Любовь из прошлого. Рабыня конунга

ПРОЛОГ

Огромный тронный зал наполнялся зваными гостями, викингами, их жёнами и дочерьми, правителями дружественных херадов ⦗1⦘. Воздух густел голосами, звоном кубков, глухим бряцаньем мечей. Аромат жареного мяса и медовухи дразнил предвкушением богатого пиршества. У входа в зал неподвижно стоят два могучих воина с копьями, увенчанными пучками полыни — оберегом от злых духов. Нынче великий день — конунг Хёрга женится на прекрасной деве.

Немногие подданные согласились с выбором вождя. Юные девицы брачного возраста выплакали глаза, когда выбор правителя пал на чужеземку, к тому же бывшую рабыню, пусть и ставшую названной дочерью вёльвы ⦗2⦘.

Конунг сказал своё слово. И сегодня тронный зал услышит клятву жениха и невесты, у правителя появится жена.

Наконец, готи ⦗3⦘ поднял свой посох. Пронзительный взгляд жреца заскользил по гостям, призывая к порядку, и разговоры начали стихать. Тронный зал наполнился торжественной тишиной.

— Слушайте, люди Хёрга! Сегодня боги соединяют судьбы сына Рагнара и названной дочери вёльвы. Пусть свидетелями будут огонь, железо и кровь предков!

Словно в ответ на слова жреца в огромном очаге взметнулись вверх языки пламени, звякнули мечи в ножнах, прокатилась волна жара по венам всех присутствующих. Гости вздрогнули, смутное предчувствие беды коснулось каждого сердца.

Тем временем готи продолжил свадебный ритуал, подвёл конунга и его прекрасную пепельнокудрую невесту, теперь уже свободную от рабских оков, к жертвенному камню. Мёртвые глаза кабана смотрят на людей равнодушно. Свадебную жертву богам правитель добыл лично. Украшения из дубовых листьев плела названная мать невесты господина, старая целительница-прорицательница вёльва. При дворе вождя ходили слухи, что провидица уже была старой, когда отец нынешнего конунга объединил земли под своей рукой.

Закалённые в боях викинги только хмыкнули в бороды, когда жрец полоснул острым ритуальным ножом по ладони. Замужние женщины улыбнулись, вспоминая свои обряды. Юные девы затаили дыхание, расставаясь с надеждой заполучить красивого сильного молодого конунга в мужья.

Прекрасная невеста правителя улыбалась, смотрела в глаза жениха прямо, без вызова, но с достоинством. Могучий викинг ответил таким же прямым взглядом. И стало ясно всем, кто до этого момента сомневался и пытался разлучить пару: сыну Рагнара, что носил прозвище Кровавая Секира, несказанно повезло. Боги благословили молодого правителя, послав ему суженую.

Густая капля крови разбилась об алтарь. Вспыхнули глаза мёртвого зверя и тут же погасли. Две, три, пять… девять священных капель растеклись по жертвенному камню. Погасли глаза кабана, зато полыхнули странным светом чёрные очи молочного брата, друга и соратника молодого правителя, что с рождения и по сей день всегда стоял по левое плечо от правителя.

Жрец обмакнул палец в кровь, повернулся к вождю его невесте. Конунгу пришлось наклониться, чтобы готи сумел нанести на кожу ритуальный символ. Прекрасная дева не двинулась с места. Дочь вёльвы едва доставала своему жениху до плеча.

Нарисовав знак, готи зычным голосом воззвал к богам:

— Тор, Фрейя, Фрейр⦗4⦘! Примите дары и дайте благословение: плодородия — женщине, силу — мужу, мир — их дому!

Дружина и гости откликнулись единым возгласом: «Да будет так!»

Конунг улыбнулся и взял свою женщину за руку. Женская ладошка скрылась в широкой длани могучего викинга. С минуту конунг пристально вглядывался в прекрасное лицо невесты, затем заговорил. Его голос звучит твёрдо, чётко, расходился по всему тронному залу:

— Беру тебя в жёны перед богами и людьми. Клянусь защищать тебя мечом, делить с тобой хлеб и мёд, хранить твой род. Вот мой дар — меч моих предков. Пусть он охраняет наш дом. И ты храни его для нашего сына.

Конунг вложил в ладони невесты длинный клинок с рукоятью, увитой серебряными змеями. Прекрасная дева улыбнулась, легко и светло, принимая меч. Были среди гостей те, кто желал бы увидеть позор бывшей рабыни. Родовой меч конунга по весу равнялся весу изящного женского тела в богатых свадебных нарядах. Уронить меч во время церемонии — всё равно что разрушить брак собственными руками. Но тонкие сильные пальцы названной дочери вёльвы крепко держали клинок.

Перехватив удобней рукоять, невеста вскинула голову, заглянула в глаза конунгу. Жрец нахмурился: эта пара своевольничала, по мелочам нарушая таинство древнего ритуала. Но готи промолчал, принимая как должное мелкие отступления. Боги благословили правителя, одарив суженой, потому жрец терпеливо ждал, отмечая заминки и странности, чтобы позже старательно всё записать и подумать на досуге над знаками. Чужеземка, ставшая невестой славного конунга, вдруг оглянулась на вёльву, свою названную мать. Готи недовольно поджал губы, но не посмел прервать странный молчалливый диалог двух женщин. Старой вёльве никто не указ, даже сам правитель. Вот и сейчас старуха правила церемонией, нарушая традиции. Одно останавливало жреца: прорицательница никогда и ничего не делала просто так. Потому готи смирился и ждал вместе с конунгом и и гостями. Время словно застыло.

«Помни, дитя, — в голове названной дочери зазвучал скрипучий голос матери. — Свадьба с суженой у викингов — не просто празднество. Это ритуальная нить, что боги вплетают в полотно судеб двух родов.

Союз двух людей, предназначенных друг другу, — это выбор не только ваш с конунгом. Но узел, связывающий два клана, две дороги, две вечности. Боги отметили вас печатью любви. Но и спросят с вас строго при случае».

Невеста конунга вздрогнула всем телом, крепче сжала рукоять меча, кинула быстрый взгляд на жениха и снова уставилась на вёльву. За молчаливым разговором двух женщин наблюдали месте с готи все соратники и гости. Напряжение разливалось по залу, никто не понимал, что происходит.

«Во время ритуала жених и невеста подают друг другу на наконечнике клинка. Металл помнит кровь предков, и его прикосновение освящает клятвы. Жених вручит тебе фамильный меч — реликвию рода, которую ты передашь старшему сыну. Своим мечом ты подтвердишь свой выбор защитника и мужа.

Потом руки ваши свяжут печатью. Каждая лента — клятва, каждая петля — обет. Помни: эти узы не порвутся от ветра невзгод, если вплетены с чистым сердцем.

Огонь — свидетель чистоты союза, свет, что отделяет законное супружество от тайных связей, от недругов. Пламя прогонит тени, освятит ваш путь».

Едва невеста отвела взгляд от названной матери, как вспыхнули факелы на стенах, взметнулся огонь в центральном очаге. Многие посчитали это добрым знаком. И лишь жрец и старая вёльва тревожно переглянулись.

Невеста качнула головой, прогоняя наваждение, нежно улыбнулась и склонила голову, ровно как и жених всего лишь минуту назад.

— Мой конунг, я становлюсь твоей женой. Клянусь быть верной, растить детей, хранить очаг. Вот мой дар — пояс, сотканный моими руками. Пусть он стягивает твою силу, оберегает тебя от врагов.

Невеста шагнула вперёд и принялась повязывать возлюбленному широкий пояс из красной шерсти с узорами в виде волн и соколов приговаривая:

— Как пояс мой не разорвать, так и союз наш нерушим. Боги видят, люди слышат: мы — одно целое во веки вечные.

Невеста трижды обмотала широкий пояс вокруг могучего тела конунга. Готи нахмурился: чужестранка нарушила церемонию, вручив ремень вместо меча. Жрец раскрыл было рот, чтобы вмешаться, но встретился взглядом со старой вёльвой, что внимательно наблюдала за свадебным обрядом, и снова промолчал. Старуха целительница довольно улыбнулась одними глазами. И от этой улыбки у готи заледенел затылок, словно ладонь снежного великана коснулась его головы, угрожая раздавить.

— Мой конунг, — возлюбленная правителя протянула жениху меч, который ловко подала названная мать. — Передаю себя в твои руки, под твою защиту. Клянусь делить с тобой хлеб и мёд, хранить твой род и наших детей.

Жрец облегчённо выдохнул, кивнул, торопливо взял с жертвенного камня два кольца, покрытых рунами, и обернулся к жениху и невесте.

Гости замерли, в сердцах недоброжелателей снова вспыхнула надежда: не сможет эта хрупкая чужеземка поднять могучий меч воина, которые весит больше чем девушка. Но она легко вскинула оружие остриём вверх одновременно с женихом. Жрец поместил кольца на кончики родовых клинков и отступил в сторону.

Невеста конунга дотянулась до мужского перстня и взяла его в руки, опустила меч. Жених уверенно принял в свою ладонь изящное колечко, передал клинок в руки молочного брата.

Невеста, счастливо улыбаясь, надела перстень на палец жениха. Правитель забрал тонкие женские пальчики в свою ладонь. Серебряный обруч, покрытый рунами, сверкнул в неверном свете свечей и факелов, заскользил на законное место. Муж склонился над молодой женой. Невеста вскинула голову, посмотрела на жениха и вдруг закричала от ужас, отпрянула, роняя обрядовое кольцо.

Обручальное украшение покатилось по каменным ступеням. Правитель медленно повернул голову…

⦗1⦘ Херад — административная единица, характерная в средние века для южной Скандинавии.

⦗2⦘ Вёльва — провидица в скандинавской мифологии.

⦗3⦘ Готи — термин происходит от слова «благо» (др.-сканд.) и означает «слугу божьего», священника, жреца.

⦗4⦘ Тор, Фрейя, Фрейр — — боги скандинавской мифологии. Тор — бог грома, молнии и бурь, защитник людей и богов. Фрейя — богиня любви, красоты, плодородия, войны, богатства и магии. Фрейр — бог плодородия, урожая и богатства, брат Фрейи.

Глава 1

«Снова этот дурацкий сон, ― чертыхнулась я, проснувшись на рассвете в холодном липком поту. ― Давненько не снился. К чему бы это?» За тонкими занавесками зарождался новый день. А перед моими глазами всё ещё стояло лицо воина, скрытое серой шевелящейся массой.

Ещё в детстве я приметила: этот странный сон, в конце которого невеста кричит от ужаса, снится мне перед самыми важными событиями в моей жизни. В школе и в университете накануне экзаменов. Иногда перед трудными решениями или трагическими происшествиями. Перед гибелью родителей в автокатастрофе этот сон мне тоже снился. На работе ― перед ответственной операцией. Я ― пластический хирург, говорят, очень хороший, талантливый и очень молодой для такого успеха.

Отчего-то я была уверена: если незнакомая девушка не наденет кольцо, если я увижу, что скрывается за этим жутким туманом, непременно, всё будет хорошо. Но раз за разом кольцо скользило по пальцу, а туман становился плотнее.

Я потянулась, прогоняя скверные мысли. Улыбнулась первым солнечным лучам и бодро выскочила из кровати.

Сегодня особенный день, и отличная погода только подначивала моё нетерпение и радость от грядущего события. Отчего-то я была уверена: Вячеслав не просто так позвал меня на ужин в наше любимое место. В маленький ресторанчик на берегу реки, где мы познакомились совершенно дурацким способом.

Я хихикнула, забираясь под душ, припомнив нашу первую встречу. Вячеслав с другом сидели возле самой воды, когда я налетела на них с полным подносом, уставленным напитками и едой. Просто мне показалось, что друг моего жениха ― мой одноклассник, которого я не видела тысячу лет, с выпускного вечера. С Володей Медведевым у нас в одиннадцатом классе случился бурный роман, но потом что-то пошло не так, и за неделю до выпускного бала мы расстались. Если уж совсем честно: я застала Володю в объятьях своей лучшей подруги.

На выпускной я не пошла, сразу же уехала к бабушке. После поступления умчала в другой город, и в родных местах не появлялась уже много лет. С тех пор в моей жизни никаких близких подруг и никаких серьёзных отношений. Так, мимолётные романы, зато стремительная карьера. Учёба и работа ― вот два моих возлюбленных на все времена.

А тут вдруг такая неожиданная встреча.

Ну, вот я и решила убедиться. Не знаю, какой бес подбил меня на подобную глупость. Наверное, судьба повела, как говорит моя бабушка. Хозяйка ресторана ― моя давняя клиентка, можно сказать ― приятельница из числа тех, с кем я с удовольствием время от времени общаюсь за чашкой кофе или рюмкой сухого чая.

Вот так я и оказалась в роли официантки. Правда, я не планировала падать в объятья друга Вячеслава, запнувшись о зазор в досках пола.

― Судьба ― дама с юмором, ― улыбнулась я, укладывая волосы в замысловатую причёску.

До сих пор помню ошарашенный взгляд Артура, широко распахнутые голубые глаза, в которых плескалось удивление и что-то ещё. «Узнавание», ― в очередной раз настойчиво шепнул внутренний голос, но я решительно качнула головой, прогоняя глупую мысль. Артура я видела впервые в своей жизни. «Ударение на первый слог имени», ― всплыли в голове слова лучшего друга моего жениха, когда недоразумение уладилось, и мы познакомились.

Поначалу Артур мне даже приглянулся больше Вячеслава, но как-то так получилось, что наши попытки сходить на свидание раз за разом проваливались. А затем Артур и вовсе уехал в командировку по делам своей фирмы. Славик остался руководить компанией на правах друга и заместителя. И как-то так получилось, что я перестала вспоминать голубые глаза Медведя (как шутливо называли Артура его из-за могучей фигуры). Мою жизнь незаметно заполнил собой Вячеслав, почти всю без остатка.

― Дозаполнялся, ― хмыкнул я, разглядывая себя в зеркало. ― Ну, что, Майя, ты готова стать невестой? А потом и женой? ― строго спросила я тонкую невысокую девушку, рассматривающую меня из зеркала.

Клац, дзынь… Я вздрогнула и обернулась на резкий звук.

― Фух… всего лишь сквозняк, ― обрадованно вздохнула и отправилась в кладовку за совком и веником.

Внезапный порыв ветра шевельнул занавеску, ткань зацепила вазу из тонкого стекла, безделушка упала и разбилась.

― На счастье, - улыбнулась я, собирая осколки. - Вот чёрт! ― воскликнула и тут же сунула кровоточащий палец в рот. ― Ну, надо же было так умудриться! ― с огорчением разглядывая красное пятно на голубой ткани платья, пробормотала вслух.

В голове пронеслись мысли о том, что сон привиделся не зря, что-то все-таки случится. Но я решительно отмахнулась от дурных предчувствий, налепила пластырь на порезанный палец, сменила платье, поправила причёску, нацепила босоножки на высоком каблуке, подхватила сумочку, телефон и ключи, и отправилась на встречу со своим женихом.

Всю дорогу до ресторана я отчего-то нервничала. Мне казалось, дурацкий сон вознамерился испортить мне прекрасный день, то и дело проявляясь странными знаками в реальной жизни.

Сначала ругающаяся парочка у подъезда. Девчонка в порыве гнева стянула с пальца колечко и бросила в лицо парню, затем развернулась и побежала куда глаза глядят. Парнишка помчался за ней.

Машина добавила нервов, ни с того ни с сего закапризничала, едва завелась. Хотя недавно я отвозила автомобиль на плановый осмотр, механики заверили, что с моей малышкой всё в полном порядке.

Настроение моё поднималось по мере того, как я приближалась к любимому месту. По радио начались новости, я поменяла канал. Из динамиков раздался популярны когда-то шлягер. Знакомый голос певицы выводил позабытые строки:

«Долгие века

Ищем мы любовь по свету,

А за нами пыль да вороньё.

В небе облака, на кресте рука,

Впереди любовь и кровь.

В самый трудный час

Только вера греет нас

И спасает, вновь, любовь

Любовь и смерть, добро и зло…

Что свято, что грешно,

Познать нам суждено.

Любовь и смерть, добро и зло,

А выбрать нам дано — одно…» [1]

Отчего-то руки на руле свело судорогой, сердце зашлось в безумном танце, в глазах потемнело. Стараясь дышать глубоко, я съехала на обочину, выключила двигатель и буквально вывалилась из машины. В висках стучала кровь, из салона неслись слова песни:

«Над обрывом дней

Гоним мы своих коней

И летим к любви в крови.

Любовь и смерть, добро и зло…»

― Ну её к чёрту, эту любовь! ― Процедила я. ― Уважение, дружба, общие взгляды ― те ценности, которые меня устраивают! Страсть оставим юным девам!

Порыв ледяного ветра заставил меня поёжиться, перед мысленным взором возникло лицо Артура, голубые глаза мужчины смотрели с лёгким укором, словно он не соглашался с моей точкой зрения на семейную жизнь. В глубине глаз лучшего друга моего жениха по-прежнему скрывалась какая-то тайна. В какой-то момент мне показалось, что я вот-вот узнаю́ её, раскрою, но визгливый голос радиоведущего вернул меня в реальный мир. Отдышавшись, выпив воды, я вернулась за руль и помчала на судьбоносную встречу, на которую уже неприлично опаздывала.

Главная героиня Майя,

пластический хирург, говорят, очень хороший, талантливый и очень молодой для такого успеха.

***

Наши любимые читатели!

Добро пожаловать в новую историю о запретной, но такой сладкой, такой притягательной любви. Любви, которая тянется сквозь столетия не ослабевая, а только усиливаясь. Любви, которую древнее проклятие альвы обрекло на вечные скитания по эпохам в поисках друг друга.

Приглашаем вас вместе с героями пройти этот сложный путь, вместе с героями переживать и мечтать, искать, иногда отчаиваться, но всегда верить и идти к любви вопреки всему на свете!

Ваша поддержка лайками, наградами и комментариями делает нашего Муза счастливее. Когда Муз счастлив, то и писать легче. А еще сердечки и общение под книгой помогают истории попасть на главную страницу, чтобы роман увидели как можно больше читателей.

И ещё! Не ищите в нашей книги исторической достоверности. Её тут просто нет. Мы берём определённую эпоху для антуража и изгаляемся, как хотим, на то мы и авторы! Присоединяйтесь и наслаждайтесь историей.

Любите и берегите друг друга!

Всегда ваши авторы Инна Дворцова и Снежана Масалыкина

[1] "Любовь и смерть" - песня Вадима и Вики Цыгановых, в исполнении Вики Цыгановой, музыка Юрия Прялкина. Этой песней мы с соавтором вдохновились каждая в свей вселенной))

Глава 2

― Прости, не рассчитала время, ― виновато улыбнулась я, одаривая жениха лёгким поцелуем в щеку.

Хмурое лицо Вячеслава моментально разгладилось, вернулась улыбка, в чёрных глазах мелькнуло удовлетворение и тут же растворилось в непроницаемой темноте. Цвет Славиных глаз завораживал меня с самой первой встречи. Ну, хорошо, со второй. Мне всё время кажется, что за чёрной завесой скрывается что-то странное, до жути знакомое, но чужое, а иногда даже страшное. Нет, не тайна, как в глазах у Артура. Словно мой жених знает обо мне всё-всё-всё, с самого рождения, а то и с зачатия.

Я с трудом подавила смех, опустила голову, пряча улыбку. Странное всё-таки у меня сегодня настроение. Наверное, нервы, всё-таки не каждый день замуж зовут, да и соглашаюсь я на такой серьёзный шаг впервые в жизни.

― Ну что, куда идём? ― легкомысленно поинтересовалась я, беря Вячеслава под руку.

― Уже пришли, ― с едва уловимой ноткой недовольства объявил жених. Иногда своей серьёзностью, невозмутимостью и правильностью Вячеслав вызывал во мне желание подразнить. Хотелось растормошить его, разморозить, стереть с лица бесстрастное выражение. Даже в самые интимные моменты нашей жизни мой мужчина вёл себя с олимпийским спокойствием.

Мне захотелось выкинуть какой-нибудь фортель: запеть песню, крикнуть во весь голос что-нибудь дурацкое, глупое, смешное. Ну, или хотя бы ущипнуть Вячеслава за мягкое место, разрушить его невозмутимость, украсить живой эмоцией этот чересчур идеальный день.

«Да что с тобой такое, Майя? Ты хочешь всё испортить? ― отругала сама себя. ― Не хочу. Тогда к чему эти взбрыки? Вячеслав такой, какой есть, другим не станет. Ты сама его выбрала, именно за отсутствие ненужных эмоций, неожиданных сюрпризов. За спокойный характер. Он честный, порядочный, надёжный. С ним я как за каменной стеной. Да, немного предсказуемый, чуточку сухарь. Но в твоей жизни хватало непредсказуемых мужчин и ситуаций. Спасибо, больше не надо».

― Прошу, ― Вячеслав несколько театральным жестом откинул лёгкую занавесь, скрывавшую от гостей ресторана тех, кто наслаждался прекрасной едой и общением в отдельных беседках.

― Благодарю, ― церемонно откликнулась я, зашла внутрь и обомлела.

Всё-таки сюрприз Вячеславу удался, несмотря на то, что некоторые детали мы обсуждали вместе. Мои любимые цветы, шампанское в ведёрке со льдом, даже скатерть и салфетки того самого оттенка, который мне нравится. Никаких дурацких шариков и прочей мишуры. Всё строго и элегантно, вполне в стиле Славы, но мне нравится.

― Как красиво, ― искренне выдохнула я.

― Прошу, ― повторил мой жених, отодвигая стул.

Я уселась на своё место. Бесшумно возник официант и принялся расставлять блюда. В этом весь Слава: всё и всегда решает за нас двоих, но с учётом моих вкусов и пристрастий. За эти два года мужчина хорошо изучил мои привычки, мне не на что жаловаться. Но всё-таки всё-таки… Иногда так хочется нарушить привычный ход вещей и выбрать, к примеру, вместо креветок мясо, вместо кофе зелёный чай.

Я незаметно вздохнула, прогоняя очередные глупые мысли. Расправила на коленях салфетку, дождалась, когда официант закончит расставлять тарелки и блюда, и приступила к трапезе. С Вячеславом каждый приём пищи ― трапеза, по-другому не скажешь. Всё чинно, размеренно, как в лучших фильмах про аристократов и европейские королевские дома.

Улыбнувшись жениху, который внимательно за мной наблюдал, я с удовольствием принялась пробовать мои любимые блюда. Мы наслаждались едой, погодой, лёгким разговором. Всё шло замечательно, и вот, наконец, подали десерт.

Слава разлил шампанское, я несколько напряглась, понимая, что сейчас мужчина моей мечты произнесёт одни из самых главных слов в нашей с ним жизни. Сделала глоток, пряча глаза за кромкой бокала.

«Долгие века

Ищем мы любовь по свету,

А за нами пыль да вороньё.

В небе облака, на кресте рука,

Впереди любовь и кровь».

Я поперхнулась, уронила бокал, пролив на платье игристое, закашлялась. На глазах выступили слёзы.

Вячеслав быстро, но всё с тем же невозмутимым выражением на лице поднялся, шагнул ко мне, похлопал по спине, подал салфетку. Я с благодарностью приняла помощь, краем сознания отметив, что жених в бешенстве. Уголки губ побледнели, глаза метали молнии, официант, прибежавший на звон разбитого стекла, торопливо наводил порядок на полу и на столе.

― Что за дрянь вы включили? ― отчеканил Вячеслав, сверля глазами испуганного юношу. ― Я заказывал другое.

― Прошу прощения, это не вам… не для вас… там… в соседней беседке отмечают золотую свадьбу… ― извиняющимся тоном пояснил парнишка. ― Для вас всё, как обсуждали… Одну минуточку…

― Вы… ― голос моего жениха превратился в лёд, ещё немного, и всё здесь покроется инеем.

Я поёжилась, глубоко вздохнула и просипела:

― Слав… Вячеслав, прошу тебя, не надо, всё хорошо, ― мягко попросила, запрокинув голову, нежно улыбнулась, заглянула в суровые глаза, прикоснулась к мужской руке.

Мужчина ещё какое-то время посверлил несчастного официанта взглядом, затем улыбнулся мне, поцеловал мою ладонь и, не глядя на парня, отчеканил:

― Убирайтесь. Через пять минут всё должно быть по плану.

― Конечно, прошу прощения, ― юноша кивнул, подхватил поднос с осколками и тряпкой и исчез.

― Извини, ― не выпуская мою ладонь из своей руки, произнёс Вячеслав. ― Этот момент должен был стать идеальным. Ты заслуживаешь того, чтобы весь мир существовал для тебя и был таким, как хочешь ты. Клянусь, я всё сделаю для того, чтобы твоя жизнь со мной стала комфортной, удобной, беззаботной, где бы ты ни была. Где бы мы ни были, ― тут же исправился мужчина. ― Кем бы ни стали.

«А где же, чтобы я была счастливой? ― мелькнула язвительная мыслишка, но я тут же затолкала её поглубже. Разве я не счастлива? Счастлива и вполне довольна.

«Уверена? ― снова этот противный голосок. ― А разве нет? Спокойная, размеренная жизнь рядом с надёжным партнёром, мужчиной, который любит, ценит и уважает меня, мои желания, мои чаянья. Готов даже целый мир под меня прогнуть!»

Я улыбнулась со всей нежностью, на которую была способна, погладила Вячеслава по щеке и шепнула:

― Я знаю, спасибо.

Тёмные глаза ещё какое-то время пытливо изучали моё лицо, словно Слава хотел убедиться в правдивости моих слов. Или ожидал каких-то других слов. Затем мужчина улыбнулся, кивнул, поднялся и вернулся на своё место.

В ту же секунду за беседкой заиграла скрипка, запела пронзительно — печально. Вячеслав жестом фокусника достал из ниоткуда идеально белую коробочку с идеально подобранной золотой лентой по краям, подошёл ко мне, опустился на одно колено и протянул свой дар мне.

― Майя, я искал тебя много веков и всегда находил. Но ты ускользала…

― Веков? Ускользала? ― изумилась я, и тут же прикусила язык. Ну, хочется мужчине добавить немного романтики в предложение руки и сердца, зачем мешать. ― Извини, ― смущённо улыбнулась нахмурившемуся жениху.

Вячеслав с полминуты вглядывался в мои глаза, затем раздвинул губы в улыбке и продолжил.

― Пожалуйста, не перебивай, ― очень мягко попросил мужчина.

Я кивнула, сложила руки на коленях и приготовилась слушать дальше.

Вячеслав поднялся с колена и навис надо мной. Я заколебалась, но всё-таки решила тоже встать. Отчего-то на миг стало неприятно, словно мужчина напротив закрыл собой весь мир, отрезая от жизни и чего-то ещё, непонятного, неведомого, но очень необходимого мне.

Господи, какая же глупость лезет в голову в момент помолвки! Интересно, так у всех девушек? Или это особые выверты моего сознания?

Тряхнув волосами, я широко улыбнулась своему терпеливому и невозмутимому мужчине.

— Однажды цыганка в Испании предсказала мне судьбу, — продолжил Вячеслав. — Спустя сто… спустя годы и испытания вернётся ко мне та, которую я любил задолго до своего рождения. И буду любить во всех своих жизнях.

«Неожиданно, так нехарактерно для Славы верить в предсказания», — подумала про себя, но сердце неожиданно затрепетало: всё-таки мой жених — замечательный мужчина, умеющий любить и чувствовать, просто не умеет показывать свои чувства, не привык демонстрировать настоящие эмоции. Бизнесмен, что поделать.

— Я встретил тебя, Майя, снова. И больше никогда не отпущу. Ты моя женщина, предназначенная судьбой. Без тебя моя жизнь — череда бесконечных совещаний, рабочей рутины. С твоим появлением в моей жизни всё изменилось. И пусть ты… Я хочу, чтобы ты стала моей женой, отныне и навеки, на все времена. В любом перерождении, в любых жизнях. Скажи «да», стань моей женой, и я переверну этот мир, чтобы ты была счастлива. Я… люблю тебя.

От его странной, непривычно пылкой речи на мои глаза навернулись слёзы. Я растерянно улыбнулась, потрясённая до глубины души чувствами своего мужчины, и приняла из мужских рук красивую коробочку. Щёлкнул замочек, и обжигающе яркий в солнечном свете блеск крупного бриллианта заставил меня зажмуриться.

— Я… — проморгавшись, выдохнула и посмотрела на Вячеслава.

Чёрные глаза внимательно наблюдали за мной. Отчего-то спина похолодела, словно кто-то прошёлся по моей могиле, так всегда говорит моя бабушка. «Да что ж за день-то такой!» — мысленно чертыхнулась я, краем уха отметив, что из соседней беседки снова доносится старая песня про любовь и смерть, добро и зло.

«Что за наваждение!»

— Я… да, я выйду за тебя, Сл… Вячеслав… — кивнула я, принимая коробочку с кольцом, и неловко потянулась, чтобы обнять будущего мужа.

В этот момент в небесах громыхнул гром, небо резко затянуло тучами, раздались испуганным голоса гостей ресторана, резкий порыв ветра, словно чей-то страдающий выдох. Но уже через минуту погода снова наладилась, будто и не случилось внезапного холодного порыва и минутной темноты.

— За нас! — принимая бокал из рук жениха, улыбнулась я.

— За тебя. За нас. Навсегда, — не сводя с меня глаз, ответил Вячеслав.

Раздался хрустальный перезвон, звуки скрипичной музыки взметнулись вверх, к солнцу, а мне отчего-то стало холодно. Захотелось сбежать из этого почти идеального дня, прекрасной беседки, умного и красивого, практически совершенного жениха. Туда, где я могу быть собой.

Вячеслав, жених Майи

Глава 3

― Бабуль, привет!

Я вбежала в наш загородный дом, тихий уголок, пахнущий деревом, старыми книгами и бабушкиными травами, который был нашим семейным гнездом вот уже три поколения.

Прохлада, пахнущая древесиной, воском и моим любимым мясным рагу, смешалась со сладковатым ароматом старой сирени из сада.

Ноги сами несли меня по отполированному до блеска паркету. В глубине дома, на увитой диким виноградом террасе, я увидела бабулю. Она сидела в своём любимом плетёном кресле-качалке, а в тонких, изящных пальцах, как всегда, держала длинный мундштук из слоновой кости. Она давно не курила, но привычка держать его осталась. Ба считала, что это элегантно, и я была с ней согласна.

― У меня сногсшибательные новости, ― кричала я, пробираясь через весь дом, минуя гостиную с её массивным камином и столовую, где на столе ждала ваза со свежими пионами, к террасе. Мне бы обойти дом по аккуратным садовым дорожкам, но нетерпение заставляло меня нестись напрямик.

― Я здесь, Майя, не кричи на весь дом, ― спокойно, чуть хрипловато отозвалась бабушка с веранды. ― Что у тебя случилось?

Швырнув свою модную сумочку в свободное плетёное кресло. Затем с разбега, по-детски, почти прыжком, бросилась в кресло напротив бабушки. Мягкие подушки приняли меня с тихим вздохом, а мои глаза горели.

― Вячеслав, сделал мне предложение, ― торжественно, почти театрально провозгласила я, вытягивая руку с колечком. Крупный бриллиант вспыхнул на солнце, пуская сотни радужных зайчиков.

Бабуля посмотрела на кольцо, затем на меня, и уголки её губ скривились в характерной, едва заметной усмешке.

― Как пафосно, ― скривилась бабуля. ― И кольцо с неприличным бриллиантом. Сколько в нём? Двадцать четыре карата?

― Какая разница? С каких это пор ты стала такой занудой? ― Вырвалось у меня с обидой.

― С тех пор как моя внучка собирается сломать себе жизнь, ― она сделала неспешный глоток горького кофе из тонкой фарфоровой чашки с позолотой.

Я нахмурилась, чувствуя, как внутри нарастает раздражение.

― Не понимаю, почему у тебя такое предубеждение против моего жениха? — Я потянулась к графину с клюквенным морсом. Лёд в графине уже почти растаял, окрашивая воду в рубиновый цвет.

― Может, потому, что он слишком богат? ― Она посмотрела на меня осуждающе.

― Не знала, что богатство — это недостаток, ― я налила себе морса. Иногда упёртость бабули меня просто выводила из себя. Она жила по каким-то своим, неписаным законам.

― Большое богатство не наживается честным трудом, Майя, ― бабуля даже постучала мундштуком по столу, ― А настоящая любовь не измеряется деньгами.

Я поморщилась, и это было не от кислого клюквенного морса, хотя его резкий вкус казался сейчас особенно острым. Бабушкины ветхозаветные морализаторства в этот момент меня просто «убивали». В двадцать первом веке… такие взгляды!

― Или потому что он просит называть себя по полному имени Вячеслав? ― Продолжала она, словно не замечая, что мне не нравится разговор. ― Какой нормальный человек называет себя полным именем?

Складывалось впечатление, что она долго собирала претензии, чтобы вывалить их в самый неподходящий момент. Ещё бы на свадьбе их сказала.

― Я, например, ― смотрела я на неё невинным взглядом. ― Или ты?

Меня звали Майя, а бабушку Агата. Никто и никогда не называл нас как-то иначе. Меня, правда, иногда родственники звали пчёлкой, но это из другой оперы.

― Это другое, Майя, ― припечатала бабуля ладонью по столу, отчего чашка с кофе подпрыгнула, и он немного пролился на блюдце. ― Ты прекрасно знаешь, о чём я.

― Не знаю, ― разозлилась я, гнев закипел в груди, ― и знать не хочу. Почему вместо того, чтобы порадоваться за меня, ты предъявляешь какие-то нелепые претензии? Не ожидала я такого, тем более от тебя.

Не сдержавшись, я указательным пальцем постучала по воздуху на уровне её глаз, пытаясь придать своим словам вес. Ни один мускул не дрогнул на её лице, покрытым сеточкой морщин, которые казались сейчас не признаком мудрости, а следами упрямства. Она сидела прямо, с безупречной осанкой и смотрела так, как будто пыталась влезть мне в душу. Прочитать там то, чего я сама не хочу видеть. Мне стало не по себе, и я отвернулась, уставившись на заросшую лохматую сирень за перилами террасы.

Бабушка молча встала, и стул её тихо скрипнул. Она вышла в сад, не сказав больше ни слова. Её платье из светлого льна скользнуло в проёме двери и пропало в зелени. Если она надеется, что я побегу за ней, то ошибается. Я продолжала упрямо пить морс, не чувствуя вкуса любимого с детства напитка. Какой стакан? Третий, наверно. В горле стоял ком от обиды и непонятной, щемящей тревоги.

Ну, почему она так упрямо против моего брака с Вячеславом? Всё-таки, сдавшись, я пошла вслед за бабулей, по истёртым каменным ступенькам, мимо запущенной, но от этого ещё более душистой клумбы с флоксами и пионами. Я нашла её сидящей на нашей старой, потемневшей от дождей деревянной скамейке возле реки. Она смотрела на воду, ветерок играл её волосами.

― Объясни мне своё недовольство, пожалуйста, но только аргументировано, ― присев рядом попросила я, накрыв её ладонь своей.

