрыгнул на носках и вытаращился в сторону начальства, когда услышал громогласный голос, — не сообразив при этом выполнить саму команду. Дор продолжил уже нормальным тоном: — Ты видишь, они здесь бесполезны.

А почему, собственно, бесполезны? Я бы не прочь осмотреться, с досадой подумал Артём.

Приземлились. Илиаты без лишних слов собрались и ушли. Ушли. Так, пост пилотирования… Ищем за уродской илиатской панелью бежевые с красноватым сердечником проводки. Ага, вон они, болтаются. Соединяем… не включается, конечно же. Хоть бы обзорный экран загорелся. А если вот так? Кортин показывал этот трюк. Снова нет. Тогда давайте панельку снимем. Чем вы её так прикрепили, ироды? Чем бы её отбить?.. У Кортина в лабе пылилась статуэтка Фойра из бериллиевой бронзы — тяжёлая, с зазубринами и парой вмятин на шапке. Артём не спрашивал, откуда взялись дефекты, — он не был уверен, что хочет услышать ответ. Но, мрак сожри, как бы сейчас этот Фойр пригодился…

Ладно. Подключить ничего не выходит. Что там ещё не пытаться — выйти? Сейчас попробуем. Внутренний люк — это легко. Думаете, раз вы электронику заблокировали… Кортин говорил, надо всё уметь делать руками. Внешний люк… Так. Ничего. А почему ничего? Я же делаю, как Кортин сказал: этот рычаг вправо, надавить на дверь от себя и влево… Ещё раз… Ещё раз…

Устав бороться с внешним люком, разгорячённый Артём сполз на пол. «Выйти из корабля не пытайся — не получится». Ну спасибо, господа илиаты. Спасибо.

Он подошёл к встроенному шкафчику и рванул дверцу. Нет там ботинок, говорите — значит, посмотрим, что вы туда засунули. Дверца распахнулась и повисла на одной петле. В шкафу лежала только какая-то тряпка — похоже, илиатская рубашка. Со всей злостью Артём дёрнул её с полки, и что-то острое упало ему на ногу — ай! Небольшой штырёк длиной в палец, с шестигранной ручкой, на конце уплощённый. Заострённый даже — им резать можно, можно вон кожу на ступне проткнуть.

Артём нагнулся за штуковиной. Серебристая, тяжёленькая. Вы что, из иридия отвёртки отливаете? Штука-то и впрямь похожа на отвёртку. Отвинтить что-нибудь не помешало бы, только надо знать, что винтить. Илиатские панели приделаны без единого винта. А инженер из Артёма…

Артём вытер тряпкой лицо и стал аккуратно её складывать — сам не понимал, зачем. Успокоиться, наверное. На материи обнаружилась мелкая надпись, буковки величиной в полногтя. Красновато-коричневыми чернилами — чернилами же? — с кляксами, на илиатском. Приблизив рубашку к глазам, Артём прочёл два слова: «механизм двери». Больше ничего. На целой рубашке ничего — Артём скрупулёзно исследовал каждый квадратный сантиметр ткани. Написанные слова пересекаются по общей букве — илиатский признак грамотности. Рыжеватый ведь спрашивал, где Артёмов корабль…

Значит, механизм двери. Люк отпирается рычагом, а рычаг шёл удивительно легко, будто не прикреплён ни к чему. Попробуем снять его… ага… глянем в отверстие… так… тут вы контакты и обрубили, сволочи. Значит, надо не рычаг толкать, а тянуть вон тот тросик… Й-есть! Замки щёлкнули. Что? А, напоминание: состав атмосферы. Мрак, а как я дам запрос? И скафандра нет. Но эти двое же как-то вышли, без скафов…

Артём бегло оглядел рубку, надеясь найти подсказку. Да что тут найдёшь… вон бобр на полуоторванной дверце болтается. Талисман, угу. Артём шагнул к шкафу, снял игрушку и надел себе петелькой на руку.

«Облака — я их тут не видел. На планете с кислородной атмосферой должна быть вода, пар, облака. Не видел и стального синего, цвета океана». Артём сообразил это поздно, когда в щель приоткрытого люка уже подуло чужим ветром. Вроде обычный воздух, дышится свободно. Снаружи темно, черно даже. Слева тускло светится оранжевое пятно. Пройдёмся.

4.

Артём неправильно оценил расстояние: думал, пятнышко где-то рядом, но всё шагал к нему и шагал по тёплой ребристой поверхности. Оказалось, это был проход, который вёл в слабо освещённый цилиндрический коридор. Сбоку от прохода стоял котелок на ножках, незаметный издалека. Точь-в-точь как тот, в котором Артём с отцом готовили походную похлёбку, — но в человеческий рост. Не котелок, а целый котёл. Переместился, встал на пути. Робот?

— Я… Вы понимаете земной язык? Хотя с чего бы… Ты говоришь на илиатском? Да? Ты понимаешь меня? Прекрасно! Мне нужно говорить с вашим главным, очень нужно говорить!

Котёл протиснулся в коридор, помахал ручкой и пошёл, переваливаясь с задних ножек на передние. Будем считать, пригласил. Забавный котёл, смешной даже — Артём едва сдерживался, чтобы не захохотать. Пару раз он подпрыгивал и пытался заглянуть внутрь котла. Вдруг там такой же суп из морского дуба, как они с отцом варили в устье Бледного ручья?

Воздух в туннеле был свеж. В узком туннеле, где Артём мог дотянуться до потолка рукой, дышалось легко, словно на северных просторах у моря. Когда невысокое, но старательное летнее солнце успевало за долгий день нагреть землю и жёсткую ползучую траву на ней, Артём разувался и шёл босиком — как сейчас по ребристому полу. «Укусит кто», — грозился отец. Да кто тут укусит, вон котёл какой дружелюбный. А когда начинались первые заморозки…

Коридор привёл на самое дно полого шара. Свежо, зябко, брр… Черноватая заиндевелая поверхность сферы усеяна оранжевыми лампочками — как Ледяная площадь мандаринками в Новый год. Артём выставил ногу вперёд, коснулся ступнёй пола и тут же убрал её. Пол в кристалликах льда, но тёплый. На нём остался чёрный влажный след. Другие выходы из шара есть? Не видно. Э-э-э, а что здесь с гравитацией?

Сфера была диаметром в три-четыре стандартных земных этажа. Высоко наверху, почти в зените, стояли Дор с Гером, а напротив них стояли два котла. Ногами стояли на потолке, головами висели вниз, но не падали. Тут Артём не выдержал — засмеялся во весь голос:

— Аха-ха-ха! Дор! До-ор! Смотри, какой у меня котёл!

Артём с энтузиазмом махал руками, привлекая внимание Дора. На запястье бестолково болтался бобр, Артём ухватил его за плоский широкий хвост и стал размахивать уже игрушкой. Котёл повилял ручкой — видимо, из солидарности. Гер обеспокоенно взглянул на землянина. Для этого ему пришлось смешно задрать голову.

— Котёл мой — друг мой! Аха-ха-ха. Котлы, милые мои котлы, не верьте вы илиату, — Артём перешёл на бормотание. — Он тварюга, не слушайте его, он своих убивает. Заберите меня, увезите домой, там Ида, она вас чаем напоит!

Как хорошо я говорю на илиатском, подумал Артём. Могу выразить все свои мысли. Или это я на катазийском говорю? На каком я говорю? На каком я сейчас думаю? Не получается думать. Смешно как, а-аха-ха.

Артёма тянуло в сон. Он попытался обнять котёл, но обхватить такую махину не получалось. Котёл наклонил к нему ручку, Артём уцепился, повис. Бархатистая какая-то ручка, не похоже на деревянную или пластиковую вставку у привычных котловых ручек.

О чём беседовали на потолке котлы с илиатами, не было слышно. Примерно на экваторе шара (если считать, что Артём стоял на полюсе) между лампочками-мандаринками потянулись оранжевые нити — яркие, слегка вибрирующие. Запахло озоном. Нитей становилось всё больше, они накалялись, белели, сливались в ломаные, будто в линии созвездий на небесных картах. Затем соединяли между собой и «созвездия», постепенно заполняя экваториальный пояс.

Дор развернулся и по стене, прямо по лампочкам-мандаринкам зашагал вниз. Котлы синхронно подняли ножки, слегка наклонились в ту же сторону. Дор бросил им под ноги что-то маленькое и блестящее и в два прыжка соскочил к выходу через узкий, ещё не затянутый нитями участок. В зените среди оранжевых огоньков разгорелся синий. Два котла грохнулись на потолок, где стояли, а Артёмов задрожал часто-часто. Бело-оранжевые нити потускнели, сделались толще, багровее. Гер? Ты тут зачем? Гер, смотри, какой у меня котёл!..

Гер отцепил пальцы Артёма от ручки и пихнул его в туннель, по которому тот пришёл сюда с котлом. Из дальнего конца туннеля хлынул металлический лязг, стократно отражаясь от стен. Артём не успел зажать уши. Лязг оглушал, давил, дезориентировал, будто врывался вовнутрь не только через слуховые проходы, но и сквозь глаза, сквозь кожу. Тело испуганным зверем кинулось назад в шар, прочь от звука. Гер поймал землянина и поволок безжалостно навстречу грохоту и Дору, который с посадочной площадки орал то ли «ийва» — скорей, то ли «ирьвар» — убью. Грохот издавал Артёмов грузовик. Это они, это илиаты превратили его в адскую ревущую машину, бессвязно думал Артём. Мрак. Я не пойду в корабль. Останусь с котлами. Сказал: не пойду! Гер, засунь свои уговоры себе в мрачное место!..

Дор прилепил над входом в туннель синий шарик и скачками побежал к кораблю вперёд Гера с Артёмом.

5.

— Скорей. Затаскивай его, закрывай люк. Скорей, говорю. Сопротивляется? Ты неспособен его ударить?

— Я сейчас, с-сейчас, Дор… Рычаг он скрутил. Вон отвёртка. Лар, что ли?

— А кто ещё? Ты закрыл люк? Закрыл? Наконец. Старт. Крышу пробьём, да. Идём мимо спутника первой линии. Покинули зону поражения.

— Так быстро? И атаковать они не пробовали? Ай, ты говорил, этот… Нур сообщал… — Гер шлёпнул себя по лбу левой рукой, безуспешно пытаясь освободить правую и не давать землянину её грызть.

Корабль швырнуло вниз. Захрустел пластик. Руку Гера выдернуло из Артёмовых зубов, Артём взлетел под потолок и рухнул. Мрак, как больно-то… Сверху сыпался пластиковый мусор, пара заострённых кусочков вонзилась в кожу. Свет погас. Включился вполсилы, стал часто мигать. Дор грохнулся рядом с Артёмом, вскочил, кинулся к посту.

— Вот и они. Только откуда бьют? Даю прыжок, вычисляю координаты выхода. Так. Нет прыжка, — Дор говорил спокойно и немного задумчиво. — Вычисляю повторно.

Корабль дёрнуло ещё раз. Артём сгруппировался и удачно вписался в стену, почти не ушибся. В него вмазался Дор и тут же отпрыгнул упругим мячиком. Кортин упоминал автоматические манёвры уклонения от крупных метеороидов. Система, значит, распознавала снаряды котлов как большие космические булыжники. Почему компенсатор не гасит скачки? Или это уже смягчённые?

— Компьютер сбоит, наиболее безопасные координаты выхода рассчитать не получается, — металлически-отстранённо вещал Дор, поправляя узел волос. — Ввожу вручную из своей памяти. Вероятность успешного прыжка 0,95. Готовьтесь, можем погибнуть.

— Любой, кто служит в космофлоте, живёт, чтобы погибнуть, — встав, патетически процитировал Артём рыжеватого. Подумал ватной головой, добавил: — Это вы в космофлоте, а я не в космофлоте, значит, я…

В дырявом потолке сверкнула маленькая молния. Потянуло гарью. Артёму показалось, будто его тело разрубили поперёк тончайшим лезвием и верхняя половина скользнула вперёд. Он едва удержался на ногах… так, он цел, туловище цело, вот же, можно ощупать… уф-ф.

— Впервые вижу, — сказал Дор. — Прыжок прерван на полпути. Система Кортина блокирует фатальные прыжки? — он оставил управление и потянулся к звёздчатой дыре в потолке. — Здесь, что ли?

Дор попытался сдвинуть в сторону кусок потолочной обивки. Не получилось — отковырнул ломиком. А ведь грузовичок мой не молод, осознал Артём. Внутренняя оболочка командного отсека из какого-то столетнего пластика — хрупкого, твёрдого, будто стекло. Не обновляли её давно, и пластик этот не выдерживает напряжений. Да и зачем, собственно, обновлять, пока не отваливается? Что случится на уныло спокойной трассе Марь — Дальняя? Лоцировать приближающийся объект и определить его траекторию можно с далёкого расстояния, чтобы плавно обойти опасную область… конечно, если это не снаряд, который выпущен в упор. По космическим меркам — в упор. Эх, люди, люди: манёвры-то вы прописали, только корабль от них рассыпается. Не думали вы, что на человечьем судёнышке будут воевать.

— Хорошо, если только проводка, — Дор, обесточив прыжковый двигатель, уже ковырялся в кабелях под потолком. — Прими управление и попробуй их засечь. Экраны бесполезны, зачем включил? Смотри на сенсоры.

— Не могу принять, Дор.

— Почему не можешь?

— Не могу…

Гер медленно двигался к посту пилота, будто при каждом шаге проверяя свою устойчивость. В руках он держал острый кусок пластика, заляпанный красным, руки тоже были испачканы. Шаг, ещё шаг — Гер окончательно потерял равновесие и осел без сознания на пол.

— Осмотри его, — Дор продолжал копаться в проводах. Корабль шёл на автопилоте.

Артём хихикнул. Пьянящее действие планетарной атмосферы ещё не прошло. Дор обернулся к Артёму:

— Ты слышал? Ты. Посмотри, что с ним.

Кровь. Красная. Гемовые соединения железа, значит. Самый вероятный вариант. Когда-то Артём об этом уже думал, но не припоминал, когда. Он стянул с Гера плащ, стянул порванную рубашку. Под одеждой обычное тело, человеческое. В левом боку рана. Из неё набирается лужица крови, блестит в темноте, как галлама [14], и вспыхивает огненно-алым, когда включается свет. Если кровь, медлить нельзя. Совсем нельзя. «Остановить кровотечение. Проверить наличие дыхания. Незамедлительно вызвать медицинского робота и судового врача», — но это инструкция для межзвёздного лайнера, а тут… тут…

Артём заторможенно сгрёб рукой ткань Герова плаща. Попытался оторвать полоску — материя была крепкой. Он механически дёргал за край, дёргал, дёргал… потом прекратил и так замер, держа плащ на весу перед глазами. В льняные волокна были вплетены тонкие коричневые нити — упругие, жёсткие. Очень похожие на илиатские волосы.

— Вот, возьми. Ты слышишь? Возьми, — Дор кинул шарф. — Скомкай его рубашку, приложи к ране и туго перевяжи шарфом.

Артём плотно перетянул туловище Гера. Он всё пытался вспомнить человеческие схемы первой помощи, но память подсовывала только изображения кровящих конечностей. Его, Артёмовы, руки тоже были в крови. Но это кровь Гера, илиатская кровь, не человеческая. А бобр где? Тот, который талисман. Висел же на запястье, на петельке. Потерялся.

Концы шарфа остались свободными… вышитые надписи… попробовать их разобрать? Вот это, кажется, слово «звёзды». Далёкие — если читать налево, близкие — если направо. Потускнения в вышитом тексте нет, не понять, в какую сторону читается… может, это игра слов такая? Красиво… Ткань приятная, шелковистая, непохожая на грубую материю илиатской формы… это точно ткань? Артём наклонился низко над Гером, чтобы разглядеть шарф получше. Вроде ткань, только переплетение не прямое, как испокон веков в человечьих тканях, а трёхосновное, нити идут в трёх направлениях. Не нити даже, плоские полосочки. Дед корзины такие вручную плёл, мало ему было автоматов, которые за полчаса сварганят что хочешь. Цвет шарфа почти как у формы, светло-серый, но с лёгкими переливами из сиреневого в голубой. Вот ещё вышивка — здесь в завершающем слове ошибка, что ли? Грязное ругательство. Господин Дор разгуливает в шарфе с нецензурщиной, будто человеческий подросток. А может, дырочки на ткани отмечают распустившиеся стежки, и здесь был вышит ещё символ… тогда… тогда читается как «Ярь»?

Компенсатор, похоже, проснулся. Рывки ощущались слабо, у Гера от них по-дурацки болталась голова. Подбородок вверх, кудрявые пряди со лба откинуты, только одна приклеилась к ссадине, держится. Он дышит ещё? Сердце бьётся? Артём пытался услышать. Или тряска мешала, или…

— Дор, — негромко сказал Артём, — он при смерти. Может, уже мёртв.

Дор был рядом, возле поста пилота.

— Перевязал? Вставай сюда, — Дор схватил Артёма за шиворот и толкнул к посту. — Они больше не прячутся, — продолжал Дор, вернувшись к своим проводам. — На субсвете не оторвёмся. Справа от тебя панель стрелка́. По моей команде…

— Я не буду убивать.

— А они будут. И убьют тебя.

— Они… убьют меня, — Артём сказал это почти радостно. Так говорит человек, который испытал озарение, но ещё не до конца в это верит. Оскалился, выдохнул: — И тебя убьют.

6.

Артём вцепился намертво в панель стрелка. Дор никак не мог отодрать его от панели. Дор был силён — наверное, даже сильнее Ани Гарень — но Артём держался отчаянно. Компенсатор сбоил, корабль швыряло из стороны в сторону, а землянин будто прирос к нему. Уже не чувствовал впившихся в ладони острых краёв, не осязал грани между своей кожей и металлом панели. Исчез кровораздел его сосудов и корабельных проводов, он лишь деталь, которая встала на место и заклинила в бунте, ведя корабль на погибель. Вот перед глазами Дорова шея с лиловыми отметинами от его, Артёма, ногтей. Невозмутимое Дорово лицо без следа напряжения, без единой капли пота — когда Артёму пот застит глаза и солью стекает на губы. Вдруг Дор охнул и грохнулся на пол. Артём оторопел, ослабил хватку, Дор ловко поймал его за ноги и откинул на тело Гера. Затем развернул корабль и выстрелил. Успел.

Мигающий обзорный экран работал на приближение. Артём увидел громадину — древний человеческий собор на фоне россыпи звёзд. Стройный силуэт, арочные узоры, витые решётки… ты бредишь, не собор это, бредишь… но как же похоже!.. Будто выдернуло его из далёкого времени и чужого пространства. Его центр раскрылся огненным цветком с рваными лепестками. Собор-корабль дёрнулся, начал складываться вдвое.

Неисправный экран вспыхнул алым светом — вспыхнул и потемнел, будто разом полыхнули и погасли все звёзды. Артём, притихший, подавленный, продолжал глядеть в эту черноту. Он глядел, он падал в свой внутренний мрак, туда, где засаднила память о Катастрофе. Не выхолощенная память, которую пытаются привить на учебных курсах истории, а глубинная, генетическая. Тридцать тысяч лет назад древние люди превратились в нелюдей, и те крушили, стреляли, взрывали… Собор… картина… на древней картине, копию которой Артём видел в музее Катастрофы, был изображён такой же собор. Точно такой же. С узорами, арками… как это возможно? На него упал горящий обломок орбитальной станции. Кое-где языки пламени только начали притрагиваться к строению, а где-то в лоскутьях огня уже едва виднелся его скелет. Никто не тушит, всем не до этого, территория заражена радиацией и экстренно покинута. Но на картине вблизи полыхающего храма стояли несколько полупрозрачных человеческих фигур — осунувшиеся, безнадежные. Сквозь них был виден красноватый огонь. Полупрозрачный старик держал ладонь с растопыренными пальцами перед глазами и глядел через неё на пламя. Вот как Артём глядит на потухший экран — он только сейчас заметил, что сам поднял руку и так замер, будто отталкивая происходящее, ограждая себя эфемерным барьером. Большой полупрозрачный человек на картине прижимал к себе маленького. Маленькому было страшно.

Древние успели побывать в космосе. Правда, недалеко от Земли. Накануне Катастрофы они содержали большой международный орбитальный комплекс и несколько станций поменьше, принадлежащих отдельным государствам и частным владельцам. Летали на Марс, построили первый межзвёздный корабль прямо на земной орбите, на базе комплекса. Автономный: еду там выращивали, кислород воспроизводили. Микропланетка такая, только наизнанку, жизнь внутри шара… или тор это был, Артём не помнил. Разве умели в те времена имитировать гравитацию иначе, чем с помощью вращения, центробежной силы? Когда началась Катастрофа, проходило тестовое заселение корабля на полгода. Очередная экспедиция «марсиан» летела домой, пристыковалась, как положено, к орбитальному комплексу. Спустя несколько дней громадный комплекс сошёл в атмосферу и сгорел со всеми пристыкованными кораблями — и марсианским, и межзвёздным. Или утонул в океане. Люди погибли. Утверждают, что они не отвечали на вызовы. И что курс изменили нарочно. Но для работы в космосе тогда набирали по результатам серьёзных испытаний, а не бессмысленной анкетки, как сейчас. Неужели земное массовое помешательство всё-таки завладело и астронавтами? Вот только вряд ли они специально подожгли собор, вряд ли точно рассчитали бы, куда упадут обломки. Зато вон Дор знал, куда стреляет, прекрасно видел и всё равно стрелял…

Дор вернулся на курс, постоял недолго у поста пилота и продолжил ковыряться под потолком.

7.

За кораблём больше не гнались. Артём сидел у тела Гера и смотрел, как Дор методично разбирается с поломкой. Гениальный Кортин напортачил в обычной проводке? Или это илиаты выдали недопустимую нагрузку на сверхсветовой движок? По-хорошему надо было помочь Дору, но очень не хотелось этого делать.

— Сними сапоги с Гера и надень сам, — сказал Дор.

— Люди хоронят мёртвых в одежде, — тихо ответил Артём.

— Делай, что говорю.

Артём не стал подчиняться. Дотронулся до руки Гера. Холодная, шершавая, синеватая по контрасту со смуглой человечьей кожей… Потом решил всё-таки взглянуть, как там у Дора. Дор уже практически закончил. Заменил перегоревшие предохранители на незнакомые Артёму элементы. Взял большой кусок пластика — тот самый, с подсохшей кровью — и пристроил в дырку на потолке. Передумал, убрал. Вернулся к посту пилота.

— Даю прыжок.

— А вероятность выжить? — спросил Артём. Дор не ответил.

Артём зажмурился. Ничего. Прыжки никак особенно ощущаться и не должны — лишь мигнут обзорные экраны да продемонстрируют новый вид. Только ни один из экранов уже не работал. Пять секунд прошло — ничего, десять секунд…

Наверху хлопнуло и зашипело, брызнул пластиковый мусор.

— На пол! — крикнул Дор, сорвал плащ и набросил на тело Гера.

— Что на пол? — не понял Артём.

Дор толкнул его на пол, сам навалился сверху. Треск усилился, с потолка закапал расплавленный пластик. Артём пытался вытянуть голову и осмотреться, но Дор крепко притиснул её к полу. Кабину заволокло дымом. Жарко, нестерпимо жарко. Дым ест глаза, не даёт вдохнуть. Тело наливается тяжестью, не шевельнуться. Жгучие брызги пластика попадают на руки, мигом вздуваются волдыри. Туша Дора давит, выжимает по капле боль. «Теперь точно конец. Теперь. Точно». Удар снизу, в живот. Дора скинуло, Артём откатился к стене.

— Скорей! — хрипел Дор. Его не было видно в дыму. — Ты где? Вставай, живо! Недоумок…

Артём не мог сдвинуться с места. Лишь отметил краем сознания: надменный и отстранённый Дор ругается. Эмоционально ругается. Дор схватил его за руку, поволок к выходу. Раскалённый пол обжигал босые ноги.

Они выскочили из горящего корабля на холодный песок. Светло-синяя ночь, туманная, уже под утро. С неба падает размытая ущербная луна. Падает, резко встаёт на место и снова падает. Артём зажмурился, заслонил глаза рукавом — теперь перед глазами плясало красное пятно, а голову нещадно вело влево. В песок бы зарыться, остыть, вытолкнуть из себя ядовитый дым. В песок… Дор подхватывает, кричит, тащит к каким-то огонькам. Руку сейчас из сустава вырвет. Гер у него на плечах, голова болтается. В корабле тоже болталась…

Огоньки — это луковка, планетолёт. Значит, вернулись домой. Домой — это на вымершую планету, к илиатам… вот какой у меня дом теперь, заторможенно думал Артём. Добежали до луковки, ввалились внутрь. Там был незнакомый илиат с белыми и золотистыми полосками — не тот ехидный, который говорил с Дором в зале собраний у предводителя, а другой. Лицо угловатое, тощее, волосы пепельно-чёрные. Илиат никак не поприветствовал господина Дора, не спросил, что случилось. Закрыл люк, стал готовиться ко взлёту, включил обзорные экраны. Они фильтровали туман, и неподалёку Артём увидел силуэты пяти других луковок в шахматном порядке, как в ангаре на главном корабле.

Планетолёт с Артёмом и илиатами резко взмыл, долетел до моря, плюхнулся на ночные фосфоресцирующие волны и понёсся по воде, разгоняя брызги. Артём уселся рядом с постом пилота, скрестив ноги. Ему было удобно и спокойно, необычайно спокойно. Спокойствие изнурения, когда у организма больше нет сил вскармливать эмоции. Луковка качается на волнах, баюкает. Неяркий медный свет от стен — как земной закат, обещающий скорую умиротворённость ночи. Любопытно, это тот же корабль, на котором они втроём с Дором и Гером выбирались на берег? Вон и паутина под потолком, хотя её будто меньше, чем в прошлый раз.

Дор стоял, слегка наклонясь вперёд и опираясь обеими руками на стену. Он с трудом держал голову, при резких манёврах она дёргалась, а при спокойном движении медленно опускалась на грудь, пока Дор её не вскидывал. Тело Гера, скрюченное, лежало у Доровых ног. Артём осторожно притянул его к себе — мало ли, вдруг этот потеряет равновесие и наступит… Притянул и вздрогнул: Герово лицо было покрыто сеткой изломанных белёсых линий, будто морщин. Руки тоже. Дор сумрачно взглянул на Артёма, короткими болезненными движениями развернул корпус в сторону илиата, управляющего луковкой, и произнёс — натужно, почти шёпотом:

— У тебя. Илирхи. В кораблях.

Илиат не отреагировал. За весь путь он не сказал ни слова. Не замедляя движения, луковка нырнула, от неё прыснули всполошённые морские твари. Впереди разгорались красные огни, в Артёмовой памяти вспыхнул алый выстрел — нет, не надо, забыть, забыть. Огни — это ориентир на ангар? Видимо, да. Артём придвинулся к обзорному экрану, едва не мешаясь под руку илиату-пилоту, чтобы разглядеть главный корабль. Он слабо светился в морской воде серебром и был похож на кедровую шишку, слегка неправильную, с ячеистыми выступами усечённых октаэдров. Громадную шишку — на двадцать втором уровне Артём сбился со счёта. Корабль стремительно приближался, в серебристом свечении различались волнистые узоры, бегущие по серо-молочной поверхности… удар, треск, Артёма дёрнуло вперёд — сквозь стену луковка ворвалась в ангар. Сели. Пилот с силой откинул люк и выскочил, даже не отключив экраны. Артём попытался взвалить на себя Гера, но грузное бессознательное тело не удавалось отлепить от пола. Дор отпихнул землянина — не руками, а боком — и вынес Гера из луковки сам. Не уронит? Бедный Гер… Ни одного дерева нет на этом проклятом корабле, чтобы похоронить тебя…

К луковке, бранясь, спешил младший начальник с пламенно-красными полосами. Лицо его тоже пламенело — благородным негодованием. Ух он задаст сейчас нахалам, которые на полном ходу вломились в ангар и могли спровоцировать пробоину! Как увидел, кто прилетел, — столь же торопливо попятился, кланяясь, и спрятался за ближайшую луковку. Пилот забрал Гера, поволок его куда-то не слишком бережно. «Стой. Неси в его лабораторию. Нужно успеть. Хотя бы раствор», — хрипло сказал Дор. Илиат замедлил было шаг, потом взял Гера на руки и побежал к выходу из ангара. Дор, шатаясь, побрёл следом. Из-за луковки опасливо выглядывал краснополосый, и теперь его лицо выражало смятение: спросить, не нужна ли помощь старшему, или не мешаться и лишний раз о себе не напоминать? Артём плёлся за Дором, уставясь в пол. Перепачканные Доровы сапоги оставляли едва заметные следы из сажи. «Я шёл и шагов не слышал, словно по той самой золе», — вспомнил Артём. Только откуда эти слова, вспомнить он был не в силах.

Дор с Артёмом выбрались наконец в коридор, проехали на платформе вверх. Едва выйдя из лифта, Дор прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Осунулся — исчез его внутренний «каркас из проволоки», и теперь Дор был почти вровень с Артёмом. Глаза плотно закрыты, нет этого прищура — не так боязно взглянуть ему в лицо. Артём придвинулся близко, ещё ближе, на ширину ладони. Обычное Дорово лицо, строгое и отрешённое, с резкими складками. Только в саже и копоти. Волосы в пучке едва держатся.

Подбежал бело-жёлтый илиат, который пилотировал луковку, подал Дору чистый плащ без полосок и кусок ткани. «Он ждёт доклада, — сказал. — Зол, как голодный гранд-илирх».

Дор вытер лицо тряпкой. Попробовал натянуть плащ, запутался в прорезях. На его рубашке, на спине было множество прожжённых дыр, сквозь них просматривалась обгоревшая до мяса кожа. Другой илиат помог, Дор кое-как надел плащ и зашагал по коридору. Артём увязался за ним, но Дор остановил: «Ты — иди к моей каюте. Я скоро буду».

Гер жив? Артём хотел спросить бело-жёлтого илиата, но того уже рядом не было.

8.

Дор возвращался аккуратными нетвёрдыми шагами. Его новый плащ казался светлее измазанной рубашки. Артём встал с корточек, освобождая вход в Дорову каюту. Сам он едва нашёл её среди однообразных коридорных зигзагов, сориентировавшись по столовой. У порога Дор споткнулся и чуть не упал, Артём еле успел подхватить его.

