Любовь цвета дождя

Глава 1

Марина

Дождь робко стучался в оконное стекло, словно просился, чтобы я впустила его в свою маленькую квартирку. Его слезы размывали пейзаж за окном, превращая ярко-желтую осень в некрасивую абстракцию.

Я задумалась, глядя на художества дождя и слушая его жалобные просьбы впустить его в мою неинтересную жизнь.

Отвлеклась.

И даже не заметила, как мой муж ушел из моей жизни.

Лишь услышала, как хлопнула дверь.

А потом услышала тишину…

Она быстро заполнила всё вокруг – упругая, почти осязаемая.

Безмолвная.

Когда в квартире кто-то есть кроме тебя, это чувствуется. Когда нет – тоже.

Сейчас это ощущалось сильнее, чем обычно…

Его чашка с недопитым кофе стояла на столе, прижимая листок бумаги…

Мне даже не нужно было читать, что там написано – сердце кольнуло пониманием, что это всё. Словно я перевернула последнюю страницу книги, и уже ясно, что дальше – ничего.

Продолжения не будет.

Текст прочитан – местами интересный, порою не очень, но, тем не менее, успевший взять за душу… И как же обидно сейчас, что он окончен, и осталось лишь прочесть на обороте последнего листа подтверждение тому, что эту книгу можно закрыть навсегда…

«Прости. Я так больше не могу. Люблю. Но не тебя. Прощай»

Листок, медленно кружась, падает на пол.

И почти сразу об слово «прощай» разбивается капля…

Дождь всё-таки проник в мою жизнь. Соленый дождь моих слез, которые бегут по щекам, хоть я и не хочу плакать. Оплакивают тех, кто умер недавно, и кого действительно жаль.

Наш брак с Андреем умер уже давно, просто я боялась себе в этом признаться. Так почему же именно сейчас так пусто на душе, хоть я и понимаю, что рыдать по мертвецу, который того недостоин, как минимум неразумно…

И делать то, что я делаю сейчас, просто глупо.

Но я всё-таки беру чашку, отпиваю из нее глоток…

Невкусный напиток касается моих губ, нёба, языка. Горький, словно поцелуй с нелюбимым. Я люблю другой кофе, с молоком и сахаром, у Андрея же были иные вкусы.

Мы с ним вообще очень разные. Он говорил, что противоположности сходятся, правда, не совсем понятно, зачем это нужно противоположностям, у которых нет никаких точек соприкосновения.

Вот и мы сошлись.

И даже прожили вместе два года, словно магниты – то притягиваясь друг к другу и сливаясь в эротическом экстазе, то отталкиваясь во многом другом. Почти во всем, что не касалось постели, где у нас и правда было полное совпадение.

Так о чем же я плачу сейчас? О сексуальных утехах, оставшихся в прошлом? Или о любви, в которую так и не превратились наши отношения?

Наверно, всё-таки о ней.

О несбывшейся надежде.

Картине нашего совместного счастья, которую я нарисовала в своем воображении…

Сейчас от нее остались лишь два глотка невкусного кофе на дне теперь уже чужой чашки, и едва уловимый запах парфюма Андрея, повисший в кухне. Он всегда любил, чтобы от него пахло хорошо – хорошо для него, а не для меня, которой никогда не нравился слишком резкий запах, которым он окутывал себя.

Открываю окно.

Дождь и ветер, отбросив занавеску, немедленно врываются внутрь. Тяжелые капли барабанят по подоконнику, мокрая пощечина легонько хлещет меня по лицу. Так наверно спасатель проверяет жив ли потерпевший, или же с ним больше можно не мучиться.

Улыбаюсь сквозь слезы, смешавшиеся с дождем.

Жизнь продолжается.

Нужно лишь вылить из нее чужую горечь, помыть с мылом чашку и проветрить кухню. Еще хорошо бы выбросить из головы воспоминания о двух годах брака, но с этим сложнее.

Но я сильная, я справлюсь.

Обязательно справлюсь.

Глава 2

Андрей

Расставаться нужно осенью.

Зимой уже будет поздно.

Когда вьюга скребется в окно, а мороз норовит пробраться в дом через щели в рамах, возникает неосознанная потребность обнять того, кто рядом, залезть вместе под одеяло, включить телевизор, и никуда не выходить.

Зимой вместе уютнее и теплее, что телам, что душам.

Холод сближает.

И мысль о том, что кому-то придется собирать свои вещи, а потом тащиться через сугробы в неизвестность, а кто-то останется мерзнуть один в пустом доме, кажется нелепой, как безумная идея променять уют теплого камина на сомнительную красоту неприветливого снегопада.

Весной, когда теплый ветер шаловливо взъерошивает волосы, а ручьи и птицы поют о любви, расставаться просто не хочется. Даже если решил, что отношения надоели, изжили себя, стали неинтересными… Да, всё так, но как-нибудь потом. Не то время, и не то настроение, чтобы одному наслаждаться красотами влюбленной природы.

Летом, в жару – тем более. Сверху печет солнце, снизу подогревает либо асфальт, либо раскаленный песок пляжа. Тело и чувства разморены, словно в бане, и всех всё устраивает – даже если на самом деле это не так…

А вот осень словно специально создана для расставаний.

Уныние умирающей листвы, сырость скучного дождя, серость дней, затянутых тучами… Это ли не идеальный фон для того, чтобы уйти в поисках лучшего настроения, которое, возможно, подарит другая жизнь?

Может, конечно, не будет ничего этого - ни настроения, ни жизни, которую хочется жить. Но ведь если не попробуешь, то и не узнаешь никогда что произойдет, когда ты захлопнешь дверь, оставив позади записку, обрубающую насквозь проржавевшие цепи того, чем не принято называть что-либо хорошее, качественное и надежное…

Теплый сентябрьский дождь старательно распрямлял мои волосы и щекотал лицо, смывая с него несуществующие слезы. Когда уходишь, на душе всё равно скребут кошки. Ведь позади остались два года жизни, которая вначале казалась раем – а потом превратилась в серый, невзрачный, обыденный туман без проблеска света и надежды когда-нибудь выбраться из него…

Но настала осень, когда я внезапно понял: сейчас – или никогда.

И вот теперь я иду под дождем куда-то…

Но почему же не становится легче по мере того, как я удаляюсь от двери, за которой оставил тот туман безнадежности? Может потому, что нужно было там же оставить и воспоминания о тех временах, когда всё было так прекрасно… Я просто забыл, что уходить в осень нужно налегке, не таща с собой груз, который тебе больше никогда не понадобится…

… Когда мы впервые встретились, тоже шел дождь.

Она шла навстречу мне.

В ее руке был легкий зонт с изображением Эйфелевой башни, тонущей в цветах. Я засмотрелся на необычный принт, похожий на неожиданно яркую розу, заметно выделяющуюся на фоне однотонно-серого осеннего города.

Мы поравнялись. Ветер рванул зонт в мою сторону, я рефлекторно отмахнулся от него – и он повис в руках девушки, словно яркая роза со смятыми лепестками.

- Простите, кажется я сломал ваш зонт, - сказал я.

Девушка вздохнула, подняла лицо к небу, навстречу каплям дождя, зажмурилась… Крупные слезы неба потекли по ее щекам – а может, это были ее собственные слезы.

- Мне только что сломали жизнь, - тихо проговорила она. – Неужели вы думаете, что я буду переживать из-за какого-то зонта?

Время тогда остановилось для меня.

Город, окружающий нас, расплылся в дымке, словно пейзаж пьяного художника, плохо нарисованный углем на сыром холсте.

Бывают в жизни мгновения, когда перед тобой открываются несколько дорог, и ты должен быстро решить, что будешь делать дальше – пойдешь по одной из них, вернешься назад, или останешься в нерешительности топтаться на месте…

Я мог извиниться и уйти.

Мог просто уйти не извиняясь – слишком легкий, дешевый и не прочный зонт, который продают туристам веселые парижские африканцы, не рассчитан на суровый ветер наших широт, так что все претензии к торговцам и ветру…

Но вместо этого я смотрел на бледное лицо девушки со слишком правильными чертами, благодаря которым она вполне могла бы стать моделью для какого-нибудь древнегреческого скульптора, если б жила пару тысяч лет назад - и слова сами сорвались с моих губ. Довольно глупые и наивные для подобной ситуации, но увы, ничего более разумного не пришло мне тогда на ум:

- Вы любите клубничное мороженое?

Она слабо улыбнулась, не открывая глаз.

И так же тихо ответила:

- Думаю, сейчас я люблю всё, что есть в этом мире. Кроме дождя и своего прошлого…

… А потом мы сидели в кафе напротив друг друга, и болтали обо всем – и ни о чем. Помнится, я боялся задавать банальные вопросы в стиле «чем занимаешься?», «учишься или работаешь?», «какую музыку любишь?» Было страшновато разрушить небанальную сказку знакомства под дождем – и я говорил о том, что довольно символично смотрится яркий сломанный зонт, торчащий из придорожной урны. Словно чья-то прошлая жизнь, выброшенная, ненужная, и уже почти забытая.

- А вы поэт, - заметила тогда она. – Но воспоминания не так-то просто стереть из памяти…

- Их не нужно стирать насильно, - сказал я, протянув вперед руки и слегка касаясь мизинцем ее ладони. – На них просто не сто̀ит обращать внимания, позволив новым впечатлениям отвлечь себя от прошлого. Когда дождь проходит, не надо помнить о том, как промок под ним. Лучше просто подставить лицо солнцу и позволить себе наслаждаться его теплом.

Она улыбнулась вновь, а я любовался ее глазами цвета весеннего чистого неба, и понимал, что если она сейчас отодвинет руку, не приняв моего прикосновения, то я, конечно, это переживу.

Но мне почему-то станет немного больно…

Но наши руки остались лежать на столе, а нетронутые шарики мороженого в металлических вазочках, стоящих перед нами, постепенно таяли, превращаясь в розовые лужицы…

А потом был первый восхитительный месяц нашей осени. Яркий и горячий, как извергающийся вулкан – и прекрасный, словно сад, окутанный дурманящим запахом цветущих роз… И следом второй, и третий месяц, когда мы оба жили опьяненные чувствами, не в силах оторваться друг от друга по утрам - и с наступлением вечера мечтающие лишь о том, как встретимся снова…

Но раскаленное железо имеет свойство медленно остывать, покинув ревущее пламя… А время, быт и житейские неурядицы постепенно превращают извергающуюся огненную лаву в чуть теплый камень, всё еще согревающий, но не обжигающий как раньше…

А потом и он остывает.

И тогда взаимный холод становится слишком явным, а желание уйти подальше от потухшего, неприветливого вулкана – слишком очевидным.

И вот наступает время, когда однажды ты уходишь в дождь, стараясь не оглядываться назад. Потому, что прошлого уже не вернуть, и остывший мертвый камень уже никогда не превратится в раскаленную лаву...

Глава 3

Марина

Я – художница.

Звучит это, конечно, возвышенно. Когда люди слышат такой ответ на свой вопрос «кем вы работаете?», их взгляды обычно меняются. В них появляется некоторая опаска, словно судьба свела их с человеком, который немного не в себе.

Что ж, они по-своему правы.

Люди искусства все чуть-чуть не от мира сего.

Потому, что живут в другом мире, где их фантазии, образы, мысли превалируют над реальностью.

Мир, который они создали у себя в голове, намного интереснее для них, чем серая, унылая, изо дня в день повторяющаяся повседневность. Нас трудно понять тем, кто живет в ней, и доволен ею. Так же, как нам немного странна однообразная жизнь тех людей, похожая на скучную черно-белую кинохронику, которую ленивый оператор каждый день снова и снова крутит перед их глазами…

Впрочем, порой мир иллюзий, запертый в моей черепной коробке, тоже не доставляет мне особой радости…

Я смотрю на чистый белый холст, натянутый на подрамник, и вижу на нем картину, которую вряд ли кто-то купит.

На ней серый город, затянутый пеленой дождя. Мужчина и девушка идут навстречу друг другу. В ее руке зонт яркой расцветки с изображением Эйфелевой башни. Он в плаще, с непокрытой головой, мокрые волосы зачесаны назад, руки в карманах…

Кому нужна такая картина, где единственное яркое пятно – это зонт, который сейчас будет сломан, так как мужчина вот-вот заденет его плечом?

Хотя картина – это не жизнь. Я могу немного отодвинуть мужчину вправо, и тогда он просто разминется с девушкой, и каждый пойдет своей дорогой. И не будет у них потом в жизни двух лет, выброшенных в мусорный бак вместе со сломанным цветастым зонтом…

Чувствую, как по щекам вновь бегут слезы. А мне казалось, я все их уже выплакала – ан нет, остались еще. Как же это глупо, рыдать над картиной, которой нет… Может, пора уже нарисовать другую, глядя на которую я буду улыбаться? Ведь если художник работает с хорошим настроением, то и люди, глядя на его работу, будут получать заряд позитива, а не меланхолии, которую заранее хочется закрасить на еще не нарисованной картине…

Но хорошее творческое настроение не берется из ниоткуда.

Откладываю кисти, надеваю легкое бежевое пальто, натягиваю сапоги и выхожу из душной квартиры, пропахшей слишком тяжелой атмосферой недавнего расставания.

Дождь уже закончился.

Свежий воздух вливается в легкие, дурманит голову, словно легкое вино. Я иду по улице к морю, навстречу грохоту прибоя и возмущенным крикам чаек, которым яростные удары штормовых волн о берег распугали всю рыбу. Море сегодня тоже не в настроении, но ему проще. Его не бросают те, кто вырос возле него. А если и уходят, то лишь на время, для того, чтобы непременно вернуться…

Волосы, на нервах слишком туго стянутые резинкой, давят на затылок. Распускаю их, даря новую игрушку ветру. Морской бриз тут же подхватывает их, начинает перебирать, рассыпа̀ть по плечам, словно придумывает оптимальный рисунок для собственной картины.

Я же смотрю вдаль, на линию, где море сливается с небом. Сейчас они похожи на горизонтально лежащую полуоткрытую книгу с темно-лазурными страницами. Не хватает лишь строк, напечатанных огромными буквами, которые удаляясь уменьшаются, превращаясь в едва различимые линии…

Может, такую картину написать?

Я стою на берегу.

Смотрю вдаль.

Ветер играет моими волосами…

А на море, горбатом от волн, и на небе, изуродованном тучами, удаляясь, начертаны строки романа, который я никогда не напишу…

- Красиво, правда?

Картина, которую я почти нарисовала в своем воображении, стремительно теряет краски. Становится тусклой, неинтересной, ненужной… Приходит понимание – глупость какую-то я придумала. Смесь марины и доморощенного символизма.

- Не думаю, - машинально проговорила я, имея в виду свою картину, рассыпающуюся на лоскуты перед моими глазами.

Поворачиваю голову.

Да уж… Интересный профиль, с которого вполне можно написать портрет на фоне неба, готовящегося разродиться новым дождем. Длинные темные волосы, ниспадающие на плечи, высокий лоб, прямой нос с капризным вырезом ноздрей, волевая челюсть. Прибавить широкополую шляпу, камзол с манжетами, шпагу с вычурным эфесом, и получится образ интеллигентного пирата, равно успешного в абордажах, дуэлях, балах и знакомствах с дамами, разглядывающими море, стоя на пронизывающем ветру.

- Тогда зачем вы здесь?

- Набираюсь вдохновения перед новым этюдом. И заодно проветриваю голову, надеясь, что из нее исчезнут воспоминания о старом.

Незнакомец усмехается.

- Готов поспорить, что вы сейчас не о картинах, а об отношениях. Хотя порой отношения напоминают рисунки. Некоторые хочется смять и выбросить в корзину еще до того, как они появились на свет. Другие же, нарисованные торопливо, неумело, но на пике вдохновения, хранишь вечно возле самого сердца.

Из-за отворота пальто он достает дорогое кожаное портмоне, открывает, извлекает оттуда вчетверо сложенный листок.

Разворачивает, протягивает мне.

На листке, слегка пожелтевшем от времени, нарисован набросок в стиле каприччо, архитектурного пейзажа-фантазии. Справа узнаваемый профиль дворца Гран-Пале, слева не менее прекрасный Малый дворец. А между ними не бездушный асфальт Елисейских полей, а река, уходящая вдаль - и там, вдали, обрамленная колоннами отсутствующего моста Александра Третьего со сверкающими пегасами на вершинах.

