Любовник стали

Глава 1

По ту сторону окна шёл дождь – холодный, полный отголосков давно ушедшей осени. Зима на севере не удалась с самого начала. Ночь, дождь, мрак и холод, но лишь по ту сторону окна, там, на улице, вне этого жалкого и дешёвого трактира, в который занесла меня не лёгкая судьба беглого авантюриста. «Ночная бабочка» – так переводилось с местного наречия пропитое и забытое Единым заведение.

Я сидел в самом тёмном углу трактира, спиной к стене, лицом к двери – привычка, от которой не избавиться, в точности, как и от шрамов на теле и душе. На столе стояла уже седьмая кружка эля. Правда, пил его медленно, маленькими глотками, словно это было последнее, что осталось у меня в этом мире, словно каждый глоток мог оттянуть момент, когда я останусь наедине с собой. А вокруг кипела обыкновенная для подобных заведений жизнь: шахтёры из нижних штолен с руками, чёрными от угля, что-то не поделили с портовыми работягами – один такой даже водрузил чумазого шахтёра на свои здоровенные плечи и звонко вбил в пол. За этой картиной с неподдельным интересом наблюдали местные проститутки – рыжая, с татуировкой розы на бедре и внешностью ведьмы что-то оживлённо шептала второй, черноволосой, смуглой, с глазами мокрого пепла, которая в привычной для обитателей южных островов манере широко распахивала глаза и рот, наигранно разводя руками и издавая нечленораздельные полные шока звуки. Своими впечатлениями они старались делиться не только друг с другом: активно подключая к обсуждению конфликта двух рабочих групп необычайно худощавого и молодого трактирщика и сидящих за стойкой торговцев с гербами великой империи на плечах, они будто специально подбивали последних делать ставки и пить больше положено. Но больше положенного начинал ставить и пить только юный трактирщик. А торговцы – один блондин имперец, второй дварф, лишь с отвращением отводили взгляд, тщетно возвращаясь вновь и вновь и переходя на шёпот к обсуждению долгого пути дальше на север, туда, где находились загадочные и жестокие климатом Туманные Острова. Осознав, что манипуляции тщетны, жрицы плотской любви разочарованно вздохнули, но вскоре с жадностью стали оглядывать других постояльцев. Та рыжая даже бросила заинтересованный взгляд в мою сторону – этот тёмный угол, этот заваленный пустыми кружками стол и меня, закутанного в пропитанный спиртом, гарью и кровью чёрный плащ того же возраста, что и я. Однако интерес особы резко угас, когда мы пересеклись взглядами. Не знаю, может её отвратило моё далеко не трезвое состояние, а может и весь вид в целом – у меня ни гроша, ни даже дешёвого и вероятно подделанного южного динария. Впрочем, мне же лучше – я не хотел привлекать внимания, не хотел с кем-то контактировать даже взглядами. И отведя взгляд обратно на кружку с элем, я тяжко и протяжно вздохнул, выдохнул весь смрад трактира и продолжил цедить пойло.

Музыканты как в последний раз играли одну и ту же балладу про моряка и русалку, отдавшую за него жизнь. Казалось даже, что я уже и сам заучил каждую ноту, каждое слово. Но не потому, что слышу балладу десятый раз за вечер, а потому, что играют её в каждой таверне, в каждом трактире и даже в каждой корчме, с разницей лишь в степени трезвости музыкантов. Но даже это пошлое подобие музыки было лучше тишины. Тишины, в которой я вновь и вновь слышал её крики, её ненависть, её боль…

Мне хотелось, чтобы этот вечер оказался последним…

Но всё, как и всегда – музыканты теперь исполняли вторую по популярности балладу – историю о русалке и моряке, отдавшем за русалку душу. Проститутки теперь пытались споить трактирщика и облапошить на несколько крон. А торговцы… видимо осознав тягость пути громко стукнулись кружками и выпили до дна местное пиво, пропитанное грязью угольной шахты и вонью рыбы. И, видимо, заметив их печальное ликование, работяги обеих групп помирились и стали выть в унисон музыкантам противную балладу. А мне казалось, что вечер этот кончится, но день, как и вся жизнь начнётся заново…

Я допил кружку. Заказал ещё одну. Выпил. А после ещё… так, пока в моих руках не оказалась одиннадцатая. Я долго смотрел на неё, крепко сжимал хлипкую ручку. Был ли я пьян? Определённо. Я чувствовал, как пульсируют мои щёки, как руки обдаёт жаром, а взгляд плывёт. Но мысли оставались предательски точными, трезвыми. Я хотел нажраться как свинья, упиться вусмерть, стать уязвимым и слабым для тех, кто уже третий час ждёт меня там, под дождём, в холоде и мраке отвратительного декабря.

Своих преследователей я заприметил ещё на улице: трое, с тяжёлыми шагами, пропитанные смрадом мокрой шерсти, ржавого железа и чужой ненависти – её ненависти. Первый раз такие же ребята застали меня на переправе через Райку – гигантскую реку, что разделяет молодую империю Найтмар на юге континента. Они были подготовлены, хорошо вооружены, у одного даже был мушкет. Но я зарезал их в переулке, прикинувшись попрошайкой, а после сбросил тела в мутные воды Райки.

Второй раз меня чуть не застали врасплох – это было в таверне, в самом центре Эндгарда, столице империи. Я тогда неплохо получил за дуэль с одним имперским ландскнехтом – здоровяк кичился своим причастием к ордену Чёрных полос. Ну, я его и повалил, даже клинок не пришлось обнажать. Разложил на мостовой да изъял двуручник, а после заложил у ростовщика поблизости – на те золотые марки и снял комнату в лучшей таверне города, даже девчонку на ночь нашёл… а она оказалась наёмницей. Что ж, в исподнем я ещё не сражался. Четырёх мордоворотов повыбрасывал с окна, а девчонку связал, выставив в чём мать родила на потеху местной аристократии. Сам же дал дёру. Не спал трое суток правда… но зато пересёк границу, добрался до родной республики, а там и столицы, в которой бывал лишь по призыву. Маргард… родная республика с одноимённой столицей… навестил армейский друзей, страшно напился, опосля с ними же и свернул шеи очередной группе головорезов. Даже лиц не помню… зато сплю крепче, чем мог бы. Думал, в Стальном Пределе – этом северном королевстве, щите, естественной островной границе между континентом и Островами Тумана, смогу найти покой, но, как и в прошлом, нашёл лишь очередные испытания. Что ж, зато теперь я здесь сам по себе…

Трое преследователей, наконец, решились войти. Парни, ещё совсем молодые – они не похожи на предыдущих. Но их взгляды, движения, грубая, изрядно потрёпанная одежда… они похожи на юнцов из богатых домов, которые решили сбежать, начать вольную и полную приключений жизнь. На их шеях цепочки из чистого серебра, на клинках, рукоятями коих они так гордо светят, священные писания. Парни явно готовились охотиться на вампиров, хотели походить на нас – тех, кто проливал кровь в войне с порождениями тьмы. Но они явно не были готовы. Они быстро разочаровались и в жизни, и в приключениях, и даже в самих себя. Их было трое. Они осмотрелись, а после один из них, тот что повыше, покрасивее, нарочито элегантнее, не отбрасывая былые привычки аристократии, прошёл к стойке, оттолкнул проституток, потеснил торговцев и схватил за ворот трактирщика. Парень что-то нашептал, злобно ухмыльнулся, держа свободную руку за спиной и поглядывая по сторонам. Он искал меня.

Но я опустил взгляд на кружку. Эль нагрелся, вкус стал хуже, отвратительнее. Дрожащими руками я поднёс к губам кружку, сделал жадный глоток. Громко опустил на стол, так, что аж ручка задрожала, готовясь оторваться. Я покачался, опустил голову ниже. Нутром почуял, как на меня смотрят, как указывает трактирщик, как поддакивают проститутки. Я не почувствовал, услышал, как ухмыльнулся, как надменно ко мне направился тот парень. Но я не смог скрыть улыбки – пацан клюнул на простейшую уловку. Он уверен, что я уже не тот, что я вовсе и не являюсь тем самым Марко Стальгольмом, который в одиночку подверг огню целый город, который один убил столько вампиров и остался человеком…

Но парень оказался не настолько глуп. Его приятели тоже приближались. Один встал рядом, навис надо мной. Второй подошёл сзади, протиснулся, со скрипом протёртой кожи положил руку мне на плечо.

– Марко Стальгольм? – надменно, но с искусственно протянутым акцентом, каким обычно владеют выходцы бывшей теократии, произнёс тот самый, что был у стойки.

Я медленно поднял взгляд и растянулся в пьяной, но обворожительной улыбке – той же, которой соблазнил немало дворянок и из-за которой меня не раз вызывали на дуэль их ревнивые мужья. Я улыбался так лениво, так надменно и самовлюблённо, будто провёл ночь с королевой, будто только что проснулся и ещё не решил, чем занять свою высокородную натуру.

– Всё может быть, – нарочито медленно протянул я. – Смотря кто спрашивает.

– Первый сын… – парень вдруг осёкся. – Блэйд. Просто Блэйд.

– Я не про тебя, малыш, – чуть прищурившись, оскалил я зубы.

Парня это задело, он нахмурился, вцепился в меня острым, злобным, полным ненависти взглядом. Злобно, но тихо рыкнув, парень уселся напротив меня, придвинулся, попытался склониться, будто боялся, что я отведу взгляд.

– Либо ты выйдешь сам, либо…

– Либо? – теперь уже мерзко ухмыльнулся я и отпил из кружки.

– Либо выйдешь вперёд головой.

– Обычно говорят «ногами».

– Чх, – сжал кулаки парень.

– Полагаю, ваша компашка пришла от графини ля Антуаннет, – и снова отпил я из кружки.

– Не думал, что за такое подобие человека могут столько платить, – с отвращением произнёс парень, когда я рыгнул ему в лицо. – Но для тебя есть послание… прощальное перед…

На мгновение он зажмурился, уже не в силах терпеть вонь дешёвого пойла, смешанного с ароматами неделю пустовавшего желудка. Но этого мгновения хватило, чтобы толкнуть стол, сдавить юнца. Эля было достаточно и для того, чтобы брызнуть им в лицо второго – того, что так же склонялся надо мной. А тот, что держал руку на моём плече, был просто не готов узнать для себя, что есть люди просто физически сильнее него. Мне не составило труда встать, огрев в процессе парнишку кружкой по руке, явно сломав пальцы. Я может и ударил бы кружкой повторно, на сей раз в лицо, но пожалел – слишком уж многое она повидала. Пришлось замарать руки. Нос парня прохрустел, а сам он опустился по стене вниз. Облитого элем я приложил к столу, а придавленного…

– Ублюдок, – шипел главарь этой шайки, глядя на то, как я медленно обхожу его сзади и беру за волосы.

– Передай госпоже Антуаннет, что я мёртв, – и с этими словами я трижды впечатал лицо парня в стол.

Лишь когда наёмник обмяк и скатился под стол, я обратил внимание на письмо. Окровавленное, смятое, с до боли знакомой печатью дома Антауннет – я взял его, сунул за пазуху и тяжело вздохнул, чувствуя, насколько же вымотала меня эта короткая и нисколько не продуктивная сценка общения с молодым поколением.

Таверна же молчала. Все с удивлением смотрели на меня, человека, уложившего голыми руками троих. Человека, чей капюшон спал. Но молчание продлилось недолго – кто-то начал хлопать, а после и все. Музыканты вдруг заиграли старую, почти забытую народом балладу о маргардской пехоте. Одна из проституток, рыжая, подошла ко мне, обняла за шею, ударив в нос смрадом затхлых духов и дешёвого вина:

– Да ты герой, – провела она грубой ладонью по моей щетинистой щеке. – Хочешь, я тебя награжу? – казалось, голос её изменился, стал тонким и нежным, приятным слуху и как будто бы настоящим. – Для тебя бесплатно…

Но смотрела она на меня как на клиента – устало, без улыбки. Выпитое сказывалось, она еле стояла, толкалась бедрами о мои, тяжело дышала.

– Нет, дорогая, – с улыбкой ответил я, протянув ей крону. – Сегодня я уже занят.

Я отстранился, бросил на стол ещё горсть монет поменьше, за выпитое, и направился к выходу. Трактир вернулся к прежнему быту, а я встал под дождём. Быстро намок, но из-за выпитого не ощутил холода. Зализал намокшие волосы, провёл грубыми ладонями по лицу, выдохнул. Я против воровства, ненавижу мародёров, но стянуть незаметно кошельки с ремней тех начинающих головорезов посчитал своим долгом. Как минимум плата за моральный ущерб, а как максимум – урок на всю жизнь. Впрочем, плата за урок жизни была небольшой – у меня на руках оказалось лишь парочка крон, да десяток грошей – до Нивара, города неподалёку, добраться хватит, а вот до столицы… подработаю по пути. Главное, что на ближайший месяц, наверно, до самого Новолетия, я смогу пожить без внезапного появления в моей жизни очередной шайки мордоворотов. Однако… меня узнали в трактире…

Дождь не кончался. Я шёл по грязи прочь из портового района. Рассветом не пахло, но судя по зажигающимся в окнах огням, этот городок неумолимо просыпался. На мгновение мне даже показалось, что я снова в Генуе, в ту ночь, когда всё охватил огонь. Город, в котором когда-то я держал её за руку, проносился вдоль улиц, когда она кричала: «Он не монстр! Это мой брат!». Ночь, в сумраке которой я увидел клыки на бледном, изуродованном лице близкого друга. И пламя, в котором я бил первым и в котором убил, покинув пепелище с рассветом… она осталась там, хватала пепел, кричала мне в след…

Я остановился посреди дороги, дождь стекал по лицу. Его холод отрезвлял тело. Но разум, ни на секунду не угасающий разум он лишь сильнее бодрил. Мне стало тесно, сделалось невыносимо противно и тошно. Горло сдавливало, внутри точно бесы точили ножи. Я сдавил челюсть, закрыл глаза, схватил себя за волосы, за эти дрянные вьющиеся локоны цвета ночи. Опустился на колени:

– Я… – тяжело дыша и дрожа голосом, шептал я, – не умею любить иначе…

И впервые за столько лет расплакался. Мне убивало и разрывало изнутри осознание, я не мог смириться с потерей, я не хотел отпускать то, что так сильно любил. Всё моё нутро отказывалось принять тот факт, что я больше никогда не смогу вернуться туда…

Но мне пришлось встать, пришлось подняться, утереть лицо и двигаться дальше – на север, в Стальной Предел – столицу этого одноимённого королевства. Я хочу отправиться туда, в тот город, где я был молод, где узнал цену жизни, где стал собой, но был свободен от чувств. Туда, где возможно, смогу начать всё сначала…

***

Шёл всю ночь. Дорога под ногами была разбитая. В лужах, оставшихся после дождя, отражались звёзды, будто кто-то разбил небо и его бросил осколки под ноги, чтобы я не забывал смотреть вверх, даже когда внутри всё падало вниз. Ветер дул с севера, холодный, как пощёчина, и нёс запах солёного, дымного, чего-то гниюще-сладкого. Я слишком хорошо знал этот запах, эту вонь, свойственную всем городским окрестностям после войны – смерть, которая будто бы следует по пятам. Это её дороги, её тракты. Ею связаны все города…

Сапоги мои промокли, как и плащ, насквозь. Шкура зарубленного и освежёванного ещё где-то на континенте лютоволка тоже как-то умудрилась промокнуть и отяжелеть. И пусть я шёл налегке – отказался тратиться в том городишке, пусть лишь меч, подаренный мне братом, бил по бедру при каждом шаге, я чувствовал тяжесть. Но только лишь меч – память о брате, с которым я не виделся уже как десять лет, подбадривал меня.

– Ты жив, пока идёшь, – говорил я вслух, вспоминал слова брата, а сам смотрел на повешенных вдоль дороги.

Мёртвые – вот мои собеседники. Они уже не осудят, не обидят, не предадут… но мне отчего-то жаль их. И даже страшно. Ведь кто-то из этих отгнивших, лишённых лица и личности, когда-то был чьим-то братом, отцом, мужем, чьей-то любовью… кто-то из этих тел продавал цветы, любил так искренне и нежно, а теперь просто висит… кто-то создавал, кто-то разрушал, кто-то просто созерцал… и вот они, в одном ряду, висят. Убийца, праведник и мать… страшно, до ужаса, до дрожи и слёз.

– Старшой, – сказал, отведя взгляд на рассветное, холодно-розовое небо, и пар вырвался из моих уст, – ты бы, наверно, сейчас сказал: «Марко, кончай ныть, возьми себя в руки! Вот, я, рыцарь Чёрных Полос, некогда имперец, а ныне вновь маргардец!», но у тебя же теперь новая любовь, новая семья, новая жизнь… «Нет, Марко», – хмурился я, пытаясь вспомнить лицо брата, – «Через не могу! Бери себя в руки, найди новую любовь, новую семью! Начни новую жизнь!».

