Любовь к деревьям

Глава 1

Господин Ахо Суолайлья не любил утра. И вслед за ним утра не любили все домашние. Слуги знали заранее, что Ахо будет капризничать и ворчать по любому поводу: яичница остыла, воротник сюртука недостаточно накрахмален, утреннюю газету подали не на серебряном подносе, а на скатерти для завтрака - пятно!

Никого, разумеется, не накажут за все эти страшные прегрешения, потому что уже к обеду настроение господина Ахо Суолайлья улучшится. Но пока все стараются ходить по сатавайту неслышно, совершать утреннюю рутину побыстрее, чтобы как можно меньше попадаться господину Ахо на глаза.

Только камердинер господина - Мелисав Ионджич - не боится ворчания Ахо, но не потому, что ему не достанется. Ему как раз достается самому первому и больше всех.

На кухне считают, что Мелисав слишком долго служит сату Ахо и всей семье, поэтому сжился со своим долгом слуги как со второй кожей.

- Господином Мелисавом можно только восхищаться! - каждый раз повторяет за завтраком горничная госпожи Даниэла. Остальные слуги кивают или равнодушно пожимают плечами. Все знают, что Даниэла влюблена в Мелисава, хотя шансов у нее не много , потому что камердинер - закоренелый холостяк.

Мелисав делает вид, что не замечает чувств Даниэлы. Хотя теперь, когда ему почти пятьдесят, такое внимание очень лестно. Даниэла мила и работница хорошая. Перед сном, лежа в узкой кровати в своей комнате в северной части сатавайта, Мелисав позволяет себе думать о ее румяных щечках, покрытых едва заметным персиковым пушком и голубых глазках. И все потому, что он постарел. Все меняется, когда стареешь. Раньше никакие мысли о горничных не тревожили его перед сном - он засыпал сразу же, как только его правое ухо касалось подушки. А теперь…

Но он постарел - это факт, поэтому не может заснуть. А Даниэла - очень красива, это тоже факт. И еще он один во всем сатавайте знает, почему по утрам так ворчлив господин Ахо. Знает, что у семьи сата большие проблемы. Проблемы о которых не принято говорить вслух, проблемы, которые могут привести к тому, что всем им, слугам дома Суолайлья вскоре придется искать себе новый дом и новые источники пропитания. У него, Мелисава Ионджича, есть накопления, которых хватить на ёрд и небольшой собственный дом. И в таком случае дому и ферме нужна будет хозяйка. Почему бы и не хорошенькая Даниэла?

Мелисав переворачивается на левый бок, чтобы переменить ход мыслей, но ничего не выходит. Он знает, что у сата Ахо и всей семьи большие проблемы, хотя о них не догадываются даже супруга сата и его чудесные дочери, и даже старая мать сата Ахо. А он, всего лишь человек в услужении сата, знает, чувствует, что что-то случилось с хаатом семьи. Внешне почти ничего не заметно, только на хаате в складках кристаллов появляются едва заметные черные пятна. Их каждое утро, сразу после пробуждения убирает специальным кусочком яловой замши господин Ахо. Время от времени на любом хаате появляется что-то подобное: грязь это, частицы пыли или следы “отработанной” магии, Мелисав не знает. Но не каждое же утро!

Хаат семьи Суолайлья стал ослабевать, - вот единственный вывод, который он может сделать.

Заснуть от таких мыслей совершенно невозможно! И Мелисав поднимается, вконец измученный. Сев в кровати, он слышит странный звук, похожий на крик совы. Только вот совы не кричат в конце лета в этой благословенной местности. Да и слишком громко для совы - если только она не забралась зачем-то в вентиляционные отверстия в стенах сатовайта. И если это так - ее необходимо прогнать.

Хотя где это видано, чтобы в действующий сатавайт заселялись дикие животные!

Мелисав, окончательно проснувшись, всовывает ноги в тапки и надевает халат. За порогом комнаты тишина. Слуги спят после тяжелого дня, полы не скрипят, ниоткуда не дует, так что огонь лампы, которую Мелисав взял с собой горит ровненько. Тревога старого камердинера почти затухает, когда он снова слышит тот же самый звук.