- Считаете, что Сена должна была пролегать по другому руслу?

Незнакомец с интересом посмотрел на меня.

- Вы первая, кто узнал это место из тех, кому я показывал рисунок. Бывали в Париже?

Я покачала головой.

- Нет. Пока что не заработала на такие путешествия. Мой… знакомый присылал фото. А однажды привез оттуда дешевый зонт, который после первого же дождя сломался и отправился в придорожную урну.

- А хотели бы там побывать?

- Не знаю, - пожала я плечами. – Если б мне предоставили выбор, я бы, скорее, съездила в Италию.

- Понимаю. На родину Пьетро Темпесты и Гульельмо Чьярди.

Моя бровь удивленно приподнялась.

- Немногие люди, не искушенные в профессии, знают здесь итальянских маринистов, больше известных у себя на родине. Вы художник?

- Вряд ли автора любительского рисунка можно назвать этим словом. Скорее, просто поклонник живописи. При этом готов поспорить, что вы художница.

- С чего вы взяли?

- Ваш взгляд. Обычные люди так не смотрят на горизонт. Вы глядели на него словно на полотно, на котором мысленно рисовали картину… Ну и ваши ногти. На мизинце правой руки след от ультрамариновой краски, на большом пальце – мазок от бирюзовой.

- В наблюдательности вам не откажешь, - усмехаюсь я. – Что ж, вы правы. Я и правда придумала какую-то чушь. Благодарю за то, что ее разрушили, иначе я и правда могла ее нарисовать.

- Теперь я на самом деле чувствую себя виноватым, - вполне серьезно произнес незнакомец. – Не так давно полотна Ван Гога или, например, Модильяни называли чушью, а сейчас коллекционеры готовы заплатить за них хоть бешеными деньгами, хоть собственными душами. Может, вы позволите искупить мою вину в ближайшей кофейне? И если да, то какой кофе и какое мороженое вы предпочитаете?

Я на мгновение задумалась, почувствовав при этом, как прошлое слегка кольнуло где-то в области сердца, напомнив о себе.

А, подумав, ответила:

- Кофе любой. Лишь бы горький и без сахара. А мороженое пусть будет ванильное.

Глава 4

Андрей

Я – журналист.

Моя профессия вытягивать из людей самое сокровенное, и потом продавать его за деньги. Иногда я ощущаю себя средневековым стоматологом, вырывающим гнилые зубы, а после сбывающим их алхимикам за звонкую монету. Так себе сравнение конечно, но порой человеческие тайны воняют похлеще костной ткани, до самых корней съеденной кариесом…

И, как это не печально, чем сильнее вонь, тем дороже за нее платят, называя звучным словом «сенсация».

Тем не менее, я люблю свою профессию, которая сродни охоте. В погоне за добычей отвлекаешься от мыслей, способных сожрать твою нервную систему без остатка. Когда ты погружен в работу, вся суета этого мира исчезает – и здесь, в реальности, остаются только я и мой трофей, который я освежевываю с азартом убийцы, наконец-то заполучившего желанный труп.

- Что для вас самое главное в жизни?

Моя добыча пожимает плечами.

- Странный вопрос. Конечно близкие люди, моя семья. И на втором месте – карьера.

По глазам вижу, что врет. Если поставить его перед выбором – карьера или близкие люди – конечно он выберет первое. С его деньгами и связями он запросто купит себе новую семью. А вот если лишить его всех плюшек карьеры, спихнув обратно к основанию пирамиды успеха, то и семья, привыкшая к роскоши, сбежит от него моментально.

Но он никогда не скажет правды.

Да и не за этим он пришел в нашу студию.

Мы сейчас оба не более чем шоумены, зарабатывающие деньги посредством шевеления языками во рту. Не слишком сложный труд – большинство людей напрягаются гораздо сильнее для того, чтобы заработать намного меньшие деньги чем я, не говоря уж о сидящей напротив меня «звезде», больше похожей на космическую черную дыру, питающуюся жизненными соками множества своих поклонников.

Интересная штука бизнес.

Я задаю вопросы, «звезда» врёт, и тысячи людей, которые смотрят это интервью, понимают, что пришли на шоу лжи. Но всё равно смотрят, обманывая себя мыслью «а вдруг это правда?» Иной раз мне хочется повернуться к камерам и спросить, указав пальцем на расфуфыренную «звезду»:

- Неужто вы верите в то, что он отвечает? Нет, скажите, вы правда в это верите?

Но я знаю, что ответа не будет. Мой вопрос все воспримут лишь как забавный элемент программы - и первым, кто фальшиво рассмеется, будет «звезда», медузой расплывшаяся в кресле напротив. А потом меня уволят, и тогда уже я сам буду задавать вопросы себе – а не идиот ли я часом? Кому нужна твоя правда, если люди хотят слышать ложь, и готовы платить за нее свои деньги?

Но, к сожалению, за такие интервью никто не готов платить, да и не смогу я ответить на эти вопросы. Потому мне остается лишь натянуто улыбаться, и продолжать читать текст, который выдает бегущая строка-суфлер, размещенная рядом с оператором.

Да, в данном случае мои вопросы - это не экспромт. Я лишь зачитываю сценарий, утвержденный «звездой», стараясь не ошибиться – популярные люди такой величины очень капризны, и неправильно прочитанный вопрос может крайне негативно сказаться уже на моей карьере…

Но вот шоу заканчивается. Гаснут софиты, «звезда» даже не попрощавшись встает с кресла и уходит. Мне же можно пройти в гримерку, салфеткой стереть с лица антибликовый крем, а после тщательно вымыть руки с мылом чтобы избавиться от чувства гадливости, словно я только что выдавливал ответы из большой бородавчатой жабы…

Конечно, с таким отношением мне наверно не место в профессии. Но я ничего другого не умею, а переучиваться не то, чтобы поздно, а банально лень. Журналисты обычно довольно ленивы, иначе бы зарабатывали на жизнь не языком, а другими мышцами – или же, например, мозгами.

Но чтобы мозг тебя кормил, его тоже приходится напрягать, и порой такая работа даже сложнее физической. То есть, эта история точно не про меня. Потому остается лишь вытереть чистые руки не очень свежим полотенцем, и улыбнуться самому себе в зеркало, слегка засиженное мухами. Всё хорошо, жизнь продолжается…

И правда, хорошо это, когда есть, о чем думать. Хуже, когда не о чем – или нечем…

Но вот мысли о работе заканчиваются, и приходят другие.

Например, про то, что сегодня я не вернусь в квартирку, пропахшую красками и уютом. Теперь всё это для меня прошлое, о котором лучше не думать. Чем меньше тревожишь свежую рану, тем быстрее она затянется. Потому остается лишь наложить повязку на легкую грусть, слишком тяжело давящую на сердце, и пойти за обезболивающим в ближайший бар. Рабочий день закончился, но до гостиничной койки еще несколько часов, которые нужно посвятить излечению от внезапно свалившегося на меня одиночества…

Внезапно заверещавший телефон отвлекает меня от размышлений о планах на вечер.

Звонит шеф.

Обычно его активность в это время не предвещает ничего хорошего, но сегодня я беру трубку с надеждой – если честно, не очень хочется топить меланхолию в рюмке. Обычно от этого она никуда не девается, а вот себя следующим утром приходится долго реанимировать газировкой, кисло-горькой, как рабочий день после бурно проведенного вчера…

- Слушаю.

- Андрей, вся надежда на тебя!

Ну, конечно.

Когда я нужен, шеф мне непременно расскажет о том, насколько я важный и незаменимый сотрудник. А когда я подхожу к нему насчет повышения зарплаты, то мне сразу нужно войти в положение и понять, что дела у студии идут неважно, а за забором стоит очередь из претендентов на моё место, готовых работать и за меньшие деньги...

- Что случилось?

- Ты не поверишь! Сама Алина Волконская согласилась дать эксклюзивное интервью!

Да уж, это действительно всем новостям новость!

Молодая певица с феноменальным голосом просто пришла на популярное ток-шоу по поиску талантов, прошла отбор без каких-либо знакомств, спела – и заняла первое место единогласным решением зрителей. Судьи слегка помялись, переглядываясь и шепотом спрашивая друг друга кто это такая – но также единогласно проголосовали за победу таинственной, никому неизвестной певицы.

Подозреваю, что вся эта история была хорошо спланированной постановкой. Как и известное видео из студии, на котором видно, что, когда Алина берет высокую ноту в очередном куплете, сбоку от нее оконное стекло лопается и осыпается вниз, звеня осколками по подоконнику.

С той громкой победы на шоу прошло четыре месяца. Юная «звезда» с громкой литературно-исторической фамилией, тоже наверняка придуманной маркетологами, успешно гастролировала по стране, собирая полные залы зрителей. При этом, что интересно, она никогда не давала интервью, не вела популярных передач, и не участвовала в раскрученных шоу.

Только пела, удивляя профессионалов тембром, чистотой голоса и профессионализмом исполнения.

И вдруг – такая новость!

- Это точно та самая Волконская? – осторожно поинтересовался я.

Признаться, когда я понял, что шеф собирается припахать меня на сверхурочные, которые вряд ли будут оплачены, в моей голове немедленно начали сами собой выстраиваться схемы отмазок: прихватило сердце, сломал ногу, избили и ограбили бандиты, похитили инопланетяне…

Но после того, как шеф озвучил причину появления его внеурочного голоса в моем телефоне, планы отбрехаться от лишней работы развеялись как утренний туман под порывом освежающего ветра.

Во-первых, рейтинг журналиста, сумевшего взять интервью у столь таинственной знаменитости, несомненно подпрыгнет на некоторое время, за которое я, возможно, найду работу получше.

И, во-вторых, мне самому, как и множеству других граждан нашей необъятной страны, с самого начала было крайне интересно что же это за феномен такой образовался на нашей эстраде. И проворонить интервью с Алиной Волконской было примерно то же самое, что отпустить в море волшебную золотую рыбку, не загадав ни единого желания.

- Конечно та самая! – возбужденным бегемотом взревел в трубку шеф. – Андрей, сейчас по факту только ты свободен! Плачу двойной… нет, тройной тариф, только давай немедленно хватай такси и стремительной мухой це-це лети в адрес, пока коллеги не перехватили нашу трепетную лань!

- Такси за счет фирмы? Тройной тариф сразу на карту? – быстро уточнил я.

- Дааа!!! – рёв шефа живо нарисовал мне картину, где влюбленному бегемоту внезапно под хвост влетает гарпун. – Ты еще стоишь, или уже бежишь к выходу?

- Стелюсь по ветру гоночным иноходцем! – вдохновенным голосом произнес я, неспешно надевая пальто. Лишние полминуты погоды не сделают, а обещанных денег на счету я пока не увидел.

- Да на тебе твои деньги! – тоном ростовщика, у которого бандиты отняли последний сейф с драгоценностями, простонал шеф. – Перевожу!

Телефон мелодично звякнул, на экране тонкой полоской сверкнула сумма. Что ж, когда ему очень надо, шеф умеет быть и щедрым, и быстрым.

- Уже в пути, босс! – бодро рявкнул я.

Ибо за такие деньги и правда можно немного поторопиться.

Глава 5

Марина

Приторное ванильное мороженое было похоже на затянувшийся конфетно-букетный период в любовном романе. Хочется действия вместо невкусной сладости, а герои еще даже не начали толком влюбляться.

Хотя может в этом кафе просто не умели готовить мороженое. Так же, как и кофе. Но тут наверно я сама виновата. Захотела ощутить аромат вчерашнего прошлого, когда всё еще казалось более-менее устойчивым и нормальным – а получила лишь черную горечь без малейшего признака молока и сахара…

- Зачем?

Я подняла глаза.

- Что именно?

- Вы же не любите ни кофе, ни мороженое. Тогда зачем заказали и то, и другое?

- При первой встрече людям нужны два стула чтобы сидеть напротив друг друга, и стол, чтобы было куда сложить руки, которые не знаешь куда девать от смущения, - проговорила я, слегка улыбнувшись. - Потому неважно что еще находится на этом столе кроме рук.

Парень, сидящий напротив, отзеркалил мою улыбку.

- Никогда не думали поменять призвание? Мне кажется, поэтесса из вас получилась бы такая же замечательная, как и художница.

- Во-первых, вы не видели мои картины, потому вряд ли можете судить о том, насколько я хороша как художница. Во-вторых, поэтессам сложно заработать себе на жизнь – стихи в наши времена никого не интересуют. А вот картины изредка покупают.

Парень покачал головой.

- Мне достаточно было увидеть, как вы смотрите на море. Картина, которая вас прославит, была уже нарисована в ваших глазах – и я считаю, что так и не искупил свою вину, разрушив тот образ. Тем более, что и кофе, и мороженое здесь действительно отвратительные, и точно не годятся в качестве компенсации за мой промах.

- Спасибо за утонченный комплимент, - кивнула я, пряча улыбку в отворот пальто – всё-таки приятно, когда тебя хвалят, даже если похвала исходит от незнакомца, пытающегося произвести на тебя впечатление… А может просто выпендривающегося перед самим собой, используя меня как тестовое зеркало – улыбнулась, значит, молодец он, умеет с ходу влюбить в себя любую девушку.

Но, даже если и так, то он мог себе это позволить.

И правда, красавец.

Ему б сейчас гитару в руки да на сцену, девчонки были бы в экстазе. Мы ж как глупые вороны, порой западаем на красивые, пустые, бесполезные блестяшки. Подбираем их, несем в гнезда – а они там только место занимают да под ногами путаются…

- Не за что, - парень вновь продемонстрировал зубы, слишком великолепные чтобы быть настоящими. – И это не комплимент, а просто констатация очевидного.

- Еще раз спасибо. Кстати, у нас есть кое-что общее, - заметила я. – Как минимум, две позиции.

- А именно?

- Мы оба любим пытаться говорить красиво, правда, непонятно зачем это делаем. А еще мы не знаем, как друг друга зовут, но это не мешает нам уже полчаса плести кружева из вычурных речевых оборотов.

Незнакомец рассмеялся.

- Ну, красивый диалог это прежде всего обоюдная тренировка ума. Тем, у кого его нет, проще – им достаточно минимального набора слов, остальное они дополнят обесцененной лексикой. Но, если уж он есть, то тут как со шпагой – если ею не пользоваться, она сначала заржавеет, а после рассыплется в пыль имени Альцгеймера. А насчет имен – это ж просто наборы звуков, которые человек носит на себе как собака свой ошейник с биркой, где выбита ее кличка. Если ошейник снять, собака-то останется, и на нее это никак не повлияет. Разве что станет немного свободнее.

- Глубоко подмечено, - оценила я. – Насчет поэзии, кстати, тоже подумайте. Денег на ней не заработаете, но хоть будет что девушкам почитать на свидании.

- Тогда они точно разбегутся, - хмыкнул парень. – Как вы верно заметили, стихи нынче не в моде. Ими только людей пугать с риском однажды оказаться в желтом доме с решетчатыми окнами, где каждый второй поэт. Кстати, всё-таки давайте познакомимся на всякий случай. Меня зовут Антуан. Не удивляйтесь, это не псевдоним и не выпендреж. Просто я случайно родился во Франции, но после мои русские родители решили, что эмиграция это не для них, и вернулись туда, откуда выехали в страну просвещенного запада. Увы, птичье понимание, что мы нигде и никому не нужны кроме родного гнезда, приходит лишь когда из него вывалишься и больно ушибешься об чужую, равнодушную землю. А вас как зовут?

- Марина, - представилась я.

- Говорящее имя, - заметил Антуан. – Если, конечно, вы пишете морскую тему.

- Трудно жить здесь и не писать марину, - заметила я. – Когда вдыхаешь воздух, пропитанным морем, он требует выхода. А я не умею надолго задерживать дыхание.

Антуан задумчиво посмотрел на меня.

- Признаюсь честно, вы меня заинтриговали. Нельзя ли набраться нахальства и попросить вас показать мне ваши работы? Я немного понимаю в живописи, и мне хотелось бы увидеть то, чем вы дышите.

Шарик неважного мороженого в моей вазочке почти превратился в лужицу, состоящую из воды и чего-то белого, мало похожего на молоко или сливки. Прямо живая иллюстрация моей жизни. С виду вроде всё бело и аппетитно, а по сути – смесь из воды и ни пойми чего.