И я ухмыльнулся, ёжась от утреннего холода, замечая, как медленно, но верно, с каждым новым шагом, мир передо мной покрывался инеем, а где-то вдалеке появились тучи.

– Мирэк, – я улыбнулся, победно, но с горечью, – я отвечу на это… смог бы ты полюбить другую, зная, что из-за тебя, твоих действий, твоего желания спасти… она, кто была всем, кто сняла с тебя шутовскую маску, позволила быть верной до гроба… она… лишилась всего, но продолжила любить, но ненавидеть всем сердцем. Легко ли было бы тебе, брат? Хах…

Я рассмеялся.

– Впрочем, ты бы так же смеялся… всегда смеялся над моими шутками… и сказал бы, что это «любовь так ударила»… Но, Мирэк, это ведь мы сами себя бьём, сами бросаемся на эти скалы… но ты бы всё равно обнял меня… либо дал подзатыльник… как отец.

Отец рано покинул нас. Мне не было и семи, когда он погиб. Единственное, что помню о нём, это жёлтые Охотничьи глаза и слова о том, что настоящий мужчина должен быть щитом. Вот только я стал мечом… порой в ночи мне даже кажется, что отец смотрит на меня, видит меня и… взгляд его тяжёлый. Такой же, как у матери, наверно… не стоило мне тогда уходить вслед за братом, бросать её…

– Но, мам, ты ведь хотела, чтобы мы жили… прожили столь же яркую жизнь, как вы с папой? – я сглотнул, стало слишком тяжело.

Я помню её глаза и её молчание. Она замолчала в ту же ночь, когда не стало отца. Она всегда смотрела, но не говорила, но даже взгляд, его одного было достаточно, чтобы понять всё. Я помню, как она смотрела, когда я в детстве приносил домой раненую птицу и плакал, потому что не знал, как её спасти. Я помню её тёплые объятия, тихую улыбку, которой порой так не хватает. Порой мне не хватает их всех: Мирэка и его смеха, способно разогнать, кажется, всю тьму в этом мире, отца и его сурового взгляда, что прогнал бы любые сомнения, и нежных объятий мамы, исцеляющих любую боль…

В такие моменты тишины и одиночества я часто останавливаюсь, закрываю глаза. Пытаюсь вспомнить их лица, но кроме глаз, таких же серых, но таких живых, не могу. Но даже это греет меня. А потом я открываю глаза и вижу дорогу, лужи и тени впереди. Останавливаться значит вспоминать. А вспоминать значит тонуть. Поэтому я иду дальше. Иду, пока ноги не начнут гореть, пока грудь не разорвётся от холода, пока мысли не станут тонкими, невесомыми, пока они не исчезнут. И я иду, пока не провалюсь в бездну беспамятства…

На закате того же дня я дошёл до сожжённой деревни.

Дома стояли чёрные, как обугленные кости, в воздухе висел запах горелой плоти и мокрой золы, на покореженной площади висели тела – двадцать семь: женщины, дети, старики, их подвесили за ноги, будто туши на крюках, лица были искажены последним криком, глаза выклеваны воронами. Это жертвы былой войны. Те, кого подозревали в связи с вампирами.

Я снял их всех, один труп за другим. Руки дрожали не от тяжести, а от ярости, которая поднималась из самого нутра, горячая, как расплавленное железо. Когда снимал последнюю – девочку лет десяти с длинной светлой косой – я увидел, что не так давно она была живой.

– Не успел, – прошептал я, закрывая ещё мокрые глаза малышки. – Прости.

Не знаю, сколько они тут провисели, но не понаслышке знаю, как долго могут продолжаться мучения. На мгновение мне показалось, что девочка вздохнула – по щеке прокатилась слезинка, холодная, почти ставшая льдинкой. Я стёр её, погладил ребёнка по голове и прошептал:

– Держись, малышка, скоро… станет легче, – я надеялся, что хотя бы душа её обретёт покой.

Я бы никогда не назвал себя верующим. Так уж вышло, что не верил я ни в сказки о Трёх, ни в мифического Единого. Но я никогда не говорил. Так уж сделалось в моей жизни, что для веры не было места. Но люди… быть может моя неумелая, но искренняя молитва упокоит их души? Я не храмовник, не паладин, далёкий от обеих церквей настолько, что всякий вампир будет казаться в сравнении со мной праведником, но я не могу просто смотреть на страдания других. Может потому и решил похоронить казнённых…

Я вырыл одну большую яму за деревней, рядом с небольшой речушкой. Все силы отдал, но до темноты управился, а после, сел на ближайший камень. В сумке осталось несколько папиросок – не помню, как они у меня появились, но лишь благодаря ним и почти выцветшему магическому камушку я закурил. Будучи солдатом, так мы провожали в последний путь товарищей. А теперь… теперь дым поднялся высоко к небу, да так, что на мгновение мне показалось, что кто-то там сверху кивнул. Наверно, отец… или та девочка…

– Ненавижу войну, – затушив окурок, прошептал я.

Дым вскоре окончательно рассеялся, и я остался один с тишиной, которая была тяжелее любого крика. Ни птиц, ни зверей, ни шелеста веток – война, что прошлась по этим землям пять лет назад уничтожила всё, оставив после себя безжизненное поле, названное кем-то северными степями… глупость.

Я не стал ночевать в деревне, не стал спать в принципе. Отчего-то я вновь был бодр. А потому продолжил идти и лишь к рассвету добрался до перевала. У развалин некогда сторожевой башни был вбит указатель, из которого я узнал, что до Нивара мне топать ещё три долгих дня, а до столицы двенадцать. Я криво улыбнулся: «Двенадцать дней, чтобы забыться… маловато, боюсь, не получится».

Однако голод свалил меня спустя сутки, в молодой роще. Полдень, я пытаюсь набрать воды из родника, но поскальзываюсь и падаю на камни. Холод, сырость, боль в животе и сухость во рту. В тот же день пошёл снег. Повезло хоть, что сил хватило на то, чтобы отползти в небольшое ущелье поблизости. В нём я и уснул, но вскоре проснулся от страшного холода. Сжёг шкуру и ветки, до которых сумел дотянуться. Лишь наутро осознал, какую глупость совершил – не согрелся, так ещё и шкуры лишился, и магический камень истратил…

Чтобы не сдохнуть настолько собачьей смертью, стал копаться в сумке – эликсир исцеления, забавный пережиток эпохи магии, который смог поставить ненадолго меня на ноги.От холода я, конечно же, не спасся, зато смог к очередному рассвету заявиться на какую-то ферму.

– Небогато живёте! – сипло крикнул я мужику, сидящему на скамье у небольшого дома.

– Бродягам не рады! – хмуро ответил тот и потянулся за спину.

Я криво улыбнулся и откинул плащ. За столь долгое странствие я перестал обращать внимание на собственную одежду, однако…

– Аристократ? – подозрительно щурился мужик.

– Как видите, – вздохнул я, демонстрируя некогда дорогие одеяния обсидианового цвета, – на пути из Ростора в Нивар попался шайке головорезов…

– И чем помочь? Денег нет, лошади тоже.

– Мне всего лишь нужна горячая еда и что-то теплее… хотя бы согреться у огня.

Мужик продолжал подозрительно щуриться.

– Плачу, – вынув из мешочка пару монет, продолжил я, – крона и десяток грошей…

Мужик вздохнул, оглянулся по сторонам и встал со скамьи:

– Стой здесь, еду вынесу, а в дом… нет, будь здесь.

Я улыбнулся. Хотя бы так.

Вскоре мне вынесли горячую похлёбку, чёрствый хлеб и стакан вина – наверно, и мечтать о таком нельзя, после стольких дней. Я сидел у костра на заднем дворе, ощущал подозрительные взгляды хозяев фермы. Пересёкся взглядами с выглядывающей из амбара девчушкой. Та боялась меня, но любопытство казалось сильнее. А ведь с точно таким же любопытством на меня смотрели пару лет назад…

Однажды я уже был в такой ситуации… но не один. С графиней… нет, тогда она стала просто Розой. Мы шли через перевал, ехали на карете, но попали под обвал. Чудом выжили, но до Генуи пришлось добираться пешком, через леса, зимой…

Я улыбнулся. Вспомнил, как на похожей ферме, только беднее, нас накормили. Опасались… не каждый день знатная особа и её рыцарь заваливаются без сил на бедную ферму в глуши…

И что тогда, что сейчас, задерживаться не стал. После трапезы и слов благодарности покинул ферму. Сил стало гораздо больше, а до Нивара осталось совсем чуть-чуть…

Когда начало смеркаться, а в глазах темнеть от усталости, меня окликнули – позади, шёл караван.

– Опа, – на осле ко мне мчал дварф с отчего-то знакомым лицом.

Обогнав меня и развернувшись, каратышка что-то промолвил на своём и прищурился:

– Дествительно, неужто вы! Хольдер! – завопил басом дварф.

– Прошу простить моего шумного друга, – ко мне верхом на лошади подъехал мужчина, блондин, с гербом империи на плече. – Позвольте, не вы ли тот господин, что устроил то представление в трактире пару дней назад?

Я прищурился, вглядываясь сначала в лицо блондина, а после в карлика:

– Да, я.

– Нам передали, что вы тоже направляетесь в Нивар… – блондин замялся, – хм… не желаете составить нам компанию?

– С чего бы такая честь?

Блондин улыбнулся, снял перчатки и спешился:

– Я, герр Хольдер, – протянул он мне руку, – торговец из Эндгарда. А это мой партнёр, Хульгар. Мы перевозим лекарства и снадобья. Видите ли… планировали доставить их до Островов Тумана… да сезон штормов грядёт. А вы, говорят местные, ветеран, местность хорошо знаете, да и выглядите как человек честный.

– Действительно? – устало улыбнулся я. – Не знал, что обо мне вообще говорят…

Так и принял их приглашение. Сел в повозку, указал путь, рассказал о местности, да улёгся на, купленной ещё у того фермера, овечьей шкуре. Заснуть не мог, а потому, когда вопросы у торговцев закончились, уставился на полное звёзд небо.

Честно, поначалу я хотел отказаться, но чем ближе подходил караван к Нивару, тем гуще становились леса, а с ними появлялось всё больше рисков…

– Герр Стальгольм, – от созерцания неба меня отвлёк Хольдер, – позвольте поинтересоваться, с какой целью вы следуете в Нивар?

– Просто отдохнуть, – прикрыв глаза, ответил я.

– А после?

– После в Стальной Предел… а что?

– До нас доходили слухи, будто тьма сгущается… многие правители теперь собирают ветеранов и добровольцев.

– Правда? – с толикой тоски, посмотрел я в обеспокоенные глаза имперца. – И кто говорит?

– Глашатаи, торговцы… да все. Вот, в Найтмаре об этом в каждой таверне болтают. Думали, на островах спокойнее будет, но… как видите.

– Ну, значит, добровольцем иду.

– Вы же из Маргарда? Это по акценту слышно… – намекал Хольдер.

– Действительно… хотите побольше узнать? – криво ухмыльнулся я.

Торговец кивнул, а я вздохнул:

– В прошлом защищал Предел в составе маргардского легиона… думаю, это достаточный ответ?

– Да, герр Стальгольм… о, смотрите, снова снег.

За время разговора тучи заволокли небо. Снова обдало холодом. Вздохнув тяжело и печально, я укутался в плащ и закрыл глаза. Повозка тряслась, а кто-то из каравана устроил перекличку. Торговцы о чём-то оживлённо спорили. А я провалился в беспамятство, которое кто-то называет сном.

В том году так же шёл снег, только ранний. Я возвращался с охоты – так мы с Розой называли поход на ярмарку в Генуе. Только отстроенный после войны город, казалось, не просто ожил, а стал ещё живее, чем до войны. Небольшой городок, некогда принадлежавший теократии, бывший когда-то городом-академией, пристанищем магов, стал главным центром праздника. Каких только выдумок можно было найти на прилавках, от фейерверков до редких фейри в баночках. И в том потоке людей считалось невозможным отхватить хотя бы буханку свежего хлеба. Но мне удавалось. Ни одна служанка Розы, ни один её рыцарь, никто не мог справиться с этим заданием лучше меня.

Я возвращался победителем. Гордым, счастливым. А она встречала меня… она боялась снега, не любила зиму, но настолько любила меня, что могла выбежать босиком. А Генрих, граф Генуи, брат Розы и мой близкий друг… он ругал её, но быстро превращал всё в шутку. И после каждой такой охоты мы на час-два запирались с ним в кабинете. Пили травяные настои, играли в бильярд, а на все шутливые крики Розы впустить её, притворялись, что испарились. Даже дворецкий, старый, полуобморочный старик, и тот поддерживал нас. Но, конечно же, после мы всегда выходили, получали заслуженные тумаки от графини и…

– Уходили спать, – прошептал я, не в силах уснуть.

Дремота и видения преследовали меня до самых ворот Нивара.

Стены Нивара – высокие, монолитные, безопасные. Я улыбнулся и сказал себе: «Ну, вот и всё. Приехал». Распрощавшись с торговцами, направился в город и улыбался, как всегда, потому что иначе не мог. Потому что выжил, добрался до промежуточной цели.

Я вошёл в Нивар, когда солнце было ещё высоко. Город встретил меня запахом свежего хлеба, смолы, моря и чего-то металлического, что всегда висит в воздухе перед большой войной, но это оказался всего лишь местный фестиваль кузнецов.

Снег неспешно падал мелкими хлопьями. Солнце светило, а вместе с ним, казалось, светились и люди. Нивар, наверно, один самых населённых городов королевства: здесь и дварфы кузнецы, и бледнолицые реликсы, торгующие травами и снадобьями; здесь же и мы, простые люди, далёкие от магии – кадеты играют в снежки, гоняют ребятню, стражники втихаря смеются с молодых и приветливо улыбаются приезжим. В отличие от Ростора, жители Нивара охотно принимали чужаков – впрочем, Нивар и привлекал купцов, авантюристов и простых путешественников своими товарами и возможностями. Отсюда и до столицы можно доехать, на что моих средств, кстати, хватало, и до любой точки мира доплыть можно – после войны Предел стал активнее развивать судоходство. Возможно, мне стоило сразу плыть сюда…

Я шёл по одной из улиц, тщетно пытаясь вспомнить, как добраться до торговой площади. Улицы были широкие и одинаковые, а дома магнатов и прочих аристократов сверкали стеклами на каждом шагу. В многочисленных садах гуляли благородные девицы в плащах с мехом и знатные сэры, облачённые в утеплённые камзолы. Я шёл среди них чужой, грязный, с овечьей шкурой на плечах и потрёпанным мечом за поясом, но никто не смотрел с презрением – все знали, что такие, как я, теперь нужны больше, чем золото – порой казалось, что в толпе я видел знакомые лица. И я точно их видел, ведь многие сэры – те же солдаты, те же люди, с которыми мы когда-то бились плечом к плечу.

Торговую площадь так и не нашёл, запутался в одинаково облагороженных кварталах, но хоть купил мясо у одной рыжей девушки на рынке. Та прелестно улыбнулась, когда я поцеловал ей руку и сказал: «Спасибо, красавица, ты спасла мне жизнь», а она покраснела. Уже дальше я шёл, жуя оленину и думая, что, может, и не всё потеряно, и может, где-то впереди меня ждёт хотя бы одна ночь без воспоминаний. Но потом я увидел трактир с вывеской «Голая девушка с двумя кружками» – пожалуй, так это должно переводиться на маргардский. Вошёл, потому что ноги сами привели.

Внутри было тепло, пахло жареной свининой и дымом от камина, у стойки сидели стражники в доспехах с эмблемой волка на груди, у окна – кадеты, перекидывающиеся в карты, а в дальнем углу спиной ко мне сидел мужчина неопределённого возраста в кожаной куртке, с длинными серыми волосами. Я узнал его по движениям плеч ещё до того, как тот обернулся.

– Диего! – крикнул я, когда мужчина удивлённо уставился на меня своими жёлтыми глазами. Морщины на его лице задёргались, будто он увидел призрака, но отличительный знак профессии, свисающей с его здоровой шеи, явно давал понять, что даже на призрака он бы так не среагировал.

Он улыбнулся той же ухмылкой, что и я, только в его глазах было меньше боли и больше усталости.

– Старый чёрт… Ты как здесь оказался? – и всё же он, казалось, был рад.

Мы обнялись, а после стукнулись кулаками левых рук – старая клятва, которую дали ещё на войне.

– Какими судьбами? – спросил я.

– Работа. Королева зовёт. А ты?

