Любовь и трон

Глава 1

Глава 1

Сентябрь 1808 года. Особняк Ланна.

Я сидел на коленях у папы. Его рука была тёплая и большая — как будто могла защитить весь мир. Он говорил что-то взрослым голосом, а я слушал, хотя многое не понимал.

В комнате было пахло вином и свечами, а за окнами медленно садилось солнце. Рядом с папой сидел дядя Эжен — он всегда казался мне серьёзным и немножко грустным. А ещё там был дядя Кольбер — мой папин друг, который что-то тихо говорил с папой.

— Испания, — говорил дядя Кольбер, — это большая и сильная страна. Там люди любят свою землю и не хотят, чтобы её забрали чужие.

Папа посмотрел на него и улыбнулся.

— Мы сильны, Кольбер. Мы победим. Всё, что у нас есть — это наша воля и наша честь.

Я внимательно слушал, хотя понимал, что они говорят о войне — о чём-то страшном и важном. Дядя Кольбер говорил, что скоро у него родится сын, и он боится, что скоро уедет. Он смотрел на меня, и я почувствовал, что он очень грустит.

Папа гладил меня по голове и тихо сказал:

— Луи, ты — сын солдата. Мы защищаем тех, кто нам дорог. И даже если нам страшно, мы должны быть сильными.

Я крепче прижался к нему. Мне было спокойно. Папа был здесь, и пока он рядом — ничего плохого не случится.

Дядя Эжен поднял бокал и сказал:

— За наших сыновей, чтобы они выросли смелыми и справедливыми.

Папа улыбнулся, и в его глазах я увидел что-то очень важное — что-то, что я ещё не могу понять, но обязательно узнаю, когда вырасту.

Вино в бокалах звякнуло, и я понял — эта ночь будет особенной.

Я всё ещё сидел у папы на коленях и слушал их разговор.

— Кольбер, — говорил папа, — я знаю, что оставить сына и уйти на войну тяжело. Но у каждого из нас есть долг. Наши дети должны вырасти в мире, который мы создаём сейчас.

Дядя Кольбер тихо вздохнул:

— Я надеюсь, что мой сын будет гордиться своим отцом. И что я вернусь к нему живым.

Папа кивнул и улыбнулся:

— Мы все надеемся. Но если не вернёмся, наши имена и дела будут жить в них. В наших сыновьях.

Вдруг дядя Эжен, который всё это время слушал молча, улыбнулся и сказал:

— А сейчас, мальчик, хватит слушать взрослых. Пора играть!

Он аккуратно поднял меня с колен папы и повёл в другую комнату. Там лежали деревянные солдатики — маленькие солдаты в красных и синих мундирах.

— Смотри, Луи, — сказал он, ставя солдатика на стол, — это я, а это — твой отец. Мы сражаемся за Францию.

Я взял солдатика и сделал, как он показал, — маленький солдат шагнул вперёд, будто идёт в бой.

— Ты будешь таким же храбрым, как твой отец, — сказал дядя Эжен. — А я помогу тебе стать сильнее.

Мы играли, и я забывал про всё страшное, что говорил дядя Кольбер. Я чувствовал себя сильным рядом с дядей Эжен и папой.

Когда я вернулся к папе, он улыбнулся и погладил меня по голове:

— Запомни, Луи, настоящая сила — это не только меч и пуля. Это сердце и верность своим людям.

Я кивнул и крепче прижался к нему. Я был маленьким, но уже понимал — впереди меня ждёт большая дорога.

На следующий день мы втроём уехали из особняка. Папа, дядя Эжен и дядя Кольбер. Я смотрел, как они садятся в карету и уезжают, даже не подозревая, что это прощание.

Мой отец и дядя Эжен не знали, что дядя Кольбер, их лучший друг и верный товарищ, так и не вернётся с той войны. Что его захоронят в далёкой Испании, под чужим небом, далеко от дома и сына, которого он никогда больше не увидит.

Меня зовут Луи. Моя фамилия — Ланн. Это имя будет играть ключевую роль в моей жизни — как меч и как бремя, как гордость и как испытание.

Я не знал тогда, что впереди меня ждёт. Но я уже чувствовал — моя судьба связана с великими делами, с боем, с честью и с тем, чтобы не подвести тех, кто верит в меня.

Отец вернулся из Испании лишь через год — спустя целую вечность для меня. Мы встретились, и я почувствовал, как его руки крепко сжимают меня, как будто боясь отпустить. Тринадцать дней он был дома — тринадцать коротких дней, наполненных разговорами, смехом и надеждами.

Но затем снова пришла война. На этот раз — Австрия. Отец собрал вещи, смотрел на меня и на маму, и я видел в его глазах ту тяжесть, которую не мог понять.

Он уехал, и больше никогда не вернулся.

Моя мама — она была для меня всем. Моя защита, мой свет в темноте, мой дом. Она учила меня быть сильным, не только мечом, но и духом. Когда отец ушёл в последний путь, именно мама стала моим оплотом, моим ангелом-хранителем.

Без неё я бы не выдержал.

Меня зовут Луи Наполеон Ланн — сын маршала и крестник Императора. Я вырос во дворцах под его рукой, учился командовать и подчиняться только стали и воле. Моё детство было дерзким, но вместе с крестным я прошёл Москву, Березину и всю Россию. Я видел, как Империя трещала — и как её собирали снова.

Весной 1813 года, когда все ждали нашей гибели, мы поднялись из пепла. Под Люценом и Бауценом я стоял рядом с Императором, и мы показали Европе: Орёл всё ещё в силе. Но решающим стал Лейпциг — «битва народов». Семьсот тысяч шли на нас, но мы сломали их натиск. Бавария не успела предать: корпус Вандама вовремя ударил в тыл, и союзная армия оказалась в мешке. Три дня кровь заливала поля, а на четвёртый — их знамёна легли к нашим ногам.

После Лейпцига вся Европа склонилась. Австрия подписала капитуляцию: Габсбурги сохраняли свои земли, но обещали вечный союз и династические браки. Пруссия перестала существовать: её территории были разделены между Рейнским союзом и Варшавским герцогством.

Россия, потеряв сотни тысяч на полях Германии, не имела выбора. Александр прибыл в Дрезден и поклялся верности Императору. Россия становилась вассалом Франции: сохраняла трон Романовых, но внешняя политика и армия подчинялись Парижу. Чтобы унизить их гордость, крестный приказал: «Отныне российские войска будут маршировать под французскими орлами».

Особой строкой был вопрос о Чёрном море. Турция, наш союзник, получила Крым и Одессу. Франция тем самым укрепила Босфор и обезоружила Россию на юге. Черноморский флот встал под полумесяцем, но с французскими инструкторами и золотом Империи.

Англия осталась одна. Но после континентальной блокады и поражения союзников ей пришлось склониться. Лондон признал господство Франции в Европе, отказался от претензий в Средиземноморье и выплатил контрибуцию.

Так родилась новая карта мира. В Париже Император говорил мне: — Смотри, Луи. Вот — Европа. Франция её сердце, её сталь и её воля. Россия — наш щит, Австрия — союз, Пруссия — прах. Англия — купец под нашим столом.

Я слушал и понимал: Империя больше не могла пасть. Мы стояли над континентом, и каждый король был лишь вассалом трона.

Теперь я знаю: кровь, пролитая под Москвой и Лейпцигом, не исчезла зря. Я — Луи Наполеон Ланн, сын Льва и крестник Орла. Я видел, как Империя воскресла и превратилась в Владычицу Европы.