Я любила бабушку, она фактически меня вырастила, когда родители добывали нам хлеб насущный. Они много работали в городе, а я всю сознательную и бессознательную жизнь прожила на этой даче с бабушкой и дедушкой. Дед умер пять лет назад, и с тех пор в доме стало тише и пустыннее, а бабушка до сих пор по нему тоскует, и иногда мне казалось, я вижу её взгляд, устремлённый в пустоту, где должен был сидеть он.

― Я же уже не девочка, почти тридцатник скоро, и Вячеслав для меня отличная партия.

― Ты себя слышишь? «Тридцатник скоро», «отличная партия», ― разозлилась бабушка, и её голос впервые дрогнул, но не от слабости, а от нахлынувшего чувства, ―, а где «я люблю его»?

― Мы же не дети, чтобы строить семью только на любви, ― отмахнулась я от этого, как мне казалось, наивного довода. ― Важнее, что у нас похожие взгляды на жизнь и смотрим мы в одном направлении.

― Я переживаю за тебя, Майя, ― бабушка повернулась ко мне, в её глазах плескалась забота. ― Брак без любви обречён.

― Не драматизируй, — снова я попыталась отшутиться, но в голосе не было прежней уверенности.

― Пойдём, ― она с некоторым усилием поднялась со скамейки, взяла меня за руку и повела обратно в дом. ― Пришла пора рассказать тебе о старинной традиции нашей семьи.

― Это что-то новенькое, ― не обрадовалась я, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. ― Ты специально придумала что-то, чтобы разлучить меня с Владиславом. Вот скажи, что плохого, если я буду жить в роскоши, не считая каждую копейку?

― Ничего плохого, ― бабушка привела в свою прохладную, полутёмную спальню.

Здесь пахло лавандой из саше и старым деревом. Она усадила меня на краешек широкой кровати с резным деревянным изголовьем, а сама опустилась на колени перед низким ящиком старинного комода из тёмного дуба. Комод был тяжёлый, массивный, с потёртыми от времени бронзовыми ручками. Она открыла нижний ящик, который жалобно скрипел, и достала оттуда небольшую шкатулку, обитую потёртым бархатом цвета спелой сливы.

― Об этом тебе должна была рассказать мать, но раз она оставила эту миссию мне…

Бабушка глубоко вздохнула, будто собираясь с силами, и, открыв шкатулку, достала оттуда маленькое, невзрачное на первый взгляд серебряное колечко искусной ажурной, почти воздушной ковки. Оно выглядело очень старым и удивительно изящным.

Протянув кольцо, она поднялась и села рядом со мной. Пружины кровати под ней тихо вздохнули.

― Из поколения в поколение женщины нашей семьи проверяют правильность выбора этим кольцом. Надеть его.

― Сначала скажи, что меня ждёт? ― Заподозрив подвох, я сжала кулак, не желая принимать роковой предмет.

― Не знаю, что ждёт тебя, но это кольцо показывает на суженого, который уготован тебе самой судьбой. Настоящего.

― Ба, ты же учёный, — я рассмеялась, пытаясь развеять напряжение. Смех получился нервным, — какой суженый, какое кольцо?

― «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам», ― процитировала она Шекспира, глядя куда-то поверх моей головы. ― Я так нашла твоего деда. Сначала тоже хотела выйти замуж по расчёту.

― Может, твой расчёт был неправильный, ― снова нервно рассмеялась я.

― Если ты так уверена в правильности своего выбора. Надень кольцо и проверь. ― Бабушка положила холодное серебряное колечко мне на раскрытую ладонь. ― Самые смелые женщины нашей семьи надевали это кольцо перед свадьбой и кольцо показывало суженого. Того, кого с ней соединила сама Судьба. Только ты сама должна была узнать своего суженного.

Я смотрела на кольцо, на его причудливый узор, похожий на сплетение корней или древних рун. Сердце колотилось где-то в горле. Любопытство, смешанное с вызовом и глупым суеверным страхом, пересилило.

«Я докажу ей», — подумала я. — «Докажу, что моя любовь правильная. Что Вячеслав и есть моя судьба».

Не заметила, как кольцо, холодное и живое, словно само собой, скользнуло на мой палец. И мир…

…провалился в беззвучную, тёмную, ледяную бездну.

То самое родовое колечко, с которого все началось для Майи

Глава 4

Я очнулась от противного, навязчивого покачивания. Каждое движение отдавалось в желудке приступами тошноты, а подо мной, для полного ощущения погружения в ад, плюхала ледяная вода. Голова билась обо что-то твёрдое с монотонным, глухим стуком. Не то чтобы смертельно, но достаточно неприятно, чтобы вырваться из липкого забытья и инстинктивно попытаться выяснить, что, чёрт возьми, со мной происходит.Заставила себя открыть глаза, и мир сузился до полоски мокрого, гниющего дерева. Я лежала на боку, щекой прижавшись к чему-то липкому, холодному и отвратительно скользкому.

Под ладонью, вжатой в пол от ужаса, грубые, неструганые доски. Между ними зияли щели, и сквозь них с каждым креном, сочилась, а то и подсачивалась ледяная, солёная вода, тут же смешиваясь с общей грязью. Каждый новый толчок волны заставлял скрипеть и стонать всю эту деревянную громадину, а моё тело бессильно скользило по мокрому настилу, цепляясь за него локтями и коленями.

Паника, острая и слепая, сжала горло. Я судорожно, всей ладонью, зажала себе рот, заглушая первый, стихийный крик. «Беду бы не накликать», — мелькнула первая мысль. Где бы я ни была, крик здесь явно был худшим из советчиков.

Как я оказалась здесь?

Голова раскалывалась на тысячу острых осколков, каждый удар сердца отдавался в висках оглушительным молотом. Во рту стоял отвратительный, металлический привкус железа, смешанный с едкой солью. Я попыталась сесть, нащупывая опору, — и тут же макушкой ударилась о что-то твёрдое и деревянное, нависшее прямо над моей головой.

Похоже на трюм корабля. Очень темно, тесно и сыро. Прогорклая духота обволакивала со всех сторон. Тусклый, почти призрачный свет пробивался лишь сквозь крохотные люки в потолке, закрытые решётками, и предательские щели между досками, казавшиеся бледными шрамами. Тошнотворный, неистребимый запах гниющей рыбы смешался с едким ароматом смолы и выделанной кожи. А ко всему этому «великолепию» добавлялась удушающая вонь мочи и застарелой рвоты. Рассмотреть что-либо в этом полумраке было невозможно. Глаза слезились, отказываясь фокусироваться. Я попыталась сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться, и тут же закашлялась сухим, надрывным кашлем, от которого саднило в горле и сводило грудную клетку.

Рядом, в этой же липкой темноте, кто-то зашевелился. Послышался тихий, болезненный стон.

— Эй ты кто? — Тихонько, почти шёпотом спросила я и ужаснулась. Мой голос не был моим. Неузнаваемо хриплый, сорванный, лишённый всех привычных интонаций. И язык… слова складывались сами, но звучали чуждо, архаично и грубо.

Вместо ответа мне был лишь сильный, захлёбывающийся кашель, как будто тот, кто кашлял, вот-вот выплюнет лёгкие. В темноте я даже не могла разобрать, кто рядом мужчина или женщина. «Неудивительно в такой сырости заработать туберкулёз», — мелькнула у меня беспомощная, отстранённая мысль. И сразу же за ней — животный, первобытный страх. Я инстинктивно рванулась прочь, отползая в сторону, насколько позволяла цепь. Помочь я ничем не могла, а заразиться запросто.

Цепь?

Пальцы наткнулись на холодное, тонкое, но невероятно крепкое звено, туго обхватившее лодыжку. Следом за ним — следующее, и следующее. Цепь уходила в темноту и была намертво прикована к массивному деревянному брусу, вмурованному в корпус корабля. Ощущение было настолько чудовищным, настолько невозможным, что разум на миг отказался его принимать.

«Ущипните меня, я сплю. Правда же, сплю?» Я ущипнула себя за руку до боли. Дотронулась до цепи снова. Это была не шутка. Это была правда! Чёрт возьми, это всё было чертовски реально!

Накатившее отчаяние было почти физическим. Слёзы хлынули сами, тихие, горькие, бессильные. Я плакала, стараясь не издавать ни звука, лишь давясь солёными каплями, стекавшими в уголки рта, смешиваясь с привкусом отчаяния.

За что? Что я такого сделала? Я сейчас должна была мерить свадебное платье! Обсуждать меню! Слушать последние наставления бабушки! А не лежать в трюме работоргового судна, прикованная цепью, как бешеная собака!

Свадьба! Я должна была выйти замуж! Это просто розыгрыш. Дурацкий, но розыгрыш. Где-то стоят скрытые камеры, и потом я буду смеяться, глядя на свой испуг. Где-то здесь спрятаны камеры, всё это постановка, исторический квест такой, извращённый!

Господи, натурально-то как!

Мысль эта, хоть и безумная, влила в жилы толику тепла, толику безумной надежды. Я почти физически ощутила, как сжавшееся сердце немного отпустило. Да, надо играть. Надо выяснить правила. Свет, пробивавшийся сквозь щели, действительно становился чуть ярче, серее. Наступало утро.

Я с трудом разглядела себя. То, что я увидела, добило остатки розовых иллюзий. На мне была не лёгкая, струящаяся юбка из тончайшей шерсти, а грубая, колючая рубаха из неотбеленного холста, тёмная от грязи и пота, пахнущая плесенью и страхом. Она болталась на мне, доходила до колен. Нижнего белья не было.

На ногах — ничего, только холодная цепь. Волосы, когда-то ухоженные и блестящие, растрепались, спутались и прилипли к лицу грязными, жёсткими прядями.

«Слишком натуральный розыгрыш», — прошептала я, с отвращением отлепляя от лица грязные пряди когда-то красивых волос. Я попыталась собрать их вместе, заплести в косу, но они были слишком длинными, слишком густыми. Таких длинных волос у меня никогда не было, и это точно был не парик. Холодный, липкий страх начал просачиваться сквозь тонкую броню моей надежды.

Рядом опять зашевелились. Я аж вздрогнула, осознав, что всё это время буквально лежала на ком-то. Я повернулась, вглядываясь в полумрак. Рядом, прижавшись к борту, сидела девушка.

Совсем молодая. Её светлые, когда-то, наверное, красивые косы, теперь были грязным снопом соломы. На ней длинная, такая же грязная рубаха, но с остатками вышивки по подолу и рукавам, печальными призраками былого уюта. Она подняла голову. И я увидела усталые глаза и глубокую, всепоглощающую покорность в них.

— Ты кто? — Второй раз я задала один и тот же вопрос.

— Трэлл, — ответила она тихо. — Нас поймали во время похода на Русь.

Так вот почему я понимаю её речь. Она русская, хоть и говорит как-то странно.

— Трэлл? — Я никак не могла вспомнить значения этого слова.

— Рабыня, — в её голосе сквозило удивление, но отвечала она с почтением. — Прости, княжна, но ты теперь тоже трэлл.

Княжна. Рабыня. Трэлл. Слова кружились в моей голове, как сухие листья, бессмысленные и пустые. «Кажется, кто-то пересмотрел исторических фильмов», — продолжала я цепляться за свою, тающую на глазах, теорию. Я уже серьёзно раздумывала, что после такого розыгрыша нам не сто́ит быть вместе.

— Я ничего не помню, — призналась я ей. Потеря памяти лучший и самый действенный способ всё узнать и не привлекая к себе излишнего внимания.

— Бедная княжна, — с состраданием произнесла девушка. Она с опаской погладила меня по руке. — Может, и к лучшему, что ты ничего не помнишь. Легче смириться будет.

В её словах была своя, страшная логика. Но если бы она знала, откуда я на самом деле… Смириться с участью рабыни для меня было в миллион раз сложнее, чем любой княжне.

— Как мы попали сюда?

— Вышли на рассвете с тобой собирать травы для мазей и забрели на стоянку варягов, — монотонно говорила девушка. — Нас и поймали.

История звучала нелепо. Дочь князя, идущая на опасный сбор трав с одной служанкой? Случайно натыкающаяся на лагерь врагов, которые без труда берут её в плен. Всё это казалось фальшивым, нелепым, но при этом давило всей тяжестью абсолютной реальности.

Я закрыла глаза, пытаясь заглушить накатывающую волну паники. Нужно было думать. Должна же остаться память этой княжны! Надо достучаться до неё, найти знание, навыки, что угодно! Иначе…

Иначе мне придётся туго. А то, что это не розыгрыш до меня только сейчас стало доходить.

— Что теперь с нами будет? — Тихо спросила я пустоту, но за неё мне ответила моя «коллега» по рабству:

— Продадут на торгах. Правда, я не знаю, куда они идут.

— А есть разница?

— Наверно есть, — она пожала плечами.

— Как тебя зовут-то, — спросила я её, — прости, но запамятовала имя.

— Видно это после того, как нас бросили в сюда и ты ударилась головой и затихла. Я уж подумала, что всё отошла к праотцам.

— Не дождётесь, — прошептала я.

— Звать меня Веселина, — улыбнулась она щербатым ртом. Говорящее имя, раз даже прикованная цепью смеётся.

Я машинально пощупала голову, обнаружив внушительную шишку.

— Ой, что это? — схватила меня за руку Веселина и её глаза расширились от удивления. — У тебя не было этого колечка.

На моём пальце поблёскивало серебряное тонкой ковки колечко. То самое…

То самое прокля́тое бабушкино кольцо, которое должно было проверить любовь! Оно было холодным, словно льдинка, и от него исходила тонкая, едва уловимая вибрация.

Если я перенеслась сюда с помощью кольца, то и обратно попаду с его помощью. Я снова посмотрела на руку с кольцом, сняла его дрожащим пальцами, чтобы заново надеть на другую руку. Мне показалось логичным, что если я попала, сюда надев кольцо на правую руку, то чтобы вернуться, надо надеть его на левую. Надежда была настолько сильна, что перехватило дыхание.

Я замерла с холодным металлом в кулаке, зажмурилась, мысленно умоляя все силы вселенной, и надела кольцо на палец левой руки.

Ничего не произошло. Только скрип корабля да стоны пленников.

Я открыла глаза, чтобы проверить, и увидела, как серебро на моём пальце тает. Не плавится, а именно растворяется, становится прозрачным, как дым, и исчезает без следа. Оставляя после себя лишь ледяное ощущение на коже.

Пути назад не было. Последний мост рухнул, даже не успев затрещать. Я осталась одна. В зловонии. В цепях. Навсегда.

Глава 5

Мои нервы сдали, и я горько зарыдала не тихими, женскими слезами, а надрывным, беззвучным плачем, который выворачивал душу наизнанку. Каждый вздох обжигал горло, словно я глотала битое стекло.

Я ненавидела этот чёртов корабль, каждую скрипучую доску, пропитанную солёной гнилью, каждый ржавый гвоздь в его гнилом брюхе, впивающийся в мою судьбу.

Ненавидела Веселину с её мокрыми от слёз глазами и дрожащими руками, которые сейчас судорожно пытались меня обнять, прижать к плечу и успокоить. А я не хотела успокаиваться. Мне нужно выплеснуть отчаянную тоску и горе, иначе мой разум не выдержит.

«Отстань! Не трогай меня!» — хотелось выкрикнуть, но вместо звука вырвался лишь сдавленный хрип. И больше всего я ненавидела прокля́тое, будь оно неладно, кольцо, которое закинуло меня в эту чёртову дыру, в этот кошмар из страха, пота и чужой боли.

К горькой, едкой ненависти прилипла, как морская тина к днищу, удушающая, вязкая жалость к себе. Я была так жалка, так ничтожна и беспомощна. Вода ледяными, липкими лужами хлюпала подо мной, пропитывая грубую ткань одежды до нитки, высасывая последнее тепло.

Холод был не снаружи, он был внутри. Он сковал каждый сустав ломотой, проник в кости, в мозг, в самое сердце, выжег оттуда всё живое, оставив лишь звенящую от ужаса пустоту и лёд, толстый, непробиваемый. Я дрожала, как в смертельной лихорадке, мелкой, неконтролируемой дрожью, от которой лязгали зубы, а пальцы не слушались, коченея и скрючиваясь.

Чёртово корыто наконец-то со скрежетом и стоном причалило к берегу. Я поняла это по тому, как забегали на палубе тени и, но по новому гулу, ворвавшемуся в нашу скорбную тишину: резкий, бесшабашный смех, отрывистые, как удары топора, команды, далёкий, насмешливый крик чаек. Мир снова обрёл твердь, но это была твердь чужой, враждебной земли, пахнущей не родной землёй, а чужими порядками.

Люк над нашими головами с грохотом, от которого вздрогнули все, откинулся. В наше тёмное зловонное убежище ворвался клин ослепительного, жестокого дневного света и струя холодного, свежего воздуха. Он пах не свободой, он дразнил ею. Запахом солёной рыбы, едкого дёгтя, влажного дерева и того ветра, что гуляет где хочет, недосягаемый для тех, кто в цепях.

В проёме, заслонив этот обманчивый свет, возникло лицо. Бородатое, обветренное, как старый морской камень, с жёсткими, глубокими складками у безжалостного рта. В его глазах не было ничего человеческого ни любопытства, ни злобы, лишь расчётливый, скучающий интерес к живому товару.

― Выходите, по одному, ― прокричал он скрипучим голосом, похожим на скрежет несмазанных петель.

От страха и холода я его плохо понимала, но тело действовало само, подчиняясь стадному инстинкту. Все, кто ещё мог двигаться, покорно потянулись к свету, к тому люку, что был теперь и выходом, и вратами в новую реальность. Я, спотыкаясь, встала в очередь, чувствуя, как ноги подкашиваются. По грубой верёвочной лестнице голодные, истощённые люди, шатаясь, поднимались на свет божий, в новый день, который не сулил ничего хорошего. Судьба наша была незавидна, я это ощущала каждой клеточкой тела.

Бородач стоял наверху, его тяжёлый, оценивающий взгляд скользил по каждому пленнику. Он заглядывал в зубы, ощупывал мускулы, как у скотины, и сразу распределял по группам, по одному ему ве́домым, жестоким признакам.

Его равнодушный взгляд задерживался на женщинах чуть дольше, оценивая не силу, а иные достоинства. Я, мокрая, дрожащая, с размазанными по лицу слезами и грязью, едва держалась на ногах, цепляясь за Веселину, как утопающий за соломинку. Но когда его глаза, равнодушные и хищные, скользнули по моей грязной, жалкой фигурке, внутри всё похолодело, сжалось в тугой болезненный узел.

― Эта, ― он ткнул в мою сторону рукояткой плети. Мой взгляд упёрся в грязные пальцы с обломанными ногтями, держащие орудие власти на корабле, ― пойдёт Хейдвальду. Княжна по рождению должна принадлежать раненому в походе брату конунга. Так будет справедливо.

Он произнёс это с такой уверенностью, с таким спокойным осознанием правильности своего решения, что у меня на миг перехватило дыхание. Воины, стоявшие рядом, закивали, бормоча что-то одобрительное. Мол, верно, логично, очерёдность надо соблюдать.

Вот только я была не согласна.

Справедливо? И это они называют справедливостью? Подарить живого человека, как кубок или шкуру, в утешение за рану? Кровь ударила в виски, застучала в ушах, смывая последние остатки страха и покорности.

Я была готова драить нужники, но не на унизительную роль постельной грелки варвара. В мозгу что-то щёлкнуло, взорвавшись белым яростным светом. Я затряслась от унижения. Жалость, страх, холод сгорели дотла, выжженные чистым, неистовым пламенем ярости. Не бывать этому! Пусть лучше сразу прикончат.

— Никто не смеет меня дарить! — хриплый, надрывный вопль, полный животной ярости, вырвался из моей груди, заглушая шум на палубе и крики чаек. — Я не продажная девка! Слышишь, тварь! Ублюдок! Пёс смердящий!

Я рванулась вперёд, словно фурия, с безумной силой, которой не ожидала от своего измученного тела. Не видела ничего, кроме его бородатой физиономии. Я хотела вцепиться в его глотку, расцарапать ногтями мерзкую физиономию.

Расстояние между нами сократилось за миг. Жаль только, что до него я не добралась. Здоровенный помощник перехватил меня на лету, схватив за волосы и грубо дёрнув назад. Острая пронзительная боль обожгла кожу головы. Но я не сдалась. Извиваясь, вцепилась ему в руку зубами так, что почувствовала вкус крови во рту. Сжимала челюсти до тех пор, пока мужик не заорал от боли и не выпустил меня.

— Госпожа! Остановись! — крик Веселины казался далёким, будто звучал из-под толщи воды.

Удар! И я, шатаясь, отлетела на скользкие доски палубы, чувствуя, как горячая кровь заливает подбородок.

Мир поплыл, в глазах потемнело. Ещё один удар в живот выгнал из лёгких весь воздух. Я скрючилась в жалкий комок, прикрывая голову руками.

— Госпожа! — закричала Веселина, пытаясь пробиться ко мне, её голос был полон ужаса и боли, но служанку княжны тут же отшвырнули назад.

Меня рывком подняли, грубо выворачивая руки за спину. Сыромятный ремень, туго затянутый на запястьях, впился в кожу, почти до кости. Ещё один ремень обхватил локти, стянув их так, что плечи жалобно хрустнули. Боль была острой, отрезвляющей, возвращающей в реальность.

Больше я не рыдала. Слёзы иссякли, высохли, оставив на лице лишь солёные дорожки. Во рту стоял вкус чужой крови, горечь бессилия и холодная злоба. Дыхание короткое, прерывистое, как у загнанного зверя выравнивалось. Я выплюнула на палубу розоватую слюну и подняла голову.

Веселину, сотрясающуюся от рыданий, потащили в другую сторону, к группе женщин, которых уже грузили на телеги.

— Весе.! — хрипло вырвалось из моей груди. Глаза девчонки, полные слёз, встретились с моими. Она только горько улыбнулась, покачала головой.

Меня, извивающуюся и брыкающуюся, потащили к трапу и спустили. Ноги, привыкшие к качке, наткнувшись на неподвижную твердь, предательски подкосились. Я не просто упала. Я рухнула. Плюхнулась в липкую, холодную, вонючую жижу причала, в смесь грязи, рыбьей чешуи и нечистот. Удар о землю был не столько болезненным, сколько унизительным до глубины души. Я лежала, чувствуя, как ледяная грязь затекает под рубаху, как её смрад заполняет нос и рот. Унижение обожгло сильнее удара.

Я больше не вырывалась. Всё вдруг ушло — и ярость, и крики, и последние силы. Осталась только ледяная, тяжёлая пустота. Я медленно подняла голову и попыталась осмотреться. Смотрела на грубые, мокрые, покрытые зелёной слизью камни под своими руками. На эту чужую землю, которая теперь стала моей тюрьмой, моей могилой, моей новой, ужасающей реальностью. Вода с моего лица капала вниз, смешиваясь с грязью, и было уже не понять — то ли это слёзы, то ли просто морская соль.

— Пять ударов плетью! — рявкнул бородач, сверкнув глазами. — Да глядите, кожи не портьте! Этой неженке и в полсилы хватит, чтоб разум в голову вернулся!

Меня поволокли по шумному порту, мимо бочек с рыбой, кричащих торговцев и равнодушных, не обращающих на меня внимания воинов. Я больше не вырывалась. Я просто смотрела на грубые, мокрые камни под ногами, на свою порванную одежду, на капли крови на своих руках.

Ненависть не ушла. Она стала глубже, холоднее. Она закипела внутри с новой силой, густая и чёрная, как дёготь.

— Они за всё заплатят, — пообещала я сама себе. Пока же за свою строптивость платила лишь я.

Глава 6

Меня никогда не били. Любимая, балованная дочка. А тут…

Я не знала, чего ждать, и если слёзы и выступали, то только от унижения. Два мужика тащили под руки по дороге. Ноги волочились по земле. Не собиралась я помогать палачам. Обмякнув у них на руках, я, как могла, замедляла передвижение. Но сколь веревочке не виться, всё равно совьётся…

Плеть…

В глазах потемнело, когда я увидела в руках ещё одного мужика толстую плётку, сплетённую из нескольких кожаных лент. Мне стало плохо. Голова закружилась, воздуха вдруг перестало хватать.

Мама! Мамочка! Спаси меня!

В полуобморочном состоянии меня привязали к столбу.

― Спеклась, ― презрительно молвил один из тех, кто тащил меня сюда.

― А что ты хотел, Свен, ― откликнулся другой. ― Княжна! Её-то, поди, и не били никогда. Кожа белая да нежная.

― Зачем портить такую красоту? Без рубцов всё равно не обойдётся, ― сказал тот, кого звали Свеном. ― Мог бы на хлеб да воду посадить, всё больше толку-то было.

― Не нам судить, попридержи язык, а то сами рядом станем.

Они отошли, а палач замахнулся. Плеть весело рассекла воздух, чтобы проделать то же самое с моей спиной. Жуткая, сводящая с ума боль взорвала разум. Я бы закричала, да только захлебнулась криком. Из горла вместо вопля вырвался животный стон, превратившийся в хрип.

Толпа вокруг одобрительно загудела.

― Ты гляди, княжна, а не орёт, ― провозгласил Свен, как будто я совершила подвиг.

Знал бы он, что я захожусь в крике, вот только проклятые связки отказались повиноваться.

Зажмурившись, я приготовилась к следующему удару. Горло свело судорогой, крик застрял, раздирая гортань. Третий раз оказался ещё сильнее, палач забыл приказ и охаживал меня от всей души, желая, чтобы я заорала в угоду толпе. Люди вокруг разделились. Одни выкрикивали слова поддержки в мой адрес, другие подзадоривали палача.

Я висела на верёвках, воспринимая происходящее словно со стороны. В ушах стоял звон, горло саднило, спину жгло адским огнём, перед глазами чёрная пелена. Я призывала спасительное беспамятство, но вопреки лютой боли никак не могла отключиться.

Ещё один удар и сразу же другой, тягучий, с долгой оттяжкой, словно палач решил под конец погладить мою изувеченную спину. Я вздрогнула всем телом, задохнувшись от новой волны боли, и наконец-то провалилась в благословенную темноту и беспамятство под ругань Свена:

― Пять ударов и не портить кожу! Ты ударил шесть! Раскроил спину, мерзавец.

Меня снова качало на волнах. Надо мной плыли то ли тени, то ли облака. Я наблюдала словно со стороны за собственным телом, обмякшим на верёвках возле позорного столба.

Время от времени ненадолго выныривала из спасительной темноты, хлебала густую, терзающую спину боль, и снова проваливалась в бездну. В ушах раздавался мерзкий свист плети, вопли толпы, горло саднило от крика, что так и не вырвался из меня.

― Осторожней! ― голос раздался откуда-то сверху, словно сквозь толстый слой ваты.

Я захрипела, когда кто-то развязал верёвки на моих запястьях. Забилась в чьих-то руках, но мне не позволили вырваться. Впрочем, я и бы и не смогла. После такой экзекуции единственное, на что я была способна ― только умереть. Смерть казалась мне самым лёгким способом выжить, возможностью вернуться обратно в свой родной и понятный мир. ну а что, все попаданцы через собственную гибель попадают в мир меча и магии, так в книжках пишут. Может и мне повезет вырваться из этого безумия.

― Несите её в большой дом, да осторожней! Это подарок брату конунга!

Я узнала голос Асвы, того самого бородача, который приказал меня высечь на потеху публики.

Подарок… я стала бесправным подарком. Рабыней. Игрушкой.

― Если княжна помрёт, я с тебя лично шкуру спущу! ― рявкнул кому-то мой похититель.

Я не испытала радости от того, что моего палача жестоко накажут. Мне было всё равно. Боль накатывала волнами, то уносила в прошлое, в мою прекрасную замечательно распланированную жизнь. Вот зачем я повелась на бабулины глупости и примерила кольцо? Зачем? Права была мама, что не рассказывала мне про дурацкую семейную традицию. Вышла замуж за моего папу и жила себе спокойно.

Почему меня всегда тянет заглянуть за грань? Познать неизведанное? Снять завесу с дальнего уголка памяти. И этот сон… Что, если сон, который преследует меня всю жизнь, это предсказание? Или моё прошлое?

― Сюда… осторожней, увальни! На живот клади! Куда на спину! Ты не видишь, что у неё нет спины, кровавое месиво? У-у-у-! Бестолочи! Голову ей поверни, задохнется Ты! Сюда ступай! Будешь заботиться о княжне! Спину промой… Что там ещё надобно, спроси у ключницы. Да чистой водой, дура! И тряпку чистую найди! Чтоб к утру в себя пришла! Смотри в оба! Если помрёт ― с тебя спрошу!

― Но, господин! Я не лекарка! Посудомойка я! Мне не ведомо, как госпожу лечить! ― отчаянно захныкал женский голос.

― Сказано ― спину обмой, в порядок приведи. Дальше не твоя забота. Лекарку пришлю. Смотри в оба, ―повторил знакомый мужской голос. ― Помрёт ― лично к столбу привяжу и выпорю!

Меня уложили на что-то твёрдое, на мгновение я пришла в себя. Выхватила из темноты беспамятства мужской силуэт, попыталась улыбнуться и просипела:

― Бо-ольно… Вяч… слав…

Горло саднило, видимо, я умудрилась заболеть ангиной, а теперь Слава, мой верный и преданный Вячеслав, заботится обо мне.

― Что ты сказала, девочка?

Очередная волна боли отступила, и я вполне осознанно посмотрела на мужчину, что склонился надо мной. И тут же дёрнулась, попыталась откатиться подальше от бородатого мужика. Тяжелая волосатая рука удержала меня за плечо, не позволяя перевернуться на спину. Я слабо задергалась, слёзы сами собой потекли из моих глаз. Голос совсем пропал, изо рта вырывалось только надрывное сипение. Память услужливо подсказала ― нет никакого Вячеслава. Есть Асва и Свен. Есть Веселина. И есть палач. Есть другой мир, другая реальность.

― Тихо, девочка, тихо. Тебя подлечат, ты сильная. Заживёт, и следов не останется, — голос моего похитителя стал пугающе добрым. ― Кого звала? Откуда знаешь брата конунга нашего? Отвечай, девочка! ― приказал бородач.

Хотела ответить: не знаю я никакого брата и знать не желаю, но язык меня не слушался, превратившись в неподвижное бревно. Попыталась было вытереть глаза, опухшие от слёз, но руки не повиновались. Впрочем, как и всё тело, что попеременно то горело огнём, то обжигало холодом. Вместо этого с моих губ сорвался мучительный стон, я закашлялась, почти теряя сознание от спазмов в горле.

― На вот, попей, попей, ― послышался тревожный женский голос. ― Тихо, тихо, не торопись!

Мои зубы стукнулись о край чего-то деревянного, я жадно глотнула живительную влагу, но снова закашлялась.

― Тряпку смочи, да капни, дура, ― велел мужской голос. ― Не видишь, в беспамятстве княжна.

― Я сейчас, господин, сейчас, ― испуганно залепетала женщина. ― Дай-ка я сама! ―, а это уже мне кажется.

Чашку отняли. Я попыталась возразить, но, увы, связки не сработали. Зато через мгновение мои губы увлажнились. Невидимая женщина прикоснулась к ним мокрой тряпкой. Я счастливо замычала. Язык мешал и не позволял сделать глоток, но всё равно стало чуточку легче. Попыталась благодарно улыбнуться, стараясь игнорировать пульсирующую боль, которая пронзала всё моё тело, и прохрипела:

― С… си… бо…

― Тихо, тихо! Молчи! ― забеспокоилась женщина, но её оборвал грубый голос.

― Княжна, так откуда брата конунга нашего знаешь? ― повторил Асва.

― Н…н… не… наю… ― удалось выдавить из себя, и меня снова накрыл кашель.

― Следи за ней, ― приказал Асва. Спустя минуту я услышала тяжёлые шаги, скрип двери. Затем к моим губам снова прикоснулась мокрая тряпка.

Я судорожно вздохнула, пытаясь выжать хоть каплю из ткани и смочить ободранное горло. Спину окатило огнём боли, и уже на грани сознания я прохрипела в никуда:

― Агата, за что? ― выдохнула я, проваливаясь в мягкую ласковую темноту, где не было боли, страха, пыток, унижений. Не было никакого нового мира.

Глава 7

Тьма была неполной. Она мерцала, как догорающие угли, в ней плавали пятна то кроваво-красные, то гнилостно-зелёные. А ещё в ней были голоса. Они накладывались друг на друга, создавая невыносимую какофонию.

Глухой, раскатистый гул. Кажется, это билось моё собственное сердце, пытаясь вырваться из груди. Резкие, отрывистые звуки, взрывавшие голову, и чьи-то тяжелые шаги по каменному полу.

И шёпот. Постоянный, навязчивый шёпот, который сводил меня с ума, ни на миг не затихая.

― …не приходила, Асва, — услышала я краем сознания отрывок разговора. — Как впала в забытье, так только вёльву и звала.

Моё тело горело и пульсировало невыносимой болью в виске, в разбитой губе, в запястьях. Спина горела огнем, словно на нее постоянно лили кипяток. Лихорадочный жар разливался под кожей, заставляя зубы выбивать такт ирландского танца. Проклятый палач всё-таки от души располосовал спину.

Я чувствовала жёсткую, колючую поверхность под собой. Солома. В помещении пахло сыростью, потом, кислым молоком и рыбой. Этот запах врезался в сознание даже сквозь жар.

Прикусив язык, я едва не застонала от разочарования. Значит, я всё ещё здесь. В этом богом забытом месте, где я всего лишь жалкая рабыня.

― А Хейдвальда больше не звала?

Вопросы задавал всё тот же мужской голос, очень похожий на голос бородача с драккара, который доставил меня сюда.

Что ему ответили, я не услышала, только мужчина разразился отборной бранью. Ругался он цветисто, от души и ни разу не повторился. «Вот это мастерство», — восхитилась я. В своём мире я не знала никого, кто бы так мастерски и с таким вдохновением ругался.

― Ты чего стоишь, отрыжка Локки, — я услышала звук пенделя и решила пока повременить с воскрешением. Не время сейчас, ох, не время.

— Беги к вёльве, отродье тролля, и приведи её ко мне.

― Асва, она же у постели Хейдвальда, — звонкий мальчишечий голос звучал с обидой. — Никуда она не пойдёт. Конунг велел поставить брата на ноги. Вёльва погонит меня.

― Я не спрашивал у тебя, где она, я сказал: «Приведи», — судя по звуку, бедный пацан получил ещё и подзатыльник. — Сказал, ступай за старухой и приведи её, ошибка родителей. Бегом!

Шаги паренька стихли вдали. Бородач выругался ещё раз, уже тише, и тяжело опустился на какую-то скамью, отчего та жалобно скрипнула.

Кто такой Хейдвальд, я не знала. В голове был туман, а в теле слабость. Попробовала пошевелиться. Пальцы едва отреагировали на мое желание. Каждое движение отзывалось в затылке тупой пульсирующей болью. На какое-то мгновение я опять впала в забытье.

В сознание меня привели тяжёлые, шаркающие шаги. Я заставила себя замереть, умудрилась даже выровнять дыхание, делая вид, что по-прежнему в беспамятстве. Мужчина не ушёл. Он расхаживал туда-сюда, и я почти физически ощущала его раздражение, густое и липкое, как смола на бортах того самого драккара, который доставил меня сюда.