– Само как-то…

Мы сели, заказали свинину и пиво, разносчица слегка побледнела от взгляда Диего, а я про себя усмехнулся:

– Да иди ты, – сразу же нахмурился старый друг, только заметив мою насмешку.

Диего, огромный мужчина, испещрённый шрамами и морщинами, с густой бородой и хмурым взглядом, казалось, в душе оставался всё таким же молодым, полным сил и отваги, как и десять, двадцать… много лет назад. Я не знал, сколько ему точно лет, да и не спрашивал. Охотники на чудовищ не стареют, а если и стареют, то крайне медленно…

Мы тем временем смеялись, и впервые я смеялся по-настоящему, от души, потому что рядом был человек, который знал меня буквально с пелёнок, ведь именно он, единственный и самый верный друг отца, помог нам с Мирэком стать теми, кем мы являемся…

Мы ели, пили, вспоминали старое: как Диего учил нас с братом драться, охотиться, как был нашим наставником в академии, как сражался с нами на многочисленных войнах. В отличие от нас с братом, Диего был родом из империи, когда та ещё была раздробленным королевством. Долгие годы он был верным клинком самого кайзера, но после последней, как он сам говорил, войны, покинул дворец и решил вновь посвятить себя истреблению чудовищ. Вместе с тем, он рассказал, что прибыл по зову королевы – в катакомбах столицы завелись жуткие твари – рейнеры…

Я слушал и кивал, а внутри что-то шевелилось – не то страх, не то предчувствие, будто кто-то уже держал меня за горло и шептал: «Ты оказался здесь не просто так». Когда разносчица принесла вторую порцию свинины, Диего посмотрел на неё жёлтыми глазами, и она чуть не уронила поднос, а я засмеялся – лишь немногие, те, кто знали об истинной натуре Диего, не боялись его взгляда.

– Вот же шут, – с ухмылкой и по-дружески прорычал он. Мы чокнулись кружками, и в этот момент я почувствовал, что наконец-то живу.

А потом, с темнотой, мы вышли на улицу. Ночь была холодная, но ясная, звёзды горели ярко, точно в детстве, когда мы с Мирэком лежали на крыше и считали их, споря, кто первым увидит падающую. Диего закурил трубку, протянул мне, я затянулся, кашлянул – табак был крепкий, северный, такой же, как внезапно опустившийся на город мороз.

– Завтра отправляемся в столицу, – сказал Диего. – Королева хочет видеть всех, кто способен противостоять тьме.

Я кивнул, но всё же спросил:

– А если она спросит, почему я с тобой?

На что Диего моментально выдал:

– Скажи правду. Или соври. Ты же мастер, – и с еле различимым ехидством пожал плечами.

Я засмеялся, но смех вышел с ноткой горечи. Мы дошли до постоялого двора, сняли одну комнату на двоих, как в старые времена, легли на жёсткие койки, и я долго не мог уснуть – слушал, как Диего дышит ровно, как в детстве слушал дыхание брата. Потом сон всё-таки пришёл, и в нём я снова был в Генуе, снова держал её за руку, снова видел клыки, снова поджигал дома, только на этот раз она не кричала, а смотрела на меня, молчала. Лишь когда я попытался коснуться её, произнесла: «Ты пришёл». Я проснулся в поту, Диего уже стоял у окна, курил и смотрел на рассвет.

– Плохой сон? – спросил он.

– Старый, – ответил я.

С рассветом мы покинули Нивар…

Глава 2

Мы покинули город, когда он ещё спал крепким сном. Местные не спешили вставать – лишь на стенах и башнях сменялись караульные. Первые солнечные лучи скользили по покрытым инеем крышам, блестели на редких сугробах, окрашивая их в цвет розового вина.

Диего молчаливо перебирал ногами, временами поправляя висящий за спиной огромный меч – на сияющем, но полном вмятин и сколов эфесе тоже отблескивал этот редкий, неспешный, но холодный рассвет. Мой бывший наставник задумчиво курил трубку, смотрел не то под ноги, не то в пустоту – о чём-то думал. Хотел бы я знать, что в его голове.

Точно почуяв мой вопрос, он обернулся и еле заметно улыбнулся. В жёлтых радужках не было рассвета. В его взгляде не было блеска, будто он только вернулся с поля боя. Возможно, если догадка моя верна, он вспоминал прошлое.

За пять лет, как впрочем, и всю мою жизнь, Диего не изменился – те же серые волосы до плеч, те же глаза, те же морщины и шрамы, неизвестного мне происхождения. Взгляд древнего старика, а внешность мужчины, которому едва ли за сорок с половиной – и дар, и проклятие любого Охотника на чудовищ. «Сражаясь с монстрами, важно не стать одним из них», – всё моё детство причитал Диего. Многие Охотники давно стали таковыми, а другие многие, кого он знал лично, кого воспитал, знал с древних времён, пали от рук тьмы. Возможно, эти воспоминания, что роились в его голове и мешали спать, преследовали его и сейчас. А может, он теперь просто вспоминает Нивар до войны с вампирами…

Я поравнялся с ним, хлопнул по плечу – точно как и он хлопал меня перед каждой битвой:

Готов, старик? – спросил я.

Он выдохнул облачко дыма и кивнул, не сказав ни слова, но очередная еле заметная улыбка проскочила на омрачённом лице. Мы вышли за ворота, город остался позади – Нивар, где я провёл последнюю ночь в тепле, в компании старого друга, и в иллюзии, что война действительно кончилась.

Первые часы мы шли в тишине, снег хрустел под сапогами, ветер дул в лицо, холодный и злой, как всегда на севере после войны. Я продолжал смотреть на Диего и думать, сколько всего он видел, сколько всего пережил, сколько раз находился на грани смерти, но возвращался живым. Я заметил, как тяжело ему даётся каждый шаг, но не от усталости тела, а от усталости души.

– Ты когда-нибудь спишь, старик? – спросил я, чтобы разрядить тишину.

Он усмехнулся уголком губ:

– Когда-нибудь, когда всё закончится, я отосплюсь за всю жизнь.

И мы шли дальше, а я знал, что «всё» для него закончится ещё далеко не скоро. Дорога была разбитая, в заледеневших лужах под снегом отражались серое небо и наши силуэты. Диего так и шёл чуть впереди, его плащ развевался на ветру, как знамя, которое давно пора спустить. Я смотрел на него и вспоминал свою первую битву…

Это был 1021 год от падения Андресганда, ровно пятнадцать лет назад. Я – только окончивший ностгардскую академию двадцатилетний парень, несмотря на своё маргардское происхождение, был принят в ряды найтмарского ордена Чёрных Полос. Я абсолютно точно уверен, что над этим поработал Диего… меня определили в корпус под командованием принца Правена фон Лайера, второго наследника Найтмара. Я был счастлив, воодушевлён и полон мечтаний – служить под командованием легендарного генерала считалось честью. Найтмар при поддержке Маргарда наступал на новое Андерсгандское королевство: у подножия Небесных гор, на севере реки Райки был обнаружен проход – развалины некогда неприступной крепости древних времён, которые заняли войска Ново’Аэса (так имперцы и мы называли Новый Андерсганд). Захват этого прохода означал получить возможность беспрепятственно перемещаться по суше между двумя королевствами, избегая непокорных вод Райки. На битву собрались три легиона Найтмара, прибыл даже сам Великий Освободитель – принц Данкелл фон Лайер, первый принц королевства. И я, совсем ещё юный, видел легенд вживую… но в этом восторге я не заметил своего брата…

Лишь когда началось сражение, в первых рядах найтмарской кавалерии я узнал Мирэка. Лишь когда Диего вёл наш отряд на штурм, вдали я видел родные черты. И когда на моих руках погибали товарищи, когда моими руками пускалась кровь, когда шлем слетел с головы, а глаза залила кровь первых ранений, я испугался. Я слышал крик брата. Чувствовал его боль – ту же боль, с которой кричали после битвы солдаты, не выпуская из судорожных объятий тела павших друзей.

Ту битву мы проиграли, а наш отряд попал в окружение. Лишь мы с Диего спаслись, пробились к лагерю. Лишь благодаря нему я остался в живых. Но… я так и не смог отыскать брата. Мирэк пропал. Казалось, он навсегда остался под завалами.

Битва была проиграна, а проход завалило. Ново’Аэс тоже бежал. А солдаты остались лежать там…

Диего учил меня, как жить, когда казалось, что всё кончено. Но он же учил меня, что не с падением знамён кончается война – лишь, когда перестаёшь слышать крики, она завершается. Я долго не понимал его, но когда спустя годы повстречал после битвы при озере Марша Мирэка, война отступила. Никогда прежде я так крепко не обнимал брата. Никогда прежде не крыл его всеми ругательствами, которые знал. Никогда прежде не ревел, точно младенец.

И пускай с тех пор немало битв прошло – брат был рядом. В редкие передышки мы были рядом, старой, но такой новой семьёй: я, Мирэк и Диего. Но с окончанием Второй Великой войны в 1026, наши пути вновь разошлись. И я до сих пор корю себя, что не отправился с братом в Маргард, что так и не повидал родные края, не познакомился с его женой и сыном…

Тогда я думал, что мир продлится вечно – странствовал по землям молодой империи, наслаждался жизнью и статусом ветерана. Готовился к посвящению в рыцари, мечтал, как возьму в жены богатую дворянку, переплюну брата и лишь тогда навещу… но всё разрушила война. Новая. Не такая, как прежде. Я оказался в Маргарде, в столице республики. Меня, как и других, призвали обратно – от нас отказалась империя, вспомнила родная республика. Ни статуса, ни почестей – только долг. Нас сформировали в легион, отправили на север – сюда, в Стальной Предел.

Могу поклясться, хотелось удавиться, взвыть. Но спасло присутствие Диего. В отличие от меня за все те годы он стал не просто рыцарем имперского ордена, не просто главнокомандующим одного из легионов – посол империи в Пределе, буквально её меч на севере…

– Тогда тоже была зима, – стоя на перепутье, прошептал я. На ладонь упала снежинка, но быстро растаяла.

Диего оглянулся, окликнул меня:

– Не спи, солдат, – кажется, его настроение улучшилось, – Ранх уже близко!

Ранх, крохотный городок в паре часов ходьбы от Нивара. Не столь примечательный, но невероятно важный – если ехать сразу из Нивара в столицу, то потратим неделю, а если из Ранха, то два дня.

Два дня… порой они кажутся столь долгими, что жизнь на их фоне пролетает скорей. Именно столько мы пробивались к столице чрез орды цинийцев – вампиров с востока, чудовищной орды, захватившей земли бывшей теократии меньше чем за неделю…

Война с ними походила на бойню, в которой мы – простые люди, были точно скот для убоя. Нас не щадили, вампиры не брали в плен. Мы были лишь кормом для быстрорастущей империи тьмы.

Теперь же, мчась по заснеженным тропам знакомых окрестностей я ощущал странную смесь чувств: с одной стороны я был рад и удивлён тому, насколько продвинулся прогресс – мы мчали по механическим тропам, маргардском изобретении, дошедшим наконец и до Стального предела; с другой же – я с ужасом для себя подмечал, что на месте некогда оживлённых деревень не осталось ничего кроме заметённых снегом развалин.

Диего сидел напротив меня и задумчиво глядел в окно. Панцирь – так называлась эта часть механической кареты, проносящейся сквозь мрак заснеженной ночи. Хмыкнув и прикоснувшись к холодному стеклу, он произнёс:

– До чего же быстро летит время, – и посмотрел на меня, – как думаешь, скоро ли такие тропы проложат на всём континенте?

Я задумался. По пути сюда я мало обращал внимание на изменения – для республики эти тропы давно стали обыденностью. Такой же обыденностью они становятся для империи. Но проблема её в недоступности. Переезд стоит баснословных денег, потому многие, я в том числе, до сих пор предпочитают простые повозки.

Лицо растянулось в кривой улыбке. Я вспомнил, с какой дырой в кошеле бежал с юга…

Но это сейчас, а раньше, пять лет назад, когда война за выживание подошла к концу, когда мы освободили Стальной Предел и вернулись героями в республику, исполнив свой долг и одержав победу над ордами тьмы, я с целым состоянием отправился на юг. Не получилось у меня избежать серьёзных ранений, не смог я оставаться там, где совсем недавно хоронил товарищей. А уже на юге, в Ностграде, где когда-то учился, познакомился с Генрихом – в уже далёком прошлом дворянином из теократии, а в недавнем – таким же ветераном, как и я, только из молодой империи. Мы быстро сдружились, от скуки взялись помочь местным с изничтожением остатков вампирской заразы. А когда спустя полгода узнали, что отец Генриха скончался, и всё состояние перешло ему, отправились в Геную. Город ещё восстанавливался после нашествия цинийцев, но у новоиспечённого графа был план, с которым я охотно помогал. Да, пришлось записаться в ряды его «рыцарей», но положение моё, как друга, не изменялось. Тогда же я и впервые встретил её…

Зима отступала. Солнце светило ярче. Под тёплыми лучами распустились первые цветы – не помню их названия, но помню, как из тающих сугробов пробились серебристые бутоны. Я тогда готовился к церемонии посвящения: одетый в новый костюм цвета обсидиана, собравший непослушные тёмные пряди в хвост и выпивший часом ранее с Генрихом по бокалу имбирного настоя, гулял по саду, любовался этими ранними цветами, наслаждался прохладой и тщетно пытался доучить клятву. Тогда же, завернув к мостику через тонкий ручей, пройдя по нему и чуть не упав, поскользнувшись на мелкой льдинке, я оказался в самом сердце сада – там, где странных цветов было ещё больше. И там, на одинокой скамейке сидела она. В тонких бледных руках она держала самый прекрасный из странных цветков. Нежно гладила бутон, тихо напевала мелодию – такую же, какую поют в соборах Единого, – приглушённую, полную любви и радости жизни.

Мы встретились взглядами. Осторожно улыбнулись. Казалось, будто мы ожидали здесь встретить друг друга.

Её серебристые глаза, точно бутоны тех цветов, блестели на солнце. Они были так похожи… но даже тот прекрасный цветок в её руках не был таким нежным, как её взгляд.

– Вы, Марко? – тихо спросила она.

– А вы… Розалия? – в тот момент я окончательно позабыл слова клятвы…

– Марко! – вдруг разбудил меня кашель Диего.

Я открыл глаза. Затылок нещадно жгло от холода.

– Остановка, – вставая с кресла, прохрипел Диего, – идём?

– Угу, – потирая затылок, я быстро глянул в окно.

Солнце окончательно скрылось за серыми тучами. За окном разыгрывалась метель.

– И ты хочешь ТУДА? – я поморщился и удивлённо вытаращился на Диего. – Ладно…

Поднялся с кресла. Огляделся: помимо нас в панцире сидело ещё несколько пассажиров. Те таращили на нас свои аристократические глаза. Не знаю, что больше удивляло их: мой оборванческий вид или готовность выйти в метель. Однако когда мы вышли из панциря, метель резко закончилась.

– Диего, – скрестив руки на груди, покосился я на старого Охотника.

Тот лишь довольно ухмыльнулся и принялся раскуривать трубку:

– С годами начинаешь предчувствовать, – пробухтел он.

Остановка, судя по окружению, короткая. Вокруг были лишь развалины мельницы, а чуть дальше за ней парочки домов. Очередная мёртвая деревня. Крыши домов провалились, стены чёрные – следы давних пожаров. Интересно, жизнь когда-нибудь вернётся в эти края?

Холодную тишину, царившую здесь, нарушали лишь пыхтение механической кареты да хмурое бурчание Диего. Кажется, он был чем-то раздосадован.

– Я что-то проспал?

– Да нет, – быстро ответил он. – Просто не люблю холод… напоминает о прошлом.

– Сколько же всего ты помнишь, – съязвил я.

– Достаточно, чтобы лишить тебя сна.

– Вчера ты был веселее…

– Взаимно, – вздохнул Диего.

– Я тоже вспоминаю, – произнёс я, поёжившись от холода.

Диего внимательно смотрел на меня, будто ожидая ответа.

– Вспоминаю… что неплохо было бы обновить костюм, – сказал я и хитро наклонил голову, – не одолжишь пару крон? Всё-таки во дворец пойдём…

– Держи карман шире, – сказал, как отрезал.

– Понятно, – развёл я руками, – значит, у бывшего посла не найдётся столь незначительной суммы для дорогого друга… напомнить, сколькое мы пережили?

– Достаточно, чтобы требовать с тебя за спасение, – беззлобно огрызнулся Диего.

– Ты непробиваем…

– А ты неисправим… ладно, самому требовался новый костюм, – стряхивая на снег из трубки, выдохнул Диего.

А я улыбнулся.