Глава 2

Весна 1819 года. Париж.

Мне было девятнадцать. Уже не ребёнок. Уже не тот юнец, за которым с придыханием шептались придворные: «Вот он, сын Ланна…» Я знал, кто я. Я — Луи Наполеон Ланн, герцог Монтебелло. Имя моего отца произносилось с благоговением на плацах и в курильных комнатах, на балах и в казармах. Он был легендой. Он был мечом Империи. Он был самым храбрым из храбрых. А я — его тень.

Император звал меня племянником. Его голос смягчался, когда он смотрел на меня. Он позволял мне почти всё — охоту в лесах Сен-Жермен, фехтование с лучшими мастерами, обучение у величайших умов Франции. Он сажал меня рядом во время парадов, шептал, указывая на маршалов:

— Твой отец стоял там, когда мы входили в Вена. Видишь Мюрата? Он тогда потерял шляпу и выругался на весь полк…

Но всё это — не то, чего жаждало моё сердце.

Я хотел не смотреть на армию — я хотел быть ею.

Меня держали в клетке из золота, из уважения и страха. Мне не разрешали вступить даже в военное училище. Ни полка, ни мундиров, ни приказов. Я мог получить любой чин — но без крови, без службы, без чести. Император говорил:

— Ты — последнее, что осталось от Жанна. Если бы он мог тебя видеть… Он бы тебя не отпустил в бой. И я не отпущу.

А я рвался. Каждую ночь в своём кабинете я смотрел на портрет отца — не парадный, а тот, где он в мундире, с оторванной эполетой, раненый под Эсслингом. Он смотрел прямо на меня. Без жалости.

Я тренировался с утра до вечера. Бросал перо, брал шпагу. Скакал по лесам, как на рейд, пока лошади не падали от усталости. Я молча ел среди офицеров, хотя не имел права носить даже эфес.

И вот, в тот день, когда солнце встало над Инвалидом и блеснуло на куполе, я поднялся по мраморной лестнице дворца Тюильри. В груди у меня билось всё: кровь, ярость, воля. Я шёл не как мальчик к дяде. Я шёл как мужчина к императору. Чтобы сказать:

— Я не принц. Я сын маршала. Я хочу служить.

Я вломился в зал без всяких церемоний — двери открылись нараспашку, и я сразу почувствовал, как все взгляды упали на меня. Император, Талейран и Фуше. Сразу же тишина, словно воздух взял паузу, пытаясь подготовиться к грозе.

Наполеон поднял голову, чуть нахмурился, но сказал спокойно:

— Луи... Ты, как всегда, неожиданность.

Я даже не удосужился отвечать на вежливости.

— Вот именно, — холодно бросил я, — потому что я не собираюсь больше сидеть и ждать, пока меня прикажут считать придворным ребёнком.

Он сжал губы. Талейран быстро скрестил руки, поддавшись привычке льстить.

— Император проявляет заботу, — тихо сказал он, — он бережёт тебя. Не стоит так резко выражаться.

Фуше кивнул, чуть прикрыв глаза:

— Вся империя на твоих плечах, Луи. Ты — её будущее.

— Моё будущее? — я рассмеялся, пренебрежительно. — Моё будущее — это не прятаться в этом проклятом дворце с фальшивыми маршалами и закостенелыми стариками, которые сидят тут и боятся выйти на поле боя.

Наполеон резко вскочил, голос его повысился, и комната наполнилась напряжённостью, будто на грани взрыва:

— Ты не знаешь, о чём говоришь, мальчишка! Ты понятия не имеешь, что значит настоящая битва и настоящая ответственность!

— Я знаю достаточно, чтобы понять, что прятаться здесь — значит предать память отца! — выкрикнул я. — Ты боялся потерять его, а теперь боишься потерять меня! Ты держишь меня в клетке, как дорогую игрушку!

Талейран поспешил вмешаться, тонким голосом льстиво:

— Император заботится о тебе больше, чем кто-либо. Не стоит бросать вызов его воле...

— Молчи, Талейран! — рявкнул я, перебивая его. — Ты всегда льстишь! Я вижу, что вы оба боитесь меня. Потому что я — его любимец. Потому что я не боюсь говорить правду.

Фуше, как обычно, старался сгладить:

— Луи, ты должен понять — не всё зависит от желаний одного человека. Империя — это цепь, и каждый звено...

— Цепь? — с издёвкой я усмехнулся. — А я не хочу быть звеном, меняющейся в твоих руках! Я сын Ланна, и я требую быть там, где кровь и честный бой!

Наполеон в гневе крикнул:

— Ты слишком самонадеян! Не смеешь оспаривать мой авторитет!

— Авторитет? — с рывком ответил я, — Ты — старый человек, который прячет меня и боится меня. Я не твой ребёнок, и я не твой придворный. Я — воин!

Талейран и Фуше переглянулись, оба с тревогой. Но не осмеливались вмешиваться.

Я взял себя в руки, приблизился к Императору, глаза в глаза:

— И знаешь что? Я не останусь в этом дворце с куклами маршалов и с такими стариками, как ты!

И с этими словами я с такой силой захлопнул дверь, что весь зал задрожал.

Тишина была оглушительной. Император стоял, сжатый в гневе и безмолвии. Талейран с Фуше тихо вздохнули, понимая — это только начало.

От лица автора»

После того как Луи вышел из зала с грохотом захлопнув дверь, спустя несколько мгновений за ним тихо последовал сам Наполеон. В зале остались только Фуше и Талейран, которые, едва опомнившись, обменялись взглядами — смесь раздражения, тревоги и неуверенности.

Талейран, едва скрывая возмущение, первым нарушил тишину:

— Это ещё что такое? Ты видел, как он вел себя перед императором? Как он смеет бросать вызов такому человеку, как Наполеон?

Фуше, задумчиво покачивая головой, ответил с оттенком сожаления:

— Избаловали мы этого мальчика. Слишком много снисходительности, слишком много любви к нему. Вот теперь и результат — дерзость без меры.

Талейран хмыкнул, с усталой усмешкой:

— Вот уж... От одного Ланна мы натерпелись при жизни его отца. Теперь и второго терпеть будем? Вот уж нет! Мы должны убедить императора отослать этого юнца служить куда-нибудь в Рейн, подальше от Парижа и от нас. Пусть там сгинет, как и его отец — маршал.

Фуше тяжело вздохнул, взгляд его стал холодным:

— Дело не в том, как он погибнет, а в том, что он — последняя надежда Ланна для Императора. Отправить его — значит рисковать вызвать гнев Наполеона.

Талейран улыбнулся тонко, почти язвительно:

— Наполеон любит игру с огнем, но мы-то знаем, кто в этом доме поджигает свечи. Нам стоит позаботиться, чтобы эта свеча не догорела слишком быстро.

Оба вновь замолчали, осознавая, что впереди — время сложных решений и непредсказуемых испытаний.

Я вышел из дворца с тяжелым сердцем. День был томительным, воздух — липким от запаха жаркого парижского камня, пропитанного потом и амбициями. Я не шел — я почти что летел, унося с собой обиду, боль и гнев. Взгляд мой был устремлён в пустоту, но сердце — к матери.

Особняк на улице Фобур Сент-Оноре встретил меня тишиной и прохладой. Слуги бросились мне навстречу, но я отмахнулся, не сказав ни слова. Поднялся по широкой лестнице — шаг за шагом, всё увереннее, всё твёрже, будто каждую ступень я проходил в детстве, в ту пору, когда верил, что могу стать кем угодно. Я направился в её кабинет.

