Любовь и доблесть (Книга вторая) Воин.

Глава 1

Книга вторая ВОИН

Глава 1

Машину, видавшую виды «шестерку», остановила Даша. Водитель притормозил, опустил стекло, осведомился о маршруте, увидел деньги. Двинул вверх предохранитель замка. Даша распахнула дверь, уселась на переднее сиденье, одним движением повернула ключ зажигания, заглушив мотор, выдернула замок из правой задней двери. Через пару секунд Олег, выскочивший из неглубокого кювета, уже сидел позади заметно побледневшего водителя, придерживая ладонью пистолет на колене.

– Извини, старик, нужна твоя машина. Водитель, белый как мел, только кивнул.

– Держи. – Данилов передал ему скрученную в рулон пачку долларов. – Здесь хватит на новую.

Теперь водитель покраснел. Его автомобиль стоил вдвое меньше. Недоверчиво взял рулон баксов.

– Не сомневайся, настоящие. По рукам?

– Ну.

– Тогда едем оформлять сделку. Уступи руль, а? Заодно и машину обкатаю.

Наличие сразу трех девчонок успокоило водителя. Да и деньги он основательно пощупал. Настоящие. И рассудил, надо полагать, здраво: если бы хотели просто угнать машину и его грохнуть, уже бы угнали. И – грохнули.

Олег устроился за рулем и покатил в Княжинск. На допустимой на этом шоссе скорости. За сотку. «Шестерка» была ухоженной и шла мягко.

– Заботишься о машине, – похвалил Данилов водителя.

– А то. Кормилица.

– Новую купишь.

Водитель только вздохнул.

– Документы с собой?

– Ну. Кто по нашим временам без документов ездит?

У Олега паспорт тоже был в куртке, в кармашке, задернутом на «молнию».

Из-за постоянной носки товарный вид документ давно потерял, зато обеспечивал полную независимость и автономность. Да и – это раньше граждане «серпастый-молоткастый» хранили дома и вынимали раз в несколько лет: кредит на мебель оформлять или с женой разводиться. Теперь – не так.

Нотариус крохотной частной конторки быстро оформил генеральную доверенность на Данилова. Водитель посмотрел на Олега:

– Ну, я пойду?

– Иди. Только одна просьба. Не трепись, а? Нигде и никому. А жене скажи, что машина поломалась, в гараже стоит.

– Нет у меня жены. В разводе.

– Тем лучше. Помолчи с недельку, лады? Тем более, молчание – золото.

– Я не трепливый.

Это он не соврал. Молчал, наблюдал, и если за все время сказал тройку слов, то только отвечая на вопросы нотариуса.

– Ну и прощай.

Водитель кивнул, запрыгнул в подошедший автобус и был таков.

Данилов дошел до автомата, набрал номер:

– Алина?

– Данилов? Ты куда пропал?

– Пока не пропал. Ты где?

– Еду в редакцию.

– Дело есть. Встретимся?

– Какое дело?

– Сюрприз.

– Без сюрпризов ты не можешь, Данилов. Давай на пересечении Конева и Чкалова.

– Через пятнадцать минут буду.

– У тебя сотовый? – удивилась Даша, когда Олег вернулся за руль.

– Чужой.

– А чего тогда с автомата звонил? – Да подумалось вот...

– Мне нужно позвонить папе.

– Давай потом, а? Девчонок сначала пристрою. И котенка.

– Котенок будет со мной жить. Дома. И девочек тоже папа устроит.

– Хорошо быть принцессой, а?

– Дурак ты, Данилов.

– Извини. И все же сделаем по-моему.

– Почему?

– Я потом объясню.

Ланевская нервно курила, прохаживаясь вдоль скверика. Ее похожий на игрушку «фольксваген» – «жук» стоял тут же. Олег распахнул дверцу, подошел к женщине.

– Нескромная машина. И дорогая.

– Куда денешься, когда хозяйка – само совершенство. Приходится соответствовать. – Алина вздохнула. – Но некоторые этого не замечают. – Чиркнула колесиком зажигалки, прикуривая очередную сигарету:

– Разыскал свою принцессу?.

– Даже трех.

– Как это?

– Две девочки, одной лет двенадцать, другой – пятнадцать или шестнадцать.

С приданым. Губы Ланевской скривились.

– От кого, от кого, но от тебя этого никак не ожидала.

– Ты не поняла, Ланевская. Приданое – в смысле деньги.

– Так они не беременны?

– А вот этого я знать не могу. Я их впервые увидел час с небольшим назад.

И за это время словом не обмолвился.

– Откуда они?

– Из дурдома. Детдомовские. И с ними – котенок.

– Васька?

– Пусть будет Васька. Раз тебе нравится.

– Данилов, ты наезжаешь, как танк.

– Аля, положение безвыходное.

– Ладно, что мне с этими кралями делать?

– У тебя есть знакомый при даче?

– Не один. И даже не два. Не считая старушек по селам.

– Дело. Выбери какую победнее. Сними у нее домик, лучше подальше от Княжинска. И о девчонках на время забудь. Не было их, и все. Лады?

– Почему забыть?

– Они – свидетели. Их могут запросто стереть, если найдут.

– "Стереть" – это «убить»?

– Да.

Ланевская посерьезнела:

– Хорошо. Я сделаю. Не беспокойся.

Олег передал ей пачку долларов.

– Сколько здесь?

– На взгляд – штук шесть. Я не пересчитывал.

– Ты разбогател?

– Хозяину больше не пригодятся. А девчонкам – нужны.

– Данилов... Ты хоть сам отчетливо понимаешь, в какую игру влез? И лезешь дальше, закусив удила?

– Стараюсь понять. Да и выбора у меня нет.

– Выбор всегда есть. Просто люди сами нагородили себе понятий... – Ланевская осеклась. – Ладно. Извини. Не буду тебя грузить. Только... Только ты не забывай, что главное для тебя в этой карусели – выжить.

– Иногда выжить – не самое главное.

– – О чем и толкую. Ты, Данилов, ушибленный на всю голову. Причем от рождения. Таких сейчас уже нет. За что и люблю. – Алина обняла Данилова и быстро поцеловала в губы. Вздохнула:

– И не одна я. Принцесса в машине?

– Да.

– Ничего, потерпит. Ну что, зови пацанок и я поеду?

– На этом чуде техники? В деревеньку?

– Данилов, я же не дура. Эта куколка для вящей презентабельности. И создания даме, то есть мне, соответствующего имиджа. А для дальних деятельных поездок у меня родная «копейка» заныкана. С новеньким движком.

– Тебе бы в гэбэ работать.

– А откуда ты знаешь, Данилов, что я там не работала?

– А что, работала?

– Нет.

– Ну и ладно. Три минуты подождешь? Проведу среди молодежи разъяснительную работу.

– Уже жду.

– Ты с ними построже.

– Не волнуйся, я умею. Это я с тобой такая хлипкая... Как девчонок-то зовут?

– Светленькую, что постарше, – Светлана. Вторую – Катя.

– Пока, Данилов, – грустно улыбнулась Ланевская. – Не пропадай.

– Не пропаду.

Олег вернулся в машину.

– Так, девочки, вы поедете с дамой в село.

– Что мы будем делать в селе?

– Жить. Получите хорошую одежду, еду. Очень оздоровительно. Только одна просьба. Никому ничего о себе не рассказывайте. Вы – сестры Беловы. Родители – за границей на заработках. Сами – из Княжинска. И – ничего больше. Справитесь?

– А чего тут справляться?

– Ну и отлично.

– Но там же скучища...

– Почему? Парни, дискотека. Ведите себя как все.

– А дальше что?

– Бог знает.

– Дальше все хорошо будет, – вмешалась Даша. – У вас будет свой дом. С садом. Я скажу папе, и он все сделает.

– Так ты не врала? – удивленно переспросила Света: говорила Даша то же, что и накануне вечером, но то было сказано беглянкой в полусне и воспринималось как сказка. А сейчас... – А это твой телохранитель, да? – Соболева невольно осеклась, замолчала, а в глазах заплескалось целое море надежд... Она спросила тихо:

– И дом, и сад – правда?

– Правда.

– А кто твой папа?

– Вот этого вам знать не нужно, – сказал Олег.

– Почему? – просто спросила Катька.

– Меньше знаешь – легче спишь. И просыпаешься каждое утро в своей постели.