— Так. Так… — Дор стоял с закрытыми глазами, покачиваясь. Артём его придерживал. — Идём к кровати. Ну?

Артём, сообразив наконец, что от него требуют действия, осторожно повёл Дора к лежанке. Тот глаза не открывал и едва переставлял ноги. Неужели разыгрывает, неужели опять затеял какую-то пакость?

Когда они доковыляли до кровати, Дор слабо оттолкнул землянина и упал на неё ничком. Лицом воткнулся в подушку. В ту самую, которую Артём тащил с собой на корабль, да не дотащил. Дор с трудом перевернулся на спину, разлепил веки, поискал взглядом Артёма:

— Слушай внимательно. Ты останешься в моей комнате, — его взгляд блуждал, не мог сфокусироваться, и землянина он, кажется, так и не видел. — Я… я посплю. Полдня, не больше. Никто, кроме тебя, сюда не попадёт. Скоро выйдет на связь Нур, доложи ему всё, как было. Ты услышал меня, Артём?

Артём? По имени? Надо же.

— Услышал, — усмехнулся Артём. — Спокойной ночи.

Дор коротко вздохнул, опустил веки. Глазные яблоки под ними беспокойно подрагивали. Дор зашевелил губами, силясь сказать что-то ещё. Артём несмело присел на край кровати, попытался прочесть по губам, но не смог. Наконец Дор пробормотал вслух по-илиатски:

— Ты… ты по-смотри, посмотри наконец, какой корабль тебе дали. Что ты кроме учебников в жизни видел?

— Корабля у меня больше нет никакого, — мрачно ответил Артём на земном, — твоими стараниями. А кроме учебников… кроме учебников я и вправду ничего не видел, Дор. Учился по учебникам, потом преподавал по учебникам. — Он смущённо хихикнул, добавил: — Вот бы тебе почитать наши учебники!.. Ты, конечно, не одобришь, так хоть развлечёшься. Ты знаешь, ретрограды даже в математику протаскивают сюжеты об опасности орбитальных заводов и искинов. «Завод выбрасывает в космос столько-то мусора, мусор распределяется так-то, оцените вероятность столкновения челнока с куском железяки». Вот только зачем тебе математика, если тебе запрещено летать к звёздам? Они думают, так они Землю сберегут, но они доиграются, доиграются до полной изоляции от остальных человечьих планет. Даже Марс уже…

Артём говорил торопливо, не задумываясь, слушает его Дор или нет. Дор с усилием произнёс:

— Осознай наконец своё положение… и глупости не твори.

— Моё положение? Плен — он и есть плен. Или как ты это называешь? Добровольно-принудительная помощь Первой Территории?

Дор разлепил глаза, дёрнул головой и провалился в сон окончательно.

9.

Когда Дор уснул, комнату наполнял яркий молочный свет — был полдень. Сейчас освещение стремительно угасало, как гаснут солнечные лучи на закате в низких земных широтах. Страшно хотелось спать, никакой Нур не объявлялся. Почему нельзя пойти к себе? Сказано ждать связи. И не творить глупостей, угу. Кем сказано, инопланетником-интервентом? Зачем выполнять его распоряжения? Зачем? Зачем-то. Новый илиат — новые возможности.

Ладно. Кровать длинная, можно примоститься с краю, свернуться и подремать. Главное, чтобы этот ногами не пинал. До сих пор он лежал как убитый. Может, уволочь у него подушку? Ему всё равно, наверное. Ай, ладно, пусть спит на мягком. Может, сапоги с него стянуть, чтобы отдохнул нормально? Да кто его знает, как ему нормально…

Едва Артём устроился на лежанке, тут же впал в беспокойную дремоту, не дающую отдыха. Ему грезились ноги. Кто-то, чётко вышагивая, проходил мимо его лица на тонюсеньких ножках в одну и ту же сторону. Раз прошёл, два прошёл, три… Ножки были туго обвиты белыми обмотками, и Артём откуда-то знал: это очень дорогая ткань, из шелковистой паутины молодых илирхов, вручную собранной в ущельях горных рек; простому народу такой не носить. Он помнил, что пытался тонконогого убить, бросился на него со всем накопившимся отчаянием, со всей пережитой болью. Но теперь он лежит и не может пошевелиться, он во власти этого существа, и существо говорит ему, говорит… «Выслушать меня тебе придётся — я не даю тебе выбора. Я не даю тебе выбора. Не даю тебе выбора». Тонконогий стал шагать под музыку. Музыка однообразная, кто-то дёргает струну, дёргает, дёргает… Ля второй октавы. Дин-нь, дин-нь…

Артём скатился на пол. Один из шариков на столе поблёскивал сине-фиолетовым. Похоже, звучал тоже он. Артём кинулся к столу, успев подумать, что не знает, как включать этот шарик. Но включать не понадобилось.

Над столом проявилось бледное мерцающее изображение — половинка илиата, до пояса. Точно илиата?..

Одет он был не в серую форму, а во что-то чёрное и облегающее, будто кожаное. В пучке — вроде бы обычном илиатском пучке — почти не осталось коричневатых волос: в нём красовались синие, жёлтые, малиновые, бирюзовые пряди… Девять цветов насчитал Артём. В «Беседах» подобная раскраска не описана. Общее правило — чем больше разноцветных полос в волосах, тем главнее илиат, но даже у предводителя всего три цвета. Этот что, главнее предводителя?

— Ты? Ты землянин, а? А где Дор? — заговорил персонаж жизнерадостным басом. Изображение налилось яркостью, цветные пряди на голове теперь будто светились неоном. Лицо тоже было странноватым: кожа бело-лимонная, веки цвета индиго, по бровям вокруг глаз идёт индиговый овал, почти повторяющий их форму.

— Да, я землянин. Дор спит. Ты Нур, верно?

— Верно. Гм… за последний год второй раз улёгся, будто юнец какой. Я страшно недоволен, так точно и передай. Случилось что?

— Случилось. Много чего случилось.

Артём рассказал Нуру о том, что сегодня произошло. Затем о том, что произошло за день до этого, за неделю, за месяц. Не заметил, как перешёл на катазийский, как добрался до жизни на Дальней. Нур слушал его то рассеянно, то сосредоточенно. Артём всё не замолкал.

— Землянин, — наконец тихо сказал Нур на своём, илиатском, — погодь. Это всё я знаю, это мне докладывалось. Мне вот занимательно, ты всегда чумазым ходишь?

— Я… — начал было Артём и осёкся. Стало неловко: он выговаривался чужому, которого видел впервые в жизни, и ничем этого чужого не тронул, раз тот спрашивает такую ерунду. И да, после прибытия он ещё не умывался.

Артём молча смотрел на илиата. Нур понял, что ответа не дождётся.

— Передай Дору, я скоро явлюсь, в бело-третий день от сих пор. Чего? Тридцать пятый день по твоему счёту, землянин.

Артём не успел отозваться, изображение исчезло. Он погладил чуть тёплый шарик, нажал на верхнюю грань. Шарик молчал. Артём попробовал включить другие шарики, но уже без особого рвения. Заметил на столе две колбы с прозрачной жидкостью. Понюхал — допустим, вода. Выпил. А вот глиняная чашка. Она уже стояла здесь, когда Дор собирался казнить рабочих. Объёмная, широкая, с кривоватой ручкой. Пустая. Снаружи пористая поверхность, внутри сплошная. Тонкими линиями на дне нацарапана снежинка… или паутина, отдалённо напоминающая сети земных пауков. Чашка оказалась битой, рядом лежал отколотый треугольный кусок. Артём взял осколок, провёл кончиком пальца по шершавой глине с вкраплениями крупных песчинок, по острому краю. Ощутил противную боль от нарушения целостности кожи. Мрак, порезался… Пористая поверхность впитала в себя каплю крови.

Больше всего на свете хотелось есть, спать и исчезнуть. Окуклиться, ничего не чувствовать. Чтобы поесть, надо по коридорам доковылять до столовой. Чтобы поспать, достаточно примоститься на краю кровати. Артём лежал, жаждая сна и не-бытия, но чуть он засыпал, накатывали морские волны — дымно-синие, с косматой пеной. Когда Артём плавал с отцом в неспокойном океане, их лёгкая лодочка изящно уходила на гребни волн, и лишь солоноватые брызги долетали снизу. А здесь, в предсонных видениях, Артёма захлёстывало с головой. Он вздрагивал всем телом, глотал воздух и хватал Дора за голень. С каждым разом валы становились всё выше, грознее, и всё тяжелее было выныривать и просыпаться. Хватит. Это сон, твёрдо сказал себе Артём. Просто сон. Ты не поспишь, не отдохнёшь, если продолжишь сопротивляться. Когда взметнулась очередная волна, усилием воли Артём унял борьбу и позволил себе с Дором уйти под мутную удушливую воду.

***

Спустя семь лет после исчезновения Йора очередной конгресс Территорий решили провести на бывшей Второй, в ближних системах Иоха. Моя «Айгойя» сопровождала политическую делегацию.

Командиру нечасто разрешается отлучаться с корабля, а во время конгресса — только по приказу Верховного. Но этот конгресс шёл удивительно спокойно. Послы Десятой и Двенадцатой не перекусались, как обычно, а ходили хвостами в обнимку, катали друг друга на спинах и распивали привезённую с Тринадцатой имьтору. Где находится Тринадцатая? Этого мы так и не выяснили, потому на картах её нет. Ни одна система не заявляла о принадлежности к Тринадцатой Территории, однако те самые послы каждый раз что-нибудь оттуда привозили. С нахальной Восьмой никто не прилетел, с Девятой — тоже. По слухам, Восьмая окончательно присвоила Девятую и готовила козни против Главной. Не бывало на моей памяти столь мирного конгресса… Когда ещё «Айгойю» пошлют так близко к родине Йора? Надо наконец передать коробку, семь лет таскаю её с собой.

Переоделся в длинное рубище с капюшоном, отобранное у Нура, который в то время командовал на корабле разведкой. Тебя, наверное, разочарует, что он из ближних систем Иоха, но если пойдёшь за мной, придётся с ним уживаться. Он весьма неплох в работе, быстро выбился из рядовых разведчиков в начальство. В своём рубище Нур сам попробовал удрать на волю — наверное, тоже посчитал конгресс очень спокойным. Я пригрозил ему в другой раз за малейшую провинность выкинуть с корабля. Да, именно так: Нура я не выпустил, отнял у него одежду и выбрался вместе с грузчиками, которые заносили припасы. Прежде чем учить меня честности, подумай о своих недочётах. Ты явно не рассчитывал здесь оказаться, верно?

Попасть на родину Йора было не так-то просто. Мне всюду открыт доступ как одному из высочайших, но в этот раз требовалось лететь инкогнито. На станции надо было получить билет. «Я Нур из рода Эйтун», — твердил я, подсовывая жетон, завалявшийся в кармане. Автомат сомневался и велел назвать восемь любимых блюд Нура. Чтоб я знал, чем питается каждый из моих оборванцев!..

Пока тягался с автоматом, станцию наводнила толпа рабочих. Проскочил на посадку вместе с медлительным старым илиатом и грохнулся прямо ему на спину — автомат выдал безбилетнику неслабый удар током. Дед поймал двоих: волоките этого в трюм. Давайте, давайте — или хотите, чтоб его работа на вас перешла? В душном, слабо освещённом трюме он отпаивал меня вонючей гадостью из липкой бутылки, нагло разглядывал и приговаривал: «Первый день, наверное? Шипы блескучие, целые. Мы на малой ферме скелеты натуживали, теперь на большую гонят. Газ ползучий выращивали, горячий ветер ловили, будем молнии собирать. На молниях мало кто без умения выживает… Хорош вертеться, глянь-ка, скоро сам таким станешь», — дед бесстыдно засучил рукав и сунул мне запястье к лицу. Рядом с обломанной шпорой на сальной коже теснились бусины гноя. Из этих рук я брал бутылку…

Тряпьё Нура было таким ветхим, что шпоры прокалывали рукава при малейшем движении. Я пытался спрятать руки под подол и старательно поворачивался к деду спиной — от него разило кислятиной. «Дальше! Дальше двигайтесь, оборванцы!» — в трюм запихнули два здоровых ящика. Меня давили, топтали, сверху взгромоздился шустрый и очень грязный каторжник. Хлопнул трижды по голове, как ездового унорха: крылья расправить, готовсь ко взлёту. Тут бы и гаркнуть: «Я из высочайших, не сметь ко мне прикасаться!..»

Счастье, что посудина везла в дальние системы Второй. Но летели долго, я потерял счёт времени. Уснул даже — как унорх, калачиком. Тревожился: не успею туда-обратно до конца конгресса, Верховный узнает, и будет мне… не думать, что будет. Успеть.

10.

Успеть. Что успеть? Куда тебе торопиться… Это волна синего текста вплыла в сознание. Геров текст есть, а Гера больше нет. Гер был начальником этого крашеного Нура, значит. И поступил с ним несправедливо. Что-то не так с этим повествованием, какое-то оно… слишком решительное для Гера, что ли. А может, после того случая решительности у Гера и поубавилось, если он попался. К кому же Гер обращается, неужели к нему, Артёму? Значит, передавал рассказ намеренно, звал за собой? Да ну, почему это землянина разочарует, что Нур из Ближнего Иоха… Трудно соображать, после сна голова тяжёлая. Свет… он тусклый, глубокая ночь. Прошла примерно половина суток. Дор обещался спать полдня — это четверть суток — но до сих пор лежит в одной позе. Когда люди спят, они ворочаются. Может, у илиатов не так.

Артём встал, побродил взад-вперёд по комнате, пытаясь усмирить нарастающую тревогу. Подошёл к стене, где должна протаивать дверь. Проход не появился. Даже в уборную эта комната не выпустит, что ли?

С минуту Артём растерянно топтался у двери. Наконец она начала раскрываться — медленнее, чем обычно. Артём выбрался наружу, сделал несколько шагов и остановился. В дальнем конце коридора, у поворота к столовой и уборной, стояли двое илиатов с красными полосками. Увидев землянина, они прекратили разговор и внимательно повернулись корпусами в его сторону. Тело среагировало раньше, чем сознание: Артём попятился. Стоп. Это просто илиаты, обычные краснополосые илиаты — иди, куда шёл. Вот только обосновать им своё стратегическое отступление Артём был не в силах. А почему это он должен им обосновывать? Что творится в его смятенной голове?

Артём колебался, и тело снова проявило инициативу в обход сознания: он развернулся и ввалился в Дорову дверь, которая впустила его обратно без промедления. Где-то он уже видел этих илиатов, и они опасны — изволила сообщить интуиция. Но почему опасны-то? Ты видел краснополосых раз двадцать, не меньше, и никто из этих начальничков, которым до вожделенной белой полоски оставался один ранг, не обращал на землянина никакого внимания. Даже те двое в столовой, когда ты корчился от боли. А не они ли торчат сейчас в коридоре? Узнаешь их тут, когда все на одно лицо…

Отчаянно и решительно Артём подошёл к Дору. Осторожно взял за плечо, потряс. Дор не просыпался. Артём опустился рядом с кроватью, попробовал услышать дыхание. Не слышал. Попробовал найти пульс на руке, на сонной артерии. Не находил.

Не находил. Артём тяжело сглотнул раз, другой — и не выдержал. Уткнулся в тело Дора и заплакал. Было жалко Дора, хоть он и гад, было жалко Гера, который наверняка не выжил с такой-то раной. Людей, людей надо жалеть: Аню, Кортина, Иду… Толку, что Дор погиб? Есть предводитель, полно других илиатов, чьи мозги насквозь проспиртованы идеологией Первой Территории. Людей надо жалеть, вот кого. Доберутся илиаты до людских планет… Но жальче всех себя, самого пропащего из людей.

Плакал тихонько, потом громче. Потом навзрыд. Кто услышит…

Отрыдался. Полежал немного на груди Дора. Грудь тёплая. Поднял голову — Дор смотрит на него, взгляд прямой, не мечется. Артём испугался, отпрянул, едва не опрокинувшись на спину.

— Встань, — сказал Дор.

Артём встал и обхватил себя руками. Он заливался краской, он не понимал, что происходит.

— Дор… ты живой? Ты же не шевелился!..

— Ты говорил с Нуром?

— С Ну… с Нуром… да.

— Что он сказал?

— Скоро будет… сказал… я не помню, когда. Прости, я… Белый день… третий… тридцать… тридцать…

— Иди к себе. К Яри сегодня не нужно. Что стоишь? Иди, ты свободен.

— А… да… ага, — выдавил Артём. Путаясь в углах и стенах, он едва нашёл выход из комнаты. Вывалился в коридор, вспомнил: там илиаты эти. Никуда не ушли. Да плевать на илиатов, когда он со стыда сгорает. С вызовом Артём направился в их сторону, они подобрались, как и в прошлый раз. Когда до них оставалось метра три, илиаты вдруг поклонились. Сделали пару шагов назад в поклоне, развернулись и поспешно убрались с дороги. С чего бы краснополосым оказывать Артёму почести? Действительно, Артёму — с чего бы. Он оглянулся. Дор, держась обеими руками за стену, стоял в проходе у своей комнаты.

___________

[14] Сплав галлия с другими металлами, жидкий при комнатной температуре.

Часть 5. Тело

1.

Подушка так и осталась у Дора в каюте. Артём теперь не осмеливался туда соваться — страшно неловко. Даже огибал Дорову комнату по дуге, поближе к противоположной стене коридора. Спать без подушки было неудобно, утром болела голова, ломило шею. Каждый илиатский день Артём заходил в подсобку к Яри, садился на пол в углу и прикрывал глаза. Сквозь узкие щели между веками, сквозь радужную от яркого света сетку ресниц он наблюдал, как илиатка наполняет водой вымытую колбу, как разводит в ней цветные порошки, серо-синий и тёпло-голубой. «Выпей, господин Артём», — говорила Ярь и протягивала лекарство. Артём пил, становилось легче. Днями он работал, а ночами допоздна учил илиатский. Безо всякой цели, лишь бы занять мозг.

Вот опять. Проснулся, вспомнил: не дома. И даже не на Дальней. Свет слепит глаза, никуда от этого света не деться, подушки нет, не закрыться… опять проспал до полудня. Голова свинцовая, чужая. Надо поднять эту гирю, встать, пойти… Грязные колбы, бурлящие чаны, молчаливая илиатка — изо дня в день, изо дня в день. «Выпей, господин Артём», — вот и вся беседа. Чтобы разговорить Ярь, нужно умственное напряжение, а сил на него не отыскать. Артёму был привычен распорядок межзвёздного лайнера, где, в общем-то, изо дня в день происходило одно и то же — только там вместо неразговорчивых илиатов обитали люди, а команда, ответственная за здоровье пассажиров, придумывала активности, подходящие твоему психотипу. Хочешь — тусуйся с попутчиками, хочешь — изучай квантовые поля. И не висела тогда над человечеством страшная угроза, которую ты навлёк и с которой не можешь совладать. Лишь свербила постоянная тоска — но твоя личная маленькая уютная тоска.

Вошёл Дор. Дор?! Зачем? Артём испугался, мигом вскочил и скрестил руки на груди, не успев сообразить, что делает. Опомнился, что надо не скрещивать, а складывать. А зачем даже складывать? И чего он испугался? Ну что ему Дор сделает? Что? Убьёт? Поведёт к остальным илиатам и опозорит, расскажет, как Артём у него на груди рыдал? Ну, убей, давай! Веди, давай!..

Дор как-то странно на него глянул — не то с удивлением, не то с подозрением, не то с исследовательским интересом. У Артёма заскрипели челюсти от напряжения. Нет, нельзя их так стискивать. Не хватало ещё зубы испортить — как он будет их тут лечить? На Яркой, говорит Кортин, недавно внедрили мутацию, и зубы у её жителей теперь не болят. А заикнись кто-нибудь о подобной мутации на Земле, ух ретрограды бы заверещали…

— Готовься лететь на материк, — сказал Дор. — Будешь вместе с Ярью разбирать посуду. Сапоги надень и пояс повяжи, не ходи как оборванец.

2.

В этот раз, вытолкнув луковку из моря, Дор поднял её над берегом метров на сто-двести, чтобы осмотреться. С высоты Артём заметил, как на песчаном участке, приютившемся посреди скалистого побережья, чернеет квадратный лоскут — илиаты оборудовали космодром, закатали небольшую площадку чем-то вроде асфальта. На площадке он насчитал пятнадцать луковок-планетолётов, рядом с ней виднелись острые белые колпачки, расположенные шестиугольником, — это палатки, лагерь, коротко ответил Дор. В центре лагеря возвышалась куча из небольших предметов — Артём не сумел разглядеть её детальнее на обзорных экранах, а когда попробовал приблизить изображение, Дор приказал убрать руки.

Артём ожидал, что их с Дором луковка приземлится на космодроме, но сели они в котловине с телескопом, поодаль от него. Рядом стояла ещё одна луковка. Она не стоит же, она висит, — изумился Артём. Висит в сантиметрах от поверхности… миг — и разлетится брызгами, будто дождевая капля. Вот бы рассыпались брызгами и луковки эти, и главный илиатский корабль, и планета… и обнаружил бы себя Артём на Дальней. Никуда он не улетал, всё ему приснилось. Кортин только что доделал сверхсветовой движок, Артём убедит Кортина сообщить об изобретении на Марь, а потом они вдвоём триумфально отправятся на Яркую… была когда-то такая мечта — попасть на Яркую.

— Тебя долго ждать? — нетерпеливо оглянулся Дор. Он уже выпрыгнул из луковки и сделал несколько шагов к соседней. Артём вздохнул, спустился и направился следом, разглядывая каменистый песок — теперь со множеством рифлёных следов от сапог.

Из другой луковки встречать Дора выскочил господин Ктон с золотистыми полосками, комендант лагеря. Он попросил разрешения отлучиться на главный корабль — мол, разбор местных хранилищ идёт штатно, капсулы и инструменты уже извлекли, а раз прибыло высокое начальство, то от него, недостойного, здесь толку немного. Дор уточнил у коменданта, что ему понадобилось на «Криносе», но тот, кажется, сам не понимал, что именно. Вещи забрать… а какие вещи — ну, он подумает. У господина первого заместителя есть пожелания? Питание доставить… ах да, концентрат брали с большим запасом, господину первому заместителю виднее. «Ладно, на корабль отпускаю, — сказал наконец Дор, — только склад мне покажи сначала. Землянин, ты с нами». Они втроём повернули от луковок в сторону стёсанной горы, Артём поднял глаза и обомлел.

На него смотрел фасад здания, вырезанный в скале. Смотрел буквально. Из цветного слоистого песчаника выступали полуколонны, балясины, окна — слепые окна с каменной стеной за ними, на которой были вырезаны глаза. Или что-то очень похожее на глаза. На фасаде выделялись стилизованные барельефы звёзд со множеством длинных лучей. Некоторые лучи искривлялись, они огибали маленькие каменные полусферы — видимо, сильно гравитирующие объекты вроде чёрных дыр. Чтобы разглядеть эти детали, Артёму пришлось подойти на расстояние вытянутой руки. На разноцветном песчанике они просматривались плохо, искусность художника терялась в розовых, жёлтых, синеватых разводах камня. Мха на скале почти не было, илиаты её очистили. Только перламутровый с голубым отливом пушок кое-где вырос заново. Пока Дор с комендантом обсуждали, как лучше транспортировать местные артефакты к лагерю, Артём водил пальцами по тёплому камню, сдирая ногтями молоденький податливый мох. Подо мхом камень был повлажневшим, с ярким природным узором, с чётким рукотворным. Как же хорошо этот фасад сохранился…

От фасада была отодвинута каменная дверь, за которой располагался вход в форме неправильной арки — самый настоящий вход, не фиктивный, как окна. Узкий коридор с грубоватыми стенами ведёт в темноту… в пещеру? в катакомбы? Лёгкая дурнота охватила Артёма. Покинув подземные пустоты, люди Земли вскоре начали этих пустот опасаться — мало ли кто ещё может оттуда выйти, мало ли как он повлияет на человечье общество, на его хрупкий выстраданный мир.

Из пещеры выбрался илиат без цветных полосок, нагруженный глиняными горшками. Попытался поклониться Дору, горшки мешали. Дор указал рукой на землю — илиат сложил посудины и наконец успешно отдал поклон.

— Горшки заберёт твой сменщик. Будешь сторожить здесь землянина, — приказал ему Дор и повернулся к Артёму: — Заходи.

3.

Темнота — это не страшно. Особенно если входить в неё с закрытыми глазами, со своей личной темнотой. Никакая тьма не бывает кромешной; когда появится хоть лучик света, хоть несколько фотонов, ты сумеешь адаптироваться и воспринять их. Десятки тысяч лет в пещерах обострили зрение людей. А теперь открывай глаза, давай, не то споткнёшься ещё.

За длинным извилистым коридором располагался шестиугольный зал со сводом-полусферой. В центре поднималась колонна, которая раскрывалась на свод шестилепестковым цветком, и лепестки остриями смотрели в углы. Зал был заполнен кучами глиняных горшков, чашек, плошек. Вершины этих горшечных курганов светились, со свода на них падали лучистые светляки-звёзды. Пахло холодом — жгучим, мятным, перчёным даже, но телу холодно не было. Артём вспомнил свежий воздух на планете котлов — коварный воздух, веселящий — и насторожился. Ярь здесь? А вот она, Ярь, стоит у стеночки и вымывает посуду. Отбирает уцелевшую, выскабливает дочиста. Землянина ждала такая же работа.

Мыть горшки Артём не торопился. Он обошёл зал по периметру. Пару раз споткнулся об искорёженные куски металла, тёмно-ржавые, едва заметные. Внутренние стены не были обтёсаны столь тщательно, как фасад. В круглых маленьких нишах на высоте глаз помещались прозрачные шары. Ярь сказала, это светильники: чтобы зажечь, надо встряхнуть. А за светильниками была пустота. Просунешь руку дальше — ни во что не упрёшься, пальцы мёрзнут, вытаскивать надо шустрей.

Зажигать лампы Артём не стал. Привыкнув к тускловатому освещению, он обнаружил в стенах два арочных проёма размером чуть меньше входа в пещеру. Арки впритык закрыты камнями, щели всего в пару миллиметров. Артём не представлял, как к таким дверям подступиться, но по царапинам на полу и каменной крошке было видно, что их уже двигали — вероятно, недавно. Каждый раз, когда Артём, сдирая ногти, пытался подцепить каменную глыбу, Ярь откладывала посуду и внимательно на него смотрела. Так присматривают хозяева ручного вокунса за его попытками исследовать мир: пусть суёт свой тупорылый носик, куда захочет, но когда он носом успешно открывает коробку с человечьей едой… Ладно, займёмся пока посудой.

Артём отчистил десяток горшков. Взял ещё один, покрутил в руках, вернул на место. Предыдущие горшки ему попадались из грубой буроватой глины, а этот кирпичный, красный почти. Артём побрёл к выходу.

— Тебе нужно оставаться здесь, господин Артём. Так велел господин Дор, — негромко проговорила илиатка.

Сделав вид, что не слышал, Артём выбрался наружу. Там расхаживал рабочий, которого Дор подрядил сторожить. Заметил землянина, остановился. Медленно и как-то устрашающе начал поднимать руку.

Артём сплюнул и вернулся в пещерный зал. Присел у стены на корточки. Здесь, значит, оставаться. На корабле колбы мыть, тут горшки… а не пойти ли вам всем в вонючий лес? Что ты мне сделаешь, Ярь, если я откажусь?

Илиатка очищала тот горшок, который отложил Артём. На нём были вырезаны украшения, в выемки узоров намертво въелась грязь. Ярь взяла колбу с моющей жидкостью, капнула на щётку, стала тереть… р-раз! — горшок треснул у неё в руках, посыпались осколки. Ярь замерла, опустив голову.

— Ярь, что такое? — спросил Артём.

— Господин Дор уничтожит меня за испорченный горшок…

— Думаешь, твой господин Дор ведёт учёт каждому горшку? Выкинь ты черепки в мусор, он не заметит даже.

— Так нельзя, — отчаянно прошептала Ярь. — Нельзя…

Артём сгрёб в руки черепки и поплёлся к мусорной куче, на ходу их разглядывая. Ярь тоскливо смотрела вслед, но не сопротивлялась. Как же затюкали они девушку, а. Сволочи. Умри за паршивый горшок. На дне вон прилепился мёртвый светляк — даже кончики лучей потухли, почернели, Ярь не успела его достать. А жалко, в общем-то, этот горшок. Над ним работал искусный мастер. Местная посуда в большинстве своём кое-где исцарапана неуверенным пунктиром, а тут сильные, упругие линии. На горловине травяной венок, на большом черепке пышнохвостое животное охотится на шерстяной комочек. Затаилось, подобралось, прыгнет вот-вот… знакомое такое животное… древняя кошка?

Ярь пискнула. Артём обернулся. Дор. Сейчас битый горшок увидит.

— Ярь, ты идёшь со мной. Будь готова прочесть чужую память. Свяжи землянина и оставь здесь, — Дор кинул ей моток серебристой верёвки, гладкой, без плетения.

— Я… не умею… читать память, господин Дор, — Ярь отвечала полушёпотом, запиналась.

— Научу. Нужен помощник, не хочу показывать свои мысли. Раньше помогал Гер… Идём!

— Будет исполнено, господин Дор, — ответила Ярь ещё тише. Дора уже не было в зале. На конце верёвки Ярь сделала скользящую петлю, которую надела себе на руку. С нехарактерной для неё решимостью илиатка двинулась к Артёму.

— Ярь… Яречка, да я тут сам тихонько посижу, связывать-то зачем… — торопливо заверил её Артём.

Ярь пыталась зайти со спины, но Артём всё поворачивался к ней лицом — сконфуженный, растерянный. Вдруг он обнаружил себя припёртым к стенке между двумя горшечными кучами. Ярь схватила его за предплечье — крепко схватила, Ида так хватать не умеет — набросила петлю на запястье и резко затянула до боли. Артём оттолкнул илиатку и кинулся к выходу, на бегу пытаясь вытащить руку из петли. Ярь дёрнула за другой конец верёвки — Артём грохнулся навзничь. Краем зрения он уловил полупрозрачную волну, как в тот раз, когда шёл по чужим следам к телескопу, и лишился чувств.

4.