— Сдохнет ведь, глупая девка, — пробормотал он, и в его голосе не было ни капли сочувствия, а только досада за испорченный товар. — Столько усилий впустую. Хейдвальд за тебя с меня три шкуры спустит.

«Хейдвальд». Это имя застревало в сознании, как ириска в зубах, конфета из моего детства, такая же вязкая и до тошноты приторная. Судя по тому, с каким трепетом его упоминали, это какая-то местная «шишка». Ах да, память услужливо «подсунула» нужное воспоминание. Младший брат конунга, которому я досталась за серьёзное ранение в походе. По мне, его наказывать надо, а не награждать.

Я осторожно приоткрыла один глаз. Ровно настолько, чтобы сквозь ресницы увидеть мутные очертания комнаты. Коптящий светильник на стене едва разгонял полумрак, выхватывая из темноты коренастую фигуру. Мужчина стоял ко мне вполоборота, ковыряясь в зубах каким-то костяным обрубком. Его массивная туша, обтянутая потёртой кожей, заслоняла свет. Он шумно сопел, почёсывая пятернёй густую бороду.

Видимо, его очень заботило состояние Хейдвальда, раз он так рисковал, посылая мальчишку за вёльвой. От его немытого тела разило так, что желудок предательски сжался.

«Терпи», — приказала я себе, не зная, что ожидать от него на этот раз. Но тело решило иначе. Пересохшее горло отозвалось непроизвольным, хриплым кашлем.

Бородач мгновенно обернулся. Его маленькие заплывшие жиром глазки блеснули в неверном свете огонька, горящего в плошке. Я сжалась, ожидая удара.

Дверь в дальнем конце помещения скрипнула. Повеяло холодом и запахом прелой листвы.

***

В то же время в покоях Хейдвальда

Холодный ветер пронизывал насквозь, завывая в щелях резного крыльца конунгова дома. Под его вой неторопливо ступала она, та, которую всегда ждут. Её фигура, закутанная в плотный шерстяной плащ, бесшумно скользила в ночной тьме. Голова, покрытая глубоким капюшоном, скрывала лицо, но даже так чувствовалась сила, исходящая от этой женщины. За ней тянулся лёгкий шлейф ароматов сухих трав, мха и чего-то неуловимо-древнего, словно сама земля следовала за ней по пятам.

Воины, стоявшие у дверей, выпрямились, на их лицах отражался глубокий страх и суеверный трепет, прикрытые маской почтения. Никто не осмеливался заговорить с ней первым. Она не была жрицей или простой знахаркой. Она была той, кто говорит с мирами, кто видит нити судеб, кто вдыхает в себя мудрость предков и духов. Она была вёльва.

Старая вёльва. Говорят, что молодой её не видел даже отец конунга. Такие речи шептали женщины по углам. Воинам не пристало слушать женские сплетни. Но когда стоишь в карауле, то услышишь всякое. Так вот, бабы болтали, что старую ведьму не призывает к себе Хель, потому что нет у неё преемницы. Как только она найдёт себе замену, то уйдёт в холодное царство Хель.

Сегодня вёльва пришла к тяжелораненому. К Хейдвальду, младшему брату конунга. Тому самому, кто был ранен в последнем походе. Рана его, полученная в бою, не заживала, и жар не отступал, несмотря на все усилия. Лишь вёльва могла помочь, если духи будут милостивы.

Старуха прошла по широким коридорам, отзвук её шагов терялся в толстых шкурах, устилавших пол. Она вошла в покои Хейдвальда, где воздух был тяжёлым от запаха крови, горячки и лекарственных трав. На широком ложе под медвежьим одеялом метался могучий воин. Его лицо, обычно суровое и надменное, сейчас было искажено болью и слабостью. Конунг, мрачный и обеспокоенный, сидел у изголовья, сжимая в руке кубок с вином.

Вёльва не сказала ни слова. Она подошла к ложу, сняла с запястья мешочек и, неторопливо развязав его, извлекла несколько высушенных кореньев и пучки трав. Конунг лишь склонил голову, приветствуя целительницу, не смея тревожить её. Она начала свой ритуал. Нашёптывая древние слова, втирая мази в рану Хейдвальда, прикладывая к его горящему лбу холодные, пахнущие мятой листья. Комната наполнилась тонким звоном её амулетов и низким, почти звериным, пением.

Время текло, растворяясь в мерцающем свете свечей и дыме благовоний. Постепенно тело Хейдвальда стало меньше метаться, дыхание выровнялось. Жар, казалось, отступил. Вёльва медленно разогнулась, её лицо, показавшееся из-под капюшона, было бледным, но спокойным.

— Духи ответили, — тихо произнесла она, и её голос, хоть и уставший, прозвучал властно. — Жить будет. Но силы вернёт не сразу. А шрам останется. Напоминанием о том, что не всё можно взять силой.

Конунг облегчённо выдохнул, склонившись в глубоком поклоне.

Вёльва, выполнив своё предназначение, покинула покои. На выходе её поджидала ключница Хельга, мать того самого пацанёнка, которого послал за старухой вёльвой Асва. Полная, хозяйственная женщина с тяжёлой связкой ключей на поясе, она выглядела взволнованной.

— Вёльва, — почтительно, но с лёгкой дрожью в голосе произнесла Хельга, — прости, что отвлекаю тебя от важных дел…, но у нас тут…

Старуха остановилась. Её взгляд, глубокий и проницательный, вцепился в ключницу.

— Что стряслось? — тихий голос вёльвы напоминал шелест осенних листьев.

— Новая рабыня… та, что из последнего похода… Строптивая, говорят, до безумия. Она в горячке. Бредит. Да не первый день уже.

Целттельница лишь слегка кивнула, но ничего не сказала. Ей было ни к чему знать о болезнях рабов. Это была забота ключницы.

— Она… она странные вещи говорит, — продолжила Хельга, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Зовёт кого-то. Говорит: «Агата, бабуль… что делать?.. Я не понимаю…» Странно это… чужачка, а тебя знает… А потом… потом имя брата конунга, но странно на свой манер. Чудно звучит так… вроде как славой владеет… владеющий… и на имя господина похоже, а вроде и не похоже… И зовет его так жалобно и просит, просит…бормочет, что темно… и вывести просит куда-то.

При последнем имени глаза вёльвы расширились. Едва заметно, но Хельга заметила. Вёльва всегда была спокойна, словно море в безветренную погоду. Сейчас в её глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу.

— Она зовёт… меня? — шёпот вёльвы отчего-то показался ключнице громким. — И Хейдвальда?

— Да, — произнесла домоправительница и почтительно поклонилась. — Но как-то странно, не по-нашему.

Вёльва не ответила. Её взгляд ушёл в себя, словно она заглянула в бездну времени. Брови, тонкие и светлые, нахмурились. Что-то в этих словах, в этом имени, в этой пленнице отозвалось в ней странным. Сердце сжалось от тревожного предчувствия. Старая прорицательница не верила в такие случайности.

Она повернулась к Хельге.

— Отведи меня к ней. Сейчас же.

Глава 8

В дверном проёме стояла она. Вёльва. Я узнала её сразу, хотя никогда не видела. От неё веяло тем самым, что я чувствовала, глядя на бабушку: древней силой и мудростью. Её фигура, закутанная в тёмный, тяжёлый плащ, казалась вырезанной из ночной тьмы. Капюшон скрывал её лицо, но я чувствовала её взгляд, внимательный, изучающий, давящий, пронизывающий, словно она видела меня насквозь, до самых потаённых уголков души.

Она вошла и воздух в прокисшем, смрадном помещении мгновенно изменился. Пахло теперь не только потом, страхом и рвотой. От женщины шёл аромат холодной хвои, мокрого мха после дождя, дыма давно погасшего костра и чего-то неуловимо-древнего, как смола, застывшая тысячелетия назад.

Рабыни, только что копошившиеся в углах, замерли, прижавшись к стенам, словно мыши при виде совы. Их лица, искажённые жизнью в неволе, выражали теперь чистейший животный страх, смешанный с благоговением. Никто не смел поднять глаз, женщины втянули головы в плечи, старались слиться со стенами. Даже Асва, этот грубый здоровяк, съёжился, его напускная бравада испарилась, как утренний туман.

Я же, несмотря на всепоглощающий страх и боль, не могла оторвать от неё взгляда. В присутствии этой странной женщины даже моя ярость — тот раскалённый шар ненависти, что клокотал в груди, — затих, остыл, превратившись в холодного, настороженного наблюдателя.

— Асва, — заговорила женщина. Её низкий голос звучал негромко, но каждое слово падало, как камень в спокойную воду, и расходился кругами абсолютной власти. — Нет предела твоей злобе. Или глупости.

— В-вёльва… — голос работорговца, всегда такой наглый и грубый, задрожал, стал тонким, почти писклявым. — Девчонка норовиста, что молодая необъезженная кобыла. Хотел её немного проучить, чтобы смирней была… Да палач, он новый, перестарался.

Бородач сделал жест рукой, будто отмахиваясь от собственного глупого решения, но в его глазах читался ужас.

Старуха медленно повернула голову в его сторону. Капюшон слегка съехал. Я увидела женский профиль: резкий, орлиный. Тонкие крылья носа, плотно сжатые сухие губы, высокие скулы. Женщина без возраста, старая и молодая одновременно. Или это просто игра света с тенями?

Вёльва не сказала больше ни слова, просто смотрела. Но этого оказалось достаточно. Асва сжался, сдулся как мячик, стремясь стать меньше, превратиться в невидимку. Бородач отступил на шаг, споткнулся о пустое ведро. Оно упало и покатилось по каменному полу. От этого грохота вздрогнули все, но никто не издал ни звука.

— Не губи, госпожа вёльва, — залепетал надсмотрщик.

В мужском голосе послышалась неприкрытая мольба.

— Исцели девчонку, Одином прошу! Что хочешь проси, все для тебя сделаю. Любую цену заплачу. Рабы? Серебро? Шкуры?

— Чем же так дорога тебе простая рабыня, у которой, как ты говоришь, лишь дурной нрав? — вопрос старухи повис в воздухе, острый как лезвие.

— Её… её пожелал себе Хейдвальд! — выпалил Асва, словно избавляясь от страшной тайны. — А ты знаешь, каков он в ярости, если ему перечат. Если она умрёт… Он с меня голову снимет, да и не только голову!

Могу поклясться, что старая ведьма все прекрасно понимала, просто издевалась над мужиком. Тонкие губы вёльвы дрогнули в едва заметной, почти жестокой усмешке, которая тут же исчезла. Но я успела заметить эту улыбку. Улыбку женщины, которая знает истинную цену страхам сильных мира сего.

Вёльва бесшумно подошла к моему тюфяку. Но я чувствовала, как она приближается. Каждое её движение отзывалось дрожью в моем теле. Каждый шаг совпадал с ударом моего сердца, заставляя дышать через раз. Старуха склонилась надо мной, и тут я увидела её лицо.

Кожа, похожая на старый, потрескавшийся пергамент. Тонкие, бескровные губы. Глубокие морщины. Как я могла подумать, что эта молодая женщина. Да она родилась в тот самый миг, когда боги придумали наш мир, судя по лицу, похожему на сморщенное яблоко.

Но глаза… Боги, эти глаза. Эти глаза не могли принадлежать древней старухе. Невероятно молодые, живые, наполненные глубиной мыслей и чувств. Цвет радужки просто завораживал. Мне показалось, я очутилась в осеннем лесу, утонула в золоте опавших листьев, в мягком зелёном мхе, в серой дымке предзимья.

В глазах вёльвы рождались и умирали целые миры, открывалась бездна мудрости, тихо плакала вековая печаль, клубилась непоколебимая воля… Было в них и еще что-то, отчего у меня перехватило дыхание. Что-то знакомое, почти родное. До боли, до слёз.

— Агата?

Имя сорвалось с моих потрескавшихся губ. Хриплый шепот нарушил тишину помещения. Я вздрогнула всем телом, не сразу сообразив, что этот скрежет вырывается из моего рта.

Агата. Отчего я назвала незнакомку именем бабушки? До этого момента я не думала о ней. Словно само вырвалось из самой глубины памяти, из того места, где хранилось вместе с теплом дачной кухни, ароматом яблочного пирога и горького кофе.

На женском лице не дрогнул ни один мускул. Но взгляд вёльвы цепко ощупал мое лицо. Женщина медленно подняла руку, и я вздрогнула, ожидая удара. Но тонкие прохладные пальцы легли мне на лоб.

Прикосновение ударило словно током, принеся с собой волну облегчения. Прохладным приливом в один миг смыло весь жар, всю лихорадочную муть. Я судорожно вздохнула. Раз, другой, пытаясь надышаться свежестью. И тут же почувствовала, как по женской руке, от кончиков пальцев и выше под грубой тканью рукава, прокатилась едва уловимая дрожь.

Не говоря ни слова, вёльва провела холодными пальцами по моему виску, по щеке, прикоснулась к шее. Затем женщина обхватили моё запястье, в том самом, где осталась глубокая ссадина от цепей. Старуха зажала рану, и я почувствовала, как по мне прокатился электрический разряд. Не больно, но пробрало до самых костей. Крупные мурашки выступили по всему телу.

Затем целительница подняла другую руку, накрыла мне глаза ладонью, касаясь запястьем моего лба. Кожа этого странного существа пахла полынью и холодной землёй. Я попыталась шевельнуться, отползти, но тело перестало повиноваться. Мир вокруг погрузился в тёмно-красную мглу.

А затем вёльва запела.

Глава 9

Звуки, которые издавало женское горло, лишь отдаленно напоминали пение песней в обычном человеческом понимании. Низкий, гортанный напев состоял из странных, ломаных звуков, похожих одновременно на шелест листьев, журчание подземного ручья, на скрип вековых деревьев, треск поленьев в костре. Я не понимала язык, на котором пела старуха. Но сердце и душа как будто слышали эти звуки, отзывались и подстраивались под странную мелодию. Древний инстинкт, который живет в каждом из нас, и которому мы, дети прогресса, так редко верим, подсказывал: прямо сейчас надо мной творят какую-то древнюю волшбу.

«Волшбу?» — мелькнула мысль и тут же пропала. Именно что волшбу, по-другому не скажешь. Ноты входили в меня словно острые тонкие иглы, с той лишь разницей, что я не ощущала боли. В какой-то момент мне показалось что я перестала дышать. Но нет, воздух исправно поступал в мои легкие. «Свежий воздух», — отметила краем сознания. Что показалось не менее удивительным, едва я вспомнила, где нахожусь.

А старуха все пела и пела. Её голос вибрировал в моих жилах, в костях, в зубах. Я почувствовала, как моё собственное дыхание невольно начало подстраиваться под этот ритм, замедляться, углубляться. Синхронизироваться.

Наконец, вёльва отняла ладонь от моих глаз. Я медленно подняла веки и увидела, как глаза целительницы закатились, открыв белки, мерцающие в полумраке. Жуткое зрелище. Я боялась шевельнуться, почти перестала дышать. Впрочем, как и все, кто находился в помещении. Бородач и вовсе отошел поближе к дверному проему и вжался в стену, стараясь не отсвечивать.

Старуха застыла каменным изваянием на несколько длинных мгновений, продолжая исполнять странный напев. Сильный женский голос отражался от стен, проникая в каждую клеточку моего измученного тела. Неожиданно наступила абсолютная тишина. Никто из тех, кто находился в помещении, не шевелился и не дышал.

Секунда. Две. Три…

Вдруг белки вёльвы дрогнули, глаза стали обычными, человеческими. Но когда наши взгляды снова встретились, в старухином читалась тревога.

— Она, — прошептала старая ведьма так тихо, что я едва расслышала.

Не спрашивая и не объясняя, женщина снова прикоснулась ко мне. Теперь её рука плашмя легла на мою грудь, накрыла солнечное сплетение, прямо над бешено колотящимся сердцем. И вот странность: ладонь вёльвы, обжигающе-холодная, не леденила, а согревала.

Я чувствовала странное тепло, будто что-то внутри меня отзывалось жаром. Женщина задержала руку на моем сердце, взгляд вёльвы стал отсутствующим, словно она прислушивалась к чему-то внутри меня. Потом провела рукой вдоль моего тела, едва касаясь тряпья, которое было на мне. Прошлась по линии позвоночника. Каждое её прикосновение, лёгкое, как осенняя паутинка, отзывалось во мне странными ощущениями: то покалыванием, то волной тепла, то внезапной слабостью в мышцах. Словно старуха не раны осматривала, а настраивала невидимые струны, натянутые в самой глубине моей сути.

Наконец, вёльва отстранилась, выпрямилась во весь свой невысокий рост. Её непроницаемое лицо не выдавало ни мыслей, ни чувств. Но в уголках глаз от напряжения собрались глубокие морщины. Целительница повернулась к Асве, и её голос обрел властность.

— Опасно, — отчеканила старуха. — Очень опасно.

Оценивающий взгляд снова остановился на мне, замер, изучая. На мгновение мне показалось, что я смотрю в собственное отражение, что глаза вёльвы — это мои глаза, только гораздо старше, гораздо мудрее и опытнее. В них читалось узнавание, которое я никак не могла расшифровать. Целительница увидела что-то большее, чем просто меня, избитую рабыню. Вёльва видела нечто неподвластное человеческому разуму, и это нечто беспокоило старуху, заставляло сжимать бледные губы в тонкую нить.

Женщина отступила от моей лежанки. Теперь её взгляд скользнул по Асве, затем по другим рабыням. На лицах несчастных измученных женщин читался страх, непонимание, и глубокое неистребимое любопытство Но никто не смел из них не смел спрашивать вёльву.

Ведьма выпрямилась. Её голос, низкий и сильный, прозвучал властно, заполняя всё пространство барака.

— Эту рабыню отнесите в turf house[4] мой дом. Сейчас же.

Я вздрогнула, услышав мерзкое слово применительно ко мне. В бараке по-прежнему стояла звенящая тишина. Никто не ожидал такого приказа.

— Дух болезни не прост, — отчеканила вёльва, побуждая Асва к действию. — Дух впился в самую сердцевину души. От людей идёт, но и к людям может перекинуться. Лечить здесь, — целительница обвела выразительным взглядом грязные стены. — Бесполезно. Травы мои здесь ослабеют. Духи земли не придут в рабское жилище.

Асва открыл рот, желая что-то сказать, но старуха продолжила, не обращая на него никакого внимания:

— Эту рабыню отнесите в священную рощу. Сейчас же. Там, где воздух чист от людской скверны и помыслов, я смогу говорить с духами. Изгнать дух болезни. Или…

Целительница намеренно оборвала фразу. Это «или» повисло в воздухе более ощутимой угрозой, чем любая прямая агрессия.

— Но, госпожа вёльва… Хейдвальд… Он… — выдавил из себя Асва, бледный как снег. — Он её ждёт! Он приказал!

— Хейдвальд, — вёльва произнесла имя младшего брата конунга с холодным, неуважительным спокойствием. — Получит то, что заслуживает. Его рана глубока. Хейдвальд просит здоровья — я дам ему здоровье, потому что так хочет конунг. Эта рабыня, — ведьма кивнула в мою сторону, откровенно меня при этом игнорируя. — Моя плата. Иди и скажи Хейдвальду.

Асва вздрогнул, когда ведьма перевела на него свой ледяной взгляд.

— Никто не смеет забирать у духов священной рощи то, что принадлежит им по праву. Но если осмелиться, пусть попробует бросить вызов богам. А я посмотрю, как высшие накажут Хейдвальда за святотатство. Пусть приходит.

Тонкие бледные губы вёльвы раздвинулись в улыбке. Но, четное слово, лучше бы эта странная женщина накричала, было бы не так страшно.

Асва торопливо закивал, хотя я видела по его лицу, как сильно бородач не хочет передавать Хейдвальду слова старухи. Но тон ведьмы не оставлял места для споров. Это был даже не ультиматум. Это был закон, непреложный, как сама жизнь, который не осмелился нарушить ни один воин, включая ярла.

В бараке воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только потрескиванием фитилей в факелах. Рабыни отмерли, начали робко переглядываться, осенять себя странными знаками. Видимо, эти жесты должны были охранить от старухи.

Бородач отдал приказ и ко мне тотчас подошли двое мужчин. Меня подняли с тюфяка бережно, почти нежно, с той мужской неловкостью, от которой сразу хочется все сделать самой. И если бы я могла идти, сама пошла бы в дом вёльвы. Но, увы, тело все еще плохо слушалось, несмотря на то, что я почти перестала ощущать боль в изуродованной спине. «Удивительно, но факт», — прислушиваясь к собственным ощущениям, отметила я.

Одна из женщин, испуганно косясь на вёльву, набросила на мои плечи грубый, но чистый шерстяной плащ, пахнущий дымом и сушёной мятой. Боль неожиданно вернулась пронзив спину, я стиснула зубы, чтобы не застонать. Приступ прошел, я же с удивлением отметила: болезненная волна словно смыла мою безысходность в которой я пребывала с момента, как упала на грязные камни нового мира. Эта боль принесла с собой призрак надежды.

Меня осторожно переместили на носики и понесли к выходу. Я встретилась с вёльвой взглядом. Испещренное морщинами лицо, по-прежнему невозмутимое, ничего не выражало. Прозрачные, словно выцветшие глаза, смотрели на меня без эмоций, но вёльва явно что-то увидела. Нечто такое, что заставило её принять решение и пойти наперекор воле младшего брата конунга.

[4] turf house - дом из торфа - так называли дома викингов с стенами и крышей из торфа. Торфяные дома обеспечивали лучшую теплоизоляцию по сравнению с деревянными или каменными зданиями, а также позволяли экономить на других строительных материалах.

Глава 10

Два дюжих воина несли меня так, словно я была не живым грузом, а вещью. Достаточно ценной, чтобы не ронять и вести себя осторожно. Не так грубо, как из трюма, но и без особой нежности. Несли меня долго. Сначала они шли по твёрдой, утоптанной земле, потом по тропе, где ветки хлестали по ногам несущих, а под ногами хрустел хворост.

Я лежала, укутанная в плащ, и смотрела в щель между полотнищами на проплывающие над головой ветви. На фоне тёмно-синего, почти фиолетового ночного неба, усеянного холодными, незнакомыми звёздами, они казались чёрными. Воздух стал другим: густым, влажным, наполненным ароматами хвои, прелой листвы и цветущего где-то вдали папоротника. Запах свободы, или новой западни. Удивительно, но факт: тревога смешивалась с неким необъяснимым покоем.

Наконец, движение прекратилось. Я услышала скрип дерева, лязг железной щеколды, и меня внесли внутрь.

Запах ударил в ноздри густой, сложной симфонией. Пучки сухих трав, висящих под потолком. Дым очага, в котором тлели ароматные можжевеловые поленья, а может, кедровые. Воск, земля, грибы, мёд, металл и старая кожа. Все эти запахи сплетались в один аромат, который я узнала. Так пахло от вёльвы.

Хижина оказалась вполне просторной и не такой убогой, как мне представлялось. Просторное круглое помещение, с куполообразным потолком, который терялся в темноте. Стены, сложенные из толстых брёвен, аккуратно проконопачены мхом. В центре, на каменном основании, расположился открытый очаг, в котором весело плясали языки пламени.

Его мягкий призрачный свет выхватывал из полумрака детали убранства. Грубо сработанный, прочный стол, заваленный сушёными растениями, уставленный глиняными чашами и странными предметами. Полки, прогибающиеся под тяжестью берестяных коробов, свёртков и костей неведомых животных. Шкуры на полу и на стенах. В углу стояла большая деревянная кровать с матрасом, набитым, судя по запаху, свежим ароматным сеном и пахучими травами.

Под присмотром вёльвы меня аккуратно уложили на кровать. Солома мягко провалилась подо мной, а шерстяное одеяло, грубое, но чистое, приятно радовало иллюзией домашнего уюта. Что-то похожее было у бабушки там, в моей прошлой жизни. Я глубоко вдохнула запахи новой реальности и замерла, не в силах пошевелиться.

Носильщики торопливо и молча покинули дом местной ведьмы. Вёльва закрыла за ними дверь, скинула плащ, повесила на крючок в форме рога какого-то животного. Я исподволь разглядывала мою новую хозяйку, пытаясь понять, чего мне ожидать.

В простой одежде из некрашеного льна, с седыми косами, перекинутыми на грудь, с кожаным наголовником отдаленно напоминающим наш русский кокошник, целительница показалась мне вполне приятной женщиной, не злой, спокойной и уравновешенной.

Платье вёльвы украшали замысловатые узоры, значение которых яне понимала, хотя считала себя уверенным знатоком орнаментов, которыми украшали одежду разные народности. На невысокой груди женщины лежала тяжёлая фибула в виде змеи, пожирающей свой хвост.

С момента, как я оказалась в жилище, вёльва ни разу не заговорила со мной. Не задавала вопросов. Не подходила, даже не смотрела в мою сторону. Старуха двигалась без суеты от очага к полкам с посудой и обратно. Достала котелок, вернулась к открытой печке, повесила над огнем, наполнила водой из кожаного бурдюка, который стоя возле стены, бросила в чугунок несколько сушеных стеблей и корешков, из пучков, что висели над столом. И только закончив приготовления, повернулась ко мне.

Глаза женщины в свете огня казались ещё глубже, ещё загадочнее. Вёльва присела на краешек кровати, её холодные пальцы снова коснулись моего лба, потом век, щёк, горла.

— Дух боли здесь сидит, — тихо произнесла моя новая хозяйка. Длинный чуть скрученный палец легонько надавил на мой висок. «Похоже, у нее артрит», — машинально отметила я про себя.

— И здесь, — женская рука скользнула к моим рёбрам, где горели ссадины от ударов. — А страх… — прохладная ладонь нырнула под мой живот, я непроизвольно втянула его, ощутив тот самый холодный тугой узел, что сжимал все внутри с то самого момента, как я очнулась на драккаре. — Страх живёт в животе, ледянкой.

Заметив непонимание в моих глазах, вёльва пояснила:

— Ледянка — ледяная змея.

Коротко и совершенно неинформативно. Наверное, это метафора. Я очень надеялась, что вёльва имеет в виду обычный человеческий страх, а не реальную змею, которая неведомым образом оказалась в моем теле.

Хозяйка поднялась и принялась колдовать над котелком, попутно рассказывая о духах, от которых собиралась высвободить меня. Вёльва говорила так, будто эти «духи» — реальные существа, паразиты, которых можно выгнать из человеческого тела. И странное дело, под её прикосновениями, под звуки тихого голоса острая боль действительно начала отступать, превращаясь в тупую, фоновую ломоту.

Целительница перелила закипевшую воду из котелка в большой глиняный таз. Поставила в воду маленькую скамеечку с короткой спинкой. Бросила туда же какие-то листья, травки, лепестки неизвестных цветов. По комнате поплыл терпкий аромат с нотками сладкой горечи. Затем подняла меня с кровати, словно я совсем ничего не весила, усадила в круглое корыто.

Я покраснела от смущения, когда вёльва раздела меня и принялась осторожно омывать моё измученное тело. Женские руки, исковерканные начальной стадией болезни, к моему удивлению, оказались достаточно нежными, мягкими.

Старуха смыла с меня грязь, пот, остатки засохшей крови. Затем тщательно промыла мои волосы. Жесты её — точные и выверенные, что-то мне напомнили. Через секунду до меня дошло: целительница работала с проворством профессиональной сиделки.

Оставив меня сидеть в воде, целительница встала, сняла с полки глиняную плошку с густой, тёмной мазью с резким горьким запахом. Очень аккуратно, с удивительной для таких старых и узловатых пальцев ловкостью и бережностью, лекарка начала втирать мазь в мои ссадины и синяки.

— Рубцов не будет, — неслышно пробормотала хозяйка. Я благодарно улыбнулась, хотя до этого момента даже не думала о том, что после такой изуверской порки на спине могут остаться шрамы.

На мою разбитую губу знахарка наложила пахучую зелёную мазь, которая тут же начала холодить и снимать боль. Мои запястья, на которых остались синяки от тугих ремней, опутали мягкие компрессы из каких-то листьев. Ощущение тепла, чистоты и заботы казалось таким непривычным, настолько ошеломляющим, что из моих глаз беззвучно потекли слёзы.

Вёльва, не говоря ни слова, поставила меня на ноги, помогла переступить из таза на меховую подстилку, быстрыми мягкими движениями промокнула тело от воды. Затем так же легко подхватила на руки, как ребенка, и отнесла в кровать. Осторожно уложила на живот, стараясь не потревожить мою израненную спину. Накрыла меня какой-то прохладной и тонкой ткань, а сверху тяжёлым меховым одеялом. Потом принесла деревянную чашу с горячим отваром, пахнущим травами и мёдом.

— Пей, девочка, — велела целительница.

Разомлевшая, я с трудом воспринимала слова. Женский голос успокаивал, убаюкивал. Старуха помогла мне чуть приподняться, поднесла плошку к моим губам.

— Пей, девочка, — повторила вёльва. — Медленно. Это придаст тебе сил.

Я послушно принялась пить маленькими осторожными глотками. Напиток обжёг губы, растекся по языку сладковатой горечью мёда и трав. По телу пошла медленная тяжелая волна тягучего глубокого тепла. Эффект оказался сильнее любого современного успокоительного. Мир вокруг начал терять чёткие границы. Контуры хижины поплыли, звуки отдалились, стали приглушёнными. Непреодолимая, сладкая тяжесть сковала веки.

— Моя… бабушка… её звали… зовут Агата, — прошептала я, цепляясь за этот слабый мостик к моему прошлому.

Вёльва ничего не сказала, только погладила меня по голове. И это прикосновение показалось мне до боли знакомым, родным. Таким же утешала меня бабушка в минуты болезни или печали.

Последнее, что я запомнила перед тем, как провалиться в сон, — лицо вёльвы, склонившееся надо мной. Её глаза цвета осени смотрели не на меня, а сквозь меня, в какую-то далёкую невидимую точку.

— Спи, девочка, — прошептала старуха на том странном, но отчего-то понятном мне языке. — Пока твоя душа бродит между миров, я посмотрю, какие нити ей сплели норны ⦗5⦘.

⦗5⦘ Норны — в скандинавской мифологии три женщины-волшебницы, наделённые даром определять судьбы людей и богов. Их имена: Урд — «Прошлое» или «Судьба», Верданди — «Настоящее» или «Становление», Скульд — «Будущее» или «Должное».

Норны живут у священного источника Урд в Мидгарде, поливают корень мирового дерева Иггдрасиль водами этого источника и тем продлевают его существование. В сказаниях норны изображались как три женщины: одна старая и дряхлая (Урд), другая — средних лет (Верданди), третья — совсем юная (Скульд).

Глава 11

Вёльва

Когда дыхание девушки стало ровным и глубоким, а черты лица под воздействием отвара расслабились, сгладив следы ужаса, старуха отодвинулась. Она долго сидела на краю ложа, наблюдая за спящей. В её глазах бушевала целая буря: тревога, надежда, усталость веков и острый, пронзительный интерес.

Целительница поднялась и бесшумно, как тень, переместилась к очагу и замерла, глядя на огонь. Женщина стояла неподвижно, вглядываясь в пляшущее пламя. На лице вёльвы застыло выражение глубокой задумчивости и едва заметной тревоги.

Наконец, с тихим, едва слышным вздохом, знахарка опустилась на медвежью шкуру, расстеленную перед очагом. Из потаённого кармана в складках одежды хозяйка достала небольшой потертый кожаный мешочек, швы которого были прошиты конским волосом. Развязав шнурок, вёльва высыпала содержимое на расшитый таинственными знаками квадрат ткани, что лежал перед ней на полу.

Руны, вырезанные из жёлтых старых костей, отполированные до матового блеска долгим соприкосновением с ладонями. Кости упали на полотно с тихим костяным перестуком, хаотично рассыпались и замерли. Непосвященный увидит старые костяшки, но для вёльвы узор не стал тайной, она читал его, как раскрытую книгу.

Прорицательница закрыла глаза. Её губы зашевелились, едва слышно произнося слова древнего заклинания. Воздух вокруг женщина сгустился, стал тягучим.

Вёльва протянула руку над разбросанными рунами. Её тонкие, костлявые пальцы с опухшими суставами и длинными ногтями едва заметно дрожали. Женщина не касалась камней, только водила над ними ладонью, как будто ощупывая невидимое поле. Потом резким, точно рассчитанным движением, она выхватила из кучи три руны и, не глядя, швырнула их на ткань.

Сухой щелчок в оглушающей тишине показался резким. Но вёльва даже не вздрогнула. Открыла глаза, склонилась над костяшками. Шустрые пальцы едва прикоснулись к камням. Потемневшие глаза касались камней. Ресницы дрогнули, веки опустились, прорицательница погрузилась в видение, вглядываясь в нити судьбы.

Первая руна легла прямо перед ней, в самом центре сакрального пространства. Вёльва коснулась её кончиком пальца, и по женскому лицу прошла короткая судорога, словно увиденное оказалось неприятным.

— Послание, — хриплым шёпотом выдохнула старуха, но этот шепот прозвучал громче крика в тишине комнаты. — Сам Один протягивает руку. Принятие дара. Начало нового цикла. Путь провидца открыт.

Острый взгляд целительницы метнулся к спящей девушке. Скользнул по лицу, по руке, что безвольно лежала поверх одеяла. В этом взгляде читалась та самая уверенность, которая зародилась в бараке для рабов, когда её пальцы ощутили отзвук иной магии, иной крови.

Вёльва глубоко вздохнула и бросила следующую костяшку. Вторая руна упала справа, почти касаясь первой своим краем. Ведьма наклонилась пониже, и вдруг затаила дыхание.

— Тайна, ставшая явью, — прошептала старуха, и в её голосе послышались нотки почти благоговейного трепета. — Сокрытое наследие выходит на свет. Рождение нового… из пепла старого. Не цепь прервалась…, а виток спирали замкнулся.

Вёльва долго и пристально разглядывала выпавшие две руны, казалось, что они беззвучно разговаривают с прорицательницей. Её грудь тяжело вздымалась, на лбу выступили капли пота.

— Я так долго ждала тебя, — прошептала прорицательница. — Я уже устала ждать тебя, молодая вёльва. Я обучу тебя всему, что успела узнать за свою долгую-долгую жизнь. И как только ты примешь все знания, нить моей судьбы будет перерезана. Скульд неумолима ⦗6⦘. Но я рада. Устала от людской глупости, жадности. Устала… да… Это ты, девочка, ты ответ на мои молитвы.

Старуха снова глубоко вздохнула и улыбнулась. И тут внимание женщины привлекла третья руна. Костяшка лежала чуть поодаль, и выпавшие камни все вместе образовывали стрелу, указывающую прямо на ложе, где лежала избитая рабыня.

Еще раз окинув взглядом расположение всех рун, вёльва замерла. И без того напряженная фигура старухи теперь будто окаменела. Казалось, даже воздух перестал двигаться вокруг неё. Прорицательница медленно, очень медленно провела ладонью над символом руны, не прикасаясь к костяшке, словно опасалась нарушить хрупкое равновесие предсказания.

Женщина внимательно посмотрела на строптивую рабыню, которую послала ей Верданти ⦗7⦘, и на этот раз в её глазах, плясали не только тени догорающего в очаге огня. В них горело мрачное торжество.

