Любовь из прошлого-2. Рабыня конунга

Глава 1

В очаге трещал огонь, ветер завывал за стенами. Мир остался прежним: походные карты на столе, остывший кувшин с медовухой, аромат мяса и пряностей, свежего хлеба. Но что-то изменилось. Что-то сломалось — тихо, без хруста, как ломается тончайшая деталь в старинном часовом механизме. Стрелки однажды внезапно останавливаются, время перестаёт существовать.

Невеста. Бьорна. Приехала.

Слово вошло в меня, как острый нож, тихо, аккуратно, глубоко. До самой рукояти. Больно не было. Пока. Боль придёт позже, когда лезвие дотянется до сердца, хлебнёт крови, отравленной вестью.

Я почувствовала, как шевельнулся Бьорна, перехватил за руку, удерживая меня за своей спиной. Мужская ладонь, всё ещё горячая, всё ещё моя, крепко сжала и словно закаменела. Не вырваться. Да я и не смогла бы.

Невеста.

Слово оглушило, раздавило, вернуло в реальность.

Я неловко дернулась, желая отступить, отойти от Бьорна. Конунг не отодвинулся, сильнее стиснул мое запястье. Сам — словно камень. Секунду назад — горячий, родной, живой, в одночасье стал тем, кем привык быть для всех остальных. Гранитной скалой, могучей силой. Конунгом.

Ярко вспыхнул огонь, выбросил искру. Я не смотрела на Бьорна. Мой взгляд блуждал по картам, натыкался на линию побережья Скандинавии, неровную, нарисованную от руки. Разум машинально отмечал: вот здесь мы стоим. Вот в этой точке. А дальше обрыв. И на карте нет ничего. Пустота. Белое пятно. Конунг не добрался до края земли. Пока не добрался.

— Ступай, — спокойно произнесла я.

Удивительно, мой голос звучал ровно, без надрыва, ни разу не дрогнул, дыхание не сбилось. Для всех — почти нормально. Спасибо, доктор Колесникова. Благодарю за годы дежурств, за жёсткую практику: врачу часто приходится говорить родственникам то, чего они не хотят слышать. Без эмоций, ровно, спокойно, уверенно.

— Тебя ждут, — повторила я, не двигаясь с места.

Бьорн не двигался. Мужские пальцы, застывшие на моём запястье, заледенели. Я чувствовала, как бьётся пульс — мой пульс, быстрый, отчаянный, — и знала: конунг чувствует то же самое. И ничего не может с этим сделать. Отчаянье — одно на двоих, поднималось из глубины веков, наполняло воздух рядом с нами ядом, сдавливало, мешало дышать.

— Майя, — хрипло выдохнул Бьорн. Голос треснул, как лёд. Как моё имя на его губах — минуту назад, вечность назад, когда собирался произнести те три слова, старых как мир, которые теперь уже никогда не скажет.

— Ступай, — повторила я и улыбнулась. Или попыталась. Губы двигались, но я не чувствовала их.

Мужские пальцы дрогнули, разжались, выпуская моё запястье. Соскользнули с кожи, медленно, как слетает последний жёлтый лист с ветки дерева. Бьорн неловко развернулся, навис надо мной, заполнил собой всё пространство вокруг меня. Огромный, тёмный, заслоняющий весь свет. Я не поднимала головы, смотрела куда угодно, только не на конунга.

Молчание тянулось, как густая патока. Я вздрогнула, когда Бьорн резко развернулся к слуге.

— Скажи ярлу Торгейру, скоро приду.

Голос правителя — ровный и мёртвый, как зимнее озеро подо льдом, вошёл в моё сердце, разбивая на тысячи осколков. — Пусть подготовят покои для гостей.

Слуга кивнул, резво развернулся и скрылся в большом зале, не забыв прикрыть дверь. Створка глухо стукнула, отрезая нас от всего мира, от звука шагов, возбуждённых разговоров, тревоги.

Мы остались одни. Бьорн протянул руку, желая прикоснуться ко мне, но наткнулся на мой взгляд, и медленно опустил, отошёл к стене, упёрся ладонями в стену и остался стоять спиной ко мне. Широкие плечи конунга поднимались и опускались в такт тяжёлому, рваному дыханию.

— Это было решено давно, — внезапно заговорил Бьорн. — До тебя. До всего.

— Я знаю, — спокойно ответила я. И это была правда. Я знала, с самого начала. Конунги не женятся по любви. Конунги заключают союз по договору, по расчёту, по крови.

Бьорн обернулся. Выражение на мужском лице заставило меня пожалеть, что я вообще проснулась этим утром. Боль искажала лицо конунга. Не та, что можно вылечить отваром или перевязкой. Та, от которой не существует лекарства. Эта боль живёт внутри, ест изнутри, как ржавчина ест железо.

— Ты не понимаешь, — глухо произнёс Бьорн, голос надломился. — Это не просто брак. Она не просто дочь ярла.

Конунг замолчал, потёр лицо ладонями.

— Венделин — не просто человек. Она альва.

Я моргнула. Слово осело в разум, зацепилось за что-то в моей памяти. Агата частенько рассказывала местную историю, легенды, сказания, пока мы работали с травами, составляли мази и зелья.

Альвы, светлые эльфы, существа из другого мира. Прекрасные, бессмертные, наделённые силой, которую люди не понимали и не понимают до сих пор, но которой опасаются, а местами даже поклоняются.

— Альва, — повторила я, пробуя название на вкус. Мягкое, с твёрдым стержнем внутри, с вуалью таинственности. Оно осталось между нами, невидимое, но вполне ощутимое.

— Её отец ярл Торгейр из Вестланда. Но её мать… — Бьорн помедлил, подбирая слова, как подбирают камни для переправы через бурную реку. — Её мать пришла из-за завесы. Из Альвхейма. Торгейр встретил её в лесу, у священного источника. Она осталась с ним, родила ему дочь и ушла обратно. Но Венделин осталась. Она наполовину альва. В ней течёт кровь, которая старше этого мира. Торгейр души в ней чает.

Бьорн говорил, я слушала. Каждое его слово входило в сердце острым гвоздём, вбивалось в грудь, оставляя рваные раны.

— Добиться согласия на этот брак было непросто, — глухо продолжил Бьорн. — Торгейр не хотел отдавать её за меня. Альвы большая редкость среди нас, пусть даже наполовину. Это большая ценность для семьи… — мужчина запнулся, поморщился. — К тому же Венделин единственная дочь. Я вёл переговоры два года. Два года, Майя, — отчаянье прорвалось в голос правителя.

Я едва сдержала желание прикрыть уши, лишь бы не слышать того, что невозможно сказать словами. Что можно почувствовать только сердцем.

— Посылал дары, — монотонно перечислял Бьорн. — Ездил сам. Доказывал, что достоин. Что мой род достоин. Что мой народ достоин.

Два года. Пока я жила в своём мире, ходила на дежурства, пила кофе из автомата в ординаторской, ругалась с медсёстрами и засыпала одна в пустой квартире, мой Бьорн вёл переговоры о браке с полуэльфийской принцессой.

Два параллельных мира. Два параллельных безумия.

— Потому что брак с альвой, — Бьорн сделал шаг ко мне и остановился, словно наткнулся на невидимую стену. — Это не просто союз двух родов. Это благословение. Альвы несут с собой… — он искал подходящее слово. — Свет. Удачу. Плодородие. Земля, на которой живёт альва, родит втрое. Скот не болеет. Дети рождаются здоровыми. Шторма обходят стороной.

Бьорн прошёлся по комнате, три шага в одну сторону, три в другую, как зверь в клетке.

— Мой народ голодает каждую третью зиму. Дети умирают от болезней, которые ты… — конунг запнулся, посмотрел на меня тоскливо. — Которые ты, может быть, смогла бы вылечить, но тебя не было тогда. Земля скудеет. Рыба уходит дальше в море. Каждый поход — всё опаснее, потому что враги становятся сильнее, а мы… мы остаёмся прежними. Брак с Венделин должен был изменить всё это. Должен был дать нам то, чего у нас никогда не было. Не серебро, не мечи. Надежду. Будущее.

Бьорн остановился, застыл напротив меня не приближаясь.

— Всё это было до тебя, — повторил глухо, как приговор. — До того, как ты появилась. До того, как я… — мужчина недоговорил, не смог. Челюсти сжались, желваки проступили под кожей, мышцы напряглись, сдерживая неведомый мне порыв.

Я сидела неподвижно. Внутри меня рушился мир, огромная хрупкая вселенная. Осколки сердца падали в бездну, до крови раздирая душу. Стены, которые я строила тридцать дней, стены из надежды, прикосновений, его голоса, шепчущего моё имя. Стены, которые считала нерушимыми, падали одна за другой. И острые зубья развалин обнажали то, что я очень хорошо прятала от себя.

Правда.

Простая, как лезвие опасной бритвы.

Чужестранка без рода и имени. Женщина, которую привезли к этим берегам в рабском ошейнике. Без внятного прошлого, без светлого будущего, без прав. Бывшей рабыне повезло, ей покровительствовала сама вёльва. Но чужачка внесла раздор в мирное течение жизни, рассорила двух братьев. От новой целительницы одни проблемы и никакой выгоды.

А Венделин — альва. Существо из мифов, легенд, из волшебного мира, который я со всем своим медицинским образованием, не смогу ни понять, ни принять. Никогда. Существо, чья магия могла спасти целый народ. Накормить голодных детей, вырастить деревья на каменистой земле. Вылечить больных, спасти от многих несчастий.

Я потеряно молчала. Что сказать? Что Бьорн не прав? Что любовь важнее, чем жизни сотен людей? Что его народ может и дальше голодать и хоронить детей, лишь бы он был со мной?

Я врач. Знаю цену жизни. Каждой жизни. Каждого ребёнка, которого можно спасти. Каждой женщины, которая выживет в родах. Каждого старика, который переживёт зиму.

И я знала — конунг прав.

— Всё это было до тебя, — повторил Бьорн. Его голос сорвался. — До тебя, Майя. Если бы я знал… если бы я только знал…

Мужчина резко повернулся и вышел. Дверь за ним закрылась тихо, как крышка гроба над моей судьбой.

Я осталась сидеть за столом, разглядывая походные карты. Машинально водила пальцем по линиям морских путей, чужим берегам. Дороги, по которым ходил Бьорн, когда ему не к кому было возвращаться.

Пальцы задержались линии побережья — той самой бухтой, где Бьорн впервые вдохнул аромат виноградников. Пергамент зашуршал, согрел заледеневшие подушечки пальцев.

Рациональная часть моего разума, та самая, которая ставила диагнозы и принимала решения в операционной, твердила: Бьорн прав. Он конунг. Долг правителя — заботиться о своём народе. Не о тебе, глупая Майя. Брак с альвой — это не каприз и не предательство. Это спасение. Урожай в этом году хорош, но что будет в следующем? Через год? Два? В этом суровом мире люди выживают как могут. Засуха или дождливое лето, внезапная болезнь или шторм. Чтобы дети не умирали, Бьорн не имеет права выбирать себя, свои желания, свои чувства.

Не имеет права выбирать тебя, Майя.

Другая часть, та, которая до сих пор чувствовала губы Бьорна, прикосновения рук, запах тела, эта часть кричала. Беззвучно, бесслёзно, страшно. Кричала, захлёбываясь болью, до звона в ушах, до тахикардии.

Медовуха в кружке остыла, перестала согревать ладони. Мёд в миске блестел янтарными слезами. Огонь весело трещал. Жизнь продолжалась грубая, безразличная, бесконечная.

А я сидела и думала, что вёльва права, когда говорила о каждой нашей жизни. О каждом перерождении. О том, как между нами — каждый раз, каждый прокля́тый раз — вставал кто-то третий. Не Хейдвальд, так Хеннинг. Брат, соперник. Альва. Неважно кто.

Судьба раз за разом ставит подножку, тыкает лицом в узел, который мы не в силах развязать, разрубить. Мы бегали по кругу, не замечая чего-то главного. Не желая замечать петлю, которая с каждой жизнью, затягивается всё туже.

И хоть убей, я не представляла, как его развязать. Потому что каждый раз, когда я тянулась к нему, нити путались ещё сильнее, выскальзывали, чтобы запутаться ещё сильнее. И каждый раз, когда Бьорн тянулся ко мне, становилось только хуже.

Может быть, вёльва права. Может быть, дело не в желании. Не в любви. Не в нём и не во мне. Может быть, дело в чём-то другом. В чём-то, что я пока не вижу. Как слепое пятно на сетчатке глаза. Оно есть, но мозг его не замечает.

Я медленно поднялась. К удивлению, ноги не дрожали, держали, хотя я чувствовала себя раздавленной. Внутри остывала счастливая жизнь. Все стены, все перекрытия, всё, что составляло мой внутренний дом, лежало в руинах. Но снаружи я оставалась невозмутимой. Стояла прямо как мачта, потому что врач не падает. Врач стоит, даже когда пациент на столе умирает. Врач борется до последнего, а потом искренне поддерживает родственников Говорит: мы сделали всё, что могли.

Я обвела глазами комнату, отыскала свою накидку, накинула на плечи и пошла прочь из комнаты. Прошла через большой зал, мимо слуг, мимо очагов, мимо взглядов, молчания, и вышла в ночь.

Холод ударил в лицо, освежил голову, чуть приглушил боль, успокоил мечущееся сердце.

Тропинка к дому вёльвы. Полная луна. Тишина. Мозг фиксировал знакомые места, ноги двигались сами по себе, за долгие месяцы, изучив каждый камушек, каждую выбоину.

Я шла, и каждый шаг отдавался внутри пустотой. Гулкой, звенящей пустотой разрушенного дома.

Альва и Майя. Невеста альва, существо из мифов. Существо, чьи способности могут спасти народ. И я, врач из двадцать первого века, в чужом теле, в чужом мире, со ступкой вместо скальпеля, с сушёными травками, вместо антибиотиков, мозолями вместо стерильных перчаток.

Как с этим конкурировать? Зачем с этим конкурировать? Выбор очевиден. Я не смогу спокойно жить, зная, что стану причиной болезней, голода и гибели многих людей.

И всё-таки где-то на самом дне, под руинами, под пеплом, под колющей болью тлел огонёк надежды, что ещё не всё кончено. Маленький, упрямый, отказывающийся гаснуть. Огонёк, который шептал: Бьорн не сказал «Прощай». Бьорн сказал «Я…» и не успел закончить.

Что он хотел сказать?

Я нервно рассмеялась. Короткий смешок вспугнул какую-то птицу. Бедняга вскрикнула и шумно взлетела, убираясь подальше от глупой молодой вёльвы, поверившей в счастье. Я знала, что хотел сказать Бьорн так же точно, как знала анатомию сердца. Четыре камеры, два предсердия, два желудочка. И одно слово, которое не поместилось ни в одну из этих частей.

Агата не спала. Названная матушка сидела возле очага и ждала. Глянула на меня, молча протянула кружку.

Я тяжело опустилась рядом с ней на меховую подстилку. Приняла чашку, обхватила холодными ладонями. Горячая глина обжигала кожу, я поморщилась, но не отставила кружку. Мне нужна была эта боль. Маленькая, понятная, управляемая.

— Приехала его невеста, — ровным тоном выговорила я. — Альва.

Вёльва кивнула. Узловатые пальцы продолжили перебирать нити пряжи, не замедлившись ни на секунду.

— Ты знала? — выдохнула я и сжалась, боясь услышать ответ.

— Знала.

— Почему не сказала? — обида обожгла, выступила слезами на глазах.

Агата посмотрела на меня долгим непроницаемым взглядом. Потом вздохнула и негромко произнесла, качнув головой:

— Некоторые вещи не говорят. Их не услышат. Их нужно узнать само́й. Услышать из его уст. Не из моих.

Я задохнулась слезами, запрокинула голову, загоняя обратно. Одинокая капля не удержалась, сорвалась и плюхнулась в чашку с горячим отваром. Я бездумно смотрела на круги, похожие на петли, которых запуталась. «Круг замкнулся», — прозвучал голос в моей голове, я поднесла кружку к губам и сделала глоток. Отвар обжёг горло. Но я упрямо глотала, ещё и ещё, потому что физическая боль отвлекала от другой. Той, которая поселилась внутри. Огромная и невидимая, как глубоководное землетрясение.

— Что мне делать, матушка? — прошептала я, допив горькое лекарство.

Вёльва долго молчала. Так, долго, что я решила, Агата не ответит. Потом вымолвила:

— Не знаю, девочка. Впервые за много лет — не знаю.

Это признание оказалось страшнее всего. Страшнее Хейдвальда. Страшнее альвы.

Вёльва не знала.

Я сидела в полумраке комнаты, пропавшей травами и мазями, в чужом веке, с кружкой горького чая, и чувствовала, как все мои прошлые жизни давят на плечи невыносимой тяжестью. Прижимая к земле неумолимо, как надгробная плита.

А где-то далеко в большом доме, в покоях, Бьорна ждала женщина, чья кровь могла спасти народ.

Глава 2

Я ушёл, не оглядываясь, хотя очень хотелось, но сдержался. Уходя — уходи. Я конунг и не принадлежу себе. Пока не принадлежу.

Во дворе большого дома суетились люди, распрягали коней, заносили мешки, короба внутрь. Слуги носились туда-сюда, готовили комнаты, ужин. Ни на кого не глядя, я прошёл через двор, вошёл в здание, пошёл в главный зал. Где-то там меня уже ждал ярл Торгейр со своей дочерью, ради брака с которой я два года торговался, унижался, доказывал, что достоин. Два года моей жизни. Два года до Майи.

До Майи.

Два слова, которые разрубили мою жизнь надвое, как топором. По живому.

Большой дом жил своей жизнью. Свет в комнатах, шум голосов, чужие лица, слуги — всё чужое, даже мои люди на миг показались чужими.

Я шёл по длинному коридору большого дома. Не доходя до зала, свернул в свою комнату. Нужно привести себя в порядок, ополоснуть лицо, смыть с себя всё, что произошло, вернуть на лицо маску правителя. От моей комнаты до зала десять шагов. Каждый шаг давался с трудом, словно к ногам привязали якоря, приходилось прилагать усилия, чтобы идти, держать спину прямо, смотреть невозмутимо.