Сознание возвращалось медленно, думалось медленно. Дору срочно понадобилось влезть в чьи-то мозги, и на этот раз не в Артёмовы. Неужели нашли на планете других разумных? Надо что-то предпринять… сначала надо хотя бы освободиться от верёвок. Лежал Артём на животе, лицом в каменной крошке — он понял это, когда попробовал повернуть голову и провёз щекой по острым частичкам. Верёвка впивается в шею, натягивается и душит от любой попытки пошевелиться. Руки заломлены за спину, чувствуются плохо. Большой палец согнутой левой ноги тоже привязан — а вот это ощущается остро и болезненно. Вторая ступня свободна, но ею можно лишь поддеть и натянуть верёвку, вызывая удушливую муть в голове.

Наконец в зал вбежала Ярь, освободила землянина и сразу умчалась прочь. Все илиаты ходят нормальным шагом, а эти двое носятся как ошпаренные. Она и Дор.

Артём поднялся на четвереньки. Голова кружилась. Кучи горшков кружились, будто водили хороводы. Он дополз до ближайшей стены, попутно подобрав снятый с ноги левый сапог. Смешно… за палец привязала… видать, верёвка оказалась коротковата, чтобы обвить ступню целиком. Хватаясь за стену, Артём встал на ноги. Сапог пришлось взять в зубы — рука, на которой Ярь затянула петлю, плохо слушалась и не удерживала его. Артём побрёл к выходу. Обуться бы… надо будет наклониться… ладно, идём пока так. Ноги волочатся, пнул черепок, другой. Стоп, это же тот самый черепок, с кошкой… с животным. Схематично нарисовано, не разберёшь, кошка там или не кошка. Тебя ведь учили не делать поспешные выводы?

Артём постоял немного, отдышался. Аккуратно и медленно наклонился — в глазах потемнело, не стало видно и светляков. Жди, не паникуй, пройдёт сейчас… проходит… Он обулся, подобрал расписанный черепок и засунул за голенище сапога. Карманов в илиатской одежде нет, предметы к ней не липнут, так хоть сапоги вверху широкие.

Пробравшись через извилистый коридор (и не могли здешние прямой путь прорубить!..), Артём осторожно выглянул. Рабочего не видно. Никого не видно. Он сделал пару шагов, держась за выступающие звёзды и чёрные дыры рельефного фасада. Что за место тут было раньше? Разве простой склад, как назвал его Дор? Кто будет так украшать склад? Современные люди предпочитают неброские здания, а древние украшать любили. Государственные учреждения украшали, храмы… обсерватории ещё, наверное, и научные институты. Хотя вон телескоп у здешней цивилизации выглядит довольно скромно.

Местное солнце ползло к горизонту, к низким холмам, отделяющим котловину от моря. Котловина эта похожа на Чашу возле дедова дома, только Чаша пошире будет. Ветер усиливался, перевевал песок, хлопал тканью драной палатки, белеющей у подножия холма, и раздувал костёр рядом с ней. Раньше Артём там шатра не видел… может, просто не замечал. Порывы выдёргивали из костра какие-то мелкие тряпки, и Артём поковылял к огню: вдруг и палатка займётся. А когда добрался, не поверил: между сухими колючими ветками торчали головешки, страшно похожие на пару человеческих рук. Пламя их неохотно облизывало и плевалось искрами. Это илиат? Это… человек? Здесь есть… был ещё человек? Твари, какие же вы твари…

Голыми ладонями, не чувствуя боли, Артём выковырял останки из огня. Сорвал с шатра ткань и запеленал их. Прижимая к себе кулёк локтем больной руки, он карабкался по жёрдочке палаточного каркаса и пытался уложить тело на верхушку. Ноги соскальзывали, свёрток падал, рассудок настойчиво бормотал, что вся эта затея безумна. Да что ты знаешь о безумии… Надо, надо забраться, надо хоть что-нибудь сделать, лишь бы не тронуться от илиатской жестокости. Людей хоронят на специальных деревьях, но где тут найдёшь дерево…

Свёрток снова мягко хлопнулся на песок, поднял кучерявую пыль. Костёр успокаивался, угасал — пламя сглодало всё, что было ему годной пищей. Артём сел отдышаться и осознал, что уже с полминуты слышит рокочущий гул. Гроза? Нет, звук ровный, облака в небе высокие, палевые. Мчатся по ветру, летят на восток материка, где гигантские травы, битые дороги, развалины… Звук затих. Он шёл из-за холмов… космодром? Но луковки, когда Артём их видел в ангаре, садились и взлетали почти бесшумно.

Артём бережно прислонил тело к жерди каркаса и так оставил. Он понуро побрёл наверх, на перевал между каменистыми холмами. Потом ускорился и побежал — но долго бежать не смог, запыхался. Пришлось присесть на валун. Не ходок он сейчас по горам, и даже по холмогорью. И зачем только побежал… а вот зачем: так привычно, он всегда так выбирался из Чаши. Медленно шагаешь, потом ускоряешься, бежишь… В Чаше он размышлял о самых трудных, самых скверных и страшных вещах, которые можно было вообразить в неустроенном мире людей, единственной тогда известной цивилизации в наблюдаемой Вселенной… Оставлял тяжесть внизу и выбирался лёгким, весёлым бегом. Под конец пути, конечно, уставал, но усталость эта была приятной, а не бессильной.

Ни единого илиата не видно, кстати. Ни в котловине, ни на перевале. Уйти? Спрятаться, переждать, найти союзников… или ещё более страшных врагов. Если илиаты сейчас не уничтожили последнего из них. Чем он, Артём, будет питаться, что будет пить на пустынном берегу у солёного моря? Слишком много параметров в этой задаче, слишком много неизвестных. Ладно, глянем пока, что там на космодроме.

5.

На космодроме обнаружился новый корабль, огромный по сравнению с луковками. Высотой метров двадцать, прикинул Артём. Пузатой наклонной башней корабль торчал над стайкой планетолётов, весь в чаду.

Артёма на перевале прекрасно видно с корабля. Да и с луковок тоже, если там кто-нибудь есть. Что ж, пока его не дезинтегрировали смертоносным лучом, пламенем не сожгли, даже в обморок не отправили… Значит, вокунс ещё поисследует новые обстоятельства, пока дают.

К космодрому идти через палаточный лагерь. Посреди лагеря высилась та самая громадная куча, которую заметил Артём на обзорных экранах луковки, и барахло в ней было разнообразнее, чем в пещере. Вымытая отчищенная посуда, ржавые инструменты. Оплавленные куски металла — Артём даже сначала подумал, будто с его сгоревшего корабля. Набитые под завязку ветхие мешки. Артём надорвал один такой мешок, и на песок покатились круглые прозрачные капсулы размером с ладонь. Внутри бархатно-чёрные многолепестковые цветы, веточки, мелкие животные — почти как живые.

Артём обошёл кучу дважды. Нет, отсюда ему, пожалуй, ничего не требуется. Он пробрался между шатрами поближе к космодрому. Шатры илиатские без окон, не подглядишь. Из одной палатки слабо веяло едким запахом. Артём побарабанил пальцами по натянутой ткани — ответа не было. Откинул полог, заглянул. Слева от входа лежал штабель коротких рыжих гарпунов с тяжёлыми набалдашниками, а в чане посреди палатки торчали ещё несколько штук. Рядом на истоптанном песке валялись два пыльных инфошарика, Артём поднял их, протёр и кинул себе в сапог. Вытащил один гарпун из ржавой жижи — окислы сошли, зубья блестят. С острия на кожу плюхнулась капля, защипало. Артём поставил гарпун обратно, взял заржавелый с пола и проделал им небольшую дырку в ткани шатра, чтобы видеть космодром. Укрыл вход пологом. Гарпун заткнул за пояс.

Прибывший корабль дымился, как головешка, вынутая из костра. Изящные луковки планетолётов висели, не касаясь площадки, а новый исполин впился в неё четырьмя опорами, раскрошив под собой асфальт. Опоры на другой стороне ушли в песок. Но сел корабль ювелирно: ещё бы полметра в сторону площадки — и луковкам несдобровать. Внизу у него звякнул люк, оттуда выполз на асфальт кто-то в чёрном, выбрался из-под наклонённого корпуса и отбежал, бранясь трёхэтажными иохскими ругательствами. Артём узнал его — это Нур, странный илиат с разноцветной причёской. Из Нуровой речи, кажется, следовало, что если некий болван ещё раз прикажет садиться прямиком на планету, то Нур снимет ему шмат кожи и заставит сожрать.

Нур вразвалку пошёл к лагерю. Артём затаился, пытаясь дышать тихо-тихо. Неподалёку от Артёмовой палатки Нур остановился. Скорбно полюбовался на дымящую обшивку корабля. Грим на его лице был смазан, глаза теперь обрамлялись зеленоватыми кругами от расплывшейся по жёлтому индиговой краски. Нур хлопнул в ладоши и побрёл дальше от берега, к холмам. Артём осторожно приподнял полог. Вот Нур косолапо идёт к перевалу, за которым телескоп, вот начинает взбираться. Этого упускать нельзя.

Поднимался наверх Нур легко и непринуждённо, будто гулял по ровному. Артём карабкался следом, стараясь не привлекать внимания, но стараться особо и не требовалось: он сильно отставал, дистанция до Нура всё росла. Артём запыхался, кое-где на крутых участках он помогал себе руками. Сапоги ещё эти, жмут отвратительно… Когда яркая шевелюра Нура скрылась за перевалом, Артём неосторожно наступил на кучку щебня. Дробно стуча, камешки покатились вниз. Артём затаился, выждал пару минут — никого. Преодолев наконец седловину, он увидел, что Нур уже у подножия. Влекомый силой тяжести, Артём понёсся вниз.

Нур добрался до башни телескопа, огляделся, встал у двери невысокой пристройки — единственного входа в башню. Артём, на счастье, уже сбежал в котловину и спрятался за валуном, обильно поросшим жемчужным мхом. Нур, видимо, ждал чего-то, попинывая от скуки мелкие камни. Один такой камешек метко пришёлся по Артёмову валуну. Артём чуть не выскочил с перепугу. Никуда нервы не годятся…

Из башни вышел Дор. Нур тут же оживился, схватил Дора за плечи и заорал:

— Дор, илирхов ты паразит! Два года тебя не видал!

Дорово лицо приняло скорбное выражение. Даже, кажется, слегка брезгливое.

— Что ты прибыл — хорошо. Пойдём в башню, нужно многое обсудить.

Илиаты зашли — сначала Дор, за ним Нур. Собрав силы, Артём рванул от валуна к башне. Затаился у приоткрытой створки. Ничего не слыхать. Ветер свистит — вот только его и слышно. Артём неуверенно заглянул внутрь. Закатный солнечный луч высвечивал полосу на плотно закрытой внутренней двери. Дверь простая, прямоугольная, окрашена зелёным. Хорошо сохранилась. Артём потянул наружную дверь, она скрипнула. «Это всё ветер, ветер, вы там не думайте…» — мысленно уверял он илиатов, протискиваясь в пристройку и аккуратно закрывая дверь. Прокрался по мягкому песчаному полу ко внутреннему входу. Приложил ухо.

6.

— …Господин мой Дор, ты рехнулся, а? — возмущался Нур. — Влез ко мне в голову своим рассудком… И корабль мне спалить решил, и мозг заодно?!

— Ты доложил о спутниковых линиях обороны у планеты железных, — Дор говорил мрачно, даже мрачнее обычного. — Думаешь, всё? Одиночный корабль — видимо, крейсер — возник из ниоткуда, начал обстрел. При неудачном исходе переговоров стрельба мне нужна была лишь для вида, угробиться вместе с кораблём землянина не входило в…

— Да не знал я о твоём крейсере, не засёк его, клянусь чем хочешь! Всех подряд в изменники пишешь?

— Приходится. Заметь, твою память читал я лично. Это большое доверие.

Нур прокряхтелся. Возможно, так выразил мнение о большом доверии. Потом спросил:

— Слушай, так может, это… как его там… иллюзия?

— Ударили они по нам неиллюзорно. Ты, кстати, видел у них хоть одно торговое судно, пассажирское? Мы нет. И сенсоры не засекли.

— Да я тоже не видал, только вот спутники эти. Чую, предводитель меня…

— Предводитель думает, это я, бывший командир военного корабля, наделал глупых ошибок и подставился под обстрел. О тебе не упоминает. Я давно в немилости… пытался уберечь его от опрометчивых решений. Сейчас ещё хуже станет.

— Натворил чего?

— Ктон попросился на главный корабль и отсюда связался с Фаром. Думал, что я не отслежу. Обещал сообщить ему «ценные сведения».

— Успел?

— В памяти не видно, чтоб успел. Каялся, молил пощадить, но я уничтожил его вместе с мозгами и сжёг прямо здесь. Остальным приказал сидеть по планетолётам и не вести никаких передач, пока не отловлю его сообщников. Если засеку что…

— Эх ты, господин мой… Грубо работаешь! Хоть бы видимость суда устроил, а?

— Перебивать меня не обязательно. Знаю, да… Может, предводитель меня и разжалует. Зато твоя репутация чиста, так что к тебе есть дело.

В небольшой пристройке без окон, куда забрался Артём, было пыльно. Пыль металась в лучике света, проникающего сквозь дверную щель. В носу щипало, страшно хотелось чихнуть. Артём изо всех сил прижимал язык к нёбу — Ида научила, ещё в школе. Обожжённая кожа саднила. Артём прикрылся рукавом от солнечного луча, и глаза постепенно приспособились к полумраку. Вдоль стены шли ряды ржавеющих металлических полок. Пустых полок со свободными от пыли кругами — похоже, здесь стояли какие-то банки, но илиаты уже всё обчистили.

— Угу, валяй, — ответил Нур Дору.

— Гер не выжил, когда мы спасались от железных. Потерял слишком много крови. Я упал без сил и не мог им заняться, а Орн в этом не разбирается.

Пыль на стенах пушистая, клочьями. Если снять её рукой, можно различить рельеф стен — они собраны из блоков, похожих на древние земные кирпичи. Даже кладку такую Артём видел на учебных модельках. Только кирпичи шершавые, обработаны плохо. Из того же цветного песчаника, что и фронтон со звёздами. На одном кирпиче глубоко и чётко процарапаны значки, разделённые чёрточками. Артём опять едва не чихнул от пыли и использовал Идин приём, чтобы сдержаться. Ида… у неё висит плакат, древние цифры. Если присмотреться к закорючкам на кирпиче и дать волю фантазии, то значки будто бы напоминают… числа 6/28–33 человеческими цифрами?

— Совсем сдурел… — шёпотом сказал Артём. Или не шёпотом?

За дверью стало тихо.

— Землянин. Зайди сюда, — приказал Дор. — И верни инфошарики.

Артём потянулся к поясу за гарпуном. Гарпуна не было, пояса тоже. Потерял, значит… наверное, когда лез на холм, потерял. Нет орудия — не придётся его применять. Артёма вдруг взяла злость. Легче тебе, да, раз потерял? Святой, мученик? Или блаженный? Но убить — это ведь дикость для человека. Даже убить одного, чтобы он прекратил убивать многих. Есть же Комитетская больница… Заткнись. Всё думаешь, размышляешь, носишься со своей человечностью. Победил в себе агрессию, говоришь? Когда этот рабочих казнил, ты не размышлял, ты на него с голыми руками кинулся. А когда он в котлов стрелял…

С усилием Артём унял эту мысленную перебранку и вошёл в башню к Дору с Нуром. На всякий случай поклонился. Потолок здесь высотой метра четыре, под ним опоясывающий ряд пустых отверстий-окон. Широкая винтовая лестница с грубо сваренными металлическими перилами, ржавыми, как полки в предбаннике, проходит через круглые дыры в потолке и полу. Вдоль её оси по массивной решётчатой опоре тянутся толстые кабели в полуистлевшей изоляции. К потолку, к перилам, к проводам — повсюду прикрепились звёздочки, но полупрозрачные, стеклянно-серые, без огоньков. Может, им ещё хватало закатного малинового света, густо текущего сквозь небольшие окна, и не требовалось гореть самим.

Артём полез рукой за голенище, но шарики подцепить не удавалось. Стянул сапог, неловко балансируя на одной ноге. Чуть не потерял равновесие, попрыгал на обутой ноге к лестнице и попытался схватиться за неё свободной рукой, которая по-прежнему не слушалась. Предплечье отекло, на нём красовались синяки — что такое Ярь с ним утворила? Кое-как Артём прислонился к перилам, прижал к себе локтем сапог и здоровой рукой вытащил черепок с кошачьим… не то. Взял черепок в зубы. Выковырял наконец оба шарика. Замешкался. Дор с Нуром стояли у стены и молча ждали. Насколько же труднее всё делать, когда у тебя не работает рука!..

На одной ноге Артём припрыгал к Дору. Протянул инфошарики. Дор забрал их и засунул себе за пояс. А в поясе-то карман, отметил Артём. Осколок горшка выскользнул из челюстей, Артём попытался подхватить его в падении, но только откинул Дору прямо на сапог. Дор продолжал стоять неподвижно, даже ногу не убрал. Ругаясь про себя мраком, Артём наклонился подобрать черепок (и нужна ему эта кошка…), не удержался на одной ступне и коснулся босой пяткой песчаного пола. Поковылял обратно к лестнице, привалился к ней, обулся. В сапоге мерзко кололи песчинки, Артём забыл отряхнуться. Ну почему он всегда таким дураком перед этим Дором себя показывает?..

Илиаты молчали. Нур шатался от стены к лестнице, на ходу пару раз вскидывал брови, будто чему-то изумляясь. На лестничных перилах висели прозрачные кармашки с инфошариками и… и шарф, тот самый. Чистый, без Геровой крови. В окна под потолком задувал ветер, и, когда поток воздуха, отражаясь, приплывал вниз, шарф слабо покачивался. Качались далёкие звёзды, близкие звёзды, мосты из паутины над горными ущельями, вулканы Эйры. Качалось имя Яри на краешке ткани.

— Так вот, — продолжил Дор прерванную беседу, — Геру нужно новое тело. И просить его у предводителя будешь ты. Ресурсы на тела убитых не заложены, но ты бравый разведчик с уймой заслуг перед Первой, твою просьбу он выполнит.

— Я? Просить за твоего мальчишку? Да ну его, — Нур развернулся на полпути к стене и пошагал обратно к лестнице.

— Приказ. Не забывай, я пока твой начальник.

— Да ты полжизни мой начальник, умучил уже! — Нур взмахнул руками, скинул шарф на песок и задел Артёма. Когда Нур вот так ходит туда-сюда, башня кажется ужасно тесной и Нура ужасно много. — Ладно. Раз приказ — будет исполнено.

Говорил Нур миролюбиво, но, похоже, за эти полжизни научился отвечать начальнику весьма вольно. Тут Нур вскинулся, будто вспомнил что-то важное:

— Ну слушай, Дор, может, ты поразмыслишь ещё? Мальчишка при посадке потопил в море «Кринос»! Каким надо быть укдюком, чтобы мимо большущей суши промазать? Мозг дурной, так тело без толку… Ты подумай, если взлёт, мы корабль теперь как поднимем? Это ж надо будет…

Дор сердито посмотрел на Нура — тот смутился и замолчал на полуслове. Дор перевёл взгляд на Артёма. И чего он пялится? Глазищи у него зеленоватые. У людей всё серые да голубые. Артём отвернулся к лестнице.

— Ты, надеюсь, не думаешь к предводителю в таком виде явиться? — спросил Дор Нура.

— Да что не так с видом-то?! — к Нуру мигом вернулся возмущённо-самоуверенный облик. — Орн вон говорил, ты весь ободранный и чумазый после заварушки с железными приволокся, а он за плащом тебе бегал. Вот это вид так вид!

— Где твоя форма? — продолжал Дор. — Ты бы ещё иохские галуны нашил. И на голове у тебя должны быть две полосы, белая и бирюзовая, а не сто двадцать восемь разноцветных.

— А может, я давнишний иохский бог? — весело заявил Нур. — Не дрейфь, господин мой, уж из-за этого проблем не будет!

— Отправляться на корабль в таком виде запрещаю. Приведи себя в порядок. А сейчас землянин покажет тебе хранилище — взглянешь, может, что-нибудь пригодится.

7.

— Темнеет уже. Далеко это ваше хранилище?

— Да нет, в этой же котловине, — ответил Артём Нуру, выбираясь вслед за ним наружу из пыльного предбанника. — Видишь вон там косую скалу, будто стёсанную? Справа от неё как раз хранилище, метрах в двадцати… сейчас переведу в ваши единицы.

— Да понял я твои метры, Дор мне твой язык присылал. Эх, давно не ходил по такому простору, не разминал ноги. Хор-рошо! — Нур потянулся на ходу, похрустел костями. — Как отремонтировался, два года безвылазно на разведкорабле — соображаешь?

— Может, и соображаю… я три года летел на лайнере с родной планеты на другую. Слушай, а Гера можно оживить, получается?

— Мальчишку Дорова? Да можно, если новое тело ему соорудить.

— То есть сознание Гера где-то хранится?

— В мозгу и хранится. Мозг-то крепче, чем тело.

— А как мозг устроен? Нейроны там, синапсы, может… микросхемы?

— Чего? Нейроны, синапсы… — буркнул Нур. — Мне слова такие даже знать не позволительно. Моя работа — разведка, а там правящий род заведует, они умные, учёные.

Нейроны и синапсы, говоришь, тебе знать не положено. Ладно.

— Неплохо над вами эволюция поработала, — подумал вслух Артём. — Мозг, значит, не погибает…

— Да какая такая эволюция?! — возмутился вдруг Нур. — Новых илиатов выпускают высочайшие!

— Эээ… выпускают? Это как?

— Так и выпускают. Держат образцы всех мозгов с Главной. Или не всех — слыхал, половину выбраковали. Снимут схему мозга у основного образца, подкрутят, чтоб стала похожа на схемы двух добавочных, и опа! — свеженькие мозги. Да отпусти ты меня, Дор говорил, ты дурной, но не настолько ж. Лапой своей схватил, к каменюке притиснул…

— Ой… да. Извини, — в «Беседах» такого не писали, лихорадочно соображал Артём. Впрочем, «Беседы» — историко-политическая книжка, а не всеобщая энциклопедия. Он продолжил: — Значит, на корабле новых илиатов умеют делать Дор, предводитель… и Гер умел.

— Мальчишку, может, в Академии и учили. Я Академий не кончал, знать не знаю, что там толкуют.

Понимать Нура было сложновато. Акцент, необычные словечки, иохские выражения. Нур из Ближнего Иоха, вспомнил Артём. В синем тексте Гера так говорилось. Артём общался с Нуром на илиатском, изредка употребляя катазийские слова. Для нейронов и синапсов, например.

— Слушай, Нур, а почему ты о Гере всё «мальчишка» да «мальчишка»? Он же твоим начальником когда-то был.

— Чего??? Начальником?! Да хоть он шестнадцать Академий кончит, я к отщепенцу под начало ни за что не дамся! Землянин, ты совсем укдюк или как?!

— Нур… Нур, успокойся. Я просто предположил… ошибся, значит, успокойся. (Как хорошо, что этот илиат не спрашивает, откуда я такое взял, — только машет руками во все стороны и считает меня кем-то вроде придурка, радовался Артём. Разговоры со мной разговаривает, информацию сообщает… замечательный, превосходный илиат!) А кто был твоим начальником до Дора?

— Кто был, того нет уже, — буркнул Нур. Он резко сник, убрал руки за спину и стал казаться намного меньше — для него, похоже, была характерна столь быстрая перемена настроения. Нур насупился, отвернулся от Артёма и начал старательно разглядывать горбик солнца, заходящего за перевал между холмами. Земное солнце на закате горит красным, а местное — почти вишнёвым. Наклонившись, Нур отломил колючую ветку. Поковырялся ею в волосах.

— Что с ним случилось? — рискнул уточнить Артём. Но Нур не отвечал. Артём настойчиво продолжил: — Это тайна?

— Дор захочет — расскажет, — пробурчал Нур. Дор расскажет, ну конечно… Тому пару лишних слов жалко произнести, если это не приказы.

— Назови хотя бы его имя, чтобы я мог спросить Дора…

— Лар его звали. Был мне начальником на «Айгойе», большом корабле, а потом… Отвяжись от меня.

Лар. Рыжеватый. Илиатские личные имена не уникальны, но редки. Тот синий текст, что вылил в Артёмово сознание Гер, мог рассказать ему Лар. Рассказать словами, передать мыслью… не до конца понятно, как у них коммуникация устроена. Гер, видимо, сильно впечатлился историей, раз запомнил её и вывалил в разум землянину. Так, не отвлекаться от Нура, пока он рядом… Срочно переменить тему, с ним это работало.

— Нур, ты говорил, что родительских мозга у илиата три, так? А кто они, родители… женщины, мужчины? — у слов «женщина» и «мужчина» не было перевода на илиатский. Артём использовал катазийские.

— Женщины, мужчи-ины-ы?.. — напряжённо повторил Нур, почти пропев последние слоги. Он совершенно не понимал, что имеет в виду землянин, и Артём, вздохнув, собрался было пояснять, как умел. Вот же, в экспедиции есть Ярь, она женщина. А Гера ты называешь словом, которое перевели на катазийский как «мальчишка», мужчина-подросток… — А-а-а! — осенило Нура. — Ты, наверное, вздумал, что дома у нас были тела эти самые? Ну ты ук… Отсюда слали картинки, а тела нам слепили по примеру. Покрепче, конечно, и внутренности слегка поменяли. Отщепенец твой любимый и лепил. Унижался я, упрашивал его четыре руки мне оставить — не уступил. Изувер! Что двумя руками сделаешь? Ещё и пятый лишний палец к каждой руке пристроил. Хоть он шестнадцать Академий кончит, мозгов не прибавится! Он знаешь что утворил? Знаешь? Взял одного аборигена, чутка подкрутил наружность другими и давай нам такие тела вылепливать! А Лар ему высказал: ты не видишь, что тела на картинках разные? А ты делаешь почти одинаковые. Возьми эту картинку и сделай мне точно такое тело, и не спорь. Лар умный был, влияние имел, хоть и… — Нур не закончил фразу, взмахнул нервно руками. — А мальчишка — дурак-дураком. Дор про него думал, талант какой, будет нам с него польза. А я сразу сказал: из Дальнего Иоха, из отщепенцев? Значит, беды с ним не оберёшься, а не пользы тебе. Коль не дурак, в космофлоте тебя всему обучат на деле, и питание без перебоев, на кой тебе Академия, а коль дурак…

Артём кивал, что-то отвечал, но почти не слушал Нура. Человеческие цифры, человеческие тела у илиатов, рисунок кошки на черепке. Тела разумных существ из разных галактик одинаковы, если не считать хиральности, — почему он быстро принял это как данность? Каковы шансы, что конвергентная эволюция [15] обусловит такое поразительное сходство?

— Нур, — Артём говорил тихо, почти шептал, хотя никого рядом не было, — расскажи мне о людях… о жителях этой планеты. Что ты о них знаешь?

— Что они двухрукие инвалиды, как ты и как я нынче. Вымерли вон, видал. Это вы тут завалы раскапываете…

— Я только горшки да плошки видел, ни к чему больше не подпускают. Вот и склад, дошли.

В извилистом коридоре хранилища виднелась лишь пара светляков на потолке. В главном зале их было побольше, но света не хватало. Когда Артём мыл горшки с Ярью, звёздочки горели будто бы ярче: он мог различить цвет горшка с кошкой, а сейчас все горшечные кучи казались одинаково чёрно-серыми.

— Ну, показывай свои посудины, — Нур скинул куртку прямо на грязный пол.

— Смотри, если что-нибудь тут видишь. Где-то светильники стояли… — Артём нащупал нишу, достал шар, встряхнул. Внутри шара будто заметался рой светляков, но затем белёсо-жёлтый свет разгорелся ровно. — Вымытые горшки у самого входа.

Артём спросил Нура, сколько тому лет. «Примерно триста по-твоему», — ответил Нур, ковыряя горшки ногой и уже расколотив пару штук. Тысячу лет могут жить илиаты — это Артём и так знал из «Бесед». Не вечность. Меняй не меняй тела, мозг-то изнашивается. Почему в экспедиции только одна девушка? Да просто никто на женское тело категорически не соглашался, но хоть одна женщина была нужна. Вот и выбрали Ярь.

— Меня сперва чуть не выбрали, изуверы, мало что без рук оставили! — Нур артистично размахивал единственной парой рук. — Ты, говорят, разведка, тебе женщиной самое то.

— Так зачем вам женщина? — не унимался Артём.

— Землянин, ты человек или нет? У человеков женщины имеются? Ну и думай, зачем нам женщина.

— Я… я на свежий воздух пойду… там лучше думается, — пробормотал Артём, боком подвигаясь к выходу. Он пытался вспомнить примеры из древней истории, когда среди мужчин оказывалась одна женщина, и положение женщины при этом было незавидным. Ярь с её пугливым характером, похоже, безропотно приняла свою роль. И ладно, если только роль бытовой обслуги.

Что-то чувствительно толкнуло Артёма в плечо. Толкнуло и вскрикнуло: «Ай!» Запах кедра, аниса и неземных лилий. Ярь. Мчалась бегом, как всегда, вот и врезалась.

— Господин Артём, не заметила тебя, — Ярь говорила звонко, непривычно. — Вы почему в темноте сидите? Рабочее время ещё длится, а у вас свет как для отдыха.

Ярь достала из поясного кармана мешочек, сыпанула на ладонь порошка и подбросила его вверх. Тысячи светляков сейчас же зажглись в зале — на купольном потолке, на кучах горшков, на колонне. Артём зажмурился.

— Ой, перестаралась, прошу извинения, — продолжала Ярь. — Господин Нур, Дор велел тебе и землянину готовиться к отлёту на главный корабль. И про форму сказал напомнить.

Илиатка выскользнула из зала. Быстро, как укатывались шерстянушки на востоке материка, когда Артём приподнимал большие круглые листья, их укрытия. Нур, казалось, был в растерянности — но не более пяти секунд. Одним махом он прыгнул в коридор, выскочил наружу и заорал:

— Ярь! Куда так быстро? Два года тебя не видал! И не поклонилась мне!..

— Прости, господин Нур, в другой раз поклонюсь дважды, — смеясь, кричала в ответ Ярь. Она и не думала возвращаться.

— А что это ты весёлая такая?

— Господин Дор научил меня читать память! Он сказал, я теперь не бездольный рабочий, я-а-а…

Порыв ветра проглотил её слова. Запоздалый порыв перед ночной тишиной.