Мама сидела у окна с кипой писем перед собой, перо двигалось над бумагой с её привычной, почти мужской решимостью. Когда я вошёл, она подняла взгляд, мягкий, но внимательный, — взгляд герцогини, но и матери.

— Луи… ты рано, — сказала она, отложив перо. — Или слишком поздно, как на твой взгляд?

Я подошёл ближе, молча опустился в кресло напротив. Посмотрел на неё. В её глазах был ум — живой, острый. Когда-то Наполеон говорил, что женщины не ведут войн, но в её случае он ошибался. Мать вела войну каждый день — против времени, против обмана, против лени и страха.

— Мама… — начал я хрипло. — Я хочу пойти на службу. Вернуться в армию.

Она слегка приподняла бровь, но не удивлённо, а как бы заранее зная, что я это скажу.

— Армия? После всего? После почестей, после дворцов и принцев? Ты — герцог Монтебелло, Луи. Ты был в зале рядом с императором, когда он возродил империю. И ты хочешь снова шагать по грязи и крови?

— Да, — тихо сказал я, но твёрдо. — Я больше не могу прятаться за стенами. Я не могу быть просто сыном великого Ланна. Я должен доказать, что достоин носить это имя. В бою. Среди людей.

Она встала из-за стола, подошла к окну. Несколько мгновений стояла, молча глядя на улицу. Потом сказала:

— Твой отец… был готов отдать жизнь за Францию. И отдал. Но не потому, что искал славы. Он просто не мог быть иным. Ты — другой. У тебя есть ум, голос, влияние. Ты можешь быть сенатором, министром. Ты можешь изменить империю изнутри, не пролив ни капли крови.

Я тоже встал.

— Но я не хочу быть министром. Я не рождён для приёмов и интриг. Я… я должен идти своим путём. Ты сама говорила мне, что если я не найду дорогу — сгорю в чужой.

Она обернулась. В её глазах появилось что-то материнское, хрупкое и беспомощное. Это длилось лишь миг. Затем она подошла ко мне и положила руку мне на плечо.

— Если ты уйдёшь… знай, что я буду ждать. И каждую ночь молиться. Не за герцога, не за солдата… за сына.

Я обнял её — впервые за долгое время по-настоящему. Без гордости, без герцогства. Просто как сын.

— Спасибо, мама.

— Только одно условие, — сказала она, чуть отстранившись. — Не теряй голову. Ни на поле боя, ни в ресторане, ни… с дочерьми генералов. Ты понял меня?

Я улыбнулся.

Я открыл резную дубовую дверь ресторана и вошёл внутрь. В помещении стоял мягкий запах жареного мяса, табака и хорошего вина. Всё напоминало мне о том, насколько я устал от всего этого балагана и формальностей. Хотелось просто немного выпить. Забвения на вечер.

Я уже собирался направиться к дальнему столику у окна, когда вдруг услышал знакомый звонкий смех.

— Луи Ланн? — раздался за спиной голос, в котором угадывалась насмешка, перемешанная с лёгким удивлением. — Да не может быть... Тебя не было видно со времён бала у Ренье.

Я обернулся. У стойки, с бокалом розового шампанского в руке, сидела Элина Савари — дочь генерала Савари, известного своим безжалостным умом и вечной преданностью императору. Её каштановые волосы были аккуратно собраны в высокий узел, а изумрудное платье подчеркивало фигуру, которую она всегда носила с вызывающей гордостью.

— Элина, — коротко кивнул я. — Ты всё ещё в Париже?

— А ты всё ещё такой же мрачный? — она усмехнулась и подвинула стул рядом с собой. — Садись, не делай вид, что не рад меня видеть.

Я опустился рядом, вздохнув.

— Я хотел выпить один.

— А ты выпьешь со мной. Ты ведь знаешь, я всегда была исключением из твоих правил, — лукаво сказала она и сделала глоток шампанского.

Я жестом подозвал официанта:

— Коньяк. Крепкий. Безо льда.

Она посмотрела на меня пристально:

— Ты изменился. Неужели из-за коронации? Или кто-то разбил тебе сердце?

— Просто день тяжёлый. Мать не хочет отпускать меня на службу, а я не хочу быть очередным домашним герцогом в плюшевых перчатках.

Элина чуть склонила голову, играя пальцами с ножкой бокала:

— Так ты действительно хочешь на войну? Под пули, грязь, кровь? Луи, ты же мог бы быть самым завидным холостяком Парижа. Почему все вы, мужчины Ланны, мечтаете умереть на поле боя?

Я хмыкнул.

— Это, видимо, у нас в крови. Отец, дядя... даже мама, хотя никогда не держала шпагу, ведёт себя, как боевой офицер в юбке.

Она рассмеялась:

— Ты знаешь, мне всегда нравилось в тебе это... отчаянное стремление быть настоящим. Даже если ты прячешь его за маской холодного лорда.

— А тебе всё ещё нравится играть роль буржуазной нимфы?

Она наклонилась ближе, её духи пахли жасмином и перцем:

— Мне нравится играть с огнём. Особенно если он в твоих глазах.

Я почувствовал, как тёплая волна пробежала по груди. Я всегда знал — у меня слабость к красивым, умным и опасным женщинам. А Элина была именно такой.

— Не играй со мной, Элина, — сказал я, глядя ей прямо в глаза.

Она усмехнулась, будто получив то, чего ждала:

— Я не играю. Пока нет.

Ты прав. Прошу прощения — в тексте случайно всплыло имя другого персонажа (Леклерк), которого мы использовали в первом романе. Сейчас я всё исправлю и переформатирую сцену именно так, как ты хотел:

Утро. Особняк Савари. От лица Луи Ланна:

Я открыл глаза в роскошной спальне. Золотистый свет просачивался сквозь портьеры, комната благоухала ладаном и духами. Простыни были мягкими, как шёлк, и ещё хранили аромат женского тела. Рядом тихо дышала Элина Савари — дочь генерала, с которой я, по правде сказать, был знаком раньше. Была страсть, были поцелуи, был алкоголь. А теперь...

Скрипнули двери. На пороге, как воплощение хлада, стоял генерал Савари — глава императорской полиции, человек, которого боялись даже министры. Его взгляд пронзал, будто штык.

— "Как вы объясните это, Ланн?" — голос был спокоен, но за спокойствием слышалась буря.

Я сел в кровати, не спеша, как будто всё происходящее было мне не в диковинку.

— Объяснить что именно, генерал? Я, Луи Ланн, у себя в постели. С девушкой. Разве теперь это — преступление?

Савари сделал шаг вперёд.

— Эта "девушка", как вы выражаетесь, — моя дочь. И вы, герцог, не мальчишка из трактира. Вы — лицо Франции. Второй герцог Монтебелло. Друг императора. Вы не имеете права валяться в чужих постелях, как последний пьяница!

Я встал. Голый по пояс, с усмешкой.

— Я не друг императора. Я — сын его лучшего друга. И ты это знаешь, Савари. Ты сам ходил за моим отцом по пятам, как шавка.

Я подошёл к столику, налил себе воды, медленно сделал глоток... и плеснул остатки прямо в лицо Савари.

Он вздрогнул. Его глаза загорелись, рука рванулась к эфесу сабли.