– Нет у нас своих постелей.

– Будут.

– Ладно, пока, – пожала плечами Светка. – Нам где бы ни жить, лишь бы жить. – Повернулась к Данилову:

– А можно мы котенка возьмем с собой? Дашка ему уже имя придумала: Васька.

– Ты чего улыбаешься, Данилов? – глядя на него, спросила Даша.

– Так. У некоторых мысли сходятся. Все, девчонки, пока.

Ланевская ждала у машины. Сейчас она была не просто красива: стильна, раскованна, эффектна. Девчонки смотрели на нее во все глаза.

– Хотите быть красивыми, богатыми и счастливыми? – спросила Ланевская и добавила, не дожидаясь ответа:

– Тогда-с этой минуты слушаете меня. И только меня. Я теперь для вас родитель, воспитатель и сенсей. А сейчас – в машину. – Ланевская повернулась, подмигнула Данилову, села за руль, и игрушка-автомобиль свернул в узкую улочку и скрылся из виду.

– Еще один звоночек, хорошо?

– Как знаешь.

Олег дошел до автомата, набрал информированного Игоря, кладезь информации и флибустьера свободного поиска.

– Игорь? Это Данилов.

– Да.

– Мне нужно определить владельца легкового автомобиля.

– Без проблем. Марка, модель, номерной знак.

Олег назвал. Спросил:

– Через сколько перезвонить?

– Не через сколько. Полминуты есть? Записывай: Сидоренко Михаил Ильич.

Улица Пестеля, тридцать четыре, квартира двенадцать.

– Спасибо.

– Всегда рад, – произнес Игорь голосом, в котором никакой радости не слышалось.

Олег тронул автомобиль, задержался у небольшого зданьица, вышел, вернулся.

– Что ты там делал? – спросила Даша.

– Отправлял перевод.

– Кому?

– Машина, которую я разбил в дачном поселке, была не моя. А некоего Сидоренко Михаила Ильича.

– Это твой знакомый?

– Нет.

– Знаешь, Данилов, я тебя не понимаю.

– Не важно. Лишь бы моя совесть была чиста.

– А она у тебя чиста?

– Нет.

– Значит, долги остались?

– Наверное.

– Так что же не вернешь?

– Одни – некому возвращать, другие... – Олег раздвинул губы в улыбке, похожей на оскал:

– Кому я должен, всем прощаю.

Даша задумалась, глядя в точку на ветровом стекле. Потом спросила очень тихо и очень спокойно:

– Данилов, ты кто?

– Пятый вызывает первого.

– Первый слушает пятого.

– Они ушли.

– Кто – «они»?

– Журналист и девчонки.

– Что с группами?

– Ликвидированы. Сейчас на месте – и милиция, и пожарные.

– Какие-то зацепки остались?

– Никаких. Но Принцесса будет пытаться связаться с Рамзесом. Это единственный способ их засечь.

– Не волнуйся. Все подходы к Рамзесу, в том числе электронные, блокированы. А ты... Действуй через свои контакты в МВД и СБ. Скорее всего, Рамзес через министров втемную зарядил и тех и других на поиски дочери. Мы должны найти ее раньше. Если уж Папа Рамзес так хочет найти дочь, пусть найдет.

Но – мертвой.

Глава 2

Глава 2

Даша смотрела какое-то время в одну точку, а потом заговорила сама – быстро, бессвязно:

– Ты прости меня, Олег. Я устала. Просто понимаешь... В жизни у меня если и было настоящее потрясение, то только одно: когда умерла мама. Я этого не помню, но то, что мамы нет, я буду ощущать всю свою жизнь. А теперь... Меня словно в грязь окунули. – Даша замолчала, ожесточенно свела губы. – Я не была к этому готова.

– Человек к такому всегда не готов.

– Только не ты.

– Почему?

– Помнишь, вчера... Надо же, «вчера»... Ведь мы с тобой... Все было сегодня, ночью. Кажется, прошла уже вечность. Или – две вечности. – Даша встряхнула головой. – Вчера я спросила тебя о войне. А ты не ответил. А сегодня... Ты уложил тех, в поселке. Наповал. Это были киллеры?

– Нет. Это были наемные убийцы.

– А какая разница?

– В оттенке смысла. «Киллер» – это «ничего личного», как нас учит телеэкран, великий и ужасный. Профессия. Непонятная аббревиатура. Киллер, дизайнер, оториноларинголог. Красиво, уважительно, невразумительно. И вот уже убийцу не отличить ни от конструктора интерьеров, ни от врача. Так сказать, высококвалифицированный и хорошо оплачиваемый профессионал. А вещи нужно называть теми именами, которые им подходят: доктора – целителем, киллера – убийцей. Нелюдем, который убивает за деньги. – Помолчал, добавил:

– Продажная смерть куда хуже продажной любви.

– Но ты... тоже убил.

– Да. Чтобы спасти жизнь трем девчонкам и одному мужчине.

– Какому мужчине?

– Мне.

– Думаешь, они приехали убить нас?

– Нет. Накормить овсяными хлопьями. С вареньем и без хлеба.

– И все-таки...

– Даша, вопрос стар как мир. И не имеет решения. Хотя толкований сколько угодно. Вот живет себе гнусная, полуграмотная старуха, обирает доведенных до крайности людей, затаптывая их в еще большую нужду. И находится молодой человек, и убивает никчемную старушонку, а потом – мечется даже не раскаянием: сломана вся его душевная организация. И он хочет обрести покой и не находит.

– Это же Родион Раскольников. Мы его в школе проходили. – Даша подумала, добавила:

– Он странный.

– Именно. Странный. Ему Федор Михайлович приписал собственные странности.

Или, как сейчас говорят, комплексы. Так вот, Даша: у ребят, что работают наемными убийцами, таких комплексов нет. «Ничего личного». Просто способ заработать деньги. А для удобства – и людей людьми не называют: они «объекты», «цели». Которые нужно «стереть», «ликвидировать», «зачистить». Люди лукавы, и что только не придумали, лишь бы освободить память от воспоминаний, а душу – от горечи падения.

Так и складывается фраза: «киллеры ликвидируют объекты». Словно шахматные фигурки пробкой с доски сбивают. Но тогда оборотка получается: киллер тоже не человек, деревянная фигурка на чужой доске. И его тоже собьют, когда придет срок. Некоторые задумываются об этом поздно. Некоторые никогда. Потому что их уже сбили.

– Знаешь, Данилов... У меня голова все-таки мутная после всего... Мы с девчонками поспали, но совсем недолго. И все, что ты говоришь, я не очень сейчас понимаю. Но все равно ты хороший. Потому что я тебя люблю. – Даша вздохнула. – А теперь – поедем к папе. Может, даже звонить не будем? Свалимся, и все.

– Или нас свалят.

– Как это – «свалят»?

– Убьют.

– Но почему?

– Был бы твой папа младшим научным сотрудником в каком-нибудь замороченном НИИ – вопроса бы не было.

– А он и был когда-то. В институте прикладной математики.

– Прикладной, говоришь? С тех пор он нашел к чему полученные знания приложить.

– Олег... При чем здесь...

– Папа Рамзес ворочает миллиардами. Вполне весомый повод, чтобы люди превратились в кегли. Все, включая нас с тобой. Кто-то выстроил схему, в которую Головин не вписывается.

– Он не хочет никуда вписываться. Он сам по себе.

– Титан промышленного возрождения? Таких не бывает.

– Погоди, Олег, а что же мы будем делать? Я позвоню ему.

– Попробуй, – пожал плечами Данилов. Даша взяла мобильный. Набрала номер:

– Алло! Папа! Папа! Это я! Включи телефон! – Девушка нажала отбой. – Сейчас еще раз попробую.

– Что такое?

– Автоответчик.

– И что удивительного?

– Это его личный номер. Который он никогда не ставит на автоответчик. У папы три мобильных. А это личный. Ты понимаешь – личный!

– Понимаю. Только не нервничай.

– Я не нервничаю. Хотя нет, нервничаю, конечно. А вдруг с ним что-то случилось?

– Он никогда не отключает этот мобильник?

– Никогда.

– Даже если беседует с президентом страны?

– Я не знаю...

– Я знаю. При беседах высокопоставленных государственных мужей все электронные средства, которые можно использовать как записывающую или передающую аппаратуру, изымаются.