— Так и есть, — прошептала вёльва, заговорив сама с собой. В голосе зазвучала странная смесь триумфа, обречённости и глубокой материнской печали. — Ты здесь не случайно. Кровь зовёт кровь. Сила ищет преемника. Моя сила. Мои знания.

Она медленно провела ладонью над последней руной, по-прежнему на прикасаясь к костяке.

— И он здесь. Тот, с кем тебя уже связала Урд ⦗8⦘ Но ты этого пока не видишь. Нити сплетены. Небесные пряхи уже почти соткали узор жизни, в который вплетена не одна жизнь. Ты здесь, чтобы остаться. Чтобы принять дар. И чтобы встретить его. Даже если глаза твои слепы, а сердце полно страхом, связь нерушима. Союз предначертан. Судьба предрешена.

Вёльва собрала руны, зажала их в кулаке и прижала к груди, к той самой фибуле в виде змея. Её глаза снова закрылись. Теперь ведьма выглядела не всемогущей прорицательницей, а очень старой, уставшей женщиной, на чьи плечи легла тяжесть не только прошлого, но и будущего.

_________________________

⦗6⦘ норнаСкульд. Предсказывает то, что ещё предстоит. Самая молодая из сестёр.

Не оглядывается назад и безжалостно режет нити судьбы, которые плетут её сёстры. Её молодость символизирует уверенность и бесстрашие, а также неопределённость будущего.

Вместе с валькириями выезжает на поле брани и участвует в выборе воинов, которые будут убиты в бою.

Важно: судьба в скандинавской мифологии не является неизменной — хотя норны определяют основной путь каждого человека или божества, выбор всегда остаётся за человеком.

⦗7⦘ норна Верданди. Олицетворяет настоящее. Средняя сестра, в её ведении — текущие действия и выборы. Символизирует активное участие в жизни и процессе становления судьбы. Её образ может быть более энергичным и динамичным по сравнению с Урд.

Олицетворяет момент здесь и сейчас, а также то, как каждое действие влияет на судьбу.

⦗8⦘ норна Урд. Символизирует прошлое. Самая старая из сестёр, отвечает за то, что уже произошло в жизни человека.

Изображается как дряхлая старуха с опущенными плечами, которая всегда оглядывается назад, на то, что было. В некоторых источниках — как колдунья, погружённая в свои мысли о прошлом.

Помимо плетения нитей, Урд охраняла молодильные яблоки, растущие на Мировом дереве.

Глава 12

— Госпожа, — скрипнула дверь, и в узком просвете появилась кудлатая голова мальчишки. — Госпожа вёльва, ты здесь?

— Чего тебе?

Голос целительницы раздался над самой головой мальчика. Он испуганно вскрикнул и попятился, но цепкая сухая рука ухватила его за плечо и втянула в дом.

— Ну, говори, чего пришел?

— Госпожа, я не виноват, меня конунг прислал… — залепетал мальчишка, не забывая при этом зыркать по сторонам любопытными глазами. Девки с кухни шептались, что у знахарки весь дом в черепах и костях. К великому разочарованию юного гостя, ничего такого на стенах он не приметил. «В другой комнате прячет», — решил мальчишка.

— Так уж и конунг? — недоверчиво прищурилась старуха.

— А? — посланник перестал разглядывать помещение и вспомнил, зачем пришел к целительнице.

— Так зовет, — повторил мальчишка.

Хозяйка молчала, сверля глазами незваного гостя.

— Он велел хускарлу [9], а тот сказал моей матери, а мамка меня…

— Ступай, — перебила вёльва. — Скажи конунгу, скоро приду, — старуха махнула рукой, указывая на выход.

— Госпожа, — заканючил мальчишка. — Слуга велел привести тебя, не медля…

— Велел? — Седая бровь взметнулась вверх, в глазах старухи сверкнули молнии.

— Э-э-э… Прости, госпожа! Хускарл просил, чтобы ты пришла поскорее… У конунга очень срочное дело к тебе, госпожа… — принялся выкручиваться парнишка.

— Ступай, сказала, передай слуге конунга, скоро приду.

— Но…

— Дорогу сама найду, не маленькая, — отрезала вёльва и выставила посыльного за дверь. Да так резко, что мальчишка только секунду спустя понял, что находится на улице.

Потоптавшись на пороге, пошмыгав носом и прикинув, звать повторно или нет, вестник решил не рисковать своим здоровьем. Потому как старая знахарка имела суровый нрав и могла наслать чирей на то самое место, на котором сидят. Сам он так не попадал, а вот подметальщик из кухонных младших работников сказывал, будто брату его по матери вёльва чирей на глаз наслала за то, что за девками в купальнях подглядывал.

Потому, еще раз печально вздохнув, подтянув штаны, мальчишка стрелой рванул к большому дому, чтобы доложить главному слуге слова целительницы. Обычно он не сильно торопился, чтобы лишней работой не нагрузили. Но тут сам хускарл ожидал ответа от вёльвы. Если не поторопиться, личный слуга конунга такую головомойку устроит и на конюшню сошлет за лошадьми чистить.

— Господин, — кланяясь хускарлу, затараторил парнишка. — Госпожа вёльва велела передать, что скоро придет. Уж как я ее уговаривал со мной пойти, она ни в какую.

— Ступай, — к удивлению мальчишки, слуга не стал бранить его за то, что целительница отказалась бросить все свои знахарские дела и прибежать на зов конунга.

— Что застыл, уши развесил? Дел мало? — грозно сдвинув брови, рявкнул слуга, заметив, что посланник крутится неподалеку.

Мальчишка вжал голову в плечи и стрелой рванул с глаз долой.

— Пропустить сразу, — отдал распоряжение стражникам хускарл и вернулся в зал, где конунг разбирал споры и ссоры своих подданных.

Вскоре в большой дом пришла вёльва всё в том же плаще и капюшоне, накинутом на голову.

Стражи напряглись, едва заприметив знахарку, впрочем, как и всегда при виде целительницы. Бывалых воинов пугала не столько внешность, в ней не было ничего необычного. Сколько больше проблемы, которые можно огрести от старой вёльвы. Просто так прорицательница никогда и никому не вещала о будущем. Чтобы узнать, какие планы у богов на жизнь воина, нужно сначала договориться с вёльвой, чтобы та узнала благоприятный день и только потом приходить в дом, скрытый среди деревьев священной рощи.

Но случалось и так, что прорицательница, едва глянув на человека, сама раскрывала ему судьбу. Старые женщины сказывали, в такие моменты говорит не вёльва, то боги говорят через её уста. И таких откровений боялись все, даже самые бесстрашные воины конунга. Кому охота услышать, когда его жизнь оборвется? Хорошего от неожиданных предсказаний не жди.

— Доброго здравия, госпожа, — поприветствовали вёльву стражи, распахнули перед ней двери, пропуская в зал.

Целительница ничего не ответила, молча прошла внутрь, дошла до трона, на котором восседал конунг, и остановилась, сложив руки на животе. Правитель прервал просителя и велел всем покинуть зал. Сам же поднялся со своего места, спустился и пригласил прорицательницу за стол.

Проворный хускарл наполнил два кубка медовухой, один подал знахарке, другой конунгу. Правитель кивнул, слуга поклонился и растворился в тенях зала, оставив вёльву наедине с государем.

— Не пить я сюда пришла, сын Рагнара. Дел много, говори, зачем звал? — проворчала старуха, кубок, тем не менее, приняла из рук конунга, понюхала, одобрительно хмыкнула и отпила глоток.

— Сказывают, забрала ты к себе новую рабыню, — прямо заговорил правитель.

— Забрала, — согласилась вёльва.

— Асва перестарался, — бросил конунг.

— Асва глупец, — презрительно фыркнула женщина. — Однажды Асва перестарается и поплатится за это.

— Но не сейчас? — поинтересовался государь.

Вёльва улыбнулась уголками губ и сделала еще глоток.

— Госпожа, — осторожно продолжил Бьорн Хальвдан, сын Рагнара, правитель северных земель Хёрга. — Юная дева — подарок моему молочному брату за славную битву и богатую добычу, что привез отряд Хейдвальда с земель Гардарики [10]. Хочу, чтобы брат порадовался, как придет в себя от полученных ран. Дева взята в бою, а ты знаешь: что с бою взято, то свято. Отнять законную добычу у своего воина бесчестно.

— Ой, ли? — хмыкнула вёльва.

— Что ты хочешь сказать, госпожа? — нахмурился правитель.

— Взяли княжну не в бою. Нити судьбы привели деву в руки воинов твоих, по воле богов. Что уж наплели тебе слуги братовы, то мне неведомо. Да только не отдам я тени твоей ту, что лежит сейчас в доме моем.

— Почему? — не стал спорить Хальдван.

С целительницей и прорицательницей не спорил ни дед, ни отец молодого правителя. Не нарушал традицию и он, Бьорн Хальвдан, сын Рагнара. Спросить, чтобы понять, — это другое дело. Молодой вождь терпеливо ждал, когда вёльва ответит на вопрос.

— Не тени дева пепельнокудрая предназначена. Не его судьба. Ей на роду другой уготован, и путь у нее иной… долгий путь, страшный… — прорицательница резко оборвала свою речь и застыла, глядя в никуда широко раскрытыми глазами.

Конунг терпеливо молчал, не решаясь прервать неожиданный транс вёльвы.

— Боги говорят — руками девы этой судьбы многих изменятся, — заговорила, наконец, знахарка.

— Это на пользу народу Хёрга или ждать беды? — лаконично уточнил правитель.

— Кому беда, а кому судьба, — расплывчато ответила прорицательница.

— Не отдашь рабыню? — помолчав, прямо спросил Бьорн Хальдван.

— Не вещь она, чтобы отдавать или менять, не спросив.

— Рабыня… — начал было конунг.

— И не рабыня, — прервала речь государя старая вёльва. — Долго я жила, конунг, долго ждала. Пришла и моя пора. Неспроста вышла княжна на поляну с прислужницей своей. Нити судьбы переплелись, запутались, вот и попалась дева в сети воинов твоих. Но не для тени твоей, брата младшего молочного. И не для кого иного.

— Хочешь сказать, твоя пора пришла? — догадался конунг, в голосе мужчины проскользнуло недоверие. Правитель никак не хотел верить в то, что время старой вёльвы подходит к концу, и боги, услышав её мольбы, сменили узор на канве жизни прорицательницы и привели к ее порогу деву из загадочной Гардарики, чтобы передала чужачке знахарка все свои знания.

— Время пришло, мой конунг, нить почти до конца свита, — подтвердила догадки Бьорна старая вёльва. — Но ты не бойся, не покину тебя и людей Хёрга, покуда не обучу всему преемницу свою.

— Услышал тебя, госпожа вёльва, — кивнул задумчиво правитель. — Подыщу брату другой подарок. Хейдвальд умен, он поймет причину.

Ничего на это не ответила старая прорицательница, поставила кубок на стол, прикоснулась привычным жестом к сердцу могучего воина, замерла на несколько мгновений, прислушиваясь, кивнула своим мыслям, развернулась и покинула зал судный, а затем и большой дом.

Неслышной тенью скользнул невзрачный служка и тихой мышью помчался в покои своего раненного господина, чтобы поведать о предательстве брата.

— Молодая вёльва, надо же, как причудливо вьются нити судьбы, — задумчиво протянул конунг, допил махом остатки медовухи и зычно крикнул своему личному слуге:

— Зови.

Хускарл неслышно появился в помещении, ловко прибрал посуду, скользнул к высоким дверям, исчез за ними. Через несколько секунд в зал потянулись подданные со своими проблемами, спорами и ссорами. Конунг быстро погрузился в разбирательства, не ведая, в каком гневе находится младший брат молочный.

Тень, так в глаза и за глаза называла Хейдвальда старая вёльва. Кроме старухи целительницы никто не осмеливался так обращаться к могучему брату конунга. Характер у младшего родственника правителя хуже зимней бури. Сначала шкуру снимает, потом разбирается. Вот и сейчас невзрачный служка, что принес дурную весть, стоял на коленях перед господином и про себя радовался тому, что вёльва не разрешила Хейдвальду подниматься с ложа еще пять ночей и пять дней.

[9] Хускарл — изначально хускарлами называли домашнюю прислугу или дворовых. В рунических надписях эпохи викингов термин приобрёл значение личной охраны господина — «домашней стражи». В широком смысле — королевских дружинников. Хускарлом мог зваться как стражник конунга, так и человек из охраны лендрмана. В обоих случаях хускарл приносил клятву верности своему господину и жил вместе с ним. В пределах ограды хускарлы имели право на неприкосновенность.

[10] Гардарики — древнескандинавское название Руси.

Глава 13

Дождь стучал по крыше, напоминая мерзкое шкрябанье костяшек хладных мертвецов драугов [11], что выходят из своих могил в середине зимы, в Йоль [12], желая забрать с собой живых. И этот звук не добавлял настроения.

Хейдвальд лежал неподвижно на ложе, покрытом мехами, поверх свежей соломы, и смотрел в потолок.

Повязка на боку потемнела от свежих подтёков, проступивших через пятна засохшей крови. Утром вёльва зашила особыми травами, наложила руны, прочитала заговор, останавливая кровь, велела больше отдыхать и пить лечебный отвар.

Ему, Хейдвальду, даже полегчало, сумел уснуть, а не забыться тяжелым сном, как на драккаре. Теперь каждый вдох отзывался жгучей болью в боку, но воин не замечал этого. Физическая боль отвлекала о той, другой, что разрывала грудь изнутри.

Младший брат конунга закашлялся. Личный слуга тут же метнулся, поднес господину кубок с отваром, что состряпала вёльва и оставила с наказом давать трижды в день и в моменты надрывного кашля. Господин недовольно поморщился, но принял напиток, жадно выпил и откинулся на меховые подушки. Запах трав, жира, крови и старого дыма висел в комнате словно густой туман над фьордом.

Хейдвальд не спал. Не мог. Мысли крутились вокруг молодой рабыни славянки. Княжны. Он вспоминал её испуганные глаза в тот день у реки, когда она со служанкой случайно вышла к их стоянке. То яростное сопротивление, которое оказала ему эта хрупкая дева с длинными пепельными косами.

Служка сдалась сразу, княжна яростно отбивалась. Выхватила игрушечный кинжальчик, усыпанный драгоценными каменьями, даже умудрилась расцарапать ему руку. Кинулась дикой кошкой, когда он расхохотался, заметив в девичьей руке забавную безделушку. Вот тут-то гардаринка его и оцарапала.

Хейдвальд ухмыльнулся, не мог забыть свое изумление от поступка девы. Наверное, в тот самый миг гардаринка и запала ему в душу. Младший брат конунга раздраженно фыркнул, поерзал, устраиваясь удобней, отмахнулся от слуги, что с беспокойством во взоре возник возле ложа господина. Прогнал и снова предался воспоминаниям.

Нет, это не случайность, как он решил поначалу. Это подарок от Одина ему, Хейдвальду. Награда за верную службу, богатые дары и жертвы во славу Великого Отца. Княжна сама вышла к нему, судьба привела, никак иначе.

Хейдвальд задохнулся от нахлынувшей смеси эмоций: радость, нежность, злоба и ярость рвали сердце и мысли на части. Перед глазами стояло прекрасное лицо рабыни из Гардарики, сердитое, гневное, гордое. А глаза! Как сверкают в гневе её глаза! Этот гнев слаще губ любой девы, с которыми он делил ложе.

Его руки до сих пор помнят яростный трепет её нежного тела в его сильных руках. Хейдвальд довольно усмехнулся. Пять ночей, и непокорная рабыня станет его покорной женщиной. Нежная, желанная, манящая славянка. Княжна.

Он помнил, как она дрожала в его руках, но не плакала, только смотрела так, будто уже знала, кто её хозяин. От мысли, что рабыня с дерзким взглядом скоро будет согревать его постель, пах Хейдвальда налился кровью, в висках застучала кровь, младший брат конунга грязно выругался.

— Господин? Что с вами? Позвать вёльву? — с тревогой спросил верный слуга.

— Сгинь, — процедил Хейдвальд и тут же приказал. — Дай отвара.

Слуга подал кубок, принял пустой и кинул взгляд на шкуры, что прикрывали проход.

Дверь тихо приоткрылась, чуть шевельнулся тяжелый меховой полог, пропуская прохладный воздух. Хейдвальд приподнялся на ложе, кивнул слуг, чтобы тот пропустил посетителя. Воин давно привыкло различать звуки и оттенки звуков, чуять добычу и человеческий страх. вот и сейчас младший брат конунга вслушивался в шаги, ощущал дрожь в ногах идущего к его ложу.

— Господин… — голос прибывшего дрогнул.

Хускарл откинул меха, в проеме появилось бледное лицо младшего слуги, тощего парня по имени Орм. С лицом, белым как молоко, он замер у порога, вода стекала с его плаша, но служка стоял, не шевелясь, не смея поднять глаз. Руки его тряслись.

— Подойди, — приказал Хейдвальд.

Служка шагнул внутрь, прижимая руки к бокам, будто боялся, что дрожь перейдет на все тело. Лицо у мальчишки вытянулось, тёмные круги под глазами посерели от страха, искусанные губы что-то беззвучно прошептали. Орм робко двинулся вперед.

— Ну? — рыкнул Хейдвальд. Он не любил не решительных и слабых. — Говори.

Орм сглотнул колючий ком, внезапно появившийся в горле.

— Я… я подносил воду. Они не заметили…а я остался… там… у двери. Я слышал… — мальчишка запнулся, опустил глаза на пол.

Хейдвальд чуял запах страха, что исходил от юноши, и наслаждался тем, что внушает такой ужас на окружающих.

— Что слышал, господин ждет, отвечай немедленно, — хускарл подтолкнул Орма к ложу.

— Я… я слышал, господин… конунг Бьорн он… он разговаривал с ней о… о той рабыне… Той самой славянке, которую господин привёз из похода.

Хейдвальд резко приподнялся, хускарл кинулся к господину, заметив, что повязка съехала, но мужчина отмахнулся от слуги. Тяжелым взглядом припечатал юнца и коротко приказал:

— Говори, — рыкнул он глухо. — Повтори, что слышал. Слово в слово. Памятью боги тебя не обделили.

Хейдвальд знал, почему личный слуга держал этого мальчишку при себе. Орм запоминал все, что слышал и не забывал.

Мальчишка судорожно сглотнул, кадык его дернулся, глаза закрылись на один миг. Наконец несчастный собрался с духом и заговорил быстрее, чем следовало:

— Господин, конунг сказал: »Юная дева — подарок моему молочному брату за славную битву и богатую добычу, что привез отряд Хейдвальда с земель Гардарики. Хочу, чтобы брат порадовался, как придет в себя от полученных ран. Дева взята в бою, а ты знаешь: что с бою взято, то свято. Отнять законную добычу у своего воина бесчестно», — протараторил Орм, льстиво добавил. — Конунг так и сказал ей: она добыча моего брата, что это знак богов. И велел ей отдать рабыню. Даже сказал, пусть выбирает любую другую для своих чар».

Хейдвальд почувствовал, как в груди шевельнулось что-то отдаленно похожее на благодарность. Горькую, как чёрное пиво. Значит, всё-таки стоял за меня…

— А она, вёльва? — в нетерпении вскричал Хейдвальд. Младший брат конунга рывком поднялся с ложа, не обращая внимания на лютую боль, что обожгла его бок.

Орм весь сжался, но не посмел промолчать:

— Она… Вёльва смеялась… зло смеялась… — мальчишка втянул голову в плечи. — А потом напомнила, кто в Хёрге конунг и кто все решает…

[11] драуг (драугр) — в скандинавской мифологии оживлённый мертвец. Это собирательное название всех восставших мертвецов, включая зомби, призраков, неупокоенных душ и вампиров.

[12] Йоль — языческий праздник зимнего солнцестояния, когда ночь самая длинная в году, а день — самый короткий.

Глава 14

— Что. Сказала. Старуха. Повтори, — прорычал Хейдвальд.

— Господин! Целительница сказала тебе нельзя подниматься…

— Потом! — рявкнул взбешенный мужчина.

Орм рухнул на колени и простонал, не смея поднять головы от ужаса:

— Сказала: «Ты конунг, Бьорн. Твоё право — говорить с людьми, повелевать людьми и своими решениями. Не со мной ты споришь, но с духами за моей спиной. Девчонка не его и не твоя. У нее другой путь, другая судьба. Боги отметили её».

Внутри Хейдвальда полыхнула ледяная ярость, грудь остро кольнуло. «Не его…» Перед мысленным взором предстала гордая рабыня. Сбитые косы, заплаканные, сверкающие яростью глаза, упрямо сжатые губы. Дерзкая, но тем и желанна.

Младший брат конунга скрипнул зубами: из-за собственной беспомощности он может потерять дар Одина. Весть, которую принес слуга, вывела из себя, рана в боку открылась и теперь пульсировала огнём. Воин покачнулся. Верный пес кинулся к господину и усадил на ложе.

— Что еще сказала старуха? — процедил Хейдвальд.

— Вёльва отказала, — теряя голос от страха, прошептал Орм. — Сказала, что рабыня — плата за твоё лечение.

— К Хель такую плату, — взревел Хейдвальд, кривясь от боли. — Лучше сдохнуть, чем платить старой карге такую непомерную плату. Зачем она ей? Она старая, не справится с непокорной девкой. Рабыня непослушная, ей нужен молодой хозяин с горячей кровью.

Хейдвальд не ждал ответа от слуги, но Орм не понял и ответил сдавленным голосом:

— Она не просто рабыня, господин. Она преемница вёльвы. Прорицательница сказала, время пришло и что сами норны прислали пепельнокудрую деву к ней в руки.

— Норны? — в ярости воскликнул Хейдвальд. — Глупая старуха! Её послал Один. Для меня! Мне! И клянусь Великим Отцом, я заберу её. Она — моя! Принадлежит мне по праву.

Орм перевёл дыхание, склонился еще ниже и почти прошептал:

— Конунг… согласился со словами прорицательницы. Господин объявил свое решение. Сказал: «Пусть будет по слову мудрой вёльвы». А ещё конунг сказал, что ты, мой господин, умный и всё поймёшь.

На несколько мгновений в комнате стало абсолютно тихо. Только и было слышно, как громко по крыше барабанит дождь.

Хейдвальд медленно попытался подняться. Покачнулся. Преданный слуга подхватил господина. Резкая боль пронзила бок воина, но младший брат конунга всё равно рванулся вперед с лицом, искаженным яростью.

— Лжёшь! — прорычал он. — Брат не мог отступиться от своего слова.

Мечты Хейдвальда о величии, о собственном княжеском троне в богатой Гардарики рухнули из-за слабости конунга. Из-за того, что старший брат оказался суеверным трусом и не захотел вырвать его законную добычу из цепких лап вёльвы.

— Клянусь Одином, господин…

Хейдвальд схватился за край кровати, костяшки пальцев побелели.

— Да как ты смеешь клясться Одином, прокля́тый трэл, — от бессилия зарычал Хейдвальд.

Он не мог выместить злобу на брате, потому вымещал её на том, кто был в его безграничной власти.

— Бьорн обещал мне… — хрипел Хейдвальд. Голос дрожал от ярости и боли. — Он поклялся передо мной вчера вечером. Сказал: «Она твоя по праву. Поправляй здоровье и владей своей добычей, брат».

Хейдвальд не кричал. Крик требовал силы, которой у него не осталось. Ярость и ненависть выжгли все внутри. Вместо этого младший брат конунга ощутил абсолютный, леденящий холод.

Он рухнул на ложе, хрипя и задыхаясь. Верный пес суетился рядом, не зная, как помочь господину. Хейдвальд не мог дышать, не мог подняться, пока не мог сражаться, но в его голове уже созрел план. Хитрость — вот оружие раненого змея.

Хейдвальд открыл глаза и посмотрел на Орма. Мальчишка, что принес дурную весть, все еще стоял на коленях и дрожал от ужаса.

— Орм, — позвал Хейдвальд ровным спокойным голосом. Отчего вздрогнул и верный слуга и несчастный мальчишка. — Принеси мне вина. Самого крепкого. И передай вёльве, что я принял волю богов, смирился. И молюсь о её благословении.

Орм удивлённо кивнул, облегчённо вздохнул и быстро ретировался из комнаты, спеша исполнить приказ.

Как только слуга вышел, Хейдвальд медленно, с нечеловеческим усилием, перевернулся набок. Его не беспокоила открывшаяся рана, причитания верного слуги. Хейдвальд смотрел в темноту и планировал.

В этот момент клацнуло кольцо на двери, и чья-то рука распахнула меховой полог.

— Господин, мой господин отдыхает… приступ… рана… — забормотал хускарл, пытаясь остановить незваного гостя.

Хейдвальд знал, кто пришел его навестить и понимал, насколько бесполезны попытки верного пса. В свих землях и со своими людьми конунг вправе бывать и делать, что хочет и когда и с кем. Тем более зайти к раненному младшему брату.

В оледеневшей душе Хейдвальда вспыхнул слабый огонек надежды: брат пришел обрадовать его, объявить, что поставил на место старую вёльву, взявшую слишком много власти в свои дряхлые руки. Мужчина с трудом развернулся и приподнялся на ложе, желая встретить брата если не стоя, то хотя бы сидя, не валяясь, как беспомощный старик.

Конунг выглядел уставшим. Влажные пряди прилипли к вискам. Лицо спокойное, невозмутимое. И это спокойствие ударило Хейдвальда сильнее, чем пощёчина или гнев правителя. Такое лицо у старшего брата бывало только тогда, когда он принял решение, от которого не собирается отступать.

Глава 15

Бьорн прошел в комнату и остановился в нескольких шагах от ложа, на котором возлежал бледный злой Хейдвальд. Хускарл суетился рядом, приводил в порядок сбившиеся повязки, поправлял меховое покрывало и подушки.

— Уйди, — буркнул Хейдвальд, отталкивая слугу.

— Господин, вёльва не велела вставать! — забеспокоился слуга, когда понял, что хозяин желает встать на ноги. Младший брат конунга скривился от навязчивой заботы, но не оставил попытку самостоятельно подняться.

— Уйди! — рыкнул он снова.

Служка поклонился и растворился в тенях комнаты.

Бьор спокойно шагнул к глубокому тяжелому креслу, подхватил его одной рукой, переставил к кровати, на которой лежал раненный и опустился на меховую подстилку, покрывавшую сиденье. Младший всегда предпочитал жёсткому — мягкое, что всегда удивляло старшего. Хейдвальд родился и рос воином, спал на земле, укрывался плащом, ходил в походы, не требуя никаких привилегий. Но дома всегда окружал себя роскошью.

— Брат, целительница просила тебя лежать. Так лежи и набирайся сил. Пять ночей пролетят быстро. Потерпи, брат. И силы вернутся, — с великим терпением заговорил конунг, прекрасно зная характер младшего, упрямый и резкий.

Спокойное лицо старшего брата выводило Хейдвальда из себя. Он опустился на ложе, откинулся на подушки, заботливо подставленные хускарлом под спину, и хмуро посмотрел на брата.

Спокойствие старшего родственника ударило по самолюбию Хейдвальда сильнее, чем если бы брат гневался или приказывал. Он хорошо знал это выражение и прекрасно понимал: чтобы он, Хейдвальд, сейчас ни сделал, о чем бы не напомнил, ничего не изменится. Брат конунг принял решение, дал слово старой ведьме и не переменит своего мнения.

От этой мысли по лицу Хейдвальда прокатилась судорога, зубы скрипнули.

— Ты в порядке, брат? — наклонившись вперед, с тревогой спросил Бьорн. — Позови вёльву, скажи, брату плохо, — приказал конунг хускарлу.

— Не надо, со мной все в порядке, — отчеканил Хейдвальд, и впервые с того момента, как брат вошел в помещение, посмотрел на Бьорна.

Старший брат встретил взгляд родича прямо, без вызова, с твердостью и долей печали во взоре. С минуту мужчины смотрели друг на друга, затем конунг заговорил:

— Вижу, что тебе уже донесли о моём разговоре с вёльвой, — Бьорн смотрел на младшего открыто, с едва заметной тенью вины. — Я сам хотел тебе сказать…

— Что? Что ты хотел сказать? Что какая-то ведьма управляет решениями конунга? Старая карга решает за правителя, что делать, а что нельзя? Ты себя слышишь, брат?

Тихий монотонный голос Хейдвальда звучал страшно. В комнате словно стало холоднее, верный слуга побледнел и постарался слиться с окружающими предметами. Хускарл хорошо знал, что таится за подобным спокойствием.

Бьорн молчал, давая брату высказаться.

— Ты, мой молочный брат, ближе у тебя и у меня никого не осталось… Ты позволил какой-то вёльве забрать то, что принадлежит мне по праву крови и меча?

Хейдвальд побледнел от ярости, но по-прежнему говорил спокойным тоном.

На лице Бьорна заиграли желваки, конунг помолчал, предлагая младшему высказаться до конца. Когда понял, что продолжения не будет, заговорил ровным голосом.

— Брат, ближе тебя у меня нет никого. При других обстоятельствах твоя добыча осталась бы при тебе. Вёльва не просто старая целительница. Её глазами смотрят наши боги, её ушами слушают наши духи, её руками плетутся сети наших удач, в которые приходит богатая добыча.

Хейдвальд дернулся, хотел было что-то сказать, но конунг поднял ладонь, призывая к молчанию.

— Ты сказал свое слово. Слушай теперь мое. Рабыня — преемница вёльвы. Прорицательнице было видение. Брат, боги выбрали деву из Гардарики, и потому через тебя привели на наш берег в дар вёльве. Не нам нарушать путь девы чужих земель. Дева — последний узел на нити жизни, который вёльва распутает перед тем, как покинет наш мир.

Бьорн остановился, надеясь найти в лице младшего понимание, но глаза Хейдвальда по-прежнему полыхали обидой и ярость.

— Брат, перед тем забрать от нас могучую целительницу и прорицательницу, наши боги позаботились о том, чтобы мы не остались без защиты. Вёльва передаст все свои знания этой деве других кровей, так решили боги. И мы выполним волю богов, чтобы не потерять их расположения. Брат, — настойчиво повторил Бьорн. — Я не вправе противиться воле богов. Я — конунг этих земель. Моя задача оберегать людей, давать им кров, тепло, заботу, хорошую добычу, возможность жить без болезней и страданий. Без вёльвы мы потеряем часть нашей силы и связь с богами.

Хейдвальд молчал. И это молчание сочилось презрением и недоверием к словам брата. На могучей шее молочного брата конунга вздулись жилы, опоясав плоть толстыми верёвками.

Молчание накрыло обоих братьев пологом тяжелой тишины. Хускарл Хейдвальда перестал дышать, боясь нарушить страшное безмолвие. И только бесстрашный дождь барабанил по крыше, отсчитывая секунды перед бурей. И буря грянула.

Хейдвальд рассмеялся. Хрипло, коротко, страшно.

— Ты испугался вёльвы?! — проревел младший брат. — Ты! Бьорн Кровавая Секира, сын великого Рагнара, испугался старой карги?!

Лицо Хейдвальда пошло красно-белыми пятнами, но в этот раз верный пес не кинулся к господину, чтобы подать кубок с отваром. Умный слуга еще сильнее вжался в тени.

Конунг не поддался на провокацию, спокойно глянул на взбешенного брата и повторил:

— Старая карга — прорицательница. Вёльва выражает волю богов, Хейдвальд. Не нам противиться их воле. Рабыня станет её помощницей, затем займет место вёльвы, когда целительница всему обучит деву. Смирись и выбери себе другую рабыню. Ты вернулся из Гардарики с богатой добычей. С драккара сошли много прекрасных дев. Твои воины довольны. На тебя заглядываются и наши девы из лучших семей. Может, пришла пора жениться, чтобы глупые рабыни не путали твой разум? — Бьорн помолчал и поставил точку. — Хейдвальд, какая-то рабыня не стоит нашей ссоры. Я не изменю решения.

— Ты не понимаешь, брат, — процедил Хейдвальд. — Мне. Нужна. Она. И только она. Славянка моя по праву. Ты обязан вернуть её мне.

— Одумайся, брат, — Бьорн любил младшего и не желал с ним ссориться, потому продолжил увещевать, как когда-то в детстве, когда Хей капризничал, или вредничал. — Заберём силой избранницу богов, проклятие падёт на всех нас. Боги не простят. Старая вёльва умрёт. Новой — не будет.

— А моя честь? Моя честь ничто по сравнению с проклятием? — Хейдвальд откинулся на подушки, тяжело дыша, закрыл глаза, чтобы не видеть невозмутимое лицо брата. К горлу подступила тошнота, в жилах вскипела кровь. Не от боли. От предательства того, кого он считал самым близким.

Бьорн отвернулся к окну, чтобы не видеть страдания младшего. Старший брат искренне не понимал, что такого в обычной рабыне, отчего младший брат так цепляется за игрушку, пусть и княжеских кровей? Одна рабыня против воли богов — расклад ясный. К чему тогда этот бессмысленный спор?

— Брат, прошу тебя… — Хейдвальд сделал последнюю попытку достучаться до старшего брата. Но конунг покачал головой:

— Вёльва сильнее, чем ты думаешь, Хейдвальд. Прорицательница сказала — смерть придёт за всеми нами, если я изменю нити судьбы девы чужих кровей. Я не могу рисковать всем родом, всеми людьми из-за какой-то рабыни, пусть и смазливой.

— Из-за какой-то рабыни?! — зарычал Хейдвальд.

Мужчина попытался встать, но рухнул обратно на ложе, зажав широкой ладонью рану. На повязке выступила свежая кровь.

— Брат! Мы пили молоко одной женщины! Мы поклялись друг другу в верности и преданности. Клялись горой стоять друг за друга! Мы побратались! А ты сейчас сидишь здесь и говоришь мне, что боишься слов старой ведьмы больше, чем потерять доверие и любовь своего единственного брата?!

В этот миг душа Бьорна сорвалась в пропасть.

Конунг вспомнил, как в детстве они с Хейдвальдом, еще мальчишки, делили одну деревянную миску с мясной кашей на двоих. Родительница Бьорна умерла спустя несколько месяцев после родов, мать Хейдвальда вскормила сына конунга своим молоком. Женщины рода смеялись, говорили: «Смотрите, держатся вместе, будто волчата из одного помета».

Бьорн помнил, как Хейдвальд впервые дал ему свой нож. Тот самый, с костяной рукоятью, с рунами на силу и меткость, и сказал: «У нас всё общее. И кровь, и хлеб». Как потом они, безусые мальчишки, резали этим ножом свои запястья, мешали свою кровь с землей и кровью друг друга и торжественно произносили, глядя в глаза друг другу:

«Один, владыка павших,

Тор, защитник молний,

Слушайте мою клятву!

Я, Бьорн, беру Хейдвальда в братья по духу и оружию.

Я, Хейдвальд, беру Бьорна в братья по духу и оружию.

Пусть наши пути сольются, как реки в море,

Пусть наши щиты закроют друг друга в бою.

Если я предам — пусть лишусь я милости богов,

Пусть станет меч мой хрупким, как лёд,

Пусть имя моё забудут скальды.

Клянусь кровью, железом и священным огнём!»

Бьорн помнил, как стоял рядом, когда Хейдвальд принимал меч из рук его собственного отца, могучего конунга Рагнара Судьбознамённого. Видел, как молочный брат сдерживал дрожь в пальцах не от страха, но от гордости и немного от тяжести.