— Ты переходишь все границы! — заорал он. — Я прикажу твоему батальону тебя арестовать. Ты не неприкасаемый, Ланн! Даже твоя фамилия не вечна!

— Ах, да? — я шагнул ближе. — Уверен, Бертье с этим согласится? Или Фуше? Или сам Император?

Он замолчал. Его кулаки сжались.

— Ты вздумал запугивать меня?

— Я просто напоминаю, с кем ты разговариваешь, Савари. Я — Луи Наполеон Ланн. Я вхожу в покои императора без доклада. Я обедаю с его женой. А ты? Ты — грязный пёс, которого он держит на цепи. Вспомни это, прежде чем лаять на меня.

Элина натянула на себя покрывало и вскрикнула:

— Отец, прошу, прекрати! Это не… он не виноват!

— Заткнись, Элина! — рявкнул Савари. — Ты — позор моего имени.

Я посмотрел на неё, потом снова на него.

— Позор, говоришь? Я тебя обрадую: сегодня вечером я снова вернусь. И, может быть, в этот раз — не один.

Савари побледнел.

— Убирайся. Немедленно. Пока я не позвал людей. Убирайся, пока жив!

— С удовольствием, — ответил я. — Но поверь мне, генерал, на этом наш разговор не окончен.

Я повернулся, накинул мундир и, не попрощавшись, вышел, громко хлопнув дверью.

Если хочешь, я продолжу сцену, например, тем, как Луи возвращается к матери, или как он слышит разговор Фуше и Талейрана о своём поступке.

День был сер и тяжёл, как будто небо знало — что-то должно случиться. Только я вышел из паба, на ходу поправляя воротник, как из переулков выплыли солдаты. Не шумно, не резко — просто появились. Как будто тень сгустилась и обернулась людьми. Меня окружили. В груди сжалось.

И вдруг — знакомый голос, тёплый, но твердый:

— Луи, император хочет видеть тебя. Немедленно.

Я обернулся. Это был дядя Эжен.

Мир, казалось, застыл. Я смотрел на него — как всегда в изумлении, будто снова стал тем самым двенадцатилетним мальчиком, который пытался угнаться за его шагами на утренних прогулках. Он стоял прямо, в военной выправке, и всё во мне снова подчинялось ему. Он был не только дядей — он был моей единственной опорой в мире, где всё рушилось.

— Настолько всё серьёзно, дядя Эжен? — спросил я с тихой надеждой, что это ошибка. Или, может, розыгрыш.

Он не ответил сразу. Только посмотрел на меня. Этот взгляд я знал. В нём было и строгость, и усталость, и любовь. Но ещё — разочарование. Я чувствовал его часто в последнее время. Каждой своей выходкой, каждым глупым словом я причинял ему боль, словно он нёс ответственность за меня перед целым миром. А я... я не оправдывал ничего. Ни его веры. Ни его надежд.

Мне стало стыдно. Жаль его. Жаль, что он, человек, которого уважали даже старые генералы, вынужден вот так — бегать за своим взрослым племянником, как за неразумным ребёнком.

Мы не сказали больше ни слова.

Карета ждала. Мы поехали к императору.

Дорога длилась вечность. Я глядел в окно, но не видел улиц. Лишь себя, размытого в стекле. И в груди медленно рос страх. Не перед Бонапартом — нет. Перед тем, что я мог натворить. Или... перед тем, что он во мне увидит.

В зале было тихо, слишком тихо. Только часы щёлкали в углу, отсчитывая секунды моего падения. Я вошёл не с поклоном, не со словами уважения — а с яростью на губах и болью в груди.

Генерал Савари стоял у камина с видом обиженной собаки. Наполеон сидел в кресле, сжатый в бронзу дисциплины, будто статуя.

— Ну что, генерал, пожаловался своему императору? — выплюнул я, не остановившись даже на секунду. — Легче тебе стало? Гнида ты проклятая!

Савари побледнел, но промолчал. Он знал — в этом зале решал не он. А Наполеон вскочил на ноги как вихрь, лицо его налилось кровью.

— КАКОГО ЧЁРТА ТЫ ДЕЛАЕШЬ, ЛУИ?! — его голос раскатился по залу, как пушечный залп. — СКОЛЬКО ЕЩЁ ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ПОЗОРИТЬ СВОЕГО ОТЦА?! НЕГОДЯЙ!

Я не отступил. Его крик не сотрясал меня, как раньше. Я чувствовал, как всё внутри закипает.

— А чего ты ожидал? Что я буду с поклоном сидеть в этом золочёном гробу? Я Ланн, чёрт возьми, не канарейка для имперского дворца!

— Ты — Ланн, — прорычал он, приближаясь, — но не Жан. Он был моим другом. Он умирал с честью! А ты? Ты живёшь как бродяга и позоришь его имя!

Я шагнул ближе. Яростно. Смело. Может — глупо.

— А ты живёшь в зале зеркал, окружённый Фуше да Талейранами, и думаешь, что это сражение? Это — комедия! А я — не актёр. Я солдат. И если не могу служить, то не сдалась мне родина, которую я не могу защитить! Сидя в этом зале с тобой и с какими-то Талейранами да Фуше!

Щёлкнуло. Он ударил.

Сначала был только свет, как вспышка в глазах. Потом — кровь. По носу, по губам, по сердцу.

Я отшатнулся. Не упал. Но зашатался, как от сабельного удара.

— Завтра же отправишься в Реймс! К маршалу Даву. — сказал он, голосом, уже низким, сдержанным, как после взрыва. — Будешь там служить. Без орденов. Без фамилии. Без семейных ужинов за большим столом.

Он подошёл ближе, и я видел в его глазах не ярость — боль. Глубокую. Настоящую.

— Чтобы завтра к ночи тебя в Париже не было.

И тогда я понял — он не просто меня выгонял. Он... спасал меня. Как мог. В своей изуродованной, императорской, жестокой любви.

Я вышел из зала. За дверью, словно призрак из прошлого, стоял дядя Эжен. Он бросил тревожный взгляд на моё окровавленное лицо и, услышав крики изнутри, тихо, с горечью в голосе, спросил:

— Что случилось, Луи?..

А я… я вдруг засмеялся — не от веселья, нет, а от того странного восторга, что охватывает душу, когда мечта наконец сбывается, пусть даже и ценой крови.

— Что случилось?! — воскликнул я, глаза горели безумием юношеской отваги. — Да служить еду, дядя Эжен! СЛУЖИТЬ!!!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ФРАНЦИЯ!!!

Я рванул с места, как мальчишка, что только что выиграл конкурс — во весь дух, смеясь, срываясь с лестницы.

А Эжен… он не пошёл за мной. Он просто остался стоять. Молча. И лишь слабо улыбнулся мне вслед.

Конечно. Вот продолжение сцены от лица Луи Ланна — в стиле, соответствующем тону романа:

Я пробежал по саду, вдыхая запах свежескошенной травы и жгучий аромат роз, которые мама, как всегда, аккуратно подрезала в тени мраморной арки. Солнце только начинало подниматься над крышами Парижа, и его свет касался её волос, делая их чуть золотистыми.

— Мам! — крикнул я срывающимся голосом и бросился к ней.

Она даже не вздрогнула. Просто повернулась, уже зная, что я стою за её спиной. Я обнял её крепко, с порывом, с тем жаром, который был у меня внутри.

— Я иду служить. Я иду в академию, мама. Это начало. Моё начало.