Ну и что я потеряю, если приглашу симпатичного парня к себе домой под благовидным предлогом посмотреть на стену, где висят полтора десятка работ, которые не захотелось сразу смыть с холста? Соседи посмотрят искоса? Да и пусть. Они и так последнее время невзлюбили нас с Андреем за постоянные громкие ссоры, свидетелями которых из-за отличной слышимости был практически весь дом. В конечном итоге, это моя жизнь, и я никому не должна отчитываться на тему кого я привожу в нее, а за кем закрываю дверь навсегда…

Я решительно раздавила ложкой в вазочке нерастаявший бугорок мороженого, и сказала:

- Что ж, если вам это действительно интересно, пойдемте покажу.

Глава 6

Андрей

Юная «звезда» жила в коттеджном поселке.

Интересно…

Она совсем недавно пробралась на экраны телевизоров, и уже купила дом, на который подавляющему большинству жителей планеты не накопить и за всю жизнь. Черт возьми, как это работает? Ты сначала становишься богатым, а потом знаменитым, или всё же наоборот? В первое верится больше, но может и второе случается?

Хороший первый вопрос для интервью, хотя конечно «звезда» мне на него не ответит. Меня не для того пригласили сюда, чтобы откровенничать о механизмах достижения реального успеха. Они и так понятны: удачное рождение, жаркая постель, счастливый случай… Ну и, пожалуй, всё.

Ах да, еще же талант…

Но он, к сожалению, не входит в список трех способов достичь хорошо оплачиваемых вершин. Так, скорее, дополнительная и далеко не основная опция для тех, кому богатые родители или влиятельные любовники проложили путь к славе. Конечно, есть еще и случай, когда человек оказывается в нужном месте в нужное время. Но на него выпадает минимальный процент сорвать джек-пот, мне ли этого не знать после стольких лет работы в журналистике.

… Поселок был обнесен забором, с пунктом охраны на въезде. Хмурые секьюрити остановили такси, спросили к кому я. Получив ответ, попросили предъявить паспорт и журналистское удостоверение. Сличив фото в документах с моей физиономией, несколько минут они вызванивали кого то, после чего сообщили, что такси внутрь поселка пустить не могут, и, если мне очень туда надо, я могу до нужного адреса добраться пешком.

Естественно, я согласился, ибо, думаю, отказ был бы равносилен не увольнению, а медленному умерщвлению меня шефом в лучших традициях маркиза Де Сада…

Внутри поселок смахивал на музей архитектурных излишеств, где каждый из экспонатов был обнесен монументальным забором.

Я шел мимо них, мысленно умножая цену одного кирпича, подсмотренную в поисковике, на их количество, понадобившееся на постройку одной лишь коттеджной ограды – и понимал, что или я в жизни делаю что-то не то, или жизнь издевается надо мной подобным образом. Идет себе известный работник пера и микрофона вдоль длинного забора, и конвертирует время своего существования в кирпичи, понимая, что одна лишь ограда коттеджа стоит примерно всех денег, которую сможет заработать один журналист за полторы сотни лет усиленного и самоотверженного труда.

Обидно?

Да нет.

Я уже давно придерживался насекомой философии. Пчелы, например, рождаются для того, чтобы всю жизнь просто ишачить на благо улья. Трутням – проще. А королеве – вообще ништяк, на то она и королева…

А есть еще пасечник, который приходит и забирает то, что наработали крылатые труженицы. Ну и пасечника, разумеется, тоже кто-то напрягает, хотя пчелы небось считают его всесильной сволочью высшего порядка…

Вот и этим, за заборами, тоже наверняка бывает несладко… Хотя это слабое утешение для того, кто только что пересчитал свою жизнь в чужих кирпичах, и взгрустнул по этому поводу…

Наконец я нашел нужный забор с номером дома, выгравированном на бронзовой доске с завитушками. Ворота были заперты, зато стальная дверь для пешеходов приоткрыта. Я счел это приглашением войти, которым не преминул воспользоваться.

К коттеджу, расположенному довольно далеко от ворот, вела дорога, выложенная полированной брусчаткой. Я шел по ней, озираясь и впитывая в себя картины того, как живут простые богатые люди…

Да уж, тут участок не шесть соток, и даже не шестьдесят. Помимо коттеджа, кирпичным айсбергом возвышающегося над ландшафтом, тут была куча других домов, попроще. Вон там, вероятно, гостевой домик. Чуть подальше, скорее всего, кухня, судя по дымку над трубой. А это, длинное, что? Конюшня?

«Мне кажется, ты завидуешь».

Признаться, имею я такую привычку мысленно разговаривать сам с собой. Умные люди в жизни попадаются не часто, так почему я должен отказывать себе в беседе с самым мудрым, одаренным и замечательным из них? Все мы любим и уважаем себя больше, чем кого-либо еще на этом свете – вот я и беседую с этим прекрасным человеком, который меня еще пока ни разу не подвел, не обманул, и не заставил в себе разочароваться. И как-то наплевать что подумают об этом другие, если узнают. Раздвоение личности? Может быть. Но если оно доставляет мне удовольствие, то это не болезнь, а дар свыше, недоступный пониманию психиатров, ханжей и просто недалеких людей.

«Ну да, завидую. Это плохо?»

«Да нет в общем. Зависть бывает деструктивная, пожирающая тебя изнутри и провоцирующая развитие комплекса Герострата. А бывает позитивная, заставляющая предпринимать попытки достичь того же».

Я усмехнулся собственным мыслям.

Сжечь коттедж вместе с пристройками мне не хотелось, но в то же время я понимал, что достичь подобного у меня не получится никогда, сколько бы я не заставлял себя выйти из зоны комфорта. Значит, остается примириться с тем, что я просто завидую вхолостую, как двигатель, работающий без ремней и шестерней. Вроде бы процесс происходит, но толку от него никакого…

Развлекая себя такими мыслями, я подошел к коттеджу, входная дверь которого была распахнута настежь. Интересное начало интервью…

Я внутренне немного напрягся. Вдруг там внутри куча трупов, над которыми стоит убийца, держа в руке пистолет с глушителем и прикидывая, всем ли его пациентам прилетела в голову контрольная свинцовая пилюля? Может, разумнее развернуться пока не поздно, и отправиться обратно? Вызову от КПП такси, верну шефу гонорар…

«А как же твоя профессиональная гордость? Годами наработанная репутация? Осознание того, что в своей профессии ты редчайший талант, пусть пока что по достоинству не оцененный?»

«Просто тебе жалко деньги возвращать» - парировал я своему внутреннему голосу.

«Да, жалко» - в кои-то веки согласился он со мной. «И поэтому я давлю на твои жалкие остатки самолюбия и паталогическую жадность, игнорируя и инстинкт самосохранения, и здравый смысл. Ведь если победят они, у тебя просто нечем будет оплатить гостиницу. А в тюрьме или больнице, если твои фантазии не беспочвенны, койку предоставят бесплатно. На кладбище же вообще все спят без удобств, и никто не возмущается».

«Что ж, сегодня победила жадность» - подумал я.

И, перешагнув порог, оказался в просторном холле, обставленном с вызывающей роскошью.

Казалось, что дизайнер, создавая интерьер этого помещения, поставил себе целью затмить его великолепием лучшие дворцы мира. Но, поскольку, в этих дворцах он никогда не был, то работал по принципу «золота и мрамора много не бывает».

В результате получилось нечто среднее между внутренним убранством королевской усыпальницы и древнеримской бани. А мебель, шторы и ковровые дорожки дизайнер решил сделать в красных тонах, разбавив банно-могильную ауру холла звенящей бордельной нотой.

Мне приходилось видеть торжество безвкусицы, но в данном случае это был ее безусловный шедевр…

«Опять завидуешь?» - ухмыльнулся мой внутренний собеседник.

«Нет», - честно ответил я. - «Лужа блевотины, прикрытая стодолларовой купюрой, остается лужей блевотины».

«Спорное сравнение, - хмыкнуло моё альтер эго. - Если этих купюр положат, скажем, не одну, а тысячу, то это уже будет просто гора денег, за которой никто не заметит ни вони, ни желудочного содержимого».

«Ой, всё» - отмахнулся я от своего язвительного внутреннего собеседника.

Поскольку на первом этаже никого не было, я поднялся на второй по широкой лестнице с золотыми перилами… и, остановившись на верхней ступеньке, в задумчивости почесал переносицу, оценивая увиденное.

Недавно здесь гуляли.

И неслабо.

Что называется, от души.

У ближайшего дивана был сломан вычурный резной подлокотник.

У стула в старинном стиле – а может и действительно старинного, валяющегося в углу – отломана ножка.

Длинная ковровая дорожка, видимо, ручной работы, пострадала изрядно – там залита чем-то, тут порвана, чуть подальше прямо посредине нее размазано что-то коричневое, хочется думать, что шоколадный торт.

На стенах, выкрашенных в нежно-лиловый цвет, тут и там присутствовали темные потеки явно не дизайнерской природы - причем характер некоторых из них, расположенных на уровне примерно метра от пола, не оставлял сомнений в их органическом происхождении.

Ну и, как необходимые элементы картины разрушения, тут и там на полу валялись пустые бутылки из-под напитков, цены на которые я в свое время изучил для одной из своих статей чисто в познавательных целях. Конечно, любопытно было бы попробовать то, о чем пишу, но я не настолько сноб, чтобы отдавать три своих зарплаты за пыльную бутылку с красивой наклейкой из закрытой витрины...

Стараясь случайно не влезть подошвой в какой-нибудь из элементов красивой жизни, я пошел по коридору, заглядывая в комнаты, обставленные в том же стиле, и загаженные не меньше…

И в одной из них обнаружил кровать, на которой поверх смятого покрывала, свернувшись в позу эмбриона спала девушка, цветом волос, рассыпавшихся по спине и плечам, очень похожая на таинственную и недосягаемую певицу Алину Волконскую.

Не сложно было догадаться, что я пришел не вовремя. По-хорошему, стоило вообще развернуться и уйти, но тут девушка повернулась, и я невольно залюбовался ее лицом – одновременно красивым, благородным, и еще слишком юным для того, чтобы на нем нанесла свой отпечаток разгульно-творчески-тусовочная жизнь.

Говорят, что взгляды осязаемы.

Врут конечно, но в данном случае, возможно, я слишком пристально разглядывал девушку - и вранье сработало.

Она открыла глаза, и ожидаемо испугалась, увидев черный силуэт в дверном проеме. Впрочем, ее страх выдали лишь слишком широко распахнувшиеся глаза, в остальном она быстро взяла свое сознание под контроль:

- Если вы пришли меня убивать, то умоляю, сделайте это побыстрее, - поморщившись, сказала она. - У меня зверски болит голова, и смерть была бы оптимальным лекарством от этой боли.

- Увы, сударыня, я не доктор с целебным пистолетом, а всего лишь журналист, - произнес я с искренним сожалением в голосе.

- Ах, да, интервью, - проговорила Алина, приподнимаясь на кровати и сжимая руками голову. – Если вы действительно хотите его получить, дайте мне стакан воды и обезболивающее, пока я не умерла без вашей помощи.

Я поискал глазами графин с водой, но ничего похожего на него не нашел.

- До ванны идти долго, - нетерпеливо произнесла Волконская. – Выбросьте вон те цветы и дайте мне вазу. Таблетки во втором ящике стола сверху.

Ваза с букетом слегка подвядших алых роз стояла на подоконнике.

Я спорить не стал. Достал букет, положил его на стол, с сомнением посмотрел на содержимое вазы, в которой на поверхности воды плавали пыль, зеленый листок и пара обломанных шипов.

- Давайте быстрее, - потребовала девушка. – Иначе я сейчас реально сдохну.

Я вытащил из ящика стола блистер с сильным обезболивающим, и протянул «звезде» требуемое. Она же с нетерпением выдавила в ладонь четыре таблетки, закинула их в рот. Потом задрала надетую на ней футболку, взяла в рот ее край, и принялась жадно пить из вазы. Ага, понятно, в опыте питья не особенно чистой воды Алине не откажешь, ибо ткань во рту служит каким-никаким фильтром.

Опустошив половину вазы, девушка вернула мне ее со словами:

- Благодарю, вы только что спасли одну никчемную и никому не нужную жизнь.

- Насчет ее ненужности с вами не согласятся толпы ваших фанатов - ну и я, пожалуй, тоже, - сказал я. - Потому, что, если я не возьму у вас интервью, мой начальник выклюет мне печень без анестезии.

- Похоже, вас не прельщают лавры Прометея, - усмехнулась Алина. – Хотя у вас много общего. Он принес людям огонь, вы несете им ложь. И то, и другое пользуется у народа большим спросом.

- Не совсем понимаю о какой лжи вы говорите, - сказал я, доставая ручку и открывая записную книжку. Предпочитаю их диктофону, так как интервью все равно это не прямая речь допрашиваемого персонажа, а процентов на восемьдесят измышления журналиста. Потому в книжке я лишь делаю пометки, а после пишу текст не тот, который мне наговорили, а тот, который будет интересен читателю. «Звезды» не возражают, ибо понимают, что я нарисую статью на основе их повествования, которая по-любому будет намного лучше и красивее того, что они могут мне рассказать.

- О той лжи, которую вы пишете, - пожала плечами певица. – Например, в вашем интервью вы поведаете людям о талантливой и красивой девушке, сумевшей за короткое время завоевать признание тысяч слушателей. Хотя на самом деле таких как я в стране множество, хорошие голоса не редкость. Просто редко кому удается протолкнуть себя в телевизор.

- Но умение дорого продать свой талант - это тоже талант! - заметил я.

- Я вас умоляю, - улыбнулась Алина. – Это просто случай. Злая шутка судьбы, которая дает человеку шанс, а потом смотрит что из этого получится. И чаще всего получается красивая обертка, внутри которой находится невкусная и дешевая конфета, к тому же еще и обсосанная, со следами засохших чужих слюней на пережженном сахаре.

- Как-то вы нелестно отзываетесь о тех, кому повезло в жизни, - заметил я.

Алина горько рассмеялась.

- Вот это всё вы называете везением?

Она обвела рукой комнату, пропахшую по̀том и перегаром.

- Люди всегда мечтают о том, чего у них нет. Слава, деньги, коттеджи, машины... Но у этого джинна-трикстера, исполняющего желания, есть и темная сторона. Например, когда заметивший тебя продюсер впервые лезет своими сальными пальцами тебе под юбку, ты думаешь: «ну это же ради карьеры»… И всё. В этот момент часть твоей души продана дьяволу, имя которому шоу-бизнес. Дальше он будет выторговывать всё новые и новые ее фрагменты, меняя их на деньги и дорогие подарки, пока не купит всю полностью. И тогда пресытившийся продюсер начнет подкладывать тебя под своих друзей, знакомых и деловых партнеров, а ты будешь улыбаться на сцене, давясь слезами и беззвучно открывая рот под фонограмму, словно выброшенная на берег рыба.

Моя рука, на автомате делающая пометки в записной книжке, остановилась. Я знал, что такое изнанка шоу-бизнеса, но мне было непросто поверить, что эта юная девушка пережила подобное.

- Это вы сейчас… о себе?

Алина усмехнулась.

- Пока что это не ретроспекции, а ассоциации на основе чужих рассказов. Почему-то некоторые коллеги под настроение любят поплакаться мне в жилетку. И я прекрасно понимаю, что если хочу продолжения карьеры, то мне придется пройти через это – а после оказаться выброшенной на помойку забвения как никому не нужный отработанный материал. Продюсер уже несколько раз намекал на то, что не прочь получить от меня процент не только деньгами. Думаю, совсем скоро он от намеков перейдет к жестким условиям договора, в том числе включающим нефинансовые способы оплаты его услуг.

- И вы к этому готовы?

Алина молчала, глядя мимо меня вдаль, словно там, за моей спиной вдруг увидела свое будущее…

- Готова ли я? – наконец проговорила она. – Как вы думаете, на какие жертвы готов пойти художник, чтобы рисовать? Журналист чтобы продолжать заниматься любимым делом? Птица чтобы летать? Или дельфин, чтобы его не лишили возможности плавать?

Я пожал плечами.