Озноб страха пробирает его до костей в одно мгновение. Это не крик совы, скорее уж волчий вой. Быстро, опытным шагом, которому не нужны глаза, Мелисав спускается по черной лестнице на господскую половину. Тут лампу приходится прикрывать ладонью от легкого ветерка, исходящего от хаата. Все тихо в спальне господина. Мелисав неслышно проходит перед дверями господи и девочек - останавливаясь и прислушиваясь у каждой.

И снова ему слышна только ночная тишина.

Почти успокоенный камердинер спускается в гостиную, в библиотеку, в каминный зал - все в сатавайте уютно спит, охраняемое магией хаата, а если и есть какие-то неполадки, неправильности или тревоги - то совсем не те, что не могут дождаться утра, завтрака, или даже обеда…

И тут Мелисав снова слышит - вой или скрежет, или крик совы - он уже совсем запутался. Однако отсюда, из сердца дома, звук снаружи совсем не кажется опасным. Какое-то животное кричит в лесу ночью - ничего особенного. Мелисав, ругая себя за старость и паникерство, снова поднимается на этаж слуг, заходит в свою комнату, ложится в остывшую кровать и едва его правое ухо касается подушки, наконец, засыпает.

Новое утро мало чем отличается от предыдущих ровно до окончания завтрака господина Ахо. Едва он кладет приборы на тарелку, показывая, что закончил, дверь внизу хлопает и господин Ахо удивленно приподнимает брови.

Одними глазами он отдает приказ Милисаву и тот тут же спускается, чтобы узнать новости.

- Это ваша старшая дочь, - господин Ахо, - говорит он ровным тоном, когда возвращается. - Она только что вернулась с прогулки.

- Ну и ранняя пташка сегодня моя Сёдан! - господин Ахо недовольно отбрасывает утреннюю газету.

Мелисав почтительно склоняет голову, размышляя, сказать ли господину о том, что его дочь, по-видимому, не ранняя, а поздняя пташка, потому что скорее всего не ложилась. Но принять решения он не успевает.

В столовую поднимается слуга первого этажа Лавс и знаками подзывает Мелисава, не решаясь войти.

- Что случилось?

- Там… Господи храни Радсату… там полицейские, господин Милисав. К господину Ахо. Какой-то инспектор из столицы и констебль.

Вот уж совершенно невиданное дело, чтобы полицейские, пусть и из столицы, пришли бы к не последнему в стране сату, члену Совета Пяти, господину Ахо Суолайлья прямо в сатовайт.

Мелисав разом вспоминает свои ночные приключения и снова озноб тревоги пронзает его старые кости.

- Проводи господ полицейских в библиотеку, - говорит он Лавсу и дернув себя за мочку правого уха идет докладывать господину Ахо.

Глава 2

У Сёдан все дрожало внутри то ли от ужаса, то ли от гнева. Да, она, кажется, позволила себе намного больше, чем должна была и, если про все это узнают, ее репутации придет конец. А вместе с репутацией придет конец и надеждам отца выгодно выдать ее замуж. Она - старшая дочь и по уверениям родителей все, все благополучие их семьи держится на ней.

Хотя разве она виновата в том, что у отца и матери родились только две девочки и ни одного мальчика? Если бы она, Сёдан, родилась мальчиком всё было бы иначе!

Да, иногда Сёдан задумывалась об этом, хотя всякому, а уж ей-то особенно, было понятно, что это просто ребяческие фантазии. Глупо даже воображать себя молодым сатом, если ты все свои восемнадцать лет прожила в теле саты. Но, но…

Вот взять хотя бы Рата! Хаат семьи Туунен куда меньше того, что содержит сатавайт их семьи, но Рат даже на секунду не усомнился, что она, наследница, согласиься прийти вечером в их сад, проведет едва ли не всю ночь в его объятьях. Для приличия-то он ее поуговаривал, но во всех его манерах, в крепости его рук и бархатной мягкости голоса сквозила уверенность.

Сёдан опять разозлилась. Она не позволила себе ничего низкого, нигде не уронила себя и кроме крепких объятий и пары черезчур, возможно, жарких поцелуев, Рат ничего не получил. Поэтому, она была в этом убеждена, он только распалился от ее смелости, и теперь, когда она обольет его ледяной водой отчуждения, будет ночевать не на бархатных подушках беседки, а под ее окнами.

Или все же в действиях и в настойчивости Рата было больше, чем влюбленность? Что если он считает, что давняя и почти шутливая договоренность их отцов о браке первенцев дает ему права на ее, Сёдан, тело и душу?