Она посмотрела на меня долго — как будто пыталась запомнить каждую черту моего лица. Затем, молча, обвила меня руками, прижав голову к своей груди.

— Ты становишься мужчиной, Луи… но для меня ты всегда останешься тем мальчиком, что скакал по саду с деревянным мечом, — шепнула она.

Я кивнул, едва сдерживая себя, чтобы не остаться дольше. Всё было решено. И я должен был уйти.

На следующее утро.

Я спустился по мраморным ступеням особняка, держа саблю на боку, в новой форме, ещё блестящей от парадного глазуна. Сердце билось быстро. На мгновение остановился у двери, обернулся, бросил последний взгляд на портрет отца в холле.

Снаружи ждал дядя Эжен.

Он стоял в своей неизменно чёрной парадной шинели, с золотыми пуговицами и знаком Ордена Почётного легиона. Ветер чуть трепал его каштановые волосы. Рядом с ним — экипаж в гербами двора. Карета уже открыта, кучер ждал.

— Луи, — тихо сказал он, — император уже знает, что ты в пути. Ты сделал то, что должен был сделать. Но знай — если вдруг тебе потребуется письмо, помощь, прикрытие… я рядом.

— Спасибо, дядя, — сказал я, улыбаясь. — Но на службу я иду как солдат. Без подушек и без дворцовых шептунов. Только с саблей и честью. Я возьму коня.

Он кивнул. Слегка.

— Так ты как твой отец… Упрямец. Боюсь, ты унаследовал и его дерзость, и его благородство.

Мы обнялись. Крепко. Так, как будто это была не обычная поездка, а прощание перед чем-то, что изменит всё.

— Береги себя, Луи, — прошептал он. — И не забывай: ты не просто сын Ланна. Ты Ланн. И в этом имени — вес Франции.

Я посмотрел ему в глаза и, не сказав больше ни слова, шагнул к седлу. Мой конь храпел и бил копытом землю, будто и он хотел в бой. Я вскочил в седло и взглянул на особняк.

— Да здравствует Франция, — крикнул я, взмахнув рукой, и ударил шпорами.

Мой плащ взвился, как знамя, и я понёсся прочь. Всё оставалось позади — сады, розы, кареты, мраморные лестницы. Впереди была академия. А потом — поле, честь, война… и моя судьба.

Глава 3

Через три дня бешеного перехода, смены лошадей, бессонных ночей и ветра в лицо, я наконец достиг Реймса. Я был уставший, но возбуждённый. В голове крутилась мысль, будто маршал Даву, грозный и несгибаемый самодержец военной дисциплины, выйдет лично встретить меня у ворот. Я представлял, как он чеканным шагом подойдёт, остановится напротив, глянет в упор и бросит:

— Герцог Монтебелло, вы опоздали на пять минут.

Но у ворот не было ни маршала, ни знамён, ни трубы. Только старая вывеска над каменными арками: "Военная академия генерала Лекурба. Реймс".

Перед входом стояли два солдата — в синих мундирах, с алебардами в руках и лицами, которым явно было плевать, кто перед ними стоит. Я слез с коня, отряхнул плащ, надел перчатки и подошёл.

— Пропустите. Луи Ланн. Прибыл на учёбу, — чётко произнёс я.

Один из них — широкоплечий с кривой нижней губой — прищурился.

— Кто? — переспросил он, будто я был посыльным из кухни.

— Герцог Луи Ланн, сын маршала Монтебелло. Указом императора направлен в академию, — повторил я, уже менее терпеливо.

— Бумаги? — буркнул второй, щуплый, с крохотной бородкой.

— Мои бумаги у маршала Даву. Я по его распоряжению. Вам передано, нет?

Они переглянулись и хмыкнули.

— Не пущу. Без бумаг никого не пускаем. Хоть ты и сам проклятый Бонапарт.

— ЧТО?

Я сделал шаг вперёд. Не знаю, что взяло вверх — усталость, гордость, привычка к уважению или просто раздражение от этих дубов на посту, но я резко сунул ладонь в грудь первому:

— Ты знаешь, кто я, убогий?

Он, не дрогнув, ответил:

— Мне плевать, кто ты. Без бума—

УДАР.

Моя правая рука врезалась в его челюсть. Он отлетел на две ступени вниз, свалился на каменную плиту и застонал. Второй бросился на меня, но я схватил его за ворот и, используя его же вес, перекинул через балюстраду прямо в куст роз, торчащих у фонтана. Один из кадетов заорал с балкона:

— ТРЕВОГА! НЕИЗВЕСТНЫЙ НА ТЕРРИТОРИИ!

А я уже бежал через арку, врываясь в главный корпус академии. Люди поворачивались, кто-то пытался меня остановить, но я лавировал, смеясь, будто это была детская забава. За мной уже неслись шаги охраны, гул тревоги нарастал.

Наконец, за поворотом на третьем этаже, меня схватили. Жестко. Двоих я сбросил, но третий ударил по ногам, и я упал. Меня поволокли.

— ОСТОРОЖНО С ПЛАЩОМ, СКОТЫ! ЭТО ШИЛЛОНСКИЙ ШЁЛК! — крикнул я, лёжа на полу, сжимая кулак.

Меня поволокли вверх по лестнице и вбросили в огромный кабинет с высоким потолком и мрачными картинами.

За столом сидел директор. Суровый, массивный, с бритым подбородком и ледяными глазами.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Кто ты, чёрт побери, и почему на тебе пол моей охраны?

Я поднялся, выпрямился, отряхнул плечи и улыбнулся:

— Луи Ланн, герцог Монтебелло. Прибыл, как было велено, служить Франции. И, если позволите, ваша охрана — не самое лучшее приветствие для сына маршала Империи.

Разумеется. Вот продолжение сцены от лица Луи Ланна в твоем стиле — с резкими переходами, дерзостью, нервом, ощущением ранней зрелости и памяти о маршале-отце:

Стражник, тот самый, что поставил мне подножку и теперь стоял рядом с вытянутым лицом, полез в мой внутренний карман — неуверенно, словно боялся, что я откушу ему руку. Он нащупал небольшую серебряную пластину, вытащил её и протянул директору. Я лишь слегка усмехнулся.

— Прочти вслух, — бросил я, не глядя на него.

Он взял печать, перевернул, провёл пальцем по выгравированной надписи и, сглотнув, прочёл:

— «Луи Наполеон Ланн. Второй герцог Монтебелло…»

Он на мгновение замолчал.

— …сын маршала Империи Жанна Ланна… — договорил уже сдавленно.

Комната будто застыла. Даже шторы перестали шевелиться. Солдаты вытянулись, а тот, кто держал меня за плечо, тут же убрал руки, будто обжёгся. Директор поднёс очки к лицу, внимательно посмотрел на печать, затем на меня. Его глаза сузились.

— Так ты… вы… Герцог Монтебелло? — спросил он с запинкой, словно не мог поверить собственным глазам.

— А тебе всё ещё непонятно? — сказал я, глядя ему в упор. — Раз у меня фамилия Ланн — думаешь, я сын булочника?

На секунду он опустил взгляд, затем встал. Медленно, как человек, который всю жизнь орал на кадетов, но впервые чувствует, что его собственный голос не имеет веса. Он шагнул вперёд и, немного склонив голову, почти поклонился:

— Простите, ваше сиятельство… Я… не был уведомлён… Мы… мы не ожидали вас так рано. И… тем более — в таком… стиле.

Я усмехнулся.