- Вчера вечером моя жена, с которой мы прожили вместе два года, сказала, чтобы я выбирал – или она, или моя работа. Всю ночь я думал, и утром сделал правильный выбор. Предполагаю, что дельфин тоже скорее согласится умереть, нежели плавать в луже нечистот.

Она закрыла глаза. И глухо произнесла:

- Уйдите.

Я поднялся со стула, сунул в карман пальто записную книжку. Некоторые люди не выносят, когда им говорят правду. Впрочем, правда у каждого своя, потому чужие истины зачастую воспринимаются как оскорбления.

Я уже почти вышел в коридор, когда за моей спиной раздалось:

- Подождите.

Я обернулся.

Алина стояла возле кровати и по ее щекам текли слезы.

- Простите меня. Вы потеряли жену, а я… похоже я где-то потеряла свою жизнь, и сейчас не могу ее найти. Вы мне поможете?

- Почему именно я?

- Не знаю… - всхлипнула она. - Я многие вещи делаю интуитивно. Я никогда не соглашалась на интервью от крупных компаний – а тут почему-то не отказала небольшой студии, работающей для кабельного телевидения. И вот приходите вы…

Она шагнула ко мне. Подошла ближе.

- Поцелуйте меня, - попросила она. – Мне это нужно.

Вряд ли нашелся бы на земле мужчина, способный отказать такой девушке в ее просьбе.

Ее губы были сухими и горячими… Я ждал, что наткнусь на запах алкогольного перегара – но ошибся. От нее пахло розами и еще чем-то неуловимо нежным, похожим на запах утреннего моря, сонно поглаживающего берег своими волнами.

Я обнял ее за талию, осторожно притянул к себе, чувствуя, что теряю голову – но Алина прервала поцелуй и мягко отстранилась от меня.

- На этом всё, - прерывисто вздохнув, сказала она. – Извините за такое сумбурное интервью, больше похожее на исповедь психотерапевту. Наверно, мне просто нужно было выговориться. Напишите в вашей статье то, что сочтете нужным, мне уже всё равно. И да, пусть у вас всё получится с новой девушкой, которая не будет заставлять делать выбор что для вас важнее – она, или ваша жизнь. Прощайте.

Мне нужно было уйти, но ноги не слушались.

Я не мог оторвать взгляда от ее глаз, мои губы еще чувствовали прикосновение ее губ, и в голове тяжелым молотом отдавался стук крови, бьющейся в виски…

Когда я иду на интервью, у меня включается профессиональный взгляд, и на женщин я гляжу как на рабочий инструмент. Но сейчас Алина своим поцелуем сбила этот настрой, и теперь я смотрел на нее совершенно по-другому… Юная девушка с глазами ребенка и совершенно не детским взглядом сорокалетней женщины, уставшей от неравной борьбы с жизнью, но пока что не сломленной этой борьбой… Сейчас мне больше всего на свете хотелось просто прижать ее к себе и, заслонив от всех невзгод этого мира, никогда не отпускать…

«Любовь с первого взгляда? Себе-то веришь, кобелина? Ты просто хочешь ее, вот и всё. Но где ты – и где она! Сейчас ты похож на облезлого пса, мечтающего о союзе с ланью. Самому-то не противно?»

Иногда я ненавижу свой внутренний голос – кто ж любит правду, тем более о себе?

Но сейчас он был прав.

Потому я, сделав над собой усилие, выдавил из себя ответное:

- Прощайте. Благодарю за интервью.

И вышел из комнаты.

Глава 7

Марина

Антуан рассматривал мои картины слегка прищурившись, словно целясь в них через прицел невидимой винтовки. Левой рукой он поддерживал локоть правой, его тонкие, чувственные пальцы мяли подбородок, словно это был кусок глины, из которой Антуан собирался на вдохновении вылепить что-то поистине величественное. Он то делал полшага вперед, то отходил назад, переходя от одной картины к другой – а я стояла и думала, когда же он прекратит этот цирк и наконец начнет делать то, зачем мы пришли ко мне домой.

Но он не торопился.

Картин было не так уж и много, но Антуан исследовал каждую с настолько искренним интересом, что я даже заподозрила, будто его действительно интересует искусство, а не легкая, ни к чему не обязывающая интрижка с симпатичной художницей.

Я никогда не считала себя красивой, хотя волосы и грудь были теми фрагментами меня, которыми я заслуженно гордилась. Мужчины часто говорили, что у меня красивые глаза, при этом не отрывая взгляда от моего бюста, потому насчет глаз я была не уверена. Хотя Андрей не раз подмечал, что, когда я работаю, они разгораются, словно два маяка в пасмурную погоду. Так себе сравнение конечно, но это было приятно – правда, когда он это говорил, его честный взгляд тоже порой соскальзывал ниже…

Антуан же на мои достоинства даже ни разу не посмотрел, хотя, войдя в квартиру, я сняла плащ и повесила его на вешалку, высоко подняв руки, отчего мой бюст стал выглядеть еще эффектнее…

Но гость, не удостоив его взглядом, сразу пошел к картинам.

Меня сперва от этого даже немного кольнуло обидой - но лишь немного. Глупо обижаться на первого встречного, покормившего тебя мороженым. Мало ли какие у него не травленные тараканы в голове? В целом, конечно, это довольно небезопасная глупость - тащить к себе в дом незнакомого парня с улицы. Но мне хотелось, чтобы из квартиры исчез запах Андрея, а промокший под дождем плащ Антуана, пахнущей хорошо выделанной кожей, подходил для этого как нельзя лучше.

- Изумительно! - наконец произнес гость. – Потрясающее богатство палитры. Взгляд словно затягивает внутрь ваших картин, от них просто невозможно оторваться!

Я мысленно усмехнулась.

Естественно.

Мужчина, который напросился в квартиру к девушке, не мог сказать иного. Каждый из них слышал поговорку, что женщины любят ушами, потому, чтобы добиться желаемого, самцы обучились мастерски вешать на них лапшу.

Но, тем не менее, услышанное было приятно. Еще и потому, что даже если Антуан и хороший актер, умеющий продемонстрировать неподдельное восхищение, у него это получилось весьма талантливо.

Он повернулся ко мне с горящими глазами.

- Знаете, сейчас именно тот случай, когда чужой талант разжигает вдохновение словно искра, упавшая на сухой хворост. Не сочтите за наглость, но вы позволите и мне продемонстрировать своё искусство?

Я приподняла бровь, бросив взгляд на все еще чистый холст, натянутый на подрамник.

- Вы хотите нарисовать картину?

- Да, - с жаром ответил Антуан. – На вас!

- Что? – не поняла я.

- Я художник-авангардист, работающий в направлении боди-арт. И я умоляю вас позволить мне нарисовать картину на вашем теле!

Как известно, второй составляющей соблазнения женщины является умение мужчины удивлять. Удивленная дама с гроздьями лапши на ушах теряет бдительность, и зачастую приходит в себя лишь в постели, пораженная тем, насколько быстро она согласилась на интим с практически незнакомым мужчиной.

Но самоуверенные соблазнители то ли не подозревают, что все их уловки нам прекрасно известны, то ли просто отыгрывают свою часть игры – как голуби, кружащиеся вокруг своей оси в брачном танце. Мы же не убегаем от них, как голу̀бки, усиленно демонстрирующие равнодушие к стараниям самца, а просто делаем вид, что ведёмся на их языковые упражнения. В этом плане люди не очень сильно отличаются от голубей - и им, и нам зачем-то необходима эта игра перед тем, как заняться любовью...

Антуан был красив и обаятелен, во мне же бушевал коктейль из незаслуженной обиды и недовыплаканных слез.

Да, официально я пока была замужней женщиной. Но когда муж в письменном виде объяснил супруге, что между ними всё кончено, вряд ли она обязана оглядываться на штамп в паспорте, если ей поступает подобное предложение...

А еще мне нужна была разрядка, чтобы хоть немного успокоиться. Я умею не показывать на людях как мне плохо, но порой это умение работает против меня, когда эмоции, словно в тюремной камере запертые в моей душе, грозят разорвать ее на части…

- Хорошо, рисуйте, - сказала я.

И принялась неторопливо раздеваться.

Сняла жакет, стянула сапоги, расстегнула юбку, которая смятым куском материи упала к моим ногам…

Перешагнув через нее, я завела руки за спину и расстегнула бюстгальтер…

Антуан смотрел на меня горящими глазами… но это не был тот взгляд, которым мужчина смотрит на понравившуюся женщину, нарочито медленно снимающую с себя нижнее белье.

Так, прищурившись, и чувствуя, как от непроизвольного усилия мелко вибрируют веки, я смотрю на чистый холст – и вижу на нем картину, которую нарисовала пока что лишь в своем воображении.

И тогда истома творческого предвкушения разливается по моему телу, руки дрожат от осознания, что сейчас на холст ляжет первый мазок… И очень часто от этой прелюдии мне становится так горячо между ног, словно на самое сокровенное легла нетерпеливая рука любимого мужчины. Опытного, умеющего несколькими движениями пальцев довести девушку до пика наслаждения…

Антуан сейчас совершенно точно не видел во мне женщину. Для него просто живой холст, укладываясь на кушетку, сам себя натягивал на подрамник – и в его взгляде читалась досада, что тот делает это не слишком расторопно. Он уже открыл тюбики, схватил мою палитру, и принялся точными, уверенными движениями смешивать на ней краски.

Видно было, что он и правда мастер своего дела. Я то же самое делаю медленнее, даже когда мне не терпится приступить к работе.

Я даже невольно залюбовалась его руками, словно живущими своей жизнью отдельно от тела. А потом он подошел ко мне, встал на одно колено – и нанес тот самый первый мазок, который, как в изречении китайского мудреца Лао-цзы, словно первый шаг знаменует начало пути в тысячу ли…

Антуан виртуозно работал кистью, то нанося резкие, точные удары, то ведя ею медленно, словно раздумывая, прервать ли линию, или же продолжить…

Он начал с шеи, потом неторопливо спустился ниже. Его кисть коснулась груди – и я почувствовала, как она затвердела. Кто бы мог подумать, что подобный эффект может возникнуть от того, что кисть, слегка смоченная краской, нежно пройдется по ее самому чувствительному месту?

Антуан работал не останавливаясь, то ли рисуя, то ли намеренно возбуждая меня - то ли одновременно делая и то, и другое. В глубине комнаты стояло большое старинное зеркало, обрамленное деревянной резной рамой, которое досталось мне в наследство от бабушки – и сейчас, слегка повернув голову, я видела в этом зеркале, как, помимо воли, трепещет и порой изгибается дугой моё тело, ранее не испытывавшее ничего подобного…

А кисть уже, словно опытный мастер эротического массажа, ласкала мой живот. Я попыталась посмотреть вниз – но ничего толком не увидела. Когда твое тело подвергается столь сладкой пытке, на глазах невольно выступают слезы, и сейчас я смогла разглядеть лишь безумное буйство красок, покрывших мое тело…

Кисть же спустилась ниже…

- Раздвиньте ноги, - произнес Антуан голосом гинеколога, искренне и до глубины души увлеченного своей работой. Увлеченного настолько, что его голос дрожит от ожидания увидеть то, что видел уже много раз – и каждый раз этот несомненный профессионал своего дела надеется разглядеть в увиденном нечто особенное.

Я подчинилась, одновременно закрыв глаза и с силой сжав зубы...

Терпеть происходящее было уже решительно невозможно – и при этом я понимала, что самое ужасное, и одновременно прекрасное ощущение еще впереди. Мне уже хотелось закричать: «Да хватит уже мучить, возьми же ты меня наконец!» - но я молчала. То ли из чувства стыда, которому пока что удавалось держать в узде моё неистовое желание, то ли от сомнения, нужна ли я вообще Антуану как женщина.

Это сомнение крепло с каждой минутой, когда он принялся разрисовывать самое чувствительное место моего тела, нисколько не обращая внимания на то, что я уже чуть ли не от каждого мазка вздрагиваю, словно от удара электрического тока. Когда кисть несколько раз прошлась по моей плоти, распухшей от желания, между моих сжатых зубов прорвался стон…

Но Антуана это ничуть не смутило.

Сквозь ресницы, смоченные слезами, я видела, как он слегка отстранился, критически осмотрел то, что получилось – и принялся рисовать дальше на внутренней стороне бедра, которая в моем случае всегда была эрогенной зоной номер два…

Я понимала, что вот-вот может случиться непоправимое, что я не сдержусь и… и потом буду, сгорая от стыда, всю жизнь вспоминать этот вечер.

Мучительно хотелось сжать колени, чтобы спрятаться, скрыть в себе взрыв наслаждения, готового вырваться наружу – но как это сделать, когда на твоем бедре, сосредоточенно сдвинув брови, мастер рисует то, что для него сейчас действительно важно? Любой творческий человек обязан с уважением относиться к творчеству других людей, даже если оно ему не нравится.

Это аксиома.

Если ты хотя бы в душе скривишься при взгляде на чужое произведение - мол, чушь какая, бездарь вывернул наизнанку собственную никчемность, и теперь показывает ее публично – всё вернется к тебе стократно.

В едва заметном пожатии плеч тех, кто скользнет взглядом по твоей картине, и отвернется…

В презрительных ухмылках псевдо-ценителей, уверенных в непогрешимости собственного мнения...

В печатной рецензии на твое творчество, где вроде бы ничего такого не сказано, а читаешь – и глаза набухают слезами, а на лице разгорается пятнистый румянец, словно тебя только что отхлестали по щекам…

Чушь, что презрение к чужой работе просто возвращается бумерангом. Оно прилетает назад словно выстрел картечью, больно бьющий по самолюбию, на мелкие осколки разбивающий в тебе стремление к совершенству от выдуманного осознания, что твоё творчество никому не нужно…

И выстрелов этих будет очень много…

Потому сейчас я лежала, стиснув зубы, терпела эту пытку… и внезапно осознала, что она мне нравится! Луч солнечного света пробрался между неплотно задернутыми шторами, нахально погладил моё тело – и я, взглянув в зеркало, увидела себя со стороны.

Это было и правда прекрасно!

Центром картины, нарисованной на моем теле, была фантастическая жар-птица, изгибы хвоста которой подчеркнули форму моей груди, выделили плоский живот. Внешнюю сторону левого бедра и икры оплели эффектно изображенные фиолетовые лианы, отчего нога казалась стройнее, чем была на самом деле…

А еще в зеркале под другим углом отразилось лицо художника, с которого, в свою очередь, можно было писать картину…

Сосредоточенный взгляд.

Капли пота, выступившие на лбу от внутреннего напряжения.

Выбившаяся прядь волос, добавляющая колорита к портрету творца, окрыленного вдохновением…

Видимо, ему стало душно. Не отрываясь от работы, он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, потом вторую…

- Не останавливайся, - с трудом разомкнув стиснутые зубы, простонала я…

Но Антуан понял это по-своему, и с удвоенным энтузиазмом принялся разрисовывать внутреннюю сторону моего правого бедра…

И вот тогда я не выдержала…

Вернее, не выдержало моё тело.

Ибо, видимо, есть предел сладкого издевательства над ним, когда тебе уже наплевать, что подумает о тебе кто-либо - потому что даже железобетонная плотина рушится под сумасшедшим напором давления на нее весеннего паводка, на которое она не рассчитана…

Мне показалось, что я внезапно взлетела над кушеткой, над своим домом, над городом, готовящимся окунуться в ночь. Я видела, что где-то там, внизу, до предела натянутым луком арбалета изогнулось мое тело, что мой рот исторг наконец крик, который я так долго сдерживала в себе…

И вдруг я осознала, что лежу без сил на той же кушетке, словно сломанная кукла, не в силах пошевелиться, и чувствуя в теле настолько приятную истому, что и словами не передать…

Антуан глядел на меня, удовлетворенно улыбаясь - так, как истинный художник смотрит на свой шедевр, осознавая, что создал нечто действительно достойное восхищения…

Эта улыбка привела меня в чувство. Вновь вернулось чувство неловкости, желание съежиться, закрыться от чужого взгляда…

- Не надо стесняться того, что естественно, - проговорил Антуан. – Цель искусства – дарить людям радость. И если ты сейчас испытала истинное блаженство от моей работы, то для меня, как для творца, это высшая из наград.

Глава 8

Андрей

Журналистика – это умение делать вкусные коктейли из правды и лжи.