Сёдан обдумывала все это пока ее горничная Шинен расчесывала ей волосы. Расчесывала и подкалывала пряди в прическу, вынимая по очереди шпильки изо рта. Наверное, просто быть горничной и человеком, подумалось ей. У людей, особенно у слуг, есть долг перед сатами, и поэтому нет сомнений, знай себе двигай щеткой и подбирай пряди.

- Ой, ты меня уколола, Шинен!

- Простите, госпожа, - ответила та и отступила на шаг назад, выпустив последнюю прядь Сёдан на шею. Все горничные, а уж особенно Шинен, были знакомы с непростым нравом страшей дочери сата Ахо.

Но сегодня у Сёдан не было сил злиться.

- Иди, ты свободна, я сама закончу прическу, - сказала она горничной и та, поклонившись, оставила ее одну.

Сёдан посмотрела в зеркало.

Она видела красивую, даже очень красивую, юную сату, темноволосую и румяную, с яркими глазами и личиком в форме сердечка. Под глазами от бессонной ночи появились синеватые тени, но и они не портили ее, а только придавали загадочности и аристократичности. Быть может, челюсть немного тяжеловата? Сёдан повертела головой, чтобы получше ее разглядеть. Но нет, не тяжеловата, а тверда, как и ее характер. Если Рат не влюбился в нее без памяти, то тем хуже для него!

Сёдан подхватила и подколола оставшуюся прядь. Пожалуй, можно идти завтракать.

Поднимаясь со своего места она вдруг заметила красную от ужаса Шинен в дверях спальни.

- Госпожа, - сказала она срывающимся шепотом, - там поличейские с вашим отцом. И они требуют вас для спроса.

- Для опроса, - машинально поправила Сёдан и, отодвинув перепуганную горничную в сторону, решительно направилась в библиотеку.

В библиотеке, когда она туда вошла, царило уныние. Полицейские перешептывались, стоя у окна - хозяин, вопреки обычному радушию - даже не предложил им присесть. Сат Ахо сидел в кресле и уперся яростным взглядом в газету, хотя всякому было очевидно, что текст он не читает.

Сат Ахо Суолайлья был крупным и красивым мужчиной, сделавшим к старости всего несколько шагов. Его чуть-чуть полноватое тело было крепко, дышало здоровьем, и хранило в себе столько энергии, что с лихвой хватило бы на десятерых чахлых уроженцев городских предместий, подобных этому отвратительному полицейскому инспектору. Сат Ахо терпеть не мог полицейских, ищеек, доносчиков и вынюхивателей чужих тайн!

Поэтому, к его обычной утренней раздражительности прибавилось еще сколько-то злобы и поэтому, когда Сёдан появилась в библиотеке, он поднялся навстречу и отбросил газету в сторону с отнюдь не аристократической сдержанностью.

- Ах, дорогая! - сказал сат Ахо, приобняв приветственно дочь за плечи, - Прости, что пришлось тебя потревожить. Видишь ли, этим господам зачем-то надо задать тебе пару вопросов, по какой-то причине они не могут довольствоваться моими словами.

Сёдан постаралась мило улыбнуться, но глядя как полицейские с лицами охотничьих псов, почуявших добычу, подлетели к ней, на миг почувствовала смущение.

- Инспектор Зелинович, - представился тот, что постарше - худой, с изможденным лицом и прокуренном напрочь костюме. - Нам с констеблем в самом деле надо задать вам всего один вопрос, мисс Суолайлья. Это не займет и минуты.

- Что ж, мистер Зелинович, - Сёдан сделала рукой жест, приглашающий присесть, - задавайте свой вопрос. Я в вашем распоряжении.

Она опустилась на диван, спиной к окну, так что лицо ее теперь находилось против света. Зелинович, однако, на ее приглашение как будто бы не обратил внимания. Вместо того, чтобы сесть, он достал из внутреннего кармана маленький блокнотик и такое же маленькое, словно из детского набора игрушек, пишущее перо.

- Скажите, мисс Суолайлья. Где вы провели сегодняшнюю ночь?

На секунду Сёдан показалось, что сейчас на нее рухнут своды сатавайта. Она смотрела на Зеленовича и изо всех сил старалась “держать лицо”, как учила ее матушка лет десять назад. “Чтобы не случилось, благородная сата должна быть спокойна, как вода в озере. Никто не должен знать, что ты в гневе или что тебе больно!”. Или что ты напугана до обморока.