Метель вернулась, а мы – обратно в панцирь. Зашли, и карета тут же тронулась, пыхтя, скрепя и громыхая. Лязг железа, посвистывание не то ветра, не то шестерёнок, лёгкие толчки – и вот мы мчим дальше.

Белые поля сменялись лесами, рощами, редкими озёрами и полуразрушенными деревнями. Казалось, что вся жизнь переместилась в города. Ещё когда мы вошли в Ранх я был поражён тем, насколько он преобразился. Когда как деревни и фермы предавались огню и разрухе, города, даже самые мелкие, процветали. Возводились храмы, отстраивались укрепления, дома становились выше, а люди как будто бы злее.

И всё-таки пока только радовал Нивар… его неспешность, сытость и странные отголоски прошлого казались куда ближе и теплее расширившихся шахт и рыболовецких портов Ростора и заполненных технологиями маргарда улиц Ранха. Диего прав, время действительно летит, но в его быстротечности усиливаются воспоминания прошлого. Интересно, какой будет столица Предела? Стала ли она злее, напитавшись кровью войны и стремительностью времени?..

Я больше не спал. Не мог уснуть, да и не хотел. Вид проносящейся по ту сторону панциря жизни занимал, даже успокаивал разум. С какой-то стороны во мне разгорался азарт – странное предвкушение будущего, а с другой становилось страшно. Но не потому, что люди станут злее, не потому, что деревни будут заброшены или преданы огню. Я боялся сгущающейся тьмы.

– Герр Дер’Грихтер, – шутливо подделывая имперский акцент, обратился я к Диего, – как вы думаете, тьма действительно сгущается?

Диего, который тоже не отрывал глаз от окна, посмотрел мне в глаза. Прокашлялся, разгладил бороду и тяжело вздохнул:

– Кто знает…

– Не так давно общался с торговцами вашими. Говорят, по всей империи только и говорят, что о надвигающейся тьме – ветеранов вербуют, добровольцев…

Диего опять вздохнул:

– Люди о многом болтают.

– Это мне говорит бывший посол Дер’Грихтер или охотник на чудовищ Диего? – я внимательно смотрел в жёлтые глаза друга.

– Я давно ушёл с поста.

– И всё-таки?

– Не вся тьма изгнана. Думаешь, почему я направляюсь в Предел?

Я пожал плечами:

– Рейнеры, рейнеры…

Диего поменялся в лице. Нахмурился, прищурился, чуть наклонил голову и так пристально засверлил меня взглядом, что сделалось дурно:

– Засранец, – многозначительно отчеканил он. – А почему сам прибыл в Предел? Соскучился по здешним пепелищам?

– Если бы, – прыснул я, скрестив руки на груди.

– Рассказывай, – строго сказал он.

Я же закрыл глаза:

– Ты наверно сам догадался… но признаюсь, они по другой причине приходили.

– Не наёбывай меня, Марко, даже не пытайся. Новости о том, что за тобой гоняются наёмники, не удивляют меня – сколько раз такое случалось.

– Кхм, – я сглотнул, – тогдя…

– Что произошло в Генуе? – благо Диего сказал это тихо.

Я потянул за ворот – что-то, будто бы изнутри, душило меня, перекрыло воздух.

– Понимаю, это не территория империи, частичка бывшей теократии, по сравнению с деяниями церкви Единого это капля в море…

– Я пытался остановить пламя, – внутри что-то щёлкнуло. Щёлкнуло так сильно и больно, что я до хруста сжал ладони в кулак. – Генрих… он стал одним из них… Диего, клянусь всем, что у меня есть – я не хотел этого.

Но Диего лишь вздохнул:

– Так значит, это сделал он?

– К сожалению… пламя охватило большую часть города…

– Как давно он стал одним из них?

– Не знаю, – внутри всё горело, – может полгода назад… может…

Диего сверлил меня взглядом, от которого начала кружиться голова.

– Прости… я надеялся, что он будет сильнее, что сохранит рассудок… но теперь я здесь, с его кровью на острие меча и ненавистью Антуаннеты.

– Марко, – теперь голос и взгляд Диего стали мягче, – ты не виноват.

– Угу, – опустив взгляд, промычал я.

– Думаю… ты подойдёшь.

– Что? Ты о чём?

– Думаешь, я взял тебя – грязного, опустившегося и преследуемого наёмниками, в столицу из жалости? Из чувства долга перед твоим отцом? Думаешь, такой как я возьмёт такого как ты из скуки? Вспомни её величество – она не тот человек, кто приютит бездомного, кто примет слабого.

– Диего…

– Да, Марко, думаешь, ради истребления рейнеров призвали Охотника из Найтмара, бывшего посла империи?

– Я не понимаю…

– Её величество нуждается в том, кто сможет защитить принцессу.

– Но ведь…

– Ты прошёл чрез множество битв, не раз находился в высшем обществе, ты уже был рыцарем, который защитил – пожертвовал городом ради графини, но защитил. Что ещё требуется от такого как ты?

– А ты?

– А я, Марко, – Диего ухмыльнулся, – слишком стар. Настолько, что даже королева знает меня сначала как истребителя монстров, а лишь потом как человека, как уроженца Найтмара, как бывшего посла. Не потому ли я приехал сюда, при всём богатстве, как простой Охотник? Ты правильно думаешь, королеве тоже нужен защитник, которого она хорошо знает… слишком хорошо…

– Но почему ты не сказал сразу? – возмутился я.

– Хотел понаблюдать, – пожал плечами и добродушно (насколько это возможно) улыбнулся Диего. – Уж извини, слишком долго при дворе служил.

***

Остаток пути я молчал. Подобные выпады Диего совершал лишь дважды: первый – когда стал послом, второй – сейчас. И оба раза находясь в Стальном Пределе. Кажется, или северный климат на него плохо влияет?..

А тем временем мы пронеслись сквозь ночь в новый день.

Подгорные равнины – так назывались окрестности столицы. Огромное поле, уходящее за горизонт. Это не отпечаток войны – естественный процесс. Некогда непроходимый лес из сказок вырубили много веков назад, чтобы возвести её – цитадель у подножия северной горы, второй по высоте во всём мире. Цитадель, а ныне величественный дворец королевы Стального Предела, башни которого уходили высоко в небо – их было видно издалека.

Спустя час я различил и сам дворец. А под ним – город. Большой и величественный, будто из древних легенд: башни, чёрные, высокие, увенчанные стальными шпилями на синих крышах, которые блестели на солнце так ярко, что резало глаза после недели серого неба. Из-за стен поднимались крыши домов, поместий – высоких, даже выше маргардских, дым из тысяч труб, золотые купола соборов и флаги – красные, синие, белые, которые развевались на ветру, будто город праздновал победу, которой не было. А в предместьях столицы раскинулись фермы – когда мы оказались в низине, они стали хорошо различимы. Где фермы, там и скопления домов, невысоких, максимум в три этажа, но каменных. Вся столица и окрестности будто готовились к празднику…

– Занимательно, – хмыкнул Диего, а после глянул на меня, – как давно ты бывал на праздновании Новолетия? Помнишь, в Эндгарде неделю празднуют?

– А здесь, будто один день как неделю собираются, – прислонившись к окну и с интересом ребёнка разглядывая, как украшают дома, говорил я.

– Такой уж народ, – ухмыльнулся друг, – столичные готовятся заранее, с первым снегом… а он в этом году поздний…

Механическая карета остановилась у одного из скоплений домов в предместьях столицы. Выходя, я подслушал, как аристократы оживлённо обсуждают грядущее Новолетие. Забавно…

Здесь, в предместьях, в столице, торжество жизни, а по ту сторону, там, за подгорными равнинами – пепелища. В радиусе двух дней пути: сожжённые деревни, виселицы, могилы без крестов, вороньё, что уже не улетало на зиму. Как будто кто-то взял нож и отрезал войну и все её последствия ровно по границе равнин.

Стража у украшенных флажками ворот города была в начищенных до блеска доспехах, с гербами Стального Предела – серебряный волк на чёрном фоне. Они узнали Диего, поклонились, пропустили без слов. Меня же окинули взглядом: грязный плащ, рука на рукояти меча, лицо, которое давно не знало бритвы. Один из стражников всё-таки спросил, перегородив мне путь алебардой:

– Имя?

– Марко Стальгольм.

– Проход – двадцать крон.

Я возмутился, нахмурился, вгляделся в розовое, отъевшееся лицо стражника, которое отчего-то показалось знакомым:

– Данэль? – с подозрением спросил я, но продолжил. – Знавал я одного такого…

Стражник улыбнулся:

– Не-а, – и отчеканил. Улыбка стала ехидной. – Данэль мой брат. Я – Кристоф.

Я цыкнул. Был бы Данэль, припомнил бы должок… немало историй с той войны скопил.

– Так, Кристоф, послушай, – хмурился я.

Но в разговор вмешался Диего:

– Он со мной, – и кинул что-то на лапу стражнику.

– Да, конечно, господин, – и даже поклонился Диего под мой разочарованный вздох.

– И что это было? – поравнялся я с Диего.

– Печать. Королевская. Я разве не рассказывал о ней? – и подозрительно фальшиво изобразил удивление.

Я опять цыкнул, разочаровавшись в абсолютном неуважении к прошлому и бывшим защитникам чересчур торжественного городишки.

Однако улицы Предела были вымощены белым камнем, по ним ехали кареты с гербами, дамы в мехах шли под руку с кавалерами в бархате, дети катались на коньках по замёрзшему каналу, где когда-то текла кровь. В воздухе пахло свежим хлебом, корицей, местным горячим вином и дорогими духами. На площади уже ставили новолетнюю ель – огромную, в четыре человеческих роста, украшенную серебряными колокольчиками и свечами. Торговцы кричали: «Горячие каштаны! Медовуха! Сувениры с победы!» Будто войны не было. Будто в двух днях пути не висели дети, точно эти украшения на ели и фасадах домов.

Я остановился посреди площади и почувствовал, как внутри всё сжимается. Диего встал рядом, положив руку мне на плечо.

– Так всегда, – сказал он тихо. – После каждой войны. Сначала прячут трупы, потом делают вид, что их никогда не было.

– А мы? – спросил я.

– А мы просто живы.

Пошли дальше – мимо фонтана, где вода всё ещё текла – чудо, после всего. У одного из соборов, где уже готовились к праздничной службе, пел хор, звонили колокола, и звук был такой чистый, что резал по живому. А у витрин, где продавали игрушки, сладости, платья, будто мир не разваливался на куски – улыбки. Настоящие? Фальшивые? Уже и не разобрать.

Я невольно вспомнил прошлое, когда пять лет назад небо раскололось белым лучом. Мы стояли на этой же площади Стального Предела – тогда она ещё называлась Площадью Последнего Дня. Вокруг лежали тысячи тел. Наши и их. Вампиры, обращенные кочевники Цинии, нежить, жнецы в чёрных плащах. И наши – солдаты, охотники, дети, женщины, старики. Запах стоял такой, что даже через столько лет я чувствую его во сне: горелая плоть, кровь, порох, вонь серы и азота от магических разрядов.

Помню, как Диего шёл первым, в рваном плаще, чёрный от запёкшейся крови, с мечом, который казалось, невозможно было отмыть. Я шёл за ним, держа в одной руке флаг Маргарда, в другой – отрубленную голову одного из полководцев орды. Мы искали выживших, но нашли только крики.

На северной стене ещё висели тела наших разведчиков – их распяли вверх ногами и оставили как предупреждение. Я снял их сам. Один был мальчишка лет шестнадцати, из моего отряда. Звали Лука. Он просил меня взять его с собой на «последний бой». Я взял, а он умер первым.

Потом мы вышли на площадь, где стоял костёр. Высотой с трёхэтажный дом. Сверху тела высших вампиров, а снизу – наши. Кто-то из магов поджёг его магическим огнём, чтобы не встали. Пламя было зелёным. Мы стояли и смотрели. Никто не говорил.

Я помню лицо Диего в тот момент: он смотрел на огонь, на то, как он поглощает павших. Ни один мускул на лице его не дрогнул, но глаза, жёлтые, казалось горели тем же пламенем.

Я спросил:

– Ты знал кого-то из них?

Он ответил:

– Я знал их всех.

Мы не спасли и половины города. Мы не успели спасти половину мира. Мы только успели выиграть битву в войне, которой казалось, не было конца...

На следующий день начали хоронить. Три недели. Я копал могилы, пока руки не стали кровавыми мозолями. Потом пришёл приказ: «Город восстанавливать. Праздновать победу». Я смеялся тогда тремя днями. Без остановки. Потому что иначе – выть.

А теперь я стою на этой же площади, и здесь готовятся к празднику. Дети смеются. Женщины в мехах покупают сладости. Мужчины пьют горячее вино и рассказывают, как «мы их всех порвали». И никто не помнит, что под этим белым камнем – кости. Тысячи костей. Я остановился посреди площади и почувствовал, как внутри всё сжимается до размера одной единственной мысли: «Мы победили. А они просто спрятали трупы».

– Ты уверен, что мы в том же мире? – спросил я друга.

Глава 3

Коридоры, многочисленные залы ломились от суетящихся людей. От чиновников низших рангов до знатных особ, все они пробегали мимо. Все они казались, чем-то заняты в этой обители возвышающейся над городом и другими людьми. Удивительно, что в отличие от них мы с Диего шли медленно, точно случайно забрели во дворец, чьи стены были увешаны гобеленами и картинами – сцены ужасных войн смотрели с их полотен, пытаясь ухватить хоть чьё-то внимание свой бесплотной рукой. Но никому до них не было дела…

Лишь у тронного зала нас встретил одинокий страж комплекции Диего. Окинув внимательным взглядом, он всё же впустил нас. Я чувствовал странный мандраж. Сначала думал на сквозняк, но оказавшись в зале, что практически не изменился за столько лет, понял – он причина этого мандража. И та, что сидела на троне, к которому вели колоны под высоким сводчатым потолком, вырезанные в виде волчьих голов. Та, за спиной которой были небывалых размеров витражи, сквозь которых пробивался холодный зимний свет, тоже была причиной мандража.

Её величественный силуэт с короной, инкрустированной клыками высших вампиров, сам походил на вампира. Древнего, жестокого, холодного. Пять лет назад тронный зал был залит кровью, она шла по колени в ней, собственноручно истязая напавших. Пол был залит не человеческой кровью, но она, та, что сидела теперь на троне, всегда была человеком. И теперь пол блестит, на стенах новые гобелены, меж колоннами протянуты флаги, а она, величественная королева севера в платье цвета ночного неба, гордо восседала на троне. Взгляд её фиалковых глаз, будто светящихся, был тяжёлым, давящим и лишающим всякой воли.

Королева Валерика не постарела ни на день. Те же острые скулы, те же глаза, в которых был лёд. Она сидела прямо, руки на подлокотниках высеченные в виде морды волков, пальцы с длинными ногтями, окрашенными в чёрный, стучали по ним. Мы подошли и остановились в десяти шагах, как раз у подножия трона. Диего поклонился первым. Я – вторым, но не так низко, боясь порвать новый костюм цвета вороньего пера.

– Ты не один, – сказала она Диего, не глядя на меня. Голос ровный, без эмоций, будто у мертвеца.

– Как видите, королева, – ответил Диего. – Это Марко, мой бывший ученик и подчинённый, возможно, вы помните его.

– Марко Стальгольм, – произнесла она моё имя медленно, будто пробуя на вкус. – Так вот о ком болтает весь Ростор и вспоминают мои воины… твоё лицо мне незнакомо, но о деяниях твоих хорошо наслышана. От инквизиции.

Я поднял глаза и улыбнулся как можно почтительнее:

– Да, это я, ваше величество. И до сих пор не решил, горжусь ли я этой славой.

Она, наконец, посмотрела на меня. Прямо. В упор. И в её взгляде я увидел многое…

– Говорят, ты один из лучших, – задумчиво сказала она. – Думаю, ты действительно сгодишься.

Я молчал.

– Диего был прав, нужен кто-то моложе, – продолжила она, чуть прикусив фалангу пальца. – Ему требуется замена… что ж, позволь для начала испытать тебя?

– Я к вашим услугам.

– Не так давно на старом кладбище объявились рейнеры. После десяти лет тишины. Ты пойдёшь с Диего и уничтожишь тварей. А потом… потом мы поговорим о задании.

Я поклонился теперь уже ниже, чем в первый раз.

– Как прикажете, ваше величество. Только если они меня съедят – не обижайтесь.

На её бледном, почти фарфоровом лице мелькнула тень хищной полуулыбки:

– А может, взять тебя в шуты…

– Он просто шутит, – вмешался в планы королевы Диего. – Такой он человек.