Профессионал нашего дела, словно опытный бармен, смешивает качественный, эксклюзивный напиток с тем, что не допили из своих бокалов посетители – и эта смесь из добротного эликсира и опивок, разбавленных чужими слюнями, всегда продается лучше, чем самая что ни на есть чистая правда.

При этом стопроцентная, наглая, отъявленная ложь тоже не интересна ни редактору, ни читателям. Таких информационных кидал быстро вычисляют, и из профессии они вылетают со скоростью пули.

Впрочем, из подобных сказочников получаются неплохие блогеры и писатели-фантасты. Люди любят красивую ложь, которую им не пытаются выдать за правду, и готовы платить за нее хорошие деньги. Потому важно определиться что работнику пера интереснее – искать сюжеты на улице, невзирая на снег, дождь, град и проклятия тех, кто считает журналистов хищниками, выгрызающими из жизней живых людей куски информационного мяса - либо, сидя дома в тепле, просто вытаскивать из головы правдоподобные истории, не претендующие на правду.

Я – из первых.

Мне всегда было интересно найти событие, принести его домой в своей записной книжке, очистить от грязи – и, сидя за ноутбуком, неторопливо смешивать истину с фантазией, смакуя слова и стилистически вылизывая предложения.

А потом я, откинувшись назад, и водрузив ноги на стол, неторопливо прокручивал вниз текст, перечитывая написанное. Думаю, в древности Пигмалион так же поглаживал свою статую, сдувая с нее мраморные пылинки, пока богам не надоело смотреть на его однотипные телодвижения. Тогда боги просто превратили холодный камень в живую женщину, ласкать которую всяко приятнее и естественнее. Правда, я почти уверен, что потом Пигмалион сотворил себе новую мраморную даму, ибо сильно сомневаюсь, что для нашего брата-творца наслаждение созиданием можно заменить тихим семейным счастьем.

Марина тоже была творческим человеком, но при этом искренне не понимала, как можно по несколько часов сидеть над коротким текстом в восемь абзацев, который завтра появится в новостной колонке – и о котором послезавтра все забудут. Она считала, что творчество должно претендовать на вечность, иначе оно не имеет никакого смысла. Я же говорил, что, если ее заявки на нетленность никто не покупает, кому-то приходится кормить семью, доводя одномоментный контент до товарного совершенства.

Наверно, стоило просто молчать.

К безмолвию сложно придираться - всё равно, что осыпать упреками памятник. Но люди моей профессии говорят уже на рефлексе. У них, как у подопытных собак Павлова, в ответ на чужие слова выделяется собственная словесная слюна, которой они умеют, порой не желая этого, метко плюнуть в собеседника.

И тогда Марина обижалась.

Отворачивалась.

Уходила в себя, закрываясь, прячась в раковину отчуждения, словно устрица, уколотая иглой. И порой вновь раскрыть эти плотно сомкнуты створки стоило мне немалых усилий.

Но когда я, наконец, добивался желанного примирения, нас обоих всегда накрывало волной того, в чем у нас было полное взаимопонимание, согласие и совпадение.

Мы срывали с себя одежду, сходя с ума от желания – и, думаю, боги, сумевшие превратить ледяной мрамор в живую женщину, стонущую от наслаждения, удовлетворенно потирали ладони на своем Олимпе. Судя по мифам, им тоже не чуждо было творчество - а ведь каждому творцу приятно, когда его творение становится по настоящему живым.

Как моя статья, например.

Сейчас она получилась действительно красивой – и немного грустной. Возможно, потому, что пока мои пальцы стучали по клавиатуре ноутбука, я думал о Марине. Так опытный ювелир гранит алмаз, размышляя о своем - а его руки, за многие годы привычные к однообразной работе, делают ее без особого участия головы…

Я поставил последнюю точку, пробежался по тексту глазами сверху вниз, правя запятые и удвоения слов. А потом откинулся на спинку кресла, положил ноги на стол, и принялся читать текст снова. На этот раз - с удовольствием. Представляя, как люди за чашкой утреннего чая открывают новости, и начинают общаться со мной, не подозревая об этом. Ведь любой обмен информацией – это общение, и совершенно не важно, что те, кто читает твой текст, не видят тебя. Главное, что ты можешь донести до них крохотную частичку своей души, вложенной в равнодушные с виду строки. И если мой алмаз, ограненный с такой любовью, осветит их сердца лучиком этой любви, значит, я не зря родился на этот свет…

Но насладиться в полной мере своим творением мне не дали.

Надоевшая мелодия негромко выползла из телефона, лежащего на столе, и разрушила магию. Теперь на экране моего ноутбука были лишь длинные, однообразные строки, которые я продал авансом еще вчера. Просто товар, сделанный добротно – и уже заранее чужой. Осталось только отправить его заказчику, и забыть о нем.

Я взял телефон в руки, раздраженно мазнул пальцем по экрану.

- Ты не поверишь! – воскликнул телефон голосом шефа. – Сейчас звонила Волконская! Не ее продюсер, а она сама! Представляешь?

- И что?

- Она хочет тебя видеть! А я хочу от тебя по этому поводу серию интервью. Возражения не принимаются! Ну и думаю, вряд ли ты откажешься. Лови тройной аванс, плюс бонус на такси.

- Умножь эту сумму на два, и считай, что я уже в пути, - равнодушно произнес я.

- Ах ты, кровопийца! – возмутился телефон. – Да я тебя…

- Не-а, - перебил я рассерженное начальство. – Она хочет видеть меня. И никого другого. Так что ты меня – нет. А вот я тебя – запросто.

- Ты вконец обнаглел, - вздохнул шеф, видимо, экстренно пройдя все стадии принятия изменений, и сейчас переживающий последнюю. – Ладно, банкуй, твоя взяла.

На экране телефона мелькнула сумма, вполне меня устраивающая. Шеф, конечно, «забыл» про бонусы на такси, но и того, что пришло, было более чем достаточно. Я вообще не ожидал, что такое прокатит, но видимо шеф, переживающий стадию принятия, был готов на всё, лишь бы получить желаемое.

- Моя взяла, - сказал я. – И моя уже выезжает. Волконская в том же коттедже?

- Она в городской больнице, палата номер двести один.

Жар бросился мне в лицо, сердце изнутри застучало в ребра, словно пыталось их проломить и вырваться наружу…

- Что с ней?

- Ее продюсер, которому я потом перезвонил, сказал что авария. Вела машину, и вот…

Я уже был на ногах, пытаясь засунуть руки в как назло смявшиеся рукава пальто.

- Меня пропустят к ней?

- Охрана предупреждена, надеюсь, что да. Ты это, статью-то о ней дописал? Когда пришлешь?

Но я уже бежал к двери своего гостиничного номера, и мне больше не было никакого дела до того, долетят ли кусочки моей души до чаевничающих читателей. Потому, что вся моя душа была уже не здесь, а в трех кварталах отсюда, в больничной палате, где девушка с печальными глазами зачем-то ждала меня…

Глава 9

Марина

- Ты была прекрасным холстом, - сказал Антуан, откладывая кисть. – Благодарю. Это было действительно восхитительно. Прости, но мне нужно уйти. Я оставлю свой телефон, если ты не против. Уверен, у нас много общего, и следующая встреча будет такой же незабываемой, как и сегодняшняя.

Кистью, сырой от краски, он написал свой телефон на чистом холсте, натянутом на подрамник, надел пальто, и ушел.

А я осталась лежать на кушетке полностью опустошенная своим полетом, словно смятая и брошенная красочная обертка от конфеты…

Дверь за Антуаном давно закрылась, и я наконец осознала, что мне и холодно, и некомфортно. К тому же нанесенный на тело рисунок быстро сох, стягивая кожу.

Я поднялась с кушетки, вздохнула, посмотрев на ее бежевую обивку, измазанную краской, и пошла в душ…

Горячие, обжигающие струи воды вернули меня к жизни. Краска потоками стекала с меня на пол душевой кабины, а я смотрела на ее радужно-разноцветные разводы, и размышляла о том, что сейчас произошло…

Несомненно, Антуан подарил мне незабываемое удовольствие – я и сама не ожидала, что так улечу от простых прикосновений кисти. Но почему тогда меня до сих пор не покидает ощущение, что меня просто использовали? Всё же обидно, когда красивый мужчина не реагирует на тебя как на девушку, а лишь применяет в качестве холста. Тряпки, растянутой на кушетке, словно на подрамнике.

Но, с другой стороны, не от осознания ли себя таким холстом я улетела до небес так, как не летала ни с одним мужчиной? Новое, непередаваемое ощущение, которое я бы, наверно, не хотела повторить…

Я усмехнулась.

«Наверно» – ключевое слово, когда сама не знаешь, хорошо тебе было, или не очень. Телу замечательно, а в душе словно кисти помыли. Разноцветно, но как-то мутно и грязно…

Так ни до чего и не додумавшись, я завернулась в полотенце и вышла из душа.

И первое, что мне бросилось в глаза – моя картина, нарисованная лишь в воображении, поверх которой был небрежно начертан телефон Антуана.

Первым моим порывом было смыть его к чертовой матери.

Вторым – просто закрасить…

Но внезапно я вдруг ощутила нечто, словно в животе закопошились пресловутые бабочки, а грудь напрялась, будто по ней только что прошлась кисть Антуана.

Повинуясь порыву, я сбросила полотенце на пол, подошла к холсту, взяла кисть – и нанесла первый мазок…

… Это было восхитительно-потрясающее ощущение, когда кажется, что не ты управляешь своей рукой, а она сама летает независимо от твоей воли, нанося по холсту то точные, выверенные удары, то едва поглаживая его, словно боясь спугнуть невидимое волшебство, окутавшее и тебя, и кисть, и пока еще не дорисованную картину… В такие моменты самое главное не позволить рациональному и логичному мозгу взять контроль над собой. Ведь тогда непременно придет мысль, что всё происходящее – чушь! Что нет в творчестве никакой магии, и вообще то, что ты рисуешь, это не искусство, а бред сивой кобылы, зафиксированный на холсте при помощи красок...

Мне повезло...

Мой мозг, измученный усталостью и переживаниями, уютно лежал в черепной коробке, будто зверек в своей норе, и дремал, позволив мне заниматься чем угодно, лишь бы я его не тревожила.

И я занималась - до тех пор, пока не осознала, что стою обнаженная возле холста, на котором нарисована голая женщина, раскрашенная изображением фантастических птиц и затейливых орнаментов. На лице женщины застыло равнодушное выражение, мол, делайте что хотите, мне всё равно. А поверх фигуры женщины, словно перечеркивая ее прежнюю жизнь, был размашисто нанесен номер телефона Антуана. Только цифры я чуть подправила, и теперь казалось, будто по ним стекают то ли капли дождя, то ли чьи-то слезы…

Я сделала шаг назад, другой… Луч света, пробившись через закрытые шторы, упал на картину, словно специально осветив ее полностью – на, мол, смотри на что ты убила целую ночь…

Странное ощущение, которое наверно и называется вдохновением, отпустило меня, и наконец очнувшийся мозг проснулся, потянулся – и моими глазами уставился на то, что было нарисовано в его отсутствие.

Кисть выскользнула у меня из пальцев, со стуком ударилась об пол, покатилась куда-то…

Я закрыла лицо руками – и застонала.

- Бред… Лютый, кошмарный бред… Какая женщина, какие слезы, какой номер телефона?.. Что за дурацкая мазня?..

Мои ладони мгновенно стали мокрыми от слез, и закрывать ими лицо стало сыро и некомфортно. Я поплелась в ванную, снова залезла под душ, и, давясь слезами, долго терла себя мочалкой, словно смывая с себя липкие клочья накрывшего меня треклятого вдохновения.

А потом я завернулась в полотенце, и, оставляя мокрые следы на вышарканном паркете, направилась в спальню…

Туда, где стояла наша общая с Андреем кровать.

Большая, просторная, купленная по дешевке на стоковом мебельном складе.

Помню, тогда денег у нас было в обрез – впрочем, почти как всегда – и мы, сплетя наши мизинцы правой и левой руки, шли по полутемному помещению, провонявшему старым лаком, сырой диванной обивкой и свежей отравой для крыс с приторным запахом барбарисовых конфет. Справа и слева над нами грозно нависали старинные комоды, украшенные строгой, лаконичной резьбой, рядом с которыми соседствовали вполне современные шкафы, равнодушно отражая своими зеркалами нас с Андреем, идущих по тесному проходу.

Тут было много мебели. Бесстыдно раскорячившиеся жардиньерки, надменные кресла руководителей, массивные письменные столы и видавшие виды потертые тумбочки, которые если отреставрировать, будет просто загляденье. Тогда мне пришла мысль о том, что старая мебель очень похожа на людей. Пока ты новая, за тобой ухаживают, тебя любят, стараются беречь от пыли и царапин… А потом проходит время, и на твое место приходят свежие образцы, а ты отправляешься на сток бытия, и уже не живешь, а доживаешь свой век в надежде, что кому-то понадобишься…

А потом мы увидели ее.

Она гордо стояла немного в стороне от остальной мебели, словно королева, лишенная власти, но не сломленная. Вычурный подголовник, украшенный резными коронами в орнаменте, львиные лапы вместо ножек, боковины с изображениями фантастических животных… И убогий, убитый матрац с торчащими пружинами, на который глянешь – и сразу пропадает и всё очарование искусно выполненной окантовки, и желание покупать товар даже за мизерную цену, начертанную мелом прямо на изголовье.

Андрей хотел было пройти мимо, но я потянула его за мизинец.

- Матрац заменим, резьбу подреставрируем, покроем лаком – и будет сказка, - сказала я негромко, чтобы не услышал шедший сзади продавец с испито-сосредоточенным лицом человека, точно знающего что он будет делать после рабочего дня, и с нетерпением ждущего его окончания.

Помнится, Андрей тогда с сомнением посмотрел на меня, пожал плечами, и сказал:

- Ладно, берем. Всё равно на что-то более приличное у нас денег нет.

А потом, когда гордая старушка переместилась в нашу спальню, я долго возилась с ней, как с больным котенком, подобранным на улице. Выхаживала, отчищая грязь, выравнивала специальной мастикой сколы и царапины, зачищала наждачкой пятна, аккуратно удаляла занозы… Андрей всем этим не занимался, у него как всегда было много дел по работе. Для меня же эта непрофессиональная реставрация была в удовольствие - и казалось, что пожилая кровать благодарна мне за то, с какой настойчивостью я пытаюсь вернуть ее к жизни.

Когда же всё было готово, Андрей окинул придирчивым взглядом результат моего труда, после чего произнес:

- Надо же, ты и вправду сотворила чудо. Поехали, купим ей новый матрац – должен же я внести хоть какой-то вклад в воскрешение ее из мертвых.

… А потом было много ночей, когда мы любили друг друга на этой кровати, которая за два года успела пропитаться нашим общим запахом - и в который сейчас так не хотелось окунаться одной…

Но я буквально валилась с ног от усталости, и узкая кушетка, заляпанная краской, была гораздо худшим вариантом, нежели двуспальная красавица, которую я вытащила с того света собственными руками…

Но простыня, смятая на том месте, где Андрей лежал прошлой ночью, и подушка, наверняка пропахшая нелюбимым одеколоном, остановили меня на мгновение, словно я напоролась на стену из невидимого стекла… Не так-то просто с ходу рухнуть в прошлое, которое еще саднит в груди незажившей раной.

Но усталость - опытный хирург, который мастерски умеет штопать любые ранения, в том числе и душевные. Потому, после секунды нерешительности, я уже лежала на кровати лицом вверх – так запах жасмина и шафрана меньше раздражал ноздри. Завтра я, конечно, поменяю белье. А сейчас, несмотря на опасения, что мне приснится Андрей – спать, спать, спать…

Боялась я зря.

Сон накрыл меня мгновенно, словно цунами, снеся напрочь все запахи, мысли и дневные переживания.

И, наверно, в качестве компенсации за мои страдания, подарил мечту…

Я вновь стояла на том берегу, вглядываясь в даль, но на этот раз небо и море, испещренные надписями, не казались чем-то противоестественным.