Конечно же в разговор вмешался сат Ахо. Просто не мог не вмешаться.

- Как вы смеете, господин Зеленович! Это возмутительный вопрос! Отвратительное неуважение!

- И все же, я хочу услышать ответ, - инспектор Зеленович остался невозмутим.

- Разумеется, я провела эту ночь в своей спальне, мистер Зеленович, - наконец выдавила из себя Сёдан.

Зеленович быстро записал что-то в свой блокнот. Он похож не на собаку, а на крысу.

- Я спрашиваю вас об этом, только потому, что ваш досточтимый отец только что сказал нам, что вы вернулись домой около восьми утра.

- Я сказал, что после моего завтрака ты пришла с прогулки!

- Действительно, мне не спалось, я поднялась еще до рассвета и вышла гулять.

- Где вы гуляли, мисс Суолайлья?

- Это уже второй вопрос, инспектор Зеленович, - заметила она и потрогала кружево на рукаве. - Однако я отвечу. Я гуляла в нашем парке. Как раз выпала роса, и восходило солнце, я любовалась его игрой в каплях.

- Видел ли вас кто-нибудь во время прогулки?

- Это переходит всякие границы, инспектор. Или вы объясните, почему вы врываетесь в мой сатавайт и задаете столь бесцеремонные вопросы моей дочери, или я прошу вас немедленно уйти.

Господин Ахо подошел к полицейскому инспектору и встал в напряженную позу, как будто бы пытаясь оттеснить его от Сёдан. И по его виду и по тому, как забавно взбились кудри на его макушке, было похоже, что сат Ахо не прочь и силу применить к наглецам, если понадобится - Сёдан почувствовала как загудели магические нити хаата. Неужели этот крысоподобный инспектор не испугается магии?

Но нет, тот тут же сдался.

- Разумеется, я должен рассказать, сат Суолайлья. Дело в том, что сегодня ночью в лесу Суол произошло жестокое убийство и я его расследую.

- И вы смеете подозревать…

- Разумеется, нет, разумеется нет. Я пока собираю сведения всего лишь. Провожу опрос. Вот явился к вам попросить разрешения опросить слуг. Вдруг кто-то заметил что-то странное в округе накануне, а? Никаких подозрений. Просто вы сами сказали, что в восемь вернулась, я и подумал…

Сат Ахо, все еще полный гнева, тоже взял себя в руки.

- Убийство, это серьезно, господин инспектор. И я, разумеется, дам вам разрешение поговорить со слугами, но не смейте тревожить мою семью!

- Нет, нет, я прошу прощения, ни малейшего беспокойства, и мисс Суолайлья может идти, пожалуйста.

От этого нового оскорбления - да как этот крыс смеет отпускать кого бы то ни было в их сатавайте - Сёдан стало смешно. Она даже разрешила себе улыбнуться, грациозно встала и вышла, оставив отца разбираться с невежей-инспектором.

В гостиной у хаата все спокойно. Здесь всегда спокойно и пахнет магией: Сёдан чувствует этот запах как сладкий аромат розы и жасмина, а ее младшая сестра Лала - как корицу и патоку. Немного постояв в успокаивающих волнах хаатара Сёдан успокоилась и сама. Да, если вдруг ей понадобится алиби, она скорее сядет в тюрьму, чем расскажет этому инспектору-крысе, а значит и отцу с матерью, и - святая Радсата - бабушке, что провела эту ночь с Ратом Тууненом, и, значит, никого не убивала. Остаток жизни в тюрьме - разве это не хорошая цена за честь и репутацию? Или за убийство ее могут и казнить?

Глава 3

Трудно сказать, что больше растревожило семью Суолайлья в тот день: убийство, совершенное на принадлежащей им земле или визит в сатавайт полицейских, а за тем и репортеров по этому поводу. По крайней мере сата Руф Суолайлья ловила себя на мысли, что второе беспокоит ее гораздо больше. С утра полицейские сначала повздорили с мужем, потом устроили опрос слуг, из-за чего приготовление обеда оказалось под угрозой. Кухарка так переволновалась, что уронила горшок с топленым маслом и разрыдалась, когда сата Руф заверила ее, что не будет вычитать стоимость масла из жалования. Горничные тоже были слишком взбудоражены, слуги этажей только и делали, что обсуждали новости. Того и гляди кто-то польститься на обещания ушлых газетчиков и их сатавайт, их семья окажется в криминальной хронике. Бррр.