Королева встала. Платье зашуршало, точно крылья ворона. Она подошла ближе – неспешно, легко, но каждый шаг отдавался эхом в зале. Остановилась в двух шагах. Посмотрела мне в глаза.

– Хорошо, – ответила она, разглядывая меня с ног до головы. – Иди. И возвращайся живым.

Мы вышли. В коридоре Диего хмуро закурил. Было видно, что встреча с королевой сильно вымотала его. Но почему – я пока не знал и даже не мог предположить что-то конкретное. Лишь догадывался, что они были знакомы друг с другом давно. Наверно, когда я ещё под стол ходил…

Королевой Валерика стала в 1008 году, почти тридцать лет назад, будучи совсем ещё юной. В тот год произошло много жутких событий, которые я, правда, в силу маленькости избежал, совсем не заметил. Но по рассказам брата и редким упоминаниям от Диего я знал, коронация была тесно связана с вампирами, ностгардскими погромами 1007 года и таинственной гибелью последнего чистокровного короля Предела – Арста Эчерриллы.

Предел на протяжении всей своей истории был тесно связан с Маргардом. Первый король Предела – Сигизмунд Эчеррилла, прозванный Чёрным, был внебрачным сыном тогда ещё великого князя Маргардского. То была эпоха раздробленности, нескончаемой войны севера и юга: маргардских княжеств и старой империи. В поисках силы, способной победить старую империю, Сигизмунд отправился в Предел – в ту пору бывший дикой, заселённой варварскими кланами дварфов, землёй. Никому не нужная, никем не завоёванная буферная зона, в которой с приходом Сигизмунда больше не осталось дварфов. Целый народ был стёрт с нашей земли. И на их костях был основан Предел – сначала шахта с крепостью высоко в горах, а после город, королевство. Со смертью Сигизмунда началась грызня за власть… и лишь каких-то сорок лет назад она окончилась.

Предельцы ненавидят друг друга. В глубине души желают друг другу зла. Но, кажется, эта эпоха завершилась с прошлой войной. Мне хочется в это верить, чтобы окончательно не разочароваться в людях…

Стражник, что сейчас вёл нас с Диего в гостевые покои, был молчалив и на что-то по-особенному зол. Но мы не спрашивали, лишь так же молча следовали за ним, про себя подмечая, как тихо в гостевом крыле.

Дворец, раскинувшийся вдоль горы, стоял на плато, размером с четверть всей столицы. Длинный, узкий, точно крепостная стена, от неё дворец отличался лишь более запутанными коридорами, порой ведущими в тупик, а порой выводящими в самые необыкновенные места, о существовании которых не будешь даже подозревать. В центре располагались, как не удивительно, тронный зал, похожий на древний мрачный собор, покои королевы и приближённых рыцарей. Слева, куда двигались мы, гостевое крыло с раскинувшимися ниже этажами прислуги. А справа – путь к морю и Башни ветров – древнему телепортационному кругу. Путь к башне лежал не только через крыло, но и протяжённый узкий мост, с которого открывался вид на весь Предел. А под мостом, в расщелине, куда попадало меньше всего света – старое Предельское кладбище.

Коридор, по которому мы шли, кажется, вечность, освещался лишь редкими фонарями. По ту сторону витражей просматривался погружающийся в вечерний сумрак заснеженный город.

Наконец страж остановился у тяжёлой дубовой двери с резным волком на ручке. Открыл. Внутри – просторная комната: высокие своды, камин, в котором уже трещал огонь, кровать под балдахином из тёмно-зелёного бархата, стол, на котором лежали придворные одежды, как у здешних солдат, и броня – нагрудник здешней кавалерии, аккуратно поставленный рядом с наплечниками. Броня идеально подходила, будто кто-то знал мои размеры до сантиметра. На подносе – хлеб, сыр, кувшин вина, бокал из гибкого стекла.

– Господин Дер’Грихтер, ваши покои следующие, – стражник повёл Диего дальше.

Ну а я сбросил старый плащ на пол, сел на край кровати, стянул сапоги. Задумался. Потом подошёл к столу, налил вино. Прохладное, белое, с нотками ореха, трав и дикого винограда – нездешнее, но такое сладкое, что аж резко захотелось улыбнуться.

Поставив бокал, я взял в руки нагрудник – точно такой же, как и пять лет назад. Тяжёлый, но надёжный – это подтверждала и вмятина от мушкета в самой тонкой, по ощущениям, области.

В дверь постучали – я тут же открыл. Ко мне зашёл Диего, скучающе оценивая выделенную комнату и покуривая трубку:

– А раньше здесь был лазарет, – открывая окно, говорил он. – Помнишь? – и высунулся в окно, выходившее на внутренний дворик.

– Как такое забыть, – упав на мягкую кровать, простонал я. – Только вот кровати теперь мягче, – и почувствовал, как сон сдавил мне шею, перекрыл мглою взгляд.

– Ты ведь был именно в этой комнате, – в голосе Диего промелькнула насмешка.

– А вот такое не помню! – точно кот на солнышке, перекручивался я в разных позах на кровати и мычал от удовольствия.

– Конечно, – тихо посмеялся Диего, – тебя ружейным залпом на фарш чуть не пустили…

– Ага, – сквозь ресницы смотрел я на друга, – но чем ты меня на ноги поставил? Бренди? Или тем своим пойлом?

– Хах, было бы оно так, – Диего смеялся, – было бы оно так…

Но нас прервал стук в дверь. Это была служанка: тёмные волосы в тугой косе, глаза цвета осеннего леса, руки, привыкшие к тяжёлой работе. На ней было чистое серое платье и небольшая эмблемка на груди – знак старшей прислуги дворца. Она поклонилась Диего, потом посмотрела на меня – на долю секунды дольше, чем требовалось. И за эту секунду мне вдруг показалось, что я её знаю…

– Королева приказала проводить вас в бани, – сказала она ровным, бесстрастным голосом.

Диего кивнул и пошёл к двери, а я задержался. Внимательно вглядываясь в профиль служанки. Та странно смутилась – не покраснела, не отвела взгляд, не нахмурилась, а сама в ответ изучала меня. Карие глазки странно поблёскивали, отражая пламя из камина. Ладонью она прикрыла скрытую от моих глаз щёку, повернулась лицом ко мне.

– Позвольте, – осторожно заговорил я.

Служанка опустила руку, обнажив шрам на левой щеке.

– Лея?.. – прошептал я, вспомнив её имя.

На мгновение в глазах девушки промелькнуло радостное сияние:

– Вы помните меня? – почти шёпотом сказала она.

– Как забыть, – ответил я с нежной улыбкой.

Ведь это я спас её тогда, ещё совсем юную из-под развалин полыхавшего адским пламенем дома…

– Я обязана вам жизнью…

– Я просто оказался рядом, – и я тихо посмеялся, не сумев скрыть радость от неожиданной встречи.

***

Мы спускались по узкой винтовой лестнице – холод древних каменных плит обжигал холодом даже через сапоги. Лея шла впереди, держа маленький серебряный фонарь – свет падал на её косу, а я вдруг вспомнил, как пять лет назад она, тогда ещё девчонка, сидела у моей кровати и плела ту же косу, чтобы не сойти с ума от криков раненых.

Оказались на нижних этажах. Дверь. Лея открыла её ключом, висевшим на цепочке у пояса.

Баня встретила жаром и запахом эвкалипта, можжевельника и чего-то горького – северной травы, которую добавляют только перед охотой на нечисть. Помещение было огромным: мраморные стены, бассейн в центре, пар поднимался столбом, подсвеченный масляными лампами в нишах. По краям – каменные скамьи, покрытые белыми полотенцами. Три молодые служанки низшего ранга уже ждали нас с Диего.

Лея повернулась к служанкам:

– Я сама, – она сказала строго, но в голосе чувствовалась едва уловимая забота.

Те поклонились и вышли бесшумно.

Диего к тому моменту уже разделся – без стеснения, как и всегда. Его тело, точно карта всех войн: длинный шрам от ключицы до пупка, ожоги на рёбрах, следы от серебряных цепей на запястьях – метка, оставленная бывшей инквизицией Лэндвера. Он шагнул в бассейн и опустился с тяжёлым, как у старика, вздохом, вода была по грудь. Диего закрыл глаза и опрокинул голову. На лице проскочила довольная улыбка – такая, будто впервые за годы позволил себе расслабиться.

Я разделся медленнее. Снял рубаху – шрамы открылись, как старые письма. Снял штаны – ещё шрамы. Обнажил всё. Лея не отвела взгляда, но и не задержала – профессионально, спокойно. Только в глазах мелькнуло что-то, что я не успел прочитать.

Она подошла. Взяла кувшин с горячей водой, мочалку, масло.

– Сядь, – голос её сделался мягким.

Она начала с плеч. Вода лилась медленно, горячая, почти обжигающая. Мочалка скользила по коже, смывая грязь, пот, кровь на старых ранах. Её движения были точными, но в них было что-то материнское – не любовное, а именно материнское, будто она стирала не грязь, а годы.

– Здесь больно? – спросила она, проводя по шраму на лопатке.

– Уже нет, – я расплывался в улыбке.

– А здесь? – вела она промасленной в травах ладонью по шраму на рёбрах.

– До сих пор, – но удовольствие резко, пусть и редко, сбивалось, сменялось болью в разозлившихся от жуткого климата и отвратительного путешествия шрамах.

Лея молчала. Мыла дальше. Спина, руки, грудь. Когда мочалка коснулась старого следа от вампирских клыков на шее, она замерла на секунду.

– Всё ещё горит? – спросила тихо.

– Временами, – ответил я, открыв глаза и посмотрев на девушку. – Но сейчас нет, – и улыбнулся.

Диего наблюдал из бассейна, глаза полузакрыты.

– Ученик, – вдруг насмешливо сказал он, – ты позволяешь женщине мыть тебя, как ребёнка.

– Учитель, – криво улыбнувшись от очередного резкого и недолгого приступа боли на районе торса, ответил я, – вы не позволяете женщинам мыть вас уже тридцать лет… меня это пугает.

Он хмыкнул, а лея чуть улыбнулась, почти незаметно.

Она перешла к ногам. Колени, голени, стопы. Потом встала, взяла другой кувшин – с холодной водой.

– Готов?

– Давай.

Она вылила. Холод пробрал до костей. Я выдохнул облако пара.

– Вставай, – сказала она. Я встал. Она обмотала меня полотенцем, потом подала чистую рубаху, штаны и маленький нательный кулон – опущенный обоюдоострый меч, символ Единого. Лея осторожно закрепила его на моей шее – разгорячённая серебряная цепочка пощипывала.

Когда я уже был одет, она задержалась на секунду.

– Марко…

– Да?

– Будь осторожен сегодня.

Я ухмыльнулся:

– Всегда осторожен.

Она ушла. Дверь закрылась тихо.

Диего вышел из бассейна, вода стекала по шрамам.

– Так-так-так, – задумчиво и многозначительно промычал он. – Не успел заселиться, а уже похитил сердце…

– Ты о чём?

– О Лее, – и Диего ухмыльнулся, точно снова почувствовал себя молодым, – весь в отца, Марко, весь в отца…

Я промолчал. Не знал, что ответить.

– Любовь после войны – как осколок, застрявший под сердцем, – добавил он. – Невероятное стечение обстоятельств – чудом сохранённая жизнь, однако… Никогда не скажешь точно, в какой момент добьёт.

– Какой-то ты сегодня загадочный…

– Такой климат, – усмехнулся Диего, откинув полотенце и принявшись одеваться.

***

Мы вышли из дворца через один из запутанных ходов, когда город уже тонул в синем сумраке, а первые новолетние фонарики зажигались вдоль стен, будто кто-то пытался обмануть ночь, что она всё ещё может быть доброй. Снег падал тихо, крупными хлопьями, и каждый из них в преломляющихся лучах предпраздничных огней казался крошечным мирком, живущим по своим неизвестным мне законам. Диего шёл впереди, не оглядываясь, плащ развевался, как крылья старого ворона. Я – за ним, молча, с мечом на поясе и флягой святой воды под боком.

Старое кладбище в ущелье под мостом было окутано мраком, могильным холодом и тишиной. Вот уже как пять лет оно закрыто, а любые подходы со стороны города перекрыты если не огромными сугробами, так развалинами и прочим мусором, оставленным после войны и признанным ненужным хламом былых времён. Здесь в тишине и мраке покоится половина города – те, кто не был сожжён, те, чьи останки разбросаны по неизвестным могилам и братским захоронениям. В центре этого «города мёртвых» возвышался крест – каменный меч, воткнутый в землю, символ Единого высотою с дом. Некогда обрамлённый золотом, обвитый чёрными и красными лентами и заваленный у основания букетами траурных цветов, теперь он треснул. Часть его воткнулась в землю, поросла могильным сором, затонула в снегу и льду. Цветов давно не было, а ленты облезли, сгнили, напитались влагой и стали льдом.

Мы шли без факелов – тусклых отблесков мостовых фонарей на снегу хватало. Воздух был тяжёлый, с запахом сырой, промёрзшей земли, гнили и чего-то металлического – крови, которая ещё не успела высохнуть.

Диего остановился у одной из могил:

– Смотри, – сказал он тихо.

Я посмотрел. Из земли торчала обглоданная рука.

– Рейнеры? – спросил я.

– Не простые, – оглядывался Диего. – где-то есть матка...

Он оказался прав. Вдали кладбища, там, у монолитного основания Башни Ветров земля вспухла огромным холмом, из которого торчали кости и куски доспехов. И из этого холма медленно, с хрустом, поднималось нечто. Сначала голова – безглазая, с пастью до ушей, полной игольчатых зубов. Потом плечи, потом тело, покрытое хитином и старым мясом. Ростом с трёх человек. И за ней – десятки меньших, уже выползших и стоящих на задних лапах, как собаки.

Это и были рейнеры – твари-перевртыши, издали похожие на искажённых людей, но не являющиеся таковы даже в прошлом. Они не нежить, даже не нечисть – нечто иное, чужое для нашего мира. Они как болезнь, кладбищенские паразиты. Они жрут, перемалывают, останки, забирают какие-то части себе. Их тела – частички покойников и новых жертв, скреплённые смердящей холодом и сыростью субстанцией. Внутри они мягкие, кожаные и мясные, а снаружи покрыты костями, точно вывернутые наизнанку люди…

Мы обнажили клинки.

– Помнишь первый раз? – с ухмылкой спросил Диего, зубами вырывав пробку из склянки со святой водой.

– Помню. Тогда их было меньше.

– И тогда мы были помоложе, – посмеялся друг, окропив свой клинок водой.

Матка зарычала – звук был такой, будто земля сама рвала себе горло. Меньшие рейнеры бросились на нас.

Я пошёл первым. Первого разрубил пополам – кровь брызнула чёрная, густая, как смола. Второго зарубил сбоку, третий прыгнул сверху – я успел поднять меч, и он напоролся сам. Диего двигался рядом – быстро, точно, без лишних движений. Огромный меч в его руках точно пёрышко, казался лёгким, почти невесомым, но входя в плоть, разрывал её, дробил кости и отбрасывал туши.

Мы, как и многие года назад, вновь сражались спиной к спине.

Но их было много. Слишком много для двух человек.

Матка двинулась. Каждый шаг её отдавал дрожью в земле. Она наступала прямо на меня, точно желая избавиться для начала от самого слабого – детёныша, по её мнению.

Я отступал, рубил, уклонялся, но она оказалась быстрее и ловчее для такой громадины. Один из меньших прыгнул сбоку – я не успел. Когти вошли в бок, разорвали ремни на кирасе, прошли через пластины, впились в кожу и мясо. Боль была такой, что я зарычал.

Диего оказался рядом мгновенно. Одним ударом даже не разрубил, а раздробил на грубые части голову монстра. Потом схватил меня за плечо:

– Держись! – оттолкнул он меня.

Матка была уже в трёх шагах. Раскрыла пасть, полную острых клыков и хаотично шевелящихся отростков.

Я упал в сугроб возле чьей-то надгробной плиты. Кровь текла по ноге. Диего прокричал:

– Уходи!

– Размечтался, – ухмыльнулся я, дрожа и хмурясь от боли.

Пальцы быстро нащупали бутылёк со святой водой. «Стекло, как и думал», – потряхивал я им. Быстро прикинув, сколько осталось воды, я теперь уже без раздумий метнул бутылёкв пасть матки – в тот момент, когда она попыталась впиться клыками в тело Диего.

Тварь заревела, вода на ней зашипела, превратилась в пар. Но это остановило её лишь на пару секунд – именно столько мне потребовалось, чтобы встать и броситься вместе с Диего в бой. Я рубил справа, он – слева. Матка взревела и ударила лапой – я успел откатиться, Диего нет. Удар отбросил его метров на десять, отчего он врезался в надгробие. Камень раскололся – раздались жуткие ругательства.