Артём вышел к Нуру. Долька луны высоко в небе наливалась желтизной. Лимон… где-то есть такое слово — лимон. Сладкий фрукт, сахарный. Древние лимоны, говорят, были кислыми. Как же их тогда в чай клали? Да и чай наверняка был другим. Зябко. Особенно зябко было смотреть на Нура, который прогуливался в распахнутой чёрной рубашке с короткими рукавами. Полы рубашки переходили в длинные завязки, и сейчас эти завязки свободно висели, чертили по охристому песку. Лёгкий ветер поддувал с моря, дышалось хорошо. Сухие пыльно-зелёные колючки выпустили беловатые нити, готовые пить туманную влагу. Нур уронил под ноги веточку, которую сорвал по пути к хранилищу. Она тоже выставила ниточки. Тоненькие, почти прозрачные. По ниточкам пробегали волны — колючка шевелилась, ползла. Агония? Артём отломил ещё одну ветку, кинул. Замирая, собираясь с силами, она поползла в ту же сторону, что и первая, к перевалу. Навстречу влаге, навстречу туману с моря.

Ночью здесь пахнет мхом и пещерным илом. Артём шумно втянул землистый гниловатый запах, задержал дыхание. Дома он терпеть не мог запаха ила — чуждого, опасного, как чуждо теперь и опасно всё пещерное для земных людей. Но когда Артём выбрался с Дором из своего задымлённого корабля, он опьянел от этого аромата. Он мог наконец вдохнуть воздух, а не чад, и он дышал, дышал, дышал…

— Нур, какого цвета радость? — спросил вдруг Артём.

— Синяя, — без колебаний ответил Нур.

— Я думал, синяя у вас боль, — Артём слегка озадачился. — Знаешь, сероватая, содалитовая… Содалит — это минерал такой, он встречается и на моей Земле, и на здешней…

— Так то боль, а радость почти белая. Но синяя, — прервал Артёмову лекцию Нур. — Вон, смотри небо на закате. Где холодное переливается в тёплое.

Местное солнце уже должно было уйти за горизонт. Над холмами на западе, в стороне моря, небо светилось вишнёво-золотым, стремительно переходящим в ледяной фиолетовый. Их разделяла тонкая полоса голубого.

— Ну, ты понял про женщин? — вспомнил Нур. — Наши думали внедриться к местным. По картинкам разобрались, что женщины делают потомство и владеют им несколько лет. Мы и поразмыслили: неужто женщины — правящий род? А ну как у них доступ к таким штуковинам, что без этого нам планету не заполучить? — Нур посмотрел на луну, запахнул рубашку и добавил: — Только дурень этот твой, который отщепенец, собрал картинки важных женщин и соорудил по ним одно тело для Яри, чтоб на всех них было похожее.

___________

[15] Возникновение сходных внешних признаков у различных по происхождению видов в результате аналогичного образа жизни и приспособления к близким условиям среды. Пример на современной Земле: пума (семейство кошачьих) и фосса (семейство мадагаскарских виверр). Несмотря на то, что фосса — не кошачье, у неё много «котоподобных» свойств.

Часть 6. Господин завтрашнего дня

1.

Артёма повысили из посудомойщиков в посыльные — Дор звал землянина к себе и давал ему мелкие поручения в своём хозяйстве. Артём исполнял, желания противиться не было. Доровы задания делать просто, они самые обычные, безобидные: передать тому шарик, тому — приборчик, этому — на словах. И жизнь разнообразится, ходишь по каютам, лабораториям. Теперь тебе доступны аж четыре корабельных этажа, а не только столовая и сортир. У илиатов, конечно, всё тошнотворно-серое, аскетичное, но иногда удаётся увидеть и занятные штуковины.

Как-то Дор приказал занести пару инфошариков в бывшую лабораторию Гера, где теперь работал инженер Ихт с несколькими помощниками. Артём зашёл внутрь — никого. Пустота, красота (илиатская красота, конечно, им чем пустее, тем краше), а на одной из четырёх оставшихся этажерок, почти не занятой склянками, светится голографическая модель телескопа с местной планеты. Ихта пришлось ждать долго, Артём не вытерпел и немного модельку повертел, разобрался, как посмотреть срезы. Зеркало-параболоид, полноповоротная альт-азимутальная [16] монтировка. Вторичное зеркало прикреплено к основному четырьмя решётчатыми опорами. Ничего необычного — разве кроме того, что сварены эти опоры неаккуратно, но добротно. Как и перила винтовой лестницы в башне, вспомнил Артём. Стена башни тоже ощутимо кривовата (Артём приложил выпрямленный указательный палец к изображению: да, кривовата) — но крепко стоит до сих пор. А может, это её от времени перекосило? Но со сваркой-то от времени ничего сделаться не должно. Зато зеркало было отполировано с очень высокой для радиодиапазона точностью. Возможно, телескоп принимал и передавал миллиметровые волны. Коррозия, конечно, его уже поела…

Тут в протаявшую дверь вошёл инженер Ихт, с бирюзовыми полосками, и небрежным взмахом пальцев изображение выключил. Ничего не высказал Артёму, который от изначального чертежа оставил лишь увеличенный вдвое срез тарелки. Но сообщил, что быстро землянина не отпустит: господин Дор велел посмотреть больную руку.

Артём положил предплечье и кисть на стойку, Ихт окружил их инфошариками со всех сторон, и в воздухе визуализировалась Артёмова рука — как она была, с рукавом илиатской рубашки. Инженер стал убирать слои: материю, кожу, мышцы… Остановился на кровеносной системе, долго разглядывал её, вертел картинку.

— Проблема, скорее всего, с нервами, — решился подсказать Артём. — Они белые такие, сероватые… вот как у вас всё серое.

Ихт успешно визуализировал нервные волокна, взял с этажерки красный раствор в колбе, добавил туда бесцветных кристалликов из разных склянок, и раствор побелел.

— Готово! — радостно подытожил Ихт. — Опыт, конечно, проводится впервые, но должно сработать. Теперь надо доставить жидкость к нервам, я сделаю продольный разрез и…

Ихт не договорил — Артём сдёрнул руку со стола и метеором выскочил из лабы. Дурни какие, медики нашлись… не даст он себя резать. Скорее в лифт, скорее на свой этаж… Но Ихт уже нагоняет. Артём поднажал и вломился в Дорову каюту, благо дверь его теперь всегда впускала.

— Дор, уйми своего инженера, прошу! — Артём успел затормозить пятками на уважительном двухметровом расстоянии от Дора. — Он собирается кромсать мне руку, я истеку… из меня вся кровь выльется, как из Гера, и мне конец, и мозгу моему конец. Дор, слышишь? Хотите доставить лекарство к тканям — нужен инъектор!

Дор не удостоил землянина даже взглядом и продолжил работу. Но когда к нему в комнату ввалился Ихт со скальпелем, Дор сделал знак обоим идти за ним. В Геровой лаборатории они нашли подходящие инструменты и соорудили нечто похожее на человеческие инъекторы. Артём было заикнулся о стерильности, но Ихт уже цапнул его руку и начал хаотично обкалывать дрянью из колбы, страшно болючей. Артём едва не выл. Дор скроил скептически-удовлетворённую рожу — такая у него изредка, да бывает — и ушёл из лабы.

2.

Через пару суток рука и впрямь практически восстановилась. Недурно, в общем-то, квартировать у илиатов, в очередной раз подумал Артём. Даже спать можно приспособиться по эйрианскому времени. Долгая ночь отдыха сменяет долгий рабочий день, время движется — но движется оно будто по кругу, илиатский быт разнообразием не балует. Работа незаметного исполнителя — что ещё нужно человеку, разочарованному в жизни? Артём привык к илиатам, прикормился. Он то стыдился этого, то свирепо подавлял стыд. Вот к Дору один за другим идут подчинённые, докладывают о находках в лагере, обсуждают эксперименты на корабле, кланяются, уходят. Несколько луковок отправились на спутник изучать тамошние условия — Дор держал связь с экипажами. Никаких тебе полётов к человечьим планетам, никаких набегов. Всё чётко, мирно, залюбуешься… если не думать о людях. А если думать, то надо искать здесь несогласных.

Надо искать — только как? Артём вглядывался в однотипные лица илиатов, которым он приносил шарики или передавал распоряжения от Дора, всматривался в их комнаты, лаборатории. Взять, например, господина Ихта — он позволил Артёму поиграть с изображением телескопа, а потом варварски вылечил ему руку. Благодушный, спокойный, очень вменяемый… для илиата. Но если спросить, не знает ли он Фара — это имя упоминал Дор в подслушанном разговоре, — то он ответит: «Мне не разрешено с тобой беседовать, господин Артём. Говори только о задании». И каждый тебе так ответит. Бросить мятежную затею, остаться илиатским ручным зверьком — вот твоя судьба, землянин. Может, из посыльных ещё повысят. Появится доступ к чему-нибудь… или кому-нибудь. Только не будет ли поздно? И не опухнет ли мозг от этих многообещающих компромиссов настолько, что не увидит пути назад?

Артём зашёл к Дору и встал у свободной стены, как учили. Дор выдавал Нуру инструкции для разведки очередной планетной системы. Принимая у него шарик, Нур ворчал: «Дор, ты мне словами скажи, ты ж помнишь, я твою умную писанину читать не люблю, гляделки закручиваются. Мы в Иохе что говорим, что пишем по порядку». На главном корабле Нур ходит в обычной серой форме, без грима, и волосы у него теперь обычного коричневого цвета, с бело-бирюзовыми ранговыми прядями. Всё обаяние растерял.

К Дору вошёл ещё один илиат… только какого звания? Череп лысый, в сероватую крапинку. Подобное Артём видел впервые. Ага, илиат в плаще, а на нём фиолетовая полоска.

— Этот уже тут? — процедил илиат сквозь зубы, покосившись на Нура. — Дор, что за тело мне сделали? Кто делал? Левая рука постоянно немеет.

«Так это же Гер!» — сообразил Артём. И сказал взволнованно, что очень рад его видеть. Гер не отреагировал. Никакую эмоцию не захотел выдать Артёму.

— Ты не только телом, но и мозгом повредился? — спросил Дор. — Перед тобой два старших командира.

— Ай, — вспомнил Гер, сложил руки на груди и отвесил поклон Дору. — Когда вижу этого… господина начальника разведки, мерзко становится. Как у него дома в трясине.

— А я-то тебе новенькое тело выпросил, — назидательно, но весело сказал Нур. — Ты меня по край жизни должен чтить, отщепенец! Сказать, сколько я предводителя упрашивал? Ха, да нисколько, он мигом согласился.

— Отщепенец?.. — задумчиво произнёс Гер, подошёл к Нуру вплотную и врезал ему кулаком в челюсть.

Нур поймал его руку и вывернул, Гер другой рукой схватил Нура за узел волос. Они сцепились, грохнулись на пол.

Дор потянулся к голенищу сапога и вытащил нож. Взял за клинок, замахнулся от плеча…

— Дор, ты что?! — Артём рванул к нему. Дор выбросил в его сторону свободную руку в отстраняющем жесте — Артём едва не наткнулся на неё. Затормозил, замер на пару секунд, неуверенно шагнул назад.

— У людей такие применяются? — спросил Дор, взвешивая на ладони нож. Красивый, с ажурной металлической рукояткой, на которой орнаментом переплелись тонкие травы. Очень похоже на узор с того разбитого горшка, кошачьего.

— Людей не убивают… Древние применяли, наверное. Думал, у вас более технологичные способы умерщвления, вы ж развитая цивилизация, — печально усмехнулся Артём. — Хотя на здешней планете костёр вон видел…

— На планете и нашли, — Дор снова прицеливался. — Все акты применения технологичного оружия регистрируются.

— Дор, ну постой ты, — Артём подбирался к Дору справа и нерешительно тянул руку к ножу. — Если даже за такую глупость…

Нур с Гером дрались тихо и ожесточённо. Крепко ухватившись друг за друга, они катались по полу, как одурелое двуглавое чудище. Дор неожиданно шагнул вбок, впечатав каблук сапога в Артёмову ступню, и тут же метнул нож. Вспышка, громкий хлопок — это нож вошёл в пол рядом с комом из двух илиатов. Комок разлепился надвое, илиаты кувыркнулись в разные стороны и закрыли головы руками.

— Встать, оба! — скомандовал Дор, механически убрав ногу, будто наступил на неживое. Артём присел от сильной боли, которая добралась наконец по нервным волокнам до мозга и вытеснила ошарашенность.

Нур с Гером медленно поднялись, со злобой поглядывая друг на друга.

— Не думайте, что я это так оставлю.

— И надеяться не смею! — с готовностью выпалил Нур. — Давай я пока землянину покажу, какую мы интересную ерундовину на материке отрыли, — попросил Нур, пятясь к двери и поправляя разваливающийся пучок. — Готов понести наказание сполна. Только чуток погодя. Пойдём, пойдём… — это уже вполголоса и Артёму. Нур показал ему растопыренные пальцы обеих рук, потом энергично повернул ладони к себе. Артём поднялся и похромал к Нуру, пытаясь не нагружать оттоптанную ногу.

— А знаешь, Дор, мне надоело это терпеть.

Голос Гера, твёрдый и отчётливый. Артём с Нуром у двери оглянулись. Белое Герово лицо. Как известь белое. Это ведь Гер проектировал человеческие тела, подумал Артём. Это Гер вживлял в них выражение эмоций.

— Мне надоело это терпеть, — почти шёпотом повторил Гер и продолжил дребезжащим тоном: — Я терпел издёвки в роду Хромого, терпел лишения, когда он меня выгнал… терпел в Академии, жил поначалу в холодном шатре у здания, был за грамотную прислугу для высочайших, — он усмехнулся. — Потом… потом я терпел у тебя в экспедиции, терпел подковырки землянина… теперь тут трясинника этого терпеть, да?

Снаружи кто-то дробно прошагал и уже далеко — наверное, у столовой — заговорил с господином Ихтом. Или сам Ихт прошёл мимо и с кем-то заговорил. За стеной зажурчала жидкость. Или за множеством стен — так Ярь выливала из колбы анисовую воду. Выливала и морщилась, не нравится ей запах аниса. А в комнате Дора стало тихо.

— Тебе мозги от учёности замкнуло? — хмуро сказал Нур. — Ты уже шёл в Академии против Дора, помнишь, чем кончилось?

Тишина вобрала его слова.

— Когда мы получили весть от Хромого, я… я радостно прибежал к тебе, — продолжил Гер, не приближаясь к Дору, но вытягивая в его сторону голову. — И ты ничего не сделал, Дор. Ты не вернулся домой, хотя отлетели мы недалеко. Сказал, ни в коем случае нельзя возвращаться. Только выразил недовольство, раз Хромой передал новость и мне, замаскировав под почту из дома, — Гер ядовито улыбнулся, но губы его подрагивали. — Что же ты меня не уничтожил, как узнал, что он мой родитель? Или решил потягаться с Хромым и сломать меня, приручить, коли он не сумел?

Дор не отвечал. Он даже не повернулся к Геру. Тихо.

— Начнут тут родителей находить… одна беда от этих родителей, — продолжил бессильно ворчать Нур. — Весь род тебя кормит, растит, зачем разбирать, кто родители…

Дор коротко глянул на Нура — тот замолк и махнул рукой. Двумя рывками Гер стянул плащ и швырнул под ноги Дору. Тут Дор резко к нему развернулся и впился взглядом ему в глаза.

— Теперь… теперь ты обязан меня уничтожить, — прошептал Гер, выделив слово «обязан». И снова тихо. Тишина не помещалась внутри, она давила на стены, просачивалась в коридоры. Внешние звуки стирались, затухали, и вот уже нет звуков, и пространства словно нет, есть только два глаза — свирепые, тёмно-зелёные. Дор не прищурился, как обычно, он смотрел, не мигая, не шевелясь. Безупречно прямой, страшный. Артём еле сдерживал нервный смех: если статуе древнего земного полководца из архивных книжек в глазницы вставить два зелёных лазера, оказалось бы весьма похоже. Но какая-то ерунда тут творится, гораздо хуже, чем у Гера в лабе, когда Дор его…

— Иоха давно нет, — заговорил Артём неожиданно для себя. — Ни Ближнего, ни Дальнего. Сколько там до Иля? Пять сотен килопарсек? Значит, по времени Иля прошло полтора миллиона лет, пока вы сюда летели. Ваши сверхумные мозги не соображают, что такое миллион? Наверняка и цивилизации илиатов давно нет. А может, её остатки прозябают в пещерах великолепных эйрианских гор, как человечество полтысячи лет назад. Вы понимаете, что рвётесь убивать друг друга за миражи прошлого?

Гер сжал правую руку в кулак и беззвучно дёрнулся к Артёму, но остался на месте. Заткнись, благодетель, мысленно сказал себе Артём. За-ткнись. Перегрызут они друг друга, будет у них раздрай — тебе же лучше, людям лучше. Вот только противно почему-то, страшно и противно. А Геру как страшно… У Гера уже тряслись колени — было видно даже через мешковатую одежду. Он отводил взгляд, съёживался, потом резко выпрямлялся и снова подставлял зеленющим лазерам широко раскрытые дикие глаза. У Гера они тоже зеленоватые, но светлые. Гер вот-вот не выдержит. Вот-вот. Что тогда? Как же тихо…

— Ай, — сказал Нур, безысходно хлопнув себя по макушке, и подошёл к Дору. Он поднял с пола плащ, протянул Геру:

— Нá свою тряпку, мальчик. Дор, я, как ты, с белой полосой… раз он тебе не подчиняется больше, я беру его в своё командование, я имею право. Можешь теперь с меня спросить за его дела. Да не дёргайся, отщеп… мальчик, не нужно мне твоё подчинение, просто пойдём, успокоишься. Ну?

Дор быстрым тяжёлым шагом двинулся на Гера. Казалось, он врежется в Гера своим жёстким плечом, собьёт с ног — но Дор прошёл от него в паре сантиметров, даже не коснувшись его одеждой. Взял со стола инфошарик, включил схему какого-то агрегата и начал работать. Гер бессильно посмотрел на Нура, прошептал одними губами что-то злобное и вырвал у него плащ. Нур зашаркал к выходу. Гер, шурша плащом по полу, поплёлся следом.

3.

Вот и зачем Дору посыльный? Сеть у них есть, любую информацию, любой приказ можно передать мгновенно. Неужто землянин-посыльный надёжнее? Может, и да, если вы хорошо изучили его поведение. Вот же он, Артём, исправно доставляет все инфошарики адресатам. Не смеет выкинуть или уничтожить хоть один. Нет никого, кто заступится, если он чего натворит. Эх, найти бы Фара. Или хотя бы Гера увидеть. Или Ярь.

Гера после того случая с плащом Артём больше не встречал. Дважды пробовал зайти к Яри в посудомоечную. В первый раз дверь его не впустила, во второй — открылась. Илиатки не было. Порядок внутри, как всегда, этажерки расставлены аккуратно. Металлический щерблёный чан наполнен жидкостью, пахнет кедром, лилиями. И ещё чем-то неуловимым пахнет, неясным и восхитительным.

Артём поискал на стеллажах перчатки — нигде не видно. Взял голыми руками грязную колбу, опустил в чан. Кедром и лилиями запахло сильнее, а незнакомый запах будто ослабел. Артём вымыл колбу, другую. Кожу без перчаток пощипывало. Нет, это не из чана пахнет так чудно. Артём принялся было нюхать всю грязную посуду подряд, выискивая источник, но что-то его встревожило. Слишком привлекательным был новый аромат, слишком манил он, чтобы ощущаться безопасным. Когда с тобой почти не разговаривают, у тебя начинает прорезаться чутьё к обстановке. Чутьё требовало поскорее убраться из комнаты — да и пора было вернуться к работе у Дора.

Шарики, которые Дор передавал подчинённым, Артём, осмелевши, пробовал включать сам. Когда шёл относить инфошарик мимо своей комнаты, он заглядывал к себе, будто бы попить воды. А когда направлялся от Дора в другую сторону, заходил в уборную. Правда, илиатская уборная отличалась серьёзным недостатком приватности — хотя Ихт утверждает, что её специально модифицировали для человеческих тел. Может, ныне вымершие люди с местной планеты упомянули в своей космической передаче, что у них случаются испражнения, но в какой обстановке это происходит, не уточнили. Если, конечно, их туалеты были хоть сколь-нибудь похожи на современные Артёму.

Примерно две трети из Доровых шариков не включались вовсе. Почти все остальные транслировали скучные данные — таблицы условий на планете, численность видов на суше и в океане — и приказы что-нибудь подсчитать, проверить, перепроверить…

Выполнив очередное поручение, Артём заглянул в столовую. Его брусок подкрашивали в зеленоватый цвет, чтобы отличать от молочно-белых илиатских брикетов другой хиральности. Рядом в корытце лежал инфошарик. Тёмный, не светящийся. Артём осторожно взял его и зажал в ладони. Инфошарики, похоже, отслеживаются. Увидел же их Дор через стену башни телескопа в Артёмовом сапоге, потребовал вернуть. Впрочем, какая разница. Дают шарик — бери.

За дверью столовой Артёма догнал незнакомый илиат.

— Не оборачивайся, господин Артём, иди как шёл, — тихо прошелестел илиат. — Не оборачивайся…

Артём замер, встал. Затем спохватился и продолжил размеренно идти по коридору. Чуть медленнее, чем обычно.

— Как только начнёт ночью светлеть, зайди на ближнюю к столовой подъёмную платформу с этим шариком, — шептал илиат. — Платформа увезёт тебя на нужный этаж. Выйди, поверни налево, на развилке — направо, затем снова поворот налево. Там тебя будет ждать Фар, ты видел его рядом с Дором в зале предводителя. Он против вторжения на…

— Фар?! Наконец-то! — Артём не выдержал, обернулся. Илиат был в плаще с накинутым капюшоном, из-под которого виднелись только губы и подбородок. На капюшоне алела ранговая полоска.

— Мне не разрешено с тобой разговаривать, господин Артём, — ровным голосом произнёс илиат, ловко обогнал землянина и скрылся за поворотом коридора.

— Артём! Господин Артём!

Артём обернулся. Инженер Ихт — вот кто звал. Мчится с другого конца коридора. Всё видел, значит… Артём неохотно направился в его сторону — а тот спешил к нему и выглядел скорее доброжелательно, чем опасно. Демонстрировал, что рад господина Артёма обнаружить. Инженер нуждался в сведениях с планеты от господина Дора и просил доставить их в лабораторию.

4.

Сведения с планеты, говорите. Взглянем сейчас, что там у вас за сведения. Небось опять техническая мутота.

Артём зашёл с шариком к себе в комнату. Обернулся на дверь — так, на всякий случай. Вдруг по неизвестной, невероятной причине она не затянулась серо-молочной стеной, и мимопроходящие могут наблюдать, как землянин ковыряется с инфошариком своего господина. Кого-кого? Дожил, Артём Иритин, Дора уже господином именуешь. Да все его так зовут, вот и прицепилось…

Над шариком зажёгся серо-зелёный текст — Артёму даже сперва почудилось, будто катазийский. Письмо линейное, слова идут одной строкой. Артём улыбнулся, вспомнив: на такое написание сильно ругается Нур. «У вас что, места мало, раз вы все слова в одну линию пишете? Глаза закрутятся разбирать, где кончится одно слово и начнётся другое!» Вот же, показываешь ему, пробелы между словами. А он тебе: пробелы — это не знак, это пустое место. Между буквами тоже пробелы, я их что, мерить теперь должен, какие пробелы большие, а какие маленькие?

Вот буква «о» в тексте, много раз буква «о». Хотя кто из разумных не догадается придумать букву «о»? Даже у илиатов есть аналог «о», ромбик. Не любят они скругления. А вот буква «i» — или что это за вертикальная палка с кружком над ней? Вот точки в конце предложений! Уверен, что в конце предложений?.. Стоят они почему-то внизу строки, а не посередине. Разобрать бы хоть фразу, хоть слово какое… Три буквы «о» идут подряд, а перед ними закорючки, снова будто бы напоминающие древние цифры с Идиного плаката.

Так, надо нести шарик инженеру!

Артём заметался по комнате с шариком в руке. Бледным неоновым пунктиром метался за ним светящийся текст. Надо прочесть его, надо… Надо?.. Хочется прочесть, тянет к нему, но время, время… Так, есть «Беседы». Давно лежат открыто на столе, и никто из илиатов слова не сказал. Однако Доров инфошарик может отслеживаться, за тобой могут следить даже в комнате… а могли уже и перестать, вдруг им надоело. Не будут же они безотрывно глазеть, чем ты занимаешься. Пока ты тут думаешь, ты теряешь время…

Артём выключил текст, несмело опустил шарик себе на стол, затем сгрёб «Беседы» ладонью. Подвинул новый шарик точно туда, где лежали «Беседы». Побежал к инженеру.

5.

Как скоро они хватятся, что землянин подменил им шарик? И что тогда будет? За ковыряние с инфошариками наказаний пока не следовало…

Удалось наконец включить перевод. Дымно-сиреневые фразы пристроились рядом с зелёными. Идут линейно, как в языке Иоха. О, да и лексика иохская — в ней больше слов, описывающих эмоции, чем в илиатском стандартном. Молодец переводчик, подумал Артём, использовать иохский намного удобнее. И нет, это не техническая документация, совсем не она…

***

Мемуары. Прародина (Земля), около 28 000 корабельных лет до расселения по Асасее

На орбитальной станции царил деятельный порядок — оживлённый, даже слегка весёлый. Кто-то качался на тренажёре, кто-то проводил эксперименты (хотя таких было заметно меньше, чем мест для экспериментаторов). Часть экипажа собралась обедать и, поглощая яичницу, бодро беседовала о рутинных планах на день. Яичница обычно подаётся на завтрак… ну ладно. При нынешних обстоятельствах это сущая ерунда.

Командир станции нашёл меня, когда значительная её часть уже была мной обследована, — он примчался, запыхавшись, и горячо извинялся, что не смог встретить лично у стыковочного узла нашу марсианскую экспедицию. Я виделась с Симоном раз десять и каждый раз при встрече изумлялась, какой же он низкорослый и худой. Он всегда запоминался мне большим, высоким — потому ли, что был подвижным и энергичным.

Симон каялся так старательно, что у меня не осталось сомнений: это он всё подстроил. Дал самостоятельно осмотреть станцию. Дал убедиться, что в его хозяйстве всё штатно.

— Пойдём, пойдём, — он пригласил меня в модуль, к которому был пристыкован «Арго». Когда мы входили, из небольшого люка, соединяющего станцию с «Арго», выбирался человек в серо-жёлтой форме аргонавтов. Погодите, но ведь нельзя одновременно открывать оба люка одного модуля… Нет, погодите: эксперимент по заселению ещё должен идти!

— Симон, а почему проход в «Арго»…

— Идём, нам туда, — Симон заговорил напряжённее, махнул рукой в сторону «Арго». — Эксперимент завершился раньше срока. Игры кончились, началась настоящая жизнь.

Он легонько, но настойчиво подталкивал меня к люку. Я ухватилась за поручень и резко развернулась.

— Нам не положено туда заходить. Таких распоряжений я не получала. Симон, ты командуешь станцией и можешь отдавать мне приказы в нештатной ситуации, но я не вижу…

— Елена, ты в курсе, что мы с тобой теперь враги? — негромко спросил Симон.

— До нас доходили тревожные новости, — осторожно ответила я. — Но я не получала никаких указаний от Центра, а значит…

— У нас с тобой есть хоть какая-то определённость, — Симон опять меня перебил. — А вот Окто даже не знает, кого ему назначить врагом, — он показал глазами на люк. — Его страна мечется от одной коалиции к другой. Хотя обеим на неё плевать, конечно.

— Симон, тем не менее: никаких указаний я не получала. Это значит, что мы с экипажем отдохнём на станции, — нет, стой, Симон, не перебивай, дослушай. Мы отдохнём на станции, пройдём все необходимые обследования — у вас же сохранно оборудование? И вернёмся домой.

— На твой дом сбросили плазмояд, Елена.

Мне хватило двух секунд, чтобы совладать с собой.

— Куда именно сбросили, никто толком сказать не может. Мы не знаем наверняка. У меня не выходит связаться с дочерью… но у кого сейчас выходит?

— Со мной связался Айвен. С тобой не рискнул, он тебя боится. Или кто-то ему не разрешил. Он торопился, говорил быстро. Инга погибла. Она была дома, там эпицентр.

— Тогда я точно должна попасть домой, — едва слышно ответила я. — Хотя бы на её могилу…

— Могилу? Инга была в эпицентре, Елена, — Симон говорил с обычной громкостью, но из-за того, как он чеканил слова, мне казалось, будто он на меня кричит. Хотелось зажать уши. И закрыть глаза, и отключить все органы чувств… Наверное, что-то меня выдало, и Симон продолжил мягче:

— Пойми, вся эта планета — её могила. Могила человеческого вида. Может, сюда вернутся наши потомки, если мы сами сейчас улетим в безопасное место. Пойдём, Елена, Окто нас ждёт. Надо обдумать, куда теперь.

Механически цепляясь за поручни, я отправилась за Симоном. Лишь спустя много времени я поняла, какая же он талантливая дрянь: сначала выбить почву из-под ног, разбить твой мир вдребезги, а потом дать задачу — сложную, занимающую мозг, не позволяющую думать об одном только горе. И мой ум сразу за неё ухватился, хотя она противоречила всем инструкциям. Меня всегда так учили: в любой тяжёлой ситуации переключаться на конкретные задачи.

Когда на восьмом году пути нервы всё же не выдержали, за обедом я швырнула в Симона жестяной контейнер из-под еды. Он пролетел мимо, ударился о стену. Жестянка катилась по полу с противным звоном, а я кричала, что Симон всё придумал, наврал мне — Инга могла остаться жива. Он клялся, что не придумал. И когда Симон умирал от мотонейронной болезни, пока он мог говорить, я без жалости ещё раз спросила: ты сказал правду? И он ещё раз ответил: да. Чётко, насколько позволяли скованные движения его речевого аппарата.

На столе в кают-компании пристыкованного «Арго» по-турецки восседал Окто в своей обыкновенной пурпурной шапке с радужной кисточкой и гладил мурчащую Барбариску. Её когда-то подарила ему я, котёнком. Окто молча поднял руку в знак приветствия и остался сидеть. Барбариска выгнулась дугой, зашипела. Не узнала меня. Интересно, пробовал ли хоть кто-нибудь сказать Окто, как страшно не идёт эта шапка к его великолепной иссиня-чёрной коже, к его статусу командира первого межзвёздного корабля. Конечно, с Окто и его экипажем корабль лететь не собирался — он должен был отправиться к звёздам с другими астронавтами, а Окто только тестировал его возможности. Но командовать двумя сотнями умных, целеустремлённых и деятельных людей в такой шапке… мать моя, о чём я сейчас думаю.