Да, определенно сата Руф переживала за семью гораздо больше, чем за убитого. Тем более к концу дня выяснилось, что это всего лишь никому не известный бродяга из западных пустошей.

За ужином Руф первым делом дала понять, что не желает проводить время, обсуждая убийство. Ахо, разумеется, ее поддержал. Но дальше разговор не клеился.

Руф аккуратно отрезала маленькие кусочки ростбифа (пережарен!), отправляла в рот и наблюдала за семьей. Ахо режет ростбиф так, словно это говядина виновата в его проблемах с потенцией. Старуха-свекровь, кажется, заснула над грибным соусом. Доктор Боулз, который прибыл по просьбе полицейских и приглашен, разумеется, на обед, все же чувствует неловкость. Они с сатой Руфь только что обсудили погоду и перспективы охотничьего сезона, и теперь чувствует себя ответственным за продолжение разговора. Девочки - Лала, как обычно, мечтает о чем-то и, кажется, выкладывает в своей тарелке узор из зеленого горошка. Сёдан… Сёдан явно неймется…

- Нет, с вами совершенно невозможно, - Сёдан с громким стуком кладет приборы на стол и нож, разумеется, падает. - Мама! Мы не можем просто делать вид, что ничего не происходит! Мы должны это обсудить.

Лакей подхватывает и уносит нож. Гроухальд Суолайлья просыпается и вставляет монокль в правый глаз. Сат Ахо смотрит на дочь с нежностью и облегчением - старшая его любимица, всегда делает и говорит то, что хочется сделать ему самому.

- Тут нечего обсуждать, дорогая, - спокойно - озеро спокойствия, чистый источник хаатара - отвечает сата Руфь. - Бедняга с запада пробирался в более спокойные места, но попался дикому зверю.

- Зверю в человеческом обличии, хочешь ты сказать, дорогая, - скрипит Гроухальд, которая, когда приходит в себя, вспоминает о том, что должна ненавидеть невестку.

- Может быть и так, мама, - отвечает ей Ахо. - Но ведь у нас есть знающий человек прямо за этим столом. Так ведь, доктор. Вы осматривали тело? Что вы думаете?

Бедняга Боулз краснеет, как нежная сердцевина ростбифа и смотри на сату Руф, ища разрешения, как хорошая собака у хозяйки. Руф улыбается уголками губ, давая позволение.

- Ну, по чести сказать, у меня есть сомнения в том, может ли человек сделать такое. = Быстрой скороговоркой уроженца севера сказал доктор.

- Ой, только, пожалуйста, без подробностей! - Лала хватается руками за щеки, точно хочется спрятаться в раковину от страшного рассказа.

- Никаких подробностей, дорогая сата, - улыбается доктор. - Просто беднягу выпотрошили, а сделать это мог бы скорее дикий вепрь, чем человек. Насколько мне известно, орудия преступления на месте не нашли, так что скорее всего сата Руф права - тут и нечего обсуждать слишком долго.

- Однако, инспектор Крысинович с вами не согласен, - Сёдан сузила злые глаза, - он весь дом поднял вверх дном и достал всех, правда же, Мелисав?

Сёдан развернулась на стуле и обратилась к камердинеру отца, стоявшему у выхода из столовой, чтобы вовремя подать господину Ахо вечернюю газету.

Старый камердинер вежливо склонил голову, но говорить начал только после того, как ему это позволил господин Ахо.

- Большинство слуг в доме уже опрошено, теперь принялись за конюхов и садовников. Но инспектор Зеленович полон энергии. Ему еще предстоит взять мои показания и показания экономки. Надеюсь, он этим удовлетворится.

- А уж я-то как надеюсь, Мелисав. Мы все на это уповаем. Но однако это странно. Зеленович - неприятный тип, но мне он показался знатоком, так сказать, своего дела. Вряд ли он стал бы так шустрить, если бы это был вепрь.

- Ты должен прогнать этого испекторишку, сын, - заявила сата Гроухальд. - Эти ищейки почти так же несносны, как и писаки. Только позволь им влезть в твою жизнь, как позора не оберешься.