Я остался один. Матка повернулась ко мне, но встретила своими пустыми глазницами лишь полную ехидства улыбку:

– Ну, давай, тварь. Один на один, – приняв боевую стойку, насмехался я.

Я бросился. Она ударила – я нырнул под лапу, вонзил меч в сустав колена. Не то кость, не то хитин треснул, чёрная кровь хлынула. Она взревела и ударила второй лапой – я не успел. Удар пришёлся по плечу, кости хрустнули, меч вылетел из руки. Я упал в снег.

Матка нависла надо мной. Из раскрытой пасти несло гнилью.

И тут я услышал голос Диего – хриплый, но живой.

– Марко!

Он бежал, весь в крови, но на ногах. Клинок его окутало пламя. С размаха он метнул его в тварь. Свист и грохот прорезали могильную тишину, с треском вошли в шею чудовища. Огонь стал пожирать матку, охватывать всё её тело.

Сначала она заревела, но потом замерла. Стала дрожать. А когда пламя полностью охватило её – с хлюпаньем разорвалась, выплеснув из брюха сотни сгустков тёмной шевелящейся субстанции – зародыши, которых тоже охватило пламя.

Меньшие райнеры, что ещё были в живых, завизжали и бросились врассыпную. Но тех, кто не успел убежать, мы добили, а потом упали в снег – сели, спина к спине. Я – с разорванным боком и сломанным плечом. Диего – с пробитой грудью.

– Жив? – выдыхая облака пара, хрипло поинтересовался я.

– Ага, – буркнул Диего и сплюнул на снег.

– Хорошо. А то я уже готовился писать завещание.

Он засмеялся. Впервые за всё время.

– Ловко ты придумал с мечом…

– Староват я для таких… – Диего закашлялся, – фокусов…

Я закинул голову, опёр её на плечо старого друга. Снег падал на мёртвых рейнеров. И на нас.

– Хороша ночка…

Именно здесь пять лет назад я впервые почувствовал на себе холодное прикосновение смерти. Именно здесь я чуть однажды не встретился с праотцами…

Рассвет мы встретили на кладбище, среди дымящихся трупов рейнеров и свежего снега, который уже скрыл следы ночи. Матка лежала огромной чёрной горой, из её пасти всё ещё текла чёрная жижа, шипящая на морозе. Меньшие твари были разбросаны вокруг – кто целым, кто по частям. Я сидел на надгробии, прижав руку к боку. Рубаха пропиталась кровью, которая сочилась медленно, но упорно. Диего уже стоял рядом, опираясь на меч, грудь его вздымалась тяжело – рана была глубокой, но он держался, как всякий другой Охотник, не способный умереть от такой «царапинки».

Солнце поднялось над стенами города, и его первые лучи окрасили снег в розовый.

– Мы сделали это, – проваливаясь обратно во тьму, прошептал я.

– Мы сделали это, – повторил Диего. – Прости, что не проснулся раньше.

– Тогда постарайся не будить, – усмехнулся я. А после всё-таки провалился в беспамятство.

Глава 4

Я проснулся от боли, но это были не раны – они уже затянулись грубой коркой и ныли глухо, привычно. Это было нечто иное – тишина, которая была слишком полной, слишком тяжёлой, будто кто-то накрыл меня саваном и ждал, когда я перестану дышать.

Сначала я увидел свет. Тонкий, серебряный, пробивающийся сквозь тяжёлые шторы. Потом – потолок. Высокий, расписанный сценами охоты: волки, олени, люди с копьями. А потом – запах. Мята, горькие травы и что-то ещё – тёплое, женское, едва уловимое, что щекотало мой нос.

И только потом я увидел её.

Лея сидела у кровати, спиной к окну. Свет падал на её волосы, превращая их в тёмное золото. Она не спала, но глаза были закрыты. Держала мою руку – осторожно, двумя пальцами, будто боялась разбудить. Губы едва шевелились, не издавая звуков. Молитва? Проклятие? Или просто моё имя? Не знаю. Но от её присутствия точно становилось легче и теплее.

Я не шевелился – лишь смотрел на её нежное лицо. Она давно повзрослела, наверно, ещё тогда, в ту ночь, оставившую этот шрам на бледной щеке…

Внутри стало горько, я сжал губы кривой улыбкой, тяжело выдохнул. И вновь не из-за шрамов, точно не из-за своих. Это очередные воспоминания, которые я старался отогнать. Тепло, но до чего же это больно, когда кто-то держит твою руку, пока ты спишь, и не просит ничего взамен. Даже взгляда.

Будто почувствовав мои терзания, Лея открыла глаза. Увидела, что я смотрю. Легонечко вздрогнула, но руку не отпустила.

Только тихо сказала:

– Доброе утро, – и нежно, точно мать малышу, улыбнулась. – Как ты?

– Жив, – я улыбнулся, – как всегда жив и целёхонек.

Снег за окном падал медленно, но торжественно.

– Прости, – вдруг сказал я.

– За что?

– За то, что заставил возиться со мной.

Она сжала мою руку – сильнее, чем я ожидал.

– Марко… господин Стальгольм, прошу, не стоит. Я лишь хочу, чтобы вы были в порядке.

Потом она встала, поставила поднос.

– Ешьте, прошу. Вам ещё понадобятся силы.

И вышла. Дверь закрылась без звука, а я остался с теплом Леи на ладони.

– Порой мне кажется, – произнёс я вслух, разминая ладонь, – что гонюсь не за тем…

Постный завтрак поставил меня на ноги быстрее любых снадобий. Мятный отвар привёл мысли в порядок, а морозный воздух из раскрытого настежь окна избавил от всяких остатков сна. Город давно проснулся, значит, пора бы и мне начинать жить этот день.

Я вышел из покоев, когда колокола пробили девять. Коридор правого крыла был длинным и пустым, а холодный свет лениво падал на гобелены с изображением волков и битв вековой давности. Снег за высокими окнами теперь падал густо, глуша все звуки извне тихим, постанывающим завыванием сквозняков, будто где-то во дворце кто-то невидимый и бестелесный играл на потрёпанной дудочке. Я шёл медленно, но по привычке постукивал сапогами, будто двигаясь маршем. Бок всё ещё ныл после ночи на кладбище, плечо тянуло, пусть кости и срослись под действием снадобий.

Остановился у мутного зеркала: новый чёрный плащ без герба, новый костюм тех же тонов – и всё северное, кажется, даже щетина стала местной, а с ней и я. И лишь меч брата напоминал о родных краях.

– А ты конкретно изменился, – сказал я тому небритому варвару в зеркале. – Учись бриться, салага…

Последнее сказал медленно и тихо, почти шёпотом. Как-то уж оно так вышло, что сам я никогда не брился. Тем более не было времени это освоить, когда я переехал в Геную…

Тогда по зиме мы с Генрихом попали в метель во время охоты, пережидали в пещере. Прошли сутки, подстреленный зверь уже окоченел, а мы, казалось, были следующими – не послушались старого дворецкого, сунулись в лес налегке. По собственной глупости перебрались через реку, отправились в такие дебри, в которых казалось, даже нечисть не ступала. Да, мы отловили хорошую зверюгу, здоровенного кабана, но даже в четыре руки еле тащили его. И тогда, у самой реки, когда стало смеркаться, началась метель.

Ни на утро, ни к обеду – ей не было конца. К ночи завыли волки, а вход пещеры завалило сугробами. Костёр тух, припасы кончились, а кости, казалось, покрылись льдом. И даже магия, которой слабо, но владел мой драгоценный друг, не спасала. Даже подумали, что это конец.

Однако явный конец привиделся нам, когда в пещеру ввалилась раненная волчица. Это случилось к рассвету следующего дня – мы дали дёру, ведь знали, что за ней следом придут и другие волки – не свои, так чужие, Но раны её… больше других волков нас пугал вариант повстречаться с нечистью, ведь из оружия у нас были лишь кинжалы, да покрывшийся льдом мушкет.

Мы бросили кабана, понеслись на задубевших ногах прочь. Переплыли речушку, а дальше – как получится. Из-за снегопада мы были дезориентированы, слепы. Чудом добрались до деревушки. Перепугали местных, чуть не были застрелены местным лордом, принявшим нас за каких-то мифических ходоков… но лишь благодаря этому лорду мы не отбросили концы.

Провалялись с неделю, жар был такой, что ни то, что есть или пить, глаз открыть не могли. Благо отпустило, а там и вернулись в Геную, в поместье…

Шли, держась друг о друга, по коридору, украшенному еловыми ветками и зимними цветами. Коридору длинному, холодному. А из-за поворота выбежала она – глаза обеспокоенные, волосы взъерошены, а ночное платье смято. Она врезалась в нас и…

Как и тогда, всё повторилось.

Когда я, погружённый в воспоминания, брёл по коридорам дворца, из-за поворота выбежала девушка. Мы столкнулись, упали. Раздался тихий взвизг. Спину обдало холодом пола. Бок заныл от резко навалившегося тела. Когда боль утихла, и я смог раскрыть глаза, на меня уже удивлённо смотрела пара лисьих глаз – обложка потрёпанной книжки, из-за которой выглянула уже другая пара не менее удивлённых глаз цвета бесконечного голубого неба. На лицо девушки упало несколько серебряных прядей, лицо покрылось румянцем, а губки сдавленно пискнули:

– Простите…

– Не ушиблась? – тихо прошептал я.

Она замотала головой.

– Удобно? – шутливо поинтересовался я, подняв руки с пола и положив на талию в тугом корсете.

– А, – растерялась девушка, – сейчас-сейчас…

Я помог ей подняться. А она помогла мне. И лишь когда я поправил опавшие на лоб пряди собственных волос, смог рассмотреть торопившуюся незнакомку: белая юбка до пола, сорочка с длинными и пышными рукавами, распущенные волосы. Девушка прижимала к быстро вздымающейся груди ту раскрытую на середине книгу с лисой на обложке. Она отводила взгляд. Румянец не проходил.

Моё сердце забилось сильнее. Эта девушка… она была так похожа…

– Ещё раз… простите, – дрожащим голоском прошептала она.

– Ничего, – выдохнул я, и голос мой казался хриплым, будто я не говорил неделю.

Мы стояли так секунду, две… вечность. Её руки слегка дрожали, пальчики сминали края книги. А я просто не мог отвести взгляд.

– Марко, – прозвучал в моей голове давно забытый нежный голос.

Роза тогда тоже тяжело дышала, но не сводила глаз. Казалось, что она успела проститься со мной…

– Ой, – вдруг шепнула эта девушка, когда книга выскользнула из её рук. – Не стоит, – залепетала, когда я поднял книгу.

– Хм, – изучая книгу, протянул я, – «Легенды о Чёрном Лисе»? Не знал, что здесь популярна найтмарская литература… ещё и в оригинале…

– Спасибо, – принимая книгу, чуть улыбнулась она, – говорят… Герцог Чёрное Сердце самый неоднозначный человек в мире…

– Вы это Правене фон Лайере? – улыбнулся я.

Девушка закивала.

– Да, вы действительно правы.

– А вы… вы его видели? – её глазки расширились.

– Несомненно, – ответил я, чувствуя странную гордость.

– А… как ваше имя?

– Марко. Марко Стальгольм, госпожа, – и поклонился.

– Вы… случаем не брат Мирэка Стальгольма?

– Неужели и о нём упоминают в книге? – посмеиваясь, поднял я голову. – Но достаточно обо мне, позвольте узнать ваше имя?

– Селеция, просто Селеция, – девушка улыбалась. – Господин Стальгольм, – тихонечко начала она, – а вы случаем не с господином Дер’Грихтером прибыли? Говорят… его спутник должен стать рыцарем принцессы…

– Да, вы правы, госпожа Селеция.

– Это правда, что вы опасны? Так говорят служанки и… даже сама королева.

– Несомненно, слухам можно верить.

– А вы… шутите?

– Только когда страшно, – и опять улыбнулся.

А она засмеялась – звонко, как серебряный колокольчик в новолетнюю ночь…

После падения в коридоре время пошло странно – то замирало, то летело. Мы по-прежнему стояли у лестницы, снег за окнами по-прежнему падал, а я почему-то не мог отвести глаз от неё. Селеция. Имя, которое я мог поклясться, ранее никогда не слышал. Её белое платье… только сейчас я заметил на рукавах маленькие следы от чернил.

– Позвольте спросить, – я чуть приблизился, – вы сбегали с уроков?

– Да… а как вы узнали?

– Следы от чернил, спешка на лестнице…

– Вы правы… но лишь частично. Мне нравится узнавать новое, но…

– Но?

– Все вокруг только и считают дни до Новолетия… когда я выйду замуж, – лицо её стало печальным. – А я, – она направилась к окну, – только и хочу, что сбежать отсюда, уйти как можно дальше от людей… точно, как «Чёрный Лис»…

Вдруг дверь в конце коридора открылась. Молчаливый страж в чёрной броне повернулся к нам:

– Королева ждёт. Немедленно. Обоих.

Селеция вздрогнула, вновь прижала к груди книгу. Она, казалось, не хотела идти, но страж торопил. Ну а я же молча, последовал за ними.

Страж привёл нас не в тронный зал, а в малый кабинет за ним: тесную комнату с тяжёлыми дубовыми панелями, одним окном, выходящим на заснеженный сад и камином, в котором горело только одно полено – ровно столько, чтобы не дать замёрзнуть, но и не согреть. Дверь закрылась за нами с глухим стуком, будто опустили крышку гроба.

Королева стояла у окна, спиной к свету, в простом чёрном платье без украшений. Диего – справа от неё, у стены, с руками за спиной и неподвижными глазами. А слева, у стола, стоял он.

Лорд Эдвин Грейвуд – советник королевы. Правая рука. И, как шептались в коридорах, её тень в человеческом облике.

Пятьдесят пять лет, но выглядел старше – будто война высосала из него не только кровь, но и время. Высокий, худой, почти костлявый, в длинном сером кафтане с высоким воротом, застёгнутым на все серебряные пуговицы. Лицо – вытянутое, бледное, с острыми скулами и тонкими губами, которые никогда не улыбались. Глаза – серые, холодные, как лезвие, а волосы – седые, гладко зачёсанные назад, ни одной пряди не на месте. На левой руке – перстень с чёрным камнем, а правой натянута чёрная кожаная перчатка.

Об Эдвине ходило множество слухов, но я знал его лично, наверно, как никто другой. Это он пять лет назад отдавал приказы: кого на костёр, а кого на передовую. Жестокий, безжалостный человек. Именно такой, каким и должен быть инквизитор. Но теперь он советник…

Он не поклонился, когда мы вошли. Только чуть склонил голову – ровно настолько, чтобы не нарушить этикет, но показать, кто здесь на самом деле решает.

– Удачное стечение обстоятельств, – Эдвин улыбнулся, отойдя от стола. – Господин Стальгольм уже познакомился с её высочеством…

Он сложил руки за спиной, оглядел меня, потом Селецию:

– Марко… вы сильно изменились после стольких лет.

– Зато вы всё тот же, – я криво улыбнулся.

– Благодарю, но извольте выслушать её величество.

Валерика подошла к столу, взяла серебряную эмблему волчьей головы с рубином в пасти. Подержала в пальцах.

– Марко Стальгольм, мне уже доложили о произошедшем на кладбище… благодарю за помощь.

Эдвин Грейвуд вмешался, сухо, будто смяли лист старой книги, произнеся:

– Марко, считаете ли вы себя достойным стоять рядом с наследницей короны?

Диего, что стоял точно статуя, вдруг напрягся – едва заметно, но я почувствовал.

– Считаю достойным умереть за неё, – уверенно ответил я. – Остальное – не мне решать.

Эдвин Грейвуд подошёл ближе. Шаг. Ещё шаг. Остановился в полушаге. Запахло старым пергаментом и чем-то металлическим.

– Умереть легко, – сказал он. – Жить рядом – труднее. Особенно когда рядом – долг, а не сердце.

Он посмотрел на Селецию. Она вздрогнула. Потом на меня.

Валерия сделала шаг вперёд.

– Довольно, Эдвин, – теперь уже вмешалась королева. – Я сама выбрала его.

– Так же, как и господина Дер’Грихтера?

– Несомненно. А теперь…

Королева подошла ко мне и прижала эмблему к моей груди:

– С этого момента ты – рыцарь Стального Предела. Мой рыцарь. Её рыцарь.

Эдвин Грейвуд отступил на шаг, но глаза его не отпустили меня. Я почувствовал, как он уже считает мои шаги, мои слова, мои взгляды. Считает – и записывает.

Валерика отпустила эмблему.

– Что ж, – убрав руки за спину, произнёс Эдвин, – на сем, полагаю, могу вас покинуть? – и, встретив одобрительный взгляд королевы, удалился.