Страшно не было. Я не боялся никого. Душа болела, потому что за моей спиной, за закрытой дверью оставалось всё, ради чего стоило жить.

Я остановился у двери. Положил ладонь на дерево тёплое, шершавое, с ручкой, отполированной сотнями ладоней. Внутри меня ждала Венделин, дочь альвы. Моя невеста. Женщина, чья кровь и магия могли спасти мой народ.

Но я думал не о ней, в мыслях только Майя, её последняя улыбка. Даже с открытыми глазами я видел эту улыбку, от которой кровь свернулась, которую буду видеть в кошмарах до конца своих дней. Тихо, без звука, без упрека. Губы Майи растянулись как тетива, натянутая до предела. Эта улыбка — самое храброе и самое страшное, что я видел в своей жизни. Страшнее стены из копий и мечей. Страшнее моря в шторм. Страшнее всего, через что я прошёл за тридцать с лишним зим.

Майя улыбалась, душа её умирала на моих глазах, но храбрая гордая девочка не позволяла мне это видеть. Я начал чувствовать Майю с того самого момента, как впервые прикоснулся там, на озере. Словно бездна открылась, в которую мы стали падать вместе.

Она улыбалась, я стоял и слушал, как разбивается её храброе сердце, а потом развернулся и ушёл. Потому что я конунг. Потому что за дверью меня ждал долг. Моя клятва. Мой народ.

Я ненавидел себя в тот момент так сильно, что хотел убивать. От этого желания, от ненависти к самому себе затошнило, вкус желчи заполнил рот. Шагал к большому дому, навстречу своему долгу и думал, что хотел сказать Майе. Три слова, которые не произнёс. Они жгли гортань, застряли в горле, как рыбья кость.

— Я люблю тебя, — беззвучно выдохнул в закатное небо, остановившись в нескольких шагах от распахнутых ворот. Пар сорвался с губ и лёгким облачком полетел к ранним звёздам.

Три слова. Никто и никогда не слышал их от меня.

«Я люблю тебя», — повторил мысленно, стоя у дверей приёмного зала, крепко сжимая гладко отполированную ручку. Пустота в сердце не ответила, облачко растворилось в холодном воздухе. Майя осталась за моей спиной.

Я выпрямился, нацепил на лицо приветливую улыбку, нажал на дверную рукоять.

Я люблю тебя, Майя. И это ничего не меняет. Но меняет абсолютно всё. Вот только кто подскажет, как дальше жить с этим?

Толкнул дверь и вошёл в зал. Застыл на пороге, привыкая к шуму голосов, ароматом мяса, медовухи, трав.

В большой зал набились все обитатели главного дома: воины, слуги, женщины, дети. Все хотели видеть альву, прикоснуться к чуду.

Весть о прибытии невесты разнеслась по деревне быстрее ветра. Я не сомневался, что Хейдвальд приложил к этому руку. Мой верный, заботливый младший брат, который всегда оказывался там, где нужно, с правильным выражением на лице.

Родственник стоял возле входа. Кто бы сомневался. Брат всегда находится в нужное время в нужном месте. Уверен, именно Хейдвальд первый встретил обоз. Первым приветствовал ярла Торгейру. Стал тем первым, кто протянул руку невесте конунга, помогая сойти с повозки.

Я видел это так ясно, словно присутствовал при встрече. Впрочем, отчасти так и было. С высокого крыльца моего собственного дома я какое-то время наблюдал за суетой во дворе. Хейдвальд оказался рядом с Венделин, едва лошадь гостьи остановилась. Вежливо приветствовал сначала девушку, потом её отца. С той самой улыбкой, благодаря которой люди проникались к брату доверием. Венделин ответила младшему брату со сдержанным достоинством, но без враждебности. Альва не знала, не чувствовала, не видела того, что прятал мой брат за этой безупречной маской.

Или видела, но не показывала. С альвами никогда не знаешь.

Я увидел собственную невесту и на мгновение забыл, как дышать. Не от любви. Не от желания. От инаковости Венделин. Девушка отличалась от обычных людей, как луна от солнца. Высокая, тонкая, с волосами цвета лунного серебра и кожей, которая словно светилась изнутри. Глаза огромные, сиреневые, как вересковые пустоши. Я помнил этот взгляд, когда ездил заключать брачный контракт. Невеста всегда смотрела на меня спокойно, без любопытства, без страха, взором безмятежным, как небо перед рассветом.

Юная альва очень красива. От её красоты не учащается пульс, но замирает сердце. Там замираешь, любуясь благолепием горного озера, белоснежного ледника, звёздного зимнего неба. Венделин сияла красотой, которую нельзя потрогать, нельзя согреть.

Просто Венделин не Майя.

Эта мысль ударила меня под дых, как кулак — просто, без затей. Венделин не Майя. У неё нет зелёных глаз, мозолей на подушечках пальцев. Нет привычки прикусывать нижнюю губу, когда думает. У Венделин другой голос, который не похож на журчание горного ручья поутру. У будущей жены серебряные волосы и нечеловеческая красота. У моей невесты в жилах течёт кровь альвов, с ней к моему народу вернётся благословение земли.

«Но она — не Майя», — мысль отрезвила, привела в чувство. Я спустился с крыльца и отправился приветствовать свою невесту. Факелы горели во дворе, люди радостно гомонили, пропускали меня, радовались.

Я шагал к Венделин, старательно возвращая на лицо маску конунга. Ощущал, как каменеют скулы, разглаживается лоб, твердеют губы, на которых всё ещё горел поцелуй Майи. Как глаза перестают блестеть огнём жизни, становятся непроницаемым взглядом конунга. Только с Майей я почувствовал, что значит жить, любить, дышать полной грудью. Теперь я снова — камень. Правитель Хёрга, Бьорн Кровавая Секира.

Торгейр стоял у ступеней, ведущих к тронному креслу. Высокий, седой, с лицом, словно вырезанным из старого дуба, в меховом дорожном плаще будущий тесть и впрямь казался могучим деревом. Старый воин, хитрый ярл. Его странные глаза, нечеловечески светлые, нашли меня мгновенно. Рядом с ним полукругом дружина. Десять воинов, высоких, стройных, непохожих на моих массивных хирдманнов. Двигаются слишком плавно для людей. Все как один полукровки.

— Конунг! — Торгейр шагнул вперёд, протягивая обе руки. — Дорога была долгой, но боги были к нам благосклонны.

— Рад видеть тебя, ярл, — учтиво приветствовал я и удивился тому, как ровно позвучал мой голос. Радушный хозяин встречает дорогого гостя. — Мой дом — твой дом. Мой очаг — твой очаг. Входи и будь гостем.

Ритуальные слова, правильные слова. Это приветствие я произносил сотни раз, но сегодня они скрипели на зубах, как песок.

Торгейр отступил в сторону, и я увидел её.

Венделин.

Девушка стояла, освещённая светом десятков факелов. И этот свет — грубый, дрожащий, красно-рыжий освещал альву иначе, чем на всех остальных, ластился к Венделин котенком. Мягко обнимал, как будто между прекрасной девой и огнём висела невидимая завеса, которая превращала жёсткий факельный свет в лунное сияние.

Венделин смотрела на меня спокойно, без страха, без волнения, без той судорожной радости, которую я видел у женщин, встречающих будущего мужа. Я улыбнулся приветливо, надеясь почувствовать хоть что-нибудь, похожее на радость или гордость за себя, что смог, добился.

Но кроме облегчения — она здесь, приехала, контракт будет исполнен — ничего не испытал. Мой народ получит то, что я обещал. Дети будут рождаться здоровыми, перестанут умирать от болезней. Земля станет приносить богатый урожай. Шторма обходить стороной.

Венделин улыбнулась в ответ легко, светло, искренне. И снова я ничего не почувствовал. Пустота. Ледяная, глубокая, как морская бездна под днищем корабля. Потому что в моей голове, в моём прокля́том, предательском, непослушном разуме светилось другое лицо. В нём не было ничего лунно-серебряного, нечеловечески прекрасного. Обычное человеческое девичье личико с огромными зелёными глазами, в которых стояли слёзы. Слёзы, что Майя так и не позволила себе пролить.

— Венделин, — вежливо произнёс я, мой голос не дрогнул. — Добро пожаловать в мой дом.

Невеста наклонила голову. Лёгкое, грациозное движение, от которого серебряные пряди качнулись, как серебристые струи.

— Конунг Бьорн, — ответила Венделин. Её голос не изменился, остался таким, каким я его помнил: грудным, мелодичным, с едва уловимым приятным акцентом, ласкающим слух. — Благодарю за гостеприимство.

И снова правильные слова. Мы оба прекрасно знали свои роли, говорили нужными репликами. Оба стояли на помосте, и десятки зрителей жадно смотрели на нас, выискивая фальшь. Горели факелы, шумел ветер, ругался хускарл на нерасторопного слугу. Мир продолжал жить своей жизнью.

В другом мире, что остался за моей спиной, в трёхстах шагах по тропинке через лес, женщина с зелёными глазами шла к землянке вёльвы. Одна. В темноте. По холоду.

Я знал это. Чувствовал, как чувствуют фантомную боль в отрезанной руке. Майя уходила от меня. С каждым шагом, с каждым вдохом всё дальше и дальше. А я стоял здесь, в главном зале, смотрел на свою невесту, улыбался и произносил правильные слова.

Потому что я конунг.

Много позже, когда гостей накормили, напоили, одарили подарками и приняли ответные, уложили спать, факелы догорели и зал опустел, Венделин ушла в отведённые покои, а Торгейр захрапел за перегородкой, я, наконец, остался один в своей комнате. Сидел за столом, разглядывая карты. Карты, которые помнили прикосновение нежных, но таких сильных пальчиков. Карты хранили запах полыни и ромашки — аромат её рук.

Кружка с медовухой стояла на краю стола. Напиток остыл, Майя так и не прикоснулась к нему.

Я взял кружку, поднёс к губам, сделал глоток. Медовуха оказалась холодной и горькой. Мёд окислился, потерял сладость, но я пил, глоток за глотком. Пил то, что Майя не допила. Давился собственной глупостью, но упрямо пил. Это выглядело так жалко, так ничтожно, так по-мальчишески глупо, что я засмеялся. Тихо. Хрипло. Яростно.

Конунг Бьорн. Медведь. Камень. Кровавая Секира. Правитель, которого боялись от Нортумбрии до Миклагарда. Могучий воин сидит один в темноте и пьёт остывшую медовуху из чужой кружки. Потому что на этой чаше след её губ. И это всё, что у него осталось. Отец бы хохотал до коликов, а потом бы выпорол меня, чтобы выбить дурь из головы.

Я поставил кружку, закрыл глаза и увидел как наяву лицо Майи. Не сиреневые глаза Венделин, не лунное серебро альвийских волос. Зелень. Тёплая, живая, человеческая зелень весенней травы. Глаза, в которых я видел себя настоящего.

Венделин альва, полукровка, дочь вересковых пустошей и священных источников несёт в себе дар, который спасёт мой народ.

А Майя? Что несёт Майя? Знание. Тепло. Руки, которые лечат. Глаза, от которых хочется жить. Сердце, которое бьётся в унисон с моим. Но это мне. Только мне. Моему эгоизму. Моей жадности. Моему «хочу».

Конунг не имеет права на «хочу». Конунг знает только слово «долг».

Я открыл глаза, посмотрел на карты, линию побережья — ту самую, которую я показывал Майе, бухту, пахнущую виноградом.

Протянул руку, коснулся пергамента в том месте, где прикасались её пальцы. Шершавая поверхность ещё хранила женское тепло, мне хотелось так думать. Хотелось верить, что от прикосновения остаётся след. Что-то неуловимое, что нельзя стереть. Что останется, даже когда всё остальное исчезнет.

Хейдвальд.

Непрошеная мысль разрушила воспоминания. Мой брат ждал этого момента. Мой брат вливал яд в уши моего народа. Желал Майю не как женщину, как оружие, как трофей. Как доказательство того, что он сильнее старшего брата. Теперь, когда Венделин здесь, что сделает Хейдвальд? Успокоится? Отступит?

Скорее, удвоит усилия. Теперь у брата есть новый аргумент: конунг женится на альве, а чужестранку бросает. Значит, чужестранка свободна. Значит, можно забрать. Значит, его «право военной добычи» снова в силе. Значит, есть шанс склонить старую вёльву на свою сторону, а вместе с ней и милость богов.

Мне стало не по себе от мыслей. Я не мог быть с Майей, но и оставить девушку без защиты тоже не мог. Потому что Хейдвальд не остановится. Сколько глупых Хильд сделает брат своими пешками, чтобы добиться своего? Всё, что происходило с Майей, частью непонятной игры младшего брата. И теперь, когда я связан по рукам и ногам, когда отступал…

Нет. Не отступал. Я не отступал. Я делал то, что должен. Ради народа. Ради детей, которые будут жить. Ради женщин, которые не потеряют младенцев. Ради земли, которая будет плодоносить.

Но Майя…

Я встал, подошёл к стене, упёрся лбом в прохладные брёвна. И стоял, пока голова не заныла от холода, а дерево не нагрелось от моего дыхания.

Стоял и думал о вёльве. О словах Агаты, которые прорицательница бросала мимоходом, как семена в землю, которые прорастали потом, в самые неожиданные моменты. «Тень вышла, — говорила спакуна. — Круг замкнётся».

Круг. Узел. Три нити, сплетённые так туго, что не разъять. Я не понимал. Я был воином, не мудрецом. Умел рубить, но не развязывать. Ломать, но не распутывать.

Отлепился от стены, подошёл к столу, аккуратно одну за другой свернул карты и убрал в сундук. Всё, кроме одной. С бухтой, пахнущей виноградом. Эту я оставил, спрятал под подушку, как мальчишка, как глупец. Как человек, который цепляется за последнее, что осталось.

Улёгся на лежанку, закрыл глаза. Сон не приходил.

В большом доме храпел подвыпивший Торгейр. Где-то в покоях спала Венделин, моя невеста, будущая жена. Женщина, которая принесёт моему народу счастье и благоденствие.

А за рощей, в хижине старой вельвы, укутанная в меховое покрывало, без сна лежит Майя. Я знал это так же верно, как знал своё имя.

По воле богов или норн между нами натянута нить. Невидимая, живая. Нить, которую я не мог ни разрубить, ни отпустить.

Я не сказал о своей любви, не успел. Теперь и вовсе стоит забыть. Но чувства никуда не ушли, живут во мне, горят огнём в жилах. И это единственное, что Хейдвальд никогда не сможет отнять. Единственное, что не подчиняется ни закону, ни долгу, ни судьбе.

Моё. Только моё.

Я закрыл глаза. За стеной взвыл ветер. Сунул ладонь под мех, туда, где лежала карта с бухтой, пахнущей виноградом.

Этого достаточно. На эту ночь достаточно.

На эту единственную, бесконечную, невыносимую ночь.

Глава 3

Охоту я объявил на третий день. Не потому, что хотел, потому что должен был. Три дня Венделин и её отец жили в длинном доме, в гостевых покоях, и с каждым днём молчание ярла Торгейра становилось тяжелее. Он ждал. Ждал праздника, почестей, открытого торжества — всего, что полагается невесте конунга. Не тихих обедов за общим столом, не вежливых кивков и пустых слов. Торжества. Чтобы весь берег видел: союз в силе, клятва крепка, будущее решено.

Я не мог дать ему торжество, не мог заставить себя. Каждый раз, когда садился за стол рядом с Венделин и чувствовал на себе любопытные, ждущие взгляды хирдманнов, бондов, их жён, внутри меня сжимался ледяной кулак. И разжать никак нельзя, выпадет раскалённый уголь, подожжёт всё вокруг.

На третье утро Хермунд подошёл ко мне на верфи. Я стоял у недостроенного корабля и смотрел на голый скелетный остов, похожий на обглоданную грудную клетку великана, и думал о Майе.

— Конунг, — сказал Хермунд прямо без обиняков. — Торгейр собирается уезжать.

Я не повернулся.

— Пусть.

— Бьорн, — Хермунд редко называл меня по имени. — Если Торгейр уедет, он заберёт Венделин. Ты хочешь, чтобы все усилия превратились в пепел из-за того, что ты не можешь устроить одну прокля́тую охоту?

Я молчал. Ветер подвывал в шпангоутах корабля, — звук походил на низкий, протяжный, тоскливый стон.

— Объяви охоту, — сказал Хермунд. — Большую, с загоном. Вечером для всех пир. Покажи Торгейру, что конунг Бьорн — щедрый хозяин. Покажи его дочери, что у неё будет достойный муж.

— Хорошо, — ответил я. — Завтра. Дубовая роща у перевала. Собери загонщиков.

Хермунд кивнул и ушёл. Я остался стоять у корабля. Ветер швырнул в лицо брызги, капли осели на лице, словно слёзы. Руки превратились в ледяные клешни, но я не чувствовал холода, только тупую, ноющую боль в том месте, где, по словам Майи, находилось человеческое сердце.

Утро охоты выдалось погожим, свежим. Ясное небо, вымытое до хрустальной чистоты. Низкое красноватое солнце заливало поля розовым золотом. Холодный воздух обжигал холодом ноздри и лёгкие, каждый вдох отдавался покалыванием.

Красиво, остро, как всё в моей жизни последний месяц.

Двор перед длинным домом кипел. Два десятка осёдланных лошадей фыркали паром. Шесть серых гончих и две лайки скулили на привязи, дрожа от предвкушения. Загонщики, с десяток молодых хирдманнов с рогатинами, проверяли снаряжение. Мои воины, люди Торгейра, полукровки-альвы — все смешались в одну большую, пёструю, шумную, нетерпеливую толпу.

Хейвальд стоял у коновязи и улыбался.

Брат всегда улыбался. Улыбка была его тайным оружием. Мягкая, открытая, обезоруживающая. Улыбка человека, которому нечего скрывать. Я один знал, что скрывается за ней. Остальные видели только свет. Но свет очень хорошо прячет в своих лучах тень.