— Ну что, Окто, — наигранно-весело спросил Симон, хотя скрывать усталость в голосе ему уже не удавалось, — долго твой корабль сможет таскать наши бренные туши по космосу? Век, два?

— Два века ты не проживёшь, — менторским голосом ответил Окто. — А для мёртвых бренных туш у нас предусмотрена переработка. Органика нужна, понимаешь. Хотя если не будем нуждаться в органике, то доставим твой замороженный полуфабрикат в новый мир целеньким. Лететь корабль может хоть сто лет, хоть тысячу… Слушай, я бы и на десять тысяч лет поставил — сделано добротно. Восполнять топливо, конечно, надо, ремонтироваться надо. Да. Путешествовать придётся от одной планетной системы к другой, главное — отыскать ресурсы: воду там, железо, кремний… — Окто ударился в перечисление необходимого.

— Видишь, Елена, — повернулся ко мне Симон. — Раз я убедил даже Окто, значит, дело дрянь. А он был самым дисциплинированным, кого я знал.

— Зато тебя когда-то чуть не выгнали из отряда за нарушение дисциплины, — я усмехнулась. Удивительно, я могу даже усмехаться. И думать о шапочке Окто. И не кидаться с кулаками на Симона, соотечественники которого… В общем, меня хорошо натренировали. Функционирование в норме.

— Да-да, — живо подхватил Симон. — Эту байку уже весь космос перетёр, и каждый, кто рассказывает, украшает новыми деталями. От Петера Кейко, твоего коллеги, недавно узнал, что я, оказывается, выставил в иллюминатор голую задницу, — Симон старательно рассмеялся. Мы с Окто старательно поулыбались. — Ну да я врач, я биолог широкого профиля, здоровье отменное… за меня и упросили, — он приманил Барбариску сушёной колбасой, которую достал из ниши холодильника. А давно он сюда к Окто ходит, подумала я, раз знает, где у того колбаса лежит. Симон поводил колбасой перед кошачьим носом, позволил Барбариске насладиться игрой и победно вырвать у него добычу. И назидательно закончил: — А ведь старый хрыч говорил: нарушил однажды — нарушит и дважды, его пинком под зад из космоса надо. Прав был, зараза.

***

Дальше… год первый полёта… год второй… год восьмидесятый, пишет не Елена, а Инга… наверное, это другая Инга… Авария, но выжили, отремонтировались… Хватит. Моему мозгу на сегодня хватит… Нет, соберись, листай, листай… может, тут есть ещё ценное…

***

<Комментарий дешифровщика: часть органического носителя восстановлению не подлежит, текст утерян.> …к кому ещё обратиться? Нам категорически не хватает знаний. Некому учить нас физике, инженерному делу, строительству — а самостоятельно учиться тяжко. Выискиваем по нерабочим агрегатам запчасти, усилители, микросхемы, но оживить получается максимум пятую часть из них. Таких давно не делают, никому уже ничего не надо. Роемся в старых документах в музее, некоторые будто даже с Корабля, переписанные много раз. Был вообще этот Корабль или нет? Может, нам травят байки.

Вальдик сегодня сказал, что запрограммировать автоматический передатчик он точно сможет. Соображает он лучше меня, хоть и рыжий, лицо всё в крапинку. Он размахнулся запрограммировать тарелку и на приём, для наблюдений за Космосом, он хочет получать сигналы и составлять из них картинки красивых туманностей. Только кому эти наблюдения нужны? Я могу какую хочешь красивую туманность и без наблюдений намалевать. Тумана этого на западе у моря полным-полно.

Тьфу-тьфу, работаем мы вдвоём бодро. Наверно, потому что молодые ещё и пьём много кофе. Никто столько не пьёт. Мать всё нудит: завязывай с этой отравой, до сорока не доживёшь. И банку опять спрятала. Ну вот я с утра кофе не выпил, торопился и не стал искать, и чувствую себя теперь как мой отец. Ему за тридцать уже, лежит, и ничего ему больше в жизни не надо — только помереть спокойно. Хотя пролежит так ещё пару десятков лет, пока не станет лень раскрывать челюсти и поглощать еду, которую ему мать приносит, потом буду я приносить, потом… Мать вон говорит, её дед в сорок лет ещё на поле работал, а в пятьдесят ходил росу собирать, на ногах стоял. И вид у него в пятьдесят был как у отца сейчас в тридцать. Когда-то люди будто аж до восьмидесяти работали, теперь вот на четвёртом десятке помирать ложатся. Проклятые биоинженеры: Великую Мутацию внедрили, а о побочках не подумали.

Био-инженеры. Ещё и слово такое странное. Инженер — это по механизмам. Эти биоинженеры — они вообще были на самом деле? Инженера одного я знал: мой дед, он учился в последнем институте, который закрыли за год до моего рождения. Я, конечно, сам не видел, чему там учили, но вряд ли дед будет врать. И книжки мы с Вальдиком там в развалинах нашли толковые. Зато ни одного биоинженера я в жизни не видал. От Корабля хоть железяки какие-то непонятные остались — им фанатики поклоняются, — а от биоинженеров ничего. Я и в Вечность тайком залез, искал, не нашёл. Задубел только и кашлять не переставал два месяца.

Хотя железяки… мало откуда железяк получится набрать? Сколько проживёт железяка при туманной погоде? Нельзя даже сказать, может человек соорудить такую машину, чтобы летать в Космос, или нет. По воздуху люди точно умели летать, но Вальдик говорит, что воздух в Космосе заканчивается. Как там тогда летать, если нет воздуха? Нужен гениальный мозг.

Зато для того, чтоб натаскать в храм Космоса железяк и им молиться, верить, что они все болезни лечат, гениальный мозг не нужен. Плешивец так пошёл к железякам лечиться, а на другой день помер. Вы думаете, больше к железякам никто не ходил? Ну-ну.

Я вот чего боюсь: мы не затащим тарелку на башню. Точно вдвоём не сумеем. На всех схемах тарелки стоят на башне и крутятся. Это, значит, чтобы сигналы в разные стороны слать. Может, люди с Прародины сооружали тарелки сразу на башне, но этого мы уже не узнаем. Нужны подъёмные машины, а их теперь дефицит, — некому делать. И рабочие нужны, много рабочих рук — но их не хватает даже на огородах, не хватает здоровых молодых людей, чтобы прокормить лежачих. Мы с Вальдиком уезжаем к морю каждый раз дней на двадцать и клепаем тарелку с рассвета до сумерек. Ночуем то в храме, то на воздухе. Туманище там по утрам густой, как молоко, дома такого не видал. Вальдик говорит, из-за холодного течения у берега.

Мы ещё тарелку не поставили, а деды уже требуют передать в Космос мемуары с Корабля. Чтоб они успели увидеть, пока не померли, как мы передаём. Мол, мемуары эти — самое важное, что в Космосе должны о нас узнать. Нынешнюю жизнь тоже хотят передать, но главное — мемуары. А просишь показать на небе Прародину — один в созвездие Рыбака пальцем ткнёт, другой в созвездие Кувшина. Как тут не беситься, как верить, что мы вправду тысячи лет назад прилетели из Космоса? Даже если так, жили мы очень медленно и скучно: расселение по Асасее, восстановление технологий Прародины, пять войн — первая чайная, когда не научились ещё растить кофе. Потом Великая Мутация, благоденствие, ослабление. Это всё, что я помню из уроков, хотя когда я их толком учил… У святой Елены за девяносто дарованных ей лет долгой жизни и то больше событий случилось. А может, деды сами сочинили себе эту святую Елену, которую божественная сила вела на нашу несчастную планету, Корабль сочинили, биоинженеров. Сочинили — и теперь мозги нам полощут. Мы передадим выдуманную историю, и кто-то в Космосе поверит. Я высказал про это Вальдикову дядьке, а он и говорит: если все верят в неправду и время стёрло доказательства, что это неправда, то неправда автоматически становится правдой. Сам богатый, пояс с серебром носит, а такой бред плетёт. Плюнул я и пошёл от него подальше.

Мемуары, мемуары… Я тоже про жизнь пишу — это мемуары? Вчера вон с Вальдиком сдавали волосы для тканей. Как хорошо без этих кручёных пучков теперь. Пока не отрастёшь, будешь ходить уважаемый и лысый. Это важно для мемуаров или неважно? Без понятия, как их правильно писать, если честно. Зато я пишу только то, что сам видел. Но мои мемуары, конечно, передать не разрешат. Разве что в Вечность их засуну. А может, Вальдика подговорю в Космос послать, только он педантичный… или как его там? В общем, делает человек ровно ту работу, какую сказано.

Не знаю, успеем мы с Вальдиком закончить тарелку, пока молодые, или нет. Заводить детей и оставлять им работу мы не собираемся. Во сколько состарились бы наши дети — в двадцать лет, в пятнадцать? Зачем продолжать эту линию гаснущей жизни?

Что ж, на кофе вся надежда. Мать тоже скоро сляжет, как отец, и банки прятать перестанет. В молодости она вывела чёрные розы, их сохранят в храме Космоса, в ледяной Вечности. Если кто умеет летать по Космосу и так же лихо вскрывать двери, как я, он материны розы найдёт. А мы ещё ничего для Вечности не сделали. И не успеем, если у нас кофе отбирать.

***

У илиатов нет слова «кофе». У иохских илиатов, конечно, тоже. Но если прочесть по звучанию, получится именно так: ко-фе. В расшифровке использовано земное слово «кофе» из Артёмовой головы.

Артём спохватился. В комнате заметно потемнело — дело к ночи. Он зажал в кулаке шарик, нагревшийся от работы, и снова побежал к инженеру. Интересно, дверь его впустит? Он вроде как не по заданию… впускает дверь, ага, отлично. В передней комнате лабы никого.

— Господин Ихт, ты здесь? — нарочито бодро начал Артём. — Приветствую ещё раз! Дор перепутал шарики, он велел передать тебе не то, что я принёс, а…

Из-за чёрной, как чёрная дыра, ширмы вышли Ихт с Дором. Дор подошёл к землянину и молча протянул руку ладонью вверх. Артём положил ему на ладонь инфошарик, липкий от пота. Дор привычно засунул шарик себе в карман пояса.

— На сегодня хватит, землянин. Свободен, — обычным своим спокойно-угрюмым тоном сказал Дор. — Иди в каюту и не покидай её без нужды. За тобой придут.

— К… к-когда? — выдавил Артём.

— Скорее всего, тёмным утром, — ответил Дор, уходя вновь за ширму.

— Давай, Артём, давай, — то ли подбадривающе, то ли с сочувствием проговорил инженер, аккуратно подталкивая землянина к выходу.

6.

Тёмное утро — это раннее утро, когда после ночного отдыха у илиатов наступает пора деятельности. Говорят, придут за мной — и что со мной сделают? Я влип, похоже. К Фару просили идти сразу после полуночи. Лишь бы Доровы прислужники не изловили… Фар против вторжения на планеты людей. Конечно, Артём не дослушал краснополосого илиата, обернулся — но сомнений у него не было.

До полуночи оставалось недолго, пара человеческих часов. Артём шагал по комнате из угла в угол, шагал всё быстрее, а время, казалось, шло всё медленнее. Последний час — как сутки, последняя минута — как час. Время стремится к назначенному моменту, как бесконечный математический ряд к своему пределу, стремится и не может его достичь. Вот расскажет Артём всё Фару — и Дору наверняка не жить. Артём вспомнил обгоревшие в костре руки: Дор без суда уничтожил начальника лагеря, который был союзником Фара и, видимо, имел компромат на Дора. А Дор-то, может, не так уж плох, не безнадёжен. Он Артёма с Гером из дымного корабля выволок… ага, а к котлам их кто поволок? Кто Кортинов корабль сгубил? Гера и Нура Дор не уничтожил, когда те затеяли драку… милосердие какое — поубивал не всех подчинённых, а только некоторых. Можно привыкнуть к своим мучителям, можно за месяцы жизни бок о бок отыскать в них положительные черты, но мучителями они от этого быть не перестанут.

В окне прошагало Артёмово отражение. Вернулось, осторожно приблизилось к стеклу. Раньше Артём не смотрелся в окно как в зеркало, он не слишком хотел себя видеть. На миг ему показалось, будто за ним подглядывает илиат. Серая форма, высокие сапоги, неаккуратный пучок из отросших волос. Волосы коричневатые, в тёмном зеркале стекла оливковый цвет не различить. Взгляд презрительно-настороженный. Люди так не глядят, даже в нынешние непростые времена они куда более открыты. А вот похожий взгляд Гера Артём не раз ловил на себе.

Окно. Сейчас за ним толща воды, в него тычутся любопытные морские создания и разочарованно отплывают, обнаружив в воздушном аквариуме огромное двуногое существо. Не добраться до двунога, не полакомиться им — да ещё и отбиваться наверняка стал бы, такой-то большущий. А в полёте… в полёте за окном космос. Пустота. Зачем в илиатском корабле иллюминаторы? И зачем они в людских кораблях? Неужели илиатов, как и людей, тянет глядеть в безвоздушную пропасть не только с электронных экранов? Ощущать, как за твоей космической хибарой, в сантиметрах от твоего тела распростёрлось безучастное ничто. Вы закупорились, говорит оно в своём молчании, вы нырнули в меня — выживайте как умеете. Сохраните себя — ваше дело, а чуть пробьёт мембрану — всё, чем вы дышите, ринется ко мне, сольётся со мной, размажется единичными атомами по причинно-связанной области. Когда случилась последняя авария с человеческими жертвами? Не так давно, век назад. Искин созвал людей в грузовой отсек, разгерметизировал его, и корабль выплюнул в холод и пустоту двадцать пять человек — почти половину экипажа. Тогда и начали ограничивать возможности искинов.

Артём вспомнил версию аварии, которую раньше отметал как бестолковую. Почти в любом обществе есть изгой — Артём знал по себе, по школе. В замкнутом мирке старого корабля, годами ползущего сквозь пространство к соседней системе, мог найтись тот, на ком стали вымещать накопившуюся злобу — с улыбочкой, как принято в постпещерном мире. О нет, изгоя и пальцем не тронули: этика не позволила. И сам он себя ненавидел за жажду отмщения, скрывая её за такой же слащавой миной, сжигая психику неразрешимым парадоксом. Но корабельный искин вдруг развил эмпатию, распознал тайные мысли обиженного и просто решил помочь. Всегда служить помощником человека, искренним, прямолинейным и действенным — вот задача искина.

Когда затухла потребность в бессмысленных человечьих реверансах, когда лоскутьями, как с рептилии, слезла старая кожа — земная мораль, Артём скоро усвоил илиатское кредо. Усвоил же? Усвоил. Найди врага — уничтожь врага. Так действуют илиаты. Враг давно известен. Теперь представилась возможность его убить… уничтожить. Здесь говорят «уничтожить». Враг коварен. Он мог однажды тебе помочь — ради собственных целей. Он может вызывать симпатию, быть в чём-то тебе близок. Он может даже молить о пощаде и убеждать, будто вы на одной стороне, когда вы встретитесь лицом к лицу и он ощутит твоё превосходство. Но помни: ты уже уверился, что он — твой враг, и ничто не должно поколебать твою уверенность. Если не ты его, то он тебя.

Артём провёл по стеклу вибриссами на тыльной стороне пальцев. Безупречно гладкое. Положил ладонь на холодное окно — озноб прокатился волной. Вдруг Артём потерял себя, стоявшего по другую сторону. Свет почти погас, от отражения осталось тёмное пятно. Перед глазами, в глубине морской воды стали прорисовываться картинки покорённого Дальнего Иоха. Грязная паутина висит клочьями, косые хибары едва держатся на сваях, рушатся каменные постройки… Ближние системы Иоха примкнули к Первой и впрямь добровольно, утверждает Нур. Первая обещала им много благ, а успела ли предоставить — Нур точно не знает, его послали в нашу Галактику во славу Первой Территории. А жители дальних систем заартачились: свободу им подавай, самоуправление. Они и от Ближнего Иоха давно независимость объявили, вели дела самостоятельно. Отщепенцы — они и есть отщепенцы.

Клочья паутины, косые хибары, заброшенные дома… Вот как стало в Дальнем Иохе, когда пришла Первая. В Артёмово сознание просачивался едва слышный треск, словно рядом лопались тонкие ниточки шёлка — бредово казалось, будто расщепляются сами нити пространства, струны. И протискивалось что-то ещё: знакомое, настырное.

***

По адресу в Дальнем Иохе, выданному Йором, находился запущенный квартал небольшого городишки. Йор не уточнил дом, я бродил наугад и проклинал себя за эту затею с коробкой. Холодало. Нурово тряпьё не грело, и тело начало отращивать жёсткие стоячие волоски, чтобы сохранить тепло, — тратя на это уйму энергии. Тут же захотелось есть. Кривые улочки без указателей, сточные канавы, и запах — как в трюме, только сильнее, кислее, противнее. На улицах никого, дома всё больше заволочены паутиной, и вот улицы уже не илиатские, а илиршьи. Туннели из серо-бежевой паутины, галереи, лабиринты. Какого размера илирх способен сплести туннель, по которому я иду в полный рост? Вот попадётся гигантский илирх навстречу — не разминуться. Говорят, у наших создателей были только тела. Деликатес для гранд-илирхов.

Впереди дом, стена обвалилась, и раз к дому ведёт паутинный туннель, значит… вот он, внутри. Длинный, полупрозрачный, блестит стеклянно. Плетёт себе шёлковый дом, целый город плетёт, королевство. Ткёт лапкой паутину — налево лапку, направо, легонько прихлопывает слоистое полотно. Ты их встречал когда-нибудь, гранд-илирхов? Передние лапы у них на концах плоские, большие, как если бы я на верхние руки огромные тапки надел, а из подошв тянулись бы тоненькие шёлковые нити. Я замер, так и стоял — никогда раньше не видел, как они ткут. Илирх меня заметил, тоже замер на миг — и рванул задом наперёд вглубь дома, не касаясь земли прядильными лапками. Я попятился, влип спиной в паутину, запутался и давай её раздирать, переть поперёк ходов. Стой. Стой. Стой, говорю!

Не сразу я осознал, что последние слова повторяются у меня в мыслях. Чужие мысли в моей голове. Настойчивые. Я подчинился.

— Пришёл, значит. Я удивлён, что сейчас. Они уже там?

— Кто — они? Где? Кручусь как слепой в паутине, с собой разговариваю…

— Так иди назад, илиршонок тебя не тронет. Не туда, левее. Так.

За дырявой стеной показалось движение. Выбралось хромое существо, в котором я не сразу признал илиата. Порванная одежда под стать моему тряпью, худющее тело без единого волоска — и как он на такой холодрыге не окочурился? Ростом он был в три четверти моего, а когда поклонился, на спине вылез горб.

— Прости, господин, что не можем тут принять тебя, как подобает, — сказал Хромой с лёгкой издёвкой. — Дома развалились, илирхи вон завелись. Но раз ты пришёл, почести тебе не нужны. Раз пришёл — ты читал письмо Йора…

— Подожди. Какое письмо? Йор был моим командиром, он просил передать домой одну вещь.

— Вещь?.. Я в удивлении. Покажешь?

Я достал коробочку. Сквозь тонкую паутинную крышу пробивались раздробленные лучики солнца, и коробка искрилась зеленоватым. Каким-то насмешливо-зеленоватым.

— Открой, что ли.

Внутри была свёрнутая в трубочку полоса дорогой ткани в крупную шестиугольную ячейку. Из-за отверстий написанное на материи удавалось разобрать с трудом.

«Ты либо сдашь коробку Верховному — а значит, не увидишь эту записку — либо откроешь сам. Шарик у тебя найдут, пишу на обмотке. Не верю, что в точности исполнишь мою волю и помчишься доставлять непонятную штуковину в странное место; для этого есть курьерские суда, а избытком почтения ко мне ты не отличался. Ты умён и любопытен, наверняка откроешь».

Умён и любопытен… когда ты хотел меня похвалить, ты так и говорил, Йор. Но вот не догадался я, не догадался… Я привык выполнять твои приказы.

«Мне известно об Эксперименте и о твоём положении в правящем роду — одно время у меня за особые заслуги был доступ к базам родства, я помогал клепать новых илиатов на Второй. Как бы верно ты ни служил высочайшим, для них ты всегда будешь только резервуаром полезных мутаций — а то и вредных. Тебя мало что заботит, кроме службы, и зря. Ты знаешь, как теперь живут в дальних системах Иоха? Знаешь, сколько ферм и пылесборников наплодила здесь Главная? Знаешь, что питает такие махины как «Айгойя»? Скажешь, энергия — а я тебе скажу, что жизни и тела тех, кто эту энергию добывает. Прорываются наверх только умные и послушные, обязательно послушные… помнишь мой дом? Я сумел туда вытащить немногих — талантливых, прозорливых, но не оценённых Первой Территорией, насильно отправленных на чёрные работы за малейшие нарушения её безумного косного законодательства», — дальше было зачёркнуто, но разобрать можно: «Вытащить-то я их вытащил, только без помощи, без укрытия им придёт конец».

Дома у Йора я бывал лишь однажды — Йор дозволил мне посетить его пожилого знакомца с дружественной Третьей Территории, большого эрудита. Когда подлетел к дому, удивился — богатый он, огромный. Мой гораздо скромнее, пусть я и высочайший: какое выдали жильё от рода, в том и находился в перерывах между экспедициями. А Йор… ну, хочет он громадные хоромы, заработок позволяет их содержать, так пусть содержит. Возвысившись, простолюдины нередко шиковали. Четыре этажа у Йорова дома, на каждом не меньше шестнадцати помещений, и там, где двери открыты, в комнатах жильцы — по одному, по двое, по трое даже. В темноватой каморке, увешанной шторами из редкой голубой паутины, стоит худенький илиат в форме космофлота без ранговых полос и записывает на инфошарик математические выражения. Я заинтересовался, остановился у входа. Так, это знакомое, из теории сверхсветовых прыжков… а вон то что такое? В Академии не изучали… Окликнул худощавого — он мельком взглянул на меня, не прервав упражнений. Я медленно прошагал в комнату, приблизился к илиату. Не заметить моих бело-фиолетовых полосок он не мог, обязан был поклониться — но продолжал сосредоточенно пялиться на формулы. Наверное, недовоспитанный юнец какой-нибудь из Йорова рода: не уважает подчинённых аркофта, даже старших начальников… а Йор точно аркофт, глава рода?

Я щелчком выбил шарик из руки илиата — он посмотрел на меня с сухой ненавистью и занёс два тощих кулачка для удара. «Я из высочайших», — вполголоса сказал я. Тут в комнату ворвался Йор и бесцеремонно выволок меня за плечо наружу. Прикасаться к высочайшим он права не имел, поэтому в коридоре сразу отпустил меня и согнулся в низком поклоне. Наглец же вместо извинений просто запер дверь. Я хмуро спросил Йора: «Кто он такой? Кто все эти илиаты?» — не добавив даже «господин командир». Йор тогда ответил, что это слуги. И что он жестоко накажет строптивца, руки ему вырвет. Я был не против. А когда, насытившись беседой с приятелем Йора, я направлялся к выходу, из каморки нахального илиата услышал грохот — будто швыряемой мебели — и Йоровы крики: «Нет, не он — это ты недоумок! Ты! Кто провалил испытания в Академию из-за своего гонора? Он, что ли?! Таланты твои взять и в грязи растоптать!..» — и потом спокойнее: «Никто тебя лизать им хвосты не заставлял. Спину пригнуть — для тебя проблема? Сейчас не время, понимаешь, не время… пока не время», — Йор, судя по голосу, шёл к двери, и я поспешно оттуда убрался.

Это «пока не время» меня ещё тогда насторожило, но быстро забылось. Вот, вспомнилось. На краю Йоровой обмотки в одну линию, без иерархии слововложения было приписано: «Поезжай на мою родину, тебя встретят. При копировании структуры мозга у долго пожившего илиата можно случайно зацепить его воспоминания — ты помнишь, как жил твой родитель на Восьмой?»

Я бросил записку на землю. Прозрачные крупные амёбы — я с изумлением обнаружил, что земля ими тут кишит, — немедленно наползли на лоскут и начали его переваривать. Признаться, подобного послания я от Йора не ожидал. Да, прорываются наверх умные. Да, лояльные — оголтелых мятежников по всей Первой и так хватает. А чего он хотел, Йор? Чтобы высочайшие ублажали таких, как его тощий протеже, как Хромой?

7.

Стараясь избавиться от наваждений, Артём замотал головой из стороны в сторону — до тошноты, до покалывания в висках. В этот раз на синий текст наложились визуальные образы. Они выступали на первый план, затмевая повествование, а не дополняя его. У слов и видений разные источники, догадался Артём. Всё это было в Геровой голове и передалось землянину, когда Гер читал его память. Текст, значит, от Лара… вот только Лар не слишком похож на лояльного Первой Территории… впрочем, его понизили до рабочего, что могло поубавить лояльности. А образы — впечатления самого Гера? От прямых разговоров с ним, Артёмом, Гер всегда ускользает, но и к Дору он не питает симпатий. Надо будет попросить за него Фара… если Гер ещё цел. Свет начинает ярчать. Пора.

На цыпочках Артём выбрался в коридор. Снаружи пусто, как всегда в это время. Придётся пройти мимо комнаты Дора. Сейчас как выскочит… Чем он занят? Он не выглядит как чело… илиат, способный предаваться праздности. Рисует какую-нибудь умопомрачительно сложную схему… или придумывает, как казнить землянина. Хотя что там думать, это должно быть очень легко, когда у казнимого есть только тело и нет в башке матрицы с мемристорами [17]. Так, Дорову каюту миновали. Платформа. Едем вверх… остановилась, выше допустимого этажа не везёт. Но и выход не открывается. Красный обманул? Артём замурован в лифте? Та-ак, поехали, уф… Остановились снова. Стена тает, растворяется, есть проход!

Теперь налево. Шаг, другой, третий… Артём не выдержал, припустил бегом. Ноги пружинили и стучали по полу, словно по барабанной мембране. Шарик склизко нагрелся в руке. Не это ли дорога к залу предводителя? Направо, потом снова налево… внимательней! Чуть не проскочил ответвление. Скоро уже, скоро…

Молниеносно из бокового прохода выпрыгнула фигура в бесполосом плаще с накинутым капюшоном и бросилась на Артёма. Он успел отскочить в сторону, но следующим прыжком злодей настиг его, обхватил сзади за туловище и поднёс к горлу нож. Знакомый, узорчатый.

«Найди врага — уничтожь врага. Так действуют илиаты».

— Дрянь… — прохрипел Артём. — Опередил, значит. — Он рванулся вниз изо всех сил, пытаясь высвободиться, и сумел это сделать. Но Дор толкнул его, опрокинул навзничь и впился острым локтем под рёбра, а коленом прижал Артёмовы ноги.

Капюшон с головы илиата свалился, и Артём увидел: это не Дор, а Гер. Волосы чуть отросли, вьются. Гер занёс кулак с ножом над животом землянина.

— Гер, стой! — не своим голосом крикнул Артём. — Стой!.. Ты же пошёл против… против Дора! — он захлёбывался словами. — Дор хочет моих… людей… мою цивилизацию… поработить, уничтожить! Гер, ты чувствуешь мои эмоции… ты разве не видишь мою боль, моё горе?! Ты забыл, что стало с Дальним Иохом?

«Он может вызывать симпатию, быть в чём-то тебе близок».

— Ты сам себя приговорил, землянин, — отчётливо злобно сказал Гер. — Господин Дор старался тебя уберечь.

— Гер! Подожди!.. Ты пытался прозреть… что он с тобой сделал, чем вновь затмил твой разум, чего наобещал? Прошу, отпусти меня! Мы можем вместе улететь к людям, вместе мы сообразим, как вырваться! Тот, кому ты служишь… ты не знаешь…

«Он может даже молить о пощаде и убеждать, будто вы на одной стороне, когда вы встретитесь лицом к лицу и он ощутит твоё превосходство».

— Я знаю, кому я служу, — перебил Гер Артёма. — И чему я служу. Знаю.

«Но помни: ты уже уверился, что он — твой враг, и ничто не должно поколебать твою уверенность. Если не ты его, то он тебя».

Артём обмяк и зажмурился. Гер выругался — шёпотом, грязно, по-иохски, — схватил Артёма за шиворот и бегом потащил по коридору.

8.

Гер заволок его в комнату и отшвырнул к стене. Артём стукнулся о деревянную панель. Дерево у илиатов? Дерево?

Потирая ушибленный локоть, Артём осмотрелся. Темновато, тусклый жёлтый свет идёт от единственного потолочного светильника. Пламя в нём колышется, тени подрагивают. Стены и впрямь из дерева, из небольших кривоватых брусков с ярким древесным узором, подогнанных друг к другу, как в нерегулярной мозаике. Вдоль одной стены идут полки с букетами местных колючек и чёрными розами в прозрачных капсулах, у другой приютился мягкий драный диван из такой же серой ткани, как илиатские рубахи. По углам плетёные кресла с изогнутыми ручками, будто вырезанными из цельных стволов тонкого криволесья, низкий круглый столик посреди комнаты — тоже деревянный, мозаичный. На нём высоченный глиняный кувшин с белыми цветами, венчики размером в ладонь… древние лилии? Рядом приткнулась чашка с отбитым краем — Артём узнал её, видел в каюте Дора. Пахнет в комнате ветошью, старой мебелью, высушенной травой, цветами. Почти как у деда в загородном доме. Лицом к окну стоит илиат без плаща, его силуэт едва обозначен в полумраке. Оконный проём обычный, узко-овальный.

Гер стянул с головы капюшон, изобразил растерянно-негодующее лицо — как в столовой, когда выговаривал Лару, — и коротко поклонился фигуре у окна.

— Как я устал за последние дни… Любая оплошность может стоить жизни, — произнёс тот илиат, не оборачиваясь, но Артём по голосу узнал Дора. — Что ты вытворяешь? Зачем ты его сюда привёл?

— Я тебя не обрадую: не покидая твоего хозяйства, он как-то умудрился раздобыть пропуск, — Гер протянул Дору инфошарик. — Я еле успел перехватить его у зала.