Но еще Бьорн хорошо помнил слова отца на смертном ложе: «Сын, никогда не спорь с вёльвой. Её устами говорят с нами наши боги. Вёльва — дар богов, благословение нашего рода».

А теперь Хейдвальд обвиняет его в том, что он, конунг, не поставил интересы младшего брата выше, чем жизнь людей их общего клана, их страны. Их общей страны.

— Я — конунг, — глухо произнёс Бьорн, и одним движением поднялся из недр кресла. — Я не могу позволить себе роскошь быть только твоим братом.

Хейдвальд смотрел на него с такой болью, отчаяньем и презрением, словно видел впервые. Глаза младшего брата горели диким, почти безумным огнём. Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном.

— Раз так… — процедил Хейдвальд сквозь зубы. — Тогда я заберу её сам. Никакая вёльва мне не помешает.

Тяжелый взгляд конунга Бьорна Хальвдана заставил Хейдвальда склонить голову в коротком поклоне, признавая власть старшего над собой. Но младший тут же вскинул голову и с вызовом посмотрел на брата.

Бьорн холодно встретил вызывающий взгляд брата и бросил:

— Любой, кто тронет деву, принадлежащую отныне вёльве, будет объявлен вне закона, — развернулся и вышел, не прощаясь.

Хейдвальд остался один. Рана пылала огнем, но эта боль казалась пустячной по сравнению по сравнению с той, что разрывала грудь. Младший брат конунга стиснул зубы, опрокинулся на подушки и выдохнул:

— Тогда ты мне больше не брат… брат мой … — произнес молочный родич так тихо, что сам едва ли расслышал.

За окном полыхнула молния, раздался удар грома. Потоки воды яростно заколотили по крыше. Шторм продолжал бушевать, а в душе Хейдвальда тихо разгорался костёр ненависти.

Глава 16.

Я проснулась от холода. Солнце с трудом пробивалось сквозь неплотно задернутые занавески на окнах в хижине вёльвы, оставляя комнате приятный полумрак. Приоткрыв глаза, я огляделась. Никого. Старуха исчезла. В доме не слышно ни звука, ни шороха.

Сердце сжалось от тревоги. Я встряхнулась, отогнала панику и, забывшись, резко поднялась с кровати. Охнула, покачнулась, ухватилась рукой за изголовник и тут же снова охнула, на этот раз от удивления. Раны на спине, еще вчера горевшие огнем от боли, сегодня не вызывали дискомфорта. Да, спина чесалась, как будто на коже заживали свежие рубцы. Но это было ничто по сравнению с тем, что я испытала у столба и позже, валяясь на грязной соломе в помещение для рабов.

— Интересно, сколько дней я провалялась в забытьи? — пробормотала вслух, прислушиваясь к своим ощущениям. — Надо будет узнать у доктора и поблагодарить за заботу.

Назвать своей хозяйкой ту, что спасла мне жизнь, язык не повернулся. Нет у меня хозяев и не будет никогда.

Я упрямо вскинула подбородок и внимательно огляделась по сторонам. В голове кипели мысли одна хлеще другой: от побега до революции в отдельно взятом месте.

— Еще бы понять куда я попала… — вздохнула я, сделал шаг, второй, покрутила головой, размяла плечи, пару раз присела, внимательно прислушиваясь к своему организму. Когда поняла, что в обморок не свалюсь, принялась за дело.

Когда нервничаю обязательно нужно занять чем-то руки, поэтому я начала прибираться в помещении. Сначала заправила свою постель. Хотела перестелить тюфяк, но поняла, что не представляю, как это сделать и где взять свежее сено или солому. Никогда не разбиралась в этих нюансах, даром, что у бабушки дом за городом, я же до мозга костей городская жительница. Разве что в травах хорошо разбираюсь, ну и в походе не пропаду, дорогу домой точно отыщу и с голоду не помру, бабуля научила разбираться и в травках лечебных, и в кореньях съедобных.

Взгляд зацепился за пучки трав и цветов, разложенных на длинном столе.

— Ну что же, вспомню навыки, разберу по сортам и полезности, — улыбнулась я и приступила к делу.

Собрала и рассортировала рассыпавшиеся сушёные травы, составила в одну сторону пустые глиняные горшочки, явно предназначенные для зелий и мазей. Подмела пол, протерла пыль, вытряхнула меховые подстилки, что лежали на скамьях и стульях с высокими спинками. Сполоснула деревянные тарелки и пару кружек, хотя они и показались мне чистыми, а старая вёльва всё не появлялась.

Огляделась в поисках чего-нибудь съестного, живот свело от голода, но ничего кроме чистой воды, не обнаружила. Напилась от души и стала прикидывать, чтобы еще сделать полезного, как вдруг услышала знакомый голос с улицы.

― Вёльва, дома ты? ― зычный мужской голос похвал хозяйку дома во второй раз.

Этот голос я узнала! Тело как-то сразу задеревенело, спину обожгло фантомной болью, в ушах послышался свист плети, которой меня лупцевали, дыхание перехватило. Я огляделась в поисках укрытия, отметила стол без скатерти, полки вдоль стен, очаг, кровать на которой спала. Закрыла глаза и часто-часто задышала, пытаясь взять себя в руки.

В голове зазвучал женский голос, который прорывался в мои сны сквозь пелену беспамятства и боли: «Спи, девочка, отдыхай. Не бойся, больше тебя никто не тронет. Ты под моей защитой. Спи, набирайся сил».

Я глубоко вздохнула и решилась на безумный поступок: подошла к двери, решительно распахнула ее и выглянула наружу. И снова волна ледяного страха окатил меня с ног до головы. Возле дома вёльвы стоял тот самый дружинник с драккара, на котором меня привезли в это богом забытое место. Тот самый, что тащил меня к позорному столбу! Тогда его лицо казалось каменным, равнодушным: не в первый раз очередную строптивую рабыню волок на порку. Но сегодня, здесь и сейчас он выглядел… почти робко. В руках воин держал плетёную корзину, прикрытую чистой грубой холстиной.

Я настороженно разглядывала посетителя, не зная, что делать. Что ему ещё от меня надо?

― Это… Здравствуй, госпожа молодая вёльва, ― учтиво поклонился мужчина. ― Я Свен, сын Хникара Сердитого. Госпожа молодая вёльва, не держи на меня зла. Не по своей воле, а по приказу… — викинг покаянно свесил голову на могучую грудь.

Я удивилась, но промолчала, лишь молча кивнула, принимая извинения и останавливая поток никому не нужных извинений.

― Я принёс вам с госпожой целительницей свежую рыбу, ― проговорил Свен, переступив с ноги на ногу.

— Спасибо, — растерянно пробормотала я, во все глаза разглядывая сурового громилу, который сейчас мялся возле дома как маленький напроказивший мальчик.

Викинг вздохнул, сделал шаг вперед. Я невольно отпрянула, но Свен всего лишь поставил на дорожку корзину. Я беспомощно переводила взгляд то на лукошко, то на мужчину, не понимая, что мне делать.

― Она освежёвана, не беспокойся, госпожа молодая вёльва, твои белые ручки не пострадают, — подмигнул осмелевший викинг. — Понимание имею, несподручно княжне на кухне возле очага возиться. Ты и не ведаешь, небось, с какой стороны к котлу подходить, — закончил свою мысль Свен.

И только теперь до меня дошло, как он меня называет. Молодая вёльва. Что это значит? Но не у него же спрашивать. Вернётся старуха Агата, у неё и спрошу.

Свен помялся, явно ожидая от меня чего-то, затем кивнул и развернулся, чтобы уйти.

― Погоди… Свен, ― окликнула я. Слова незнакомого языка давались тяжело. ― Подскажи, что я могу приготовить из этой рыбы, да такого, чтобы надолго хватило?

Надо налаживать отношения, мало ли как жизнь повернется. Не стоит обижать человека, который пришел с извинениями и подарком.

Он обернулся, удивленный моей просьбой, потом понимающе усмехнулся, припомнив, видимо, что я вроде как княжна и кивнул.

― Не беспокойся, госпожа молодая вёльва, пришлю к тебе жену мою, она научит нашей кухне.

И, не дожидаясь более моего ответа, Свен развернулся и быстро зашагал в прочь, оставив меня стоять на пороге с тяжелой корзиной возле ног. Я провожала мужчину взглядом, пока он не скрылся за деревьями, затем осмелилась спуститься с безопасного порога, подошла к плетенке, откинула накидку и замерла. Под холстиной лежали две огромные блестящие рыбины. Такие свежие, что от них все еще пахло солёным ветром и морем.

Признаться, вкусно поесть я любила, а готовить не умела. Не до того было. Сначала училась в школе, после уроков пропадала на дополнительных занятиях. Подготовка в медицинский институт занимала всё моё время, а дальше учёба, ординатура и работа. Чтобы стать самым молодым и востребованным пластическим хирургом, я работала и училась, училась и работала. Да я даже яйца варила с индикатором для варки. А омлет превращался в резину еще до того, как я снимала его со сковороды. Память княжны тоже не могла помочь в этом вопросе. Судя по всему, викинг оказался прав: княжеская дочь не ведала, с какой стороны поварешку в руках держать.

Задумчиво разглядывая рыбу, я прикидывала, что из нее можно приготовить простого и сытного, старательно игнорируя урчание желудка. Единственное, что приходило на ум — уха. Вроде быстро и просто готовится. Но где взять картошку и морковь? Я подхватила корзину и потащила её в дом, гоняя в голове мысли про уху, словно это самая большая моя проблема.

Плюхнула добычу на стол, рухнула на стул. Вёльвы всё не было. Куда же подевалась хозяйка дома? Тягостное чувство одиночества сдавило горло, в глазах закололо. Ещё не хватало расплакаться.

Я подскочила на ноги и выскочила из дома. Уселась на пороге хижины, обхватила колени, запрокинула голову и уставилась на серое низкое небо. Тяжелые облака медленно ползли куда-то за горизонт. Я проводила их тоскливым взглядом и позавидовала их свободе.

Веки набухли, я старательно загоняла слезы обратно, попутно думая о том, что мне предстоит сделать, чтобы вернуться домой. И смогу ли я найти способ уйти обратно в будущее? Или пути назад не будет, я так и застряну в этом тёмном средневековье? Для меня оно стало тёмным в буквальном смысле. Ни электричества, ни книг, ни нормальной медицины. Как тут вообще люди живут? Но самое главное, как здесь выжить мне?

― Здрава будь, госпожа молодая вёльва, ― незнакомый голос вывел меня из задумчивости. Я испуганно вздрогнула и обернулась.

Глава 17.

— Госпожа, — повторил приятный женский голос.

Я с трудом кивнула, отвечая на приветствие. Очередной приступ страха сковал язык, не позволяя ответить. Собравшись с силами, поднялась со ступенек и тепло улыбнулась, настороженно глядя на незнакомку. Женщина, что стояла передо мной, не вызывала неприятных эмоций и подозрений. Лет сорока пяти с живыми, озорными глазами и мимическими морщинками вокруг глаз, которые яснее слов говорили о смешливом нраве хозяйки. Пышные русые косы прятаны под платком, несколько прядей выбились и озорно щекотали румяные щеки гостьи.

― И вам не хворать… госпожа… ― машинально ответила я, на всякий случай прибавив «госпожа». В местной табели о рангах я не разбиралась, потому лучше не рисковать понапрасну.

― Зовут меня Синильга, я жена Свена, дружинника Хейдвальда.

― Майя, ― представилась я и по привычке протянула руку. Женщину с удивлением покосилась на мою ладонь, улыбнулась, но не пожала. «Похоже, я что-то делаю не то», — мелькнула мысль.

Синильга переложила с руки на руку тяжелую корзину, на которую я не обратила внимание. Теперь же я с изумлением разглядывала странные овощи. Таких крупных я в своей жизни никогда не видела. Крупных и неизвестных.

— Свен сказал, госпожа молодая вёльва хочет научиться готовить, — простодушно произнесла Синильга, поглядывая на меня с доброй улыбкой. — Говорил, что ты… э-э-э… не очень в этом разбираешься.

― Да, я к своему стыду, совершенно не умею готовить, — призналась я гостье.

― Неужто княжон в Гардарики не учат хозяйство вести? — изумилась Синильга. ― А кто ж за домом мужниным смотреть будет, когда муж в походе? На слуг все не переложишь, избалуются. За хозяйством и слугами хозяйский присмотр нужен. У князей-то двор побольше нашего со Свеном будет. Только с конунговым и сравнить разве. У вас в Гардарики княжон разве не учат вести хозяйство? — женщина с любопытством посмотрела на меня.

Вот и что ей ответить? Что я не княжна, а просто готовка — это не мое? По логике княжеских дочерей как раз-таки вести хозяйство и должны учить. Но я-то не княжна. И квартира у меня не чета княжеским хоромам. Да и клининг с доставкой очень удобная вещь в той моей жизни.

― Учили, ― тяжело вздохнув, покаялась я. ― Да, видно неспособна я к наукам. Да на корабле головой сильно ударилась, многое не помню, все как в тумане, — припомнила свою легенду, что рассказала Веселине. «Бедная Веселина, — вспыхнула мысль. — Надо узнать у вёльвы, куда ее отправили и помочь девушке».

Синильга прыснула было смехом, но тут же сочувственно охнула.

― Ох, вёльва, уморила. Разве что боги память прибрали на время, — хитро подмигнула женщина. — Все вернется. Сытно накормить воина и мужа — это у нас, женщин в крови. Как у мужчин меч — продолжение руки, так у нас ложка.

Спорное утверждение, но я не стала заострять на нём внимание.

― Что будем готовить? — деловито поинтересовалась я, приглашая гостью в дом.

«Ох, не к добру я тут хозяйничаю. Вернется вёльва, устроит головомойку», — подумала по себя, но отогнала пустую мысль прочь. Целительница не показалась мне злой, а я ничего плохого не делала.

― Рыбную похлёбку, ― немного смущаясь, объявила Синильга.

Зашла в дом, ловко поставила корзину с овощами на стол. Вытащила рыбу, что принес её муж, непонятно откуда достала доску, плюхнула на нее рыбину и принялась нарезать на куски. Одним ловким движением женщина отрубила тушке голову и принялась пояснять свои действия.

― Свен уже потрошену принес, это хорошо. Голову не выбрасывай, с нее навар хороший. Рыбный суп — самое то в такую погоду: просто, сытно, хорошо согревает и надолго хватит! Я тут захватила немного овощей. Чем богаты, уж не серчай, молодая вёльва.

— Да что вы… ты — исправила я, припомнив, что здесь все к друг другу обращаются на «ты». — Спасибо ва… тебе!

Заглянув в корзину, я покачала головой.

― Куда столько много! Нас двое, не нужно так много.

― Посмотрим, ― неопределённо ответила Синильга и принялась за готовку.

Я кивнула, заворожённо наблюдая за её ловкими движениями. Женщина сунула мне в руки нож и другую рыбину:

― Разделывай!

Я привычно взяла нож, как брала скальпель в операционной, и сделала аккуратный надрез.

― Так дело не пойдёт, ― заявила Синильга. Она ловко схватила мою руку и сжала так, как я, по её мнению, должна держать нож. ― Крепче держи, вот так, ― женщина повела мою руку, и мы вместе отрезали рыбью голову, затем начали резать тушку на куски.

Я морщилась, руке было больно, но терпела.

― Теперь чисти, ― Синильга вручила мне странные бугристые корнеплоды и связку чего-то, похожего на лук, но только дикий и с более резким запахом.

― Что это? ― удивилась я.

― Репа, да лук, это зелень, это черемша для аромата, ― пояснила Синильга, я же с удивлением разглядывала диковинные корнеплоды, нюхала, пыталась соотнести с известными мне.

С чисткой лука под скептическим взглядом своего строгого учителя я кое-как справилась. А вот с нарезкой оказалось не всё так гладко.

— Да что ж ты так лук-то кромсаешь! Плавненько надо! ― Синильга стояла рядом и показывала как надо, я терпеливо повторяла за ней. ― Держи нож ближе к себе! Да пальцы береги, не порежь!

Руки дрожали от напряжения, казалось, у меня никогда ничего не получится. Я дипломированный хирург, молодое дарование, проводила самые сложные, можно сказать, ювелирные операции, и не могу правильно нарезать чертов лук!

С морковью тоже пришлось повозиться. Мало того что овощ оказался совершенно не похожим на привычный корнеплод, так ещё и нарезать ее требовалось обязательно тонко. Огромным кухонным ножом, больше похожим на тесак, чем на ножик для овощей.

— Воды надо больше! Да не в сырую, в кипяченную! Смотри на пузырьки! Как станут крупными, тогда бросай овощи! ― наставляла меня Синильга.

Я старалась запомнить всё, что говорила мне женщина.

— Рыбу в последнюю очередь! — строго предупредила кухарка. — Иначе бульон станет мутным!

Глаза страшатся, а руки делают. В какой-то момент я приловчилась, и работа пошла быстрее. Через два часа в котле булькала ароматная густая золотистая похлёбка, от аромата которой в животе громко урчало. Синильга вручила мне ложку.

— Пну, снимай пробу, молодая госпожа!

Я попробовала… и глаза мои чуть не выскочили из орбит. Такой вкусной оказалась наваристая уха!

— Ох! — выдохнула я. — Это… невероятно! Просто волшебство!

Синильга рассмеялась, на глаза женщины выступили слёзы от моего наивного восхищения.

— Не волшебство, Майя! Обычная похлёбка! Ну вот, княжна, молодая госпожа вёльва, теперь знаешь, как варить уху по-нашему! А научишься рыбу ловить, так с голоду точно не пропадешь!

— Ну что будем пробовать? — глотая слюну, спросила я.

Синильга отчего-то замялась, потом неуверенно кивнула. Я разлила похлебку в две миски, мы сели за стол. Ели молча, щурясь от удовольствия. Потом я заварила ароматный отвар из знакомых трав, наполнила две кружки, и мы с Синильгой вышли на порог. Женщина порывалась уйти, но я упросила ее побыть со мной еще немного. Не хотелось снова оставаться одной в чужом доме и в чужом мире.

Мы молча сидели на крыльце, прихлебывая отвар. Серые тучи, наконец, расступились, солнце пробилось к земле, первый теплый луч упал на наши лица.

— Спасибо тебе, Синильга, за помощь, — от сердца выдохнула я. — Теперь не пропаду, — повторила слова женщины, кухарка хихикнула. — Но до твоего мастерства мне ещё далеко.

Жена Свена положила свою ладонь поверх моей.

— Ты не одна, молодая вёльва, ― подбодрила меня Синильга. ― Хочешь, научу тебя всему: и пироги печь, и травы сушить, и каши варить.

— Хочу, — кивнула я. — Спасибо.

В этот момент за деревьями мелькнула тень. Старая вёльва, появилась на дорожке, ведущей к дому. Хозяйка бросила на меня цепкий оценивающий взгляд и кивнула Синильге.

― Не для того тебя боги привели ко мне, ― сухо бросила старая вёльва. ― У тебя иные уроки. За помощь прими от меня, Синильга, — молвила целительница, сунул руку в карман и достала холщовый мешочек и протянула женщине.

— Что ты, госпожа вёльва! Да разве ж я за плату! От души! — испуганно замахала руками жена Свена.

— От души и прими, — проворчала целительница.

— Спасибо, госпожа, — женщина поднялась и поклонилась вёльве. Затем подхватила мешочек, спрятала его в складках юбки, собрала посуду, сунула мне в руки и шепнула на ухо:

— Не бойся! Завтра снова приду! Принесу капусту!

Я улыбнулась, кивнула благодарно, подхватилась и нырнула в хижину. Взяла чистую миску наполнила вкусной похлёбкой и с коротким неловким пригласила хозяйку дома к столу:

― Отведай… матушка! — сорвалось с языка вместо «госпожа вёльва».

Не знаю, кто подсказал мне эти слова, но я успела заметить, как глаза вёльвы влажно сверкнули, но старуха тут же с невозмутимым видом придвинула к себе миску, принюхалась и принялась с аппетитом уплетать нашу похлебку.

Глава 18.

Так началась моя новая жизнь.

Каждый день я ставила зарубку на мягкой сосновой доске, и когда их собралось семь, решительно зачеркнула все отметины одной чертой. Семь дней, которые растянулись в вечность. Семь дней, которые разломали меня на куски и собрали заново. Да, жизнь здорово нагнула меня, но не сломала, только сделала крепче и осторожней.

Все эти дни я только и делала, что училась.

С утра приходила Синильга учила меня готовить. Мой мир превратился в одну большую не очень комфортную кухню с открытым огнем, шипением растопленного сала, ароматом дичи и дыма, что въедался в волосы и одежду. После обеда за мое обучение бралась хозяйка дома.

Всего неделю разрешила вёльва изучать тайны готовки, затем запретила Синильге приходить. Свой отказ старая целительница объяснила просто:

— Хватит, — заявила она. — Не для того я её из рабства вызволяла, чтобы поставить к котлу. Не в этом её судьба.

При слове «рабство» я напряглась, потом удивилась, но решила оставить уточняющие вопросы на потом. Вёльва оговорилась соврала иди я действительно перестала быть рабыней в тот миг, когда колдунья забрала меня из барака и объявила своей преемницей?

Синильга с сожалением ушла. Мы успели с ней подружиться и частенько сплетничали за монотонной очисткой овощей. Жена Свена рассказывала мне о порядках и нравах моего нового дома. Я внимательно слушала и запоминала, задавала вопросы.

Так я успела выяснить, что госпожа Агата обладала нескольким профессиями. Вернее, дарами, как объяснила Синильга. Целительница и прорицательница, говорящая с богами и духами. Для меня все сводилось к одному слову — знахарка. Вполне компетентная для своего времени, но не врач. Впрочем, моя собственная бабуля тоже далеко не медик, тем не менее в травах, снадобьях, примочках разбиралась прекрасно. Бабушкины средства высоко котировались в загородном коттеджном поселке, где она обитала. .

В те часы, когда Агата обучала меня целительскому искусству, она очень напоминала мне мою родную бабушку. Порой даже закрадывались сомнения: не моя ли Агата перенеслась сюда вместе со мной? Просто не помнит меня.

Но потом я вспоминала: бабушка не примеряла кольцо, потому не могла оказаться со мной в эпохе викингов. Просто все старые люди похожи друг на друга манерой обучения: строгой, ворчливой, со скупыми словами одобрения, причем очень редкими.

На следующий день, после того, как я Синильга впервые не пришла учить меня, я самостоятельно приготовила рыбный суп. Получилось вполне съедобно, даже вёльва одобрительно хмыкнула, умяв тарелку похлебки. Но мои кулинарные таланты не отменяли обучения целительству и прочим тайным знаниям, которые вёльва вознамерилась передать мне.

Каждый день в течение последней недели мы вместе с Агатой разбирали травы. Знахарка показывала и рассказывала свойства растений. Учила меня опознавать с закрытыми глазами, используя только аромат и пальцы. Поначалу я злилась и не понимала, зачем нужно вслепую распознавать травки. Но на седьмой день, когда у меня впервые получилось, я обрадовалась, а вёльва сказала:

— В жизни всякой бывает, нельзя полагаться только на руки. Руки ненадёжны, их можно лишиться, как и зрения.

Я вздрогнула, поежилась, представив такую ситуацию, отмахнулась от страшных мыслей, и с утроенным усердием принялась учиться.

Мой мир теперь круглые сутки наполнялся оттенками всевозможных запахов, ароматов и смыслов.

Дней через десять, когда я уверенно распознавала травы и цветы, рассказывала вёльве, для чего и как использовать сборы, Агата загадочно произнесла:

— Сегодня ты научишься не просто видеть травы. Ты научишься понимать их.

Я с любопытством разглядывала свежесорванные пучки, ещё влажные от росы. Мы собирали их на рассвете: мяту, зверобой, тысячелистник, чабрец, полынь.

— У каждой травы особое предназначение, у каждой — своё место в мире, — поучала меня старая вёльва. ― Ты должна знать девять основных трав Одина, для того, чтобы помогать людям.

О девяти травах Одина я слышала в первый раз, потому навострила уши. Я не оставляла надежду однажды вернуться в свой мир, а любые утерянные древние знания — это новые возможности. Ни бабушка, ни институтские преподаватели такому не учили, и я жадно впитывала слова целительницы.

— Девять трав имеют силу против девяти злых духов, против девяти ядов и против девяти болезней, — неторопливо вещала вёльва. — Полынь, подорожник открытый с востока, кресс-салат, ядоборка, ромашка, крапива, яблоня, кервель и фенхель.

Она протянула мне пучок серебристо-серой травы с мелкими листочками, похожими на папоротник. Запах ударил в нос — горький, резкий, как дым от сожжённой смолы.

— Полынь, — сказала вёльва. — Мать всех видений.

Я усмехнулась про себя, опустив голову. Не рискнула показывать своё превосходство. Я взяла траву, и пальцы мои дрогнули. Я знала её. Бабушка всегда держала её в доме, сушила пучками под потолком, заваривала горький чай, когда у кого-то болела голова, или мучила бессонница. Но здесь, в руках вёльвы, она казалась другой — живой, почти пульсирующей, хранящей в себе холод лунного света.

— Она открывает врата, — продолжала вёльва. — Позволяет увидеть то, что скрыто. Но если переборщить — сведёт с ума. Сила полыни не для слабых.

Я кивнула, вспоминая лекции. В институте нам рассказывали об этом свойстве полыни. В малых дозах оно стимулирует мозг, улучшает пищеварение, снимает спазмы. Но если выпить слишком много…. Судороги, потеря памяти. Обычный нейротоксин. Галлюцинации наукой не доказаны.

Я улыбнулась, вспомнив свою прошлую жизнь.

— Моя бабушка говорила: «Полынь — трава для тех, кто не боится правды. Но правда бывает горькой, как её вкус. Не пей её натощак, не пей ночью, и никогда не давай её тем, кто не готов услышать ответы. Она не лечит тело, она лечит душу, а это больно».

Вёльва медленно кивнула.

— Твоя бабушка мудрая женщина.

Целительница взяла у меня пучок травы и поднесла к лицу, вдыхая аромат.

— Но ты знаешь, как сделать её мягче? Как убрать эту… остроту?

Я задумалась, вспоминая бабушкины хитрости.

— Можно добавить ромашку. Она смягчит горечь, успокоит нервы, снимет воспаление, которое полынь может вызвать. Тысячелистник усилит действие, но не даст полыни стать слишком агрессивной, направит её энергию. Получается, полынь открывает врата, а ромашка и тысячелистник стоят на страже, чтобы через них не проникло что-то лишнее.

Вёльва отложила травы и посмотрела на меня уже совсем по-новому — оценивающе, с искрой интереса.

Следующая прода выйдет 5 февраля в 00.30 по традиции. Переходим на график - три-один: три дня проды, один выходной!

Приятного чтения! Если вам нравится наша история - добавляйте в библиотеку, чтобы не пропустить выход новых глав. Отмечайте сердечком - это радует сердца авторов. Награды стимулируют желание творить для вас с удвоенной силой! Хорошей всем рабочей недели! И отличных историй!

Глава 19.

— Продолжай. Покажи.

Я задумалась, выбрала зверобой, покрутила его в пальцах, понюхала. Ярко-жёлтые соцветия на тонких стеблях. Вёльва выжидательно уставилась на меня. Я медленно заговорила, припоминая все, чему учила меня бабушка.

— Зверобой. Воинская трава. Отгоняет тьму, лечит тяжёлые раны души и тела. Мужчины пьют его перед битвой.

Я снова вдохнула аромат зверобоя. Он напоминал запах нагретого солнцем луга, усыпанного цветами. Но за этой медовой сладостью чувствовалась пикантная пряность сладковатого перца. Мое сердце предательски дрогнуло от ностальгии.

Зверобой. Бабушка называла его «солнечной травой». Она говорила, что он лечит не только тело, но и душу, что его жёлтые цветы вбирают в себя свет и отдают его тем, кто в нём особо нуждается.

— И женщин он тоже спасает, — с затаенной печалью продолжила я. — Если смешать его с крапивой и небольшим количеством мяты, он становится мощным кровоостанавливающим и восстанавливающим сбором. Крапива очищает кровь, зверобой заживляет, мята снимает спазмы. Бабушка всегда так делала при сильных кровотечениях и для восстановления после болезней.

Вёльва слушала, не перебивая. Потом взяла у меня зверобой и положила его рядом с крапивой. Я боялась, что сказала что-то не то, и сейчас целительница назовет меня глупой и отругает за дерзость. Но вместо этого Агата коротко бросила:

— Хорошо. Дальше.

И протянула мне следующий пучок — тёмно-зелёные листья с фиолетовыми прожилками.

— Мята, — узнала я и вёльва одобрительно кивнула.

Я взяла её, и запах ударил в нос — свежий, прохладный, как утренний ветерок. Я закрыла глаза, и на мгновение мне показалось, что я снова в бабушкином саду, где мята росла вдоль забора, где её листья можно было сорвать и растереть между пальцами, чтобы почувствовать этот запах.

— Мята — трава путешественников, — сказала вёльва. — Она освежает ум, снимает усталость, помогает найти дорогу.

— Она снимает спазмы, помогает при тошноте, головной боли. Но… — Я снова запнулась. — Бабушка всегда говорила: «Мята — трава для женщин. Она успокаивает, но в больших количествах может ослабить мужскую силу».

Вёльва усмехнулась.

— Твоя бабушка очень мудрая женщина. Кто она? — целительница заглянула в мои глаза.

— Она… — я подбирала слова. — Бабушка ботаник.

— Бо-та-ник? — практически по слогам произнесла знахарка.

— Ботаника. Это наука такая в моем мир… там, откуда меня привезли. Изучает растения, их свойства. Все, что связано с растительным миром, — пояснила я.

И вдруг почувствовала, как внутри меня что-то сжалось. Накатила тоска по дому. По бабушке. По тому времени, когда всё было проще и понятней.

— А ещё мята хорошо сочетается с мелиссой, — пробормотала я, стараясь отогнать грусть. Тоска — делу не помощник. — Вместе они сильнее. Мелисса успокаивает сердце, мята — ум.

Вёльва протянула мне следующий пучок — мелкие белые цветы с жёлтой серединкой.

— Ромашка.

Я взяла её, и на душе стало тепло и радостно. Ромашка. Бабушка всегда заваривала её на ночь, когда у меня болел живот, или не давала уснуть тревога. Она говорила: «Ромашка — это объятия земли. Она всегда тебя поддержит».

— Ромашка — ресница Фрейи, трава мира.— сказала вёльва. — Она успокаивает, лечит воспаления, помогает уснуть.

— Снимает спазмы, заживляет раны, помогает при простуде, — машинально продолжила я. — Но самое главное — ромашка защищает. Если добавить её в сбор с полынью, она не даст полыни стать слишком сильной. Сделает её действие мягче, безопаснее.

Вёльва смотрела на меня долго, пристально, молча. Потом забрала у меня ромашку и положила рядом с полынью.

— Ты права, — сказала целительница. — Вместе им лучше.

Я почувствовала, как внутри меня разливается тепло. Гордость. Удовлетворение. Я делаю всё правильно.

Мы работали долго, до самого заката. Вёльва доставала траву за травой, я рассказывала всё, что знала из институтских лекций, от бабушки. Знахарка внимательно слушала, иногда добавляла что-то, чаще просто одобрительно кивала.

Я же с удовольствием вещала про душицу, которая лечит кашель и успокаивает нервы. Про шалфей, который помогает женщинам в трудные времена. Про валериану, которая успокаивает сердце, но может вызвать сонливость. Про красную щётку, которую бабушка использовала для лечения женских болезней. Мне казалось, то я снова там, в бабушкином доме, куда приезжала на все лето. И это её голос звучит одобрительно, её твердые пальцы касаются моей руки. и мне становилось легче, несмотря на то, что я вполне осознавала, где нахожусь и с кем.

К концу дня все травы были рассортированы. Мой разум пополнился новыми знаниями. Некоторые пропорции изменились, появились новые сочетания. Я чувствовала себя так, словно собрала сложный пазл: все кусочки наконец-то встали на свои места.

Вёльва смотрела на меня с чем-то похожим на уважение.

— Ты принесла в старые знания новое дыхание, — медленно проговорила знахарка. — Это хорошо.

— Спасибо, — улыбнулась я.

Агата помолчала, потом добавила:

— Но помни: чем сильнее трава, тем выше цена. За всё приходится платить.

Я кивнула. Я знала это. Бабушка всегда говорила то же самое.

Когда я вышла из домика вёльвы, солнце уже почти закатилось за горизонт. Воздух окутал меня приятной прохладой и свежестью. Я глубоко вдохнула, ощущая, что запах пропитал мою одежду, кожу, волосы. Новый мир начинал мне нравится. На какой-то миг я почувствовала себя как дома. Уселась на порожек и прикрыла глаза.

Девять трав Одина.

«Когда болезнь сильна, когда нависает тяжёлая тень, варят не одну траву. Варят девять. Трижды по три. Для силы, для защиты, для исцеления души и тела. Травы эти знали все народы, у каждого свои имена, но суть одна». Два разных голоса в моей голове говорили одни и те же слова, две разных женщины из разных эпох. Я слушала, вспоминала бабушкины речи, лекции, страницы старых учебников. И разрозненные куски картины постепенно начали складываться в единую картину.

Скрипнула дверь. Вёльва вышла на порог, сунула мне в руки кружку сладкого травяного отвара, присела рядом. Какое-то время мы молчали, затем знахарка заговорила

— Ты видишь целое, — произнесла тихо названная матушка. — Не просто траву под носом, но сеть. Сеть, что связывает все миры. Твоя бабушка… она знала это?

— Она знала, — просто ответила я, и внезапно осознала- так и есть. Бабушка знала!

В горле встал ком. С трудом сглотнув, хрипло продолжила:

— Бабушка не знала названий Одина, но она знала суть. Она говорила: «Нет слабой травы, есть слабый сбор. Нет одной травы на все болезни, есть девять, что вместе сильнее смерти». Она варила свои «девять трав» от любой тяжёлой хвори. Просто в другом порядке, с другими именами.

Вёльва долго молчала, глядя на меня. Лицо целительницы смягчилось. Впервые я приметила в её глазах что-то похожее на… гордость ученицей?

— Значит, путь один. Только имена меняются, как платья у людей, — задумчиво пробормотала вёльва. — Идем спать. Солнце село. Пора.

Этой ночью я впервые с момента попадания спала как младенец, мне ничего не снилось. Кажется, я даже улыбалась во сне.

А утром жизнь покатилась по проторенной колее. Плотный завтрак, работа по дому, затем учеба под ворчание и бормотание.

Вечерами, когда уроки заканчивались, я угощала Агату моими фирменными травяными чаями. Любовь к травяным сборам перешла ко мне от бабушки. И однажды после нового чайного сбора вёльва вдруг погрузилась в себя. Целительница задумчивым лицом сидела у очага, тихо глядя на огонь. Смотрела на меня поверх кружки, в её глазах читалось изумление и что-то еще. Но что, я не могла понять.

У нас даже появилась своя маленькая традиция. Каждый вечер перед сном я садилась на меховую шкуру, брошенную возле очага, рядом с вёльвой, и мой мир сужался до грубых костяных рун. Их тайные значения, их древняя сила казались теперь намного понятнее, чем формулы из медицинских учебников.