Добротная охотничья кожаная куртка, высокие сапоги, Хейдвальд выглядел свежим, отдохнувшим, полным сил. На его фоне я смотрелся как обгоревший пень рядом с молодой дубом. Лицо серое, чёрные круги под глазами, ввалившиеся щёки, отросшая борода.

— Прекрасный день, брат! — крикнул Хейдвальд через весь двор. — Боги благоволят твоей охоте!

Я не ответил, проверил подпругу, вскочил в седло, развернул коня к воротам. Мой гнедой жеребец, широкогрудый, нервный, всхрапнул и подался вперёд. Я натянул поводья. Привычная тяжесть седла, запах лошадиного пота и кожи — родное, понятное, простое, не требующее выбора.

Охотники один за одним вскакивали в седло, готовились к выезду. Собаки рвали поводки, кони нетерпеливо гарцевали. Ждали невесту конунга, мою невесту.

Когда Венделин вышла из длинного дома, гомон голосов во двор почти мгновенно стих. Сначала замолчали те, кто стоял ближе, первым увидел девушку. Следом умолкли остальные. Через минуту наступила тишина.

Венделин в охотничьем наряде грациозно шла через двор к своей белоснежной тонконогой лошади, которую держал под уздцы один из воинов-полукровок. Серебристо-белый плащ с капюшоном, отороченным белым мехом, длинный, почти до земли, кожаный корсет и штаны, заправленные в мягкие сапоги без каблука. За спиной маленький лук из светлого дерева. На поясе кинжал в серебряных ножнах.

Девушка не шла, перетекала, словно река по камням. Ни одного лишнего движения, только совершенная грация.

За Венделин вышел Торгейр. Ярл обвёл двор медленным, оценивающим взглядом. Лошади. Собаки. Люди. Конунг. Всё было замечено, взвешено, измерено, записано где-то в глубине его памяти.

— Доброе утро, конунг, — пробасил старый воин. — Хорошая погода для зверя.

— Посмотрим, — ответил я. — Добыча покажет, насколько хороша погода.

Торгейр едва заметно кивнул: отец моей невесты ценил сдержанность. Этим мы с ним похожи: оба не любили тех, кто обещает больше, чем может сделать.

— Выдвигаемся! — скомандовал я.

Колонна вытянулась от двора к лесу. Двадцать всадников, десять пеших загонщиков, собаки на длинных поводках. Впереди я, рядом Торгейр и Венделин. Дальше хирдманны, люди Торгейра. И замыкающим, как всегда, всю жизнь, Хейвальд. В тени, на расстоянии, чтобы видеть всех, и всё.

Лес принял нас, сомкнулся вокруг, поглотил звуки, запахи, свет. В тишине мягко хрустели копыта лошадей, этот звук был единственным, что нарушало покой. Ни птиц, ни ветра, ни шороха. Лес молчал, и в этом молчании чудилось что-то настороженное, напряжённое, как тишина перед боем.

Я вёл колонну к дубовой роще у перевала. Два часа пути. Олени зимовали там каждый год в защищённой от ветров низине, где снег не такой глубокий и прошлогодняя трава ещё стоит под белым покровом. Я знал эту рощу с детства. Отец водил меня на первую охоту, когда мне было девять. Я помнил его руку на моём плече, его голос: «Олень не враг, Бьорн. Олень — дар. Убивай с уважением».

С уважением. Отец учил многому: убивать с уважением, править с уважением, держать слово. Не предавать.

Любить не учил. Может быть, потому, что знал: конунгу это ни к чему. После смерти моей матери отец словно вычеркнул любовь из своей жизни.

Торгейр ехал рядом. Между нами текла вежливая, осторожная беседа. О повадках здешних оленей. О зверье, что в этом году осторожней обычного. О первом снеге, который лёг слишком рано, и старики гадали: к холодной зиме или к ранней весне?

Отец моей невесты знал лес лучше меня, лучше любого охотника на моём побережье. Торгейр читал следы, как вёльва читает руны, мгновенно, безошибочно.

— Лисица, — кивнул охотник на цепочку следов, которые я приметил, но не обратил внимания. — Самка. Голодная. Шла за зайцем, не поймала.

Я кинул взгляд на следы, потом на гостя. Светлые глаза Торгейра скользили по деревьям, по снегу, считывали знаки, метки, как буквы в книге. Старый следопыт воспринимал лес как живое, думающее, существо, которое помнит обиды, но и благодарить умеет.

Как Майя видела человеческое тело, знала, что находится внутри не разрезая.

Майя.

Мысль пришла, как всегда, незваная, неуправляемая. Я стиснул зубы и сосредоточился на тропе, на хрусте снега, на дыхании коня. На чём угодно, только не на молодой вёльве. Но Майя мерещилась повсюду. В запахе хвои, потому что в доме старой спакуны всегда пахнет свежими срезанными ветками. В солнечных пятнах на снегу, потому что волосы девушки, пепельные, в свете очага казались золотыми.

Рощи мы достигли к полудню. Деревья стояли голые, чёрные, раскоряченные. Их ветви тянулись к небу, как руки, застывшие в немой мольбе. Путь перекрывал подлесок, густой, спутанный, заваленный буреломом прошлых лет. Хорошее место для оленя, есть где спрятаться, есть чем кормиться.

Я спешился и начал расставлять людей. Загонщики ушли вперёд, растянувшись полумесяцем. Собаки рвались с поводков, дрожа мелкой, нетерпеливой дрожью, животные чуяли зверя. Стрелков я поставил на три линии: Торвальд и молодые слева, мои лучшие справа. Центр — мне.

Венделин спешилась сама. Плавно, бесшумно, как соскальзывает вода с гладкого камня. Сняла свой белый лук, наложила стрелу. Движения девушки точные, отработанные. Невеста не позировала, грациозно делала то, что умела, навык жил у неё в крови. Такое не выучишь за один день.

— Позволь мне левый фланг, конунг, — певучим голосом попросила невеста.

— Правый, — поправил я. — Левый молодые. Оттуда погонят.

Девушка чуть склонила голову, не спорила, приняла и ушла, скользнув между стволов. Через мгновение серебристый плащ слился с инеем на деревьях, Венделин стала частью леса, растаяла, как будто и не существовала никогда.

«Хорошо бы так», — мелькнула мысль, но я отогнал глупость, сосредоточился на охоте.

Торгейр остался рядом со мной. Верхом с копьём, с тем спокойным, бесстрастным выражением лица, к которому я уже начинал привыкать. Человек рядом со мной видел столько охот, столько зим, столько жизней и смертей, что одна конкретная охота для него, как одна снежинка из миллиарда.

Хейдвальд занял позицию за моей спиной, на расстоянии, в тени старшего брата, как всегда. Я чувствовал его присутствие затылком привычное, раздражающее, как жжение в заживающей ране.

— Тихо, — пробормотал Торгейр, светлые глаза сузились. — Слишком тихо.

Я прислушался. Отец моей невесты прав: лес молчал, но не той привычной тишиной. В природном безмолвии таилась напряжённость, предупреждение. Собаки перестали лаять, это насторожило меня ещё больше. Гончие всегда подвывают перед загоном от нетерпения, от возбуждения. Но сейчас опытные псы замолчали, прижали уши. Одна из лаек старая, опытная Зельда улеглась на землю, тихо, жалобно, по-щенячьи заскулила.

— Что-то не так, — вглядываясь в лес, произнёс я.

Торгейр не ответил. Охотник пристально разглядывал подлесок, не моргая, высматривая что-то, как ястреб с высоты. Ноздри раздувались, викинг принюхивался.

— Кабаны, — тихо выдал ярл.

Моя рука сжала рукоять копья. Кабаны не олени. Олень бежит, кабан атакует. Стадо диких кабанов зимой голодное, злое. Клыки самцов могут вспороть коню брюхо. Это не охота, это война. Маленькая, местная, кровавая война, в которой человек не всегда побеждает.

— Загонщики, — я повернулся к Хермунду. — Верни загонщиков. Сейчас же. Если они выйдут на стадо пешими…

Не договорил.

Треск. Глухой, нарастающий, как грохот обвала. Подлесок взорвался. Из-за бурелома, проламывая кусты, как тараном, вылетели кабаны. Двенадцать, может, пятнадцать голов. Серые, грязные, мускулистые туши неслись сквозь густую поросль разъярённой дикой армией. Снег взлетал из-под их копыт фонтанами, ветки трещали, ломались, разлетались в стороны.

Впереди нёсся огромный, матёрый секач. В холке больше метра, жёлтые клыки длиннй с мой локоть, торчали кверху как два кривых ножа. Маленькие глаза, налитые кровью, горели тупой, первобытной яростью.

Лошади обезумели. Мой жеребец встал на дыбы, пронзительно, панически заржал. Я вцепился в поводья, сжал бока коленями, удержался. Рядом шарахнулся конь Торгейра, ярл удержал его одной рукой спокойно, как удерживают ребёнка от падения.

— Рассредоточиться! — приказал я. — Копья! Не стрелы — копья! В круг!

Поздно. Стадо вломилось в нашу линию, как таран в ворота. Кабаны неслись, не разбирая дороги, сквозь людей, сквозь лошадей. Молодой хирдманн Кнут, тот самый, что отличился в последнем походе, спас людей от гибели, не успел развернуть коня.

Кабан ударил в бок лошади всем весом. Животина завалилась, Кнут вылетел из седла, упал в снег. Секач пробежал по нему, не остановился, не обернулся, просто пробежал, воин закричал. Но болезненный крик утонул в грохоте копыт.

— Хермунд! Кнут! — я спрыгнул с коня. Теперь только пешим. Верхом против кабана — самоубийство. Жеребец панически шарахается, подставляет бок, и зверь бьёт в самое уязвимое место в мягкий живот.

Я стоял на земле с копьём в руках, мир сузился до одной серо-чёрной точки. Так бывает в бою, всё лишнее исчезает, звуки глохнут, время замедляется, мир замирает, отчается только человек, оружие и враг. Секач развернулся тяжело, неуклюже, увидел меня. Маленькие красные глазки следили за мной. Из ноздрей валил пар. Между нами шагов двадцать, не больше.

Кабан раздумывал недолго, взял с мест в карьер, помчался в мою сторону. Двести фунтов мышц, костей и ярости неслись прямо на меня, не сворачивая, не замедляясь. Снег вылетал из-под его копыт, земля дрожала. Я чувствовал эту дрожь под ногами.

Упёр древко копья в мёрзлую землю, наклонил остриё, расставил ноги пошире. Замер, ожидая удар. Если секач нарвётся на копьё, вся его масса ударит по моим рукам. Если не удержу, клыки найдут мой живот раньше, чем я успею выдохнуть.

Десять шагов. Восемь. Шесть.

— Венделин! — крик Торгейра разорвал воздух.

Я повернул голову.

Одна секунда. Одно мгновение, но оно врезалось в мою память, как клеймо в живую плоть.

Венделин. Правый фланг. Моя невеста бежала от подлеска, от трёх кабаних, которые ломились сквозь кусты следом за ней. Маленький белый лук зажат в руке, колчан пуст. Девушка расстреляла весь запас. Краем сознания отметил двух зверюг со стрелами в боках. Третья тварь забирала немного в сторону, шла полукругом, ещё немного и Венделин окажется между трёх огней.

До спасительного места оставалось немного, когда серебристый плащ, тот самый, отороченный белым мехом, который так красиво развевался во дворе утром, зацепился за корягу.

Венделин дёрнулась, рванулась вперёд. Ткань затрещала, но не поддалась. Невеста запнулась, потеряла равновесие, упала на спину в снег. Тут же попыталась встать, но запуталась в плаще. Девушка барахталась, рвала ткань руками, кромсала кинжалом, а третья кабаниха неслась на неё, предвкушая добычу.

Между ними оставалось пятнадцать шагов… десять… пять…

Я сделал свой выбор.

С силой швырнул копьё в секача, что шёл на меня, сделал обманное движение, затем рванул к Венделин. Двадцать шагов по примятому снегу, без оружия, с одним ножом, который сорвал с пояса на бегу. Краем глаза отметил, что Торгейр бежит к дочери, но не успеет. Я успел в последний момент, бросился между Венделин, которая успела подняться, отпрыгнуть в сторону, и тремя сотнями фунтов дикой свиньи.

Я прыгнул на кабаниху, в прыжке всем весом ударил плечом, сбил животное с курса. Свинья пронзительно завизжала, попыталась затормозить, но по инерции пробежала вперёд, запнулась о ту же самую корягу, рухнула на снег. Меня от столкновения отбросило в сторону. Я покатился по земле, пытаясь сгруппироваться, оказался рядом с бешеной кабанихой.

Свинья сучила ногами, пыталась подняться. Мир превратился в месиво из снега, крови, вони и боли. Небольшие копыта лупили по моим ногам, рёбрам, я едва успевал прикрывать голову. В какой-то момент мне удалось оседлать зверюгу, обхватить могучий загривок руками и придушить. Силы были неравны, но я давил и давил, прижимая к земле. Кабаниха визжала, вертелась подо мной, хрипела, рвалась.

Каким-то чудом во всей этой круговерти умудрился выхватить нож из-за голенища, первый выпал в момент столкновения. Замахнулся, ударил, продолжая давить на загривок. Раз, другой, третий. В шею, за ухо, в глаз. Горячая кровь хлынула мне на руки, лицо, залила глаза. Кабаниха дёрнулась всем телом, завизжала и через какое-то время затихла.

Я лежал на ней, тяжело дыша. Мир качался, в ушах звенело, кровь бешено пульсировала в висках. Я попытался встать, мне даже удалось. Услышал, как отчаянно где-то далеко закричала Венделин. Не успел ни удивиться, ни обернуться.

Удар, и я снова оказался в снегу. В пылу драки выпустил из внимания секача. Мой обманный манёвр запутал кабана ненадолго, а запах свежей крови только привлёк внимание, раззадорил. К тому же гибель самки добавила твари ярости.

Удар пришёлся в левый бок. Не клыками, каменным непробиваемым лбом как тараном. Меня подбросило, как тряпичную куклу. Я взлетел на пару локтей, рухнул спиной в снег. Удар вышиб из лёгких весь воздух, мир погас на одну длинную секунду, потом на целую вечность.

Боль пришла не сразу. Сначала приняла спасительная темнота. Потом вспыхнул свет, ослепительный, белый, выжигающий. Боль разорвала левый бок, ударила по рёбрам. Я не чувствовал спину. Когда упал, что-то хрустнуло, теперь каждый вдох давался с трудом, в груди хрипело, клокотало. Между третьим и четвёртым ребром остро кололо. Слева, именно там, где, по словам Майи, находится сердце.

Секач развернулся. Я наблюдал за ним сквозь красную пелену. Кабан стоял в десяти шагах, тяжело дыша, бил копытом, пар валил из ноздрей, щетина на загривке стояла дыбом. Маленькие красные глазки с бешенством уставились на меня. Зверь готовился к новому удару. К последнему.

Я лежал на спине, не мог пошевелиться. Нож выпал, копьё в двадцати шагах. Меч приторочен к седлу, конь умчался к троллям. Безоружный, с переломанными рёбрами, на спине в снегу, я равнодушно смотрел в глаза смерти весом в триста фунтов. Смерть разглядывала меня глазами кабана, в которых не было ни страха, ни ненависти. Только тупая, звериная необходимость. Убить, потому что человек — враг. Потому что человек — нарушил территорию.

Секач опустил голову, клыки нацелились мне в живот.

Я улыбнулся Майе, шевельнул губами, прощаясь с той, кого полюбил всей душой.

Глава 4

Резкий крик, бесполезная попытка отвлечь от меня внимание, странный свист. Белая стрела с серебряным оперением вошла секачу в маленький, круглый глаз. Метко, точно, безупречно. Зверь яростно взревел, затряс головой, потом замер. Огромная, тяжёлая туша покачнулась, как дерево перед падением. Кабан сделал пару шагов мою сторону, по-прежнему мотая головой, передние ноги подломились. Задние всё ещё держали кабаниху. Секунда, две, животное рухнуло рылом в снег, в шаге от меня, и земля вздрогнула от удара.

Тишина.

Я лежал и смотрел в небо, голубое, чистое, бесконечное. Дышать было больно, думать тоже. Мне было больно существовать.

Надо мной возникло чьё-то лицо. Серебристые волосы, вересковые глаза. Венделин. Невеста стояла надо мной, держа свой лук в руке, и смотрела на меня сверху вниз. На прекрасном лице ни одной эмоции: ни паники, ни испуга. Лишь холодная, профессиональная сосредоточенность стрелка, который только что сделал лучший выстрел в своей жизни. И ещё что-то, чего я не видел в глазах девушки раньше.

Удивление.

— Хороший выстрел, — прохрипел я.

— Ты бросил копьё, — тихо выдохнула Венделин. — Ты бежал ко мне без оружия.

Я попытался ответить, не смог. Воздух не проходил в лёгкие. Я закашлялся. Острая, режущая боль полоснула по рёбрам, я невольно застонал. Что-то тёплое и солёное наполнило рот. Кровь. Я сплюнул в снег, попытался утереть губы, руки отказались двигаться. Сквозь шум в ушах расслышал голоса, прикрыл глаза, попытался дышать медленней. Грудь обожгло огнём, я стиснул зубы, чтобы снова не застонать. Не хватало ещё перед невестой выглядеть слабаком.

Когда сумел снова открыть глаза, испугался: темно, ничего не видно. Спустя самую длинную минуту в моей жизни туман темнота ушла, зрение вернулось. И снова лица. На этот раз хирдманны, Торгейр и Хейдвальд. На лице младшего брата — идеальная маска ужаса, за которой прячется нечто другое. Родственник не ожидал, что я так быстро приду в себя, потому не успел закрыться. Другая эмоция быстро спряталась за приличествующую случаю личину, ушла как рыба на дно.

И Венделин рядом по-прежнему спокойная, собранная, с руками, испачканными в моей крови.

— Не двигайся, — велела невеста. Её низкий, грудной голос с альвийским выговором, прозвучал как приказ. Девушка опустилась на колени возле моих ног, разрезала штанину моим же ножом.