— Перехватил — хорошо. Привёл зачем? — Дор подошёл, забрал шарик, затем достал из кармана в поясе другой и соединил их гранями. Говорил Дор надрывно, просительно даже — будто немощный старик, которому не хватает внимания родственников и который постоянно его клянчит. Артём смутился, стало неловко перед Дором и за него. Конфузится на этот раз Дор, а неловко опять Артёму, да что ж такое…

— Тебе надо — ты уничтожай, — устало огрызнулся Гер и протянул Дору нож. Тот не взял.

— А тебе что надо? Волочь его сюда вместе с инфошариком через весь корабль и привлекать внимание? — голос Дора зазвучал твёрже и привычнее. Гер отвернулся и сказал со вздохом:

— У него только тело… А у меня был только нож. Виноват, пропуск я не сообразил уничтожить, хотя был обязан. Я даже не задумался…

— Достаточно. Шарик они не отслеживали, иначе я бы его тоже видел, — сказал Дор и убрал инфошарики на полку с сухими букетами. — Куда ты шёл? — это уже Артёму. Артём не ответил. Только встал на ноги и выпрямился.

— Ко второму помощнику предводителя, куда ещё… — пробурчал Гер.

— К Фару шёл? Так, землянин? Говори лучше сам, не заставляй копаться в твоих мозгах.

Артём слабо кивнул.

— Там тебя ждала смерть. Фар тоже научился читать память, только органический мозг при этом превращается в кашу.

— С чего бы мне верить? — спросил Артём.

— Садись, — вместо ответа сказал Дор.

Артём сел. Кресло приятно заскрипело. Так, именно так скрипели кресла из дерева на Старой Земле. Пластиковые на Дальней скрипели на октаву выше. Кончиками пальцев Артём погладил дерево. Более плотное, чем земное, обработано грубовато.

Протаяла дверь в деревянной стене (как нелепо это выглядит!), вошёл илиат с бело-золотистыми полосками. Артём вспомнил: его корабль в дыму, они с Дором бегут к луковке, а там их ждёт этот — Орн его зовут. У него ещё илирхи в кораблях… букашки, которые плетут вездесущую паутину в Иле. Орн пристально посмотрел на землянина, затем на Дора — вопросительно.

— Орн, начальник эскадры планетолётов, — Дор мотнул головой в сторону бело-золотого илиата. Обратился к нему: — Землянин по скудоумию собрался якшаться с Фаром, который едва не молится на предводителя. А этот, — он мотнул головой в сторону Гера, — приволок землянина сюда вместо того, чтобы уничтожить. Как поступим?

— Тебе решать, — флегматично ответил Орн, — можно и уничтожить. Когда назначено выступление к его планете, послезавтра? Время поджимает.

Артём рванулся с кресла туда, где должна протаивать дверь, и приложился об стену плашмя всем телом. О дерево, с характерным стуком. Долбанул в дерево кулаком, ещё, ещё… Медленно развернулся к илиатам, прислонился спиной к стене, опустил голову.

— Какой там тебе доступен способ добычи информации? — спросил Дор, глядя поверх макушки Артёма. — Красть инфошарики?

Артём потёр глаза кулаками, до боли. Не поднимал век, пока не исчез мельтешащий узор из желтоватых пятен и нитей. Отлепился от стены, мрачно вернулся в кресло. Дор приподнял кувшин с лилиями, достал из-под него инфошарик, подозвал жестом Гера и передал шарик ему:

— Включай.

Гер усмехнулся, положил шарик на ладонь. Над ней вспыхнуло изображение. Чудовищные помехи, за разноцветной метелью трудно разобрать хоть что-нибудь. «Дайте связь с „Криносом“. „Кринос“ — Эйра. Сеанс номер… Йор, да наладь ты передатчик! На кой твои его расколотили?» — пробивался сквозь треск далёкий голос. Акцент вроде знакомый… Артём тихонько проговорил: «„Кринос“ — Эйра, сеанс номер…» — но произношение давалось тяжело. Когда он повторял за учебником, нужно было сильно скручивать язык… попробуем: «„Кринос“ — Эйра»… Вот, так гораздо лучше!

Обозначились очертания существа — не то звероподобного, не то насекомоподобного, шестилапого, бескрылого. Оно косо стояло на двух задних ножках и было небрежно обёрнуто грязно-бежевой тканью. Шлейф своего одеяния существо держало в средней лапке и им же утиралось, производя речевым аппаратом звуки вроде «ах-гы-фыр-р-р». Артём подумал, что оно очень плохо питается, недоедает: на груди, где тряпьё едва прикрывало тело, прослеживались глубокие впадины, будто кожа синевато-горчичного цвета натянута на плетёный скелет-бочонок. На спине сквозь дыру в одежде просвечивал нарост, горб с чернеющим поперечным разрезом, а ткань рядом была заляпана чернильного цвета пятнами. Толстый хвост, исчёрканный такими же чернильными полосками, лежал на тёмном полу — или это земля? — и подрагивал. Голова треугольная, лицо жёлтое, с индиговыми овалами вокруг лупатых глаз… точь-в-точь как грим у Нура!

— Удивлены, господа? — ехидно спросило изображение. Голос теперь был слышен хорошо. — Ожидали увидеть тут Верховного и принять наставления по захвату мировых просторов? Подивитесь ещё чуток, подивитесь, сейчас, господа мои, всё расскажу… Всё расскажу… А теперь слушайте: страной тут командую я, Гур из рода Айон. Немедленно возвращайтесь на Эйру. Немедленно. Сдадитесь без боя — гарантирую жизнь. Всем, кроме вашего главного поганца из правящего рода… бывшего правящего рода. Его вы можете раздербанить сами, — Гур вдруг согнулся пополам, а верхней рукой потянулся назад, к горбу. — Спину хватануло, илирх её раздери… Покромсали мне скелетушку приблудники высочайших, аха-гы-хы!

9.

— Вскоре после нашего вылета вот этот деятель из Дальнего Иоха с толпой своих фанатиков захватил власть на Эйре, — сказал Дор, — в столице Первой Территории. Продержался он там недолго, но позже закрепился в системах Иоха. А на Эйре… на Эйре стало править собрание знатных родов, только уже без Иримь. Бывших высочайших преследовали и истребляли, даже в чужих системах. Это последнее, что мы знаем о доме. Всех, кто слышал приказ Гура, предводитель уничтожил. Кроме нас с Орном и Фаром.

— Просчитался, — добавил Орн.

— Почему же просчитался? — спросил Артём.

— Потому что завтра предводителя у экспедиции не станет, — сказал Дор. — Тянуть с этим дальше… проблематично, — он глянул на Гера. — Экспедиция — попросту ссылка для всех нас. Ей отдали новый экспериментальный корабль с вычурной геометрией, абсолютно негодный в военном деле. Негодный, чтобы захватить планету даже с малейшей способностью к сопротивлению. Оснащение отвратительное. А Нуров корабль уже рухлядь. Предводитель и небольшая группа его сторонников — те немногие, кто за столетний путь этого не осознал. Кто всё ещё думает покорить вашу галактику во славу Первой Территории.

— Так за что вас сослали? — недоумённо спросил Артём.

— Меня — за связь с Хромым… с Гуром, — ответил Дор. — Я видел Хромого лишь однажды, он поделился инструкциями по чтению мыслей. Помощь ему в мои планы тогда не входила. Но Ирн, бывший Верховный, перестраховался.

— «Я помню Ирна, бывшего Верховного, стоящего на месте председателя Конгресса. Как он удивился, что я жив, когда мой корабль взорван. Как обещал… грозил моему экипажу позорной смертью, раз мы не погибли геройской. Как пытался впечатлить меня тем, что я результат Эксперимента. А когда я понял, что плохи мои дела, он сказал: полетишь в Инейль», — процитировал с ошибками Артём. Забывается Геров текст, забывается… Илиаты с подозрением уставились на землянина.

— Не только с краденых инфошариков я получал информацию, — сказал Артём. — Когда вы меня схватили, Гер вывалил мне в разум историю о путешествии инкогнито в Дальний Иох. Значит, это твой рассказ, Дор. Не Гера, не Лара… И образы ещё были из Иоха… это твои собственные, Гер?

Сконфуженный Гер хлопнул себя по макушке и хотел было схватиться за пучок, который ещё не отрос, но только цапнул свои короткие волосы. Илиаты стали при Артёме обсуждать, где они подстерегут Фара, где — предводителя. Гер, узнав, что в его лабе теперь орудует Ихт, начал выспрашивать у Артёма, как так получилось, и ревниво поглядывать на Дора. Дор велел это отставить и обсудить позже: нечего было работать небрежно и плащом под ноги кидаться. Теперь твой начальник — Нур, он тебе выдаёт задания. И не пытайся, Гер, предъявлять претензии телепатически: прекрасно знаешь, что мыслепередачи энергозатратны, а перехватить посланную мысль гораздо легче, чем подслушать речь. Нет ничего приятного в том, как тебе в голову втискивают чужое мнение. Гер скорчил рожу, но покорился.

Илиаты не могли согласиться, первым убить Фара или сначала уничтожить предводителя, и будто бы обсуждали это на равных: Дор, Орн и Гер. Артём слушал деловые, азартные даже дебаты и думал: проскочи я к Фару — может, сейчас точно так же обговаривал бы устранение Дора. Но я не там, а здесь, и здесь готовится убийство соратников предводителя. Чем отличаются эти две версии будущего? Последствиями для людей? И которому, Дору или Фару, я должен верить, когда оба утверждают, будто они против вторжения? Как успею понять, кто из них не лжёт? Дор продемонстрировал кусок речи Хромого — но что это по большому счёту доказывает? Вот сижу я — и спокойненько, без агрессии, безо всякой злости обсуждаю план убийства. Массового убийства: сторонников предводителя около сорока. С Дором я хотя бы знаком, а о Фаре ничего не знаю. Кроме того, что атлетически сложён. О предводителе — тоже. «Ты часто видел предводителя? — спросил Орн. — Вот и экипаж его почти не видит, им безразлично, кто там предводитель». Но целых сорок человек… илиатов. Двадцать пять человек выкинули в космос из земного корабля. Может быть, тоже с самыми благими намерениями…

— А предводителя за что сослали, раз он ярый приверженец высочайших? — решился уточнить Артём.

— За это и сослали, — быстро ответил Орн. — За скудоумие. Дор, прошу извинения, — он кивнул в сторону Дора, — но такого бездумного следования идеям я больше нигде не встречал.

Дор будто бы помрачнел. Взял чашку с отбитым краем, покрутил в руках, вернул на место.

— Землянин, напоить тебя чаем? — вдруг предложил Дор. — На здешней планете его пили, давно. Потом утратили, когда научились из местных зёрен варить бодрящий напиток, близкий к вашему кофе. Мы с Гером долго бились и сумели-таки синтезировать семена, вырастили пару кустиков чая. Сделать человеческий чай труднее, чем адаптировать человечье тело для илиата.

— Семена? Наш чай в таблетках! — удивился Артём.

— Семена. Ярь!

Ярь вошла сразу, словно ждала за дверью. Ярь была в длинном прямом сером платье, несла она деревянный поднос с высокими глиняными чашками. Над чашками таял пар. Илиатка поставила чай для Артёма на столик, поднесла чашки с горячей водой Дору и Орну. Пыталась всучить кипяток Геру, но тот укладывал какие-то вещи в мешок и отнекивался — надо, мол, собираться. Артём взял обжигающую чашку рукавами, зажмурился, вдохнул пар… и вздрогнул, резко открыл глаза. Слишком похоже на правду. Опустишь веки — и словно ты на Земле, словно не бежал никуда, не маялся. Дор, отвези меня домой, отвези, я назову тебя самым добрым существом на свете, что бы ты ни творил…

— Ярь. Тебе пора, — сказал Дор.

Ярь распустила пучок. Длинные густые волосы по колено. Платье тяжёлой ткани, тяжёлые илиатские сапоги. Юные упругие мышцы лица, кожа в сетке морщин. Артём пытался понять, привлекает его такая женщина или скорее отталкивает. Влиятельная человеческая женщина по соображению Гера.

— Идиотскую какую-то игру вы затеяли, господа, — спокойным голосом сказала Ярь. Она тоже говорила со всеми на равных, не теряясь, как прежде. — Неужели его раса вправду так развлекается? — она мотнула головой в сторону Артёма. Характерный илиатский жест… нет, не илиатский. Характерный Доров жест.

Ярь добавила:

— Мне придётся действовать в одиночку. Вы бы не бросали меня надолго… Господин Дор, может, дашь кинжал?

Дор протянул руку ладонью вверх в сторону Гера, который продолжал набивать мешок. Гер вытащил кинжал из-за голенища и отдал. Дор спрятал его в своём сапоге.

— Нож не дам. Туда опасно. Ты помыла посуду предводителя с моим порошком?

— Да, господин Дор. Всё сделала. Ухожу.

Ярь неслышно выскользнула в протаявшую узкую дверь, будто бы даже замедленно в сравнении с её обычной стремительностью. Артёму было томно, дремотно. Ярь… её имя красовалось на шарфе у Дора.

— Шарф вышивала она, — подтвердил Дор. — Я решил забрать её в экспедицию. У нас один главный родитель.

Гер, подняв было мешок на плечо, потерял равновесие, плюхнул свой скарб на пол и в смятении воззрился на Дора. А Орн спокойно заметил:

— Эксперимент, значит.

— Эксперимент, — подтвердил Дор, — неразумно расходовать свежедобытые на Восьмой Территории мозги для одного только высочайшего.

Чай не бодрил, всё сильнее Артёма клонило в сон. Обычно в это время он спит, конечно… Дор назвал напиток чаем, но его терпкий вкус отличается от привычного. Хотя какой там у родного чая вкус?.. Сколько Артём его не пил? Год, больше? Спать… не тянуло даже уточнить у илиатов, что там за Эксперимент, хоть и любопытно. «Ты будешь только резервуаром полезных мутаций — а то и вредных»… Заглянул Нур, беззлобно прикрикнул на Гера, чтобы тот шевелился быстрее. Гер попросил Дора заметить, как он вежлив с нынешним начальником, и, кланяясь, выдал подобострастную речь: он, недостойный даже кончика хвоста своего нового господина, нижайше извиняется за неоправданное промедление и просит наказать его с подобающей жестокостью. «Мне сразу пойти сдаться предводителю? — спросил Дор. — С такими соратниками это лучшее, что можно сделать». Гер бросил дурачиться и заверил Дора, что в самом деле научился терпеть, а изредка и уважать Нура. Нур беззвучно ржал позади и показывал какие-то жесты у Гера над головой. Хотелось досмотреть, чем закончится сценка, но спать хотелось сильнее. Не спи. Не спи… говори. Может, ещё удастся как-то помирить Дора с предводителем. Нура с Гером же удалось. Едва ворочая языком, Артём произнёс:

— Дор… а Дор? Комната… тут всё слишком по-человечески. И запахи… Дерево… это из местного криволесья?

— Всё здешнее реконструировали из наших материалов по изображениям и описаниям с планеты, — ответил Дор. — Серые каюты непохожи на жилища. Мои… мы устали. Под видом реконструкции мы создали себе дом, пусть и не илиатский. Илиатский, даже приспособленный под нынешние тела, вызвал бы подозрение — на боевом корабле не положено. А так… Встать хочешь? Не получится.

«Получится», — подумал Артём, привстал и повалился обратно.

***

Йор меня в записке спрашивал: «Ты помнишь, как жил твой родитель на Восьмой?» А я и не знал, что мой главный родитель со стороны, думал, все они высочайшие. Об Эксперименте слыхал, но никто из продуктов Эксперимента не ведал своего происхождения. Ходили слухи, будто созданных в Эксперименте никогда не допускают до высоких командных должностей. Я же командовал целой «Айгойей» — видимо, решили поэкспериментировать и дальше… Наяву в своей памяти я ничего не находил о Восьмой Территории. Но в юности, когда илиаты спят дважды в год, почти каждый раз видел один и тот же кошмар. Это были воспоминания моего родителя — я тогда не догадывался. На Восьмой все знают своих детей, там живут малыми группами из ближайших родственников, а не родами. Богатым даже позволено самим создавать мозг отпрысков, не ждать его от государства: они лишь делают запрос на дополнительные мозговые структуры одного-двух илиатов и много за это платят. Вот только мой родитель был не из богатых.

В кошмарах снилось, будто я — это он, и мой единственный ребёнок при смерти. Детей бедняков не лечат, тело новое не дают, если мозг не справляется даже с болезнями молодого организма. Во втором ребёнке мне отказали. Из окружной больницы я украл коробку с лекарствами. Три дня караулил и сумел-таки подстеречь, когда усталый врач уснёт, а стражник отойдёт звать другого доктора. Украл, бегу, общественная охрана мчится по пятам. Мелькают дымящие костры в честь очередной победы над Девятой. Вдали, за смоляными дымными столбами вьётся тонкая лента серебристого пара. Это Ойха, вулкан, и я помню, что его далёкая светлая ленточка многократно мощнее любого костра. Бежать больно, дышать больно, стража уже близко. Я и сам, наверное, заразился от ребёнка. Кидаю коробку в костёр, сам сигаю в костёр, в горячий дым. Лекарства вспыхиват малиновым, салатным, фиолетовым, жгут горло запахами. Охранники пиками выковыривают меня из огня. Просыпаюсь.

Иногда ещё снилось, как возвращаюсь из тюрьмы домой, ослабший, голодный, а дома нет. Дома нет, родных нет, поселения нет — пепелище. Дом был здесь. Или вон там, дальше… не знаю. Одни каменные столбы торчат. Иду непонятно куда, волочусь по золе, а зола мягкая-мягкая, ноги до колен обнимает. Ойха спокойно курится, будто всегда так и было, но почему-то я её слепо и горячо ненавижу…

После каждого сна меня вызывал Ирн, Верховный. Догадывался, старый хитрюга, что из снов можно выудить сведения о Восьмой. Я на ходу придумывал враньё. Верховный не верил и мог держать меня сутками без еды и питья, но я не признавался, я ни за что не рассказал бы ему свои кошмары — не желал, чтобы в яви они имели ко мне хоть какое-то отношение. Нельзя обвинить тебя в том, что тебе снится. Впрочем, я отвлёкся от встречи с Хромым.

— Дела оборванцев из Дальнего Иоха тебя, значит, не интересуют, — сказал Хромой. — А знаешь, господин, что низшим собираются давать упрощённые тела? Наверняка слыхал, да что тебе до того… Коли потерял жизнь на ферме — сам тут виноват, получай тело робота. Привыкнет народ — будут сразу давать упрощённые. Сознание полноценное, илиатское, а тело примитивное. Дёшево. Можно и говорилку зашить, чтоб не возражало. Так, высочайший?

Что-то едкое, нахальное пыталось втиснуться в мой разум. Куда?! У меня там, между прочим, секретные военные инструкции и материалы совещаний у Верховного. Давно известно, что мысли можно передавать намеренно, но в тот раз я ничего не передавал и чувствовал, будто в моём мозгу роются, ищут, как в ворохе тряпья.

— Не смей, оборванец, — сказал я, тряхнув головой. — Не пробуй даже. Уничтожу.

— Не утруждайся, господин, — язвительно отозвался Хромой. — У меня и не такое имеется. Когда ваши пришли, я вон быстренько дитя себе сделал, успел не через высочайших. Потом выгнал его помирать за неповиновение, так он не помер и тайно в Академии у тебя под боком учится, род свой скрывает, гыхы-хы. А мы тут скоро помрём, с мозгами. У нас тут на орбите пылесборник галактического значения. Живёшь, гадаешь — то ли выцедят антивещество, успеют, а то ли рванёт. Это ты ещё ферм не видел…

«Жалости моей хочешь?» — успел я подумать. Сказать не успел.

— А ты поразмысли-ка на досуге, родись ты не у высочайших — где бы ты был? Хоть свободный, хоть каторжник… Йор — умница, он выбился, а ты не выдающийся, ты тут обычный. Дитя нищего воришки с Восьмой Территории. Ходил побирался бы, еду в унорховых стойлах крал.

Машинально я сделал два шага вперёд, встал с ним лицом к лицу — если не считать разницу в росте. Хотел ударить, распороть ему морду, но хватал себя за руки. Как он посмел, как удалось ему выдернуть у меня из памяти сокровенный кошмар, который я уберёг даже от Верховного?.. Исчез бы этот Хромой вместе со зловонным городом, загремел бы сюда с орбиты контейнер антиматерии прямо сейчас…

Хромой с ухмылкой рылся в карманах. Мой мозг, которому запретили нападать, услужливо подменил интерпретацию: это лишь картинка, плоская, немыслимая. Хромой выудил из кармана коробку, грязную и побольше моей, протянул. Я стоял неподвижно. Потом Хромой гыкнул, отступил назад, согнулся и протянул коробку уже в поклоне. Вышел из плоскости в трёхмерье, напомнил мозгу: ты тут не зритель, ты участник. Соучастник. Я принял у него коробку. Хромой удовлетворённо заржал, повернулся спиной, почти не разгибаясь, и побрёл к полуразрушенному дому, где обитал илирх. Горб под изодранной одеждой ходил ходуном, сквозь дырки просвечивала синюшная кожа. В мозгу у себя я слышал:

«Что стоишь, как хвост у дурня? Иди, пока отпускаю. Прибудешь с помощью — угостим нашей фирменной имьторой. Нам даже лишняя радиация для неё тут не требуется, у нас хватает… А прибудешь с армией — встретим, как полагается. Узнаешь, как тут встречают высочайших. Главная нас ломала-ломала, да не доломала, гы-хы-хы!»

Слова Хромого хохотали у меня внутри, хохотали маленькими взрывами. Этот оборванец ломал мой мир, как хулиган детскую игрушку из палочек, как… как моя Первая — его мир? Я уходил от него в отупении, шёл и шагов не слышал, словно по той самой золе.

10.

Не рассвело пока. Ида уже убежала на свой утренний КЮСП? Охота им подниматься в такую рань, воображать себя вершителями судеб мира… Уволокла туда, наверное, последнюю пачку чая.

Артём потянулся на диване, зевнул. Увидел силуэт в кресле. И ещё один силуэт, и ещё… Ида привела кружок сюда? Но они же с Артёмом договаривались: никаких кружков, когда он дома!

Стоп. Он на диване, но не дома. Он годами не был дома, а силуэты — это илиаты. Своих илиатов не узнал… не узнал, потому что сидят. В одном кресле развалился Нур, рядом на полу пристроился Гер и перевязывает ему колено. Перевязал, поднялся, подал руку. Нур встал и, опираясь на Герово плечо, вышел из комнаты. В другом кресле Ярь, закручивает волосы в пучок. Молчаливый Орн у окна работает с инфошариком. Кто-то в тёмном углу, плохо видно… а, это Дор. Сидит неудобно, вытянувшись. Держит в руках глиняную чашку с отколотым краем.

— Вы не ушли ещё? — спросил Артём. — Вы вроде переворот устраивать собирались.

— Мы вернулись, землянин. Ты спал больше суток, — ответил Дор.

— Так планетам людей теперь ничего не угрожает? — Артём зевнул, прогоняя остатки сна.

— Нет. По крайней мере, от илиатов — нет.

— Не верится даже, — Артём сильно зажмурился, потом попробовал резко распахнуть глаза, проверяя, что не спит. Не проснулся — значит, не спал.

— Не верится… — эхом повторил Дор и неожиданно спросил: — Скажи, Артём, у вас родственники похожи друг на друга? Дети на родителей?

— Бывают похожи, бывают разные, как небо и земля. Я, наверное, на отца похож. Он это… тоже любил путешествия, — Артём сел, немного напрягся.

— Нет, Артём. Он любил, а тебя невыносимо тянуло к бегству. Бежать со Старой, с Дальней, от людей, от себя. Ты даже угнал корабль, совершил проступок по вашим законам. Гер видел эмоции у тебя в мозгу, и он не понимает, как с такой тяжестью можно выжить. Скажи мне, каково это — жить, когда невыносимо? Когда от себя тошно?

Дор сдавливал чашку всё сильнее. Чашка треснула. Он смял в руках осколки, медленно разжал кулаки и внимательно посмотрел на крошево из глины и крови. Кровь сочилась из порезов и впитывалась в пористую глину. Ярь поднялась, хотела подойти к Дору, но Орн сделал знак: не надо, оставь.

— Дор, да ты сам не свой, — забеспокоился Артём. — Что с тобой? Почему ты об этом заговорил?

— Почему заговорил? Хочешь знать, землянин? Ну так знай. Предводитель — это мой ребёнок. Наверное, от моего мозга ему мало передалось, я не был его главным родителем. Или передалось самое дурное. И всё-таки я надеялся, что научу его здраво оценивать ситуацию. До последнего надеялся.

___________

[16] Установка телескопа, позволяющая ему для наведения на небесный объект поворачиваться вокруг двух осей: горизонтальной оси высоты и вертикальной оси азимута.

[17] Устройство, сопротивление которого зависит от заряда, прошедшего через него ранее. Теоретически может использоваться как аналог синапса.

Часть 7. Излучины жизни

1.

То ли в пятый, а то ли в шестой раз Артём порывался выскочить из каморки, где ему разрешили смотреть трансляцию заседания, вломиться в зал Всемирного Совета и заткнуть рот Аки Оотину, председателю этого самого Совета.

— Значит, вы… эм-м… простите, как к вам лучше обращаться? Это вы привели в негодность корабль, в котором на занятую илиатами планету прибыл Артём Иритин? — спрашивал Оотин занудно-гнусавым голосом.

Невозможно. Зачем ретрограды этого мешкотного председателем посадили? Верень у них есть, Арцекин — те хоть пободрее…

— Да. Пришлось перейти к запасному плану после неудачных переговоров о военном союзе с обнаруженными в рукаве Трилистника разумными. Ожидалось, что боевая мощь этих разумных — «котлов» по определению Артёма Иритина — низка и что их стрельба почти не окажет эффекта, а затем я сам выведу корабль из строя. Но мы ошиблись. Корабль сгорел. Как ко мне обращаться, я сказал уже дважды: господин Дор и на «ты». Не можешь запомнить — обращайся как умеешь.

Дор стоял один на полукруглой сцене главного зала. От неё амфитеатром поднимались ряды кресел. Кресло в первом ряду напротив Дора осталось пустым. Один немолодой советник было сел, но то и дело вертел головой по сторонам и чересчур часто опускал глаза к планшету. Потом переместился на другое сиденье.

Оотин листал что-то на планшете, будто искал там, какой следующий вопрос задать.

— Рукав Трилистника обширен, — скрипуче проговорила пожилая советница, кутаясь в тёплую куртку. Остальные члены Совета сидели в одежде с короткими рукавами и обмахивали себя — кто руками, кто планшетами. Тем немногим, у кого на столе были лёгкие листки бумаги, повезло больше всех. — Не будете ли вы… ты… вы так любезны, господин Дор, дать хотя бы примерные галактические координаты?

— Но с какой целью вы… ты хотел привести корабль в негодность? — сразу вслед за ней сказал Оотин, не дожидаясь ответа Дора.

— С целью отсрочить нападение на вашу планету, — ответил Дор. — Единственный сверхсветовой корабль, имевшийся у экспедиции, — старый неповоротливый разведчик, на котором я сейчас прилетел. Предводитель, заполучив быстрый корабль землянина, тотчас приказал готовить атаку на Старую Землю. Но нападать с такими малыми силами, не имея союзников…

— Атаку?.. — изумлённо произнёс кто-то из зала, перебив. Дор недобро посмотрел в ту сторону и замолчал.

— Что было нужно вашему предводителю? — спросил Оотин.

— Сырьё, ресурсы. Рабочие руки.

— Чего вы хотите от нас сейчас?

— Пока ничего. Имейте в виду, что мы здесь, в вашей галактике. Также имейте в виду, что в галактике живёт как минимум ещё одна разумная раса. Координаты пока не дам. Дальним космосом сейчас не интересуется, зато умеет наводить иллюзии и извлекать отрывки памяти из органического мозга.

— «Пока ничего» не хотите, а потом? — Оотин начал раздражаться.

— Посмотрим, — спокойно ответил Дор.

— Эм-м… Не кажется ли тебе, господин Дор, что диалог в подобном тоне не приведёт к установлению мирных отношений?

— Я привёз вашего сородича невредимым, — сказал Дор. — На моём корабле мощное орудие, — по залу прокатился испуганный гул, — но я не применил его и не собираюсь. Этого достаточно для демонстрации мирных намерений. Когда нам что-то понадобится, вы узнаете.

— Ты предлагаешь неравноправные отношения.

— Равноправные отношения мы не практикуем.

Гул в зале нарастал. Гул — как рокот Муравьиного моря, на чьём берегу родился Артём. Внутреннее море, почти изолированное от Океана. Налетит шквал — оно забормочет внизу, стукнется пару раз в дамбу.

— Нам следует сделать перерыв, — неуверенно предложил Оотин. — Совет обсудит возможность дальнейшего… эм-м… контакта и сообщит вам… тебе, господин Дор, своё решение.

— Господин Дор, до перерыва ответь, пожалуйста, на один вопрос! — раздался звонкий голос молодого советника. Оотин что-то буркнул, но явно возражать не стал. Артём помнил этого советника, он был из КЮСПа. Если Ида всё же приводила кружок домой, он частенько задерживался после собрания и уходил, только когда Артём забегал перекусить перед работой и крайне недовольно на него смотрел.

— Артём Иритин сообщил, что на занятой илиатами планете ранее проживала человеческая цивилизация, потомки людей, покинувших Землю в начале Катастрофы, — продолжал советник. — Эта цивилизация вымерла. Известны ли илиатам причины её гибели?

— Известны. Они попытались справиться с агрессивностью, как и вы. Для этого разработали и внедрили мутацию, которая подавляет склонность к агрессии. Какое-то время всё казалось в порядке, но затем длительность активной жизни индивида стала резко сокращаться от поколения к поколению. Начался упадок: цивилизация перешла к глиняной посуде, примитивным технологиям, растительной одежде. Последние представители были активны лишь до десяти ваших лет от роду.

2.

— Большинством голосов Всемирный Совет человечества постановил: экспедиция илиатов представляет угрозу для благополучия людей. Её участникам запрещено находиться в пределах светового года от наших систем. Вот официальная бумага с указанием границ. Мы сожалеем, что сотрудничество не сложилось, но мы не готовы подвергать себя столь высокому риску. Господин Дор, тебе даётся двенадцать земных часов, чтобы покинуть планету.