Я продолжала называть её матушкой, и это слово стало естественным, как дыхание. Агата, сама того не заметив, однажды назвала меня дочкой. Это произошло, когда знахарка протянула мне кусок хлеба: «Ешь, дочка, не то сгаснешь». Мы обе на мгновение замерли, а потом вёльва, как ни в чём не бывало, хмыкнула и отвернулась к огню. Но слово, такое тёплое и настоящее, согрело мою душу, растопило корочку льда, которым покрылось сердце.

На десятый день, когда я только собиралась сделать новую зарубку, в дверь нашего с вёльвой дома настойчиво забарабанили.

Все значения и сочетания трав навеяны причудливым воображением авторов, не являются лекарственными сборами и применять, опираясь на художественный текст, не рекомендуется.

Глава 20.

На десятый день вёльву позвали к больному, и она снова взяла меня с собой. Я теперь везде ходила с Агатой, чтобы люди привыкли к тому, что у целительницы появилась ученица. Я не успела переменить одежду, только схватила свою походную сумку с травами. Тарус – как называла её наставница. В нем помещалось все необходимое: травы, баночки с мазями, чистая ткань для перевязок. Я даже придумала, как переносить эти древние бинты в относительной стерильности. Сшила два мешочка – холщовый и из тонкой выделанной кожи. Тканевый прокипятила и вшила внутрь кожаного, вот внутри и хранила, крепкой перевязывая завязками горловину. До идеала далеко, но хотя бы не вперемешку с остальными вещами в сумке.

За это короткий срок я привыкла ходить с Агатой к тем, кто нуждался в целительской помощи. В самый первый раз, когда вёльва сказала: «Собирайся, со мной пойдешь», - руки и ноги заледенели от страха, несмотря на богатый практический опыт в той другой моей жизни. Но после посещения я как-то успокоилась, несмотря на шок от увиденного: с точки зрения современной медицины будущего – полная антисанитария. Для века, в котором я оказалась – целительство на вполне достойном уровне, без шарлатанства и глупостей вроде лечения ангины лягушкой.

Столкнулась я однажды с таким способом в своей практике, хотелось прибить мамашу, которая таким способом лечила своего ребенка. Видите ли, ей прабабка знахарские рецепты оставила. Вот она и нашла среди них способ избавиться от ангины. Поймала лягушку, посадила несчастную в банку с молоком, выдержала там хорошенько, а затем заставила сына выпить эту гадость. Мальчишка чуть не умер, не от молока, конечно, а от идиотизма родной мамаши. Хорошо соседка «Скорую вызвала, иначе все могло бы закончиться очень плохо.

Вёльва гоняла пациентов и в хвост и в гриву, ратовала за чистоту, за частую сменю набивки тюфяков у больных простудными заболеваниями, у раненных тоже. Требовала кипятить повязки-бинты после тщательной стирки, стерилизовала свои инструменты примитивными способами – отмачивая в крепких напитках и прокаливая над огнем.

Меня, конечно, коробило, современный медик каждый раз падал в обморок от ужаса, но после первых двух раз я приняла действительность и по мере сил и возможностей включилась в процесс, пытаясь применять не только знания из будущего, но и хоть как-то улучшить медицину, то ишь целительство, здесь и сейчас.

Всё-таки не зря шесть лет в мединституте училась, сотни часов на практики, запах антисептиков и хлорки, въевшегося в кожу, до сих пор иногда чувствую. Опять-таки повезло и с наставниками в свое время, делились многими моментами при том дефиците, который существовал в наших государственных медицинских учреждениях. Вот эти-то лайфхаки я и вспоминала с благодарностью. И применяла на практике, щедро делясь знаниями с вёльвой, как и она со мной.

Всё это вселяло веру в свои силы и в собственное неизвестное будущее. Я знала анатомию, физиологию, патанатомию и патфизиологию. Я знала, что вытворяет с организмом болезнь. Оставалось понять, как применить свои знания здесь, сейчас, в этом дымном доме, где вместо диагностического оборудования - проницательные взгляды соседей и тяжёлый запах пота, страха и частенько крови.

В этот раз больной оказалась ключница Хельга. Женщина лежала в тёмном, душном помещении, под тёплыми шкурами. Но под накидками дородное тело била крупная дрожь, лоб покрылся испариной, глаза лихорадочно. Воздух - густой, тяжёлый - пропах болезнью, кислым потом и затхлостью.

Когда мы вошли, ключницу скрутил ужасный приступ кашля. Сухой, лающий, от которого содрогалось не только женское тело, но даже кровать тряслась, как мне показалось. Женщина не могла прокашляться, не могла отдышаться.

— Надо разжижать мокроту, — прошептала я на ухо вёльве, автоматически переводя симптомы на медицинский язык: «бронхит, вероятно, бактериальной этиологии, застой в нижних отделах, риск пневмонии».

― Чего шепчешь? ― разозлилась старуха. ― Молодой вёльве не пристало шептать, как сплетницам на посиделках. Привыкай говорить громко, уверено, если знаешь, что сказать. Или вовсе молчи.

Я замерла, опустила глаза, чувствуя, как щеки опалило жаром. Тишина в комнате стала практически осязаемой, тяжесть легла на мои плечи. Только хрипы больной и приступы кашля разрушали молчание. Я поежилась от взглядов людей, что смотрели на меня. Дюжий молодец с широким, добродушным лицом, который, если судить по поясу с ножнами, служил дружинником, неловко кашлянул и басовитым шепотом поинтересовался:

— Она… не умрёт? — в голосе парня звучала не только забота и надежда, но и страх. Страх перед неизбежностью, которая может оказаться сильнее силы, что переступила порог их дома.

— Молодая вёльва осмотрит Хельгу и всё скажет, — вёльва зыркнула на молодца, мужчина торопливо отодвинулся, освобождая путь к ложу больной.

Целительница кинула взгляд и на меня. В её взоре я приметила поддержку, даже подначку: мол, покажи, чему я тебя научила, примени знания и мои и свои, общие.

— Покажи, доченька, на что ты способна.

Парень с удивлением на меня глянул, услышав «доченька» из уст вёльвы, но промолчал, ничего не спросил.

Я глубоко вздохнула, сделала шаг вперёд. Отчего-то руки покрылись мурашками, как в мой самый первый раз, когда я подошла к пациенту самостоятельно, без поддержки старшего коллеги. «Пять… четыре… три… два… один», - отсчитала я про себя, улыбнулась профессиональной улыбкой – уверенно-успокаивающей и приступила к осмотру. Мой внутренний врач взял верх над смущённой девчонкой, вес-таки опыт никуда не делся, несмотря на смену эпохи обстановки.

Я подошла к ложу, склонилась над женщиной, откинула тяжелые меховые покрывала, распахнула ворот нательной рубахи и приложила ухо к груди Хельги. Примитивный способ, но я пока не придумала, чем заменить стетоскоп. Точнее, я знала, чем пользовались врачи в девятнадцатом веке, но подходящего материала и мастера, который сумел бы воплотить мою задумку в жизнь, пока не встретила.

В груди Хельги все клокотало, хрипело, свистело и шипело. Хрипы, грубые, влажные, с характерным «бульканьем» в нижних отделах, можно было расслышать и без стетоскопа. Я коснулась женского лба. Раскалённый, хоть яичницу жарь.

— Давно её лихорадит? — уточнила у домашних, не поворачивая головы. Мои пальцы продолжали исследовать грудную клетку.

— Да уж третий день пошел, — растерянно ответила седая женщина у печи.

— Почему за нами не послали? — фраза прозвучала резче, чем я хотела. Я кинула короткий взгляд на собеседницу.

— Так Хельга не позволила, — вздохнула старуха и пожала плечами. — Сказала, отлежится. Не в первый раз-то. Лежать Хельге не с руки, за хозяйством пригляд нужен. И за своим, и за конунга. Оставить-то не на кого.

Я медленно выпрямилась и окидывая больную взглядом. Искажённое болью лицо Хельги, в испарине, с лихорадочным румянцем, с запавшими глазами, обострившимися скулами, сжатыми в кулак пальцами Внутри у меня что-то щелкнуло. Профессиональное сострадание куда-то отступило, зато накатила чистая незамутненная ярость. Три дня. Три долгих долбанных дня эта женщина корчилась от боли, но даже не думала позвать целительницу, потому что думала о хозяйстве конунга! Чтоб ему пусто было! Так запугать человека!

Какая разница, какой век на дворе, если для женщин практически ничего не меняется? Сначала муж, дети, хозяйство, и только потом - сама у себя, на последнем месте. И то если хватит сил, времени и желания.

Я вспомнила лекцию по инфекционным болезням, на которой профессор привел нам пример глупого самопожертвования. «Идиотский героизм» - иначе я его и не называла. Мать троих детей, один из которых грудничок, укусил клещ на выгоне коров. Женщина отказалась от госпитализации. Аргумент просто убийственный, до сих пор его помню: «Коров некому будет доить».

И ведь права оказалась: коров некому стало доить, потому что хозяйка умерла. Да, здесь ситуация легче, но последствия могут оказаться самыми плачевными. Особенно если бронхит перейдет в пневмонию, а такое без лечения вполне возможно. И некому тогда будет приглядывать за хозяйством конунга.

Впрочем, свято место пусто не бывает, уверена, этот неведомый мне правитель быстренько приставит кого-нибудь к делу, а про несчастную Хельгу сразу позабудет. Подумаешь, какая-то баба померла. Этих баб у него целый рабский барак, да жены викингов еще нарожают. Я еще не видела местного правителя. Но уж ненавидела от всей души.

Глава 21.

― Помилуй, молодая вёльва. Что ж такого-то? Все болеют, и ничего выздоравливают, ― пробормотал воин, по всей видимости, муж. ― Не помрёт Хельга от этого. В первый раз что ли. Ты лучше отвару дай, чтоб на ноги поднял побыстрее.

Если он сейчас скажет, что и в поле рожают, я стукну его по лбу вон той сковородкой!

— А если помрет? Другую заведете? Сколько больных не выздоравливают, вы знаете статистику? — забывшись, резко бросила я, сердито глядя на мужчину глаза в глаза. — Сколько детей остаются сиротами, потому что их мать решила «отлежаться», потому что какой-то конунг важнее собственной жизни?

Воин опешил, потом попытался возмутиться, но я не позволила себя перебить:

— Без отца — полусирота, а без матери — круглая сирота. Запомните это.

У мужчины, кажется, хватило совести понять меня и даже отвести взгляд. Уж не знаю, от стыда ли, или опасаясь тяжелого взгляда вёльвы. Моего взгляда. Женщина, что наблюдали за нашей перепалкой, негромко хмыкнули, одобрительно поглядывая на меня. Я почувствовала, как власть в комнате перешла в мои руки, меня не просто заметили. Меня, наконец, увидели не как бывшую рабыню, по прихоти вёльвы ставшую ученицей целительницы. Но как специалиста. Как знахарку, целительницу, лекарку. Неважно, как называют в эту эпоху доктора, главное, как насколько компетентен врач в этих суровых условиях. Во всяком случае, мне очень хотелось в это верить.

Поэтому я решительно отстегнула от пояса маленький мешочек из мягкой оленьей кожи с травами, не глядя, протянула юркой молодухе, что вертелась рядом с ложем. Женщина тут же жадно выхватила его из рук и прижала к своей груди.

— Щепотка на кружку кипятка, — чётко продиктовала я. — Заварить, накрыть тёплой тряпицей. Дать немного остыть, поить тёплым взваром три раза в день. Никакого молока, только простая вода между приёмами, теплая, — продолжала я выдавать инструкции.

Краем глаза заметила, как вёльва одобрительно кивает в такт моим слова. На сердце стало спокойно, одобрение названной матушки утихомирило мой гнев, согрело душу.

— Так, медвежий жир есть?

— Нет, молодая вёльва, — растерянно пробасил могучий воин, что едва не получил по голове за глупости.

— Плохо, — я покачала головой. — А барсучий?

— И его нет, — деревянным голосом произнёс викинг и торопливо добавил. — Но есть тюлений. Сын по весне раздобыл.

— Отлично. нужно растопить вот по столько, — я скруглила большой и указательный пальцы, показывая размер с грецкий орех. — Натирайте грудь и спину не меньше четырёх раз в день, на ночь обязательно. Если через три дня не начнет отхаркивать, обязательно…

Договорить я не успела. Дверь резко распахнулась, на пороге показался мужчина. Высокий, широкоплечий, в тёмной, богато украшенной одежде.

Незваный гость вошёл в помещение и остановился. Все, кто находился в комнате, разом замерли. Причем эмоции на лицах застыли совершенно разные: от недоумения для удивления и даже страха. Воздух, и без того уже тяжёлый, стал плотным, наэлектризованным. Несколько женщин поклонились, пряча тревогу в глазах. Воин выпрямился, нахмурился. И только мы с вёльвой остались стоять прямо.

Мужчина не смотрел на больную. Его взгляд, тяжёлый, пронзительный, непроницаемый, был прикован ко мне. В нём не было ни удивления, ни любопытства. Лишь холодная, оценивающая сила.

«Ну и что это за явление?» — раздраженно подумала я. А затем меня накрыло чем-то походим на паническую атаку.

Воздух в комнате стал горячим, как перед грозой. Я почувствовала, как глоток воздуха стал колом поперек горла, затем рухнул куда-то вниз, перекрывая дыхательные пути. Пришлось сделать усилие, чтобы вернуть контроль над собственным телом. Я

Вёльва слегка сдвинулась, вставая между мной и вошедшим. Её спина выпрямилась, в глазах целительницы вспыхнул тот самый древний мерцающий огонь. Я с удивлением ощутила силу, что исходила от этой старой женщины. Теперь знахарка выглядела как-то по-другому. Опасней что ли.

Это внезапное преображение вёльвы помогло справится с моим страхом непонятного происхождения. Я тоже выпрямилась. Вскинула голову, скрестила руки на груди и уставилась на неизвестного мужчину. Без вызова, но и без раболепства и страха, который я постаралась скрыть поглубже. Инстинкт требовал держаться подальше от незнакомца. Но, увы, я не имела такой возможности. Потому приходилось держать лицо. Мужчины такого типа любят лицезреть страх в женских глазах, это доставляет им удовольствие. Позволяет верить в собственное могущество. Вот только со мной это не работает. Нарываться не буду, но и унижать себя не позволю.

— Вёльва, — холодно поприветствовал целительницу воин.

— Хейдвальд — скорее прошипела, чем произнесла знахарка.

«Так вот ты какой, брат конунга. Кажется, это ему предназначали меня в дар. Обломался, дружок», — я едва успела подавить ехидную улыбку.

— Вёльва, — сновазаговорил Хейдвальд, не дождавшись от целительница других слов, кроме собственного имени.

Мужской голос звучал ровным, как-то даже металлически, без намёка на почтение.

— Я слышал, ты взяла себе ученицу. И что эта ученица теперь лечит моих людей.

Слова Хейдвальда тяжело падали в тишину комнаты. Мне еще сильнее захотелось сбежать из этого дома, скрыться от пристального взгляда, которым младший брат конунга сверлил Агату. Отчего-то я была уверена: несмотря на то, что мужчина не сморит в мою сторону, он прекрасно контролирует каждый мой жест и вдох. Кого-то этот Хейдвальд мне напоминал из прошлой жизни, но вот кого?

Хейдвальд шагнул с порога в комнату, неторопливо подошёл к ложу Хельги, окинул равнодушным взглядом. Я стояла в паре шагов от кровати и как не старалась, ни могла разглядеть ни сострадания, ни тревоги в мужском лице. Только холодный интерес. Скорее, к результату, чем к болеющей женщине.

— Она умрёт? — поинтересовался брат конунга, не оборачиваясь.

«Такая же скотина, как и старший брат, — возмутилась я про себя. — Ему все равно на несчастную Хельгу. Главное, чтобы быстрее выздоровела и смогла хозяйств вести».

Вёльва шагнула поближе. Встала практически за спиной Хейдвальда. И тут я удивилась: мужчина ощутимо напрягся, когда целительница оказалась позади него.

— Теперь уже нет, — сказала она. — Но если будешь мешать, тогда дом твоего брата лишиться ключницы.

Хейдвальд скривился, поднял голову и медленно развернулся в мою сторону. Его черные непроницаемые глаза встретились с моими. Я мысленно содрогнулась, но не опустила взгляд. В голове зазвучал размеренный голос бабушки Агаты. Агата Захаровна частенько мне повторяла: «Майя, запомни, взгляд — могучая сила. Взглядом можно спасти, можно и уничтожить. Сильнее взгляда только слово. Не бойся показать свою силу, даже когда страшно. Страх — это нормально. Не боятся только глупцы. Черпай силу изнутри. Взгляд — сила души, а душа у тебя сильная. Не обижай собственную душу слабостью».

Наши взгляды скрестились. Я смотрела спокойно, даже уверенно, хотя поджилки мои тряслись. Я чувствовала от мужчину непонятную угрозу. Брат конунга смотрел на меня тяжело, собственнически, словно я — его вещь, которую он одолжил и теперь пришел забрать.

— Ты уверена в своём решении… ученица? — медленно процедил Хейдвальд с едва уловимым саркастически акцентом на слове «ученица».

Я глубоко вдохнула и заговорила с уверенностью, которая таяла с каждой секундой.

Глава 22

— Я уверена в каждом компоненте, — отчетливо проговорила я, старательно контролируя голос чтобы он нечаянно не дрогнул. — Душица и тимьян убивают бактерии в лёгких, малина и бузина сбивают жар и выводят токсины. Тюлений жир согревает изнутри, помогает вывести мокроту.

Аромат трав из моего мешочка, кислый запах пота и страха, наполнивший комнату, аура надменности, силы и власти, волнами исходившая от мужчины напротив, вес это вызывало во мне легкую дрожь. Но я знала: нельзя показывать свой страх никому. Тем более такому, как этот мужчина. Такому только дай повод, сожрет и не заметит. Инстинкт мигал красными лампами, предупреждая об опасности. Да я и сама сложила два и два, наблюдая за реакцией людей вокруг.

— Так что да, господин Хейдвальд. Я уверена в своей лечение, — твердо объявила я, присовокупив к слову «господин» имя мужчины. Мне казалось, так я обозначу свои границы и несколько сравняю наши социальные позиции. Я не рабыня, чтобы падать на колени и лепетать, дрожа от страха: «Да, господин, конечно, господин». Я — вёльва! Ученица и наследница целительницы Агаты. Эти слова повторяла про себя как мантру, чтобы изгнать противную дрожь из души.

Хейдвальд молча и долго смотрел на меня. Я стояла и представляла мужчину в коротком платье в яркий горох, чтобы не бояться. Этому приему научил нас психолог. Нелепый человек не вызывает чувства страха. Но с Хейдвальдом прием работал сабо, хотя я очень старалась. Просто платье не налезало на плечи этого мужчины, раздутые непомерной гордыней и осознание собственной власти. Я чуть не хихикнула вслух, когда метод сработал. Но в последний момент удержала серьезное выражение на лице. Правда успела заметить смех в глазах вёльвы, прежде чем целительница прикрыла веки.

Хейдвальд нахмурился, явно почувствовав что-то не то, но уловить не сумел. Тишина сделалась еще плотнее, гуще и тяжелее. В комнате слышалось только отчетливое хриплое дыхание Хельги, боязливые шорохи, что случайно издавали домашние, да потрескивание хвороста в очаге.

Наконец Хейдвальд кивнул, все-так же не сводя с меня глаз. кивок получился словно через силу. Словно родственник конунг не верил ни одному моему слову, но вынужден принят к сведению неприятный и непроверенный факт.

— Хорошо, — мужчина повернулся к дружиннику. — Ты слышал. Исполнять все точно. Ты, — палец указал на бойкую молодуху, женщина вздрогнула, подняла на гостя испуганный взгляд. — Следи, чтобы снадобье давали вовремя. Каждую ложку. Станет хуже — доложите лично и быстро.

Хейдвальд резко развернулся и покинул помещение так же внезапно, как и появился в доме. Дверь за мужчиной закрылась с глухим стуком. На несколько секунд тишина сгустилась еще больше, люди в комнате затаили дыхание ожидая неожиданного возвращения. Но резкий сухой кашель Хельги разорвал сковавшее всех напряжение. Мы все облегченно шумно выдохнули. И даже дружинник, муж Хельги, как-то обмяк, словно из него выпустили пар и вынули из позвоночника стальную палку. Воин взглянул на меня иначе, с уважением и надеждой.

Вёльва повернулась ко мне, коротко улыбнулась. Её пальцы, твёрдые, как корни, быстро сжали мою руку чуть выше запястья. Не больно, но крепко. Я бы даже сказала одобряюще что ли.

— Ты не боялась, — благосклонно произнесла названная матушка так тихо, чтобы слышала только я.

— Боялась, — сдавленным шепотом честно призналась я. — Но знала: перед этим человеком нельзя показывать слабость.

Вёльва кивнула, подтверждая мои мысли, отпустила руку и прикоснулась к моей щеки. Ладонь её, шершавой, но тёплой, принесла с собой успокоение.

— Ты поступила правильно, дочка. Как вёльве и должно себя держать. Никто не вправе диктовать нам, что делать, кроме богов. Хейдвальд забывается. Никогда не мог контролировать себя. Жадный до всего.

Я кивнула, чувствуя, как расслабляется тело. Этот разговор не для этого места, не для этого момента. Главное сказано. Мы обе не сговариваясь, подошли к ложу несчастной Хельги и вернулись к заботам о больной домоправительнице.

Муж Хельги, прикрикнул на домашних, и все семейство занялось важными делами. Молодуха слушала инструкции, как поить Хельгу, училась как правильно заваривать отвар, сколько и чего отмерять и в какой последовательности засыпать в кружку. Хозяин дома деловито суетился возле очага, готовя барсучий жир. Женщина в возрасте, кажется соседка, тенью выскользнула из дома. И только сын Хельги смотрел на нас с любопытством.

Мы вышли от Хельги, когда солнце уже клонилось к закату. Прохладный вечерний воздух приято освежил разгоряченное лицо, выгоняя запах болезни, пота и тюленьего жира. Приятно пахло влажной землёй, летними травами, дымом из очагов. Деревня жила своей жизнью. Слышался смех детей, строгие покрикивания матерей, в воздухе разливался аромат рыбной похлебки и лепешек, хозяйки готовили вечернюю трапезу. Где-то лаяли собаки, стучал топор, кто-то ругался, а кто-то пел протяжную заунывную песню. Обычная жизнь во всей своей красе. Я шагала рядом с вёльвой к дому целительницы, когда странная мысль посетила меня: именно здесь, среди этих грубых домов, чужих непонятных людей, я начинала понимать, что такое покой.

Ноги плохо меня слушались, дрожали от напряжения. Адреналин отступал, начинался откат. В голове и то и дело мелькали вспышки-воспоминания того, что произошло в доме Хельги. Тяжелый взгляд Хейвальда, его темная сила и пристальное внимание пугали меня. Да, я сумела противостоять ему, держалась с достоинством, не показала страха, не позволила себя запугать, не опустила послушно глаз. И это наполняло моё сердце ликованием.

Но я чувствовала: тот мужчина еще принесёт в мою жизнь хаос и разрушения. Если правда то, что долетало до моего слуха из обрывков разговоров, когда люди думали что я не слышу, Хейдвальд так просто не отступится. Этот мужчина предпримет все, лишь бы вернуть себе любимую игрушку, то бишь, меня. Уж не знаю, чем я ему так приглянулась, что мужика так на мне переклинило, точнее на княжне. Но факт остается фактом — надо постараться как можно меньше показываться ему на глаза. Как говорила бабуля: с глаз долой, из сердца вон. Хорошо бы это действительно оказалось так.

Так, в молчании, думая каждая о своем, мы и шли к нашему теперь уже общему дому.

Вёльва шла впереди, опираясь на свой посох и молчала, не мешая мне приходить в себя и думать. Я уже научилась различать её молчание: иногда безмятежное, порой задумчивое. Реже такое, как сейчас: тяжёлое, остро пахнущее грозой и серьезным разговором.

Мы почти дошли до хижины, когда вёльваона вдруг так резко остановилась, что я едва не налетела на неё. Не обернулась. А просто замерла, вонзив посох в землю.

— Сядь, — приказала целительница, указав на поваленное бревно у тропы.

Я села. Ноги гудели, передышке оказалась кстати. Хотя я предпочла бы на морально-волевых добраться до кровати, рухнуть в нее и спать до утра без сновидений. Вёльва осталась стоять, глядя куда-то поверх моей головы, туда, где за крышей старого дома, покрытого терном, темнел лес.

— Сегодня ты выстояла перед ним. Молодец, — начала знахарка разговор. — Не согнулась. Не испугалась. Смотрела прямо и с достоинством. Он это запомнит.

Вёльва бросила на меня острый изучающий взгляд.

— Это плохо? — осторожно уточнила я.

Целительница задумчиво оглядела. Поджала сухие губы. Глаза Агаты, тёмные, глубокие, как бездонные колодцы, смотрели строго, серьёзно, без привычной насмешки. В них читалось что-то такое, чего я раньше не видела. Тревога. Смутные переживания. Страх?

Последняя мысль так потрясал меня, что я забыла и про усталостьи про сон.

— Хейдвальд — не тот, кем кажется, — наконец произнесла вёльва, понизив голос. — Ты видела воина. Жёсткого, властного, сильного. Упрямого. Думаешь — опасен как зверь? Веришь, можно приручить хищника? Нет, — целительница покачала головой. — Зверь предсказуем. Хищник нападает, когда голоден, или ранен. А Хейдвальд…

Агата замолчала, подбирая слова.

— Хейдвальд — как мартовский лед. Сверху крепкий, ровный, гладкий. Можно даже пройти, не опасаясь. Но под слоем чуть подтаявшего снега — трещина. И она разрастается, пусть медленно, но ее подмывает вода. Под этой разъеденной толщью — пустота. Чёрная, как болотная вода. И ты не узнаешь, что лёд ненадежен, покуда не окажешься по горло в ледяной воде. У всего есть дно, Майя. И только у тени его нет.

Я поежилась, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Перед глазами встало мужское лицо, словно высеченное из темного камня. Справедливости ради, Хейдвальд красивый мужчина, несмотря на жёсткий взгляд, мощные челюсти, густые нахмуренные брови. Уверенна, чувственные красиво очерченные губы, что скрывались в бороде, притягивали взор не одной амбициозной девицы. Т

Я вздрогнула, вспомнив, как родственник конунга разглядывал меня. Не с любопытством, нет. Оценивающе, с затаенным гневом, едва сдерживая желание ударить или убить. Впрочем, скорее, сломать, поставить на колени, подчинить. Так смотрит покупатель на товар, который не может позволить себе купить. Или работорговец, у которого перекупили желанную добычу.

Стало страшно, я обхватила себя руками, задохнулась глотком воздуха, закашлялась. Вёльва дождалась, когда я приду в себя, и продолжила:

— Хейдвальд — не просто воин. Он как яд. Медленный, сильнодействующий. Тень улыбается, когда убивает. Клянётся в верности, когда предаёт. Самое страшное — Хейдвальд сам верит в собственные клятвы. Пока они ему выгодны. Он одержим собственными демонами. Никогда не вырвется из-под их контроля.

Я хотела спросить, какими демонами одержим брат конунга, но вёльва подняла ладонь, запрещая говорить.

— Ты думаешь, Хейдвальд хочет тебя обратно, потому что ты красивая? Потому что добыл тебя в бою? Или потому что ты княжна? Нет. Это мишура, под которой брат конунга прячет истину. Он хочет тебя, потому что ты — единственное, что Хейдвальд взял сам. Без помощи Бьорна. Без милости конунга. Без чужой славы. Ты — живое доказательство, что он не тень старшего брата. И пока ты у меня, он чувствует себя опустошённым. Обокраденным. Униженным.

Порыв ветра пронёсся между нами, взъерошил волосы, поднял подол платья, прошелся холодными пальцами по обнажившимся ногам. Я снова вздрогнула, еще крепче обхватила себя руками. Говорить не хотелось. Впрочем, желание слушать названную мать тоже пропало. Остро кольнуло сердце, в горле запершило, глаза обожгло огнем от невыплаканных слез. Я зажмурилась, запрокинула голову. Черные глаза Хейдвальда практически без зрачков требовательно смотрели на меня. Мужские губы дрогнули, брат конунга что-то сказал, нор я не расслышала.

Картина так явственно встала перед внутренним взором, что я испуганно вздрогнула и распахнула ресницы. И осторожно выдохнула, осознав, что никакого Хейдвальда передо мной нет.

Вёльва понимающе усмехнулась и продолжила рассказывать о человеке, который занимал мои мысли все больше и больше.

Глава 23

— Хейдвальд вырос в тени Бьорна, — продолжила вёльва, медленно присаживаясь рядом на бревно. Посох она воткнула в землю рядом с собой. — Они молочные братья, одна женщина вскормила обоих. Но Бьорн родился сыном конунга, а Хейдвальд — никем. Мальчиком с севера, сыном кормилицы. Без отца и достойного будущего.

Вёльва замолчала, нахмурилась, задумчиво посмотрела вдаль, словно решая, говорить мне всё, что знает, или утаить часть информации. Несколько секунд ожидания, и целительница нехотя произнесла:

— Поговаривали, что Хейдвальд — сын конунга Рагнара. Старый бородатый тролль слыл большим любителем женщин, — безо всякого уважения охарактеризовала бывшего конунга женщина. — Рагнеде, жене Рагнара, тяжко давались беременности. Троих братьев Бьорна скинула несчастная. Рагнару предлагали взять новую жену, чтобы обеспечить передачу власти, закрепить новые традиции. Но старый конунг, хоть и дурил головы девам вне дома да в походах, Рагнеду свою любил и берег. Может, потому и баловал на стороне каждый раз, когда Рагнешка тяжелой ходила.

Вёльва замолчала, тяжело опустилась на бревно рядом со мной, словно слова давили к земле. Ласково провела скрюченным пальцем по шероховатой коре бревна, улыбнулась каким-то своим мыслям и снова заговорила:

— Правда то или нет, никому не ведомо, разве что матери Тени. А она не скажет, померла давно. Да только Хейдвальд родился спустя полгода после старшего брата. А как Рагнеда занемогла, так и взяли Дайвику, мать Хейдвальда, в дом конунга выкармливать наследника. Так сын кормилицы и стал молочным братом нашему конунгу и названым сыном старому правителю.

Солнышко медленно, словно нехотя, уходило за горизонт. Казалось, светилу страсть как хотелось услышать конец истории, но строгая мать-природа велела не задерживаться, ступать домой. Меня малость отпустило, но я так и не разжала рук, по-прежнему обнимала себя за плечи. Отчего-то казалось, если отпущу, тут же затрясусь мелкой дрожью и рассыплюсь на кусочки.

— Бьорна хвалили. Бьорна любили. Бьорна готовили к власти, — продолжила вёльва размеренным чуть хрипловатым голосом. — Хейдвальд стоял рядом верным другом и соратником детских игр и сражений, проделок и наказаний. И наблюдал. Всегда рядом. Всегда второй.

Целительница покачала головой, вздохнула и заговорила другим тоном, резким, жестким.

Слухи — хуже яда, Майя. Они разъедают душу. Власть конунга пытались раскачать, как утлую лодчонку в бурю. Но Рагнар — не лодчонка. Рагнар — хорошо срубленный драккар.

Мне показалось, вёльва улыбается, я даже покосилась на знахарку и удивилась тому, как смягчилось её лицо. Глаза сияли, словно звёзды на небе. Хотела спросить, отчего названой матушке так радостно, но побоялась нарушить момент откровений, тихонько вздохнула и решила все вопросы оставить на потом.

— Не вышло у злобников ничего. Не вышло. Рагнар всех извёл мечом. Только и получилось, что посадить гнилое зерно в душу неокрепшую, заронить сомнения в сердце ребёнка. Знаешь, что делает с человеком червоточина в душе, дочка? Разъедает. Когда каждый день просыпаешься и видишь: тот, кто пил с тобой молоко одной матери, получает всё, а ты лишь отражение, тень его тени?

Я знала. Не из книг, из собственной жизни. Мне повезло, я единственный ребёнок в семье. Хотя даже не в этом дело. Характер у меня такой — быть первой во всём, что мне интересно: в профессии, в хобби, неважно. Мне не нужно никому и ничего доказывать кроме себя самой. В клинике я часто встречала таких коллег: вечно вторых, вечно обойдённых, вечно недовольных. Они улыбались на собраниях, а потом писали анонимные жалобы, распускали сплетни про коллег. И жаловались, всё время жаловались на несправедливость начальства и жизни в целом.

Но там, в моём мире, в опеределённый момент всё заканчивалось увольнением или чем похуже, алкоголизмом, например. А здесь… Здесь, похоже, всё только начинается. Интересно, нынешний конунг знает, что брат ему люто завидует? Я бы на его месте поостереглась поворачиваться к Хейдвальду спиной.

— Он… завидует брату? — вырвалось у меня.

— Завидует? Девочка, он дышит этой завистью. Живёт ею, лелеет её. Этот демон крепко укоренился в душе Хейдвальда. Тени не терпится доказать, что достоин не меньше, чем Бьорн. Способен на большее, чем Бьорн. Не второй. Не молочный. Не тень. Равный. Каждый шаг Хейдвальда, каждый удар мечом, каждая захваченная добыча — это не жадность. Это доказательство: «Видите? Я не хуже! Я лучше!».

— Бег по кругу, — пробормотала я, зябко поёжившись.

Солнце практически село, воздух как-то сразу остыл. А может, это слова вёльвы вызвали во мне дрожь. Отчего-то эта история казалась знакомой. В какой-то момент я даже посочувствовала Хейдвальду. Несчастный мальчик вырос в нездоровой среде. Это взрослые ему внушили, что он может занять место старшего брата. Вот и страдает теперь несчастный, выросший, но не повзрослевший ребёнок.

Целительница повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло предупреждение.

— Не жалей. Хейдвальд не терпит жалости. А ты, Майя, стала частью этой бесконечной гонки.

У меня пересохло во рту.

— Я? Почему? Он же меня почти не знает… Да и конунгу я не нужна, чтобы доказывать что-то… — удивилась вслух.

— Хейдвальду не нужно тебя знать, — резко перебила вёльва. — Ты для него не женщина. Не человек. Ты — вещь. Добыча, взятая в бою. Его право. Единственное, что он взял сам, своим мечом, без помощи Бьорна. Ценный трофей. Ни одна рабыня так не будоражила кровь Тени, не смущала настолько разум. Понимаешь? Ты — доказательство того, что он не тень. Что Хейдвальд удачливее, сильнее. А ну-ка целую княжну в бою добыл.

— Агата, я не понимаю… Мы ведь с Веселиной случайно вышли на ту поляну… — припомнила я слова служанки. — И без охраны были… Какой бой? Сильному мужчине легче легкого взять в плен юную девушку, если она не умеет драться и без оружия. Да и оружие, если не огнестрел, не поможет. Хейдвальд — он же как гора. Я против него песчинка. Какой бой? — растерянно забормотала я.

Вёльва хмыкнула, но не стала комментировать мои слова.