Я видел краем уплывающего сознания, как Венделин осматривает на рану. Длинная, глубокая, рваная, от середины бедра почти до колена. Мышца разодрана, кажется, даже кость торчит наружу.

— Жила цела, — спокойным, размеренным тоном принялась описывать состояние моих ран Венделин. Не мне, кому-то, кого я уже не видел. — Кость не задета. Но мышца…

Альвийка скинула с себя разодранный плаща, скрутила жгутом, перетянула ногу выше раны. Быстро, точно, как будто делала такое каждый день.

Тонкие девичьи руки с длинные изящными пальцами уверенно легли на мою грудь. Венделин нажала на рану осторожно, невесомо, я скрипнул зубами, стараясь не дёрнуться.

— Два ребра треснули, — произнесла альвийка спокойно, словно не с открытой раной возилась, а разговаривала на пиру о погоде. — Может быть, три. Левое лёгкое не повреждено. Но будет больно. Очень долго.

Откуда девушка может знать, что происходит у меня внутри? Я посмотрел на невесту снизу вверх, из положения, в котором конунг не должен находиться никогда, и заметил, как вересковый взгляд скользит по моему телу. Не так, как женщина смотрит на мужчину. Как целительница смотрит на пациента.

Как Майя.

Мысль вспыхнула и погасла, оставив после себя горький привкус полыни.

— Нужно отвезти конунга в деревню, — приказала Венделин, поднимаясь. — Быстро. И позвать вёльву.

Заговорил Торгейр, бледный, как первый снег. Лицо старого воина, обычно непроницаемое, как камень, впервые на моей памяти отражало эмоции.

— Венделин, ты ранена? — хрипло выдохнул отец невесты. Всё то время, пока альвийка меня осматривал, Торгейр молчал. Но я видел, как викинг едва сдерживается, чтобы не схватить дочку в охапку, забросить на коня и умчать к целительнице.

— Нет, отец, — улыбнулась Венделин. — Конунг Бьорн закрыл меня собой. Все видели.

Торгейр повернулся ко мне. Прозрачные светлые глаза ярла разглядывали меня с выражением, которого я не ожидал. Воин словно заново меня увидел и теперь проводил переоценку того, что раньше обо мне знал. Как будто я за тридцать секунд боя с кабаном ответил на вопрос, который отец моей невесты задавал себе последние три дня.

— Ты бросил оружие, — медленно проговорил Торгейр, будто до сих пор не мог поверить в то, что видел. — Бросил единственную защиту. Побежал на зверя с голыми руками. Ради моей дочери.

Я хотел ответить, что это инстинкт, не геройство. Что я не думал, а просто действовал. Любой воин на моём месте поступил бы точно так же. Но только просипел что-то невнятное, едва не задохнувшись от боли. Рёбра впивались в тело при каждом вдохе.

— Молчи. Тебе нельзя разговаривать, — Венделин кинула на отца недовольный взгляд. — Отец, конунга срочно нужно к вёльве.

— Олаф! — крикнул Торгейр. — Носилки! Быстро!

— Хермунд! Гонца к вёльве! — где-то за спиной Венделин раздался голос Хейдвальда. — Пусть собирает все свои зелья и травы и ждёт в длинном доме!

Меня подняли, перенесли на носилки, наскоро сооружённые из нарубленных веток и плаща, накинутого поверх еловых лап. Подняли, понесли. Мир качался, плыл, расползался по швам. Боль пульсировала в ноге, в груди, в боку. Горячая, острая, пульсирующая в такт сердцебиению. Сквозь мутную пелену я едва различал деревья, чёрные на сером, и далёкое синее небо, холодное, морозное, какое-то ненастоящее. Равнодушное.

Я закрыл глаза. Туман в голове рассеялся, разум неожиданно очистился, стал ясным. Появилась отчётливая мысль. Словно кто-то вложил её мне в голову

Майя.

Её умелые руки, знания. Её негромкий голос, которым Майя рассказывала мне о крови, что течёт по жилам, как река по руслу. О сердце, что бьётся ритмично, как шаманский бубен. О человеческом теле, в котором можно многое починить, если знать как.

Майя.

Мне нужна Майя.

Не невеста. Не альва. Не благоденствие. Не долг.

Майя.

Суета. Шум голосов. Уверенный голос Венделин, отдающий распоряжения. Быстро моя невеста освоилась в моём доме. Снова чьи-то руки меня поднимают, куда-то перекладывают. Ослепительная боль пронзила тело, выжгла всё во мне, даже воздух. Я захрипел, пытаясь сделать хотя бы один вдох. Не получалось. Я пытался раз за разом, но лёгкие пылали огнём, а горло свело судорогой. Мир качнулся, поплыл, начал тускнеть по краям.

Последнее, что я увидел перед тем, как темнота забрала меня, — лицо Венделин. Альвийка стояла рядом с отцом, на фарфоровой щеке, нечеловечески красивой, свежая полоска крови. Моей крови. Видимо, попала в тот момент. Когда я напал на кабаниху. Или это свинья кинулась на меня?

Венделин подняла руку, чтобы вытереть лицо. Отчего-то пятно под женской ладошкой увеличилось в размерах, затем и вовсе растеклось, поднялось небольшой волной и накрыло меня с головой. Я наконец-то сумел сделать вдох, улыбнулся бледной невесте окровавленными губами и пошёл на дно, думая о Майе.

Глава 5

Когда я пришёл в себя, за окнами моей комнате в длинном доме стояла глубокая ночь. Огонь в очаге отбрасывал тусклые блики на пол, пахло горьковатым дымом, мазями, полынью и чем-то знакомым, что не сумел опознать.

Бок пульсировал тупой болью, не такой острой, как в первые моменты, но ощутимой. Кто-то крепко меня перевязал. Льняные полосы ткани сдавливали грудь, ограничивая, не позволяли дышать полно, глубоко. Каждый вдох по-прежнему давался с усилием, как будто тяжёлый тролль сидел на груди и сдавливал своими ногами мои рёбра.

Услышав тихий шорох, с трудом повернул голову. Рядом с лежанкой, на которую меня уложили, на неудобной скамье, привалившись к стене, сидел верный Хермунд. Хускарл дремал, но едва я шевельнулся, мгновенно открыл глаза. Старый пёс, даже во сне на страже.

— Конунг, — выдохнул старый слуга. — Наконец-то. Ты провалялся в горячке четыре часа.

— Кнут? — сипло выдохнул я.

— Жив. Нога сломана, рёбра целы. Повезло, — торопливо ответил Хермунд. – Молчи, нельзя тебе говорить, альва запретила.

— Кто ещё? – я отмахнулся от запрета, как от мухи. Пока конунг жив, можно всё, что касается его людей.

— Двое загонщиков — сильные ушибы. Одну лошадь не спасли, переломала ноги, свалилась в овраг, пришлось добить. Хорошая была лошадь, — печально вздохнул слуга. - Остальные в порядке, — хускарл помолчал, затем сердито добавил. — А вот ты нет. Чем думал, конунг? Три ребра сломаны, Бьорн. Вёльва говорит: месяц будешь лежать, а то и больше.

Вёльва. Я вздрогнул и тут же пожалел об этом. Боль обожгла всю ногу и бок, словно кабаниха снова засадила в меня свои клыки.

— Агата… приходила? – прохрипел я. – Воды… дай…

Хермунд торопливо поднялся, подхватил со стола кувшин, наполнил чашку, поднёс к моим губам.

- Что это? – сморщился я. – Чем пахнет?

- Пей, вёльва велела отвар подавать, холодный. Травки там для покоя тела… и сердечного спокойствия… — буркнул слуга, поддерживая кружку. – Не вставай, помогу.

Хускарл приподнял мою голову одной рукой, второй поднёс чашку поближе. Живительная влага омочила мои губы, потекла в горло, сухое, как русло горного ручья в засуху.

— Венделин послала за Агатой, — как ни в чём не бывало, продолжил рассказывать Хермунд. - Сразу. Ещё там, на поляне, где тебя кабаниха порвала, приказ отдала, до того как тебя принесли. Она... — Хермунд замялся. Потёр затылок. — Невеста твоя… сказала, что вёльва знает, как лечить переломы. Да и травы у целительницы нудные имеются.

— Вельва здесь? Агата?

— Долго была, возилась тобой как мамка с дитём малым, ругалась на тебя сильно. Всё про тень какую-то ворчала. Что за тень такая, за которой глаз нужен? – не дождавшись от меня ответа, Хермунд продолжил. - Ушла Агата. Оставила и мази, и отвар. Велела поить тебя каждые четыре часа. И чтоб лежал, не вставал, — сурово припечатал верный слуга, заметив, что я пытаюсь приподняться, — хускарл замялся.

- Говори, — потребовал я.

— Ещё сказала... — Хермунд снова запнулся.

— Что?

— Сказала: «Девочка не придёт».

Я не стал уточнять, какая девочка, закрыл глаза, чтобы не выдать мысли. От старого слуги, который ещё моего отца знавал подростком, ничего не скроешь.

Девочка. Майя. Агата не пустит её ко мне.

Внутри под сломанными рёбрами, под повязками, под болью, что-то шевельнулось. Тёплое, живое, упрямое. То самое, что я пытался задушить в зародыше с тех пор. Как во дворе длинного дома появился обоз моей невесты. Но семечко упрямо желало жить, расти, не хотело умирать, сколько я не старался выкорчевать росток из сердца.

— Хермунд, — прохрипел я. — Пусть ко мне приходит молодая вёльва. Это приказ.

Слуга покачал головой, вздохнул протяжно, поправил на мне меховое покрывало, но потом всё-таки нехотя кивнул, принимая приказ. Старая вёльва не будет оспаривать моё распоряжение, Агата хоть и упряма, но чётко знает, когда можно спорить с конунгом, а когда нужно отступить и позволить событиям бежать своим чередом.

Майя придёт, обязательно придёт, и я смогу ещё некоторое время пробыть с ней.

Отвар спакуны успокоил немного боль, рана перестала дёргать, глаза закрылись, но сон не шёл. Я лежал в темноте и думал. Не о Венделин, не о кабане, не о сломанных рёбрах и разорванной ноге. О том, что сегодня я бросился спасать женщину, которую не любил. Без раздумий, без сомнений. Потому что так поступает конунг. Так поступает любой воин, если он мужчина. Когда женщина в опасности, выбора нет. Впрочем, точно так же я попытался бы спасти любого из своих соратников. Дело чести конунга, воина, мужчины.

Но если бы на месте Венделин была Майя... Меня передёрнуло от страшного виде́ния. Слава богам, что Майя далека от охоты.

И всё-таки, если бы на месте Венделин оказалась Майя, я бы не побежал — полетел. Рвал бы кабана голыми руками, зубами, чем угодно, лишь бы спасти женщину, которую люблю. И умер бы с радостью, с улыбкой, зная, что спас. Умереть, защищая Майю, — это не смерть. Это ответ на вопрос, который я не успел задать. На слова, которые не успел произнести.

Я. Люблю. Тебя.

Три прокля́тых слова обожгли изнанку души, заставили сердце сильнее биться о поломанные рёбра. Но я упрямо повторял их про себя, лёжа в темноте под размеренное сопение задремавшего Хермунда. Слова обжигали разум, но казались такими пустыми, бесполезными, как припарки мёртвому. А я и есть – мёртвый, несмотря на то, что кровь по-прежнему бежит по жилам. Без неё – мёртвый.

Потому что Майя — в хижине вёльвы, а я здесь. И между нами не триста шагов. Между нами клятва, данная альве и ярлу Торгейру. Невеста-альва. Народ, который надеется на лучшую жизнь без болезней, голода, страданий. И кабан. Его убила женщина, на которой я должен жениться.

Венделин спасла мне жизнь.

Венделин...

Один выстрел в глаз, с двадцати шагов в несущегося зверя. Безупречный. Невозможный. Выстрел, на который способны не все воины и охотники.

Альва спасла мне жизнь. Теперь между нами долг жизни. Не договор, не брачная клятва, долг жизни, что давит на плечи тяжелее всего.

Я задолжал своей невесте самое ценное. И вернуть это заём можно только одним способом — стать мужем Венделин.

Хермунд всхрапнул, дёрнулся, открыл глаза, обвёл комнату мутными ото сна взглядом, глянул на меня, кивнул и снова уснул. Я лежал и смотрел в темноту, темнота разглядывала меня, скалясь тусклыми углями в очаге. Где-то далеко за стенами в священной роще возле огня сидела прекрасная женщина с пепельными волосами, перебирала травы и тоже не спала. Сердце рвалось к молодой вёльве, душа кричала: «Дождись, я всё решу». Холодный разум усмехался и твердил одно: «Ты – конунг. Исполни свой долг».

Майя ждала. Или перестала ждать и верить? Моё молчание про невесту-альву погасило огонёк доверия, который зароился меж нами. Осознание этого мучило сильнее и страшнее, чем боль в сломанных рёбрах.

Рёбра заживут. Смогу ли починить то, что сломалось между нами, я не знал.

Кружка с отваром стояла на табурете рядом с моей лежанкой. Горький полынный запах тревожил душу, напоминал дни, когда я приходил в хижину вельвы и оставался там до зари, удерживая в нашем мире ту, которую обманул.

Я протянул руку, морщась от боли, взял кружку, поднёс к губам. Горький отвар с привкусом полыни, мяты и мёда.

Аромат Майи.

Глава 6

Ни с того ни с сего Агата послала меня в дальний посёлок на несколько дней. Причём с утра даже разговора не было о моём отъезде. А ближе к обеду названная матушка вдруг вскинулась, к чему-то прислушалась, застыла соляным столбом. Бывало у неё такое: встанет, как вкопанная посреди комнаты или в лесу и не шевелится. Поначалу я пугалась, думала, приступ какой, но постепенно поняла: в такие моменты Агата словно разговаривает с кем-то незримым, с духами, а может, и вовсе с богами. Хотя насчёт богов сомневаюсь, к разговору с ними вёльва обычно готовится. А вот духи лесные, воздушные, земные разговаривали с вёльвой, когда хотели. Во всяком случае, часто предупреждали о мелких неприятностях в виде порванного силка или семейства мышей, которые решили обжить нашу кладовку. Лесные духи и вовсе указывали на поляны с нужной лекарской травой, с редкими созревшими кореньями.

Постепенно учась у Агаты премудростям вёльвы, я и сама научилась слышать духов. Потому, заметив, как вёльва застыла каменным изваянием с ложкой в руке возле котелка с травяным отваром, не удивилась, приготовилась слушать и помогать.

— Собирайся, — отмерев, приказала Агата. — На дальнюю крепость поедешь, скажу Эрику, телегу подготовит.

— Да зачем телегу, сама дойду, — отмахнулась я, потом опомнилась. — Или там серьёзное что?

— Животом маются, дурни, — хмыкнула вёльва. — Сколько раз сказано — не совать в рот что ни попадя, не знаешь — не рви, да в еду не клади.

Я молча кивнула и пошла в наш лекарский угол собирать нужные травы на все случаи — кто его знает, чем воины отравились: сырым грибом поганым или ягодой дикой незнакомой, а может, мясом несвежим. Хотя последнее вряд ли, местные мужчины прекрасно разбирались и в мясе, и в рыбе.

— Собралась, — повесив сумку на плечо, обернулась к Агате. — Ушла и не сказала ничего, — изумилась я. — И что мне теперь делать? Ждать Эрика с повозкой или само́й идти?

Выскочила на порог, надеясь увидеть хотя бы спину Агаты, догнать и спросить, но вёльвы уже и след простыл. Решила всё-таки подождать какое-то время. Названная матушка очень шустро добиралась до деревни, куда только девалась старческая неторопливость. Значит, скоро должен Эрик прибежать и позвать к транспорту.

— Ладно, подожду десять минут и сама пойду на дорогу, — буркнула вслух, размышляя, что нашло на целительницу. — Если Агата за Эриком пошла, там и встретимся, — определилась я.

Так и вышло, мальчишка подъехал к развилке как раз к моему появлению из рощи.

— Будь здорова, госпожа молодая вёльва, — заприметив меня, закричал парнишка.

— И тебе здоровья, молодой воин, — улыбнулась в ответ приветливо.

При длинном доме Эрик служил вечным извозчиком, посланцем, мальчиком на побегушках. Я ловко забралась в небольшую тележку, бросила рядом сумку, и мы поехали.

— Что случилось, не знаешь? — поинтересовалась у мальчишки невзначай.

— Так воины животом маются, за вёльвой прислали. Госпожа Агата за тобой послала, молодая вёльва, сказала, ты быстрее на ноги поставишь. Вроде как стыдно будет стражам влёжку лежать да по кустам бегать при молодой деве. Ой, прости, госпожа, это не я, это старая вёльва так сказала… — распереживался Эрик.

— Не волнуйся, я поняла, — улыбнулась подростку. — Только я про другое. Что в длинном доме случилось? Ещё кто приехал? — равнодушно уточнила я. Сердце же замерло, ожидая плохих новостей. Будто мало мне приезда невесты-альвы, красоты такой сказочной, что ни один хирург пластический не повторит. Интуиция меня обычно не подводила, я была уверена: не просто так Агата решила меня на дальнюю крепость отправить, что-то случилось.

«Бьорн! Что-то с ним!» — обожгла мысль.

Тревога опалила разум, сердце забилось чаще. Обида на конунга не прошла, но и любовь никуда не делась. Думала я о Бьорне каждый день. О наших встречах и разговорах, о том, как дневал и ночевал суровый викинг на полу возле моей кровати, держал за руку. О прошлых наших жизнях тоже думала, но так ничего и не придумала.

— С конунгом всё в порядке? — как можно безразличнее поинтересовалась у возничего.

— Так нет его, — простодушно бросил мальчишка. — Но-о-о, хвостатая, не спи! — прикрикнул на лошадь.

— А где же он?

— Так на охоте. Невесту с отцом невестиным повёз на охоту оленью. С рассвета ещё ушли. К вечеру только ждём, а то и через ночь. Если стадо большое да жирное, так и на два дня останутся запасы делать.