– Подумаешь, – скривилась в усмешке Даша. – Папа может себе позволить ничего не сдавать. Он...

– Да будь твой папа хоть римский! – рассердился Олег. – Система.

– Тогда позвоню пока домой.

– Пробуй.

Данилов казался безучастным. Усталость брала свое. Глаза слипались, голова пульсировала какими-то серыми всполохами, под ресницы словно насыпали песка, а внутри все подрагивало тревогой: мозг проигрывал недавнюю схватку, проигрывал ярко, рельефно, выжигая нервные клетки. Время от времени, пока Даша слушала длинные гудки, он следил за секундной стрелкой часов.

– Странно. – Даша выглядела совершенно растерянной. – Никто нигде не отвечает. Ни дома, ни в офисе. И ни один из папиных телефонов. И даже моя охрана. Никто.

Олег взял у нее мобильный, приоткрыл дверцу и с силой грохнул аппаратик об асфальт. Тот рассыпался десятками пластиковых брызг.

– Что с тобой, Олег?! – спросила встревоженно Даша, внезапно побледнела. – Странно... Я дозвонилась, но т а м никто не берет трубку... Нигде никто. – Голос девушки сел совершенно, она произнесла полушепотом:

– Может быть, всех убили?!

– Нет.

Данилов захлопнул дверцу, вильнул с обочины, проехал несколько улочек и выскочил на проспект, пронизывающий весь город. Влился в поток машин.

– Почему ты молчишь?!

– Не беспокойся. Твой папа жив.

– Но почему никто не отвечает?

– Просто нас отрезали от «объекта».

– Как это – отрезали?

– Перехватили звонок, переадресовали на другой номер.

– А автоответчик? Там был папин голос.

– Всякая техника – дело техники.

– Но ведь мы звонили с сотового...

– Тем проще. И еще: нас запеленговали. Ты пыталась связаться по разным номерам, это длилось в общей сложности не более полутора минут, но при хороших технических возможностях – достаточно.

– Чьих возможностях?

– Тех людей, что спланировали разработку.

– И кто они?

– Вопрос вопросов. Мы найдем на него ответ, когда поймем, зачем тебя похитили.

Глава 3

Глава 3

– Зачем? Из-за денег, – просто сказала Даша.

– Резонно.

– А куда мы теперь едем?

– Пока никуда. Мы уходим с места, откуда звонили.

– А почему ты разбил мобильник?

– Сотовый в режиме ожидания работает как «маячок».

– Мог бы просто выключить.

– Нет смысла его таскать. Как только ты вышла на личный номер Головина, этот телефончик зафиксировали. Теперь при любом звонке с него будет включаться поиск.

– Погоди, Олег... Этого просто не может быть!

– Потому что не может быть никогда?

– Вот именно.

– У Головина матерая служба безопасности?

– Да.

– Тем не менее его блокировали. Беда любого человека денег. Или – человека власти. Для решения каких-то задач он стремится отгородиться от дел второстепенных. И от второстепенных, как ему представляется, людей. Он окружен охраной, референтами, советниками... Такой человек хочет, чтобы мир не мешал ему. И остается в одиночестве. Полном. Впрочем, как все люди. Стремимся к независимости, получаем одиночество.

– Олег, все это философия.

– Отнюдь. Охрана словно окружает «опекаемое лицо» прозрачным куполом. В ее силах сделать этот купол непрозрачным.

– Тогда мы просто поедем сейчас к нам домой и там...

– Нас там может ждать пуля. Даша, есть правило, почти не знающее исключений: если убивают человека «опекаемого», то к его устранению так или иначе причастна его охрана.

– Ты же только что сказал, что папа жив! – Лицо Даши стало совершенно беспомощным, на глазах блеснули слезы.

– Да. Но и тебя похитить без ведома службы безопасности Головина вряд ли смогли бы.

– Заговор?

– Скорее – сговор.

– Нет.

– Что – «нет»?

– Папа очень умный человек. У него две такие службы. Одна – официальная, вторая... как бы это сказать...

– Теневая.

– Именно. Про нее никто ничего не знает.

– Ты тоже?

– Я тоже.

– Как в приличной стране. Спецслужбы борются за влияние, интригуют, а в оставшееся время охраняют патрона, его чад и домочадцев. Тут мышь не проскочит.

– Иронизируешь?

– Слегка. Тебя умыкнули, а ты не мышь.

– Случайность.

– Житейский опыт мне подсказывает считать любую случайность с богатым человеком или его близкими подготовленной закономерностью.

– Погоди, Олег! Я же видела похитителей! Это сплошные дебилы! Просто решили содрать с папы деньги, вот и...

– Я тоже успел познакомиться., Их использовали втемную. Они даже не знали, кто ты.

– Тогда что им было нужно?

– Ты права: деньги. Исполнители похищения получили твердую сумму. И – по пуле. Заказчикам же нужно было влияние на Головина. Когда в заложницах была единственная дочь, он мог стать сговорчивее.

– Ты не знаешь папу. Когда его к чему-то принуждают, он становится оч-чень несговорчивым.

– Даже если нужно вытащить тебя?

– Он пошел бы на любые уступки, чтобы меня вызволить, но потом... Потом он сделал бы все, чтобы уничтожить тех, кто причинил мне вред.

– Если бы ему оставили такую возможность.

– В каком смысле?

– Да так. Размышляю.

– Ты очень мрачно размышляешь.

– Обстоятельства, знаешь ли, способствуют. А кто руководит у Головина той службой, что «светленькая»?

– Дядя Вася. Василий Ильич Панкратов. Но люди, что заняты личной охраной – моей и папы, подчиняются совсем другому человеку.

– Кому?

– Саше Зуброву.

– Кому?!

– Александру Сергеевичу Зуброву. Ребята еще его называют Зубром.

– Среднего роста, волосы светло-русые, жесткие, на висках седина, резко очерченные скулы, глаза темно-серые, широко расставленные, лоб высокий, чистый, нос прямой, подбородок крепкий, скорее квадратный, на подбородке – ямочка.

– Ну да, это он! Вы знакомы?

Данилов помрачнел так, словно померк свет. Произнес медленно:

– Мир не изменился. Добрые дела наказуемы.

– Ну точно! – отозвалась Даша. Она смотрела на дорогу и не заметила перемены в состоянии Данилова. – «Добрые дела наказуемы». Его любимая поговорка. Ее даже папа перенял. А уж охранники – те вообще... Повторяют к месту и не к месту.

– Но ведь это не правда?

– Что? – переспросил Олег, зацепенев.

– Добрые дела потому и добрые, что за них воздается добром.

– Ага.

– А откуда ты знаешь его?

Олег помолчал, выдавил сквозь зубы:

– Знал.

Висок заломила знакомая боль, мир померк, словно покрылся желто-коричневой взвесью плотной пыли; тьма эта была непроглядной, душащей, и где-то в ее сумерках осталась девчонка, любившая так беззаботно и безнадежно... Может быть, оттого, что это был единственный способ ее существования в этом мире? Или любовь – и есть единственный способ существования людей, а всякий другой ведет к смерти? Тогда почему погибают те, кто любит? Лукавый мир не выносит гармонии любви, он завидует и – губит тех, кто готов любить?

– В прошлой жизни? – спросила Даша, повернулась к Данилову, охнула:

– Да ты белый как полотно! Останови сейчас же машину! Тебе плохо!

Данилов медленно отжал тормоз, припарковался к обочине.

– Что с тобой?

Олег сидел и неподвижно глядел в одну точку.

– Ну не сиди ты как камень! Что случилось?

– Ничего.

– Нет, что случилось тогда, давно?

– Я думал, он погиб вместе с...

– С кем?

– Не важно.

Догадка была острой, как стилет. И ей не хотелось верить.

– Ну что ты молчишь?

– Давно Зубр работает у Головина?

– Больше полугода.

– Откуда он взялся?

– Этого я не знаю. Не спрашивала никогда. Да и – не мое это дело. А сам он – мужчина немногословный...

– ...и обаятельный.

– Вот этого я что-то не заметила. Ты знаешь, он вроде интересный как мужчина и даже привлекательный, но... какой-то очень жесткий. Как гранит. Это даже не пугает – страшит. И улыбка у него не очень приятная. Я сначала не могла понять почему. Поняла потом. У него глаза не улыбаются. Никогда. Какое уж тут обаяние... Это ведь очень плохо, если глаза не улыбаются, правда?