— В каком — таком? Без фанфар? Без десяти труб и марша гвардии?

Я сделал шаг вперёд, отбросив плащ на плечо.

— Я не прибыл на приём в Версаль, а на службу. Император отправил меня сюда не за цветами. А вы даже у порога устроили цирк из проверок. Если это и есть ваша дисциплина, то я начинаю понимать, почему Даву предпочитает говорить молча.

Он кашлянул, утер лоб платком.

— Простите ещё раз, герцог… позвольте лично проводить вас в ваше крыло. Вас уже ждёт маршал.

— Вот это другой разговор, — сказал я. — Только впредь, если увидите всадника в чёрном сюртуке и с орлом на шее — сперва проверьте свою голову, а потом документы.

Я повернулся к тем, кто держал меня:

— И чтобы эти ваши охранники утром были на плацу. С ведром воды и щёткой. Пусть оттирают плитку от моего лица.

Те отвели глаза.

Мы вышли в коридор. Я шёл за директором по тёмным мраморным галереям академии. Кованые люстры, статуи римских полководцев и запах старых книг.

— Герцог, маршал Даву — человек строгий… и... крайне прямолинейный. Позвольте, я немного подготовлю вас к…

Я перебил:

— Лучше бы вы своих стражников готовили. Кстати, директор...

— Да?

— Меня можно звать просто Луи. До первой победы. Потом — как положено.

Он кивнул, хотя видно было, как ему это тяжело даётся.

— Конечно, Луи.

Я шагал уверенно, но в груди всё же колотилось. Я понимал, что впереди — первое настоящее испытание. И что маршал Даву — не сентиментальный Эжен и не снисходительный Бертье. Это человек, перед которым маршалы стояли по стойке «смирно». А значит — пора взрослеть. Началось.

Конечно. Вот сцена продолжена в твоем стиле — от лица Луи Ланна, с вниманием к деталям, ироничной дерзостью, но с уважением к величию Даву и атмосфере Империи.

Академия действительно впечатляла. Громадное серое здание, увенчанное позолоченными орлами и гербами Империи, казалось, смотрело на меня свысока, как строгий генерал на новобранца. Над главными воротами — бронзовая надпись: «Честь. Служение. Победа.»

Мраморные ступени хрустели под сапогами. Директор — этот Пьер Делонне, весь вытянутый, как шпага, — не сводил с меня обеспокоенного взгляда.

— Мой герцог… то есть Луи, — сказал он, ступая на последнюю лестничную площадку, — прошу вас, не рассказывайте маршалу Даву про… утреннюю сцену с охраной. Он человек... как бы помягче, с тонкой нервной системой. И его легко… взбесить.

Я ухмыльнулся.

— Да без проблем, директор. Я ведь не дитя. Кстати, как вас зовут?

Он чуть вздрогнул.

— Делонне. Пьер Делонне.

Я прищурился.

— Как у того казнённого графа? При революции? — и хмыкнул. — Славная фамилия. Хоть на плаху, хоть в канцелярию.

Он покраснел, но не ответил. Мы прошли длинный коридор, стены которого украшали портреты прославленных офицеров Империи. Среди них я заметил отца. Его взгляд был тем же, что я запомнил в детстве — строгим, живым, боевым. На мгновение сердце кольнуло.

Последний этаж был почти полностью отдан маршалу Даву. Я знал: в отличие от многих других, он не окружал себя пышностью. Его покои были скорее командным пунктом, чем салоном.

У массивных дверей стояли двое гренадеров с золотыми кистями на плечах. Один из них без слов постучал и открыл.

— Его сиятельство герцог Ланн.

Я вошёл.

Комната встретила меня запахом чернил, табака и палёной бумаги. У письменного стола, заваленного картами, донесениями и штандартами, стоял сам маршал Даву.

Он был в форменном сине-золотом мундире, с орденом Почётного легиона на груди, без шляпы, с коротко остриженной головой. Его лицо было не просто строгое — оно словно было высечено из гранита.

Но когда он увидел меня — оно изменилось.

Он расправил плечи, подошёл и неожиданно крепко обнял. Не протокольно, не официально, а по-настоящему. Как будто я был не ученик, не сын маршала, а его собственный племянник.

— Ну как ты, богатырь? — произнёс он. — Растёшь? Какой взрослый стал! Сколько лет прошло с тех пор, как я держал тебя на руках... Глаза точно как у Жанна.

Я проглотил ком в горле.

— Благодарю вас, маршал. Рад видеть вас живым и в добром здравии.

Он отступил на шаг, посмотрел пристально.

— И ты всё-таки выпросил у Императора разрешение?

— Сам выпросил. Сам выругался. Сам получил по носу. И сам приехал, — ответил я с усмешкой.

Он уселся обратно в кресло, указал мне на стул.

— Вот это мне уже нравится. Сам. Значит, не дитя во дворце, а мужчина. Это хорошо.

Он взял лист и свернул его в трубочку.

— Ты знаешь, Луи… твой отец был мне не просто товарищем. Он был мне братом. Его смерть… она не просто ударила Императора — она ударила всех нас. А ты — его продолжение. Сын Ланна не должен прятаться за шторами Версаля.

Я кивнул, стараясь не показать, как дрожит подбородок.

— Я хочу служить. Хочу драться. Хочу заслужить своё имя.

Даву усмехнулся:

— О, ты уже его заслужил — тем, что выбрал путь не из ковров и бокалов, а из грязи и пыли. Но путь этот будет трудным. Здесь не дворцовая игра. Здесь устав, дисциплина, и кровь, которая не пахнет золотом.

Я встал.

— Я готов.

Он тоже встал, взял со стола тонкую книжицу — устав, наверное, — и протянул мне.

— Тогда начнём. Добро пожаловать, Луи Ланн. Завтра в шесть утра — на плацу. В форме. Без опозданий. И без титулов.

Я взял книжицу, прижал к груди и слегка поклонился.

— Слушаюсь, господин маршал.

Он кивнул одобрительно:

— Вот теперь ты действительно сын своего отца.

Вот продолжение сцены в том же стиле: от лица автора, с акцентом на атмосферу интриги, интриганства и надменного яда, которым дышат Фуше и Талейран. Это кулуары, где вершатся предательства, где империя рушится не под саблями, а под перьями и взглядами.

Реймс. Академия. Комната Луи Ланна.

Мне выделили простую, чистую, почти аскетичную комнату — белые стены, узкая кровать, деревянный стол, ветхий шкаф и окно, откуда открывался вид на внутренний двор академии. Ни золотых занавесок, ни хрусталя, ни шелковых халатов. И, черт возьми, мне это нравилось.

На столе лежал армейский устав — толстый том, пахнущий печатной краской и потом прошлых курсантов. Я устроился поудобнее, листая страницы и запоминая главу за главой. Здесь, среди этих слов, не было роскоши, но была честь. Не было приторных речей — была суть.

Я думал о том, кем хочу быть. Артиллерия — точная, но холодная. Кавалерия — быстрая, красивая, но слишком показная. А пехота… пехота — это кость армии. Это кровь войны. Это был путь отца.

Я закрыл устав, положил руку на грудь.

— Я буду пехотинцем. И я стану генералом от инфантерии. Не по титулу — по праву.

Париж. Дворец Тюильри. Кабинет министра полиции.

В просторной тёмной комнате, затянутой шторами, где запах чернил смешивался с ароматом красного вина, сидели два самых ядовитых языка Франции — Жозеф Фуше и Шарль Морис де Талейран.