Напротив, ничего более логичного и совершенного я доселе не видела. Запах моря и водорослей, шум волн и шелест ветра прекрасно дополняли картину, и даже резкие крики чаек, как и их тени на гребнях волн, не портили ее, а лишь придавали открывшейся мне марине недостающие штрихи совершенства и гармонии…

Я чувствовала, как слезы щекочут кожу на моих щеках. Мне было трудно дышать – от великолепия, открывшегося мне, спазм сжал горло, и сердце, лишенное кислорода, вот-вот было готовы выскочить из груди, словно из тюрьмы, проломив тонкие прутья ребер…

Более терпеть восторг, охвативший меня, было нереально – и я открыла глаза.

Но картина, стоящая перед ними, не исчезла.

Напротив, она дополнилась новыми штрихами, оттенками, мельчайшими подробностями, которые я упустила во сне, просто не успев их рассмотреть…

Луна, зависшая в верхней части окна, наверно, с удивлением наблюдала, как хрупкая девушка, вскочив с огромной кровати, трясущимися от возбуждения руками смешивает краски, стоя перед вторым подрамником с – какое счастье! – заранее загрунтованным холстом. Вдохновение похоже на резкое обострение сумасшествия, потому лекарство лучше всегда иметь под рукой. На одном холсте сейчас высыхал результат первого приступа, но кто же мог подумать, что меня так быстро накроет второй?

Похоже, что болезненное расставание формирует звенящую пустоту в душе, потому творческим людям расходиться проще. Освободившееся место немедленно занимает вдохновение, принудительная анестезия, помогающая не сойти с ума. И тогда творческий человек уходит в свой мир полностью, будто камень в болото, выплескивая в мир брызги своего таланта…

Я работала, рыдая. Как же это больно осознавать, что это не я такая вся из себя талантливая и целеустремленная! Просто я сейчас, как нищенка, потерявшая всё, что мне было дорого, стою посреди ночи, утонув в пятне лунного света, и рисую очередную бесталанную поделку… И это лишь потому, что у меня нет в доме ни снотворного, ни алкоголя - и всё, что мне остается, дабы не сойти с ума, это попытаться перенести на холст приснившуюся красоту, которую никто кроме меня никогда не оценит…

А потом я стояла перед готовой картиной, ощущая в себе абсолютную, космическую пустоту. Всё, что во мне накопилось за этот день, все мои эмоции и переживания – всё это сейчас было там, на холсте.

Небесная лазурь, отразившееся в морской глади.

Ветер, нежно перебирающий мои волосы и заботливо высушивающий слезы в душѐ.

И я.

Пристально глядящая вдаль, будто надеющаяся увидеть вдали белый парус надежды на своё маленькое счастье…

Глава 10

Андрей

Возле больницы было людно.

И это не медперсонал сновал у подножия своего храма здоровья, и не родственники пациентов, пришедшие навестить захворавших близких.

Около входа сосредоточенно прогуливались мои коллеги.

Такие же стервятники, как и я, слетевшиеся на аромат дурно пахнущей добычи. Охотники за чужим горем, умеющие профессионально превращать его в звонкую монету. Горе продается лучше радости. Людям неинтересно, когда кому-то лучше, чем им. Их это раздражает. А вот если кто-то попал в беду, то в сердце у многих просыпается искреннее сочувствие, замешанное на мысли «как же хорошо, что это произошло не со мной».

Сейчас там, за входными дверями больницы, лежал именно такой товар. Очень ценный с точки зрения любого ловца удачи от журналистики. Видно, где-то уже успела просочиться информация, что Волконская попала в аварию, но для сенсации было маловато подробностей. А вдруг это вообще фейк, запущенный хейтерами-завистниками певицы? Опубликуешь такое - и потом не разгребешь проблем.

И поэтому сейчас около больницы задумчиво прохаживались мои коллеги по охоте за горячими новостями, прикидывая, как бы им прорваться через кордон и завладеть наконец желанной инфо-добычей.

Но сделать это было не так-то просто, ибо на входе стояли два колоритных персонажа с плечами титанов и физиономиями, которые вполне могли принадлежать средневековым палачам. Персонажи весьма профессионально фильтровали тех, кто входил в двери больницы – на медиков в белых халатах с бейджиками внимания не обращали, а у остальных вежливо интересовались причиной их желания проникнуть на охраняемый объект.

Причем с нашим братом журналистом титаны не церемонились – у одного из них, стоящего поодаль, под глазом набухал синяк. Коллега явно попытался прорваться сквозь двери больницы, выполняя свой профессиональный долг – и нарвался на другого профи, также преданного своему долгу охранять и защищать. Что ж, во всякой профессии бывают издержки, причем особенно часто они происходят от недостатка ума и избытка самонадеянности. Я бы, не имея никаких козырей в рукаве, даже не подумал попытаться пролезть между этими придатками к пудовым кулакам.

Но сейчас такой козырь у меня имелся.

Держа в одной руке паспорт, а в другой журналистское удостоверение, я приблизился к охранникам, и произнес:

- Добрый вечер, господа. Я по личному приглашению Алины Волконской.

Титаны смерили меня взглядами, какими наверно их далекие предки смотрели на хилых богов Олимпа. Потом один из них достал рацию и буркнул в нее:

- Подскажи, Алина приглашала к себе…

И, прищурившись, зачитал с паспорта мою фамилию.

Рация ответила утвердительно, и я, под завистливые взгляды коллег, прошел через раздвинувшиеся передо мной стеклянные двери больницы…

Больничные коридоры люди воспринимают по-разному.

Для здорового человека они пропитаны чужой болью, от которой хочется отстраниться, убежать побыстрее и подальше.

Больному они вселяют надежду однажды покинуть их выздоровевшим, и никогда больше сюда не возвращаться.

Но есть и третья категория людей.

Врачи.

Те, для кого эти коридоры – выбранный жизненный путь.

Миссия.

Предназначение спасать тех, кого порой уже невозможно спасти.

Каждый день эти люди совершают маленькие и большие чудеса, которые скромно называют работой. Для них это каждодневная рутина, которой они не придают особого значения. Однажды такой волшебник вытащил меня с того света – и тут же забыл об этом, так как его ждал следующий пациент.

Но я не забыл.

И никогда не забуду…

Потому сейчас я шел больничным коридором не как пациент, мечтающий об исцелении, и не как здоровый, желающий как можно быстрее уйти отсюда.

Мы, вырванные врачами из царства смерти, четвертая категория людей. Те, кто проходят коридорами больниц, осознавая, что живет на этом свете лишь благодаря рукам волшебников в белых халатах, просто и обыденно дарящих жизнь тем, кого уже не должно было быть на этом свете...

- Молодой человек, вы к кому?

Задумавшись, я и не заметил, как чисто на автомате поднялся на второй этаж, где мне преградил путь еще один титан, шириной плеч, пожалуй, превосходящий тех, кто внизу охранял вход в больницу. Ну да, палата Алины номер двести один, первая на этаже, и возле нее тоже охранника поставили. Точнее, посадили – возле двери стоял стул, на спинку которого был небрежно наброшен смятый белый халат. Титану его наверняка выдали, чтобы с его униформы поменьше бактерий сыпалось на пол – но хозяин пятнистого камуфляжа счел, что его микробы способны нести в мир лишь благость и умиротворение, и халатом пренебрег.

- Я к Волконской, - сказал я, привычным жестом демонстрируя документы.

- И на кой ты ей сдался? – буркнул верхний титан, видимо, уже предупрежденный нижними о моем приходе. Но препятствовать не стал, даже дверь приоткрыл – входи, мол, рыцарь авторучки, пока я не передумал…

… Она лежала на кровати и смотрела в потолок.

Бледная, безучастная.

Без малейшего следа косметики на лице, отчего оно казалось совсем юным.

Губа треснута, на ней запеклась капелька крови.

На тонкой руке, выглядывающей из рукава больничной пижамы, большой синяк...

Я подошел, придвинул стул к кровати, сел. Спросил негромко:

- Зачем?

Она медленно перевела взгляд на меня.

- А зачем всё?

Ее голос был еле слышным, похожим на шелест умирающей листвы за приоткрытым окном.

- Всё – чтобы жить.

- Зачем?

Вопрос был философским. Многие мудрецы не знали на него ответа, куда уж мне до них?

Но я попытался.

- Чтобы получать от жизни удовольствие.

- В чем оно, журналист? – невесело усмехнулась Алина. – Я думала в деньгах, славе, творчестве. Дура была. На деньги не купить счастья. Слава порождает зависть и грязь. А творчество – это всего лишь фонограмма, склеенная из звуков твоего голоса, под которую я кривляюсь, изображая, что пою сама. Если бы ты знал, журналист, как всё это мерзко, гадко и противно! Я хотела петь, понимаешь? Петь по-настоящему! А превратилась в мартышку на сцене, которая своими ужимками пытается подражать самой себе.

Из ее глаз полились слезы...

И это было хорошо.

Потому, что если долго смотреть в потолок, копя их в себе, они, не найдя выхода, могут взорвать мозг изнутри – и тогда пациентку нужно будет переводить в другую больницу, где в палатах мягкие стены, а длинные рукава рубашек предназначены для того, чтобы было удобно завязывать их за спиной…

Она плакала.

Тихо, молча.

Слезы лились из ее немигающих глаз, смотрящих на меня, и это выглядело жутковато.

Но я выдержал ее взгляд, и даже сумел улыбнуться, когда слезы перестали течь по ее щекам.

- Это смешно, да? – всхлипнув, спросила она.

- Нет, - покачал я головой. – Просто ты сейчас очень красивая. Настоящая. Не та Алина Волконская из телевизора, работающая на публику, а обычная девушка, никогда в жизни не рвавшая шаблонов.

- Только не надо меня жалеть…

Она хотела произнести то, что принято произносить в таких случаях, но, осознав конец моей фразы, осеклась. И переспросила:

- Не рвавшая чего?

- Чтобы вырваться из круга нужно разорвать этот круг, - сказал я. – По-другому не получится. Извини, спрошу то, что нужно было спросить с самого начала. У тебя серьезные травмы?

- Ерунда, - покачала она головой. – Синяк на руке, ушиб коленки, губу вот разбила. Лучше, чем могло быть. Точнее, лучше того, на что я рассчитывала.

М-да… Всё было примерно так, как я и подумал, услышав об аварии. Девочку нужно было срочно спасать, причем не от кого-то, а от себя самой.

- Идти сможешь?

Она удивленно приподняла бровь.

- Я-то смогу, но вряд ли уйду далеко. Продюсер нанял кучу амбалов – один стоит у двери палаты, двое возле входа в больницу. Мой заботливый дрессировщик опасается, как бы ручная обезьянка не убежала из клетки. Зря что ли он вложил в нее столько денег, из которых она еще даже половину не отбила?

- Амбалов я видел, - кивнул я. – Крепкие ребята, с лицами, не изуродованными интеллектом. Если ты готова к радикальной терапии, то я бы попытался тебе помочь.

- И чем же интересно ты можешь мне помочь? – горько усмехнулась она.

- Ну, ты же меня вызвала для чего-то, - пожал я плечами. – Не думаю, что тебе просто захотелось продолжить интервью.

Алина вздохнула.

- Если честно, я сама не совсем понимаю зачем позвонила твоему начальнику. Просто ты мне показался другим. Не таким, как все вокруг, которые смотрят на меня как на дойную корову. Наверно, мне просто захотелось выговориться…

- Это не поможет, - покачал я головой. – Процесс атрофии души можно остановить лишь одним способом – разорвав шаблоны. Схемы жизни, по которым мы идем, словно привязанные ослы, наворачивая круг за кругом и спотыкаясь ногами об собственные следы.

В глазах Алины мелькнула искорка интереса.

- И как это сделать?

- Элементарно, - пожал я плечами. – В твоем случае – для начала сбежать.

Она усмехнулась.

- А мы и не заметили, как перешли на «ты». Впрочем, это ничего не меняет. Я не против побега, но мне кажется, вряд ли ты сможешь мне в этом помочь. У тех охранников не только плечи и кулаки – у шкафа, который охраняет эту дверь, я видела пистолет под пиджаком.

Я улыбнулся, приложив палец ко лбу.

- Журналисту не нужен пистолет. Его оружие всегда при нем.

Конечно, это было мальчишество. И, возможно, со стороны выглядело как желание повыпендриваться перед красивой девушкой. Скорее всего, так оно и было. Но я ничем особенно не рисковал, кроме, возможно, собственной жизни. Но когда она не представляет для тебя особой ценности, то и ставки в предстоящей игре не кажутся слишком высокими. Проиграл, потерял то, что не очень-то было и нужно – значит, и жалеть не о чем.

- Приготовься, - сказал я. – Если всё получится, действовать придется быстро.

И, выглянув в коридор, поманил пальцем охранника. А когда тот приблизился, сказал, скорчив физиономию безумно занятого человека, вынужденного отвлекаться на всякую ерунду:

- Уважаемый, будь так любезен, принеси Алине кофе из автомата, она очень просит.

Охранник, в свою очередь, выстроил на своем лице выражение, свойственное для безумно занятого человека, вынужденного выслушивать всякий бред.

- Тебе надо, ты и сходи, - процедил он сквозь зубы.

- У меня интервью, - сказал я, протягивая охраннику купюру, на которую можно было бы купить всё содержимое кофейного автомата. – А Алина попросила сходить именно тебя. Латте макиато пожалуйста, сдачи не надо.

Лицо охранника изменилось, став похожим на физиономию задумчивого бульдога.

- Ну, только если она просила, - протянул он, забирая купюру с ловкостью фокусника, неожиданной для его толстых пальцев. – Но смотри, если что – я тебя запомнил.

И быстро пошел вниз, громыхая по ступенькам лестницы массивными подошвами солдатских ботинок.

Я же, сорвав со спинки стула белый халат охранника, быстро вернулся в палату.

Алина уже стояла возле кровати. Молодец девочка, сэкономила нам секунд десять на подъем и обувание больничных тапок с многочисленными дырочками. Если не начнет расспрашивать куда мы идем, да зачем, да почему – может, что-то и получится.

Но она молчала, глядя на меня выжидательно - и, как мне показалось, с надеждой. Так котята в приюте смотрят на тех, кто пришел сам не зная, готов ли он забрать с собой маленький пушистый комочек, или же еще до конца не решился добавить в свою жизнь немного мурчащей любви.

Вместо лишних слов я просто распахнул трофейный халат, а Алина молча повернулась и отвела руки назад. Когда же она застегнула пуговицы, я протянул ей очки с простыми стеклами, которые всегда ношу с собой.

И тут она не удержалась.

- Зачем?

- Очки меняют внешность, - ответил я. – В них человек выглядит одновременно беспомощным и умным. И то, и другое в нашем мире вызывает у других людей сочувствие и жалость.

Больше она не задавала вопросов. Надела очки – и следом за мной выскользнула из палаты. Сейчас она и правда была мало похожа на звезду сцены. Скорее, на молоденькую медсестру с бледным личиком, отработавшую свою смену, и мечтающую лишь о том, чтобы как следует выспаться.

Я хорошо знал коридоры этой больницы. Однажды меня везли по ним на каталке, гадая вслух, доеду ли я до операционной – санитары думали, что я без сознания, и потому не стеснялись размышлять вслух. А потом я вновь учился ходить по этим коридорам, держась за их стены, и потому план больницы очень хорошо отпечатался в моей памяти.

Мы свернули налево. Я толкнул дверь с надписью «вход только для персонала», и мы оказались на площадке с грузовым лифтом, ведущим в приемный покой. Лифта мы ждать не стали – спустились по узкой лесенке, и, пройдя еще одним полутемным коридором, оказались в гараже с двумя машинами скорой помощи. Водительская дверь одной из них была открыта, в замке торчали ключи.

Признаться, о такой удаче я и мечтать не мог.

Плана у меня не было никакого, действовал я спонтанно, на кураже, по принципу «куда кривая вывезет». А, как известно, судьба любит идиотов - не зря же в наших сказках фантастически везет только Ивану-дураку.

Вот и мне повезло, хотя вряд ли можно назвать везением подвернувшуюся под руку уголовную статью об угоне служебной машины. Но по сравнению с перспективой поймать головой пулю от охранника Алины, первый вариант выглядел несколько заманчивее.

- Быстрее, - сказал я. Хотя этого можно было и не говорить.