– Наверное.

– Ты не понял. Я к тому, что человек, у которого глаза не смеются, разучился радоваться. Совсем. – Даша помолчала, добавила тихо:

– Или не умел никогда. – Девушка вдруг резко повернулась к Данилову всем телом:

– Ты... Ты думаешь, что это – он?

– Что – он?

– Организовал мое похищение? Или был к нему причастен?

– Может быть.

– Что же делать?! – Тревога охватила Дашу паническим беспокойством. – Ведь папа ему доверяет! Верит даже!

– Почему?

– Откуда я знаю?! Это ты должен знать почему! Он же из твоего прошлого! Он опасен?

– Для врагов – исключительно.

– А мы с тобой ему кто? Друзья или враги?

– А вот этого я уже не знаю.

Глава 4

Глава 4

Лицо Данилова сделалось отрешенным, почти равнодушным. Он перебросил рычаг коробки передач, медленно отжал сцепление и дал газ.

– У тебя такой вид, будто... Что-то случилось между вами тогда, в прошлом?

– Мы дружили. Или чуть больше того. – Данилов замолчал, а когда заговорил снова, казалось, слова стоят ему громадного внутреннего усилия. – Один раз я его выручил. Другой – он меня. Не так мало.

– Выручил? У тебя были проблемы?

– Проблем не было никаких. Кроме смерти.

– Как это раньше называли? «Братья по оружию»?

Данилов поморщился, словно надкусил кислющий лимон.

– Я глупость сказала?

– Изрядную.

– Извини. Послушай, раз вы друзья, это же все меняет!

– Вот именно, – монотонно повторил Данилов. – Это меняет все.

Даша еще раз внимательно посмотрела на Олега, тряхнула головой:

– Что у вас произошло?!

– Ни-че-го.

– Вы что... поссорились настолько, что...

– Даша, все сложнее. А у меня сейчас голова мутнее мутного, спать не пришлось совсем, так что... Потом. Я расскажу тебе все потом. Прошлое никуда не денется: мы носим его с собой всегда. Давай поговорим о настоящем. – Олег улыбнулся, но очень устало и совсем невесело. – Чтобы помнить о прошлом и надеяться на будущее, нужно выжить сейчас.

– Как скажешь, Данилов. Просто я подумала... – Даша бросила взгляд на Олега и осеклась. – Извини. О чем мы говорили?

– О твоем отце.

– Что ты еще хочешь узнать?

– Насколько... – Было очевидно, что сосредоточенность дается Данилову нелегко и фразу он формулирует, будто пытается вкатить на гору тяжеленный камень. – Давай-ка разберемся. Во-первых, почему тебе удалось оторваться от охраны? Ведь Головин, полагаю, держит этих ребят в строгости. – Олег помедлил, добавил:

– А Зубр – и подавно.

– Папа меня любит для меня, а не для себя.

– Редкое качество для родителя.

– Он мудрый. И не сильно ограничивал мою свободу. К тому же... Папа привык быть «неприкасаемым». Подумай сам, кто у нас решится... – Даша осеклась, повернулась к Данилову:

– Олег, а почему тогда нас хотели убить? Если я нужна, чтобы заказчики похищения могли влиять на отца и на его решения?

– Планы оказались нарушены.

– В смысле?

– Я нашел похитителей. И мог выйти на заказчиков. Ты сбежала.

Реализовывать основной план, или «штатный вариант», стало невыгодно или опасно.

Да и для этого нужно было тебя снова поймать. На такой случай бывает дублирующий вариант. Скорее всего, твоя ликвидация.

– Странно. – Голос Даши стал тихим, шелестящим, но вовсе не из-за страха или усталости: девушка была искренне расстроена. – Знаешь, Олег... Ты сейчас говоришь точно так, как те, о ком упоминал. Манекены. Меня хотели убить, а ты называешь это «дублирующий вариант» и «ликвидация».

– Эмоции в бою опаснее чужих пуль.

– А у нас бой? «И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди...» – пропела Даша, и Олег по голосу понял – она готова сорваться в истерику.

– Откуда ты знаешь эту песню?

– Папа любит ретро. Когда отдыхает – всегда слушает. – Слезы навернулись девушке на глаза, она прикусила губу:

– Извини. Что-то я совсем разнюнилась.

Продолжай.

– Уверена?

– Да. Если я не сломалась там, в психушке, то и не сломаюсь. Так что за «дублирующий вариант»?

– Думаю, они предположили, что ты помчишься к отцу. Правильно предположили? -Да.

– И устроили засаду. Если бы тебя... убили, это вывело бы Головина из равновесия?

– Даже представить не могу, что бы было!

– Для них – только одно: Головин не смог бы заниматься текущими делами. А его текущие дела теперь, если я правильно понимаю, это нефть, газ и средства их доставки. Это первое. И второе: под гнев Папы Рамзеса можно было бы подставить тех людей, которые мешают организаторам операции.

Даша наморщила лоб:

– Как все сложно, Олег.

– Все просто. Людям нужны деньги, влияние, власть. Все остальное – чужие жизни и смерти – для них несущественно.

– Так кто все-таки эти «они»?

– Не знаю. Твой отец очень богат. У него много врагов.

– И все же?

– Возможно, Головин чего-то не заметил. Или не учел чьих-то интересов. Или не посчитался с ними. Или – переоценил свои силы. Возможно, ему было сделано предложение, которое нельзя отклонить. А он решил, что это – просто торг. Или чья-то блажь. Умение отличать последнее предложение от крайнего – это и есть искусство выживания в мире денег и власти.

– Ты им владеешь?

– Нет. Меня не интересует ни то ни другое.

– А что интересует?

– Жизнь. Солнце. Море. Красота. Любовь.

– Наверное, ты мудр, но... Люди ведь проводят жизни в рутине. И в нищете.

Я же видела твое жилище. Оно куда дальше от моря и красоты, чем папина вилла в Южной Италии.

– И ему нужна эта красота?

Даша задумалась, глядя в одну точку:

– Теперь уже не знаю. – Помолчала, сказала, улыбнувшись совсем неуверенно и грустно:

– Ты прав. Его дело сжигает его. Он совсем перестал радоваться. И улыбаться. Но я его люблю. Как и тебя.

Даша помолчала, потом спросила:

– А командует стрелками этот твой Зубров?

– Не знаю. Это значения не имеет.

– Врешь ты все, – произнесла Даша тихо. – Для тебя – имеет. И очень даже большое. У тебя лицо каменеет.

– Просто я устал.

– Просто ты не хочешь о чем-то вспоминать. Нет, не сейчас именно, вообще, по жизни. Но разве так можно жить, если ты не веришь своему прошлому?

– Не верю?

– Ну да. Все, не буду. Хотя... Может быть, это все и объясняет?

– Что – «это»? И что – «все»?

– Знаешь, у англичан есть такое время: Future in the Past.

– Будущее в прошедшем?

– Вот именно. Не желая верить свершившемуся прошлому, ты словно хочешь сохранить его таким, каким себе представляешь... И – лишаешь себя будущего. А ведь в реальном, а не выдуманном прошлом было что-то важное, очень важное для тебя! И это – не война. Войной люди не живут, а ты – живешь этим. Значит – любовь?

– Скорее – сказка.

Дашины глаза наполнились слезами.

– Вот уж нет! Все сказки кончаются хорошо, а твоя закончилась скверно, значит, это была и не сказка вовсе – обман. Данилов ожесточенно свел губы, бросил сухо:

– Я подумаю над этим.

Даша закрыла лицо руками, и по вздрагивающим плечам Олег понял, что она плачет. Он снова притормозил у обочины, обнял девушку за плечи.

– Ты... не понимаешь... Я ревную тебя к твоему прошлому... Даже не так...

Ведь ты живешь не прошлым, а призраками, оставшимися в твоей памяти... И мне очень-очень страшно.... Я же – живая! Ну не могу я быть лучше идеала, созданного твоим воображением! А ты... Это же нечестно!.. Ты – близкий, хороший, добрый... И вдруг сразу – чужой... Совсем чужой, и я чувствую себя виноватой не знаю в чем, и мне сразу так одиноко... Я очень боюсь, что... Я уже жила в пустоте. Я не хочу больше оставаться одна, понимаешь? Не хочу. Мир без тебя станет совсем пустым.