— Невесту? — слово завязло в зубах, как старая ириска.

— Ага, — кивнул Эрик. — Ух и красивая невеста у конунга. Как солнышко, только ещё краше! — восторженно выдохнул подросток. — Эх, мне б такую! — мечтательно проговорил.

— И что ты с ней делать будешь? Мал ещё, — неприязненно буркнула я.

— И то правда, госпожа вёльва, таких красивых только за конунгов сватают… — вздохнул Эрик.

Вот и зачем мне знать, какая она, альва эта! Я и сама прекрасно видела, не слепая. Ходила тайком к длинному дому, смотрела на разлучницу. Не человек — произведение искусства, мне до неё далеко. Впрочем, до этой альвы, чтоб её тролли взяли, далеко не только мне, но всем местным женщинам и признанным красоткам из моей прошлой жизни.

Дальняя крепость оказалась ближе, чем я думала, добрались до неё за три часа средним лошадиным шагом, а может, и бегом. В лошадях я плохо разбиралась, каталась несколько раз, кормила с руки, но чтобы всерьёз заниматься — не занималась. Все руки не доходили, мечта так и осталась мечтой.

Когда мы прибыли на место, воины очень удивились, узнав, что маются животом. Впрочем, как и я, обнаружив гарнизон вполне бодрым и здоровым. Тут-то снова и посетила меня мысль, что Агата специально спровадила меня куда подальше. Осталось только понять, по какой причине. Неужели снова Хейдвальд задумал какую-то пакость или подставу, похожую на историю с утоплением, и матушка поэтому отправила меня подальше от деревни?

— Ну раз я уже здесь, давайте-ка плановый медосмотр проведу, — улыбнулась здоровенным мужикам, которым едва доставала до середины груди.

— Госпожа, может это… не надо этот плавный… смотр… да и смотр… его конунг проводит… или младший брат его… никак не вёльва, к тому же женщина…

— А что, вёльвы мужчинами бывают? — удивилась я.

— Да что ты, госпожа, вёльвы всегда только женщины… без мужа которые остались… вдовы там, чьё цветение прошло… Ну или из знатных семей… ну те конунга в мужья выбрать должны, чтобы сила была…

— Понятно, — кивнула я, а внутри снова всё сжалось. В этой жизни нам в очередной раз не судьба вместе быть, не тех я кровей, чтобы женой конунга стать. Да и невеста у него уже есть, с силой и красотой не моим чета. И землю возродит, и людей оздоровит, и детишки чаще выживать станут в родах.

— Госпожа… там мы тогоо… пойдём? — робко поинтересовался широкоплечий бородач.

Я против него — пичуга малая, а вот глянь-ка, робеет перед вёльвой. Пусть и перед молодой, неопытной.

— Нет уж, зря я, что ли, ехала? Животами не маялись, говорите… — я окинула мужчин строгим взором. Воины как-то сразу съёжились, даже в размерах уменьшились.

— Не маялись, госпожа… ошибочка вышла… — за всех ответил черноволосый бородач, который назвался командиром крепости форингом Ларсоном Бетсоном.

— Может и ошибочка, а может, и нет. Меня к вам вёльва Агата прислала, а ей духи нашептали, что с вами нехорошо. Значит, буду вас осматривать, чтобы беду предотвратить. Где я могу разместиться? — перешла на строгий докторский язык.

— Так… в крепости… — растерянно пробормотал начальник.

— Хорошо, — кивнула я. — Займу большой зал. Он же у вас есть здесь? — уточнила у командра.

— Имеется, и стол там, и очаг, и скамьи, и…

— Хорошо, — перебила форинга. — Эрик, будешь приглашать ко мне воинов по одному, в порядке очереди, — велела мальчишке. — Будешь моим ассистентом.

— Госпожа, я не хочу стентом! — испугался мальчишка. — Я буду воином, как отец мой и его отец, и отец отца его, и…

— Я поняла. Помогать мне будешь. Когда скажу, позовёшь другого воина, понятно? — прервала я перечисления родни Эрика до седьмого колена.

— Да, госпожа, — пробормотал недоверчиво подросток. — Так я пойду.

— Куда?

— Звать другого.

— О, боги, — вздохнула я тяжело. — Первым заходит старший, командир, значит.

— Да, госпожа, — деревянным голосом согласился начальник крепости.

— Замечательно. Эрик, позовёшь через пять минут. Я крикну, — уточнила парню, решив, что пять минут могут растянуться на десять, а то и вовсе не наступить.

— Да, госпожа, — закивал мальчишка и на всякий случай отступил от меня подальше.

Командир вполне учтиво проводил меня в длинный дом, я с комфортом разместилась на дальнем торце стола, разложила свои травы и мешочки, расставила склянки и горшочки, достала слуховой аппарат, который соорудила из полой кости какого-то животного, вымыла руки в тазу и крикнула:

— Эрик, приглашай первого.

Во дворе раздался звонкий голос мальчика:

— Господин форинг Ларсон Бетсон, госпожа молодая вёльва зовёт, — подобострастно заорал Эрик.

На пороге кто-то нерешительно затоптался, но через минуту в зал вошёл черноволосый Ларсон, командир этой крепости.

— Раздевайтесь, — скомандовала я.

— Это зачем? — набычился начальник, ошарашенно на меня зыркнув.

— Рубашку снимайте, я вас послушаю, — терпеливо пояснила пациенту, стараясь взять себя в руки и не выпадать из привычного образа вёльвы-чужестранки. Но в таких растрёпанных чувствах, в которых пребывала сейчас моя душа, сложности с контролем возникали на каждом шагу.

— Так я могу и погромче, рубашка не мешает, — заверил воин. — Форинг Ларсон Бентсон пришёл, — заорал мужчина.

— Не глухая, — поморщилась я. — Подойдите и снимите рубашку, форинг Ларсон. Мне нужно послушать ваше сердце, — попыталась объяснить воину.

— Так чего его слушать? Стучит. Стрела не торчит, меч не входил. Здоров как медведь, — выпятив грудь, хохотнул Ларсон, на всякий случай отодвинувшись от меня подальше.

— Вот я и хочу проверить, как хорошо оно у вас стучит, — призвав на помощь всё своё терпение, заговорила я медленно и ласково.

— Да зачем?

— Затем, чтобы во время битвы вас инфаркт не хватил! — рявкнула не сдержавшись.

— Пусть попробует! — возмутился Ларсон. — Я лучший боец побережья. После конунга, — после секундной заминки добавил Ларсон Бентсон.

— Не сомневаюсь, но сердце от вашей напряжённой работы… — начала было я, но не договорила, потрясённо уставилась на форинга. — Что вы сейчас сказали?

— А что я сказал? Ни один враг меня не одолеет, и этот ваш фарк тоже. Я лучший мечник побережья! — хвастливо повторил Ларсон.

— Лучший, — кивнула я. — Но конунг лучше…

— Бьорна Кровавый Топор в поединках никто ни разу не превзошёл с тех пор, как конунгу стукнуло двадцать зим, — с гордостью, словно расхваливал своего первенца, подтвердил Ларсон.

— Так вот в чём дело… Конунг… С конунгом беда… — пробормотала я себе под нос. — Вот почему Агата меня услала куда подальше… Вот почему…

— Госпожа, что с конунгом? — заволновался форинг.

— А вот это мы сейчас и выясним. У вас есть быстрый конь?

— Имеется, — кивнул командир.

— А двоих он сумеет увезти… умчать… — я занервничала, не зная, как правильно выразить свою мысль.

— А второй кто? — уточнил Ларсон.

— Я, — ответила, в упор глянув на командира.

— Запросто! Госпожа молодая вёльва лёгкая как пёрышко, — улыбнулся Ларсон. — Так что с конунгом?

— Седлайте коня, едем. В деревне и узнаем, что с конунгом, — приказала я. — Пять минут на сборы.

— Госпожа…

— Ларсон, — непререкаемым докторским тоном заговорила я. — Что с конунгом — не знаю. Но духи говорят: надо поспешить, иначе совсем худо будет.

— Хорошо, госпожа.

Похоже, форинг Ларсон что-то такое прочитал в моих глазах, что тут же развернулся, вышел из дома, и через секунду во дворе раздались приказы седлать коня.

— Рауль, за молодую вёльву головой отвечаешь. Отвезёшь в деревню, высадишь, где скажет. И узнаешь, что с конунгом.

— Понял, командир, — степенно кивнул воин. — Госпожа…

— Я готова, — выбегая из длинного дома, крикнула воину, на ходу запихивая в сумку последние склянки.

Рауль одним движением взметнулся в седло, чьи-то сильные руки подхватили меня и в одно мгновение усадили впереди воина. Я крепко уцепилась за переднюю луку, на секунду прикрыла глаза, стараясь не смотреть вниз. Не успела охнуть, как над моей головой раздался крик «Хойя-а-а», и лошадь рванула с места.

Сердце подскочило к горлу то ли от страха свалиться с животного, то ли от полной неизвестности, что ждала меня в деревне. Я была уверена: Агата отправила меня в эту дальнюю крепость, потому что с Бьорном что-то случилось на охоте. Что-то очень нехорошее. И я надеялась, что успею спасти конунга. Или хотя бы попрощаться.

Глава 7

Конь нёсся, как обезумевший. Ветер бил в лицо, выбивая слёзы из глаз, которые тут же замерзали на щеках ледяными иглами. Деревья сливались в сплошную серую стену. Снег летел из-под копыт, залепляя глаза, забиваясь под ворот кожуха. Я вцепилась в луку седла так, что побелели костяшки, и всем телом подалась вперёд, пытаясь слиться с конём, стать частью его стремительного бега.

За моей спиной сидел молчаливый и надёжный как скала Рауль. Воин не задавал вопросов. Мужчина получил приказ быстро доставить и выполнял его. В моей голове стучала только одна мысль, один звук, один крик: «Успеть».

Что-то случилось на охоте. Я знала это так же верно, как знала, что сейчас зима, а после неё придёт весна. Знание на уровне интуиции, чуяла спинным мозгом.

Агата отправила меня не просто так. Эта ложь про боли в животе теперь казалась такой грубой, такой очевидной, я злилась на себя за то, что поверила вёльве. Названная матушка очень хотела убрать меня не только из нашего дома, но и подальше от деревни.

Почему? Чтобы не видела? Чтобы не мешала? Чтобы не могла помочь?

«Пусть он просто будет жив, — шептала я ветру, вцепившись в холодную кожу седла. — Пожалуйста. Я больше ничего не прошу. Пусть женится на другой, пусть разлюбит, не посмотрит в мою сторону, лишь бы жил!»

Деревня встретила нас тревожным гулом. Люди сбились в кучки во дворе длинного дома, толпились возле кузницы, у пристани. Говорили негромко, возбуждённо. Женщины прижимали к себе детей. Мужчины хмурились, поглядывали в сторону леса.

Рауль осадил коня у крыльца длинного дома. Я соскочила на землю, не дожидаясь помощи. Не ожидая от хозяйки такой прыти, ноги мои не выдержали и подогнулись. Два часа в седле, бёдра свело судорогой, колени не держали. Воин спрыгнул одновременно со мной и успел подхватить. Только поэтому я и устояла, не свалилась под ноги лошади, на радость всем.

Двор перед длинным домом заполнялся людьми. Жители заходили в ворота, замечали знакомых, подходили, с тревогой переглядывались, начинали перешёптываться по новой.

У коновязи я приметила чужих, незнакомых лошадей с богатой сбруей. Обоз невесты, вернее, её отца. Людей Торгейра. Обратила внимание на мрачных хирдманнов. Воины стояли у всех ключевых точек усадьбы, опустив ладони на рукояти мечей. Заметила мальчишку, которого домоправительница присылала к нам с Агатой с поручениями. Паренёк сидел на крыльце, обхватив колени руками, опустив вихрастую рыжую голову.

Увидела и моментально всё поняла.

— Что случилось? — крикнула я ближайшему хирдманну. Молодой парень, я не помнила его имени, но видела на тренировках, посмотрел на меня круглыми растерянными глазами.

— Конунг ранен, — выдавил из себя воин.

— Как? — выдохнула я, чувствуя, как леденеет спина.

— На охоте. Кабан.

Кабан. Слово не вызвало удивления. Я словно знала. Знала с того самого момента, как тычок изнутри ударил меня в солнечное сплетение там, в крепости, когда я всё поняла. Знала и в то же время боялась знать.

— Жив? — одно слово. Главное. Единственное. Мне казалось, я прокричала его. На самом деле, — просипела спёкшимися губами, но воин услышал и понял.

— Жив, — кивнул парень. — Вёльва Агата с ним.

Я рванулась к двери, но хирдманн преградил путь. Массивное копьё перекрыло проход.

— Не велено пускать, госпожа. Вёльва сказала: никого.

— Я — вёльва. Молодая вёльва, — произнесла тем голосом, от которого медсёстры срывались с места. — Убери копьё. Сейчас же.

Парень поколебался, но всё-таки убрал. Потому что прочитал в моих глазах то, чему нет названия, но чему не перечат.

Я стремительно вошла в длинный дом, едва сдерживаясь, чтобы не побежать. Запах крови, пота, полыни, медвежьего жира, горелого дерева ударил в ноздри. Запах, от которого мой мозг, заточенный под врачевание в любом мире, мгновенно переключился в режим скорой помощи.

Услышала голос Агаты и пошла на него. Тихо скользнула в полутёмный зал. Горели все свечи, но света не хватало, тени плясали на стенах, собирались в углах, лица людей в этом танце выглядели застывшими масками.

Бьорн лежал на столе, неподвижный, бледный. Едва я увидела его, как остальной мир перестал существовать, сузился до одной точки. До мужского лица. Серого, осунувшегося, с закрытыми глазами, заострёнными скулами, ввалившимися глазницами, с запёкшейся кровью на подбородке. Грудь, крепко перемотанная знакомыми широкими льняными полосами, еле-еле поднималась. На секунду мне показалось, Бьорн не дышит. Но нет, дышит!

Я сама не заметила, как задержала дыхание, пока вглядывалась, вслушивалась, ловила вдох и выдох. Взгляд скользнул по мужскому телу. На бинтах бурые пятна, не алые, бурые. Старая кровь. Значит, кровотечение остановили. Хвала богам!

Вёльва рядом с конунгом, сгорбилась над столом, что-то делает. Закатанные рукава испачканы пятнами крови, следами мази, землёй. Агата стояла ко мне спиной, склонившись над Бьорном. Руки целительницы двигались быстро, чётко, привычно.

По другую сторону стола неподвижно, как статуя, стояла невеста конунга, прекрасная Венделин. Вересковые глаза альвы неотрывно следили за Бьорном. На алебастровой щеке полоска засохшей крови. Не её. Бьорна. Я просто знала это. В руках девушка держала кружка с каким-то горячим отваром. Пар поднимался, завиваясь спиральками, но альва не обращала внимания, просто стояла и терпеливо ждала.

Как же я ненавидела Венделин в эту секунду. До зубовного скрежета и дикого желания врезать по невозмутимому красивому лицу. Жгучая эмоция вспыхнула, обожгла разум, но почти сразу я устыдилась этой ненависти. Альва делала то, что хотела бы делать я, если бы имела право стоять рядом с раненым и помогать. Ненависть — чувство иррациональное, не поддающейся логике. Скорее даже ревность.

Это Венделин сейчас с ним рядом. Не я. Это Венделин имеет право помогать вёльве, не я. Это Венделин будет держать Бьорна за руку ночами, замирать, вслушиваясь в тяжёлое дыхание. Альва имеет на это право. Я — нет.

— Матушка! — мой голос нарушил тишину в зале.

Вёльва не вздрогнула, закончила дело и только потом медленно обернулась. На лице названной матери досада, в глазах раздражение, неудовольствие. Такое выражение появлялось у Агаты, когда я делала что-то не так.

— Я велела тебе отправляться в малую крепость, — недовольно процедила целительница.

— Там все здоровы, — с вызовом в голосе произнесла я, делая шаг к столу. Ноги налились свинцом, каждый шаг болью отдавался во всём теле, словно я шагала по битому стеклу. — Ты меня обманула.

Ойкнула служанка возле очага, выронила полено. Стук вышел глухим, не разорвал тишину в помещении, которая накрыла всех разом после моего заявления. Молчание каменной плитой придавило всех в комнате. Хирдманны у стен замерли. Торгейр, что-то тихо говоривший своим воинам, замолчал, повернул голову. Светлые глаза чужого ярла нашли меня, окинули взглядом, мужчина прищурился, словно оценивая.

— Не здесь, — жёстко произнесла Агата. — Не сейчас.

— Именно сейчас, — я подошла к столу. Мой взгляд скользнул по телу Бьорна автоматически, профессионально, за две секунды считав всё, что нужно. Дыхание поверхностное, частое. Слишком частое. Бледная кожа с серым оттенком. Сухие потрескавшиеся губы.

Грамотные, тугие повязки на груди, но слишком тугие. Дыхание ограничено. При переломе рёбер нельзя стягивать грудную клетку слишком сильно — ателектаз, гиповентиляция, пневмония. Азбука травматологии.

— Что с ним? — спросила ровным, бесстрастным голосом, а руки уже тянулись к сумке с травами.

— Три ребра, — чуть помедлив, всё-таки ответила Агата. — Левая сторона. Лёгкое цело, но ушиб сильный. Кровь шла ртом, но не из лёгкого.

— Откуда знаешь, что не из лёгкого? — уточнила у целительницы.

— Пенистая была бы. У него — нет. Просто язык прикусил.

Я внимательно осмотрела Бьорна, затем глянула на Агату. Вёльва права. Пенистая кровь — признак повреждённого лёгкого. Отсутствие пены при кровотечении изо рта, скорее всего, прикушенный язык или повреждение слизистой. Базовая диагностика. Спакуна знала её не хуже интерна первого года.

— Повязки слишком тугие, — отметила я.

Агата медленно выпрямилась, тёмные глаза сузились.

— Я перевязываю переломы сорок сороков лет и зим, девочка. Не учи меня.

Я шагнула ближе, мой голос стал тише, жёстче.