- Думаю, сата, - поспешила вмешаться Руф, - нам нечего скрывать. Никто из нас не ходит по ночам по лесу.

Сёдан едва заметно вздрогнула при этих словах матери и переглянулась с отцом. Больше всего на свете Руф боялась за старшую дочь. Она - дитя их с Ахо самой первой и самой яркой страсти, и сколько бы ни мать ни оттачивала ее манеры, характер не спрячешь за выучкой. В этом ее привлекательность, она как огонь, заключенный в кристалле льда. Не обжигает, но и не угасает до конца никогда. Но в этом же и источник ее бед, и опасностей.

После обеда сат Ахо с доктором отправились в сигарную, Лала пошла проводить бабушку в ее покои, а Руф вознамерилась было поговорить со старшей дочерью, вызвать на откровенность. Но у дверей ее комнат неожиданно увидела Мелисава. Он разговаривал с Сёдан, которая явно при прислуге не могла сдержать себя - стояла вся красная и кусала губы.

- Это может быть опасно, мисс. - бубнил старик многозначительно.

- Что именно может быть опасно?

- Сата Руф, - Мелисав мгновенно развернулся, давно выученным движением прикрывая Сёдан от матери. Точно также он прикрывал ее, когда та была маленькой и шалила как дворовый мальчишка, а не истинная сата. Это воспоминание в другой раз повеселило бы Руф, но не теперь - теперь, это было видно, ситуация слишком серьезна!

Решительно она привела “преступников” в малую гостиную, которую в сатавайте иногда называли “шкатулочкой”. Здесь сата Руф собирала подруг для устройства благотворительных вечеров или обсуждения будущих браков. И еще распекала нашкодивших детей и нерадивых слуг.

- Итак, я не знаю, кто из вас сочтет нужным говорить первым, но я немедленно хочу знать, что именно может быть опасным.

- Мама, отпустим Мелисава, я тебе все расскажу, а он тут совсем не при чем.

- Это исключено, но рассказывай.

- Я… правда, не ночевала дома. И Мелисав случайно это узнал. Я уверяю тебя, что не сделала ничего предосудительного, но в тоже время, я не могу сказать, где я была, полицейским.

Сата Руф на мгновение почувствовала, как под ней пошатнулись корни сатавайта.

Мелисав тут же подхватил ее под локти и усадил в кресло.

- Мне позвать доктора, сата?

- Не выдумывайте, Мелисав, - Руф моментально взяла себя в руки. - Рассказывайте теперь вы.

- Мне нечего рассказывать, госпожа. Ночью мне не спалось, я пошел проверить дом, дверь в комнату саты Сёдан была открыта, а самой молодой госпожи в ней не было. Я подумал, что она, должно быть, пошла к госпоже Лале, так как ночь была… беспокойной. Но утром госпожа Сёдан вернулась только к завтраку сата Ахо. Так что, боюсь, кто-то еще из слуг, например, кто-то из горничных, может знать, что госпожа не ночевала в своей комнате. Тогда полицейские не отцепятся от нас просто так. Это и может быть опасно.

- Я еще утром сказала инспектору, что встала с рассветом и гуляла в саду, но к сожалению, никто из садовников меня там не видел, и росы, кажется, сегодня не было.

Рот Сёдан кривился. Она делала так всякий раз, когда была в отчаянии. Бедная, бедная, взбалмошная девочка!

- Мелисав, принесите мне стакан воды, будьте любезны, - попросила Руф и камердинер почтительно и понимающе вышел из комнаты.

Сата Руф тут же быстро потянулась к дочери и схватила ее за руку, с силой сжав пальцы.

- А теперь немедленно говори мне, где ты была ночью!

- Ай, мама. Я была с Радом Тууненом, ай. Но мы вели себя как ангелы небесные, он даже поцеловать меня не посмел, клянусь!

- Ты лжешь, но это все равно.

Сата Руф отпустила дочь. Разумеется, ее следует наказать, но об этом она подумает позже. Сначала ее нужно спасти.

- Иди к себе и не выходи из комнаты, ради святой Радсаты, до завтрашнего утра. Ужин тебе принесут.

- Мама!

- Иди.

Вернувшемуся с водой Мелисаву Руф тоже не дала спуску. Правда, опытный камердинер, служивший очень давно семье Суолайлья и любивший их всех сильнее, чем когда либо смог бы полюбить свою собственную семью, был готов к любому наказанию.