Удивительно, но в глазах Алины сейчас горело пламя азарта. Наверно, такое же, как у волчицы, рискнувшей перепрыгнуть через веревку с флажками, и рвануть в лес. И наплевать, что над головой свистят пули охотников – ведь именно сейчас во рту и в душе ощущается вкус настоящей жизни, который никогда не прочувствуешь, живя по заранее выстроенным скучным шаблонам…

«Скорая» неслась по шоссе, завывая сиреной, и я не чувствовал, что обманул кого-то, угнав машину из храма здоровья. Сейчас я вез на ней действительно глубоко больную, несчастную девушку, остро нуждающуюся в лечении. Вот только смогу ли я помочь ей? Ведь излечение от самого себя требует порой гораздо больших усилий, чем исцеление от самой что ни на есть страшной болезни.

Глава 11

Марина

Сны творческих людей и сумасшедших схожи.

Наверно потому, что в определенной степени творчество похоже на шизофрению. Буйное воображение созидателя проламывает границы реальности, выходит за рамки обычного восприятия – и тогда открывается возможность создать нечто достойное внимания зрителей, пресыщенных современным обилием информационных потоков...

А потом мозг, перевозбужденный очередным приступом творчества, отключается – но и во сне не может отдохнуть, по инерции генерируя либо восторженно-прекрасные сновидения, либо лютые кошмары.

Но бывает, что после особенно жестоких приступов он отрубается напрочь.

И тогда творцу снится тьма.

Абсолютная.

Беспросветная, словно дно Марианской впадины, похороненное под многометровой толщей воды.

Сюда не проникает свет.

Здесь нет ничего, кроме мрака, очень похожего на смерть – но пока что не являющегося ею. Хотя бы потому, что и сюда из внешнего мира может чудом пробиться дребезжащий звук, так похожий на хриплую трель дверного звонка...

Я вынырнула из своего сна – и обнаружила себя лежащей на полу с высохшей кистью в руке. Солнце, пробившееся сквозь неплотно задернутые шторы, уже вовсю изучало своими лучами то, что я нарисовала за эту ночь – и мне, взглянувшей на свои творения, вдруг стало стыдно перед солнцем.

Это были не картины.

На полотнах красовалось торжество безумия, которое стоило немедленно смыть, пока оно окончательно не высохло…

Но для этого первым делом нужно было встать с пола, и сначала разобраться, кто это столь настойчиво названивает мне в дверь.

Подняться оказалось непросто.

Тело ломило, словно по нему всю ночь вдумчиво лупили рельефными молотками для отбивания мяса. Неудивительно – сон на голом полу никому еще не прибавлял здоровья.

Приподнявшись, я мельком бросила взгляд на зеркало – и поскорее отвернулась. Не знаю, может именно так и должна выглядеть настоящая художница, посвятившая ночь великим свершениям на ниве живописи. Но, как по мне, эту измазанную красками лахудру ни в коем случае нельзя было показывать людям во избежание повышения статистики сердечных приступов.

А дверной звонок между тем продолжал дребезжать - и я поплелась к двери. Надо же выяснить, может я стала лунатиком, и в ночи на волне вдохновения не только нарисовала какую-то чушь, но и перегрызла кому-нибудь горло, а теперь этого не помню. Я и те свои поделки рисовала в каком-то тумане, так что во имя благополучия человечества и успокоения своей совести дверь я всё-таки решила открыть.

Но, когда я ее распахнула с мыслью «будь что будет», на пороге стоял не суровый страж порядка, а Антуан. Свежевыбритый, с красиво уложенными волосами, в черной рубашке, синих джинсах и бежевом кожаном пальто, которое ему очень шло. В руках незваный гость держал термос и большой бумажный пакет, а в зубах у него был зажат длинный черенок белой розы.

Увидев меня, Антуан коротко кивнул и пошел прямо на меня, отчего я была вынуждена невольно отстраниться, пропустив его в квартиру. Стыдно за свой внешний вид мне стало потом, когда я закрыла дверь и осознала, что выгляжу словно баба-яга в молодые годы.

Но деваться было некуда, и я поплелась следом за Антуаном, чувствуя, как кровь, бросившаяся в лицо, не хуже контрастного душа вымывает из моей головы остатки сна.

Гостю же, похоже, мой внешний вид был ничуть не интересен. Розу он поставил в банку с мутной водой, из которой торчали замоченные кисти, подошел к столу, отвинтил крышку термоса, налил в нее кофе, и по-хозяйски начал раскладывать круассаны из пакета прямо на палитре, густо измазанной красками.

Я попыталась что-то сказать, но Антуан покачал головой:

- Всё потом. Сначала завтрак. Душевные порывы сжигают много энергии, потому творческий человек должен не есть, не кушать, а жрать. Иначе он рискует загнуться от недостатка калорий и лишить потомков счастья лицезреть свои ненаписанные шедевры.

Мне очень захотелось возразить, но тут моих ноздрей коснулся аромат горячего кофе, замешанный на запахе свежих круассанов – и я поняла, что Антуан знает жизнь лучше меня. Ибо мой болезненно сжавшийся желудок был полностью с ним согласен: я хотела не есть, а именно жрать. И непонятно было, чего мне сейчас больше стыдиться – прошлой ночи, когда я с раздвинутыми ногами изображала холст перед фактически незнакомым мужчиной, своего теперешнего внешнего вида, или же моего животного желания наброситься на принесенный завтрак и уничтожить его с азартом волчицы, не евшей неделю.

Так и не определившись в приоритетах, я отбросила смущение, подошла к палитре, и принялась уминать слегка испачканные краской круассаны, чувствуя, как крошки, падая вниз, щекочут мои босые ноги.

Но я очень хотела есть, и мне было наплевать на приличия. Похоже, еще немного, и я вообще разучусь стыдиться. Кстати, полезный навык в наше время, очень помогающий продвигать свое творчество даже осознавая, что твои поделки совершенно не достойны носить столь красивое и высокопарное название.

- Мне нравится.

- Что? – не поняла я – и чуть не подавилась. Переспрашивать с набитым ртом опасное занятие, можно поперхнуться собственным вопросом.

- Мне нравится, что ты почти перестала стесняться. Не против, если мы перейдем на «ты»?

Я пожала плечами. После того, как мужчина разрисовывал тебе красками промежность, наверно можно допустить в его сторону некоторые послабления в этикете.

А еще я не совсем поняла, что именно ему понравилось. То, что я выгляжу как бомж, или что чавкаю словно голодная хрюшка, дорвавшаяся до корыта?

Но оказалось, что ему нравится совсем другое.

Он задумчиво смотрел на мои картины, теребя подбородок и прищурившись, словно прикидывая, войдет ли моя мазня в мусорный бак полностью, или придется повозиться, запихивая ее туда. Ну да, женщинам и детям порой нужно говорить приятное, чтобы они не плакали от того, что разрисовали своими каракулями холсты или обои...

Но, похоже, сейчас Антуан был искренен в своей оценке – или же очень старался проговорить свои реплики так, чтобы они максимально были похожи на правду.

- Смелое решение обыграть номер моего телефона, интегрировав его в сюжет полотна. Я даже в некоторой степени ощущаю себя соавтором. А это море я уже видел. Как и девушку, смотрящую вдаль. Кажется, я и здесь в некотором роде соавтор, не правда ли?

Круассаны закончились, кофе тоже. И вместе с осознанием, что всё хорошее в жизни очень быстро превращается в содержимое пищеварительного тракта, пришло подозрение, что Антуан сейчас утонченно издевается. Так же, как вчера с его рисунками на мне, изнывающей от желания и осознания, что я осталась совсем одна…

И тогда я спросила прямо.

- Ты получаешь удовольствие, мучая людей, ведь так?

Антуан приподнял бровь и уставился на меня с удивлением во взгляде, будто вдруг внезапно увидел приведение в пустой комнате. Похоже, когда он разглядывал картины, то на короткое время полностью забыл о моем существовании – и сейчас вдруг обнаружил невесть откуда взявшееся растрепанное существо, несущее какую-то чушь.

Но он быстро справился с собой, вспомнив, что я в некотором роде являюсь элементом этой комнаты, типа кушетки или зеркала у стены.

- Возможно, ты не так меня поняла, - сказал он. – Я получаю удовольствие помогая людям. Глупое хобби, правда? Вчера тебе требовалось что-то гораздо более эмоциональное, чем случайный секс, который гарантированно вогнал бы тебя в депрессию. И я дал то, что помогло тебе выплеснуть себя на эти холсты. Весь твой эмоциональный коктейль здесь, в этих картинах. И я искренне рад, что в тебе не осталось даже стеснения, не говоря уж о других, более сильных чувствах. Ты ведь только что рассталась с мужчиной, верно?

- Это так заметно? – глухо спросила я.

- Да, очень, - просто отозвался Антуан. – Так вот - когда люди расстаются, они часто ищут утешения в других отношениях, заводят их как можно быстрее, не думая, пытаясь выбить клин клином. Но обычно от этих ударов клин не выбивается, а загоняется еще глубже в душу. И тогда человек корчится от боли, как вампир, получивший осиновый кол в сердце. А вытащить потом тот клин из памяти бывает очень непросто…

И тут я поняла, что Антуан ошибся. Не все свои чувства выплеснула я на эти холсты, иначе б сейчас мне не было так стыдно. Но незваный гость быстро заметил мою неловкость, и рассмеялся.

- Да брось. Если людям делают что-то хорошее, они почти всегда ищут в этом подвох – и, в общем, правильно делают. Альтруизм в современном мире это психическое отклонение от волчьих законов, по которым мы живем уже много столетий – а больных в стае принято загрызать, чтобы не портили генофонд. Так что пока ты не впилась мне зубами в горло, осмелюсь предложить следующее. Объективно твои картины, конечно, далеки от профессионализма, но некоторая изюминка в них есть. У меня в городе вот-вот должна открыться выставка боди-арта. Помещение большое, солидное, но стены у него пустые – просто белый фон. Выглядит скучно. Давай разместим там твои картины, оживим, так сказать, интерьер выставки? По уровню безумия эти работы вполне соответствуют моему шоу, так что, полагаю, диссонанса не будет. Что скажешь?

И тут мне стало страшно.

За всё время моего увлечения живописью то, что я нарисовала, видели очень немногие. В основном, знакомые мужа, такие же журналисты, как он. Двое из них даже купили мои работы. Но я всегда думала, что они сделали это не потому, что им понравились картины, а чисто из дружеских чувств к Андрею, дабы сделать ему приятное.

И, разумеется, я никогда не думала о выставке, так как к своему творчеству относилась очень критически. Ну хобби и хобби. Кто-то модельки клеит, кто-то носки вяжет, а я вот холсты пачкаю.

А тут…

Совершенно незнакомые люди будут оценивать мои работы, недоумевая, как поделки столь криворукой художницы кто-то решился показать людям…

И в то же время, у меня под ложечкой, рядом с приятной круассановой тяжестью в желудке, появилось щекочущее ощущение. Кажется, это его избито называют бабочками в животе, хотя, как по мне, оно больше похоже на чувство отравления несвежим тортом – вроде бы и сладко внутри, а понимаешь, что тебя того и гляди стошнит…

- Но они же совсем свежие, даже не подсохли, - пискнула я, словно за соломинку цепляясь за не особенно весомый аргумент. Который, как я и думала, Антуана не впечатлил.

- Ничего страшного, - махнул он рукой. – Там в помещении работают кондиционеры, заодно полотна и подсохнут.

- А доставка? – продолжала я теребить уже треснувшую соломинку внутреннего сопротивления.

- И это не проблема. У меня есть на примете люди, специализирующиеся на транспортировке предметов искусства. Так что и доставят твои картины в лучшем виде, и развесят, и после выставки обратно привезут. Только скажу сразу – особенного успеха не жди. Работы у тебя откровенно непрофессиональные, но с изюминкой, и такая мини-выставка для тебя будет полезной в плане получения хоть какой-то оценки от сторонних зрителей. Ну же, решайся!

Антуан умел убеждать. И подавлять волю собеседника своим напором, что, впрочем, по сути есть одно и то же. Немного меня зацепило конечно, что мои картины будут на его выставке лишь фоном, на который может вообще никто не посмотрит.

Но, с другой стороны, я только что мысленно называла свои работы мазней, так чего я боюсь? Что их кто-то еще назовет так же? Ну, совпадем с тем незнакомцем во мнениях, только и всего. Когда собственная самооценка не особенно высока, падать вниз не очень больно. Это гениям наверно страшно рухнуть со своего пьедестала высотой с Эверест – после такой катастрофы можно и не собрать обратно собственное эго, разбившееся на мелкие кусочки. Мне в этом плане сильно проще…

- Я согласна, - вздохнула я, ощущая, как бабочки в животе интенсивно взбивают крыльями просроченный торт.

- Вот и отлично! – воскликнул Антуан, доставая телефон. – Сейчас же звоню перевозчикам. Открытие выставки сегодня вечером, так что, если мы поторопимся, то точно всё успеем!

Глава 12

Андрей

«Скорую» я остановил возле ближайшей поликлиники. Когда мы с Алиной вышли из машины, окунувшись в прохладный осенний вечер, я отдал ей свой плащ, а белый халат оставил на водительском сиденье, положив сверху несколько купюр и прижав их ключом зажигания. Надеюсь, работники здравоохранения не будут сильно в обиде на то, что я использовал их транспорт для экстренного спасения жизни, и сами разберутся, какому из лечебных учреждений принадлежит машина. Ну а деньги пусть оставят себе в качестве моральной компенсации.

- И куда мы теперь? – спросила Алина, дрожа от холода и нервного напряжения – мой плащ мог спасти от первого, но не от второго.

- Есть кое-какие соображения, - сказал я, доставая телефон.

Пока мы шли к стоянке такси, я набрал номер своего бывшего коллеги, который промышлял не только на ниве журналистики, но еще довольно выгодно сдавал свой дом на берегу моря, доставшийся по наследству. С учетом того, что курортный сезон уже закончился, был некоторый шанс снять источник дохода коллеги за не слишком плотоядную сумму.

- Алё, - недовольным голосом проговорила трубка – а недовольным он у нашего брата литератора может быть лишь по одной причине.

- Привет, Василий. Как цирроз? Развиваешь и культивируешь?

- Пока на паузе, - брюзгливо проворчал телефон. – По причине отсутствия материальной поддержки от мироздания.

- А как же зубодробительные статьи о превышениях и злоупотреблениях? Помнится, ты был специалистом по вскрытию смердящих язв общества.

- Сейчас хирургия нарывов не в моде, - фыркнул Василий. – Их нынче принято лечить сладкими припарками, а я в этом не силен. К тому же жильцы съехали, а новых до следующей весны не предвидится. Не займешь пару тысяч для лечения творческой души, израненной терзаниями по былому величию ее хозяина?

- Помилосердствуй, Василий, - хмыкнул я. – Ты же как никто другой в курсе тягостной концепции отдачи своего и навсегда, вследствие чего я никогда никому не занимаю, дабы не терять друзей и соратников. Но могу предложить лучшую альтернативу. А именно: я готов взять в аренду на пару дней твое прибежище странников, покинутое ими на произвол судьбы.

- Кажется, сквозь грозовые тучи обстоятельств мелькнул луч надежды, - оживился собрат по перу. – По курортной цене возьмешь?

- Я, конечно, альтруист, и в определенной степени меценат, но…

- Минус тридцать процентов, - быстро сказал бывший коллега, уже наверняка ощущая на языке вкус лекарства от осенней депрессии.

- Сорок – и по рукам.

- Воистину безграничны горизонты моей доброты, - вздохнул Василий. – Ключ в амфоре, перевод по номеру телефона. Передавай привет Каллиопе, похоже, тебя она любит больше, чем меня.

И отключился.

Я быстро набил в банковском приложении материальный привет Василию, положил телефон обратно в карман – и наткнулся на заинтересованный взгляд Алины.

- Вы всегда так витиевато изъясняетесь с коллегами?

- Да нет, - пожал я плечами. – Это всё Василий. Считает себя мастером высокого слога, из-за чего и вылетел с работы – сейчас в журналистике велеречивость не в моде. Редакторы требуют писать просто, но красиво, что порой крайне сложно совмещать. Вот Вася и не справился. При этом тех, кто изъясняется без изысков, считает быдлом – а быдлу при съеме жилплощади он бы скидку точно не сделал.

Алина рассмеялась. Смех у нее был очень красивый – мелодичный, с переливами. Что, впрочем, для мега-популярной певицы не удивительно.