Оотин важно замолчал. «Всемирный Совет будет исключительно координационным органом», — вещал пару столетий назад Ику Фойр, известный физик и общественный деятель конца пещерной эпохи, благодаря которому люди снова выбрались под свет солнца. Недолго Совет продержался в ипостаси координатора — пока ретрограды не получили в нём большинство.

Дор, похоже, был ошарашен. Он даже изобразил лёгкое удивление и нечто похожее на улыбку. Им никогда не пытались командовать, не имея за плечами весомых аргументов.

— Землянин, у тебя есть возможность выгнать меня хотя бы из этого зала? У тебя есть оружие? — спросил Дор Оотина.

— Оружие нам не требуется. Как сказал Ику Фойр, мы не убиваем друг друга со времён последних выживших… наших давних предков. — Оотин отложил планшет, встал и заговорил вкрадчиво: — Давай откровенно. Заседание закрытое… Считается, что центральная Комитетская больница на Марсе, где… эм… где лечат людей, страдающих агрессивностью, рассчитана на сотню человек максимум. Так вот, в ней содержится около восьми тысяч пациентов. Её достраивали три раза. Как ни боремся мы с агрессией, как ни доносим до каждого с малых лет чёткие нормы морали, результат… результат таков. Историческое моделирование и опыт поколений однозначно дают понять: вооружённая цивилизация, обладающая малейшей агрессивностью, рано или поздно поставит себя на край гибели, потопчется по краю и сиганёт. Подумай об этом, господин Дор. Вас, илиатов, очень мало. Ни ограничительные меры, ни здравый смысл, ни жажда самосохранения не дадут абсолютных гарантий. Биологические методы коррекции агрессивности… тебе известны результаты наших сородичей на занятой вами планете.

Оотин закончил. Дор по-прежнему стоял на месте. Стоял. Зал притих. Кто-то негромко произнёс в микрофон — так, чтобы слышал Дор:

— Оотин, может, вызвать медиков из Комитета?

— Лучше пациентов, — буркнул другой.

— Пропащие. Больницы вместо темниц, — сказал Дор по-илиатски и вышел из зала.

3.

— Дор, ты же видишь, они идиоты…

— Вижу.

— Они не поняли, кто ты… какой ты.

— Ни к чему пересказывать мне события, участником коих был я сам.

Дор смотрел в окно, за которым виднелась только гранитная стена соседнего корпуса. Артём суетился рядом, он то бранил Совет, то оправдывался за него. Дор сначала отвечал скупо и холодно, потом вовсе перестал откликаться.

Коротко постучавшись, в комнату вбежала Ида. Дор обернулся.

— Господин Дор, я хотела бы поговорить с тобой, — Ида поклонилась по-илиатски, сложив руки на груди.

— Кто ты? Где научилась таким манерам? — Дор повернулся к ней.

— Ида Граль, член Всемирного Совета человечества, секретарь независимого движения КЮСП. Где научилась?.. Артём немного научил, — смущённо добавила Ида.

Перед собранием Ида ураганом влетела в отведённую Артёму комнату. «Артём! Быстро! Всё, что знаешь об инопланетянах! Чего хотят, как с ними говорить? Что?.. Беглец, преступник, хуже ретроградов?.. Ты о себе да о себе, дурак, об илиатах давай! Каяться успеешь!..»

На заседание она опоздала, пробиралась к свободному креслу мимо Аки Оотина. Он, наверное, сделал ей замечание — Артём видел его недовольную морду. Ретроград безмозглый.

— Разговоров больше не будет, — Дор встал к Иде спиной. — С Советом я закончил.

— Я не от Совета, господин Дор. Осмелюсь попросить ещё раз: позволь мне с тобой…

Молниеносно Дор развернулся и сделал три шага к Иде. Она испугалась, вскрикнула, Артём кинулся к ним, закрыл Иду спиной. Ида аккуратно отпихнула Артёма в сторону, внимательно посмотрела на Дора и снова ему поклонилась.

— Говори. Недолго, — сказал Дор.

— Артём, выйди из комнаты, пожалуйста, — тихо произнесла Ида.

Вот это поворот.

— Ида, ты что? Ты меня выгоняешь?

— Артём…

Если Иде оказывалось негде проводить свой кружок, она делала точно такое же лицо. На следующий день Артём вставал в пять утра и, ругаясь мраком, выползал из дома в зябкую сырость. Самым ранним рейсом он прилетал к дедову дому и уходил в Чашу. Окунался в её утреннюю дымку, мечтал затеряться там навечно. Где-то в семь вечность заканчивалась, и Артём плёлся на работу: преподавать физику тем, кто забудет все формулы сразу после экзамена и никогда о них больше не вспомнит.

— Тебе сказано выйти. Выполняй, — велел Дор.

Ещё и этот. Да вы сговорились.

Артём взглянул на Дора исподлобья, небрежно поклонился, и, не произнеся ни слова, вышел. Кажется, так у илиатов выражают несогласие с приказами, которые всё равно придётся исполнить. Сел ждать в дальнем конце коридора и достал инфошарик, куда Гер с любезного разрешения Дора записал остаток его речи, «синего текста». В илиатскую Академию для высочайших Гер пробился не ради того, чтобы служить Первой Территории всеми своими способностями, — он хотел разрушить род Иримь изнутри. Дора он выделил как самого перспективного кандидата на роль будущего Верховного и вознамерился уничтожить. Дор же выделил Гера как ребёнка Хромого и пристально следил за его учёбой, пока готовилась экспедиция в нашу Галактику. Когда Гер напал, Дор легко его обезвредил и с нескрываемым удовольствием детально рассказал ему, связанному по рукам и ногам, о своём полёте в Дальний Иох. И согласился сохранить Геру жизнь, если тот отправится с ним в экспедицию.

Артём включил шарик. В записи были обычные сиреневые илиатские слова, не синие. Очищенные от эмоций.

***

Плохо помню, как добирался обратно от Хромого на свой корабль. Помню, что автомат по жетону Нура без лишних вопросов выдал мне билет в просторный зал. Я был там один, а молодой робкий илиат — наверное, только окончивший учёбу, — подавал еду, извинялся за скромность обстановки и осторожно спрашивал, не угодно ль господину Нуру не то почистить одежду, не то новую у него взять. Сквозь бессильное спокойствие пробивались уколы тревоги — тем чаще, чем ближе подходил конец пути. На станции я нашёл авиетку. Вон горная гряда под вуалью чистейшей бело-сиреневой паутины, вон вершина, где стоит дом конгресса, вон мой корабль у подножия. А вон толпа, штурмующая мой корабль. Из корабля по толпе стреляют.

Когда Йор впервые намерился отлучиться с «Айгойи» и оставить меня главным, я полдня ходил за ним по пятам, выспрашивая, как вести себя в чрезвычайных ситуациях. Ситуации придумывал самые причудливые, Йору надоело отвечать, и он вспылил:

— Ну на кой предмет тебе знать, как бы я сажал корабль в кратер действующего вулкана?! Думаешь, Кипучий Бог пробудится специально ради тебя и Верховный прикажет тебе в него лезть?

— Господин командир, я должен быть готов к любым обстоятельствам, разве нет?

— Так на все штатные и нештатные обстоятельства есть инструкции. Экипаж знает их назубок, а ты ходишь допытываешься. Или тебя в Академии не учили? Случись что, можешь забиться под пульт управления и там трястись — остальные сработают по инструкциям.

— Инструкции — это хорошо, но нужен ведь для чего-то командир на корабле…

— Я б сказал тебе, для чего командир, только разговаривать такими словами с особами из высочайших закон не велит. Так что — моё тебе почтение, мне пора. Справишься.

На случай, когда корабль атакует толпа дурней, тоже есть инструкция — за неопасными следить, ресурсы зря не тратить, опасных разогнать. С подробными подпунктами. Экипаж её выполнял. Каждый знал, что делать, и моё отсутствие, скорее всего, до сих пор не заметили. Мало ли чем занят начальник, мало ли отчего не желает дублировать инструкции своими приказами…

Вон оборванец, с высоты похожий на игрушечную фигурку, держит двумя руками палочку — длинный шест. На конце верёвка, на ней карман для снаряда. Взмах шестом над головой — соскользнула верёвочная петля, из пращи вырвалась пуля. Целился в датчик давления, он блестит, заметная мишень. Возле датчика пулю остановило. Можно в воспитательных целях откидывать пульки обратно, только приказать это некому. Рядом другой оборванец, тот стреляет похуже. И выпускает нерезко, и снаряд летит косо, а там как раз его дружок поближе к корпусу подскочил…

У соседнего холма приютился лёгкий корабль. К нему бунтари пока не лезли. Остальные военные корабли, похоже, снялись. Значит, конгресс закончился. Плохо.

Хвост толпы уходил за седловину. На перевал волокли метательное орудие. Я приземлился неподалёку и по замшелым осклизлым камням стал карабкаться наверх. В воздухе мельтешила морось, Нурово тряпьё мокло, липло к коже… как они только в этом ходят?.. Кто — они? Оборванцы вроде Хромого? А в чём ещё им ходить, раз не хотят усердно трудиться на благо Первой. Не хотят — и не хотят, зачем бы им хотеть. А кто их спросит? Если каждого спрашивать… Слишком много ты стал с собой разговаривать, Дор.

Пару раз по пути я натыкался на тела военных из местного гарнизона. Не соберёт никто их мозги, никто не восстановит. Роду сообщат: такие-то пропали без вести, в родовую копилку от них средств не ждите. Слабенький был гарнизон — как прибыли наши корабли, здешним воякам велели без нужды не показываться, дабы не позорить Первую пред очами высоких гостей.

Скакнул к здоровому валуну, ударил лазерным резаком. Раскроил тело. Сиреневый лишайник начал алчно вбирать его соки, бесцветный отполз с отвращением. За камнем прятался солдатик. Крался по пятам толпы, заметил меня, оборванца, и думал взять. Молодой был — как тот илиат, что прислуживал на корабле.

Сквозь толпу я пробрался к метательной машине. Колёс у неё не оказалось, её медленно, рывками волокли на катках. Рывок — заднее бревно ушло из-под корпуса — подхватили, понесли вперёд. Бросающий рычаг сломан и кое-как прихвачен скобами. Праща трясётся на полусгнивших верёвочках. Корпус укрыт плотным чехлом, под ним проступают какие-то выпуклости. Снаряды? Прямо на машину запихнули? Протиснулся ближе, хотел разглядеть…

— Отлыниваешь?! Берись, живо! — рявкнули над ухом. Долговязый илиат в залатанной одежде из лакированной дорогой паутины. Чёрная, облегающая, с разноцветными галунами на капюшоне — такую форму носили командующие ныне распущенной иохской армии. Пришлось вместе с тремя смутьянами толкать машину, ещё четверо тянули её спереди. Рывок — руки гудят от напряжения, взбухают жилы. Рывок… Сколько она может весить? Ни камни, ни железные ядра не дали бы такой тяжести.

Чуть долговязый отвернулся, я быстренько запрыгнул на платформу и спрятался под чехол. Раз катите такую махину — прокатите-ка и меня, всё равно прибавку в весе не заметите. Сжался, прильнул к столбу упора — лишние бугры под покровом ни к чему. Я ощупывал то, что лежало на платформе, пытался определить форму и материал. А когда привык к темноте, смог даже разглядеть учётный номер.

***

Ида с Дором действительно говорили недолго — появились минут через двадцать. Они продолжали беседовать, Дор улыбался. Что? Дор снова улыбается? Улыбается Иде? Выглядело жутко, но Иде, похоже, нравилось. Почему-то захотелось двинуть в оскаленную илиатскую челюсть. Ида поклонилась и убежала в зал Совета. Артём неуверенно подошёл к Дору. Не вытерпел, съязвил:

— Так ты улыбаться умеешь, оказывается…

— Сегодня научился, — серьёзно ответил Дор.

4.

— Артём, летим со мной на Яркую! Дипкорабль стартует через два месяца. Будем завозить сюда свежайшие изобретения, — последнюю фразу Ида произнесла заговорщицким шёпотом.

— Спасибо, Ида. Я сначала на Дальнюю, потом… подумаю. Меня Дор подбросит до Мари, там Дальняя рядом. Это ты его надоумила туда лететь?

— Ага. Дор окажется на Мари раньше, чем приказ Совета не пускать его. — Ида отвлеклась на полминуты, отвечала на чьё-то сообщение. Читая, хмурила брови, как всегда. Как шесть лет назад. Или семь? Сколько времени для неё прошло с момента разлуки?

— Спорим, Артём, доберусь до Яркой — а у них уже будут готовенькие сверхсветовые корабли! — продолжила Ида. — Всё к тому идёт. Совет в шоке, ретрограды шлют бумагу за бумагой: вы, мол, своими экспериментами две вселенные схлопнете, прекратите немедленно.

— От илиатов Совет тоже планирует обороняться бумажкой, — задумчиво сказал Артём.

— Кстати, ты слышал, что на Яркой теперь бобров выводят? Коричневатые такие, красивые, цветом как волосы у твоего инопланетянина. А хвости-и-ищи — натуральные мухобойки! — Ида всё тараторила и тараторила. Артём уже немного жалел, что заглянул к ней в кабинет. Не так он представлял себе встречу. Ну, хотя бы чай тут есть. Вот где много настоящего земного чая.

— Красивые? Бобры? Да, наверное…

— Я бы взяла себе бобрёнка, но их как питомцев не предлагают. Зато ещё кошек вывели! Тебе привезти кошечку?

Бобров у неё в кабинете стояло штук двадцать. Деревянные, тряпичные, серые, рыжие… а вон сине-зелёный, пластилиновый. Маленькая девочка ей подарила, давно, на школьном выпускном. Следующим утром, весёлые и невыспавшиеся, Артём с Идой писали на Яркую: «Помогите… нет, посодействуйте в создании научно-исследовательского института теории магнетизма». Сеть их предупреждала: расчётное время доставки сообщения — 3 года и 3 месяца. Вы уверены, что хотите отправить? О да! Они были уверены.

— Спасибо, Ида, не надо. У меня глиняный черепок есть с кошкой, мне хватит. — Артём похлопал себя по карману илиатского пояса. Инфошарик с Доровой историей и осколок горшка, всё на месте. — Если себе возьмёшь, может, зайду животину посмотреть, — добавил он.

— Уж заходи. Шесть лет не заходил, — Ида рассмеялась. Артём попытался улыбнуться. Обоим было ясно: раз Ида летит на Яркую, а Артём — на Дальнюю, нескоро они смогут снова зайти друг к другу.

— Артём… — отложив планшет, Ида сцепила пальцы в замок и взглянула на Артёма прямо. — Нет, я помню, что ты вечно меланхоличный и рассеянный, но сейчас ты мрачнее тучи. Выкладывай, что тебя тяготит?

Так раньше и было: Артём делился с Идой, и становилось легче, будущее обозначалось яснее. Ида всегда подсказывала, как ему жить дальше. Пока не пришёл тот злополучный ответ с Яркой.

— Ида… я не знаю, где мне место. Знаю, что не здесь, не на Земле. На Дальней… там своя специфика. А на Яркой — кому я нужен? Я не объяснился перед отлётом, да и как тут объяснишься… но я не могу, как ты. Не могу создавать надежду из ничего. Ты веришь в будущее, верила даже в меня, а я… Где мне быть, что мне делать?..

Ида молчала. Смотрела понимающе. Неужели ты понимаешь, Ида?..

Солнце выглянуло из-за туч. Наверное, впервые за сегодняшний день. На Идиной коже заплясали узоры света — солнце смотрело на неё сквозь листву, сквозь витую оконную решётку. Ида зажмурилась, подпрыгнула пружинкой и задёрнула штору. «Ой, ты же нашего солнца сто лет не видел!» — откинула штору до половины, села спиной к окну. Ида — чистокровный потомок запоздавших, которые выбрались из подземелий спустя сто лет после Большого Исхода, когда вышли наружу катазийцы. Поначалу запоздавшие жили обособленно, на своём языке говорили, с катазийцами дел иметь не хотели. Потом удалось найти контакт. Только вот сыновья от браков катазийцев с запоздавшими не могут иметь детей. Дочери — могут. У Артёма кожа смуглая — у Иды белая, синими пятнышками. Треугольное лицо, острый нос, широко посаженные глаза. Ресницы серые, волосы светло-синие — бледнее северного неба. Ночью слегка светятся. Никогда она, наверное, не задумывалась и не печалилась о том, как она некрасива. Впрочем, что ей мнение катазийцев, что ей Артёмово мнение…

— Только появился дома, а уже тянет улететь подальше, — продолжал Артём. — Не просто тянет — тащит, волочит… Хоть во мрак какой, хоть обратно к илиатам. Порядки у них, конечно… за неподчинение убить могут. Вместе с мозгами.

Иде не удалось сдержать смешок.

— У них мозг можно из тела вынуть и… да не смейся ты! Ида, Ида… стала на год меня старше, а всё такая же несерьёзная. До сих пор планируешь одолеть ретроградов?

— Они сегодня сами себе приговор подписали, умнички мои! — Ида чуть подпрыгнула в кресле и легонько хлопнула в ладоши. — Они говорят, что блюдут идеи Фойра, но на страхе перед прошлым будущее не построить. Посмотрела б я на самого Фойра, если бы инопланетяне вот такие нарисовались… — Она умолкла, а потом многозначительно добавила: — Ты же всё понимаешь, Артём?

— Д-да… понимаю, — ответил Артём. — А что я понимаю?

Ида хлопнула его карандашом по лбу:

— Оружия у людей полно. Да нет же, Артём, погоди ужасаться, не о том думаешь… Вот возьму я электронный карандашик… ладно, он тупой; возьму веточку, которую себе сломала для красоты в вазу, и проткну тебе лёгкое. Нет-нет, не пугайся, Артёмочка, я не буду этого делать, вспышки ярости мне не свойственны. Или можно взять грузовой кораблик — вроде того, который вы с Кортином переделали, — прикрутить ему сверхсветовой движок и уронить на планетку в нужном месте. Уронили — и нет больше Дорова лагеря.

— Мы мирная цивилизация, — задумчиво и слегка иронично произнёс Артём.

— Угу. Ты отлично поработал, Дор не считает нас особо мирными. Льмархи, говорит, вот те мирные были: приходи к ним, ешь их — слова не скажут. Раса такая в его галактике обитала, создала илиатов. А чему ты удивляешься? Льмархи даже не представляли, что их творения пойдут против них — неспособен был льмарший мозг такое вообразить. Вот ты, Артём, можешь себе представить, чтобы человек стал есть собственное тело?

Ида начала нервничать. Так, совсем чуть-чуть. Это было почти незаметно, но Артём знал её давно. Она не вернула в вазу цветущую веточку ярсиня, почёсывала ею макушку. Потом обнаружила, что Артём смотрит ей на руки, на ветку, и слегка раздражённо бросила ярсинь в вазу, точно попав в горлышко. Добавила:

— Дор, знаешь, всё выспрашивал, как мы боролись с наземными хищниками, когда из катакомб вышли. Нападать Дор не станет, ему пока выгоден нейтралитет. Пока. А потом увидим. Может возобладать древняя привычка их Первой Территории — контролировать всех вокруг. Могут потребовать активных действий Доровы соратники — а он не любит терять власть. И да, Артёмочка, как ни ужасно это прозвучит для современного интеллигентного человека, мы должны быть готовы. И не угрохать друг друга в ожидании угрозы, угу.

Ида поднялась, подошла к окну. Прислушалась и закрыла форточку.

— Артём, ты знаешь, что существует КЮСП-2? Не знаешь? Вот и я не знаю, не догадываюсь даже, — Ида скроила невинное личико. — Члены этой ячейки готовы ради будущего в том числе на агрессию. Нет, конечно, в Комитетской они не лечатся, ты чего… В случае провала мы открестимся от их деятельности, им это известно. Мы им даже запрещали называться КЮСПом, но прижилось.

— Ради будущего… А может, людям мило именно то будущее, которое предлагают ретрограды? Они, говоришь, приговор себе подписали? Десятки лет люди не замечали проблем с ретроградами, с их идеями. Старательно не замечали вербального насилия, технического отставания, друг друга… Может, не заметят и илиатов, даже если Дор приволочётся сюда во всеоружии на главном корабле — лишь глубже засунут нос в свои дела и продолжат голосовать за ложное спокойствие. У каждого своя «особая зона», как у Дальней. Выйдут илиаты на земную орбиту — ну, летайте там, я вас всё равно отсюда не вижу. Старательно не смотрю на новую звёздочку, мчащуюся в вечернем небе.

Древние земляне объединялись группами и государствами друг против друга, а современные разъединены, как никогда в истории, думал Артём. Атомарны. Люди слишком долго ютились в тесных пещерах; выбрались наружу — захотели жить по отдельности, каждый отгородился от остальных. И разве были наши предки по-настоящему близки в той вынужденной близости? Не один я одинок.

А илиаты — одиночки по природе. По крайней мере, жители Первой. Им даже нельзя знать своих родителей, и род их быстро отправляет восвояси.

— Люди, люди, люди… — рассеянно сказала Ида, пролистывая заметки на планшете. Не нашла там нужного, принялась листать по-новой. — Помнишь проект против вербального насилия? Ретрограды его прикрыли, конечно, он стал слишком заметен. Мы же великие последователи Фойра, не осталось в мире людей никакого насилия, КЮСП занимается профанацией и опасной ерундой!.. И знаешь — мало кто нас поддержал. Так вот, Артём: как нам вставить спички в глаза людям, чтобы они наконец начали смотреть и видеть? Как показать людям реальность, когда они не могут заглянуть даже вглубь себя, в свою природу? Вот и приходится действовать самим, без людей… — Ида отложила планшет, прищурилась.

Артём не помнил этого прищура у милой, всегда дружелюбной Иды. Зато отлично помнил его у другого… разумного существа. «Пусть сначала перестанут чушь пороть на собраниях», — говорил Дор Артёму, когда тот предлагал ему учредить Совет вместо собраний илиатской элиты, где решающее слово было за предводителем, а потом стало за Дором. Похоже, Дор с Идой нашли общий язык. Ида будто бы говорит всё правильно… и даже Дор, наверное, говорит всё правильно. Но «без людей» — значит и без него, без Артёма. Он ощутил себя щепкой, которую течение — чужая политическая воля — влечёт к водовороту. Представил, как отчаянно барахтается, пытаясь преодолеть быстрину, которой он в общем-то безразличен. Даже если вынесет его туда, куда ему нужно, то лишь по счастливой случайности.

— У тебя глаза стали жуткие, Артём, — насторожилась Ида. — Всё хорошо?

Много, много нас, таких щепок, влекомых рекой по руслу времени. Из груды щепок можно соорудить плот, из большего числа — лодку, из громадного числа — корабль. КЮСП, допустим, лодка, но по пути ли Артёму с ними? Аналогия никогда не отражает сути полностью, говорил преподаватель философии. Но вот что важно. Не материализуется плот без труда, не построится без труда лодка, не возникнет корабль, если сидеть на берегу и скрываться в своей раковине.

— Всё хорошо… — ответил Артём с опозданием, вырвавшись из раздумий. — Х-хорошо. Ида, а что такое КЮСП? Неужели клуб юных спасителей…

— Кайми Юкха и Сай Перин! — развеселилась и тут же перебила Ида. — Основатели нашего движения, первые буквы их имён. Сначала нас называли этой аббревиатурой в шутку, но, когда я пришла, название уже устоялось. Липучее словечко такое.

Они посидели пару минут, не говоря ни слова. Как раньше. Хорошо, когда что-то остаётся как раньше. Плохо, когда это лишь иллюзия.

— Пойду, Артём. Дела в Совете, — Ида поднялась с кресла, погладила пластилинового сине-зелёного бобра. — В Чашу заглянешь перед отлётом?

Артём кивнул с улыбкой.

5.

Когда Артём был ростом по пояс деду, тот повёл его посмотреть «громадную воронку от древней бомбы, во-о такую воронку». Во-о такая воронка произвела на Артёма неизгладимое впечатление: он тут же помчался вниз, в её зелёное травяное море. «Стой! — кричал сверху дед. — Не выберешься! Стой! Я старый за тобой бегать, кости болят. Артём!» Тогда Артём поверил, испугался и на трети пути повернул назад к деду. Но позже втайне от него дошёл до самого дна и выбрался. А как подрос, стал раздумывать, что было там прежде Чаши.

Может, десятки тысяч лет назад на этом месте рос к небу высотками бойкий молодой город. В ночь начала Катастрофы его люди ушли спать, планируя дела на завтра. Отвести детей в школу, навестить пожилых родственников, доделать важную работу, закончить книгу. Конечно, и тогда были полуночники: кто-то не спал, кто-то успел понять… Множество тысяч человек — одной громадной болванкой. Не в этом ли городе жила Инга, дочь Елены?

Но нет никаких достоверных сведений, что здесь размещалось крупное поселение. Нет сведений, что сюда падали плазмоядерные бомбы. Что они после себя оставляли?.. Мог упасть и метеорит. Слишком мало сохранилось свидетельств тех времён. Чем бы ни оказалась Чаша, сейчас в ней цветут лилии, шепчутся степные колосья, а когда идёшь вниз по склону, со всех сторон света вырастают над тобой стены сочной зелёной травы.

Артём спустился на самое дно, лёг на холмик, на влажную землю. Стены Чаши пологими скатами укрывают от остального мира. Вот они, лилии — на дне, на мокроватой земле. Прирасти бы к земле, как они. Остаться здесь, не мочь улететь, сбежать.

Он теперь даже знаменит, как ему мечталось. Только знаменит не научными достижениями, а тем, что случайно вляпался в чужую цивилизацию. Долго ли продлится эта известность, что она даст? Вот приходит кто-то из ретроградов в сизой форме (от которой ёкает сердце) и предлагает настоятельные рекомендации, как Артёму освещать встречу с иным разумом. Клянётся последними выжившими, что так будет лучше всего, — «Вы же понимаете, Артём, насколько важны спокойствие и мир на планетах людей!» А потом приходит тот политик из КЮСПа, который после кружка задерживался у Иды, и излагает своё видение — «Я тебя понимаю, Артём, но важно говорить не столько правдиво, сколько убедительно».

У-бе-ди-тель-но. В той стороне, где убедительно блестит предзакатное солнце, раньше был дедов дом. Теперь там дом чужой. Всё тот же дом, но чужой, проданный после смерти деда. На восточном склоне Чаши в траве ютится убедительный памятный камень со словами Ику Фойра, один из многих таких камней. Земляне учили эти слова наизусть: «Клянёмся: ни один снаряд не ляжет на планеты людей, никаким орудием не совершится убийство. Жизнь бесценна, отнимать её — недостойная человека низость».

В порту на Дальней тоже висит табличка Фойра, висит в углу, поросла пылью. Значимости у неё не больше, чем у табличек «Вход только для персонала» и «Туалет налево, гамаки направо». Вторая даже сильнее внимание привлекает. Воронки на Дальней — лишь ударные кратеры метеоритов, Дальняя не умывалась кровью миллиардов людей. Яркая тоже. Как там, на Яркой? Они там продвинутые — нашли они точку равновесия, смогут ли объединиться по-настоящему, защититься, не нападая, не обращая оружие против своих? Недопустимость убийства вплавлена в коллективный разум, но психика глубже, чем один только разум. Легко сказать, что нужно быть готовыми отразить угрозу. Сейчас я согласен в этом с Идой — а что я буду думать, когда нечестивцы, получив доступ к складам оружия, развяжут очередную плазмоядерную войну? Можно ли её предотвратить, если люди… это люди?

Можно ли запретить агрессию? Можно ли отказаться от защиты? Можно ли запретить человеку быть человеком? А для человека, каков он есть, нет простого пути. Вот как если перекинуть от края до края Чаши тонкую реечку и пойти по ней, балансируя, так и человечеству придётся идти сквозь время по тонкой тропке меж двух пропастей. С одной стороны невежество и беззащитность, с другой — злоупотребления.

Казалось, ответ нащупан — и снова нет его, снова смятение. Нельзя найти ответ раз и навсегда, нельзя принять идеалы однажды и следовать им на автомате — ты упадёшь с тонкой реечки в пропасть. Эх, Чаша, Чаша… Засохшие стебли прошлогодней травы колют спину сквозь ткань рубашки. Рубашка илиатская, не переоделся. Привык к ней, даже к дурацким сапогам привык — сделали одну пару под Артёмов размер. Будто не домой вернулся, будто гостем… Только Чаша у тебя есть и небо. Небо, содалитовое в зените и светло-голубое у горизонта. Обманчиво небо, зазывает нарядной синевой, но ты мчишься к нему — оно чернеет, становится угрюмым, смертельно опасным, и таит оно в себе гораздо больше, чем можешь представить. Только бы не больше, чем сумеешь выдержать.

6.

Дальняя не жаждет общаться с внешним миром, а оформлять вызов как экстренный руководство Мари не хотело. Если вызов не экстренный и не плановый, надо отправить специальный сигнал: просим разрешить связь. Дальняя так и не отказалась от этой традиции. Примерно полтора часа летит сигнал туда-обратно. Артём ждал ответа уже три часа.

— Вы даже информацию мгновенно не перебрасываете? — удивился Дор. — На Нуровом корабле мы могли бы прыгнуть сразу к ледяному спутнику.

— Нельзя на Дальнюю без спросу, это нарушение, Дор, — ответил Артём, раскачиваясь на стуле. В комнатке, которую им выделили после конференции с местными, даже толком не побродить. На Дальней тоже частенько приходилось ждать: то инструкций с Мари, то какого-нибудь подчинённого, который бросил «ага, иду» и задержался на пару часов — непременно по уважительной причине. Как же здесь гамаков не хватает… ждёшь, качаешься — красота. Зато этаж последний, в потолке окна, можно поглазеть на сероватое небо, на ржавые когтевидные облака. Уже много лет передают, что Марь полностью терраформирована: приезжайте, живите. Только народ по улицам до сих пор в респираторах ходит, а выберешься за город — кругом одни болота с кислой водянистой ягодой.