Когда Эдвин покинул кабинет, Валерика посмотрела на Селецию.

– А ты принимаешь его?

Та кивнула – быстро, но твёрдо и решительно.

– Принимаю.

Королева перевела взгляд на Диего. Тот стоял неподвижно, но я увидел, как его челюсть всё ещё напрягалась.

– Ты привёл его… – сказала она ему.

– Да…

– И остаёшься?

– До Новолетия – да. Потом – как прикажете.

Она подошла к нему ближе. Остановилась в полушаге. Слишком близко и, кажется, её дыхание изменилось.

– Останься, – сказала она тихо. – Таков мой приказ… Вдруг рейнеры вновь появятся. Или что хуже.

– Как прикажете, – коротко ответил он.

– Хорошо, – оборачиваясь на нас, прошептала Валерика. – А вы… можете быть свободны.

И мы вышли. В коридоре Селеция остановилась, коснулась пальцами эмблемы на моей груди.

– Теперь вы мой, – прошептала она.

– Теперь я ваш, – и после недолгого молчания добавил. – Вы… всё ещё хотите сбежать от людей?

– Хочу.

– Тогда позвольте показать вам одно место… из дворца мы, конечно, не сбежим, но от лишних глаз точно укроемся.

Она удивлённо посмотрела на меня:

– Вы знаете дворец?

– Знаю. Он та же крепость, а в них я, поверьте, разбираюсь хорошо, даже слишком.

Я повёл её по коридорам – не главным, а служебным, где не ходят придворные. Она шла рядом, прижимая книгу к груди, как щит. Мы вышли в зимний сад – стеклянная оранжерея, где даже в декабре распускались цветы, а воздух был тёплым и влажным, точно на Южных островах. В центре шелестел маленький фонтан с ледяной водой и рассыпанными лепестками каких-то цветов, вокруг – скамьи, поросшие плющом.

– Здесь тихо, – сказала она, оглядываясь. – Но откуда вы знаете это место? Мне казалось, кроме меня и старших служанок никто и не знает о нём…

– Я всегда искал тишину, а она редкость во время войны.

Мы сели на скамью. Она положила книгу рядом. Молчали, наслаждаясь тишиной и приятным журчанием фонтана. Снег за стеклом падал бесшумно.

– Вы были на войне? – вдруг спросила она.

– Да.

– И… страшно?

– Страшно только когда не знаешь, за что умираешь.

– А вы знали?

– Думал, что знал.

Она посмотрела на мои руки – мозолистые, в старых шрамах.

– Расскажите…

– О чём?

– О том, за что стоило.

Я долго молчал. Потом начал – тихо, медленно, как будто вытаскивал слова из самой глубины. Рассказал о первой битве и наивной мечте превзойти брата. О том, как впервые убил человека и как однажды сам чуть не погиб. Не всё. Только то, что мог вынести, и смогла бы вынести она.

Принцесса слушала и не перебивала. Когда закончил, в саду уже смеркалось. Она взяла мою руку – осторожно, как берут раненую птицу.

– Спасибо, – осторожно сказала она. – Теперь я знаю, почему мама выбрала вас.

Я посмотрел на неё.

– Почему?

– Потому что вы умеете молчать о боли. А я… я ещё не умею.

Я не отдернул руку. Пусть. Хоть на минуту…

Но потом она встала.

– Вы… не могли бы оказать мне одну услугу?

Я внимательно смотрел на неё.

– Я же ваш рыцарь, госпожа, а значит, ваше слово, закон для меня, – глядя на её растерянное личико, улыбнулся.

– Тогда хочу, чтобы вы научили меня фехтованию!

– Как вам будет угодно, – поднялся и поклонился я.

– Тогда начинаем сегодня!

И поспешили покинуть сад. Она шла рядом. А я отчего-то чувствовал, что урок этот будет непростым не только из-за ран…

***

За окнами уже смеркалось, когда мы незаметно для прислуги прошмыгнули во внутренний двор, где был тренировочный зал для гвардии. Он был пуст: все готовились к Новолетию, и даже стража заливалась глинтвейном и грубыми песнями где-то на улице.

Я закрыл дверь. Щёлкнул засов. Повернулся к принцессе, по глазам которой было не до конца понятно, пребывает она в предвкушении или страшном волнении.

– Раздевайтесь, – бросил я, высматривая деревяшки полегче.

Но Селеция замерла. Глаза её расширились, а губки дёрнулись.

Я усмехнулся:

– Обувь, госпожа, и… задерите юбку. С таким каблучком и подолом будет тяжело...

Она покраснела, кажется, до самых корней волос, но туфельки сняла.

– Да до колена достаточно, – с нотками недоумения смотрел я на неё.

Под юбкой оказались простые шерстяные чулки. Криво закрепив подол в корсете, бровки Селеции задрожали.

– Позволите? – отложив с трудом отрытые клинки, приблизился я к ней.

– Ч-что вы хотите?..

Я сильнее затолкал подол под корсет:

– Прошу… если фехтованием продолжите гореть, то надевайте штаны, – и вздохнул, сбрасывая плащ.

После протянул один из деревянных мечей, нарочито изысканно выструганных из какого-то излишне гибкого дерева.

– Держите… обеими руками…

– Тяжело, – сказала она, не сводя глаз с моих рук.

– Будет легче. Когда привыкнете.

Я встал напротив, покручивая деревяшку в руках тем самым разминая их.

– Первое правило: меч – это продолжение руки. Не оружие. Часть тебя… вас.

Она закивала, опуская клинок.

– Второе: никогда не отводите взгляда от противника.

Она посмотрела мне в глаза и нахмурила бровки.

Мы начали. Сначала медленно: стойка, которую пришлось показать, а после с минут двадцать выставлять на ней, после шаг вперёд и шаг назад, лёгкий и медленный удар, плавный уход в защиту. Я показывал, она повторяла. Её движения были неуклюжими, но в них всё равно присутствовала грация – та, что, похоже, появляется не из тренировок, а сразу с рождением. Через полчаса она уже дышала тяжело, щёки налились кровью, волосы прилипли ко лбу. Но она не сдавалась.

– Ещё раз, – сказала она.

Я улыбнулся.

– Хорошо.

Мы пошли быстрее. Удар – блок – ответный – блок. Она начала попадать. Не сильно, но точно. Я отступал. Она наступала. И в какой-то момент её деревянный меч прошёл мимо моего ленивого блока и ткнул мне в грудь – прямо в сердце.

Она замерла.

– Я… попала?

– Попали, – с улыбкой выдохнул я.

– Прости!

– Не стоит. Это ваша первая победа.

– Но ты поддавался! – нахмурилась она.

– Ни в коем случае… лишь чуточку ослаб после вчерашнего.

Она засмеялась, уткнув деревяшку в пол.

– Позвольте тогда… ещё раз, – отходя, улыбнулась она, но запуталась, как младенец, ногами в застрявшей промеж старых плит деревяшке, и полётела назад.

Я бросился. Успел. Поймал её за талию. Она оказалась спиной к моей груди. Моя рука скользнула ей на живот. Вторая – на плечо. Её голова запрокинулась, волосы прошлись по моей щеке.

Мы замерли.

Я почувствовал её дыхание – быстрое, горячее. Почувствовал, как её сердце бьётся под моей ладонью. Почувствовал, как моё собственное возжелало вырваться.

– Вы в порядке? – спросил я тихо.

– Да, – удивлённо прошептала она.

– Тогда вставайте. Урок не закончен.

Но мы не вставали. Ещё минуту.

– Позвольте… можете снова поставить меня?.. в ту… стойку…

Она провернулась в моих руках – медленно, лицом ко мне. Глаза в глаза.

– Марко, – личико было захвачено румянцем.

– Да?

– А если… соперник поймает меня...

– В бою?

– Да… ведь в нём… многое может произойти.

– Вы правы, госпожа..

– Марко, – она приложила ладонь мне к груди. – Вы так измотаны…

– Это раны, просто старые раны, – я улыбался, но дыхание становилось тяжелее, а разум обволакивал туман.

Принцесса осторожно улыбнулась, вновь заглянула мне в глаза:

– Второй раз за день… и ваше сердце всегда так бьётся?

– Теперь, – я взял принцессу за руку, тщетно отдаляя её от сердца, – теперь, кажется, всегда…

Глава 5, часть 1

Как и положено рыцарю Предела, хранившему покой принцессы, мне пришлось перебраться в её покои и сторожить даже во сне – да, охранять покой… даже во сне…

Впрочем, поначалу я мог несколько… злиться, наверно, на такой расклад. Проводя все дни с необычайно активной девушкой, я быстро изматывался. Отрицать не буду, что-то в ней было – сердце ведь не обманет? Однако дальше лёгкой симпатии старался не развивать свои чувства. Её же?.. Рефлексируя над тем, что видел каждый день, могу с уверенностью заключить, что столь юной особе просто в новинку водиться с бывалым авантюристом.

Да, бывалым… Наверно, теперь уже бывшим, раз так скоро утомляюсь. А может, это бессонные ночи подливают масло в огонь?

Вот, очередная ночь после активного дня. Щурясь и морщась от боли в глазах, читаю предпоследнюю главу похождений Чёрного Лиса авторства некоего давно почившего барда… или почившей? Из-за усталости в голове всё смешалось в кашу.

А принцесса лежит, с интересом разглядывая пламя в камине. Потом переводит взгляд на окно, бесшумно шевелит губами, будто считая снежинки. Когда счёт надоедает, смотрит на меня. Молча, внимательно. В моментах, когда прочитываю сцены битв, Селеция осторожно подбирается ко мне, тянет за рукав, осторожно вынимает меч. Тяжёлый, но ей нравится – гладит клинок, точно котёнка, положив на колени. Пробует взмахнуть, но как и всегда чуть не разрушает половину спальни. Когда же клинок ударяется о пол, принцесса, точно провинившееся дитя, широко распахивает глазки, смотрит на меня, потом на Лею или иную служанку, которая первые ночи с испугом, а теперь с толикой лени и снисхождения и, кажется, лишь для вида заглядывала в комнату. Поначалу спрашивала, что случилось, теперь же тайком приносила нам вино и что попадётся под руку: обычно это были сладости, спрятанные от Селеции по указанию королевы, и только в «смены» Леи; другие служанки, боясь не то гнева Валерики, не то всевидящих глаз Эдвина, приносили максимум фрукты. Но даже они невероятно радовали принцессу.

В иные ночи, куда более холодные и злые, когда за окном жутко завывала вьюга, сотрясая стены и практически выбивая окна, принцесса просилась ко мне – так и сидели возле камина, укутавшись в плед, говоря обо всём, чтобы забыть о вьюге, не слышать её воя, не бояться выбитого окна. Возможно, мне не следовало позволять Селеции прижиматься ко мне, но лишь так я мог защитить её от страха… В такие ночи, когда страх отходил вместе, а за окном становилось тихо и светло, принцесса просила рассказать что-то страшное. Я удивлялся, но не возражал, уж каких только историй я не насмотрелся и не наслушался за эти годы. И на каждой истории, ближе к кульминации, Селеция вжималась так сильно, что у меня перекрывало дыхание.

– Можете… обнять меня?

Осторожно просила она, а получив желаемое, довольно посапывала. Так и засыпала. Тихо, осторожно, крепко.

А я оставался один на один с собой. Смотрел в окно, отходил в коридор, чтобы осторожно уничтожить папироску, допивал вино и долго-долго смотрел в камин. Не смел я смотреть на неё, ведь она, точно графиня ля Антуаннет, спала, перемещаясь по всей постели, за ночь трижды свалившись с неё, отчитав всё сущее и сучее, бухалась обратно, лицом в подушку. Дважды за сон тихонечко похрапывала – в первую ночь подумал, что бесы душат, оказалось, сон приснился – точно не знаю о чём, но явно о том, что знать бы мне не следовало.

И как она, Селеция могла встать, что-то мне сказать, даже обнять, а после, как ни в чём не бывало уснуть. Я смущался, порой даже сильно. Старался не смотреть, но её юное тело в тусклом, но нежном лунном свете, казалось самым прекрасным, что я мог видеть в своей жизни. А милое личико, такое невинное и тёплое, вдруг приобретало такие родные черты, что на мгновение казалось, что я снова в Генуе, что вот-вот, точно вор, осторожно сбегу из покоев через окно, поцеловав её в лоб на прощанье, а там спущусь по вечнозелёной лозе, прокрадусь через кухню, коридоры и залы, и окажусь в кабинете Генриха. Мы снова будем смеяться, будем говорить обо всём на свете, будем играть в карты и долго дегустировать настои. А к утру я тем же путём прокрадусь в покои Розы, осторожно разденусь, лягу рядом и обниму так крепко, как никого прежде. С первыми лучами солнца она проснётся, поцелует меня, а после…

А теперь я долго смолю папироску, стоя коридоре, окутанный мраком ночи. И лишь однажды тьму развеял крохотный огонёк свечи. В тот миг, когда казалось, был готов на месте взвыть и удавиться, меня нашла Лея. Осторожно спросила, коснулась щеки. Она дала креплёного вина с травами, хотела было утешить, но в глазах её в ту ночь увидел столько же боли, если не больше. Мы выпили вместе, а после я отправил её поспать, ведь это я защитник принцессы и это мой долг охранять её покой даже во сне. Но я тогда уснул, сидя у кровати Селеции и следя, чтобы дров в камине хватило хотя бы до рассвета…

И как всегда, с первыми лучами солнца, меня будило робкое дыхание над ухом. Я со вздохом открывал глаза и встречал хитрый взгляд принцессы – она уже что-то от меня хотела. Обычно предлагала устроить тренировку или поискать тайные комнаты во дворце – я знал обо всех, но говорить Селеции не собирался. До поры до времени, правда.

В это утро я проснулся как обычно. Оно и начиналось как обычно. Ну, почти.

– Ваше высочество, – чуть сердито шипела Лея, завязывая что-то на талии Селеции.

– Ты не представляешь, как я их ждала! – чуть ли не визжала принцесса, вертясь у зеркала.

– Но если её величество узнает…

– А я надену юбку до пола и делов!

Точно, в эту ночь я пил вино… креплёное и с травами… вот почему мне всё никак не проснуться…

– Ой, господин Стальгольм! – не то смущённо, не то радостно взвизгнула принцесса.

– Госпожа, оденьтесь! – не знаю как, но Лея ловко нацепила на Селецию сорочку. – Вы же не ребёнок, совсем скоро станете женой первого принца Маргарда, вам не следует так опрометчиво себя вести…

– Ну, Лея, я ведь просила…

– Вы же понимаете, – Лея вдруг обернулась на меня, – кхм… прошу, хоть господин Стальгольм и ваш рыцарь, но наготу, – и сама же покраснела, не сводя с меня, заспанного и малость помятого, взгляд. – Госпожа, не демонстрируйте свою наготу на людях.

– Просто, – Селеция заговорила сдавленно, когда Лея начала повязывать на шее бант, – очень хотела показать брюки…

Селеция стояла передо мной, растянувшись в довольной улыбке. Волосы были распущены и совсем немного взъерошены, сорочка криво заправлена, а ниже…

– Кожа? – почесал я глаза, пытаясь вырваться из пасти сна.

– Она самая! – гордо заявила девушка, со скрипом пошевелив ногами.

Да, сейчас принцесса походила не на Антуаннету, не на дворянку, а на самую обыкновенную девушку. Впрочем, кажется, или где-то я видел похожую девушку? А может сон до сих пор не отпустил меня?..

– Принцесса! – Лея побагровела, даже голос повысила.

– Так необычно! – смеялась Селеция, скрипя при приседаниях. – Их же надо разносить!

– Но не так! – а, нет, отмена, Лея смирилась. Теперь уже смирилась.

– Господин Стальгольм, – Селеция протянула мне руку. – Прошу, давайте начнём тренировку!

– А если треснет? – я неспешно поднялся.

– А вы против? – ответ был многозначительным, как и улыбка.

– Я ухожу-ухожу, – будто для вида сказала Лея и удалилась.

Селеция даже не оглянулась – вместо этого внимательно испепеляла меня взглядом:

– Ни в коем случае, однако…

– Однако нас никто не увидит! – деловито уперев ручку в бедро, заверила она. – У стражи по пятницам учения в городе и предместьях, нам не помешают!

– Ну и рвение…

– Я хочу научиться сражаться по-настоящему!

– Боюсь, вам это не понравится…

Она вдруг хитро прищурилась:

– А вы планируете что-то страшное?

– Вы абсолютно правы, – прошёлся я по комнате и остановился у столика, на котором стоял давно остывший отвар в простом бокале из гибкого стекла.

Отпил. Густая и сладкая ягодно-мятная жидкость привела меня в чувство.