Мы дошли до стоянки, сели в такси, я назвал водителю адрес.

- А при чем тут муза эпической поэзии, - поинтересовалась Алина, немного отогревшись в машине. – Твой друг ее упомянул.

- Ты про Каллиопу? Ну, считается, что она, в том числе, покровительница прозаиков, то есть, имеет отношение к нашему племени информационных коршунов.

Алина пожала плечами.

- Я в больнице прочитала пару твоих статей. Не знаю, как там насчет Каллиопы, но мне кажется, что с твоим слогом лучше взять в покровительницы Эвтерпу.

Я покачал головой.

- Не думаю, что справлюсь с лирическим направлением. Оно, конечно, сейчас в моде, но большая форма это не моё. Ну и для того, чтобы писать о любви, думаю, нужен особый настрой.

- Мне кажется, для этого нужно быть хоть чуточку влюбленным, вот и всё, - улыбнулась Алина, но ее улыбка показалась мне грустной. – Секрет успеха в лирическом творчестве - это талант, и совсем немного любви. Талант у тебя точно есть, поверь. А вот с любовью, как мне кажется, тебе повезло меньше.

Не переношу, когда кто-то пытается заглянуть ко мне в душу, а после вслух делает выводы об увиденном. Разглядел в бездне что-то, для чужих глаз не предназначенное – лучше промолчи. Потому, что никто не любит слушать правду о себе, да никому это и не нужно. Людям нравится потреблять в любых количествах вкусную ложь о себе, мне ли не знать об этом. А когда тебе в глаза вываливают то, что ты так тщательно прятал в себе от себя, это вызывает лишь злость. Это естественно для любого живого существа - злиться на того, кто причиняет боль.

Видимо, Алина увидела, как изменилось моё лицо.

- Прости, - негромко произнесла она. – Знаю за собой такой недостаток, когда текст вылетает из меня быстрее, чем я успеваю его обдумать. Певицам вообще свойственно произносить слова, не задумываясь об их смысле. Издержки профессиональной деформации.

- Ничего страшного, ерунда, - на автомате соврал я. Лгать не думая в моем случае это тоже профдеформация, отработанная до рефлекса на многочисленных интервью. Похоже, в этом плане у нас с Алиной есть кое-что общее, правда с разным знаком. Она говорит правду не думая, а после чувствует себя неловко. Я же вру не задумываясь, и воспринимаю это спокойно, как издержки профессии.

Остаток пути мы молчали. Лишь когда машина остановилась на берегу возле домика Василия, водитель обернулся и сказал:

- Ребята, не в падлу, скажите где учат так красиво разговаривать? Я прям заслушался, хотя половину и не понял.

- И не надо тебе этого, дружище, - как можно мягче сказал я. – Если в автопарке начнешь выдавать такие речевые выкрутасы, там тоже не поймут. А оно тебе надо?

Водила поскреб в затылке.

- И правда. Я так-то жене хотел чё-нибудь похожее причесать, по красивому. Так она ж тоже не поймет. В наркологичку звонить начнет небось, а то и в психушку.

И, подмигнув, добавил.

- Ладно, удачно вам это… побеседовать.

… Машина уехала, а я начал соображать, о какой амфоре с ключом говорил Василий. Возле дома в землю были понатыканы всякие разные глиняные кувшины, некоторые частично разбитые. Похоже, собрат по перу таким образом компенсировал интерьерную тоску по саду камней, бюджетно реализуя тягу к прекрасному трофеями с ближайшей помойки. И пока я, невольно подражая таксисту, скреб ногтями волосистую часть головы, Алина направилась к морю.

Понимаю ее.

Осенью море обладает особой притягательностью. Его соленая вода еще хранит в себе тепло лета, но оно уже предвкушает зимние холодные ливни, которые будут яростно хлестать по гребешкам волн, сбивая с них красивую белую пену. От этого море хмурится уже сейчас – но, даже будучи не в настроении, еще готово принять в свои объятия тех, кто вместе с ним уже тоскует о лете.

Но еще месяц, может меньше – и от былой нежности не останется и следа. Море, разгневанное наступающими холодами, будет яростно хлестать волнами о берег, словно предупреждая зиму, что она связалась не с тем – но не сможет предотвратить неизбежного. И тогда оно замкнется в себе, станет ледяным, злым, неприветливым. Норовящим сбить с ног и утащить в пучину любого безумца, рискнувшего шагнуть под удары раздраженных волн с глупым намерением испытать степень собственного безрассудства…

Алина стояла на берегу, глядя на кромку прибоя, задумчиво перебирающего прибрежную гальку.

Я подошел, встал рядом, с наслаждением смакуя воздух, наполненный свежей морской прохладой. Как же много мы упускаем, днями и неделями путешествуя между бетонными коробками, либо тупо сидя в них, уставившись в мониторы компьютеров. Люди едут в наш город за тысячи километров, и платят немалые деньги чтобы хоть несколько дней насладиться воздухом, пропитанным солью и криками чаек, подставить лицо солнцу, которое в наших краях умеет быть жарким и ласковым одновременно, отдать морю свои заботы, утопить в его водах усталость, накопленную за год – и взамен увести с собой лишь воспоминания. Мы же, живущие рядом со счастьем, каждый день откладываем на потом свидание с ним – а после, случайно попав на морской берег, удивляемся: почему же мы раньше не вырвались из плена повседневной суеты? Не выделили хотя бы час, чтобы даром получить то, за что другие люди готовы платить так дорого…

- Любовь, летний дождь, и море – в них всегда хочется окунуться с головой, - эхом моих мыслей проговорила Алина. – Но мы постоянно опаздываем. Любовь проходит. Теплый дождь сменяют ледяные ливни. А когда мы наконец находим время прийти на берег, неожиданно оказывается, что море устало нас ждать, и теперь готово подарить лишь холод равнодушия, от которого того и гляди судорогой сведет сердце.

- Мы еще не опоздали, - покачал я головой. – Оно пока что хранит тепло лета для тех, кто пытается сохранить его в себе. Ты готова?

Глаза Алины стали большими от удивления.

- К чему?

- Принять подарок моря.

Я протянул руку к девушке.

- Ты мне доверяешь?

- Не знаю…

В ее огромных глазах колыхалось сомнение – а может, в них просто отразились прибрежные волны, подсвеченные закатом.

- Ну же!

В моем голосе я услышал требовательные нотки, для меня совершенно не характерные.

И удивился сам.

Что это на меня нашло?

Или же похищение знаменитости из больницы что-то меняет в характере?

До сегодняшнего дня только женщины что-то требовали от меня. А сейчас пришло понимание: если не настоять на своем, эта девушка с большими глазами так и останется в той палате, пропитанной запахами лекарств. Не телом, так душой прикованная к больничной койке.

Ее рука легла в мою.

Робко, неуверенно...

Но цель была достигнута – Алина доверилась мне.

А я…

Я и сам не знал, правильно ли поступаю. Интуиция подсказывала что нет, жизненный опыт тоже. Здравый смысл вообще заходился в истерике. Но бывают моменты в жизни, когда нужно отбросить в сторону всё осмысленное, и просто идти вперед.

И я пошел.

Вперед.

Навстречу прибою, недоуменно ворчащему на своем непонятном языке. Море собралось отходить ко сну, а тут какой-то безумец идет к нему прямо в одежде, да еще и ведет с собой девушку, зачем-то поверившую ему.

Волны недоверчиво ощупали мои ноги, толкнули назад – мол, совсем рехнулся что ли на ночь глядя идти ко мне в гости?

Но я был настроен решительно. Когда отбрасываешь всё, что принято считать нормальным, остается лишь просто идти. Не думая, не реагируя на предупреждения, проламывая грудью сопротивление встречных волн – и ведя за собой тех, кто рискнул тебе довериться.

- Ты сумасшедший.

Алина не спрашивала. Она утверждала. Но при этом не пыталась выдернуть свои нежные ледяные пальцы из моей горячей ладони.

- Конечно, - сказал я не оборачиваясь. – И ты тоже. Иногда, чтобы стать самим собой, нужно признать очевидное. Принять, что ты не такой, как все. Тогда тебя назовут сумасшедшим, и это значит, что ты можешь улыбаться жизни, не думая о последствиях. Неплохой бонус в обмен на ярлык, который пытаются на тебя навесить те, кто считает себя нормальными.

Вода уже была мне по грудь, и тогда я остановился, ощущая, как море своими живыми пальцами ощупывает мою намокшую одежду, как соленые брызги освежают лицо, разгоряченное нестандартностью моего порыва...

Алина подошла, встала рядом, коснувшись плечом моей руки. Ей вода была уже по шею, и море играло ее волосами, рассыпавшимися по волнам.

Девушка закрыла глаза, ее лицо сейчас было спокойным как никогда. Скажи я, что нужно идти дальше – я уверен, пойдет, пока полностью не станет частью огромной вселенной, откуда наши далекие предки однажды зачем-то вышли на берег.

- Ты чувствуешь? – спросил я.

- Да, - последовал ответ.

- Что именно?

- Просто чувствую. Себя. Живой. И свободной. Странно что для этого мне нужно было всего лишь войти в воду, в которой нет ни капли тепла. Ты обманул меня, журналист. В этом море не осталось лета.

- Да, я солгал. Это часть моей профессии. Но зато ты поняла, что лето осталось в тебе, - сказал я. – Чтобы выгнать из души осеннюю депрессию, нужно просто почувствовать себя живым. И холодное море не самый худший способ добиться этого. Пойдем обратно. Думаю, мы оба получили то, что хотели.

- Тебе тоже нужно было почувствовать себя живым?

- Не знаю. Но я точно устал ощущать себя мертвым. И сейчас мне немного легче…

Море похоже на людей.

Сначала они отталкивают тебя, не желая, чтобы ты входил в их личное пространство – а после не отпускают, опасаясь, что ты больше никогда не вернешься…

Волны пытались вернуть нас обратно, тащили за собой, в глубину. Но мы не поддались попыткам моря задержать нас еще хоть ненадолго, и вышли на берег.

Ветер усилился. Мокрая одежда липла к телу. Мы оба дрожали от холода, но я почувствовал, что непроизвольно улыбаюсь. Порой для того, чтобы почувствовать себя живым нужно просто постоять в шаге от вечного покоя и, не сделав его, вернуться. А после, продрогнув до костей, пытаться понять, какой из треклятых горшков, врытых в землю, коллега считал амфорой…

Мне пришлось перебрать пальцами немало опавших листьев и шариков высохшего мышиного помета, пока я не нашел ключ в горшке, похожем на амфору примерно как я на балерину.

Алина неподвижно стояла возле дома, боясь лишний раз пошевелиться – берегла искорки тепла, медленно затухающего в продрогшем теле. Но, тем не менее, на ее губах тоже застыла улыбка человека, внезапно понявшего что-то очень важное – или же избавившегося от тяжкой ноши ненужного, которым люди имеют привычку нагружать других…

Я открыл дверь, и ввел девушку в дом, обставленный со скандинавским минимализмом. Мне кажется, людей привлекает такой дизайн мебели потому, что он напоминает им о детстве, когда из гладких палочек и простеньких кубиков ты строил собственную страну, дорисовывая красоту в воображении. Вот и сейчас: глянешь на стол, который по сути доска на четырех палках – и будто окунешься в те далекие беззаботные времена, когда у папы с мамой не хватало денег на раскрашенные кубики…

Но сейчас нас с Ариной интересовал не интерьер в стиле эпохи викингов, а лишь тепло – которое в нетопленном доме отсутствовало по определению. А оно нам требовалось срочно.

И оно нашлось в виде просторной душевой кабины, на которую грузный собрат по перу раскошелился не по причине широты души, а лишь потому, что в другую бы не поместился.

- Пойдем, - сказал я.

- П..прямо в одежде? – синими губами спросила Алина.

- Если хочешь, можешь раздеться, - пожал я плечами, включая душ. – Только это долго. И, наверно, стеснительно - хотя лично я не понимаю зачем стесняться того, что есть у всех.

Алина думала не долго. Душевая лейка была широкой, и горячих струй хватило на двоих, как и места в кабине, где можно было искупать слоненка.

Как-то получилось само собой, что она прижалась ко мне, а я обнял ее. Когда людям холодно, трястись уютнее вместе. Тепло отдаляет людей друг от друга – когда жарко, не очень хочется прижимать к себе чужое горячее тело, даже если оно и любимое. А вот холод наоборот, бросает друг к другу в объятия даже тех, кто вроде бы и не очень хотел этого. И целовать холодные губы приятно, чувствуя, как между ними разгорается тепло, которого порой так не хватает людям…

Одна часть меня осознавала, что происходящее выглядит как минимум странно – обычный журналист и известная певица стоят одетыми под горячим душем и целуются так, что им могли бы позавидовать влюбленные.

И в то же время другая часть меня, неизмеримо большая, была в восторге от происходящего, которое напоминало приступ вдохновения. Когда ты сидишь, глядя на чистый лист в мониторе, и в голове ворочаются лишь корявые фразы, которые просто стыдно набивать на клавиатуре...

И вдруг внезапно словно из ниоткуда приходят они! Нужные слова, сами собой сливающиеся в строки, предложения, абзацы – и ты понимаешь, что твои пальцы словно сами собой, без твоего участия создают плавные переходы, красивые построения, верные и точные сравнения, которые ты никогда бы не смог выдавить из себя без этого окрыляющего чувства, посетившего тебя…

Вот и сейчас не было для меня понятий «странно», «глупо», «неестественно». Их смыли с меня соленая вода моря и горячие струи, бьющие мне в затылок. Но этой пустоты, этой свободы от условностей мира мне было мало. Душа требовала заполнить образовавшийся вакуум восторгом любви – или хотя бы его имитацией. И мокрая, липкая одежда явно мешала снизошедшему на меня вдохновению.

Похоже, Алину посетило то же чувство – а может, просто передалось от меня. Кто бы что не говорил, но мне кажется, что безумие заразно. И чем выше его градус, тем серьезнее вероятность подхватить эту сладкую болезнь, выключающую разум словно перегоревшую электрическую лампочку.

Мы срывали одежду с себя и друг с друга, очищаясь от лишнего, ненужного, мешающего телу чувствовать нежность окружающего мира. Люди отгораживаются от него стенами домов, салонами автомобилей, одеждой – а потом удивляются, когда обидевшаяся вселенная отворачивается от них…

Правда, бывают мгновения, когда мы возвращаемся к своему животному состоянию, подаренному нам природой – и тогда жалобно трещат нитки, и сыплются на мокрый кафельный пол оторванные пуговицы, и тела воссоединяются в пламенном порыве, превращаясь в одно целое…

К сожалению, ненадолго.

А когда отпускает безумие, всё возвращается обратно. И мы, пряча глаза, собираем мокрую одежду, больше похожую на кучу тряпок, и не знаем куда спрятать и ее, и свои взгляды, только что горевшие неистовым пламенем страсти…

Впрочем, неловкость – явление временное. Стоит лишь сделать вид, будто ничего не было – и она проходит. И мы вновь несмело улыбаемся друг другу, сидя за столом и запивая чаем черствый хлеб, потому, что на кухне больше ничего не нашлось, а вызывать доставку еды на ночь глядя, и ждать, когда приедет курьер, уже просто нет сил.

- Спасибо тебе, - проговорила Алина. – Мне нужна была эта встряска. Иногда лучшее лекарство для умирающего - это пощечина. Чисто чтобы он ожил, разъярился, поднялся со своего смертного ложа, и попытался ударить в ответ.

Я пытливо заглянул ей в глаза.

- Ты уверена, что одной пощечины хватит, чтобы вернуться к жизни?

- Не знаю, - покачала она головой. – Сейчас я ничего не знаю кроме того, что ужасно хочу спать.

- Я тоже с ног валюсь, - признался я, покосившись на диван. – Пожалуй, сегодня был самый длинный день в моей жизни, если измерять его не часами, а событиями.

Алина бросила взгляд на большую кровать, на диван, снова на кровать, и сказала:

- После того, что между нами произошло, думаю, нет смысла делать реверансы друг перед другом и играть в порядочность. Диван чересчур узкий, кровать до неприличия огромная, а жизнь слишком коротка для того, чтобы отказать себе в удовольствии проснуться в объятиях того, кто тебе не слишком омерзителен.

- С таким аргументом трудно не согласиться, - рассмеялся я.