– Ты не будешь больше одна.

– Правда? – Даша подняла заплаканное лицо, улыбнулась, и огромные глаза засветились голубизной, словно сквозь мутную паутину туч вдруг, разом, проглянуло солнце.

– Правда.

...Дорога снова бежала под колеса блестящей лентой.

– Олег...

– Да?

– Ты не обижаешься на меня?

– С чего?

– Давай я тебе расскажу свою сказку? Жила давным-давно принцесса, и росла она в роскошном дворце, и отец ее очень хотел, чтобы девочка была счастлива и беззаботна и чтобы никакие тревоги не тяготили ее юности... И по его приказу сделался дворец настоящим раем: был полон цветов, песен, все люди в нем были молоды, красивы и счастливы, и ничто не омрачало их лиц, и ничто не тяготило их сердец... Беда, боль, уныние, страдание, подлость, зависть – все осталось за стенами дворца... Не знала принцесса ничего ни о старости, ни о немощи, ни о смерти... Она была красива и счастлива и думала, что счастье – это обычное состояние людей, что люди живут любовью и ничем иным жить не могут...

А однажды принцесса поднялась на стену крепости и увидела, что дворец – это не весь мир. И она оставила дворец. И узнала, что есть на свете и злоба, и зависть, и предательство, что люди живут не вечно, что есть убогие уродцы и гнусные подонки... Она узнала, что есть на свете немощь и смерть, и она может прийти, когда человек не ждет, и тогда все его замыслы не осуществятся, и род его прервется, и нужно спешить, спешить, спешить... И еще она узнала, что есть на свете любовь, и есть счастье, и именно они дают людям стойкость жить, и люди готовы терпеть несправедливость и горе, но не отречься от того, что составляет смысл их существования в хрупком и ненадежном мире, полном насилия и зла... Они готовы любить друг друга. И только люди, какие сохраняют дар любви, воплощаются в грядущем: в детях, в делах, в бессмертии...

Знаешь, Данилов... Мне кажется порой, что все это действительно было... И – осталось в прошлом. Сейчас люди не живут. И даже не стремятся к этому.

Олег разлепил запекшиеся губы, произнес отчетливо:

– Схема.

– Что? – не поняла Даша.

– Схема. Самое популярное словцо наступившего века. Отражающее самое значимое теперь понятие. Схемы сжигают людей. Подчиняют их. И расчерчивают существование на квадраты пустых дней. И нет в нем места ни солнцу, ни морю, ни любви. В нем нет места жизни.

Данилов замолчал. Пригород кончился, просторный проспект превратился в ровное полотно шоссе, и оно мягко стелилось под колеса. Даша успокоилась и уснула, убаюканная покачиванием автомобиля. Машина нырнула с горы вниз, набрала скорость и устремилась вверх, к краю сгустившегося до плотной синевы неба, словно хотела взлететь.

Глава 5

Глава 5

...Сначала ему снилось, что он летит. Все тело было невесомым, а воздушные потоки окутывали мягким, влажным теплом. Вокруг стелились облака, лишь иногда внизу проглядывало прозрачное небо, но его снова заволакивало дымкой.

А потом он стал падать. Падение было почти отвесным, стало холодно, тело мгновенно сделалось влажным и липким, когда он начал искать кольцо и понял, что никакого кольца нет, нет никакого парашюта, и он вовсе не летел, он просто выпал сонный из открытого самолетного люка, и теперь его влекло в жуткую бездну...

Сердце словно оторвалось и – падение закончилось. Данилов лежал на узкой тахте, чувствовал, что простыни промокли насквозь, хотел встать, но вялый, вязкий морок словно укутал его навязчивым покоем, и Олег уснул снова.

Теперь ему снился запах орхидей – удушливо-влажный, дурманящий... А он шел сквозь этот запах и сквозь причудливо переплетенные ветви, внимательно оглядывая кусты, чтобы вовремя заметить маленьких, грязно-зеленого цвета змеек, затаившихся в ветвях в ожидании мелкой добычи. Так и шел, раздвигая податливо-гуттаперчевую массу кустов, туда, к свежему дыханию бриза.

Океан открылся сразу. Он был величествен и покоен, как уставший путник.

Валы, казалось, едва-едва набегают на хрусткий крупный песок, но было слышно, как океан дышал – медленно, монотонно, словно отдыхая в полуденном сне.

Ровная широкая полоска песка была вылизана ветрами и абсолютно пустынна.

Только у самой воды шустрые крабы, выброшенные шальной волной, неловко перебирали лапками, стараясь побыстрее вернуться в родную стихию. Чуть поодаль берег вздымался крутым охрово-коричневым обрывом, кое-где поросшим приземистыми кустами и неприхотливой жесткой травкой, ухитрившейся даже расцвести мелкими бледными цветиками.

Девчонка брела по самой кромке прибоя обнаженной, ее худенькая загорелая фигурка казалась частью этого берега, этих древних утесов, скал, выглядывающих из моря, будто окаменелые остовы доисторических чудовищ. Она что-то напевала, играла с каждой набегавшей волной, смеялась сама с собою и с океаном, и гармония счастья казалась полной.

А в дальнем мареве возникло белое облачко. Оно было похоже на батистовый платок, сотканный из прозрачных фламандских кружев, невесомое и легкое, как дуновение... Но марево густело, становилось плотным и непрозрачным, затягивая уже полнеба грязно-белым пологом; оно на глазах меняло цвета, словно наливаясь изнутри серым и фиолетовым... И океан стал сердитым и неласковым, на гребешках волн закипела желтоватая пена, и сами волны сделались непрозрачными и отливали бурым. И только зубья скал ожили в набегающем шторме; вода бесновалась, словно слюна в пасти исполинского хищника... Но солнце еще заливало сиянием берег, и девушка, занятая игрой, не замечала ничего вокруг.

Солнце скрылось в одно мгновение, исчезло, словно кто-то задернул тяжелую портьеру. Девушка оглядела разом ставший чужим и неприветливым берег, метнулась к обрыву; там, над обрывом, полыхнуло бело, земля содрогнулась, и обрыв стал оседать, дробиться пластами... Один замер в шатком равновесии, качнулся и с утробным хрустом рухнул на песок, подминая под себя побережье и окутав все окружающее тонным смогом серо-желтой сухой пыли. Девушка заметалась в этом мороке, взвесь песка и пыли набивалась в легкие, душила...

Олегу казалось, что он парит над этим удушливым смрадом, словно птица. В лиловом небе он видел просвет, заполненный солнечным теплом и синевой чистого неба... Нужно было лишь взлететь туда. Но вместо этого он сложил крылья и ринулся вниз, ощущая, как вздрагивает земля, ожидая, как через секунду-другую новый пласт породы рухнет вниз и погребет под собою и этот берег, и край океана, и девушку.

Он падал почти отвесно с отважным безрассудством, чувствовал, как девушка мечется в потемках беспросветной серо-коричневой пыли, и знал, что должен ее вытащить оттуда ввысь, в ясную синеву... Он несся сквозь серый туман, как сквозь пепел, он кричал, но крик его был бессилен... И тут он увидел ее, неподвижно лежащую у самой кромки воды... Он поднял ее на руки и рванулся вверх, напрягая волю, чтобы совладать со своим телом, ставшим вдруг таким непослушным и таким тяжелым... Пыль застилала все пространство вокруг, душила, и он закричал и почувствовал, как податливый воздушный поток подхватил их и понес вверх, к солнечным лучам и сияющему до боли в глазах небу...

Пласт рухнул и накрыл все тяжкой коричневой массой. Дышать стало трудно, почти нестерпимо, он оглушенно метался и с удивлением ощутил, что толща породы проницаема и похожа на плотную взвесь. Девушки нигде не было, она исчезла. Он брел в коричневой пустоте наобум, чувствуя, как пыль сделалась влажной и стала липнуть к рукам; он нащупал что-то, схватил – кончики пальцев запульсировали изморозевой болью, словно в них впились тысячи кристалликов.

Повернулся и увидел девушку. Но эта была не та, из сна. Другая.

– Олег? – встревоженно спросила Даша, наклоняясь к нему, – Что с тобой Данилов закурил, жадно затянулся, выдохнул вместе с дымом:

– Сражался с призраками.