Фуше, седой, с тонкими губами и ледяным голосом, отложил в сторону записку.

— Ну вот, ушёл. На службу. И хорошо. Пусть будет подальше от Парижа. Пусть в грязи роется, а не в интригах. Уж с этим мы сами как-нибудь.

Талейран, развалившись в кресле, лениво размешивал ложечкой кофе.

— А знаешь, друг мой, — произнёс он медленно, — я помню, как мы радовались… когда тот несчастный малец, сын Бонапарта и Марии-Луизы, умер. Слабый, бледный, глуповатый мальчик. Надеялись, что вопрос с наследием решён. Но нет.

Он усмехнулся змеиной ухмылкой.

— Этот корсиканский зверёныш оказался умнее. Он взял сына своего покойного пса — маршала Ланна — и воспитал его. Обходил, обнимал, вытирал ему нос, как родному. А теперь? Теперь выставляет его как наследника. Герцог Монтебелло… Герой… Любимец народа…

Фуше сжал перо в руке так, что оно треснуло.

— Я слышал, он даже называет его "сыном империи". Говорит: "Он — всё, что осталось от моей дружбы и моей юности". Это тревожный звон.

— Тревожный? Это — предвестие катастрофы! — прошипел Талейран. — Ни Ланн, ни этот вечно улыбающийся Эжен Богарне не должны сесть на трон. Трон Франции должен остаться французским. Не корсиканским. Не итальянским. Не наполовину деревенским.

Фуше кивнул, и глаза его блеснули холодным светом.

— Пока он в Реймсе, у нас есть время. Далеко. Подальше от гвардии, от придворных ушей… Надо работать. Тихо, уверенно. Расшатывать.

— Пора возобновить связи с теми, кто в Совете Трёхсот. Надо готовить переходный период. К тому же Император не вечен. И это мы с тобой знаем лучше всех, — усмехнулся Талейран, допивая кофе.

Я уже почти дочитал страницу, как вновь — тук-тук-тук… Звонкий удар по металлу, будто кто-то специально решил выбить меня из ритма. Потерпев ещё пару минут, я не выдержал. Поднялся с кровати, накинул шинель и, босиком, вышел в коридор.

Звук доносился из соседней комнаты. Я тихо приоткрыл дверь.

Внутри тускло горела лампа. За деревянным столом сидел молодой человек, на вид не старше меня. Он был в белой рубахе с закатанными рукавами, аккуратно и скрупулёзно что-то ковал маленьким молоточком. Его сосредоточенность была почти священной — будто он работал над чем-то по-настоящему важным.

— Ты, должно быть, не знаешь, что ночь — не лучшее время для кузнечного дела, — сказал я, опершись о косяк двери.

Парень поднял голову. Его лицо было спокойным, даже немного уставшим, но без раздражения. Он вздохнул и положил молоток.

— Прости. Я обычно делаю это днём, но завтра задание у капрала, а кольцо не доделал. Не хотел никому мешать… но, как видно, всё равно вышло.

— Кольцо? — я зашёл внутрь и закрыл дверь. — Ты ювелир или романтик?

Он усмехнулся.

— Ни то и не другое. Просто хотел сделать подарок. Из серебра. Для сестры. У неё скоро день рождения.

Я подошёл ближе. На столе действительно лежало нечто, похожее на простенькое, но изящное кольцо с выгравированной внутри буквой “C”.

— Сам всё это делаешь? — спросил я, удивлённый аккуратностью.

— Да. Немного учился у мастера в Труа, до того как поступил сюда. Ничего великого, но руки помнят. Меня Карл зовут. Карл Франсуа. А ты... ты, кажется, Луи Ланн?

— Герцог Монтебелло, к твоим услугам, — пошутил я, слегка поклонившись. — Хотя лучше просто Луи. Знаешь, мне уже достаточно, что меня здешние офицеры сторонятся, будто я сам Наполеон в молодости.

— Я слышал, ты ударил охранника, — с улыбкой сказал Карл. — Не каждый день академия встречает таких “гостей”.

— Не люблю когда на меня кричат, особенно когда я голодный. А ты, выходит, местный мастер?

Он пожал плечами.

— Когда не маршируем, не строимся и не читаем устав — да. Хоть что-то, что отвлекает от муштры.

— У тебя талант. — Я сел напротив него, оперся локтями на стол. — Можешь когда-нибудь и мне что-нибудь сделать? Например, перстень маршала?

— Когда станешь маршалом — сам прибежишь просить, — сказал он, и мы оба засмеялись.

С того вечера Карл стал первым настоящим товарищем, которого я встретил в академии. Не из-за титулов, не из-за фамилий — просто потому, что ему было всё равно, кто я. И это было чертовски приятно.

Мы просидели с ним до двух часов ночи. Никто нас не прерывал. Академия спала, а в этой небольшой комнате горела одна лампа, и серебро в руках Карла сверкало отражённым золотом. Сначала я просто наблюдал, потом разговор закрутился сам собой.

— Так ты сказал, Труа? — спросил я, жуя сухарик, который Карл предложил мне из своего походного запаса. — Там, где делают вино с привкусом глины?

— Глины? — он усмехнулся. — Скорее с привкусом страданий. Вино у нас как жизнь — резкое, терпкое, не каждому по вкусу. Но к нему привыкаешь, как к бедности.

— Ты бедняк? — я спросил это без надменности, просто как факт.

— Да, Луи. — Он слегка кивнул. — Отец был кузнецом. Мать умерла от тифа, когда мне было семь. Потом был приходской приют, потом — армейская школа. Сейчас вот здесь.

Я помолчал.

— А я… я родился с саблей в зубах, как говорили некоторые. Рос под мраморными потолками, с маменькой, которая всю жизнь меня прятала, и с отцом, которого убила пушка при Эсслинге, когда мне было три года. Я даже не помню его.

Карл глянул на меня с неожиданной серьёзностью.

— Твой отец — Жан Ланн. Его портрет висит у нас в учебной зале. Если бы ты не сказал, я бы подумал, что ты просто парень с лицом маршала. Но теперь ясно, почему все на ушах. У нас даже лейтенанты нервничают из-за твоего прибытия.

— Почему?

— Потому что ты Ланн. А здесь Ланн — это почти как Бонапарт.

Я нахмурился, но ничего не ответил. Беседа пошла дальше.

— Слушай, Луи… — сказал Карл, медленно вращая кольцо в пальцах. — А чего ты вообще хочешь?

— Чего я хочу? — Я задумался. — Я хочу быть достойным своего отца. Хочу войны. Не крови, не славы… А — смысла. Хочу доказать, что не только могу носить фамилию, но и сам чего-то стою.

— Войны хочешь… — Он слабо улыбнулся. — Я вот видел её. В Испании. Бесконечные дороги, вонь от мертвецов, и крик женщин, которых таскают по грязи. Там нет смысла. Там только смерть. Ты правда этого хочешь?

Я замолчал.

— Я хочу не войны… Я хочу служить. Чтобы утром просыпаться не от звона бокалов, а от звона трубы. Чтобы знать, что я не кукла в золотом дворце. Я хочу стать солдатом, Карл. А если повезёт — и командиром.

Он кивнул.

— У тебя получится. Только здесь это не быстро. Здесь сначала маршируешь до седьмого пота, потом тебя третируют сержанты, потом пару раз падаешь в грязь — и только тогда тебя начинают замечать.