— Тугая повязка ограничивает дыхание. Конунг дышит поверхностно. Если не ослабить, через два дня начнётся застой в лёгких. Через три — воспаление. Через пять — раненый будет гореть от лихорадки, и никакие твои отвары не помогут, Агата.

Тишина. Я старалась не смотреть на Венделин, но всё равно успела заметить лёгкое удивлению, мелькнувшее в прекрасных глазах. Хирдманны, слуги и воины во главе с Торгейром смотрели на меня во все глаза. Даже огонь и тот, казалось, перестал трещать.

Агата долго сверлила меня взглядом. Очень долго. Мне хотелось крикнуть: «Прекрати! Делай, как говорю, иначе Бьорн умрёт!», но я молчала, отсчитывая секунды. Вёльва поймёт, должна понять. Она целительница, в конце концов, пускай ей неведома современная медицина моего века, но названная матушка много всего знает о человеческом теле.

Замкнутое, каменное лицо с поджатыми губами, глубокими морщинами вокруг рта ничего не выражало. Я смотрела прямо, не отводила взгляд. В глазах вёльвы шла борьба. Гордость целительницы, которая лечила людей столько десятков лет, что мне и не снилось, против знаний чужой девчонки, названной дочери, лекарки из другого мира.

— Госпожа вёльва, — тихий мелодичный голос Венделин разрушил гнетущее молчание, заставил нас обеих повернуться к невесте конунга. — Позвольте мне, — мягко попросила девушка.

Альва стояла с кружкой в руках, на нечеловечески красивом лице, гладком, как фарфор высочайшего качества, застыло выражение, которого я раньше не видела. Живое внимание к тому, что происходило между мной и Агатой.

— Молодая вёльва права, — мягко заговорила Венделин. — Я проверяла дыхание. Оно слабеет. Повязку нужно ослабить.

Я уставилась на альву, не веря своим ушам. Невеста Бьорна с вежливой улыбкой смотрела на меня. Две женщины из разных миров стояли по разные стороны стола, на котором лежал мужчина. Одна из нас любила, а вторая должна была выйти за него замуж.

Венделин смотрела на меня своими фиолетовыми неземными глазами. Я не видела в них ни враждебности, ни ревности, ни вызова. Лишь принятие.

Альва признавала мою правоту. Девушка видела то же, что и я: поверхностное дыхание, серый цвет кожи, тугие повязки.

Невеста конунга тоже целительница. Если верить Бьорну, то альвы знали намного больше о медицине этого мира, чем вёльвы, пусть и говорящие с духами и богами напрямую.

— Ты не справишься, если полезешь перевязывать, — процедила Агата, глядя на меня в упор. Если бы взглядом можно было убивать, от меня осталась бы горстка пепла. — Ты дрожишь как осиновый лист, девочка. Руки трясутся.

Я посмотрела на свои руки с удивлением. Вёльва оказалась права, ладони дрожали. Мелко, почти незаметно, но для хирурга критично.

— Матушка, — начала я, но голос сорвался. Впервые при чужих, хирдманнах, Торгейре, при Венделин я не сдержалась, показала слабость. — Матушка, ты отправила меня на заставу, потому что знала. Духи показали тебе. Ты знала, что с ним случится, и убрала меня, чтобы я не мешала. Чтобы не видела. Чтобы мне не было больно… За что?

Ответа я не дождалась, Агата молча отвернулась, кивнула Венделин, обе целительницы принялись в четыре руки разбинтовывать Бьорна.

Глава 8

— Агата! — громко и отчётливо произнесла я. — Нам надо поговорить. Сейчас!

Агата обернулась, Венделин перестала разматывать бинты. Люди в зале бросили заниматься своими делами и снова уставились на нас. Лицо вёльвы превратилось в камень, стало непроницаемым, как камень.

— Сейчас, — упрямо повторила я.

— Хорошо, — кивнула целительница. — Там, — кивнула и быстро зашагала к окну. — Говори.

Я настолько не ожидала быстрого согласия, приготовилась к моральному бою, что растерялась. Лицо Агаты смягчилось, вельва покачала головой:

— То, чего я боялась, — глухо произнесла названная матушка. — То, от чего хотела уберечь тебя.

Я сглотнула, захлебнувшись словами, но быстро собралась с силами.

— Ты хочешь уберечь меня от боли. Но от этой боли не уберечь. Она внутри. Она везде. И единственное, что может сделать эту боль хоть немного меньше, — работа. Мне нужно делать то, что умею лучше всего. Лечить. Его. Сейчас.

Тишина.

Вёльва внимательно меня разглядывала. Выражение лица не изменилось: нахмуренные брови, поджатые губы, тёмные глаза-колодцы. Но что-то в глубине дрогнуло, сдвинулось. Тяжело, со скрипом, нехотя.

— Ты не лечить его хочешь, — печально промолвила Агата. — Ты рядом быть хочешь. Это разные вещи, доченька.

— Нет, — упрямо произнесла я. — Для меня — нет. Быть рядом и лечить — для меня одно и то же. Это то, что я есть. Это единственное, в чём я хороша. Не в рунах, не в заклинаниях, не в трансах. В этом.

Я подняла дрожащие руки и показала целительнице.

— Эти руки, матушка… Эти руки зашивали раны, которых ты не видела. Останавливали кровь, которую твои отвары не остановят. Собирали по осколкам кости, которые ты бы просто обмотала тряпкой и молилась. Я не лучше тебя. Но я другая. И помощь конунгу сейчас нужна — другая.

Агата сверлила меня взглядом, упрямо поджав губы. Наконец, спустя долгую минуту, вёльва заговорила севшим голосом, как будто эти несколько слов стоили ей больше, чем весь сегодняшний день:

— Повязки сниму сама. Ты покажешь, как перевязать правильно. Сделаю.

— Нет, — отрезала я. — Сделаю сама, но ты будешь рядом. Будешь подавать, помогать, держать конунга, если нужно. Мне нужна ты, матушка.

Долгая, мучительная пауза.

Агата кинула взгляд на Бьорна. Серое лицо, закрытые глаза, едва заметное колебание перевязанной груди — краше в гроб кладут.

— Хорошо, — нехотя согласилась вёльва. Одно слово, выдавленное сквозь зубы, как яд из раны. — Но если ты ему навредишь…

— Если я ему наврежу — можешь скормить меня троллям, — скупо улыбнулась я и шагнула к столу.

Агата усмехнулась, и мы вместе вернулись к столу, где нас терпеливо ждала невеста конунга. За всё время нашего разговора в зале стояла гробовая тишина. Даже сейчас ни воины, ни гости правителя, ни слуги не решались заговорить. Я приметила краем глаза во время разговора с вёльвой, что отец невесты пытался подойти к нам. Но верный хускарл Бьорна не позволил ярлу помешать нашей беседе. Не знаю, что он ему сказал, но Тогрейр, хоть и скривился недовольно, но остался стоять в кругу своей дружины.

Мои руки мгновенно перестали дрожать, будто кто-то нажал нужную кнопку. Знакомое чувство. Так всегда случалось в операционной, в приёмном покое, в реанимации. Пока я стояла и ждала, руки тряслись. Стоило коснуться пациента, они становились ловкими, уверенными, подвижными. Парадокс, который я перестала пытаться объяснить ещё на третьем курсе.

Немедля подошла к Бьорну. Окинула взглядом неподвижное тело, стараясь не смотреть на Венделин. Конунг мелко, часто дышал, с еле слышным хрипом на выдохе. Левая сторона грудной клетки оставалась неподвижной, раненный инстинктивно щадил сломанные рёбра, дышал только правой половиной.

Слой за слоем, осторожно, не торопясь, сняла повязки. Агата стягивала крепче, чем нужно. Каждый виток, каждый узел я развязывала с хирургической точностью, придерживая ткань, чтобы не тёрлась о кожу. Бьорн один раз дёрнулся, когда я коснулась места перелома, Венделин удержала его. Я бросила на неё короткий благодарный взгляд и поразилась бледности лица и сосредоточенности.

Повязки сняты, мой врачебный мозг заработал, как машина, считывая, оценивая, рассчитывая.

Обширная тёмно-лиловая, почти чёрная гематома на левом боку разлилась от подмышки до нижних рёбер. Отёк. Легко, почти невесомо коснулась рёбер кончиками пальцев, почувствовала характерный хруст. Перелом. Три ребра шестое, седьмое, восьмое. Без смещения или с минимальным. Провела мягкую пальпацию, порадовалась про себя, не обнаружив напряжения мышц в брюшной стенке. Значит, внутренние повреждения, скорее всего, отсутствуют. Слева — ослабленное дыхание. Пневмоторакса нет, гемоторакса — тоже.

Впервые за последние сумасшедшие нервные часы я выдохнула.

— Лёгкое цело, — подтвердила вслух диагноз Агаты. — Перелом трёх рёбер без смещения. Ушиб мягких тканей. Серьёзно, но не смертельно.

— Рваная рана бедра, большая кровопотеря, лихорадка, — внезапно заговорила Венделин ровным, почти бесстрастным голосом.

Я невольно вздрогнула, услышав голос альвы. Совсем забыла, что невеста конунга тоже разбирается в медицине, пусть и в местной. Новые вводные, которые скрыла от меня названная матушка из добрых побуждений. Кровопотеря и лихорадка. Я знала, что это значит: сепсис, шок, возможный некроз тканей. В моём мире немедленно врачи в таких случаях немедленно госпитализируют, вводят антибиотики внутривенно, проводят хирургическую обработку раны. Здесь только мои руки и везение.

Внутри колыхнулся коктейль эмоций: страх, злость, обида. Я оглянулась на Агату, обожгла яростным взглядом.

— Духи говорили — беда придёт. Духи показали кровь на снегу. Большая кровь, — надломленным голосом проговорила Агата, отвечая на мой невысказанный вопрос. — Думала — обойдётся. Жертву духам-защитникам принесла… Зверь мог убить его быстро… Не пришлось бы смотреть, как конунг гниёт заживо. Хотела уберечь тебя от этого.

Жестокое милосердие по отношению к нам обоим…

— Уберечь? — я горько рассмеялась. — Ты не уберегла. Ты отняла у него шанс! Я знаю, что делать с такими ранами! Я могла бы…

— Что могла бы? — рассердилась Агата, тёмные глаза сверкнули гневом. — Разрезать его ножом? Копаться в его плоти? Ты забыла, где ты, девочка? Здесь есть только то, что даёт земля! И моя сила!

— Твоей силы недостаточно! — крикнула я. — Конунг умирает! Ты разве не видишь? Дыхание поверхностное! Начинается шок! Твои отвары не помогут от заражения!

— Я делаю всё, что могу! — голос вёльвы сорвался. — Я промыла рану, наложила мох, он тянет гной. Невеста даёт отвар, травы в нем сбивают жар и гонят хворь из крови!

— Этого мало!

«Зачем Агата это делает? Зачем назвала невестой, не альвой?» — вспыхнула мысль.

Мы стояли друг против друга, между нами искрил от напряжения воздух. Две целительницы. Два мира. Два разных знания, которые столкнулись над телом умирающего мужчины.

— Уйди, — приказала Агата тихо, но так, что у меня похолодело внутри. — Я не хотела, чтобы ты это видела. Но раз уж ты здесь — уйди. Не мешай.

— Нет.

— Уйди, я сказала!

— Нет, — я отошла от старой вёльвы, обогнула стол и подошла к Бьорну с другой стороны, стала рядом с Венделин. Наши глаза встретились, секундное замешательство и я отвела взгляд, вернулась к конунгу.

«Странная невеста, молчит и молчит… Ведь Бьорн говорил, альва умеет спасать… так почему же…» — посторонние ненужные мысли появлялись и исчезли, руки делали своё дело автоматически. Откинула примочку, пропитанную кровью, под ней обнаружила какая-то странная масса. Видимо, мох, который вёльва накладывала на раны под повязки. Да, мох хорошее средство для этого времени, действительно хорошо впитывает и частично обеззараживает. Но в этом случае и с этой раной недостаточно эффективен.

Всё оказалось намного хуже, чем я думала. Гораздо хуже.

Рваная рана шла от середины бедра к тазобедренной кости — длинная, дугообразная, с неровными, размочаленными краями. Клык секача вошёл и провернулся, разрывая ткани, как плуг разрывает землю. Края воспалённые, отёчные, от них шёл жар. Я чувствовала его на расстоянии ладони.

Ткани вокруг багрово-синие, натянутые, блестящие от выпота. В глубине раны — тёмные, бурые участки с характерным сладковатым запахом. Некроз, мёртвая ткань, и кое-что похуже. Я наклонилась ближе, прислушалась. Тихий, едва различимый хруст при надавливании на кожу вокруг раны. Крепитация, газ в тканях.

Газовая гангрена.

Мир остановился. На одну секунду, на одну бесконечную, невыносимо долгую секунду я перестала дышать. Газовая гангрена. Анаэробная инфекция, которая убивает в течение суток, разъедая ткани с такой скоростью, что хирурги в моём мире иногда не успевали даже довезти пациента до операционной. Эта зараза требовала массивных доз антибиотиков, хирургической обработки вплоть до ампутации.

Здесь нет пенициллина, отсутствуют барокамеры и антибиотики. Нет ничего, кроме того, что дает земля.

Но здесь была я, мои руки, мой опыт и острый нож. И эль.

— Рану нужно чистить, — спокойным профессиональным тоном заговорила я. — Немедленно. Весь гной, все мёртвые ткани нужно убрать. Каждый кусочек отмершей ткани, каждый карман, каждую полость. Иначе инфекция пойдёт дальше в кровь.

— Я не дам тебе резать его, — рассердилась Агата. — Кровь ослабит конунга ещё больше. Он не выдержит.

— Бьорн не выдержит, если этого не сделать! — впервые я посмотрела на Венделин не исподтишка, прямо, открыто, без вызова. — Ты же видишь. Ты же понимаешь.

Альва бесстрастно глянула на рану. Дрогнули крылья носа, Венделин почуяла запах. Тот самый сладковатый, приторный, тошнотворный запах разложения, который невозможно спутать ни с чем.

— Вёльва, твоя ученица права, — мягко произнесла Венделин, не глядя ни на меня, ни на Агату. — Гниль нужно убрать, иначе она съест конунга.

Агата замерла, недоверчиво посмотрела на альву. Целительница могла спорить со мной. С невестой конунга, да к тому же альвой — вёльва спорить не могла.

— Что ты предлагаешь? — бросила коротко.

— Я вычищу рану, уберу все мёртвые ткани. Промою. Зашью, но не наглухо. Оставлю дренаж, чтобы гной мог вытекать.

— Надо прижечь рану, — добавила Агата к перечню.

— Никаких прижиганий. Прижигание убьёт здоровые ткани вокруг раны, вместо одной проблемы получим две.

— Не прижигать? — целительница ошарашенно уставилась на меня. — Грязная рана, уже гниющая, и не прижигать? Ты в своём уме, девочка?

— В своём. Я промою рану крепким элем. Самым крепким, что есть. В эле дух хмеля, — принялась объяснять, подбирая слова, понятные старой вёльве. — Этот дух убивает злых духов, которые живут в грязи. Не всех, но многих. Достаточно, чтобы тело конунга успело собрать свои силы и добить остальных. Прижигание уничтожит не только злых духов, но и живую плоть. Под обожжённой коркой скопится гной, и через два дня станет ещё хуже. Эль очистит не калеча. Понимаешь?

Агата молчала. Я видела, как борется с сомнениями старая целительница. Сорок сороков лет опыта, так сказала названная матушка, завидев меня здесь? Десятки лет прижиганий, мхов, отваров против слов чужестранки, которая утверждает, что лучше знает, как вылечить конунга.

— Ты убьёшь его, — буркнула вёльва.

— Я попытаюсь его спасти. Конунг получит свой шанс. Если не сделать ничего, правитель точно умрёт. Ты это знаешь.

Долгая, тяжёлая пауза. Ветер внезапно взвыл за стенами. Бьорн тихо застонал в бреду. Венделин невозмутимо положила на лоб жениха холодную тряпку.

— Хорошо, — приняла решение Агата. — Сделаю, как сказала. Но если конунг умрёт на твоих руках, дочка, — приёмная родительница посмотрела мне прямо в глаза. — Ты умрёшь вместе с ним. Не от моей руки.

— Я знаю, — с облегчением улыбнулась я. И это была правдой.

Глава 9

— Выйдите всё, — приказала я.

Хирдманны, слуги, воины опешили от неожиданности.

— Конунгу нужно много воздуха. Все лишние должны уйти. СС раненым останется вёльва Агата, я и… Венделин… И одна служанка, чтобы греть воду…

— Госпожа, — опережая отца невесты, выступил вперёд хуркасл Бьорна. — Я останусь и буду греть воду.

— Хорошо, спасибо, — кивнула я, как-то незаметно перехватив инициативу. — Покиньте зал, — повторила, видя, что никто не двинулся с места.

— Что ты себе позволяешь… — начал было Торгейр.

— Отец, — Венделин не дала договорить. — Прощу тебя.

Минуту отец и дочь мерились взглядами, затем ярл что-то сказал соей дружине, воины развернулись и пошли вслед за Торгейром на выход. Хускарл следом выпроводил служанок и дружинников конунга. Дверь закрылась, стало даже как-то легче дышать. И мы приступили к подготовке.

В тишине Агата наточила свой лучший нож. Тонкий, как ивовый лист, с лезвием из той стали, которую здесь называли «волчьей»: светлая, гибкая, бритвенно-острая при заточке. Прокалила оружие в огне очага, держа над углями, пока металл не засветился вишнёвым, потом остудила в эле.

Венделин принесла кувшин с тем самым элем, густым, тёмным, крепким. Напиток одурманивающе пах хмелем и дрожжами, верный хускарл достал из своих запасов для высоких гостей. Я понюхала и мысленно прикинула: процентов десять-двенадцать спирта. Не изопропиловый и не семидесятипроцентный этанол, конечно. Но этиловый спирт он и в девятом веке этиловый спирт. Денатурирует белки клеточных мембран бактерий. Не всех и не мгновенно, но главное, что работает.