– Ты совсем не отдохнул. Прости меня. Видно, в дачном поселке тебе пришлось трудно. Олег встряхнул головой:

– В каком поселке?

– Ты еще спишь?

– Извини, Даша. Наверное. – Данилов замолчал, глядя в пустую стену остановившимся взглядом.

– Да проснешься ты, наконец?! – Едва не плача, Даша встряхнула его за плечи.

– Извини. Просто... Порой мир для меня – словно изображение на испорченной кинопленке. Я его вижу. Но не замечаю.

– Ты выглядишь совсем больным.

– Есть немного. Просто... Я думал, война для меня уже кончилась. А она не кончается никогда. Чужой войны не бывает.

– Мне кажется... – начала было Даша, но осеклась. – Что тебе снилось, Олег?

Данилов невидяще глядел прямо перед собой, ответил нехотя:

– На меня рухнула земля. И я не успел...

– Чего не успел?

– Ничего. Давай пить кофе.

– Давай.

...Кофе он купил в пригородной забегаловке еще на шоссе. Как и набор продуктов и консервов, набив ими сумку почти битком.

– Мы что, в дебри Борнео собираемся? – пыталась пошутить тогда Даша.

Данилов не нашелся что ответить. Он слишком устал. Память еще крутила обрывки недавней схватки, но они получались странно замедленными, будто в бреду, и сердце вдруг замирало холодом близкой смерти, словно отказываясь верить, что все это уже в прошлом.

Солнце взбиралось в зенит, заливая мир ультрафиолетом, у Олега слезились глаза от переутомления и усталости, и ему казалось, что и лента шоссе, и колеблющееся марево над ней вдруг выскользнут из-под колес автомобиля, и машина сорвется туда, в прозрачную безоблачную синеву, и полетит, кувыркаясь, увлеченная силой беззвучного шквала, и этому падению в воздушную бездну не будет конца...

А то вдруг чудилось, что он уснул за рулем, и машина несется прочь с дороги, и все, что он видит, – всего лишь спрессованные в мгновение, в единый яркий миг, воспоминания, случающиеся с человеком перед падением в пропасть небытия.

Вот тогда он и остановился у придорожной закусочной, взял банку кофе, засыпал щедро почти половину пластикового стаканчика порошком, залил сладкой газировкой, тщательно перемешал, выпил сто пятьдесят граммов коньяку и запил спиртное коричневой кофеиновой смесью.

Эффект оказался скорым: сердце забилось часто, голова прояснилась, и минут через двадцать они въехали в городок, весь в кружевной зелени парков и сквериков, ухоженный, с по-европейски организованным маленьким центром, полным опрятных закусочных и забегаловок, и в то же время по-домашнему уютный, какими и бывают малые городки средней Малороссии теплым и нежарким летом.

Олег с удивлением заметил множество не здешних людей и только тогда вспомнил и название городка, и то, что здесь располагается водный курорт, недостаточно модный, чтобы имело место быть «общество на водах», и достаточно недорогой, чтобы простые люди все еще приезжали сюда отдохнуть и поправить здоровье. Ни о чем особенно не думая, он катил вдоль тенистой улочки, пока на глаза ему не попался чистенький двухэтажный домик. Нога сама собою утопила педаль тормоза, потому что на воротах белела свежая меловая надпись: «Сдается комната».

Комната оказалась на втором этаже, с балкончиком, электроплиткой, крохотной ванной, туалетом и даже с отдельным входом: лесенка прямо со второго этажа вела во дворик. Не торгуясь, Данилов заплатил требуемую сумму, забрался в душ и уже через пять минут уснул на узкой тахте. Сейчас, проснувшись, он решил было, что уже утро: с балкона увидел пламенеющее зарево заката и принял его за рассвет, пока не увидел, что солнце садится.

Данилов терпеть не мог съемных квартир. Он от них устал. Длинный их ряд казался серой бесконечной анфиладой, одинаково чужой, нежилой, немилой.

Где-нибудь в Германии, Хорватии, Бельгии, Южной Франции было проще: комнаты в недорогих пансионах или квартирки в многоэтажных домах были одинаковы и безлики, как пфенниги одной чеканки. И домом Олег их никогда и не считал, ему просто такое не приходило в голову. А в родном отечестве неуют ничейного, заброшенного жилья был особенно тоскливым. И жизнь, его собственная жизнь, что какое-то время текла в подобных стенах, казалась ему несущественной, а то и не существующей вовсе.

Впрочем, и собственные жилища он обустраивать не умел. И крохотная гостинка в Москве, и теперешние «апартаменты» в Княжинске, доставшиеся ему в наследство от бабушки, которую он и видел-то один раз в жизни, походили друг на друга и на него самого: в них он не мог найти места, где ему было бы уютно и спокойно, как в детстве.

Даша вздохнула:

– Я тоже спала. Но мне ничего не снилось. А что мы будем теперь делать?

– Купаться.

– У меня нет ни купальника, ничего.

– Заберемся подальше.

До маленькой чистой речушки они доехали минут за пятнадцать. Некоторое время двигались вдоль, пока не обнаружили занавешенный ивами съезд к реке. Там оказался совсем крохотный пляжик с мостками. Наверное, днем здесь купались ребятишки, сейчас же солнце уже почти зашло, вода окрасилась багряным, мягкие водоросли струились шелковистыми прядями, прогретая за день вода ласкала ступни, и казалось, все, что произошло за прошедшие ночь и день, – не более чем мираж, игра воображения, и истинна только эта река, запах ивы, осоки и – ничего больше. И они пошли вдоль реки, забираясь все дальше и дальше, пока плотные кусты не окружили их вовсе, оставив лишь крохотный песчаный пятачок у самой воды.

Опустились сумерки, и река засветилась сама собой. Сверху свет был густой, как малиновое вино, но, стоило зайти чуть поглубже, вода становилась непрозрачно-темной, словно русалочьи глаза, и такой же таинственной. Олег нырнул, ушел под воду, и ему даже показалось, вот-вот и – засветятся огоньки, какие обычные в августовском море... Он заплывал все глубже, но никаких огоньков видно не было, вода обволакивала мягко, давила на виски.

Даша заходила в воду медленно, словно совершала некий ритуал. Погладила реку, поднесла горсть воды ко рту, прошептала что-то и только потом опустилась с головой. Вода была теплой и пахла свежескошенной травой. Даша вынырнула и рассмеялась счастливо. Олег подхватил девушку на руки, она почувствовала его тепло, закрыла глаза, обхватила его бедрами, вдохнула и – понеслась вверх, в прозрачное, еще наполненное струями угасающего света небо, и оно падало ей навстречу едва мерцающими юными звездами и пеной Магелланова облака, туманом Млечного Пути и холодом беспредельного пространства, теплом мириадов солнц и безличной пылью забвения... И – памятью обо всех, кто любил под этим небом во все ушедшие века, и – памятью обо всех, кто полюбит во все века будущие.

Глава 6

Глава 6

Дома они оказались, когда совсем стемнело. В крохотной кухоньке неярко светила настенная лампа-абажур, а мужчина и девушка, свежие после душа, сидели за чаем, и усталость впервые за последние сутки была спокойной, словно после длинной, мирно прожитой жизни.

...Ночь укрыла городок бархатным покровом, и двое снова любили друг друга, и Вселенная сделалась бесконечной, как эта любовь, и любовь сделалась подобием Вселенной, и ничто не могло противостоять ее могуществу и совершенству...

Даша лежала, глядя в низенький деревянный потолок светелки, и не видела его. Потом взгляд ее наполнился тревогой, и она произнесла едва слышно:

– Ты знаешь, Данилов... Мне страшно. Мне страшно всего на свете. Я боюсь за тебя,' за себя, я боюсь мира там, за окнами... И еще мне кажется, ни ты, ни я не достойны этого счастья – быть вместе, – и темень за окнами только ждет часа, чтобы уничтожить его. И еще... Еще мне кажется, что мы все это себе выдумали. Взойдет солнце, люди заспешат на привычные работы, автомобили выстроятся в пробках, самолеты взлетят по расписанию, и мир погрузится в обычную пустую сутолоку и – разрушит любовь, не со зла даже, просто потому, что он – другой: деловой, суетный, практичный. А мы сейчас – не от мира сего.