— Когда я забрала тебя, а Бьорн не заступился…

Целительница сделала паузу. Внезапно тишина и резко наступившая темнота упали на наши плечи, как тяжёлая меховая накидка. Стало душно и немного страшно. Но Агата провела ладонью над навершием посоха, и камень в нём засиял мягким светом, разогнал тьму и мой непонятный глубинный страх.

— …Хейдвальд не терял желанную рабыню. Хейдвальд потерял нечто большее. Он потерял себя. Снова. В который раз. И он этого не простит. Ни мне. Ни Бьорну. И уж точно не тебе.

Я почувствовала, как по спине прокатилась ледяная волна.

— Мне? — хрипло выпалила, крепче обнимая себя за плечи, откашлялась и переспросила: — Но я-то тут при чём? Я не просила, чтобы он меня похищал! Я не планировала быть ничьей добычей! И уж тем более не собиралась оказаться вот тут вместо…

Я резко осекла себя, прикусила язык. Ни к чему вёльве знать, из какого мира я свалилась на ее голову. Хотя… Я покосилась на целительницу. Отчего у меня такое чувство, что Агата знает обо мне больше, чем говорит?

— Это неважно, дитя, — целительница усмехнулась и покачала головой. — Для Хйдвальда — неважно. Ты ценная вещь, которую у него отняли. И пока ты существуешь отдельно от него, ты будешь напоминанием о его позоре. Позор, который он сам себе выдумал. О том, что брат его предал. О том, что старая ведьма оказалась сильнее. Каждый раз, когда он тебя увидит, в нём будет вспыхивать этот огонь. Не любовь. Не желание. Злоба. Ненависть. Жажда вернуть, покорить, присвоить, доказать брату и всем, что он не тень, но право имеет. Что он равный. Если он тебя вернёт — он победил. Если нет, он сломается. А сломанный Хейдвальд… опаснее целого.

Вёльва замолчала, прикрыла глаза, словно слушая кого-то или что-то неведомое и неслышимое мне.

Меня било крупной дрожью. Обдавало то жаром, то холодом. Только борьбы двух братьев мне и не хватало для полного счастья. Мелькнула какая-то мысль, обожгла хвостиком мой воспалённый разум, но я не успела ухватиться за кончик и понять её.

Видят боги, я не хотела становиться камнем преткновения для одержимого собственной значимостью мужчины. Я просто хочу отыскать способ вернуться домой, в своё время. К своему жениху.

Где-то в небесах громыхнуло, когда я вспомнила о Вячеславе. Рядом вздрогнула вёльва, распахнула глаза и пробормотала что-то на незнакомом языке. С ночного неба вдруг сорвалась и покатилась яркая звезда.

Я впилась в неё взглядом и торопливо стала загадывать желание. Звезда потухла, договорить я не успела. Расстроенно вздохнула и тут только заметила, что вёльва пристально меня разглядывает. Как в тот самый первый раз, когда я очнулась в её постели после глубокого забытья.

Глава 24

Я сглотнула колючий ком в горле. Разжала руки, опустила их на колени, заставила не дрожать.

— Но сегодня… — начала я, язык не слушался, откашлялась и начала заново. — Сегодня Хейдвальд… вел себя вполне нормально. Давил силой, но не переходил за черту. Скорее оценивал, чем запугивал. Он ведь слушал меня. Про Хельгу. Даже кивнул, значит, согласился…

— И это самое опасное, — отрезала вёльва. — Он умён, Майя. Умён и хитёр, как старый лис в капкане. Не смотри, что он молодой. Его на женские прелести не возьмешь.

— Да я и не собиралась! — возмутилась я, вспыхнув.

Агата усмехнулась и продолжила, словно не замечая моего смущения.

— Хейдвальд не станет принуждать тебя открыто. Не сейчас. Он ранен, слаб. Но он будет ждать. Наблюдать. Запоминать. Искать возможности. Изучать тебя, твой характер, поведение. Будь уверена, девочка, он хорошо запомнил, как ты гордо стояла перед ним, как уверенно рассказывала о травах, не опустила глаз. Хейдвальд оценил твою смелость и дерзость. Если думаешь, проявив характер отпугнешь его, не надейся. Смелая. Сильная. Гордая. Княжеских кровей. Значит, полезная для его целей. Он присвоил тебя себе там, на чужом берегу. Но не успел поставит метку. Рано или поздно он это сделает.

— Метку? Рабское клеймо?! — возмутилась я. — Ни за что не позволю заклеймить меня как скот! Лучше уж…

Вёльва глянула на меня вопросительно, даже провокационно: «Ну же, скажи, что хотела. Разочаруй меня, девочка», — читалось в ее взгляде.

— Я… найду способ отбить у Хейвальда желание не только думать обо мне, но и смотреть в свою сторону, — неуверенно выпалила я. — Агата… ты мне поможешь?

Целительница покачала головой, что-то пробормотала на незнакомом языке. Обида кольнула мое сердце, но не успела прорасти, Агата заговорила снова.

— Ты — дар богов. Пока я жива — под моей защитой. Никто не тронет тебя сейчас. Но будь осторожна. Хейдвальд умеет ждать. Однажды он встанет на ноги и бросит вызов брату…

Она не закончила. Не нужно было. Надеюсь, к тому времени, когда это случится, меня здесь уже не будет», — подумала я. Опустила голову, посмотрела на свои руки. Холеные руки хирурга, которые я берегла. Руки, которые сшивали кожные ткани, восстанавливали лица, возвращали людям красоту, некоторым желание жить. Теперь эти руки огрубели от холодной воды и непривычной работы, нервно сминали подол чужого платья в чужом страшном мире. Я чувствовала себя маленькой, очень маленькой, ни черта не понимающей в людях. Хотелось, как в детств, забраться в кровать к бабушке, спрятаться к ней подмышку и пожаловаться на несправедливость, а то и пореветь всласть.

Вместо этого я подняла голову встретилась взглядом с вёльвой и решительно поинтересовалась:

— Что мне делать? Я… я не хочу к нему. Только ни к нему.

Агата положила свою тёплую ладонь на мою руку, легонько сжала ладонь, одобряя и поддерживая.

— Твое желание ничего не изменит, девочка, — с сочувствием произнесла Агата. — Важно, что он желает тебя. И будет желать, покуда наш мир не исчезнет из мыслей богов. Пока дыши сам и дышишь ты. Потому слушай внимательно и запоминай: будет Хейдвальд хвалить — не верь ни единому слову. Будет соблазнять великими возможностями — не слушай. Признается в любви — закрой свое сердце и выбрось ключи от него в самую глубокую пропасть. Позовёт куда — не иди, даже если скажет, что близкий кто в беде. Протянет руку — не бери.

Вёльва взяла меня за подбородок, заставила посмотреть прямо в глаза.

— Ты — вёльва теперь. Ты принадлежишь богам. И мне. Не ему. Хорошенько запомни это. И держись от него подальше. Беги, как от морового поветрия.

Голос Агаты опустился до тихого, стал почти интимным.

— Держись от него как можно дальше, — повторила названая мать. — Не ищи встреч. Не лечи его людей без моего ведома. Сегодня ты помогла Хельге, и это правильно. Но теперь Хейдвальд знает, что ты умеешь то, чего не ведают другие. Тень придумает, как использовать твое умение. Привяжет к себе через благодарность. Через нужду. Через тех, кого ты вылечишь. Скажет: «Она лечит моих людей — значит, она служит мне». Понимаешь? У Хейдвальда изворотливый ум, он отыщет лазейку к твоей душе.

Я кивнула, хотя ничего не понимала. В голове гудело, в горле стоял тяжёлый ком, мешая говорить и дышать.

— Но Хельга… она же больна. Я не могу просто…

— Хельгу долечишь, — строго перебила вёльва. — Начатое бросать нельзя, на то воля богов и совесть целителя. Но больше ни шагу в его сторону. Если его люди придут просить, отправляй ко мне. Я сама решу.

Вёльва помолчала, потом добавила тише, мягче:

— Я не хочу тебя пугать, дочка. Много я повидала таких, как он. Они приходят с улыбкой и словами: «Ты мне нужна». Они дарят защиту, кров, место у очага. А потом…

Голос Агаты дрогнул. Совсем чуть-чуть. Я даже не уверена, что мне не показалось.

— Счастья он тебе не принесёт, Майя. Не потому, что злой от рождения. А потому, что он отравлен. Изнутри. Давно. Отравленный, сломанный человек, который не хочет стать цельным, ломает и отравляет всё вокруг себя. Особенно тех, кто рядом. Особенно тех, кто слабее.

Слабее. Слово царапнуло. Я слабее? Я, которая прошла ординатуру под руководством самого жёсткого профессора в стране? Я, которая не спала по трое суток на дежурствах и не дрогнула?

Но здесь я не хирург. Здесь я пленница без прав, без дома, без имени и защиты. Здесь моя сила в горстке трав и знаниях, которое никто не ведомы.

— Поняла, — выдохнула я. Голос мой прозвучал ровнее, чем я ожидала.

— Нет, — вёльва сжала мое колено крепче. — Пока ты только услышала. А поймёшь, когда почувствуешь, как Хейдвальд обволакивает твою душу паутиной. Заметишь, каким взглядом он смотрит на тебя через толпу. Когда почувствуешь, что его люди вдруг стали приветливее. Когда кто-то принесёт тебе подарок и скажет: «От Хейдвальда, в благодарность за Хельгу». Вот тогда ты вспомнишь мои слова и поймёшь.

Агата отпустила мою ладонь, медленно поднялась, опираясь на посох.

— Идём. Холодает.

Мы двинулись к хижине. Закат догорал за лесом, окрашивая небо в цвета запёкшейся крови. Красиво и страшно одновременно.

На пороге я обернулась. Внизу, у длинного дома, мелькнул свет — кто-то нёс факел вдоль стены. На мгновение мне показалось, что вижу знакомый силуэт: широкие плечи, перевязанный бок, тяжёлую походка раненого зверя.

Но нет. Показалось. Наверно.

— Майя, — окликнула вёльва из глубины хижины. — Закрой дверь крепче.

Я закрыла, задвинула засов, прошептала слова, отгоняющие злых духов, которым научила меня Агата. И только тогда позволила себе прислониться к двери спиной и закрыть глаза.

Держаться подальше. Не искать встреч. Не лечить его людей без ведома Агаты. Не верить подаркам. Не верить улыбкам и добрым словам.

В голове зазвучал голос вёльвы: «Он — как трещина во льду под снегом…»

А перед внутренним взором стояли глаза Хейдвальда, там, в доме Хельги. Тёмные. Почти без зрачков. Внимательные. Запоминающие. Цепкие.

И в этих глазах ни капли тепла. Меня вдруг озарило: я не просто боюсь Хейдвальда. Я боюсь того, что Хейдвальд может сделать со мной, чтобы доказать самому себе, что он не тень своего брата.

Глава 25

Ночь опустилась на деревню тяжёлым чёрным плащом. В хижине вёльвы пахло сушёной мятой, можжевельником и чем-то горьким, незнакомым. Огонь в очаге почти догорел, оставляя после жаркого пламени тлеющие уголья, которые изредка вспыхивали красным, будто подмигивали.

Мысли мои были далеко. Всё утро меня не покидало странное, тянущее беспокойство. Сидело внутри как заноза, которую не можешь нащупать, но которая ноет при каждом движении. После вчерашнего разговора о Хейдвальде я не могла перестать думать о нём. Не из страха — хотя страх тоже глубоко сидел во мне, чего уж лукавить. Из непонимания.

Я сидела на низкой скамье, обхватив колени руками. Вёльва молча перебирала травы, складывая их в аккуратные пучки, обвязывала веревочками. Её пальцы двигались с привычной точностью, но я чувствовала — она ждёт. Ждёт, когда я заговорю первой.

— Матушка, — наконец решилась я. — Я всё думаю о вчерашнем нашем разговоре. О том, что ты рассказывала. Про Хейдвальда. Про зависть. Про тень Бьорна.

Вёльва не подняла головы, но пальцы её замерли на мгновение.

— Думаешь — хорошо, — сказала она. — Что тревожит тебя, девочка, что не даёт покоя?

Я потёрла виски, пытаясь сформулировать то, что вертелось в голове бесформенным клубком.

— Я не понимаю, чего он хочет. По-настоящему. Вот ты говоришь: зависть. Говоришь, он хочет доказать, что не тень конунга. Но… доказать — как? Что он может сделать? Бьорн — конунг, Хейдвальд нет. Хейдвальд обычный викинг. Он родился в обычной семье, не в роду конунга. Он всего лишь молочный брат, даже некровный родственник. Какой бы Хейдвальд ни был умный и хитрый, он никогда не сядет на место Бьорна. Это же… — я замялась, подбирая слово на чужом языке, — …невозможно. Как бы ты ни завидовал орлу, если ты родился вороной — орлиные крылья не вырастут.

Вёльва подняла голову и посмотрела на меня. пристально, долго. С тем особенным выражением, которое я уже научилась узнавать: так она смотрела, когда я говорила что-то совершенно, безнадёжно неправильное.

— Ворона, — повторила она, усмехаясь. — Ты рассуждаешь как гардарикская княжна, дочка. У вас там кровь решает всё. Князь родил князя, сын князя сел на княжий престол отца. И так до конца времён. Верно?

Я кивнула. Именно так я и понимала устройство власти и в той, прошлой жизни, и в памяти княжны, которая досталась мне вместе с этим телом. Власть передаётся по крови. Точка. От отца к сыну, реже от отца к дочери.

— Так вот, — вёльва отложила коренья и развернулась ко мне всем телом. Огонь из очага бросал на лицо целительницы рваные тени, отчего морщины казались глубже, словно трещины в древней скале. — Забудь старое, девочка. Здесь не Гардарика. У нас всё устроено иначе.

Вёльва встала, подошла к очагу и подбросила пару сухих поленьев. Пламя вспыхнуло, осветив её лицо уродливыми тенями.

— Конунгом может стать любой, — сказала целительница, глядя в огонь. — Любой, кто сильнее. Умнее. Хитрее. Удачливее. Любой, за кем пойдут люди. Любой, кого боги решат поднять. Кто решится бросить вызов правящему конунгу. Кровь конунга — это хорошо. Но кровь — это не судьба. Судьба — это то, что ты сам вырежешь на рунной палочке своей жизни.

Я молчала, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел.

— Хейдвальд знает это, — продолжала вёльва. — Он всегда знал. Он не сын ярла, не брат конунга по крови. Он молочный брат. Тень. Но тени бывают длинными. И иногда они закрывают свет.

Агата повернулась ко мне.

— Были конунги, которые начинали рабами. Бывали и такие, что приходили из чужих земель, не имея рода, поддержки, без имени, с одним топором. И если они побеждали, если их воины возвращались с добычей, если море было к ним добрым, а враги — мёртвыми, люди поднимали их на щит и кричали: «Вот наш конунг!» И кровь прежнего правителя не значила ничего.

Я медленно опустила руки на колени. Внутри что-то перестраивалось, как мозаика, в которой вдруг сдвинули ключевой камень.

— То есть Хейдвальд…

— …знает это с детства, — закончила за меня вёльва. — Каждый мальчик здесь знает. Каждый мальчик, который берёт в руки свой первый деревянный меч, думает: «А вдруг я?» И большинство забывают эту мечту, когда жизнь бьёт их по зубам. Но не Хейдвальд. Он не забыл.

Агата замолчала на мгновение, глядя в огонь. Пламя отражалось в тёмных глазах целительницы двумя маленькими звёздами.

— Хейдвальд не глупец, — продолжила она тише. — Он не станет бросать Бьорну открытый вызов. Не потому, что боится проиграть старшему брату. Нет. Хотя Бьорн сильнее телом, ловчее, умеет оценивать ходы противника. Хейдвальд знает слабости конунга, но все равно не станет бросать вызов.

— Почему? — нетерпеливо выдохнула я.

Вёльва покачала головой, улыбнулась моему нетерпению, но все-таки объяснила:

— Потому что Бьорн… — Агата помедлила, подбирая слово, — …Любим.

Я внимательно слушала, запоминая каждую фразу, почти не двигалась.

— Бьорн из тех людей, за которыми идут не из страха, а по зову сердца, из желания. Наш конунг смелый, открытый. Говорит прямо, что думает. Делит добычу щедро, по справедливости. Смеётся громко, глаз не прячет. Бьорн входит в зал, и люди поворачиваются к нему, как цветы к солнцу. Не потому, что конунг приказывает. Потому что рядом с ним… — она пожала плечами, — …теплее. Бьорн открытый, как ладонь. Смелый, не той смелостью, что от отчаяния, ради жеста или от глупости. Сила конунга от той силы, что от внутренней мощи растет. Бьорн может сказать: «Я не знаю», и люди не сочтут его слабым и глупым. Может признать ошибку, и его будут уважать еще больше. Это редкий дар.

— Как Один? — вырвалось у меня.

Вёльва посмотрела на меня с удивлением, потом медленно кивнула.

— Ты начинаешь понимать наших богов, доченька. Да. Как Один. Один — не самый сильный из богов. Тор сильнее. Но Один — мудрее. Он отдал глаз за знание. Он висел на Мировом Древе девять дней, пронзённый собственным копьём, чтобы обрести руны. Один не боится показать свои раны, свои жертвы. И за это боги и люди идут за ним, а не за Тором.

Вёльва подняла палец.

— Бьорн такой же. Он жертвует, и люди это видят. Он честен в своей силе, и в своей слабости тоже. Когда Бьорн сказал мне, что не заберёт тебя силой, он не струсил, Майя. Нет. Он сделал выбор между своим словом перед братом и безопасностью всех, кого любит, ценит, доверил ему свои жизни и семьи. Бьорн выбрал многих, а не одного. Это больно, но это выбор конунга. Выбор, как у Одина.

— А Хейдвальд? — тихо поинтересовалась я догадываясь, что услышу в ответ.

Агата подошла ближе, присела напротив меня на корточки, Наши глаза оказались на одном уровне.

— Локи тоже умён, — усмехнулась вёльва, но глаза её не смеялись. — Может даже умнее Одина в мелочах. Он видит слабости. Находит лазейки. Знает, кого подкупить, кого запугать, кому польстить. Локи может провернуть такое, от чего у самого Одина голова пойдёт кругом. Но вот беда…

Целительница постучала себя по груди, туда, где сердце.

— Люди его не любят. Боятся — да. Уважают за военную хитрость — да. Но не любят. Потому что Локи никогда не пожертвует собой. Он пожертвует другими, чтобы выкрутиться выжить, победить. Да, он также умен, как и хитёр. Но его хитрость — для себя, для собственной наживы. Его ум расчетливый, холодный, без сердечного тепла. Люди чувствуют это, Майя, сердцем. И звери чувствуют. И боги видят.

Агата наклонилась ко мне и заговорила совсем тихо, почти шёпотом:

— Хейдвальд надеется на свою хитрость. Думает: «Я умнее Бьорна. Я вижу больше. Я замечаю то, чего он не замечает. Рано или поздно его удача кончится, и тогда люди увидят, кто настоящий вожак». Но Хейдвальд не понимает одного…

Вёльва выдержала паузу. Я затаила дыхание. Огонь затрещал, выбросил длинную искру. Я вздрогнула, оглянулась на дверь. Агата погладила меня по плечу, успокаивая.

— Удача — это не случайность, Майя. Удача — это когда боги смотрят на тебя и видят то, что им нравится. Смелость. Щедрость. Открытое сердце. Готовность отдавать, а не только брать. Бьорн удачлив не потому, что ему повезло родиться сыном конунга. Сын Рагнара удачлив потому, что достоин удачи. Боги любят его, как любят того, кто похож на них. А Хейдвальд… — вёльва покачала головой, — Хейдвальд завидует даже этому. Завидует тому, что боги выбрали не его. И чем больше он завидует, тем дальше от него удача. Тем холоднее его ум. Тем глуше сердце. Замкнутый круг, из которого он не хочет выходить.

— Не может? — уточнила я.

— Не хочет, — жёстко поправила Агата. — Изменить свою судьбу любой может. Но для этого нужно заглянуть в темные закоулки своей души и признать: «Я завидую. Я озлоблен. Я причиняю боль не потому, что мир ко мне несправедлив, а потому, что я выбираю злобу, а не труд над собой». Ты думаешь, Хейдвальд способен на честность с самим собой? Способен это сказать? Хейдвальд, который двадцать лет убеждал себя, что «мир ему должен»?

Я молчала. В голове вертелось: а ведь я знавала таких. В клинике, в жизни, везде. Людей, по-настоящему талантливых, но вместо того, чтобы строить своё — эти люди всю жизнь считали, сколько досталось другим. И медленно сгорали в этом подсчёте, как в кислоте, не замечая, как много жизнь отмерила им самим.

— Происхождение его ничего не значит, — подытожила вёльва, возвращаясь к своим корням. — Он мог бы стать конунгом. У него есть ум, есть сила, есть воля. Но ему не хватает главного: он не умеет вести за собой сердцем. Только страхом. Только хитростью. Только долгом. А люди… — она вздохнула, — люди пойдут за страхом только до первого поражения. До первой неудачи. До первого шторма, когда нужно верить не в хитрость вожака, а в то, что он не бросит тебя в беде.

— И Бьорн не бросит, — сказала я. Не спросила. Сказала.

— Бьорн умрёт последним на тонущем корабле, — кивнула вёльва. — И все это знают. Поэтому за ним идут. Поэтому он конунг. Не по крови. По сути.

Она бросила последний корень в мешочек и завязала его.

— А Хейдвальд прыгнет первым. И скажет, что так было нужно. И найдёт десять причин, почему он прав. И будет верить в каждую из них. Вот в чём его беда, Майя. Он не лжёт другим. Он лжёт один раз — себе и потом говорит сущую правду. И эта правда — страшнее любого проклятия, которое я могла бы на него наложить.

Тишина. Только треск огня и далёкий шум моря.

Я сидела, обхватив колени, и смотрела в пламя. Мне было холодно не снаружи, внутри. Холодно от понимания, что человек, который считает меня своей собственностью, не просто жестокий воин. Он раненый, глубоко, необратимо, и его рана не та, что на боку. Та заживёт. А эта — нет.

И раненые, которые не хотят лечиться, опаснее здоровых.

Это я знала как врач.

Глава 26

Я долго молчала, размышляя над словами Агаты. Вёльва вернулась к травам, оставив меня в тишине. Мысли то метались испуганными птицами, то текли густой лавой, обжигая разум, выжигая страх. Я поднялась, подошла к очагу, протянула заледеневшие ладони к огню. Угли чуть вспыхнули, отдавая тепло, я поежилась, тряхнула волосами, прогоняя туман из головы, и повернулась к вёльве.

— Матушка, — окликнула Агату, разрывая затянувшуюся тишину. — А если… если бы кто-то показал ему это? Сказал бы Хейдвальду прямо: «Ты завидуешь. Ты ломаешь себя изнутри. Остановись». Это бы помогло?

Вёльва посмотрела на меня, и в первый раз за весь вечер в её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Не ко мне. К Хейдвальду.

— Говорили, — тихо ответила Агата — Я говорила. Руны рассказывали. Кормилица объясняла, матушка Хейдвальда, пока жива была. Даже Бьорн… Бьорн однажды позвал его на разговор и попытался достучаться до души.

— И что сказал? — заинтересовалась я.

— Бьорн не погодам мудр. Сказал брату своему: «Брат, не нужно мне, чтобы был ты как я. Мне нужно, чтобы ты был собой». И знаешь, что сделал Хейдвальд?

— И что сделал Хейдвальд? — с любопытством уточнила я, размышляя, откуда вёльва знает такие подробности. Впрочем. Я давно перестала удивляться, просто приняла как факт: Агата знает все и обо всех.

— Хейдвальд улыбнулся, обнял его, сказал: «Ты прав, брат». А через неделю подговорил двух воинов из дружины Бьорна перейти к нему. За серебро.

— Туда им и дорога, вырвалось у меня. — Если воинов так легко переманить, значит, в любой момент могут предать, — пояснила свою мысль.

Агата улыбнулась, пожала плечами.

— Верно говоришь, молодая вёльва. Вот тебе и ответ на твой вопрос. Слова для Хейдвальда что вода вокруг камня, текут мимо, обтекая препятствия. Хейдвальд слышит только то, что хочет слышать. Верит в то, что укладывается в узор его жизни. А хочет он слышать одно: «Ты лучше Бьорна. Ты достоин большего. Мир тебя обокрал. Возьми свое».

Я закрыла глаза. Перед глазами всплыло лицо Хейдвальда жёсткое, непроницаемое, с тёмными холодными глазами. И теперь я видела в этом лице не просто угрозу. Я видела трагедию. Человек, который мог бы стать великим, но выбрал иной путь. Путь сломанного воина. Не потому, что не мог иначе. Потому что иначе больнее, честнее, труднее.

Признать, что ты всю жизнь шёл не туда — больнее любой раны, любой правды.

— Так что не лечи его, доченька, — молвила вёльва совсем тихо, почти нежно. — Это не твоя рана. Не твоя боль. Не твой путь. И не твоя ответственность. Береги себя.

Агата встала, подошла к окну, отодвинула занавеску. Молодая луна заглянула в окно, робко разгоняя темноту. Дом вёльвы стоял в самом сердце священной рощи, на небольшом пригорке. Из окон нашего жилища можно было разглядеть большой дом конунга, теплые огоньки, мерцающие в узких проемах.

Я любила наблюдать, как ночь опускается на поселение, окутывая звездной темнотой и тишиной. Узнавала каждый огонек в окошках. В той части, что принадлежала Хейдвальду, свет в одном из окон всегда горел допоздна. Интересно, о чем размышляет каждую ночь младший брат конунга?

Слушая рассказ Агаты о братьях, я невольно представляла себе неведомого конунга Бьорна. И потихоньку образ лютого равнодушного жестокого викинга обретал другие черты. Воина мудрого и справедливого, который умеет принимать сложные решения не в угоду себе или своей власти, своим желаниям. На его плечах ответственность за свой край, за своих людей.

— Хейдвальд не любит тебя, Майя.

— Причем тут любовь? — встрепенулась я, возвращаясь в реальность из собственных мыслей. — Мне не нужен Хейдвальд. Мне никто не нужен, — буркнула я.

Вёльва усмехнулась и закончила мысль.

— Хейдвальд не хочет тебя, как женщину. Он хочет вернуть то, что у него отняли. И пока ты здесь, у меня, ты живое напоминание о том, что он проиграл. Хейдвальд будет ждать. Будет смотреть. Будет думать. И однажды он найдёт способ вернуть тебя себе.

Я молчала, в груди оседала пустота, свивалась холодной змеей.

— А если… если Бьорн умрёт? — тихо спросила я. — В бою? Или…

Вёльва резко обернулась.

— Тогда Хейдвальд станет конунгом. Никто не осмелится бросить ему вызов. Потому что он будет как паук, свил свою паутину и выжидает. Знает, кому что шепнуть. Кому пообещать. Кому напомнить старую обиду, а кому припомнить долг. Хейдвальд давно готовит почву. Все подмечает, опутывает, присматривает, вникает, плетет свою паутину. Люди и не заметят, как это случится. Если Бьорна не станет, однажды жители Хёрга проснутся и узнают, что Хейдвальд стал новым конунгом.

Агата подошла ко мне, положила руку на плечо, помолчала.

— Потому держись от него подальше. Не лечи его людей без моего слова. Не принимай подарков. Не улыбайся ему. Не давай ему повода думать, что ты благоволишь ему и желаешь принадлежать. Потому что если Хейдвальд решит, что ты можешь стать частью его плана, помочь занять место Бьорна, тебя ничто не спасет. Ты станешь этой частью. И тогда уже не я, ни боги не вытащат тебя.

Я медленно кивнула. Слова вёльвы оседали в душу тяжелыми камнями.

— А если… если Хейдвальд всё-таки станет конунгом? — прошептала я.

Целительница долго молчала, стоя со мной плечом к плечу, глядя в темноту ночи.

— Тогда, — выдохнула, наконец, Агата. — Мы все будем жить в его тени. И тень эта будет длинной. И холодной.

Вёльва отошла к очагу, подбросила ещё одно полено. Пламя вспыхнуло, осветило задумчивое лицо. Агата что-то шепнула огню, и пламя взметнулось, потянулось к целительнице. Я даже испугалась, что Агата обожжется. Но нет, жар ласковым котенком прильнул к ладоням женщины и опал с тихим вздохом.

Вёльва повернулась ко мне, глаза её сияли призрачным светом, да и сама целительница показалась мне какой-то неземной что ли, нездешней.

— Но пока Бьорн жив — есть свет. И пока ты со мной — ты в безопасности. Помни это.

За стенами хижины глубоко вздохнуло море, заволновалось, зашептало что-то своё, древнее. Стихию не волновали людские беды. А в моей голове, как заевшая пластинка, крутилась одна мысль:

Хейдвальд не монстр. Он куда хуже. Хейдвальд человек, который сознательно решил стать монстром. И это самое страшное, потому что настоящее чудовище можно убить. Но можно ли одолеть человека, который сам себя превращает в чудище, уничтожает в себе все человеческое?

Я не закончила мысль. Не смогла. Или не захотела.

Вёльва поднялась, забрала мешочки с кореньями и ушла в свой угол, задёрнув полог.

Я осталась одна у огня. И впервые за всё время в этом мире мне стало страшно не за себя. А за того, кого я даже не знала по-настоящему.

«Перестань, — одёрнула я себя. — Ты слышала вёльву. Это не твоя рана. Не твой путь».

Но руки хирурга, пусть и пластического, они такие. Всегда тянутся к ранам. Даже к тем, которые нельзя зашить.

Глава 27

Прошло две недели с того разговора о Хейдвальде. Мы с Агатой больше ни разу не встречали брата конунга. Я бы даже поверила, что старая колдунья ошиблась насчёт младшего родственника правителя, если бы не постоянное ощущение чужих глаз.

Куда бы я ни шла, чтобы не делала, ощущение чужого взгляда преследовало меня везде.

Местные женщины при виде меня в какой-то момент стали шептаться и хитро улыбаться. А потом до меня дошли слухи, что Хейдвальд тайком наблюдает за мной. Когда сам, когда через верных слуг. И эта слежка породила сплетни, ядовитые и липкие, как смола. «Спакуна [13] молодая околдовала брата конунга», — шептали за моей спиной. Сначала шутливо, потому с легким страхом.

Слухи росли. Как снежный ком, и вот уже женщины заговорили по-другому: «Хейдвальд перестал пить, есть, про дружину личную позабыл. Не заботиться о своих воинах. Все дела свои забросил, обязанности. Хускарл верный день и ночь таскается к Хейдвальду с доносами от псов своих. Следят за спакуной молодой, чисто волки за добычей. А сам конунгов брат, говорят, так и чахнет, как цветок без воды, а всё из-за неё, из-за вёльвы молодой, названной дочери Агаты».

Все из-за меня.

От этих слухов, неприятных взглядов внутри всё сжималось. Я ведь ничего не делала. Ходила путями окольными, к людям Хейдвальда не приближалась. Не заходила на его территорию. Я даже не смотрела на него! Да и как смогла бы, когда не встречала Хейдвальда с того разговора в доме Хельги?

Но разве это имело значение? В мире, где вёльвы говорили с мёртвыми, а руны предсказывали судьбу, люди легко верили в колдовство. Особенно когда речь шла о чужачке с непонятным выговором и странными привычками.

Старуха Агата, моя названная матушка, лишь смеялась на эти досужие домыслы. Но когда сплетни стали совсем уж злыми, грязными, пообещала превратить в сорок каждого, кто будет повторять их при ней и без нее. Все в деревне знали, что вёльве вести приносят и новости все духи и ветра и воды с огнем шепчут, у кого и что произошло. На какое-то время люди поутихли. Хотя по-прежнему сторонились меня, но помощь принимали. И даже старались задобрит подарками.

Подарки я не принимала, велела относить к хёргу [14], дарить богам. Как ни странно, меня слушались и дары относили на открытый алтарь. Хотелось ы верить, что просили за здоровье родных, а не избавить от спакуны.

Но с того момента, как Агата пригрозила превратить болтунов в сорок, люди перестали болтать, побаиваясь вёльву. Что творилось за закрытыми дверями, нам было неведомо. И эта неизвестность пугала больше, чем любые открытые угрозы.

Но я успокоилась, продолжала учиться у вёльвы, делилась с ней своими знаниями, которые подходили у нынешним моим условиям. Так мы и жили. И постепенно я почти позабыла и про странного Хейдвальда, и про конунга Бьорна, и про глупые досужие сплетни.

***

Солнце ещё нежилось за горизонтом, когда я проснулась. Потягиваясь и зевая выскользнула из-под мехового покрывала и подошла к очагу. Предрассветные сумерки холодили мир, ночные тени уползали в свои норы. Первые лучи солнца едва-едва осветили край неба, и теперь старательно пробивался в небольшое окошко, разгоняя полумрак.

Огонь весело трещал в очаге. Агата научила меня договариваться с пламенем, благодарить за помощь. Теперь мои блюда не подгорали, всегда получались. Я с улыбкой готовила нам с матушкой обед. С вечера замочила половину миски рубленой пшеницы. К утру зёрна набухли, теперь ждали своего часа, чтобы превратиться в сытную кашу.

Я ссыпала набухшую пшеницу в чан, добавила неполную кружку ячменя. За время пребывания в этом мире я уже приноровилась к местным мерам и ловко отмеряла столько, сколько хватило бы нам с матушкой на три дня.

Залила зерно холодной колодезной водой, от которой ломило пальцы, я отправила котёл в самое сердце очага, прямо на горящие угли. Они тлели алым, живым светом, жар от них поднимался волнами, опаляя лицо. Теперь самое важное: постоянно помешивать кашу деревянной ложкой с обугленным краем, подловить тот самый момент, когда варево начнёт густеть, и добавить ещё воды. Слишком рано, и местный аналог кутьи станет водянистой, безвкусной. Слишком поздно, и все пригорит. Можно будет выбросить собакам.

Я старательно мешала, не отвлекаясь на мысли, чтобы не упустить момент. Косилась на стол, где стояли миски с ингредиентами.

Когда каша будет почти готова, в котёл к зернам пойдут мёд, измельчённые орехи и фрукты. Сегодня у меня каша с яблоками и грушами, что дожидались своей участи, лежа в плоской плетёной корзинке. Яблоки, мелкие, кисловатые, но ароматные, я покрошила крупными кубиками. Груши — переспелые, с тёмными пятнами, удивительно сладкие — порезала дольками.

Я не отрывала глаз от булькающей пузырями массы. Чуть ослабишь внимание, и каша пригорит. Я улыбалась, помешивая варево деревянной ложкой, вдыхая аромат варёных зёрен и сладкого дыма. Этот запах уже стал родным. Запах дома. Как быстро человек привыкает к новым обстоятельствам, приспосабливается. Хотя вряд ли я смирилась бы с участью рабыни. Если бы вёльва не забрала меня к себе, объявив даром богов, кто знает, где бы я сейчас была? «Или с кем», — шепнул противный голосок в голове.

Я отмахнулась от досадной мысли: в это утро ничто не могло испортить мне настроение. Вчера мы с Агатой отвоевали у смерти младенчика. Трое суток ночевали у его кроватки, боролись за жизнь. И наши старания увенчались успехом. Потому сегодня и утро краше, и еда слаще в сто крат.