Пока Агата точила инструмент, верный слуга накипятил воды. В горячую воду я добавила отвар коры дуба: танины этого дерева обладают вяжущими и антисептическими действиями. Сложила стопку чистых льняных тряпок. Я настояла на том, чтобы их прокипятили в большом котле. Агата молча помогала, наблюдая за каждым моим действием.

Из своей сумки я достала иглу, мою гордость. Не швейную, не костяную, а хирургическую. Три вечера я билась над ней в первые недели жизни здесь, когда поняла, что рано или поздно мне придётся шить.

Взяла у кузнеца обломок тонкого железа, нагрела, обжигая пальцы, грубо выковала, как сумела, изогнула полукругом, заточила на камне до бритвенной остроты. Ушко сделала из тончайшей полоски того же металла, пробив отверстие шилом. Результат оказался далёк от атравматической иглы Этикон с монофиламентной нитью, но игла, хоть и корявая, теперь у меня была. Изогнутая, острая, с ушком, в которое можно продеть нить.

Над нитью тоже пришлось потрудиться. Кетгут и шёлк здесь не существовали. Но вёльва показала мне, как делать тонкие, прочные, гибкие нити из оленьих жил. Я вымачивала их в отваре ивовой коры, содержащей салицилаты, природный антисептик. Не стерильность автоклава, конечно, но лучше, чем ничего.

— Мне нужна полая трубка, — сказала я Агате. — Тонкая, длиной в палец. Полая кость подойдёт. Гусиная, утиная. Есть?

— Есть, — вёльва полезла в свои запасы и вернулась с тонкой белой костью. Гусиное крыло, полая трубка, созданная природой, диаметр миллиметров пять, стенки тонкие, гладкие, но прочные.

— Зачем? — поинтересовалась целительница, вертя кость в руках.

— Я вставлю трубку в самую глубокую часть раны, чтобы гной и кровь вытекали наружу. Если зашить наглухо, то жидкость скопится внутри, злые духи будут плодиться в темноте и тепле, и через два дня Бьорна не спасёт ни один отвар.

Агата посмотрела на кость, потом на меня, снова на кость. Я видела, как в её голове что-то поворачивается медленно, со скрипом, как мельничный жёрнов. Вёльва интуитивно понимала, что я делала. За долгие десятилетия целительства знахарка наработала свой собственный, не менее точный, чем мой, инструмент познания.

Правда, такого слова, как дренаж, Агата не знала.

— Полая кость, чтобы дурная жидкость уходила, — повторила ведунья. — Как жёлоб для воды. Отводишь поток, чтобы не затопило.

— Именно, — кивнула я, подтверждая слова вёльвы.

Окунула кость в эль и подержала тридцать секунд, потом посмотрела на свет: чистая, без осколков, без трещин. Положила на прокипячённую тряпку, рядом с иглой и нитями.

Венделин помогала молча, делала всё, что просила: держала светильники — глиняные плошки с жиром, фитили которых давали неровный, жёлтый свет. Подавала нужные инструменты и травы. Двигалась альва плавно, но быстро, точно, без единого лишнего жеста. Без единой живой эмоции.

В этот момент Венделин не казалась мне соперницей, перестала быть невестой Бьорна, альвой. Она стала ассистентом, очень хорошим ассистентом. И я была ей благодарна. Молча, сквозь зубы, через ревность, которая никуда не делась, но которую я задвинула на самое дно, потому что сейчас было не время.

Когда всё было готово, Агата принесла чашу с тёмным, густым отваром. От напитка поднимался тяжёлый, сладковатый, дурманящий запах, мгновенно заполнивший воздух комнаты.

— Опийный мак, белена и корень мандрагоры, — перечислила вёльва. — Конунг уснёт, глубоко. Но если дать слишком много — не проснётся. Никогда.

Целительница протянула мне чашу.

— Давай ты, — сказала я. — Ты знаешь дозу. Я — нет. И здесь твоё знание — важнее моего.

Агата кивнула. В глазах знахарки мелькнуло признание, маленькое, скупое, но признание того, что мы работаем вместе.

Вёльва приподняла голову Бьорна, стала вливать конунгу в рот отвар, понемногу маленькими глотками. Раненный рефлекторно глотал, не приходя в сознание, капли стекали по подбородку. Сердце моё защемило от страха, но я отбросила сомнения, вернулась в состояние профессионала.

Когда отвар закончился, нам оставалось только ждать. И мы втроём стояли вокруг конунга и ждали. Пять минут. Десять. Дыхание Бьорна стало глубже, ровнее. Мышцы, сведённые от боли, начали расслабляться. Руки, до этого сжатые в каменные кулаки, обмякли, пальцы разжались.

Я обрадовалась, подняла веко, проверила зрачки. Все её сужены, не реагируют на свет. Местная анестезия подействовала хорошо, конунг не будет чувствовать боли. Или будет чувствовать, но не сможет кричать. Второе — хуже, но выбора не было.

— Пора, — поторопила Агата.

Я приняла из рук вёльвы нож, заточенный до такой остроты, что рассекал волос на весу. Жаль, что мой скальпель из нержавеющей стали с эргономичной рукоятью остался далёком в будущем. Но на безрыбье и грубое железо с деревянной ручкой, обмотанной кожей, — достаточно острый инструмент.

Я окунула лезвие в эль, подержала, медленно отсчитывая секунды. Вынула, посмотрела на Бьорна. По-прежнему серое лицо, закрытые глаза, только дыхание стало ровным и глубоким от маковой настойки. Конунг ничего не чувствовал.

Я глубоко вздохнула, склонилась над раной. Ещё один глубокий вдох — последний — перед тем как начать. И приступила к операции.

Первое — иссечение некроза. Тёмную, бурую, мёртвую ткань с запахом, от которого нормальный человек потеряет сознание, должна уйти вся, каждый миллиметр. Если оставить хоть кусочек, то бактерии будут жрать тело, как дрова, и пожар разгорится снова.

Я резала ножом осторожно, слой за слоем, точно по границе живого и мёртвого. Различить их несложно для опытного глаза: живая ткань — розовая, кровоточит при прикосновении. Мёртвая — бурая, сухая, без крови. Граница — размытая, неровная, как береговая линия на карте Бьорна. Я шла вдоль этой границы, как корабль вдоль побережья, медленно, внимательно, не пропуская ни одной бухты, ни одного залива.

Бьорн не шевелился. Маковый отвар цепко держал конунга в своих объятьях. Так глубоко, что даже когда нож задевал нервное окончание на границе живого, мужское тело лишь мелко, конвульсивно вздрагивало и тут же расслаблялось.

Венделин держала края раны. Раздвигала, когда я просила, прижимала, когда нужно было остановить кровотечение. Её тонкие, белые пальцы покраснели от крови. Крови жениха альвы. Но на безупречном лице не дрогнул ни один мускул. Венделин работала как хирургическая сестра с двадцатилетним стажем: молча, точно, предугадывая мои движения. Отличный ассистент со стальными нервами и опасный враг. Если нужно будет собственноручно перерезать мне глотку, рука невесты конунга точно не дрогнет.

Агата подавала тампоны: куски прокипячённой ткани, смоченные в эле. Промокнуть, промыть, разрезать. Снова промокнуть, промыть, разрезать. Конвейер, автомат, врач-машина, у которой нет эмоций, нет страха, нет любви. Только руки. Только глаза. Только дело.

Ложь. У машины по имени Майя эмоции были. Просто врач загнала их так глубоко, чтобы не мешали рукам. Но они там, на дне, под слоями профессионализма и адреналина. И каждый раз, когда тело Бьорна вздрагивало, чувства поднимались, как волна в шторм, но я гасила их, отправляла обратно.

Давила. Работала. Давила. Работала.

Некротизированные ткани складывала отдельно на тряпку рядом, чтобы потом сжечь. Кусок за куском. Мёртвое — прочь. Живое — промыть элем, прижать, остановить кровотечение, идти дальше.

Рана уходила вглубь: клык вошёл, провернулся и создал карман. Слепой канал, ведущий к кости. Тёмный, узкий, заполненный свернувшейся кровью и гноем. Я промыла его щедро, не жалея, поливала элем.

Лила из кувшина прямо в полость. Эль пенился, шипел, из глубины раны поднимались пузырьки газа. Того самого газа, который производил клостридии, пожирая мёртвую ткань. Анаэробы. Они жили без воздуха, в темноте и тепле. Эль неидеальное оружие против них. Но спирт, пусть даже десятипроцентный, проникал в ткани, разрушал клеточные стенки бактерий, вымывал продукты распада.

Не стерильно, не идеально, но это всё, что у меня было.

Я не знала, сколько прошло времени. Час. Два. Вечность. Моя спина затекла. Глаза жгло от дыма и напряжения. Руки по локоть в крови конунга, горячей, живой, пахнущей железом.

Но кровь текла. Значит, Бьорн — жил.

Глава 10

Когда последний кусочек некроза был удалён, каждый карман промыт. Когда страшная, зияющая, но чистая рана лежала передо мной, как открытая книга, я выпрямилась и вытерла лоб тыльной стороной ладони. На лбу остался кровавый след, но мне было всё равно.

— Теперь — дренаж, — машинально произнесла я.

Взяла белую, гладкую, пропитанную элем гусиную кость. Осторожно ввела её в самую глубокую часть раны в тот слепой карман, где клык достиг кости. Медленно на ощупь, чувствуя кончиками пальцев каждый поворот канала. Скользкие, горячие стенки раны пропускали кость, и я продвигала её всё глубже, пока кончик трубки не упёрся в дно.

Бьорн резко, всем телом дёрнулся. Маковый отвар, видимо, начинал отпускать. Венделин навалилась ему на плечи, Агата на ноги. Я обеими руками удерживала кость, не давая ей сместиться.

— Тихо, тихо, тихо, — заговорила монотонным, ровным голосом, как метроном. — Уже всё. Уже на месте.

Кость встала. Наружный конец торчал из раны на два сантиметра. Достаточно, чтобы жидкость могла вытекать. Я зафиксировала трубку одним швом: быстрым, точным, привязав к краю раны, чтобы не сдвигалась при движении.

Вокруг трубки тут же показалась жидкость. Тёмная, с розоватым оттенком, густая, сукровица с примесью гноя. Она медленно вытекала, капля за каплей, и каждая капля означала, что система работает, давление внутри раны снижается, жидкости есть куда уходить.

— Это хорошо, — проговорила я скорее себе, чем Агате. — Пусть течёт. Пусть выходит.

— Полая кость, — пробормотала Агата, глядя на дренаж расширенными глазами. — Жёлоб для дурной воды. Просто, как… как колесо.

— Именно, — кивнула я. — Просто. Всё гениальное — просто. А теперь шить.

Я взяла иглу, прокалила её в пламени светильника, пока металл не покраснел, остудила в эле. Вдела жильную, тонкую нить, вымоченную в ивовом отваре.

— Бьорн, — прошептала, наклонившись к мужскому лицу. — Если ты меня слышишь, потерпи ещё немного. Я зашью, и будет легче. Обещаю.

Веки конунга не дрогнули, но пальцы, которые держали мою руку семь ночей, чуть шевельнулись. Может, рефлекс, а может — ответ.

Я начала шить.

Первый стежок. Игла вошла в очень плотную жёсткую кожу, которая сопротивлялась сильнее, чем кожа людей в моей предыдущей операционной. Здесь всё было грубее, толще, крепче. Кожа воина, задубевшая от ветра, от мороза, от жизни, в которой каждый день нужно выживать. Я надавила сильнее, чем привыкла, и игла прошла узловым швом. Каждый стежок отдельный, с узлом, чтобы, если один разойдётся, остальные держали. Так нас учили на военно-полевой хирургии для грязных, инфицированных ран непрерывный шов смертелен. Если загноится и гной пойдёт вдоль всей линии шва, как вода по жёлобу, узловые швы каждый сам за себя. Один разойдётся — остальные держат. Можно снять один, два, дать гною выйти, и рана продолжит заживать.

Интервал — сантиметр, может, чуть меньше. Сопоставить края раны, но не стягивать. Не натягивать. Оставить зазор для отёка, который неизбежно будет, и для дренажа, который должен работать свободно.

Мои руки двигались сами. Прокол, проведение нити через край раны, перехват иглы с другой стороны. Встречный укол, через противоположный край. Осторожное затягивание, без рывков, чувствуя пальцами натяжение ткани. Двойной узел, хирургический, который не развяжется от движения и не затянется слишком сильно. Обрезка нити зубами, потому что ножницы здесь не изобрели, а нож слишком грубый для этого.

Укол. Проведение. Узел. Обрезка. Укол. Проведение. Узел. Обрезка.

Ритм. Конвейер. Молитва.

Я считала стежки: четвёртый, пятый, шестой. Рана оказалась длинной — двадцать с лишним сантиметров. Каждый стежок закрывал сантиметр. С каждым стежком зияющая плоть медленно сходилась, как берега реки, которую перегораживают дамбой.

Десятый. Двенадцатый. Пятнадцатый.

На семнадцатом я обошла дренаж, оставила вокруг трубки два сантиметра свободного пространства, не зашитого, открытого. Через это окно тёмная, густая сукровица продолжала вытекать, капля за каплей, скатываясь по гусиной кости на подложенную тряпку.

Двадцатый. Двадцать второй. Двадцать третий. Последний.

Я завязала финальный узел, обрезала нить и выпрямилась.

Двадцать три узловых стежка из оленьей жилы. Неровный, не идеальный шов, но крепкий. Края раны сомкнуты, без натяжения, без перетяжки. Дренаж на месте, функционирует. Кожа вокруг раны чистая, промытая, без следов некроза.

Последний раз обильно промыла шов элем. Эль стекал по бедру Бьорна, по скамье, на пол. Запах хмеля смешался с запахом крови и полыни. Странный, тошнотворный коктейль, который тем не менее означал одно: я сделала всё, что могла.

— Повязку, — велела я. — Лёгкую, в один слой. Только прикрыть, не давить. Пропитать элем. И чистую тряпку под дренаж. Менять каждые два часа.

Венделин принесла ткань. Я осторожно наложила повязку, по правилам, которые вбивали в нас на кафедре хирургии: не стягивать, не давить, не перекрывать отток. Влажная, прохладная ткань, пропитанная элем, легла на шов. Бьорн вздрогнул, но не застонал. Маковый отвар всё ещё держал его сознание далеко от этой комнаты.

Теперь настала очередь рёбер. Перевязка грудной клетки, которую вёльва затянула слишком туго.

— Повязки на рёбрах слишком тугие, матушка, — принялась объяснять. — Конунг дышит поверхностно. Если не ослабить, через два дня начнётся застой в лёгких. Через три — воспаление. Нужно перевязать иначе. Не стягивать, а поддерживать.

Я показала как правильно: по диагонали, от правого плеча к левому бедру, через здоровую сторону. Фиксирующая, но не сдавливающая повязка, которая ограничивала движение сломанных рёбер, но позволяла грудной клетке расширяться при вдохе.

Вёльва и Венделин смотрели на мои руки. На каждый виток, на каждый поворот бинта, запоминали. Я видела это по их внимательному, жадному до знаний взглядам.

Агата могла быть упрямой, как баран, но дурой вёльва не была. И когда целительница видела, как что-то работает лучше, чем привычный способ, названная матушка молча запоминала.

Повязка на рёбрах готова, я проверила дыхание: Бьорн стал дышать глубже, ровнее.

— Отвар ивовой коры, — попросила я. — Каждые четыре часа для обезболивания и против лихорадки. Маленькими глотками. И много жидкости: горячий бульон, вода, что угодно. Ему нужно восполнить кровопотерю.

Я приподняла голову Бьорна, поднесла кружку к губам. Конунг медленно пил, не открывая глаз, с трудом глотая. Капли стекали по подбородку, по шее, по моей руке.

— Наблюдать за дренажом, — продолжала я, укладывая его на правый бок. — Если жидкость станет жёлтой или зелёной, звать меня. Если появится запах — звать немедленно. Если поднимется жар выше того, что есть сейчас, тоже звать. Рану промывать элем утром и вечером. Лить на повязку не снимая. Дренаж можно удалить через пять дней, если выделения станут прозрачными. Швы снять через десять, если заживёт чисто.

Агата слушала, впервые без возражений, без фырканья, без поджатых губ.

— Элем, — повторила вёльва медленно. — Не кипятком. Не отваром. Элем. Дух хмеля убивает злых духов.

— Да, — кивнула я. — Мы знали это, всегда знали. Только называли по-разному.

Всё.

Я отступила, опустила руки. Они снова тряслись, как всегда, после операции, когда адреналин отпускает, и тело осознаёт, что произошло. Тремор такой, что я не могла сжать пальцы в кулак. В какой-то момент ноги подкосились, я опустилась на пол, привалилась спиной к широкой ножке стола, и только тогда поняла: вся моя одежда пропитана кровью Бьорна. Рубаха, передник, даже подол юбки бурые, мокрые, тяжёлые. Руки по локоть красного цвета, лицо, наверное, тоже. Я вытирала лоб несколько раз и чувствовала, как кровь засыхает на коже, стягивает её.

Повернула голову и глянула на конунга. Бьорн лежал, как я уложила: на правом боку. Лицо по-прежнему серое лицо, глаза закрыты. Чистая, сухая повязка на рёбрах, вот на бедре бинты уже начинали напитываться сукровицей вокруг дренажа. Дыхание ровное, глубокое.

Живой. Пока — живой.

Венделин подошла к жениху, положила руку на лоб, прикрыла ресницы и начала что-то говорить на своём языке. Тихо, мелодично, голосом, похожим одновременно на журчание ручья, на пение птиц, на шелест листвы. Я не понимала слов, но понимала суть. Альва звала его, вытаскивала оттуда, где Бьорн сейчас находился, не давала уйти. Альвийское целительство не ножи и не травы. Голос. Связь с живым, с землёй, с корнями. Венделин делала то, чего я не умела.

Агата села рядом со мной, положила свою сухую, тёплую руку на мою мокрую от крови, от эля, от пота.