– Даша...

– Нет, ты подожди, Данилов, ты слушай... Все мы живем словно в двух мирах.

Один – это тот, что вокруг нас: он чувственен и реален, но притом хрупок, эфемерен, опасен и подл. Он может разрушить нашу жизнь в одно мгновение тем, что отнимет ее, но чаще он отнимает жизнь мерным чередованием похожих друг на друга пустых, серых дней, называемых «будни», и дней тяжких, бездумно-пьяных, отчего-то считаемых «праздниками». Реальность заменяет жизнь существованием, высокие страсти – мелкими удовольствиями, достижение великих целей – карьерным тщеславием...

А есть еще мир выдуманный. Когда все были детьми, то жили именно в нем, а потом мы росли, и он сузился чуть-чуть, потом – еще чуть-чуть... Но не исчез. И продолжает мучить нас невыразимо прекрасными несуществующими закатами, жаркой мечтой тропиков, теплым морем... Но если уйти в тот мир целиком – он обманет еще надежнее и подлее, чем первый. Он лишит нас будущего и отнимет настоящее.

Он и прошлое превратит в мираж, заставляя жалеть о нем, как о навсегда потерянном рае... А где тогда жизнь?

Даша отхлебнула вина прямо из бутылки, села на постели и теперь смотрела в открытое балконное окно, на круглую, близкую, огромную, в полнеба, луну.

– Жизнь – сейчас, – тихо ответил Олег.

– Ты даже и сам в это не веришь. Странно... Прошлое, то, что было с нами и вчера и позавчера, – нельзя вернуть. Это прошлое не ближе к нам, чем тысячелетняя древность. И все же мы считаем наше прошлое частью теперешней жизни, разве не так?

– Так. Но и жизнь вековой и сотневековой давности – тоже наша. Без нее мы никто.

– Ту жизнь мы можем понять только умом, а нашу недавнюю... Она волнует нас порой куда больше настоящего и даже будущего.

Данилов помрачнел, лоб его разрезала поперечная морщинка, но Даша этого не заметила.

– Вот странно... – Даша смотрела прямо перед собой, и взгляд ее сделался близоруко-растерянным. – Совсем недавно я думала: какая серая, безынтересная и несчастная моя жизнь! У людей – приключения, азарт, веселые компании, увлеченные друзья, интересующиеся всем-всем-всем на свете, кроме денег... А я?

Брожу по замку, как тень отца Гамлета. Жизнь, полная фантастического счастья, проносится где-то ядом, и все случается не со мной. – Девушка помолчала, Дохнула. – И вот – все переменилось. Но вместо жизни, о которой я мечтала, началась какая-то сонная сутолока, и в ней еще большая не правда, чем была в жизни той, прежней... И вдруг среди этой сутолоки возникает чудо, и это чудо – любовь, и она лучше всего, что только бывает на этой земле... Нет, я ничего не понимаю, мне тревожно, мне жутко даже, и эта жуть мешается с восторгом и с неверием, что все наяву. Но возвращаться обратно мне не хочется. Почему все так?

– Как сформулировал один богослов, когда обращаешься к Господу, будь готов, что он тебя услышит. И поведет путем испытаний.

– Ты знаешь, я как-то не особенно верующий человек, хотя... Вот сейчас мы сидим как ни в чем не бывало, у нас вино и вкусный чай, и не хочется думать ни о прошлом, ни о будущем, и страшно... Страшно даже не потому, что мы можем умереть, а потому, что тогда придется расстаться... Я думаю, это самое жуткое, что страшит людей в смерти: необходимость расставаться с теми, кого они любят: с родителями, с детьми, с любимыми. А вообще... Люди, наверное, не могут смириться с этой мыслью и потому верят в бессмертие. И ничего с этим нельзя поделать. А знаешь, что я теперь подумала... – Даша вскинула на Олега глаза, полные удивления. – Вот скажи: те безгрешные люди, которым даруется бессмертие, они все будут счастливы?

– Наверное.

– Но тогда как же... Представь: жила себе женщина и любила своего беспутного сына. И прожила праведно, скончалась, попала в рай, а сын ее – плохой человек вовсе, и наказывают его смертью, и душа его пропадает. Но разве мама его будет счастлива в самом райском раю без сына?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. – Даша задумалась, сказала:

– Ночью все другое. Если не спишь, думается почему-то о том, о чем днем и не гадалось. А порой мне кажется, что все уже исчезло там, за темными окнами, и остались только мы с тобой, вдвоем, на всей-всей земле, и если что-то случится и кто-то из нас погибнет, то не будет у мира никакого будущего, со всем не будет. У тебя так бывает?

– Иногда.

– Знаешь, Данилов... А я ведь совсем ничего не знаю о тебе... Вот смотрю сейчас на тебя, и меня просто жуть берет! Вот если бы ты не прибрел вчера загорать, а я бы, как дура, не села в машину к тем дебилам, мы бы никогда не встретились! Понимаешь? Ни-ко-гда! Что-то жуткое есть в этом. А еще хуже другое: даже если бы и встретились, то разминулись бы, прошли, слегка окинув друг друга взглядами... Нет, я отметила бы про себя: какой спортивный мужчина, и какой у него взгляд, и он, наверное, не очень-то счастлив, но ты бы уже прошел мимо, а я бы не стала возвращаться, потому что просто не знала бы, как быть дальше – подойти к тебе, спросить что-то, познакомиться?.. И вдруг бы ты оказался вовсе не таким?.. И мне стало бы изначально жаль того образа, идеала, что я уже успела бы придумать, и я точно не вернулась бы, и продолжала бы сочинять тебя, и ты бы становился все тусклее или, наоборот, совсем героем, а я бы жалела и жалела всю жизнь, что прошла мимо... Ты представляешь, сколько людей разминулись и так и не нашли друг друга? Я даже знаю почему: просто людям страшно поступков и жалко, что окружающий мир может разрушить тот, вымышленный, что живет в их душах. Я непонятно говорю?

– Понятно.

– Мне очень легко с тобой, Данилов. Ты умеешь слушать. И сочувствовать.

Сочувствие – это половина счастья. «С-часть-е». Когда ты – часть меня, а я – часть тебя, и это так хрупко... Ты словно знаешь обо мне что-то, чего и я в себе еще не знаю. И понимаешь это. И прощаешь. Мне легко с тобой... Ты чувствуешь то, о чем я молчу. И даже если я все это себе выдумала, я хочу, чтобы было так. Любовь не требует ничего и желает всего.

Даша допила чай, прикурила сигарету. Некоторое время она молча наблюдала за завитками дыма, потом сказала, обиженно вздохнув:

– Мне вовсе не хочется курить. Но ты молчишь, молчишь... Я ведь тоже чувствую. Чувствую, что ты где-то далеко сейчас, не со мной. Нет, мужчины вообще таковы, я давно заметила, и порой кажется, что вы просто делаете одолжение нам хотя бы тем, что не прерываете то, что мы хотим вам сказать... И по правде, тогда чувствуешь себя такой неуместной и глупой... Но с тобой – все не так. Я же вижу, тебя мучает что-то, беспокоит... Я наговорила глупостей в машине, извини. Ты прав: между воином и убийцей разница еще большая, чем между львом и псом-трупоедом. И я успела тебя расстроить... Но ты же сильный: прости меня.

– С тобой я очень-очень слабый.

– Это плохо?

– Это замечательно.

Глава 7

Глава 7

Теперь Даша глядела на него, положив голову на ладощу – Смотрю на тебя и все равно не верю... И не могу наглядеться. А ты...

Почему ты так на меня смотришь?.. Ты вот также смотрел на меня прошлой ночью там, у тебя в квартире. Будто собираешься запомнить меня навсегда. Но я... Я вовсе не собираюсь умирать и тебе погибнуть тоже не позволю ты понял? Хотя... – Даша пригорюнилась как-то вдруг, разом. – Может, я вообще не о том, а, Данилов?

Ты вот смотришь на меня, и словно сквозь, и что ты видишь – в своем прошлом или в душе своей – откуда мне знать... – На ресницах девушки блеснули слезинки, крупные, как капельки росы на цветке. – Это ты для меня вдруг, в одночасье, сделался всем, а я... Может быть, я – просто подорожник? Пришла, повисла на шее и не отпускаю. – Даша закрыла лицо ладошками и заплакала горько и безутешно, как оставленный ребенок. – Ничего, ничегошеньки я не понимаю в этой жизни...