Наконец-то каша загустела, начала пыхтеть и плеваться горячими брызгами. Я плеснула горячей воды из глиняного кувшина, подготовленной заранее, подождала, считая удары сердца. Когда бульканье стало медленным, сонным, ленивым, высыпала в котёл нарезанные дольки фруктов, влила щедрую ложку тёмного, тягучего мёда, присыпала горстью толчёных лесных орехов.

Несколько минут и наш обед готов. Густая, разваристая, золотистая от мёда, ароматной каша радовала глаз и сердце, вызывала аппетит. Рот невольно наполнился слюной. Я радовалась, как ребенок. Впервые фрукты в каше остались сочными, не превратились в пюре, остались мягкими и целенькими. Еде одна маленькая победа. Маленькая радость в этом странном мире.

Осталось самое сложное: снять с огня, перенести на стол. Затем дождаться Агату, которая еще до рассвета ушла в лес за какой-то особенной травкой, и можно завтракать.

Я собралась с силами, натянула плотные меховые рукавицы, подошла к котлу и замерла, приноравливаясь. До сих пор не могла побороть свой страх перед открытым огнём в очаге. Он вызывал у меня дрожь в кистях и холодный пот на спине. Иррациональный страх. Я знала, что огонь не причинит мне вреда, заветное слово сказано. И все-таки каждый раз уговаривала себя не бояться.

Пламя танцевало, облизывало чёрные стенки котла, тянулось ко мне оранжевыми языками. В трескотне огня мне чудилась насмешка. Я нервно улыбнулась: не объяснять же стихии, что с детства боюсь ожогов. С тех самых пор, как из ребячьего любопытства сунула руку в костёр. Шрамы давно сошли, но память осталась. Крепко засела внутри болью, запахом горелой человеческой кожи, бабушкиным криком.

Я сделала глубокий вдох, обхватила горячую ручку котелка рукой в меховой рукавице…

— Подожди, помогу, — раздался за моей спиной незнакомый мужской голос. Низкий, бархатный, уверенный в своем праве приказывать.

Сердце подпрыгнуло к горлу. Я не слышала ни шагов, ни скрипа двери, ни шороха одежды. Он появился из ниоткуда, как призрак. Как тень.

[13] Спакуна и вала – альтернативные названия вёльвы, использовавшиеся в разных регионах Северной Европы. Вёльва (др.-сканд. Völva), также известна как Вала (Vala) или Спакуна (Spákona) — провидица в скандинавской мифологии.

Вёльва, Вала или Спакуна – это одно из древнейших скандинавских божеств. Она была богиней магии, коварства, любви и смерти. Вёльва считалась одной из наиболее могущественных богинь в скандинавской мифологии, ее имя означает «носительница чародейства». Вала и Спакуна – альтернативные имена богини магии, использовавшиеся в разных регионах Северной Европы.

Образ вёльвы неразрывно связан с деревянным посохом, веретеном и ткачеством. Это распространенный мотив в мировом мифотворчестве. Так, например, в скандинавской мифологии вещие богини норны являлись ткачихами судьбы. Вёльвы-женщины занимали особое положение в древнескандинавском обществе. Примечательно, что даже владыка Асгарда Один обращался к прорицательнице за советами.

[14] хёрг — в северном язычестве тип религиозной постройки или алтаря, предположительно представлявшего собой груду камней, открытая конструкция, не предполагающая крыши. Слово «хёрг» встречается в топонимах по всей Северной Европе, как правило, связанных со скандинавскими божествами. Может переводиться как храм, святилище, место для подношений, алтарь или место поклонения.

Рудольф Зимек считает, что изначально скандинавское hörgr означало святое место. Староанглийский вариант этого слова — hearg — применялся в значениях «священная роща», «кумир» (идол) и «храм».

В северном язычестве тип религиозной постройки или алтаря, предположительно представлявшего собой груду камней, открытая конструкция, не предполагающая крыши. Слово «хёрг» встречается в топонимах по всей Северной Европе, как правило, связанных со скандинавскими божествами. В отличие от хофа (храма), хёрг — открытая конструкция, планировка которой не предполагает крыши.

Глава 28

Большая сильная рука перехватила ручку котелка, слегка задев мою руку ладонью. Его кожа была тёплой, сухой, мозолистой — рука воина, рука того, кто привык держать меч. По телу пробежали мурашки, волоски на руках встали дыбом, и стало горячо — не от очага, от чего-то другого. Чего-то неправильного.

Я, не поднимая глаз, поспешила отодвинуться от незваного гостя. Один шаг, другой. Спиной к стене. Подальше от него, подальше от огня. Внутренний голос кричал, что лучше держаться от этого человека на расстоянии. Слишком уж уверенно он себя вёл. По-хозяйски. Так, словно имел право входить сюда без стука, без разрешения, без приглашения.

Неужели Хейвальд кого-то подослал? Мысль обожгла, как искра от костра.

— Так вот ты какая, молодая вёльва, — протянул мужчина.

В его голосе не было ни страха, ни почтения, которые обычно слышались в голосах тех, кто приходил к Агате. Только навязчивое, почти детское любопытство. И ещё что-то хищное, притаившееся под маской дружелюбия.

— Хотел на тебя посмотреть, — в голосе мужчины послышалась усмешка.

Я разозлилась, вскинула голову, чтобы съязвить. Но так и застыла, захлебнулась глотком воздуха, словно кто-то схватил меня за горло невидимой рукой.

Мужчина оказался высоким. Выше меня на две головы, широкоплечим, но не грузным, как дружинники, которых я видела на улицах. Те были мощные как медведи, тяжёлые, неповоротливые. Этот же был другим. Ловким. Гибким. Опасным как волк. Или как меч, скрытый в ножнах.

Светлые волосы, цвета спелой пшеницы на солнце, собраны в длинную косицу на затылке, перетянуты тёмным кожаным ремешком с серебряной бляшкой. На висках короткие выбритые полоски, загорелая кожа. Аккуратная, тщательно подстриженная русая борода придавала лицу мужчины суровый, почти свирепый вид. Высокие скулы, прямой нос с небольшой горбинкой, судя по всему сломанный в какой-то драке. Красиво очерченные жёсткие губы, чуть изогнутые в полуулыбке.

Но глаза…

Глаза мужчины ярко-синие, как васильки у бабушки на клумбе, как небо в июльский полдень, как вода в горном озере. Никогда за всю свою жизнь в обоих мирах не встречала таких пронзительных синих глаз. Думала, такие бывают только в любовных романах о драконах, которые читала моя помощница.

И эти невозможно лазоревые глаза горели восхищением. Не пошлым, не грубым, не тем масляным взглядом, от которого хочется принять душ. Искренним, почти детским восторгом. Как у мальчишки, что впервые увидел неведомую зверушку.

«Зверушку… — фыркнула про себя. — Придет же в голову такое сравнение!»

Но этот взгляд… Он будоражил, вызывал в душе странные ощущения и в тоже время пугал до холодной дрожи. Все эти мысли пронеслись за долю секунды.

— А чего на меня смотреть? — отрезала я, переведя взгляд на котел. Голос мой прозвучал резче, чем мне хотелось, но я не собиралась извиняться. — На мне узоров нет, и цветы не растут.

— Ты сама как диковинный цветок, — произнес мужчина тихо. В его голосе прозвучала такая уверенность, такая непоколебимая убеждённость, что я против воли снова посмотрела на него. — Тот, что растёт в одиночку на скале. Красивый и колючий. Но такой желанный…

Последнее слово незнакомец произнёс почти шёпотом, и оно повисло в воздухе тяжёлым камнем.

Боги! Лучше бы я этого не делала. Лучше бы смотрела в пол, в стену, в огонь, куда угодно, только не на него.

Его взгляд стал практически осязаемым. Я чувствовала его как прикосновение. Мужчина смотрел на меня так, будто снимал одежду. Слой за слоем, нитка за ниткой, словно старался запомнить каждую чёрточку, каждый шрам, каждую родинку, каждую ресничку, упавшую на щеку. Так смотрит не мужчина, оценивая желанную женщину. Так смотрит охотник, изучая будущую добычу.

Спина моя покрылась мурашка, в животе всё сжалось в тугой холодный узел. Захотелось убежать. Спрятаться. Исчезнуть. Но бежать некуда. Незнакомец стоял между мной и дверью.

— Теперь я понимаю Хейдвальда, — выдохнул мужчина, и его синие глаза разгорелись ещё ярче, превратились в два сияющих оконца в полумраке полуземлянки.

Имя подействовало как ушат ледяной воды, ударило кулаком под дых. Воздух вышибло из лёгких, я судорожно сглотнула, пытаясь восстановить дыхание.

Хейдвальд. Значит, я была права. Этого… прислал младший брат конунга.

— Не понимаю тебя, — тем временем продолжил незваный гость, склонив голову набок, как любопытная птица. — Хейдвальд — брат конунга. Стать его наложницей — большой почёт и уважение. Много золота, мало работы, личные служанки. Да и жила бы в большом доме. Спала на мехах, одевалась как знатная дева. Тяжелые котлы сама бы не носила.

Слово «наложница» ударило хлеще, чем имя Хейдвальда. Обожгло горячо, как пощёчина. Душу словно окатили кипятком, изваляли в грязи. От унижения запылали щеки. Оно повисло в воздухе, отравляя его ядом.

Наложница. Не жена. Не возлюбленная. Даже не любовница. Наложница — вещь, игрушка, тело для удовольствия. То, что можно купить за золото и выбросить, когда надоест. Покалечить, или подарить.

«Так вот зачем его прислал Хейдвальд!» — мысль обдала жаром не хуже кнута, которым мне хлестали. Этот… гад пришел уговорить меня стать его… вещью. Раз уж не получилось сделать рабыней, решил попробовать купить за сладкую жизнь и золото. Потому что для таких, как Хейдвальд, всё и все имели свою цену.

— Я не продаюсь, — выплюнула презрительно, слова вылетели, как острые стрелы.

Я отвернулась, с остервенением принялась помешивать кашу в котле. Бессмысленно и беспощадно. Кутья готова, мне нужно занять руки, чтобы они не дрожали. Я и не заметила, когда мужчина успел поставить тяжелый казан на стол.

— Если у тебя нет дела к вёльве, ступай отсюда, — процедила я раздраженно.

— Что, даже не накормишь?

Мужчина усмехнулся, но усмешка не достигла глаз. Синие зеркала его души оставались серьёзными, изучающими, цепкими. Глаза хищника, который не спускает взгляда с добычи. «Такие глазищи и такому мерзавцу достались. Правду Агата говорит: боги те еще шутники!» — хмуро подумала про себя.

Бабушка всегда учила: отказывать в еде — грех. Она всех, кто переступал порог нашего дома, сажала за стол. Нищих, соседей, даже тех, кто приходил с плохими новостями. Как в русских сказках: сначала напоит, накормит, спать уложит, а потом уже расспрашивает, зачем пришли.

Не говоря ни слова, я схватила миску, щедро зачерпнула снеди и плюхнула в деревянную чашку добрую порцию густой горячей каши, сладко пахнущей мёдом и яблоками. Спросила как можно более безразлично, не глядя на него:

— С молоком?

— Что? — не понял гость, в голосе мужчины мелькнуло удивление.

— Кашу с молоком будешь? Или так?

Незнакомец моргнул. Потом губы его дрогнули и раздвинулись в широкую улыбку. Светлую, мальчишескую, обезоруживающую. Мелкие морщинки собрались в уголках глаз, и на мгновение мужчина показался моложе, проще, человечнее.

— Давай так, — сказал гость.

Мужчина протянул руку, чтобы взять чашку, и его пальцы снова попытались коснуться моей руки. Намеренно. Сознательно. Словно пробуя, как далеко я позволю ему зайти.

Я ловко увернулась, отступила на шаг. Каша в чашке опасно накренилась, едва не вывалившись на пол. Мужчина успел подхватить её, но его улыбка чуть померкла.

— Не трогай меня, — произнесла я тихо и отчетливо, но так, чтобы он услышал каждое слово. — Уходи и не возвращайся. Я не для тебя и не для Хейдвальда. Запомните это. Оба.

Он не обиделся. На его лице мелькнуло что-то вроде восхищения. Такого же детского, искреннего восхищения, что я видела в начале. Словно моё сопротивление только подогрело мужской интерес.

Мужчина попробовал кашу. Не торопясь, смакуя. Одобрительно покачал головой. Потом поставил чашку на грубый деревянный стол и посмотрел на меня. Долго. Пристально.

— Я буду приходить тогда, когда пожелаю, — проговорил незнакомец просто, буднично, как о чём-то само собой разумеющемся. — Ты не можешь запретить мне это.

Я рассердилась, хотела бросить что-то резкое, злое, колючее, но слова застряли в горле. Потому что в проёме двери появилась вёльва.

Агата стояла, опираясь на свой посох из темного старого дуба. Её чуть согбенная фигура заслоняла серый утренний свет. Тень от фигуры тянулась по всему полу, огромная, тёмная, угрожающая. Словно живая. Таких теней на рассвете не бывает, разве что в полдень. Раза в два больше, чем должна была быть от небольшой старой женщины. Лицо целительницы, непроницаемое, каменное, казалось маской чего-то древнего и безжалостного.

Но глаза…

Глаза вёльвы, обычно полные мудрости и спокойствия, горели яростью. Тихой, спокойной, всепоглощающей, как пламя, что пожирает сухой лес. Агата смотрела не на гостя. Она смотрела на меня. На мою сжавшуюся у стены фигуру, на брошенную возле очага ложку, на недоеденную кашу в миске гостя. И в этом взгляде я видела не злость на меня, но гнев и страх.

Страх за меня.

О этого глубоко спрятанного страха вдруг стало холодно. Я обхватила себя руками, стараясь унять дрожь, прокатившуюся по телу. Потому что Агата, та Агата, которую я успела узнать, не боялась ничего. Ни смерти, ни конунга, ни самих богов. А сейчас в её глазах плескался страх — настоящий, древний, материнский.

Гость медленно поднялся со скамьи. Мужчина не вздрогнул, не побледнел, не отступил. Вместо этого он повернулся к вёльве и кивнул ей. Не как проситель, пришедший за помощью. Как равный, признающий силу. Как волк, встретивший другого волка.

От этого простого кивка стало еще страшнее, У меня подкосились ноги, едва не упала, удержалась в последний момент, ухватившись ладонью за край стола.

Кто он?

Глава 29

— Пойди, погуляй, доченька, — велела вёльва со сталью в голосе. — Сходи к озеру, набери воды. Да не торопись.

Я открыла было рот, чтобы возразить. Мол, право имею узнать, кого Хейдвальд прислал по мою душу. Но тут мой взгляд упал на незнакомца. Гость чувствовал себя в нашем с Агатой доме вольготно, уверенно, словно и не в гостях, а у себя в спальне сидел. Мужчина по-прежнему восседала за нашим столом, перед ним стояла миска с кашей. Но еда его не интересовала. Синие, неправдоподобно яркие глаза неотрывно следили за каждым моим движением, за каждым вздохом. Даже если бы я закрыла глаза, то не смогла бы не почувствовать его присутствие. Его сила сгустила воздух в нашем доме, повисла в воздухе тяжёлой взвесью, следила из углов призрачными тенями.

Я на груди скрестила руки, показывая всем своим видом, что не хочу ходить. Но взгляд Агаты остановил меня, пригвоздил к месту. Взгляд, который не терпел возражений, не допускал вопросов. Взгляд, который говорил: «Уходи. И уходи немедленно. Здесь, рядом со мной, тебе сейчас не место».

Впервые за долгое время я почувствовала себя не ученицей, причастной к тайнам, а ребёнком, которого мягко, но неумолимо отстраняют, отправляют поиграть в сторонке, пока взрослые решают важные, опасные дела. К своему удивлению, я обрадовалась этому отстранению. Ну, почти обрадовалась. Любопытство терзало, но я верила Агате больше, чем себе. Эта отсрочка давала передышку, лазейку, позволяла сбежать из этого напряжённого места, наэлектризованного непонятными эмоциями и чувствами.

Здесь, в доме вёльвы, впервые на моей памяти запахло угрозой и невысказанными словами.

Я молча, ни на кого не глядя, накинула на плечи шерстяной плащ, грубый, но надёжный. Взяла плетёную корзину для хвороста и вышла, большой кувшин для воды, и вышла из дома, не глядя ни на вёльву, ни на незваного гостя, что нарушил покой мирного утра.

Лес встретил меня влажным, густым запахом хвои и прелой листвы. Пением птиц, нестройным и радостным, и постоянным, успокаивающим шорох мелких зверьков в подлеске. Каждый день, проведённый здесь, всё глубже и необратимее укоренял меня в этой дикой, первозданной, бесстрастной красоте. Здесь не было места человеческим интригам, подлости. Только простота и честность.

Я шла по узкой протоптанной тропинке к озеру, обходя знакомые выбоины и переступая через выпирающие корни деревьев, похожие на кости земли. Вдыхала свежий воздух полной грудью. С каждым шагом, с каждым вдохом тревога, зажавшая солнечное сплетение тугим узлом, понемногу ослабевала, распускалась.

Лес принимал меня, обнимал своими запахами и звуками, поглощал моё смятение, прогонял страх. Где-то высоко в кронах вдруг запела птица. Её голос, чистый и звонкий, как серебряный колокольчик, разрезал тишину трелью, что выворачивала душу наизнанку. Под ногами мягко шуршала опавшая хвоя, влажная и упругая от утренней росы, оставляя на кожаной обуви тёмные пятна. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь плотный полог крон, ложились на землю и моё лицо золотыми, тёплыми пятнами, слепили глаза, щекотали кожу.

Но мысли, упрямые и назойливые, всё равно возвращались к незнакомцу. К его спокойной, хищной уверенности. К тому, как он смотрел на меня — не как на человека, а как на диковинку, на трофей. Кто он? Не просто воин, не просто гонец.

Почему вёльва, которая никого не боится, выгнала меня, а его — оставила наедине с собой? И почему в глубине её глаз, когда она смотрела на него, мелькнуло что-то похожее не на гнев, а на… уважение? Или, что было страшнее, — на осторожный, древний страх?

***

У вёльвы

Едва дверь за девушкой закрылась, Бьорн отставил чашку с недоеденной кашей. Еда внезапно показалась ему пресной и безвкусной. Конунг выпрямился на скамье, пытаясь вернуть себе ощущение контроля, которое так стремительно ускользало.

Старуха стояла у очага, неподвижная, как изваяние. Её чуть согбенная, тщедушная фигура отбрасывала на стены длинную, пляшущую, неестественно большую тень. Тень казалась живой и внимательно наблюдающей. Вёльва молчала. Но это молчание оглушало громче любого крика. Давило на плечи конунга тяжелым грузом.

— К чему эта спешка, Бьорн? — наконец проговорила Агата, не открывая глаз. Голос женщины, тихий, скрипучий, прошелся по тишине как ржавый гвоздь по стеклу. — Или ты забыл, как обращаться к духам? Они не любят шума и топота. И не любят, когда им приказывают, как рабам.

Конунг, привыкший, что его воля — закон, а его появление — событие, сначала нахмурился от такой дерзости. Затем лицо мужчины, обычно открытое и решительное, приобрело жёсткое, каменное выражение, за которым взметнулась и скрылась вспыхнувшая ярость, которую хозяин держал в узде.

— Я пришёл, чтобы узнать волю богов, а не слушать твоё старческое брюзжание, — холодно бросил Бьорн. Слова падали в тишину кусочками острого льда.

Вёльва, наконец, распахнула ресницы, открыла глаза. Конунг отшатнулся от взгляда ведьмы. Тёмные глубокие озера, в которых не осталось ничего человеческого, смотрели на правителя. Не мигая.

Во взгляде целительницы не было ни страха, ни подобострастия. В них тлело нечто глубоко древнее, холодное, оценивающее. Словно сами блоги разглядывали наглеца, посмевшего дерзить божественной. Конунг выпрямился, стараясь держать спину прямо, плечи расправленными. Величие давалось с трудом. От Агаты шла невидимая волна, обжигая беспощадностью, пугая холодом вечной мерзлоты. В этом взгляде конунг наблюдал смены эпох, рождение и гибель целых родов и миров.

— Если хочешь говорить с богами, пришли мальчишку с яблоками и мёдом. По старому обычаю. Не дело тревожить покой вёльвы своим незваным присутствием. Я приду, когда сочту нужным. А ты жди. Как ждут все, — Агата замолчала, сила, что исходила от хрупкого женского тела, окатила холодом напряженное мужское тело.

— Ежели ещё раз переступишь мой порог без зова… — молвила вёльва медленно, намеренно оборвала фразу, позволив невысказанным словам повиснуть в густой тишине комнаты.

Угроза, осязаемая, острая, леденящая душу, пахла железом, старыми костями из древних могил, холодом вечности.

— Мои пращуры ходили по этой земле, когда твои предки пили воду из чужих ручьёв, молились чужим сущностям. Не испытывай благосклонность богов, конунг, не искушай судьбу, не моего проверяй крепость моего терпения, правитель Хальвдан. Оно не бесконечно.

Бьорн почувствовал, как по спине под рубахой, пробежал неприятный колючий холодок. Слова, сказанные вёльвой, — это не угроза вздорной старухи, возомнившей себя голосом богов. Это было предупреждение из глубины времён, от тех, чьи имена стёрлись из памяти, но чья сила всё ещё спала в этой земле.

Бьорн резку выдохнул, кивнул коротко, грубо, почти машинально, признавая правоту целительницы не умом, а нутром. Гордыня, раскалённая докрасна, горела в нём ядовитым огнем унижения. Но конунг давно перерос пылкую юность, стал опытным, умным правителем. Потому знал: когда клинок прижат к горлу, нужно отступить.

Глава 30

— Я пришёл не ссориться, — сказал конунг. Голос Бьорна звучал ровно и твёрдо, слова ковались из остатков самообладания. — Я пришёл за советом, Агата. Я услышал тебя, госпожа. Хорошо. В следующий раз пришлю мальчишку. Но раз уж я здесь, ответь мне сейчас. Времени мало.

Вёльва остановила рваную речь конунга. Не криком, жестом, властным взмахом костлявой руки. Очередное слово застыло в горле Бьорна, будто чья-то невидимая рука перекрыла возможность разговаривать. Конунгу нечем стало дышать. Показалось, что воздух в доме целительнице загустел ещё больше.

— Знаю, зачем ты пришёл, — Агата отвернулась, отпустила, перестала держать, отвела тяжёлый взгляд, неторопливо подошла к старому, почерневшему от времени сундуку.

Движения женщин стали плавными, ритуальными. Вёльва достала из короба потемневший от времени, затёртый частыми прикосновениями кожаный мешок. Бьорна заворожил тусклый блеск потёртостей. Мелькнула мысль: «Сколько судеб прошло через эту торбу? Сколько пальцев касалось кожи в поисках истины?» На одну долгую секунду конунгу стало беспокойно. Но воин быстро взял себя в руки.

— Конунг пришёл узнать, что ждёт его в походе, — вёльва не спрашивала, констатировала факт. — Дружина конунга точит мечи, конопатит корабли для похода на восток, к богатым незнакомым берегам. Конунг хочет знать, вернётся ли с добычей, покрытый славой. Или тело конунга соратники принесут на щитах, устроят погребальный костёр и развеют прах среди безжалостных вод, а имя твоё предадут забвению.

Ровный, почти медитативный голос вёльвы звучал завораживающе, погружал в транс, открывал в душе мужчины неведомые глубины.

Бьорн слушал, молчал, чувствовал, как от размеренных речей прорицательницы, от неумолимых слов кровь начинает стыть в жилах, желудок сжимается в холодный комок. Правитель не спрашивал, откуда колдунья знает. Глупый вопрос. Вёльвы говорили голосами богов. Всё знали, обо всём ведали. Всегда и всё знали. И никогда не ошибались

Прорицательница развязала устье мешка, одним движением высыпала руны на грубый деревянный стол. Костяные, пожелтевшие от времени и тайн, кости застучали по дереву сухо и звонко, как голоса давно усопших предков. Агата провела над ними ладонью, не касаясь, и тонкие бледные губы зашевелились, беззвучно задвигались, забормотали неслышно заклинания, призывая тени. Воздух в хижине загустел ещё больше, стал тяжёлым, сладковато-приторным от густого запаха сушёных трав, воска, благовоний и чего-то ещё, неуловимого и древнего.

Бьорн ждал, сжав кулаки так, что коротко остриженные ногти впились в загрубевшие ладони, оставляя красные полумесяцы. Конунг не боялся битвы, не страшился свиста стрел и лязга стали. Смерть в бою — почётна, о ней поют скальды в своих балладах.

Правитель страшился гнетущей, звенящей тишины перед пророчеством, этого жуткого мгновения, когда завеса между мирами живых и мёртвых, между сегодня и завтра истончается до предела.

Вёльва замерла. Резко, как марионетка с оборванными нитями. Глаза женщины, до того тёмные, проницательные и живые, вдруг заволокло молочно-белой пеленой. Зрачки исчезли, их поглотила пустота. Но слепота эта пронзала время, видела сквозь плоть и камень. Прорицательница смотрела не на конунга. Сквозь него. Сквозь стены, в самую сердцевину ещё не сотканного грядущего.

Дым, лениво струившийся из потухшего очага, вдруг зашевелился, закрутился в странные, замысловатые спирали, будто невидимый художник решил стереть нарисованное раньше. Прорицательница заговорила. Бьорн не узнал голос вёльвы, он изменился до неузнаваемости, стал глубже, грубее, старше.

— Не видать воинской удачи конунгу Бьорну, — вымолвила Агата, и каждое слово прорицательницы падало в тишину, как камень в глубокий колодец, отражаясь ледяным эхом в костях мужчины напротив. — Не дождаться конунгу славы, что поёт в крови его предков. Не обрести покоя в ярости битвы. И любви… любви не видать конунгу.

Бьорн почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его воинственное нетерпение, горячая уверенность сменились внезапным, всепоглощающим, леденящим душу страхом. Но это не было страхом смерти. Внезапный страх пустоты посмертия, бесславного конца и одинокой жизни.

— Не видать конунгу ни любви жены верной, ни тепла домашнего очага, ни верности детей, что зовут отцом… — голос нарастал, становился пронзительным, — …покуда змея, что оплела конунга кольцами своими, пригрелась на могучей груди, будет пить силу конунга, высасывать соки из корней древа рода Хальвдан! Пока тень, стоя́щая за спиной сына Рагнара, не будет повержена рукой конунга! Тень, что пожирает удачу Бьорна Хальвдана. Тень иссушает силу правителя, день за днём, ночь за ночью, пьёт и не может насытиться. Тень забирает жизненную силу, чтобы заполнить собственную пустоту. Но скоро от самого конунга останется пустая скорлупа!

— Что?! — Бьорн вскочил на ноги, скамья с грохотом опрокинулась. Лицо мужчины, мгновение назад бледное, пылало теперь гневом и ужасом. — Какая змея? Чья тень? Говори яснее, старуха! Иначе, клянусь Одином!

Бьорн не успел договорить. Внезапно комната погрузилась в темноту, когда же свет вернулся в хижину прорицательницы, всё кончилось.

— Вёльва… — позвал конунг, глядя на неподвижное женское тело, застывшее каменным изваянием. — Госпожа, ты жива? — хрипло спроси воин, стараясь уловить дыхание.

Внезапно прорицательница распахнула глаза. Бьорн отшатнулся, но тут же с облегчением выдохнул. Бельма исчезли. Агата новь смотрела на конунга обычным человеческим взглядом. Взор целительницы, полный глубокой печали и усталости, остановился на конунге. Вёльва тяжело опустилась на скамью. С губ женщины сорвался глухо стон, будто каждое произнесённое слово вытянуло из её старого тела год жизни, оставив лишь немощность и слабость.

— Я рассказала, что видела, — прохрипела Агата сорванным голосом, кинув короткий взгляд на руны. Костяшки потеряли свой цвет, казались выцветшими, тусклыми. — Я сказала. Конунг услышал. Ищи змею, конунг. Ищи того, кто ближе всех. Того, кому доверяешь больше всех на свете. Как самому себе.

Бьорн стоял, сжав челюсти, пальцы хрустнули, сжимаясь в кулаки. Могучая грудь яростно вздымалась. Разум его, привыкший к ясности строя и чести боя, метался в поисках ответа, лихорадочно перебирая лица соратников, дружинников. Его ярлы? То из верных псов задумал недоброе? Его воины?

Конунг глубоко вздохнул, приводя разум в порядок. Гнев улёгся, ум очистился, Бьорн вспомнил слова отца: «Запомни, сын, меч в руке друга всегда острее». Мудрый конунг произнёс эти слова после тренировочной сечи, в которой юный сын командовал частью дружины против второй половины, которую в бой вёл…

Хейдвальд.

Имя брата вспыхнуло в сознании ослепительной, обжигающей молнией. Но конунг тут же отшвырнул эту мысль, как отравленный клинок. Нет. Не может быть. Не Хейдвальд. Они делили хлеб и кровь, детские шишки и первые раны. Они вместе стояли у погребального костра отца, давая клятвы верности над дымом. Хейдвальд не мог… Он бы не посмел…

Но червь сомнения, однажды пробудившись, уже никогда не уснёт. Подозрение вцепилось острыми зубцами в самое сердце уверенности Бьорна, подтачивая доверие к молочному брату изнутри.

Конунг открыл рот, чтобы потребовать больше, заставить её назвать имя, сорвать покров с этой ужасной загадки, когда внезапно дверь в хижину распахнулась и снаружи донёсся крик. Приглушённый, далёкий, он показался криком птицы. Но через секунду крик повторился. Отчётливей, пронзительней, испуганный, крик разорвал тишину на части.

Женский крик, полный чистого, животного ужаса. Следом ветер принёс другие голоса: крикливые, визгливые, злые.

Бьорн замер. Вёльва подняла голову, в глазах прорицательницы, потухших и пустых после разговора с богами и духами, вспыхнула тревога, лицо исказилось яростью, застыло в жуткой гримасе. Такой конунг никогда не видел вёльву.

— Озеро, — выдохнула целительница, и в этом выдохе звенел леденящий ужас. — Моя девочка…

***

И снова Майя

Лесной покой оказался обманчивым. Я дошла до озера, с облегчением улыбнулась солнцу, миру, поставила корзину и кувшин на песок, разулась и побежала к воде. Холодная влага на миг успокоила меня. Я склонилась к озеру, умылась, пробормотала скорый заговор на покой души и сердца. Лёгкая рябь прокатилась по зеркальной поверхности, волна лизнула пальцы ног, влажный тёмный песок, округлые камни. Я засмеялась радостно, легко, отпуская тяжёлое утро. Снова наклонилась, чтобы зачерпнуть воды, умыться, смыть остатки тревоги. И в этот момент тишина взорвалась воплями.

Из-за густых зарослей ивы на меня с визгом набросились три фигуры. Я не успела даже отшатнуться от неожиданности. Руки, сильные, цепкие, вцепились в мои плечи, волосы, руки. Запах дешёвой ароматической притирки из полевых цветов, смешанный с потом и злобой, ударил в нос. Я задохнулась от боли, гнева, ярости.

— Держи её!

— Вот она, ведьма прокля́тая!

— Крепче держи! Руки, руки вяжи! Иначе колдовать начнёт!

Я узнала их по голосам. Девушки из селения, дочери кого-то из местных. Я ловила их взгляды, полные зависти и ненависти, каждый раз, когда шла с вёльвой по деревне. Но почему? Что я им сделала?

Паника, острая и слепая, ударила в виски. Сердце заколотилось, пытаясь вырваться из груди. Я рванулась, пытаясь выскользнуть, вырваться. Трое против одной — расклад явно не в мою пользу. Девушки сильнее, крепче. Еще и подначивают друг друга, разжигая в себе злобу.

— Отпустите! Что вы делаете?! — хрипло выкрикнула я, с трудом отбиваясь от озверевших девок. Но горло свело судорогой от ужаса, крик едва расслышали.

— Молчи, колдунья! — рявкнула одна из них, рыжая и веснушчатая, с пышной грудью, крутыми бёдрами, в дорогой одежде. Молодуха с силой дёрнула меня за волосы, я вскрикнула от боли. — Из-за тебя Хейдвальд с ума сходит! Из-за тебя в большом доме раздор!

Троица обезумевших девиц вцепилась в меня ещё сильнее и потащила к озеру. Ледяная рука ужаса сжала моё сердце, перекрыла дыхание. Страх прокатился по телу горячей волной, сковав руки и ноги.

— Нет! Пожалуйста! Что вы делаете! — зашептала, силясь закричать, но голос не повиновался мне.

— А на что это похоже? — выкрикнула рыжая. Не станет тебя, спадёт колдовство, Хейдвальд в себя придёт!

Меня подтащили к воде, ухватили за руки, ноги, раскачали и швырнули в озеро. Тяжёлое платье моментально намокло, обвисло тяжёлой тряпкой, потянуло ко дну. Местное озеро было глубоким даже у берега. Старожилы рассказывали, что образовалось оно от пятки бога. Не рассчитал Один, наступил сильно на землю-матушку, вот и остался след, заполнился водой.

«Господи! Какая чушь лезет в голову! Я тону! Я сейчас утону! Помогите!» — хрипела я, не в силах вымолвить ни слова.

— Нет! Стойте! — мне всё-таки удалось вытолкнуть из себя вопль.

Я задыхалась, пыталась упереться ногами в скользкое дно, но сумасшедшие девицы хорошо подготовились, схватили длинные крепки палки-рогатки и загоняли меня дальше на глубину.

— Проверим, настоящая ли ты вёльва! — визжала другая, с узким, злым лицом, чёрными косами. — Настоящая не утонет! Духи воды её защитят!

Это было безумие. Примитивное, жестокое, детское безумие. Они верили в эту дикость. И эта вера делала их сильнее.

Ноги перестали ощущать дно, вода заливалась в рот. Я забила руками по водной глади, пытаясь выплыть, удержаться на поверхности. Дыхание перехватило от холода и паники. И тогда фурии утроили усилия.

Рогатинами перехватили меня за шею, стали пригибать меня к воде. Я видела перед собой искажённые злобой лица, солнечный свет, пронзительно-синее небо.

Вода хлынула в рот, нос, уши. Мир сузился до жгучей боли в лёгких, до бешеного стука сердца в висках, до темноты и пузырей воздуха, уходящих куда-то вверх, к свету, который я больше не могла видеть. Я дёргалась, пыталась вырваться, но острые крепкие палки в умелых сильных руках удерживали меня под водой не хуже железных клещей. В ушах стоял тугой нескончаемый гул, раздирающий перепонки.

Мысли путались, расползались. Грудь горела огнём. Я сейчас умру. Здесь, в этом холодном озере, из-за какой-то деревенской дурости. Бабушка… Матушка… Отчаяние, горькое и полное, сменилось странным, нарастающим спокойствием. «Я умираю...» — последняя мысль мелькнула в голове рыбьим хвостиком.

Темнота стала мягче. Боль в груди начала отступать, уступая место ледяной, пустой лёгкости.

***

Наша история продолжается! Подписывайтесь на авторов, чтобы не пропустить новости и выход новых глав! Ваши лайки и комментарии окрыляют. Оставайтесь с нами!