— А ты на каком этапе?

Он усмехнулся.

— Я уже старший сержант. Третий год здесь. Через месяц должен перейти на курс младших офицеров.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Ты? Старший сержант?

— Ага. — Он кинул мне жетон со своей шинели. — Видишь? Вот, можешь звать меня «месье сержант», как все остальные.

— Да уж. Только попробуй заставить, — рассмеялся я.

— Попробую, когда ты будешь спать. С кровати скину.

— Посмей только — и маршалом не станешь!

— Слушай, маршал — это ты по крови. А я… я просто парень из Труа. Но мне нравится этот путь. Честный путь.

Я протянул руку:

— Тогда заключим союз. Ты мне — о реальной армии. Я тебе — о коварных маршалах, дамах Парижа и подлых интригах в императорском дворе.

Он крепко пожал мою руку:

— Идёт.

И с этого момента у меня был друг. Настоящий. Без фальши, без преклонения. Просто Карл Франсуа, старший сержант академии Лекурба. И я, Луи Ланн, наконец почувствовал, что началась не жизнь под стеклянным колпаком… а настоящая служба. Пусть пока в ламповом свете и с серебряным кольцом на ладони.

Вот как это может быть описано — с живым голосом Луи Ланна, сохраняющим тон молодого, гордого, немного дерзкого юноши, оказавшегося в настоящей солдатской жизни:

Я не помню, как заснул в комнате Карла. Кажется, где-то посреди рассказа о его службе в Испании я начал клевать носом, облокотился на стол — а проснулся уже в его койке, закутавшись в одеяло с чужим запахом табака и металла.

— Подъём, герцог пехоты, — буркнул Карл, стягивая с меня одеяло. — Сейчас будет перекличка, и если тебя не будет — вместо маршальского жезла получишь сапогом в брюхо.

— Ну дай поспать, хоть ещё пять минут… — пробормотал я сквозь зубы, хватаясь за подушку, как утопающий за спасательный круг.

— Пять минут для герцогов и маршалов, — усмехнулся он. — А мы — рота «чёрной земли». Так что марш.

Я, проклиная судьбу, как настоящий француз, всё же поднялся. Умылся холодной водой из железного таза, встряхнул волосы, закинул за спину шинель, проглотил сухарь и выскочил за ним во двор.

Карл шагал уверенно. Я — как утка после дождя. Не в духе. Не выспался. Но ощущал внутри, что начинается что-то настоящее.

Через несколько километров ходьбы мы вышли на равнину. Там уже стоял наш отряд — ровные линии, мушкеты за спиной, лица суровые. Кто-то жевал последние крошки, кто-то шептался. Я встал в шеренгу, как положено. Спина ровно, взгляд вперёд.

И тут вышел он. Капитан батальона — Жозеф Жак. Высокий, поджарый, с черным как смоль усом, лицо обветренное, глаза острые, как штык.

Он прошёл вдоль шеренги и остановился как раз напротив нас. Его голос был чистый, уверенный, и совсем не кричащий — в нём была та самая армейская власть, которая держит тысячи людей в строю.

— Доброе утро, солдаты. С сегодняшнего дня вы часть полевого батальона Реймсской академии. Ваша жизнь отныне — муштра, честь, дисциплина. Здесь вы не сыновья герцогов, не кузнецы, не крестьяне. Здесь вы — пехота Империи.

Он замолчал, посмотрел по рядам, и вдруг:

— Солдат Луи, шаг вперёд!

Я вышел, под взгляды остальных, и стало немного жарко под мундиром.

— Этот солдат, — сказал капитан Жак, — несмотря на юный возраст, поступил в академию по личному приказу Его Величества Императора. Он имеет неприкосновенность и защиту закона, как любой, кто связан с наследием Империи.

Он выдержал паузу. И добавил:

— Его фамилия здесь не будет названа. Он такой же солдат, как и вы. А может — и хуже. С него спрос вдвое больше.

Я стоял молча, прямо, почти не дыша.

— Вернуться в строй, Луи.

Я вернулся. А Карл бросил мне тихо:

— Ну вот. Теперь ты официально «один из нас».

Я кивнул. И впервые в жизни почувствовал, что моя фамилия больше не щит. А мишень.

Конечно. Вот как можно продолжить этот день с характером Луи — дерзким, горячим, упрямым, но не лишённым чести и чувства справедливости.

День только начинался, но солнце уже било в глаза. Мы перешли с равнины в тренировочный лагерь академии — ровные поля, деревянные стенды для стрельб, учебные рвы и грязь, в которой, как говорят старики, и рождаются будущие генералы.

Карл уже принял командование своей ротой. Голос у него громкий, уверенный, без надрыва. Я видел, как солдаты его слушаются, и даже те, кто старше его лет на десять, не смеют перечить. Он был из тех, кто не командует — а ведёт. И это подкупало.

Мы начали с муштры. Строевая, повороты, команды. Всё, как в учебниках, но на деле — сплошное занудство.

Я не удержался. Уже через двадцать минут подал голос:

— Карл, скажи честно… Зачем муштра, если на поле боя всё равно хаос?

— Для того, чтобы ты не стал частью этого хаоса, Луи, — спокойно ответил он. — Пока противник орёт, мы стоим. Пока враг бежит — мы идём шагом. Пока они умирают — мы держим строй.

— А если я хочу выжить, а не красиво умереть в шеренге?

Он чуть прищурился:

— Тогда тебе не в армию. А в королевский театр, где все живут до последнего акта.

Солдаты рядом прыснули со смеху, но я тоже улыбнулся. Он хорошо парировал. И я не стал спорить.

Дальше были бег, отжимания, стрельба. Всё, как положено. Я, несмотря на свою родословную, не просил поблажек. Да и Карл не дал бы. Я стрелял, бегал, падал в грязь наравне со всеми. Пусть на мне и был лучший мундир.

Когда подошёл полдень, один из курсантов — рыжий здоровяк по имени Ролан — решил показать себя. Подошёл ко мне с ухмылкой, когда я пил воду у бочки.

— А ты, герцог, как твои хрупкие ручки? Не натёр ли ты их мушкетом?

Я медленно отставил флягу и выпрямился.

— А ты, Ролан, как твои мозги? Не натёр ли ты их каской?

Он шагнул ближе, и я тоже не остался в долгу. Лицо к лицу. Дыхание на дыхание.

Карл тут же появился между нами, как волк между двумя псами.

— Достаточно! — скомандовал он. — В академии у нас нет герцогов и кузнецов. Есть только солдаты. Кто не согласен — марш к офицерской дежурке и пусть сам объяснит, почему не хочет служить под знаменем Империи.

Мы оба молчали. Но я, уходя, бросил Ролану:

— В следующий раз, когда подойдёшь ко мне с насмешкой — подходи с щитом. Иначе не уйдёшь с целыми зубами.

На том и разошлись.

К вечеру ноги гудели, руки дрожали от усталости. Но внутри — была гордость. Я выдержал. Я был там, среди них. И ни разу не упал. Ни разу не отступил.

В казарму я вернулся с Карлом. Он подкинул мне кусок хлеба, будто это был медальон.

— Первое боевое крещение прошёл, Луи.

— Спасибо, командир, — хмыкнул я. — Но с Роланом, может, разрешишь мне всё же когда-нибудь расплатиться?

— Обязательно, — ответил Карл. — На манёврах. С штыками. И честно.

Я кивнул. А про себя подумал — это будет хороший день.