Дор по наводке Иды отправился на Марь знакомиться со здешними жителями и властями. Ида проинструктировала его вести себя максимально дружелюбно, но сразу стало понятно, что с этой задачей илиат из правящего рода справляется не слишком хорошо. На конференции, где его попросили рассказать об истории своей галактики, Дор сообщил, что илиаты съели прародителей — создавшую их цивилизацию льмархов, которая искала способ сохранить память индивида. Льмархи копировали нейронные связи природного мозга в искусственный илиатский и старались передать илиатам лучшие возможности своих тел и умов. На вопрос, не уничтожат ли искины своих создателей-людей, Дор ответил: человеческие искины настолько несовершенны и бестолковы, что он, Дор, не предполагал бы их успех, однако хозяева их зачастую обнаруживают ещё большую бестолковость, поэтому уверенно предсказывать он не берётся. Затем Дор продемонстрировал внушительный список других видов своей галактики, разумных и неразумных, которые были илиатами истреблены и при наличии подходящих вкусовых качеств съедены. В ответ на назревшие у слушателей опасения он заверил, что из-за разницы в хиральности илиаты точно не планируют питаться людьми. Когда землянина Артёма Иритина, который сидит в этом зале, доставили на илиатский корабль, экипаж тотчас стал обсуждать, какие блюда можно из него приготовить, дабы разнообразить скудный бортовой рацион, — но их чаяниям не суждено было сбыться.

Ожидая ответа Дальней, Артём глянул местные передачи. Сегодня большой праздник — день рождения Ику Фойра. В историческом обзоре подробно рассказывали, как он с группкой энтузиастов по крупицам восстановил наследие древних, что позволило человечеству совершить технологический скачок и выбраться на поверхность Земли. Рассказывали, как в заброшенных, стылых лабиринтах катакомб Фойр отыскивал отверженных, которые сохраняли древние манускрипты. Забытые, презираемые обществом, отверженные переписывали их тактильными чернилами на полуистлевшую бумагу, на стены пещер, копировали на едва работающие электронные устройства, которые сами были плохими копиями артефактов из допещерной и ранней пещерной эпох. Все беды от лишнего знания, твердило общество всего за полстолетия до Большого Исхода — так будем же в знаниях умеренны. (Вот от кого ретрограды могли опосредованно нахвататься идей, подумал Артём. Вот она, синусоида истории.)

Но для отверженных знание было пищей — они не могли им насытиться, было светом — оно вело их, слепнущих в глубине катакомб, сквозь время. Не сразу приняли они Фойра с соратниками, поначалу отнеслись с подозрением. Ходят байки (конечно же, никому в мире людей не полагается в них верить!), будто отверженный покушался проткнуть Фойра железным ломом. «Со времён последних выживших не зафиксировано ни одного намеренного убийства несмотря на все тяготы подземельной жизни», — вещал Фойр. Артём только сейчас осознал, сколь аккуратен был Фойр: «не зафиксировано». Отбирая документы в исторические архивы, группа Фойра, похоже, не сохраняла, а конструировала прошлое, обещающее светлое будущее. Что там писал строитель телескопа? «Если все верят в неправду и время стёрло доказательства, что это неправда, то неправда автоматически становится правдой».

Потом показали, как Фойр созвал выборный Совет. «Совет будет исключительно координационным органом, — объявляло изображение Фойра. — Ушли времена, когда одни пытались навязать свою волю и свою правду другим». Артём горько усмехнулся: как ушли времена, так и пришли.

Наконец загорелся огонёк ответа.

— Марь, говорит Дальняя. Анна Гарень на связи. Мы готовы принять ваши сообщения. Вызов частный, верно?

— Аня, здравствуй. Артём Иритин. Скажешь, что я идиот — это факт. Но я столько увидел… я чужую жизнь нашёл, разумную, Аня. Как у вас? Как ты, как Кортин?

— Тебе не сказали? Кортин ждал тебя, ждал, не выдержал. Говорил, что твой корабль отправлял ему автоматические сверхсветовые сигналы с координатами, а потом перестал. Сдуру сам полетел искать на каком-то недоделанном корыте… будто в космосе найдёшь. Вспышка — и всё.

— Совсем… всё?

— Да.

«Но убить — это не просто оступиться, — предостерегал в очередной посвящённой ему передаче высокий, энергичный и талантливый Фойр. — Это значит своими руками сотворить необратимое. И самый беспощадный судья внутри тебя. Древние придумывали загробные царства, чтобы этого судью усыпить, чтобы закрыть глаза на правду: мёртвые не встанут, мёртвые навеки будут мёртвыми».

— Какой я дурак, идиот, я и подумать не мог, что он кинется на поиски… Он не такой… он совсем не таким выглядел, Аня.

— Артём, между моим ответом и приёмом нового сигнала проходит полтора часа. Если есть информация, сообщай её целиком. Если есть вопросы, задавай их все сразу.

Аня отвечала негромко, немного устало. Артём едва мог поверить, что слышит голос той самой бедовой Анны Гарень. Хотя ночь уже, скоро утро. Скоро лампы зажгут. Под малым куполом у Кортина светильник барахлил, целый час разгорался. Ругани-то было — прощай, планета!.. Приходил электрик, здоровенный, ростом почти с Аню. Смотрел на взъерошенного Кортина, на лампу — и уходил. Потому что добирался до купола он к полудню, когда свет уже горел как надо. О чём я… о всякой чепухе. Кортин. Ну как так.

— Аня, я вернулся… вот. Марь говорит, что Кортинов корабль, на котором я улетел, был в вашей юрисдикции, и вам решать, плановый это был полёт или угон. Не хотят брать ответственность. Передашь Яли?

Пришёл ответ. Вздох. Пять секунд молчания.

— Корабль… да неважно. Мы пришлём на Марь отчёт. Напишем, что всё было планово, только ты… ты уберись отсюда подальше, и с Мари лучше тоже. Мы не хотим тебя здесь видеть, Артём Иритин. Вы оба с придурью оказались, Кортин и ты. Когда один чокнутый был на станции, ещё терпимо, а когда двое… получилось что получилось. После твоей пропажи Кортин писал отчёты за тебя — я заставила, мы нашли твой бэб. Потом пропал и Кортин. У Дальней чуть не отобрали статус особой зоны. Проверки с Мари, настоящие проверки, отчёты каждые три дня… Прислали двадцаток чиновников, в том числе комитетских — они мне припомнили, как я в молодости таких вот чинуш одной рукой поднимала за несправедливое судейство. Марьцы поставили своего человека во главе Дальней, но долго он не продержался, конечно. Теперь станцией руковожу я. А Ялечку давно перевели на Марь. Она где-то в канцелярии местного Совета — может, встретишь. Прощай и удачи. Дальняя — конец связи.

7.

— Дор, забери меня к своим, буду посуду мыть, буду делать всё, что скажешь! Я не человек, я как вы, я убийца…

— Чтобы быть как мы, недостаточно по дурости спровоцировать гибель товарища. До нас тебе далеко. И прекрати истерику, перестань хватать меня за руки.

— Убей меня тогда! Убей, ну! Что тебе стоит, ты своего ребёнка… Прости, я совсем сдурел, убей меня…

— Тихо. Замолчи. Отойди от меня… дальше отойди, ещё. Справа кресло, сядь. Ты несколько раз собирался уничтожить меня — но это у тебя аналогичной истерики почему-то не вызывало.

— Дор, я кругом дурак, но ты хотя бы жив… Я уже не землянин, будто даже не человек и всё ещё не илиат, — Артём пытался проглотить комок, распирающий горло. — Позволь мне лететь с тобой. Я… я помогу обустроить справедливое илиатское общество.

— Будешь учить меня управлять? — Дор впился в Артёма зеленющими радужками.

— Да кто я такой, чтоб тебя учить, — огрызнулся Артём, отворачиваясь. — Ты ж великий илиат из правящего рода, а я непутёвый землянин.

Дор, похоже, не воспринял иронию ответа и полностью этим ответом удовлетворился. Он достал из-за пояса сложенный листок — на предупреждение Совет не пожалел настоящей дихлопковой бумаги, — нашёл на столе электронный карандаш, и, зажав его в кулаке, начал стоя выводить на обороте какие-то линии. Да не так, а вот как держат карандаш — порывался показать Артём, но Дор только отмахивался:

— Лучше скажи, землянин: вы уверены, что катазийцы и запоздавшие — это все, кто пережил Катастрофу?

— Не уверены, конечно. Ходят слухи, будто есть ещё под землёй живые. Вырыли километры катакомб и ушли глубоко вниз, в жару. Ни речи у них не осталось, ни имён, ни чисел — всё потеряли. Только пугливость сохранили: выглянут, оставят рисунки на камнях — клеточки какие-то, кружочки, крестики — и спрячутся. Никто их не видел, сколько ни караулили. Потом опознали один рисунок, оказалось, трёхлетняя дочка археолога начеркала. Но картинок-то больше сотни, и все на одном континенте. Нежилой он почти, селиться туда опасаются. Да и археологи тоже люди, боятся, глубоко под землю не ходят.

— Значит, боятся, — сказал Дор. — Боятся. Верни мне инфошарик.

— Я думал, вы его насовсем отдали, — озадачился Артём. — Мы договаривались, что я никому не позволю его изучать. Подожди, я хотя бы дочитаю…

Целый месяц Дор с Артёмом летели к Земле на старом Нуровом разведчике, малыми прыжками с перерывами. Но при Доре Артём читать стеснялся. Он доставал шарик, включал и тут же выключал, иррационально опасаясь, что вечно занятый работой господин Дор вдруг отвлечётся и увидит… а что он увидит? Артёмовы эмоции от своего рассказа?

— На чём ты остановился? — спросил Дор.

— Ты залез на что-то вроде катапульты и нашёл там учётный номер чего-то.

— Дальше событий не так много, а финал ты знаешь. Учётный номер принадлежал фотонной пушке, её укрепили на платформе метательной машины. Такие пушки полагались лёгким боевым кораблям. Мятежники волокли орудие в зону видимости «Айгойи» — похоже, не догадывались, что могли прожечь скалу и достать её. Как они собирались разгонять перед ударом тех, кто уже был возле корабля, я не понимал. Может, и не собирались.

***

Я отыскал у пушки отсек питания, вытащил прихваченный с «Айгойи» лазерный нож и медленно, очень осторожно начал отковыривать крышку. Медленно, чтобы самого себя не укокошить. Туговато идёт, ничего. Сейчас поддастся… И тут меня дёрнули за хвост — за крайний сегмент, мягкий. Темень в голове лопнула сверхновой. Я одурел от боли, покатился на землю.

— Ты куда влез?! — рычал долговязый в иохской командной одежде, наматывая мой хвост на руку. — Ты у меня попоёшь…

Долговязого отвлекли: треснул один каток, он отправился искать замену. Встать я не мог, уползал на четырёх конечностях, как илирх. Мятежники спотыкались об меня, орали ругательства на сиплом языке отщепенцев, ржали: гы-хы-хы. Да, глупо вышло: от усердия расправил хвост и высунул из-под чехла. У наших тогдашних тел были длинные тяжёлые хвосты.

С моего корабля лениво постреливали в галдящую внизу толпу. Всё по инструкции: от этих оборванцев не видно серьёзной угрозы, их требуется разогнать, а не поубивать. Если не разойдутся, то применять более суровые меры. Успеют они дотащить пушку, успеют ударить — «Айгойю» разнесёт на куски, экипажу конец. Связаться с помощником? Толку не будет. Командир отлучился с корабля — немыслимо, такому командиру нельзя верить. Думай, Дор, думай… с досады я теребил заплатку на своих лохмотьях, теребил, теребил, оторвал. Нет, лохмотья не мои, лохмотья Нура. Вызвать его? Нур тот ещё хитрец. Подыграй мне, Нур, спаси свою шкуру от смертоносного луча…

Я вызвал Нура, он отвечал необыкновенно кротко и почтительно. Наверное, от нагоняя ещё не отошёл. Я сказал: под видом метательного орудия оборванцы волокут к «Айгойе» пушку. Велел взлетать немедленно, выходить на низкую орбиту и ждать указаний. Нур начал нести что-то про инструкции: приказ на старт, мол, даёт глава делегации. Выстрелить и сжечь машину он тоже отказывался — много побитых будет, и как мы потом докажем, что уничтожили пушку, а не примитивную безвредную ерундовину? Он, Нур, простой начальник разведгруппы, в его компетенции не входит управление кораблём и орудиями при наличии на борту командира и его помощника, — пункты устава у него от зубов отскакивали. И когда успел так хорошо выучить? Он мне не верил, судя по всему, и догадывался, что я не на корабле. Если не удастся спасти корабль, то хотя бы…

— Нур! — заорал я. — Открой план подземных коммуникаций, у тебя есть к нему доступ. Выбирайтесь незаметно через нижний люк, вырезайте дыру до туннелей и живо уходите. Живо! Аккуратно только режьте!

— Господин командир, так…

— Не такай! Выполняй!

— Господин мой Дор, скажи… м-м-м… скажи, у тебя не болит головонька? — Нур заговорил вкрадчиво. — Не видишь кроме этого… фотонного орудия ещё что странное? Прости мою дерзость, мне чудится или ты не на корабле?

— Думаешь, я спятил?

— Спятил, конечно. Сам не на корабле, а передачу устроил по корабельным правилам. Свою разведку дуришь? Отщепенцы вычислят, что меж ними целый командир боевого корабля ошивается, так от тебя и хвоста не останется.

Сейчас он меня и выдаст. Голос встревоженный. Может, уже набирает вызов помощнику Верховного.

— Нечем им, дикарям, подслушивать, — буркнул я.

— Дикарям — а пушки тогда с чего? Да если и пушки… мои примкнули к Первой без боя, так даже у них перед этим вашим конгрессом отобрали всё до последней илирховой пугалки. А у отщепенцев — тем более. Как такую громаду при обыске-то не заметить?

Я убеждал его, что я в здравом уме. Сдаст меня Нур — может, и будет у него мгновение до гибели, дабы убедиться, что отщепенцы не камешками бросались. Нур, Нур, не теряй время… Но времени он как раз не терял: пока я распинался, он изучил схемы, понял, куда копать, и уже выдал задания роботам. Вот только помощник мой не позволит ему вывести экипаж. В отсутствие командира Нур должен подчиняться второму по рангу.

— Так. Включи связь на весь корабль, — приказал я ему. — Я сам объявлю эвакуацию. Конгресс закончился?

— Закончился в прошлые сутки. Улетели все, кроме нас и «Эдры». «Эдра» сейчас снимается. И… ещё это…

— Что? Ты можешь говорить быстрее?

— Ты ж выбрался из корабля в моём тряпье, начальник? Там жетон в кармане валяется, гляди, чтоб отщепенцы не уволокли…

— Считай, наглец, ты уже без хвоста. Включай громкую связь, живо!

Я объявил эвакуацию.

Сам я выучил схемы тамошних подземных ходов наизусть — в том числе пути, ведущие к залу конгресса. Йор говорил: ты можешь не представлять, как тебе нападать или защищаться, но куда тебе драпать, ты знать обязан. Основная часть делегации улетела, иначе военные корабли не снимались бы. Но Ирн, бывший Верховный, всегда уходит последним на мелком ботике и не позволяет боевым кораблям себя охранять. Надо предупредить его.

Ирн стоял на месте председателя в пустом гулком зале, под резким светом горного солнца. Председательствовал на конгрессе Верховный, а Ирн… вспоминал времена былой славы? Впрочем, былой ли? Как зовут нынешнего Верховного, знали далеко не все на Первой Территории, а грозное имя Ирна и его правление помнили все. Он был уже стар, его избрали Верховным в почтенном возрасте, когда шансов практически не оставалось. Теперь он миновал формальную вершину карьеры, а потому мало чего боялся. И как же раздражал манерой говорить: наигранно, с пафосом.

— Господин Ирн! — я подбежал к нему, прихрамывая, поклонился. — Позволь доложить: внизу толпа, у них фотонная пушка на метательной машине. Я прошу тебя, прикажи «Эдре» её уничтожить.

Ирн даже глаза открыл. Мало ему кожных фоторецепторов, чтобы на ярком свету узреть моё тряпьё во всей красе?

— Дор? Дор… я уже сожалел о твоей гибели, — трагическим голосом произнёс Ирн, закручивая хвост в скорбный клубочек. — «Айгойя» только что взорвалась, а ты здесь, живой.

Опоздал. Я догадывался, что опоздаю, но всегда есть место бессмысленной надежде. Хоть и глотнул лекарства, быстро бежать не мог. Крепко меня тот долговязый оземь грохнул.

— Господин Ирн, моя команда должна была выжить. Все, кто выполнил приказ об эвакуации. Если пушку направят на зал конгресса…

— Приказ об эвакуации? Не-воз-мож-но. Кто способен отдать такой приказ?

— Я. Господин Ирн, ты приказал уничтожить пушку?

— Дор, ты хочешь быть Верховным? — внезапно спросил Ирн. Что-то не так, что за игру он ведёт?.. Но, илирх тебя раздери, нет времени разбираться.

— Не хочу. Ты приказал сбить пушку или нет? Говори!

— Свирепо отвечаешь, непочтительно, — теперь в его голосе звучали плаксивые нотки. — Как в юности, когда я расспрашивал тебя о снах. Знаю, Верховным быть ты хочешь. Все хотят. Но никогда им не станешь, в тебе примесь варварских мозгов. Эксперимент. Мне очень жаль. Ты неглупый, сообразительный — норовистый только. Но это лечится, а вот Эксперимент…

Он замолчал и сердобольно посмотрел на меня. Разве только слезу не пустил. Я тоже молчал. Догадывался, что пришёл конец моей карьере, а может, и жизни. Ирн достал из стола инфошарик, включил. Вспыхнуло изображение спиральной галактики, ослепительное, искристое. Её сияние перебило солнечное, я инстинктивно закрыл глаза и приложил руку ко лбу с чувствительными клетками, чтобы не лишиться зрения. Ирн ждал — ему все эти вариации освещённости были словно нипочём. Я медленно отнял руку ото лба. Теперь пытка светом, значит. А может… может, мозг бывшего Верховного просто слепнет от старости?

— Ближайшая к нам большая галактика, Инейль! — торжественно объявил Ирн, будто сообщая великую истину. Инейль, который на нашем небе вшестеро больше, чем Луна на земном, мог не узнать только последний болван из космофлота. — Туда готовится экспедиция, — продолжил он, — предводителем будет Айр. Ты пытался взломать базы родства, так вот, я тебе сам скажу: ты его побочный родитель. Не главный, конечно, но всё-таки… Дорога-то долгая, надо кого-нибудь помоложе предводителем, понимаешь… Будешь его первым заместителем? Сумею тебе выбить эту должность, нравишься ты мне. Ты там приглядывай за ним, обучи его…

— Это большая честь, — ответил я, поклонившись. — Слишком большая, чтобы я посмел согласиться.

Ссылка в будущее, на миллионы лет вперёд — вот что мне предлагалось. В чужое будущее. Если бы я остался в Иле, пусть безродным, изгнанным из высочайших, пусть даже на каторге — я бы мог хоть как-то действовать.

— Тогда придётся расследовать инцидент с «Айгойей», — сказал вдруг Ирн нормальным голосом и поддёрнул рукав. Почти в рамках приличия, обнажён лишь конец шпоры, но посыл однозначен. — Расследовать и разобраться, почему командир приказал покинуть корабль, почему экипаж выполнил незаконный приказ, когда нужно было сдерживать натиск… Ты не дал им умереть геройской смертью — умрут позорной.

Когда моего родителя на Восьмой поймали Ирновы разведчики, он думал, что сумеет сбежать. Потом думал, что сможет откупиться работой. Потом — что Ирн, скопировав структуру его мозга, самого его пощадит, не станет уничтожать. Напрасно он всё это думал.

— Полечу. Так ты отдал приказ уничтожить пушку?

— Вот и хорошо, вот и славно, — торопливо сказал Ирн и элегантно развернул хвост. Шпору не спрятал. — И команду свою бери. Во благо Первой Территории! А приказ я отдал «Эдре» сразу, как «Айгойю» сожгли, ты не переживай. Не один ты тут умный.

***

Ну и память у них, илиатов… Дор рассказывал в деталях, приводил дословные цитаты. Гер, значит, всё это своей памятью впитал — тоже дословно. Когда Дор излагал историю, выглядел он завораживающе. Трудно было представить, что немногословный высочайший способен так долго и так ярко говорить!..

— Я стал готовиться к экспедиции, — заканчивал Дор. — Сообщил экипажу, со мной ушла где-то половина, а остальных разбросали по другим кораблям. Отыскал на каторге Лара, прежнего начальника разведки на «Айгойе», который был пойман за пособничество Йору, когда меня только назначили командиром. Того илиата с рыжими волосами.

— Но почему ты велел казнить Лара? Он же пошёл с тобой. Лар вызвался мне помочь…

— Он был посвящён в наши планы, но стал вести свои игры, не согласовывал действия. Держался вызывающе, почти не таясь. Я не мог допустить, чтобы он попал в руки предводителя.

— Мозг Лара сохранён? Ему возможно восстановить тело?

— Ресурсов на новые тела нет.

Артём поднялся с кресла, подошёл к столу. Дор продолжал что-то изображать на бумажке не слишком ровными линиями. Сложное — Артём с ходу не смог понять, что именно. У Кортина тоже были таки-и-и-е сложные чертежи… Кортин… Артём хотел спросить Дора, что это он чертит, но с языка сорвался другой вопрос:

— Дор, скажи, тебе удалось простить себя за убийство… за все убийства?

Дор засунул карандаш в узел волос. Обошёл Артёма, встал сзади него. Артём напрягся, но пересилил себя, оборачиваться не стал.

— Прощение — нерелевантная вещь, — заговорил Дор негромко. — Ты делаешь то, что должен. Ты будешь копить свои поступки до смерти и о них помнить. Жертвовать приходится многим. Тебя устроила бы гибель тысяч людей от рук предводителя? Мы бы вас не победили, но пока до вас дошло бы, что надо защищаться… Или, в конце концов, ты хотел бы прозябать на Дальней, побеспокоившись обо всех вариантах поведения сумасбродного Кортина?

— Ты принимаешь решения, и потом тебе жить с этой тяжестью… — почти прошептал Артём в ответ.

— Смотри на жизнь как на череду событий. Тебе больно от твоих действий, но что они по большому счёту изменяют? Вот древняя Земля, на которой тебя не было, Катастрофа, пещеры, вот нынешнее время. Потом случится гибель вашего Солнца, гибель солнц у других человечьих планет, гибель Вселенной, закованной в железо, — ты можешь своими поступками хоть как-то на это повлиять? Даже я не могу.

Течёт река времени, вьётся меандрами… на днях Артём уже думал об этом. Плетётся кружево жизни, и сам ты незаметная петелька в его узоре. Ощущение спокойной своей незначимости часто возникало в Чаше. Но Чаша лишь отгораживает, защищает тебя склонами от большого мира. Как защищали стены монастырей тех древних, кто искал просветления.

— Проникни в мир умом до мельчайших частиц, — продолжал Дор. — Там, где уже не важна хиральность, ты не отличишь не только илиата от человека, но и живое от неживого, существование от не-существования… А теперь смотри. На стол смотри, на бумагу, — Дор заговорил громче, — я начертил прыжковый движок, нашу схему. Схема Кортина позволяла более длинные перемещения. Принцип её работы мы до конца не поняли и в мозгах у тебя не нашли. Ты был плохим учеником Кортина, ставил узлы по его указке, а общей картиной поинтересоваться не удосужился.

— Робел я слегка перед ним, боялся спрашивать. Спрошу — он ругается. Эх, Кортин, Кортин…

— С этим чертежом ты полетишь на Яркую. Обсудишь с тамошними инженерами детали, в частности, с Артаном. У них немало своих наработок, которыми они не торопились официально делиться со Всемирным Советом.

— Да Артан наверняка уже умер, Дор.

— Жив и заведует крупнейшим космическим предприятием Яркой. Три с половиной года назад было так. Помирать ему рано, там живут дольше, чем у вас. Ты всё понял?

— Я-то понял. Только корабль на Яркую стартовал неделю назад, а следующий…

— Ты летишь послезавтра на малом грузовом, я распорядился. Не такой мощный, как ваш новейший пассажирский, три года и пять месяцев собственного времени в полёте. Потерпишь.

— Дор, ты здесь не распоряжаешься.

— Тогда договорился, — слово «договорился» у Дора прозвучало слегка брезгливо. — В любом случае, никто мне не перечил.

— Артём, вы не зайдёте через часок в игровую? Двоих попутчиков вам нашли! Познакомитесь с ними, с экипажем.

Это заглянул психолог из местного Совета. Раз люди будут больше трёх лет лететь в малюсенькой компании, надо удостовериться, что они не ошалеют и не переругаются вусмерть. Уходя, психолог слегка поклонился Дору. М-да… И схема… Артём её уже просил, Дор отказывал. Почему дал сейчас?

— Ида попросила, — объяснил Дор. — И сказала проследить, чтобы ты был занят делом.

— Ида… Значит, Ида. Меня, как ребёнка, занять делом? По какому праву ты выдаёшь мне задания? По какому праву Ида решает…

— Мне пора лететь, землянин.

8.

Дор шёл пешком к своему кораблю по марьскому космодрому — ему разрешили. Точнее, никто ему не перечил. Артём шагал старательно широко и почти успевал за Дором, но дыхания в респираторе не хватало, и землянин оставался чуть позади. Дор был без маски — сказал, ему не требуется. Вот отпустишь Дора, думал Артём, и взамен простой понятной жизни рядового илиата начнётся трудная жизнь человека.

Сквозь трещину в бетоне пробился нелепый цветок-мутант. С кривым стеблем, перекошенным цветоложем и растопыренными разнодлинными лепестками. Наверное, занесли семя из клумбы в космопорту — лилии здесь культивируют, они даже крупнее и краше, чем в Чаше на дне. Цветок рос на краю бетонного поля, пламя взлетающих космолётов его не задевало, только марьская пыль с сажей оседали на венчике и на узких листьях с подсохшими концами. Артём попросил Дора остановиться на минутку. Тот на удивление послушал и встал. Артём подошёл к цветку, присел и краем рукава начал бережно стирать с него пыль, поглядывая на Дора: не вкатит ли выговор начальник за такое пренебрежение к илиатской форме? Тьфу, начальник…

«Проникни в мир умом до мельчайших частиц», — говорил Дор. Артём представлял это удивительно легко. Мир рассыпается на отдельные атомы, кварки, струны. Мельчайшие узоры кружева, бесцельные, бессмысленные даже. Множество философских и эзотерических учений древности убеждали людей быть наблюдателями, а не деятелями. Отстраниться, обрести успокоенность. Нет. Он, Артём, останется здесь. Он будет смотреть на мир с той точки, откуда узоры складываются в боль, смысл, надежду. У него есть всё, что ему нужно. Всё есть и всегда было.

Закончив протирать листики, Артём снял респиратор и осторожно вдохнул терпкий марьский воздух. Ничего, голова не кружится. Артём легонько сдул с лепестков пыль, сунул нос в изогнутый венчик — не пахнет. Или Марь своими запахами перебивает. Марьское солнце греет мягко, по-весеннему, блекло-зелёные листочки лилии и оливковые Артёмовы волосы впитывают его тепло. Несколько месяцев назад звезда-Марь красноватым пятнышком подрагивала на экране Кортинова корабля, а Артём трясущимися руками выбирал планету, чтобы сбежать на сверхсвете от людей и сгинуть.

Артём поскрёб край бетонной трещины ногтями, пытаясь проковырять растеньицу больше пространства. Потом встал, задержался секунд на десять и пошагал к Дору, который терпеливо ждал его. Эх, прямой бы стебель этому цветку, золотистую каёмочку, розовые акварельные разводы в серединку… впрочем, и так хорош. Растёт, борется, бетон крошит корнями. Пару квадратных сантиметров бетона.

— Я выбираю мыслить в других категориях, Дор. Жить в других категориях. В них неизбежны противоречия, но неизбежны и ориентиры, — заговорил Артём, подойдя к Дору. Зачем-то он показал илиату испачканный рукав, будто хотел вызвать реакцию и начать спорить, препираться. Дор молча отправился к своему кораблю. — Конечно, силы мои малы… очень малы… — продолжил Артём не так уверенно, пытаясь шагать вровень с Дором. — Страшно представить, насколько я мал перед обстоятельствами, насколько противоречива моя человечья природа, как довлеет она надо мной… Но я сделаю всё, что в моих силах, я буду жить для того, чтобы никто никого не хотел убивать. Ни среди людей, ни среди илиатов. Чтобы каждый из нас видел в другом не помеху на пути, которую надо уничтожить, а живого, равного себе, с таким же бьющимся сердцем… или хотя бы с таким же разумным мозгом. Тебе ведь тоже важен этот масштаб, Дор, тебе не безразличен мир живых разумных. Тебя беспокоит судьба экспедиции, тебе тяжело было сделать выбор. Не отрешённо-философски ты его делал.

Вон из-за тяжёлых грузовиков, привозящих сюда добро с Яркой, показался илиатский корабль-разведчик с новенькой теплозащитой — на Мари установили. Дор шёл к кораблю, будто не слушая Артёма, — не глядя на него и не выдавая эмоций. Шёл очень быстро, как привык, не позволял успеть за собой пешком. Артём сдался и потрусил позади. Перед посадкой Дор остановился. Развернулся к подбежавшему землянину, взял его за грязный рукав. Сказал:

— Ты идеалист, Артём. А работать мне придётся с вашими реалистами. Живи… — он улыбнулся, — живи.

Справочная информация

Мир людей

Гипотетическая Катастрофа произойдёт в ближайшие века. Во время событий романа, через 30 000 лет после Катастрофы, самыми близкими к Земле звёздами окажутся Альфа Центавра (≈ 3,2 световых года от Солнца; один из её компонентов — прототип звезды Яркой) и HH Андромеды (≈ 3,5 световых лет от Солнца; прототип звезды Мари). Расстояние между Альфой Центавра и HH Андромеды составит ≈ 6,4 световых года.

Галактика Иль

Прототип галактики Иль — карликовая галактика Барнарда (NGC 6822) в 1,63 млн световых лет от нас. Иль поделён между несколькими государствами, Территориями. На карте галактики указано девять Территорий: Первая (она же Главная, самая большая и могущественная), Третья, Четвёртая — и далее с Седьмой по Двенадцатую. Вторая Территория, которая включает в себя ближние и дальние системы Иоха, была поглощена Первой. Тринадцатая Территория на карте не отмечена, её существование не подтверждено (что не мешает некоторым илиатам привозить оттуда занятные вещицы).

***

Акварельные иллюстрации автора к книге можно найти в дополнительных материалах.