— Ты сделала всё, что могла, дочка, — тихо произнесла названная матушка. — Теперь — воля богов.

Не согласившись, покачала головой.

— Нет, матушка, — устало выдохнула я. — Теперь воля конунга к жизни и моя.

С трудом поднялась, постояла, подышала, подошла к Бьорну. Встала плечом к плечу рядом с Венделин. Альва открыла сиреневые, бездонные глаза и посмотрела на меня. В её взгляде не было ревности лишь понимание.

Я взяла Бьорна за руку. Эта широкая шершавая ладонь держала меня семь ночей на этом свете, не давала умереть от лихорадки. Большая, горячая, безвольная. Сухая от обезвоживания. Нужно больше жидкости.

— Я не отпущу, — тихо шепнула я только для Бьорна. Туда в темноту, где конунг блуждал сейчас между маковым сном и болью. — Слышишь? Я не отпущу.

Я говорила, говорила, говорила. Тихо, монотонно, как читают молитву, как бежит по каменным стенам вода в пещере. Неважно о чём, обо всём и ни о чём.

Мой голос смешивался с голосом Венделин, они переплетались, как две нити, создавая что-то третье. Что-то вне медицины и магии. Мы обе создавали особую женскую связь, крепкую нить, каждая вкладывала что-то своё, но обе мы не давали Бьорну уйти.

Три женщины у постели одного мужчины. Ведьма. Альва. Чужестранка.

И каждая спасала конунга по-своему.

Агата — отварами, мхами, заклинаниями, силой земли. Венделин — голосом, связью с живым, древним знанием, которое старше людей. Я — ножом, иглой, элем и тем единственным, что у меня было: знанием, как устроено тело, и руками, которые умели это тело чинить.

Вёльва говорила: узел, круг. Три нити.

Я думала: может быть, это и есть начало. Не рвать. Не тянуть. Не убегать. А сидеть рядом всем вместе. И держать. Держать его. Держать друг друга. Держать этот хрупкий, невозможный мир, в котором ведьма, альва и врач из будущего стоят по одну сторону против смерти.

Может быть, так развязывают узлы.

Не знаю.

Но я буду держать. До последнего вздоха. Его или моего.

Я не отпущу.

Глава 11

Вёльва приказала держаться от Бьорна подальше. И даже думать забыть, чтобы сходить и посмотреть, как он там. Агата произнесла это спокойно, не глядя в глаза, помешивая отвар в глиняной чаше, а для меня прозвучало как приговор. Стебли сушёного тысячелистника кружились на поверхности тёмной воды, целительница следила за ними, словно читала руны.

— Ты сделала своё дело, девочка, — повторила Агата. — Теперь дай ему исцелиться.

— Я должна наблюдать за швами, — возразила, поражаясь, как знахарка этого не понимает. — Если начнётся воспаление…

— Майя, я знаю, как выглядит воспаление, — вёльва подняла на меня выцветшие, почти белёсые глаза. — Повидала гниющую плоть, когда тебя ещё на свете не было. Когда твоей матери на свете не было. Я справлюсь.

Спакуна отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

Я стояла в сердце нашего общего дома, пропахшего полынью и дымом, и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, тёмное, неуместное. То, чему нельзя было давать имя.

— Хорошо, — покорно согласилась, впрочем, не собираясь сдаваться. Я не могла позволить, чтобы жизнь Бьорна зависела от того, поймёт ли Агата, что ему нужна помощь.

Первые три дня я держалась. Целительница приходила ко мне дважды: утром и к закату. Садилась на лавку у стены, принимала из моих рук кружку с травяным взваром и рассказывала скупо, как умела. Будто отмеряла слова, как порошки, ровно столько, сколько нужно, ни крупицей больше.

— Жар спал. Повязку я сменила. Рана чистая.

— Конунг приходил в сознание?

— Ненадолго. Пил воду. Назвал меня ведьмой, — в уголках сухих губ мелькнуло нечто, отдалённо похожее на улыбку. — Значит, ему лучше.

Я кивала. Задавала вопросы про цвет ран, про дренаж, про частоту пульса, которую вёльва определяла по-своему, прижимая два пальца к шее больного. Я была спокойна. Я была собрана. Я была тем, кем должна быть: лекарем, который передал пациента и доверяет коллеге.

А потом вёльва уходила, и я оставалась одна. Тогда-то и начиналось.

Я помнила лицо Бьорна — белое, заострившееся, неузнаваемое. Лицо конунга, с которого разом стёрлось всё: власть, упрямство, гнев. Осталось только то, что обычно прячется под бронёй и кольчугой, под рыком и приказами, человеческое, хрупкое, смертное.

Я видела смерть Бьорна и видела, как он вернулся.

На четвёртую ночь я не выдержала.

Покои конунга находились в дальнем крыле длинного дома, за тяжёлой дубовой дверью, окованной потемневшим железом. У двери стояли двое: Торвальд и молодой, почти безбородый парень, которого я видела на пиру. Кажется, его звали Хроар.

Я шла по коридору босиком, несла в руках свечу — маленький огонёк в глиняной плошке. Шла и думала, что скажу, если остановят. Совру, что иду проверять повязки, или принесла мазь. В конце концов, у меня есть на это право. Я оперировала, я…

Торвальд увидел меня первым.

Огромный воин на голову выше меня в тусклом свете казался высеченным из того же камня, что стены. Мужчина шагнул вперёд, загораживая дверь, я остановилась, чувствуя, как в груди гулко стучит сердце.

Мы смотрели друг на друга.

— Ты ведь та, что отвоевала конунга у Хель, — проговорил воин после длительного молчания. Я кивнула.

Торвальд молча отступил в сторону. Хроар посмотрел на него с удивлением, но ничего не сказал, тоже отодвинулся. Я прошла мимо них, толкнув тяжёлую дверь.

Бьорн спал.

Покои конунга в длинном доме оказались просторнее, чем я ожидала, и одновременно проще. Каменные стены, шкуры на полу, узкие окна-бойницы, в которые сочился лунный свет. Широкое ложе из тёмного дерева, заваленное мехами. Оружие на стене: секира, два меча, круглый щит с облупившейся краской. В углу кресло, грубо вырезанное, с подлокотниками, стёртыми до блеска ладонями. Жаровня у стены, уже почти прогоревшая, бросала слабые багровые отсветы.

И посреди всего этого он.

Бьорн лежал на спине, одна рука поверх мехового покрывала, другая вдоль тела. Повязка на животе белела в полутьме, чистая. Вёльва и правда меняла. Лицо конунга осунулось за эти дни, скулы проступили резче, тени залегли под глазами. Светлая борода слегка отросла, на виске у линии волос я заметила седую прядь, которой раньше не видела, или не замечала.

Конунг дышал.

Я поставила свечу на пол, опустилась на колени у ложа и стала слушать.

Дыхание было ровным, глубоким, без хрипов, без свиста. Я осторожно кончиками пальцев коснулась мужского лба. Тёплый, но не горячий. Жар ушёл. Передвинула ладонь ниже, к шее, нащупала пульс. Сильный, мерный, чуть замедленный сном.

Бьорн будет жить. Я знала это, Агата мне говорила. Но одно дело — слышать чужие слова, и совсем другое — чувствовать его пульс под пальцами, считать вдохи, видеть собственными глазами, как поднимается и опускается грудная клетка.

Я убрала руку.

Долго сидела так на коленях, у его ложа, вглядываясь в мужское лицо. Свеча оплывала, тени мягко двигались по стенам. Где-то за окном ветер трепал знамя на шесте, ткань хлопала, как крылья большой усталой птицы.

Я не знала, сколько прошло времени. Здесь, на Севере, летние ночи странные полупрозрачные, светлые, ненастоящие. Время путалось, теряло края. Потом я встала, подобрала свечу и ушла.

Торвальд не взглянул на меня, когда я проходила мимо.

Я стала приходить каждую ночь, через одну, иногда через две. Говорила себе: это необходимость, швы могут разойтись, мне нужно контролировать процесс. Убеждала себя: матушка Агата при всём моём уважении не знает, что такое перитонит, не знает, как звучат первые признаки сепсиса, не знает…

Врала себе, и врала плохо.

Правда была проще и страшнее: мне нужно видеть Бьорна, удостоверяться, что дышит. Что сердце, которое я запустила собственными руками, всё ещё бьётся. Что он здесь. Живой.

С каждым разом я задерживалась дольше. Потом стала усаживаться в кресло у стены, подтягивая колени к груди, и просто сидела, глядя на Бьорна. Иногда он ворочался во сне, бормотал имена, обрывки фраз. Однажды я расслышала: «Не отступать». В другой раз прозвучало женское имя, которое не разобрала. Как-то Бьорн застонал особенно громко, я вскочила, бросилась к нему, но он только перевернулся набок и затих.

Раны заживали хорошо. Края сходились ровно, мои швы держались, воспаления не было. Агата знала своё дело: мази, которыми целительница обрабатывала ранения, пахли мёдом и чем-то горьким, хвойным. Я узнавала в этом запахе прополис и живицу, природные антисептики. Вёльва знала больше, чем показывала.

На шестой день Бьорн начал надолго приходить в себя.

Вёльва рассказывала: конунг сел, потребовал еды, обругал всех, кто находился в комнате, попытался встать, из-за этого чуть не разошёлся шов. Агата уложила Бьорна обратно, не знаю, как сумела уговорить, какими словами.

— Конунг спрашивал о тебе, — обронила названная матушка.

Я замерла.

— Что спрашивал? — хрипло выдохнула, не глядя на вёльву.

— Спросил, кто его резал. Говорю — молодая вёльва. А он… — Агата помолчала, я затаила дыхание. — Он сказал, чтобы тебя хорошо кормили.

Я растерялась, не зная, что на это ответить. Потом улыбнулась, покачала головой.

— Невеста к конунгу ходит, — добавила Агата, налила себе отвар, не глядя на меня. — Каждый день сидит рядом, тихая, как тень.

Венделин. Слово обожгло, вернуло в реальность. Венделин — невеста Бьорна. Она имеет право быть с ним хоть каждую минуту. А я лекарь, которому запретили навещать пациента.

На девятую ночь меня поймали. Я сидела в кресле, как обычно, подтянув колени к груди, закутавшись в шерстяной плащ, одолженный у служанки. Бьорн спал, дышал ровно, спокойно, иногда шевелил пальцами, словно сжимал во сне рукоять меча. Свеча догорала. За окном тянулась белая северная ночь.

Я случайно задремала, даже не заметила как. Просто в одну секунду смотрела на лицо Бьорна, на резкую линию подбородка, шрам над бровью, на упрямую складку у рта, которая не разглаживалась даже во сне. А в следующую уже провалилась куда-то в темноту. И снилось мне что-то зыбкое, муторное, пахнущее хвоей.

Меня разбудил запах. Цветочный, лёгкий, тонкий, почти неуловимый. Так могла пахнуть роса на лепестках белых лилий, или утренний воздух в саду.

Я открыла глаза. Альва стояла в двух шагах от меня, в полутьме Венделин казалась нереальной, сотканной из того же молочного света, что лился из окон. Длинное серебристо-серое платье, простое без украшений, ниспадало до пола. Тончайшая ткань колебалась от малейшего движения воздуха. Распущенные волосы мягко сияли в тусклом свете, еле заметно, как фосфоресценция.

Альва спокойно смотрела на меня. Ни удивления, ни гнева, ни даже укора. Только тихое, внимательное ожидание.

Я замерла. Сердце ухнуло вниз, как камень, брошенный в колодец.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Я, сжавшись в кресле, с затёкшими ногами и сбившимся плащом. И Венделин прямая, спокойная, неподвижная, как статуя в храме.

Альва первая отвела взор, перевела взгляд на Бьорна. Долго смотрела на спящее лицо конунга. Сколько ни силилась, я так и не смогла прочитать эмоции девушки. Венделин подошла к ложу, поправила мех, сползший с мужского плеча, повернулась ко мне.

— Пойдём, — позвала за собой.

Я с трудом выбралась из кресла. Ноги затекли, я покачнулась, ухватилась за подлокотник. Венделин не протянула руку, не помогла, не сделала ни одного движения. Просто ждала.

Мы вышли из покоев конунга. Торвальд всё также дежурил у дверей. Глаза воина на мгновение округлились, когда страж увидел нас обеих, но лицо тотчас приняло непроницаемое выражение. Венделин прошла мимо него, не оглянувшись, я двигалась за ней, как привязанная.

Альва шла впереди, я на пару шагов позади. Босые ноги Венделин не издавали ни звука на каменном полу. Казалось, девушка плыла над полом. Тогда как я шлёпала нелепо и громко.

Венделин привела меня в маленькую нишу в стене, с каменной скамьёй и узким окном, выходившим на фьорд. Лунный свет сиял на воде серебристой дорожкой, совсем как волосы невесты конунга. В длинном доме стояла такая тишина, я слышала испуганный стук собственного сердца и ровное биение в груди Венделин.

Альва грациозно опустилась на скамью, жестом пригласила присесть рядом. Я села. Расстояние межу нами не больше ладони, я чувствовала холод, исходящий от девушки. Не такой, что обжигает пренебрежением или высокомерием. Мягкий, свежий, как от родниковой воды, такой остужает разум, приводит мысли в порядок.

Несколько мгновений Венделин молчала, глядя в окно, потом заговорила.

— Ты приходишь каждую ночь.

Это не было вопросом, и я не стала отвечать.

— Стражи пропускают тебя, — продолжила альва, повернула голову и посмотрела на меня. Вблизи лицо девушки казалось ещё более нечеловеческим. Слишком правильное, слишком симметричное, слишком гладкое. Ни морщинки, ни родинки, не единого изъяна, за который мог бы зацепиться глаз. Красота, от которой становилось неуютно. — Они знают, ты спасла его. Для них это важнее любого приказа вёльвы.

— Я просто проверяла раны, — ответила, словно оправдываясь.

Глупо. Я сама услышала, как глупо это прозвучало.

Венделин чуть наклонила голову. Птичье движение, словно альва одновременно любопытна и внимательна.

— Ты сидишь у постели конунга ночами, — произнесла девушка мягко. — Не касаясь ран, не проверяя повязки. Просто сидишь, смотришь на Бьорна, засыпаешь в кресле.

Мне стало жарко, кровь бросилась в лицо. Я отвернулась к окну, но видела только собственное отражение в слюдяном окне. Размытое, некрасивое пятно рядом с сияющим совершенным силуэтом.

— Ты любишь его, — произнесла Венделин.

Слова оглушили. Я замерла, боясь дышать, глядя в окно. Где-то далеко на побережье горел одинокий огонь. Наверное, рыбацкий костёр или сторожевой свет, не разобрать.

— Я… — голос сорвался в хрип.

— Не нужно, — Венделин медленно покачала головой. — Не нужно отрицать. Я вижу.

— Что ты видишь? — сердито выдохнула я. В моём голосе прозвучало больше вызова, чем мне хотелось. И больше страха.

— Всё, — ответила невеста конунга. — Альвы видят… иначе, чем люди. Мы чувствуем тепло, что идёт от живого сердца к другому живому сердцу, — Венделин помолчала, затем продолжила. — Когда ты рядом с ним, ты светишься изнутри, как угли под пеплом. Тихо, но жарко. Это нельзя спрятать. Не от альвийских глаз.

Я молчала. Горло перехватило, и я не знала отчего: от стыда, страха или облегчения. Кто-то, наконец, произнёс вслух то, о чём я не позволяла себе даже думать.

— Он конунг, — выдавила из себя. — А я… Я никто. Чужеземка. Молодая вёльва, бывшая рабыня его брата. Это не… — слова застряли в горле. — Это не имеет значения. То, что я чувствую, не имеет значения.

Венделин слушала не перебивая. Когда я замолкла, девушка снова посмотрела в окно.

— Ты говоришь «не имеет значения», — произнесла альва задумчиво. — Но при этом каждую ночь идёшь к нему. Мимо стражей, против воли вёльвы, зная, что тебя могут увидеть, — невеста конунга замолчала, а я не знала, что возразить. — Для того, что не имеет значения, ты рискуешь слишком многим.

Я закрыла глаза. Альва права. Разумеется, альва во всём права.

— Я никогда не любила, — внезапно призналась Венделин, глядя на меня ровным открытым взглядом. — Мама рассказывала, каково это… Но я никогда не любила, хотя многие воины добивались моего внимания. Наверное, мне не дано. Боги наделили меня сильной благодатью, но дали холодное сердце и чистый разум. Во всём должен быть баланс.

Венделин замолчала, продолжая мягко и с каким-то удивительным сочувствием смотреть на меня.

— Наш брак с Бьорном — союз двух сильных родов, выгодный моему отцу и вашему конунгу. С рождения знала: отец выберет самого достойного из всех достойных, но не будет неволить. Выбор мужа — за мной. Я — альва, пусть и наполовину. Альву нельзя неволить. Даже если у альвы холодное сердце и чистый разум, — с некоторой горечью повторила Венделин свои слова. — Но кровь матери сильна во мне, благодать в моей крови — благословение для любого народа. Конунг Бьорн доказал, что достоин моей руки и моего дара. Конунг силён, честен, справедлив. Конунг — великий воин. Но душа его чиста и открыта, разум и слово твёрже камня, сердце свободно. Со мной конунг объединит все земли под одной сильной рукой, благодать прольётся на все земли севера.

Я затаила дыхание, слушая Венделин, не в силах разорвать зрительный контакт. Лицо моё пылало, пальцы, наоборот, заледенели, отчаянно цепляясь за край кофты.

— Я никогда не любила, — рассеянно улыбнулась альва. Глаза девушки блеснули холодным серебром. — Дала согласие на этот союз не из любви. Выбрала сильнейшего, достойнейшего. С ним благодать в моей крови усилится, удачливость конунга возрастёт в разы. Союз, построенный на уважении и доверии — крепкий союз. Но я никогда не любила Бьорна, понимаешь?

Венделин доверительно улыбнулась, спокойно глядя на меня.

Мои глаза, и без того широко распахнутые от внезапной исповеди альвы, округлились ещё больше. Глупое сердце забилось в дикой надежде.