– Так значит, вы не будете поддаваться? – мне кажется, или она надо мной издевается?

– Я всегда серьёзен, – уставившись в окно, пробухтел я. Горло слиплось.

– Верится с трудом, – и вдруг она положила руку мне на плечо.

Я наклонил голову. Селеция пилила меня взглядом. Загадочным и очень странным. Кажется, в последний раз на меня так смотрели после церемонии посвящения в рыцари Генуи…

– Идём в зимний сад? – и голос у принцессы стал странным, таким непривычным… не таким, как у невинной девушки, мечтательно читавшей о похождениях героев прошлого.

– Как прикажите, – впрочем, я отогнал эти мысли. Приказ есть приказ.

Мы вышли в пустой коридор, по которому разносились только наши шаги и дыхание. Я шёл сзади, на расстоянии двух шагов как положено телохранителю. Она – впереди, но всё время оглядывалась, будто проверяла, не исчез ли я.

Брюки из чёрной кожи скрипели, плотно облегая её… нет, я отводил взгляд. И пусть Селеции давно исполнилось девятнадцать, пусть она даже вросла даже по меркам Найтмара, но она принцесса, моя госпожа, и столь странные мысли…

– Вы устали? – она обернулась, явно услышав мой тихий гневный вздох.

– Нет-нет, – мило улыбнулся я. – Обеспокоен инвентарём…

– А, не переживайте, Лея приглядывает за ним.

Да, изо дня в день мы тренировались. Тайно, в зимнем саду. А клинки, что ж, пришлось недельку назад побегать ради них по рыночной площади.

Как всегда осторожно мы проникли в зимний сад, который на сей раз встретил ароматами хвои. Каждую неделю сюда захаживают придворные заклинатели в попытках вырастить праздничную ель. Но каждый раз она отказывается прорастать и приходится идти в лес. Далёкий и суровый.

Не знаю, откажутся ли они когда-нибудь от этой затеи, но судя по неубранным ветвям, шаманили они недавно, возможно вчера.

У того самого фонтана нас уже ждала пара клинков. Наверно Лея приготовила…

Без лишних слов мы встали друг напротив друга с деревяшками в руках. Она сделала шаг вперёд, уже увереннее подняв меч, но всё ещё с лёгкой дрожью в запястьях. Мы отработали связку, после которой я показал ей обманный удар – вышло слишком быстро, настолько, что клинок остановился в паре сантиметров от шеи принцессы.

– А, – опешила она, – это… быстро, – и улыбнулась. – Я и не знала, что так можно…

– На войне все средства хороши, – опустив клинок, пожал плечами.

– А… покажите ещё раз защиту от клыков, – вдруг попросила она.

Дышала она тяжело, но азарт в глазах становился сильнее.

Я замер.

– От клыков?

– Да. Вы ведь говорили, что главное оружие вампиров не мечи и не когти, а клыки.

Я кивнул медленно.

– Говорил, действительно.

– Покажете? – и хитренько, почти как лиса, улыбнулась.

Я встал позади, положил руки на её – мои пальцы поверх, меч стал продолжением нас обоих.

– Когда вампир кусает, он прыгает, рвётся к тебе, но идёт ниже, – сказал я тихо, чувствуя странное напряжение в наших телах. – Не на уровне глаз. Он целится в шею, – на мгновение показалось, что её шея покрылась мурашками.

Я показал движение – медленно, чтобы она почувствовала.

– Блок не вверх, а вниз и наискосок. Лезвие встречает клыки, потом поворот – и ты уже внутри.

Она повторила. Точно. Как будто делала это всю жизнь.

– Где вы этому научились? – спросила она, продолжая движение.

– Это слишком долгая история, – отпуская её руки, шепнул я.

Она медленно обернулась, опустив меч.

– Расскажите...

Я сел на скамью у фонтана. Она села рядом. Наши плечи соприкоснулись.

– Много лет назад… ещё до войны с княжеством Циния, я пребывал в Ностгарде, городе-академии Найтмара. По неизвестной причине в городе стали пропадать люди, в первую очередь кадеты. Ну а я, как вполне опытный мечник… прошу не смеяться, поспорил в баре с одним Охотником, что после ящика самогона смогу одолеть любую тварь… хах, кто же знал, что в ту же ночь мы наткнёмся на вампира, точнее… вампиршу.

– Вы били женщину?

– Когда-то оно было ею, но утратило разум и…

– И? – кажется, принцесса прижал слишком сильно.

– Она сначала напрыгнула на того Охотника. Но, если вы знаете, их кровь не менее опасна для вампиров, чем солнце. Потому монстр решил ринуться на меня…

– А вы?

– Успел только поднять меч. Да, думал, что заблокирую… но её клыки всё равно задели моё плечо, а я от боли повернул лезвие и разрубил ей голову… отсёк, оставив болтаться лишь нижнюю челюсть. Но всё же она укусила меня… метался потом три дня в горячке смешанной с похмельем. С тех пор и усвоил, что вампир не дерётся мечом… ведь меч – это оружие человека, а клыки и когти – зверя.

Она молчала. Потом взяла мою руку – ту, что была в шрамах – и провела пальцами по самому глубокому из них.

– Вы… поэтому учите меня?

– Наверно… поэтому.

– А я… хочу научиться, потому что не хочу быть той, кого спасают. Хочу быть той, кто спасает.

Я посмотрел на неё – впервые за долгое время Селеция сидела спокойно и даже несколько отстранённо.

– Почему?

Она опустила глаза.

– Мама… Её величество рассказала, что мой отец погиб ещё до моего рождения. На одной из бесчисленных войн. Как герой… Но я никогда не видела даже его портрета. Но к нам часто приезжал господин Дер’Грихтер… ещё до того, как стал послом империи. Он иногда был рядом. Представляете, учил меня читать на древних языках, рассказывал сказки, даже пробовал учить фехтованию... но Её величество строгая. Всегда говорила: «Принцесса не держит меч». А я хочу. Хочу быть не просто дочерью героя. Хочу сама стать героиней!

Я промолчал. Сердце сжалось. Я тоже хотел стать героем, но… война не сказка, на её изуродованных полях нет героев, только искалеченные люди…

– Вы будете, – вдруг произнёс я. – Научу. Но… не убивать, а защищать.

Она подняла глаза.

– Обещаете? Теперь мы будем тренироваться иначе?

– Хах, – я улыбнулся, поднимаясь, – моя госпожа, путь мечника не в одном лишь фехтовании…

– Но, быть может, – она улыбнулась в ответ, – вы позволите мне ещё один раунд?

Мы встали. Снова взяли мечи. Но теперь по-другому. Взгляд принцессы изменился…

Как и всегда соприкоснулись остриём клинков. Обменялись лёгкими неспешными ударами. Мне казалось, что Селеция теперь не просто атакует, не использует давно заученные движения. Она пытается прочитать меня, узнать ближе. Следит за клином, за движением ног, даже за взглядом. Казалось даже, что её взгляд стал ледяным…

Я ухмыльнулся, почувствовал азарт, стал ускоряться. Стал бить хлёстко. Она почувствовала силу, стала дистанцироваться, меньше блокировать и чаще уклонятся. Я попробовал сделать выпад, она отошла, отвела клинок, но почувствовала, что я готовлюсь ударить навершием меча. Ушла в защиту.

– Вы быстро учитесь, – улыбался я, наступая.

– Вы хорошо обучаете, – улыбнулась она в ответ.

Я рванул к ней, отвел её клинок, попытался ударить, но вдруг отскочил – она попыталась контратаковать. Это могло получиться, и её это радовало, разжигало азарт.

Тогда решил обмануть, перехитрить – обманный удар, её ошибочный блок, моё лезвие стремительно несётся к её шее и… треск дерева?

Селеция подставила клинок. Я надавил. Она перевернула клинок, провела вперёд и резанула лицо. Я отпрял и тихо засмеялся, чувствуя страшное жжение в области губ и носа.

Принцесса остановилась. Засмеялась:

– Да вы ведь как та вампирша! – и победно взмахнула мечом, держа его одной рукой…

Уставшее хрупкое тело не справилось и двинулось вслед за остриём меча по направлению к земле. Я рванул к ней.

Поймал за талию, точно в первый раз: мне в руки, спиной к моей груди. Моя рука легла ей на живот, вторая на плечо. Её голова запрокинулась, волосы снова коснулись моей щеки.

– Цела?

– А вы?

– Вроде бы.

– Так хорошо, – она прикрыла глаза, выпуская деревяшку из рук.

– У вас талант.

– И у вас…

Наступила тишина. Мы медленно опустились на тёплый каменный пол зимнего сада. Я слушал, как бьётся её сердце.

– С вами так хорошо, – осторожно нарушила она тишину. – Марко…

– Да, моя госпожа?

– Я бы хотела… чтобы вы были рядом.

– И я рядом.

– Нет, Марко, я хочу… чтобы ты был всегда рядом.

– Как, – я замялся, остановившись на полуслове, – как… вам будет угодно…

– Марко, – она повернулась ко мне, коснулась щеки. – Вы такой колючий.

– Сбрею.

– Я… хочу сама.

– Как вам будет угодно.

Лицо принцессы покрылось румянцем. Она осторожно улыбнулась:

– Можно?

– Для вас, всё…

Её губы осторожно коснулись моих. Я… нет, где-то внутри меня вдруг стало так горячо, так жарко.

– Нет, не отпускайте, – шепнула она, удерживая мою руку на своей талии.

Мы осторожно целовались, будто пытаясь прикоснуться к раскалённому металлу. Казалось, воздух вокруг стал жарче, тяжелее, но отчего-то нежнее.

Глаза Селеции были закрыты, она тяжело дышала, наседала, вжималась в меня. А я… да, в этот момент весь мир сузился до её губ.

***

Когда колокола пробили полночь, дворец уже спал крепким сном. Слуги втихую допивали оставшееся после ужина вино, стража клевала носом у каминов, казалось, даже мыши затихли. Я стоял у двери покоев Селеции – официально дежурил. Неофициально ждал. Обычно находился внутри, но когда принцесса переодевалась, мне требовалось выйти. С одной стороны ничего такого, с другой же чересчур уверено её величество в своей прислуге…

Я стоял и смотрел в пустоту. Недавние события несколько выбили меня из привычного быта. Правда хорошенько поразмышлять об этом я не успел – дверь в покои тихонько проскрипела. Оттуда вышла Лея.

– Тяжелый денёк? – мило улыбнулся, глядя не пресное выражение лица со шрамом.

– Неважно, господин, – непривычно сухо прошептала она и посмотрела по сторонам. – Вы… будьте осторожны. И не шумите.

– Как скажете, – впрочем, улыбаться я не перестал.

Проводил Лею взглядом, а после зашёл в покои. Селеция осторожно поглядывала в окно и зачем-то поправляла платочек на голове.

– А где её высочество? – я шутливо улыбнулся, оглядываясь по сторонам.

– Правда, похожа? – принцесса повернулась ко мне, демонстрируя, как естественно на ней сидит платье служанки низшего ранга.

– Волосы бы лучше спрятать, – я осторожно коснулся выглядывающих из-под платочка прядок. – Мята? Как странно…

– Все служанки используют её, – тихо и отчего-то стеснительно лепетала она, – говорят, чтобы не приставали…

– И даже служанок я буду защищать, – заправив под платочек прядки, прошептал я. – Значит, сегодня в библиотеку?

– Да… хочу одну книгу вам показать…

– Одну из тех, что нельзя выносить за пределы?

Принцесса кивнула и мы пошли. Опять по служебным коридорам, но теперь тем, где только тусклый лунный свет из узких окон игрался с тенями, придавая им настолько причудливые формы, что даже храбрый сердцем пару фразочек прокинет. Селеция шла впереди, а я сзади, но так близко, что чувствовал её тепло. На повороте она остановилась, взяла меня за руку. Пальцы переплелись. И мы пошли дальше – уже вместе.

Сокрытая за неприметной дверью в неосвещённом коридоре, библиотека оказалась огромной, тёмной, пропитанной запахами старой бумаги, воска и пылью веков. Лунный свет просачивался через высокие пыльные окна, рисуя серебряные дорожки на бледных коврах. Селеция закрыла дверь, повернула ключ – тихо, но решительно, точно свернув кому-то в замочной скважине шею.

– Здесь мы одни, – выдохнула она, прислонившись к двери.

– Не считая ту сущность? – пошутил я, ткнув куда-то наугад.

– А? – вдруг глазки принцессы распахнулись так сильно, а зрачки сжались так, что казалось, были готовы выпрыгнуть и сигануть куда-то прочь.

– Шучу, – положив руку на её плечо, прошептал я.

– А вы шутник, Марко, – теперь глазки её прикрылись.

Она резко потянулась ко мне. Укусила за губу и тихонечко посмеялась:

– Один-один, – и взяв меня за руку, повела к маленькой нише у единственного не запылённого окна в глубине библиотеки.

Там стоял старый диван, столик и свеча. Селеция зажгла её, приложив маленький магический камушек. Свет упал на её лицо – мягкий, тёплый. Принцесса сунула руку куда-то вниз, за диван. Увесистая бутылка вина чуть не выскользнула из её рук. Благо успел подхватить. На мой вопрошающий взгляд Селеция лишь хитренько улыбнулась:

– Здесь прохладно, – только и ответила она.

А после встала, подошла к одной из полок и нажала на потайной выступ. Полка отъехала в сторону – открылась узкая дверь в маленькую комнату без окон.

– Это мамин тайник, – прошептала она. – Правда, давно заброшенный… видимо кто-то рассказал.

Внутри всё было затянуто паутиной и комками налипшей пыли, которые, правда, нисколько не смущали принцессу, с азартом рыскающую по полочкам, заставленным истлевшими книгами.

– О, – радостно провозгласила принцесса, вытащив из-под слоя паутины шкатулку. – Думала, не найду…

– Что это?

– Флейта, – улыбалась Селеция, осторожно извлекая из шкатулки произведение найтмарского искусства. – Она принадлежала папе… он подарил её сразу после моего рождения, однако мама… так никогда и не сыграла на ней. Но вы бы слышали, как на ней играл господин Дер’Грихтер… правда, после этого флейту спрятали здесь.

Селеция на мгновение взгрустнула, но после протёрла вырезанный из кости дракона инструмент.

– Марко, – она посмотрела на меня, – а вы… нет, ты умеешь на ней играть?

– Когда-то давно меня учили, – с улыбкой ответил и взял флейту в руки. – Боюсь, вам придётся закрыть уши…

Сев на диване поудобнее и прислонив инструмент из всегда тёплого материала, глубоко втянул затхлый воздух библиотеки в лёгкие. Начал выдыхать, осторожно перебирая пальцами. В голове звучала лишь одна мелодия – северная колыбельная. Тихая, простая и неспешная, как снегопад за окном библиотеки, такая же грустная, как истлевающая книга в тайнике, но такая тёплая, как огонёк свечи, её нам в детстве играла мама, а после Диего, а после… я играл эту мелодию Розе в те ночи, когда она не могла уснуть.

Как и принцесса, Роза опускала голову мне на плечо, медленно и точно в ритм мелодии водила пальчиком по ноге, смотрела куда-то вниз и еле дышала, будто боясь заглушить колыбельную…

Когда последняя нота повисла в воздухе, Селеция подняла взгляд.

– Марко? – и осторожно коснулась моей щеки, по которой прокатилось что-то холодное и полное горечи.

– Пыль, моя госпожа, – отшутился я, опуская флейту.

Она взяла флейту из моих рук. Положила на столик. Потом взяла моё лицо в ладони так, будто это было самое дорогое, что у неё есть. И поцеловала.

Не как утром. Не робко. Долго. Как в последний раз.

Я не противился. Обнял её. Прижал к себе. И в этот момент я забыл всё: войну, долг, Новолетие, приближающуюся свадьбу, тьму за стенами. Все мои мысли были лишь о Ней. Она сидела на мне верхом, платье задралось до бёдер, мои руки – на её талии. Мы целовались – долго, жадно, как будто завтра не будет. Но она вдруг отстранилась. Глаза блестели, внимательно изучали мои:

– Я люблю тебя, – сказала она. Просто. Как факт.

Я не ответил словами. Просто поцеловал снова. И ещё. И ещё. Однако что-то внутри безжалостно жгло. Кажется, это страх…

Страх её потерять.

После мы лежали на диване, укутавшись в мой плащ. Она на моей груди. Мои руки гладили её волосы. Сердце тяжело стучало, точно било в гонг. Я слушал её робкое дыхание, которое теперь казалось самой прекрасной музыкой.

– Марко…

– Да?

– Останься со мной. До утра. Пожалуйста.

– Останусь. До конца.

Мы не спали. Говорили шёпотом. Целовались. Смеялись тихо. И в этот момент мир стал идеальным…