Жила всегда за папой, как во сне, как в той сказке про принцессу, которую берегли от уродств и тягот жизни и тем – погубили... А ты слушаешь меня, а я стараюсь и тебя убедить, что я твоя теперь, и себя, наверное... Ты любишь меня?

– Да.

Еще и слезинки не высохли, а Даша уже улыбнулась, и все лицо ее преобразилось мгновенно, словно свежий луг озарил-ся солнцем после теплого летнего дождя.

– Вот сидишь ты, Данилов, и думаешь, наверное, какая я все-таки взбалмошная дура... Ну да: когда влюбляются – глупеют. А потом... Наверное, я еще не выросла.

– Разве?

– Да, я знаю. Я слишком прямолинейна. Как подросток Взрослые женщины так не поступают.

– Откуда ты знаешь, как поступают взрослые женщины?

– Знаю. У папы была не одна.

– Ну и что же ты выяснила?

– Настоящая женщина никогда не говорит ничего определенного. Ни «да», ни «нет». И мужчины именно поэтому сходят по ней с ума. А я... Я не люблю ничего неопределенного. Ведь жизнь слишком коротка, чтобы заполнять ее кокетством.

Поэтому я и не хочу взрослеть. – Даша взяла маленькую пузатую бутылку с коньяком, плеснула чуть-чуть в чашку, выпила единым глотком, облизала губы, лукаво посмотрела на Олега:

– Хотя кокетничать – очень приятно.

– Даша...

– Нет, Данилов, ты ведь тоже в меня влюблен, не спорь. Tы тоже поглупел, иначе не стал бы слушать всю ахинею, что я несу. – Девушка вздохнула. – Хотя...

Настоящая женщина, кроме всего прочего, всегда оставляет себе выбор, даже если не признается в этом и себе самой. А я – не хочу никакого другого выбора. Не хочу.

Звук на лестнице был резким – словно металл уронили на металл. Одним движением Олег смел со стола лампу, швырнул Дашу на пол и прикрыл собою. Как оказалось в его руке оружие, он бы и сам не смог объяснить внятно. Черный зрачок ствола смотрел на дверь. В замке медленно провернулся ключ. На пороге возникла фигура человека. Чиркнул кремень зажигалки, осветив растерянное лицо мужчины лет тридцати пяти.

– Валя? – позвал он в темноту.

Данилов поднялся, спрятал пистолет за спину, подошел к мужчине вплотную, спросил резко:

– Кто вы? Что вам здесь нужно?

– Я... Мне... А вы?

– Я задал вопрос, – повторил Олег ледяным тоном.

– Но здесь же Валентина Цимбалюк живет?

– Нет. Мы сняли эту квартирку утром.

– Она что, уехала?

– Скорее всего.

– Но у нее же до конца отпуска еще пять дней, и я думал... – Мужчина был искренне расстроен.

– Курортный роман? – спросил Данилов.

– Вы... Да что вы понимаете...

– Откуда у вас ключ?

– Сделал. Теперь без надобности. Держите. – Мужчина опустил ключ с колечком в ладонь Данилова. Девушку он в потемках не заметил. Поднял на Данилова взгляд, произнес г°Рько:

– Почему они всегда так поступают?

– Кто?

– Женщины.

– Всегда?

– Со мною – всегда. Нет, если я чем-то не устраиваю или не что – скажи...

Но зачем же так? Не понимаю. – Душа женщины – потемки. Особенно ночью. Мужчина понуро кивнул.

– Извините за вторжение, – сказал он с вымученной улыбкой, развернулся и начал медленно спускаться по лестнице.

– Вы не расстраивайтесь. Наверное, это была д р у г а я женщина. А ваша – еще появится.

Ночной визитер ничего не ответил, отворил калитку, и вскоре его ссутуленный силуэт растворился в ночи.

Данилов постарался расслабиться и ощутить ночь. Ничего тревожного. Мужчина был тем, кем был: незадачливым любовником, брошенным женщиной, которой наскучил.

– Оставленный ловелас? – спросила Даша.

– Приехала дама на воды, отхлебнула заодно «большого человеческого счастья» и – отбыла «по-английски». Чтобы не осложнять. Просто секса ей было мало, ей хотелось чувств-с... История банальна, но только для посторонних. Ему самому это наверняка кажется трагедией.

– Мужчины тщеславны: если бросают они – значит, «так сложились обстоятельства», если бросают их – «ах, какая справедливость»!

– Дамы именно в этом вопросе похожи на мужчин зеркально.

– Наверное. – Даша сидела на полу неподвижно, и лицо ее было непроницаемым. – Ты знаешь, Олег... Я жутко испугалась. Словно то, о чем мы говорили, произойдет сейчас, немедленно. И мы расстанемся.

– Не сейчас.

– Но – расстанемся?

– К чему что-то загадывать?

– Да не хочу я ничего загадывать, Олег, ты пойми! Просто хочу быть счастливой, только и всего! Ты ведь тоже?

– Да.

– Ах, если бы уехать отсюда далеко-далеко! В такую страну, где хорошо.

– Может быть, такая страна в нас?

– Может быть. – Даша погрустнела. – Но люди меняются. И целая страна в них становится совсем обыденным местом. Почему-то это называют «взрослением». В этом и состоит вся трагедия мира. – Она помолчала, добавила ожесточенно: "

Потому я и не хочу взрослеть.

Даша посмотрела за окно. Луна полускрылась за кронами, но оставалась ясной.

– Никак не могу поверить. Ни тому, что сейчас с нами происходит, ни тому, что это может кончиться. Мы сейчас с тобой... как на Луне! И очарованы друг другом и собственным могуществом, а вдруг на самом деле – это просто... лунный удар? И все пройдет, как только луна станет ущербной, чтобы потом исчезнуть?..

А знаешь, я не верю, что люди были на Дуне. Нет, я видела по телевизору, и это общеизвестный факт, но я не верю. Потому что этого не может быть. Наверное, они были на какой-то планете, похожей на нее... А Луна осталась недоступной, и лунный свет... Он как любовь: ее нельзя удержать, потому что нельзя объяснить.

Хотя и пытаются, но ни у кого ничего путного не выходит.

Даша посмотрела на Олега, и взгляд ее был сейчас совершенно беспомощным.

– Ты любишь меня?

– Да.

– Я тебя тоже. И пусть это не кончается никогда, правда? – Девушка приникла к нему, зашептала:

– Я буду как вода... Такой же податливой... Такой же упругой... Такой же ласковой... И ты будешь как вода... И ничто нас не разлучит. Это нельзя угадать, но в это можно поверить. Я – верю.

Девушка закрыла глаза, вздохнула, словно перед прыжком в неведомое...

Мужчина обнял ее бережно и нежно, и они снова понеслись туда, в неземное свечение звезд, в волшебство лунного света, туда, где нет ни времени, ни прошлого, ни будущего и где сущее извечно пребывает в едином акте творения – этого мира и самое себя.

...Они лежали обессиленные, и ночь кутала их собою, словно теплым невесомым одеялом. Даша вернулась из душа, подошла к столику, налила вина в бокал, глотнула, посмотрела на свет. Вино было пурпурным, свет терялся в его густоте, девушка глотнула еще, сказала тихо:

– А вот теперь я не боюсь ничего. Совсем-совсем ничего. Странно, как я раньше этого не понимала? Ведь что бы с нами ни произошло теперь, никто и ничего у нас отнять не сможет! – Она легла, прошептала полусонно:

– "Когда пурпурное вино за край бокала перельется..." Ты помнишь эту песню?

Когда пурпурное вино

За край бокала перельется,

Когда тревожный шум вокзала

Опустят в стынущий закат -

Нам расставаться не дано,

Нам расставаться не придется,

Пускай нас ждет в пути немало

Удач, восторгов и утрат...

И наши души сплетены,

Как руки – в призрачном прощанье,

И стук колес уже пророчит

Туманный и рассветный край.

А мы по-прежнему грешны,

И нас тревожат ожиданья -

Как по стеклу – дождиный росчерк,

Как ранней осени пора...

Колеса счет ведут по дням,

Стуча на стыках полугодий,

Бродяга-поезд вдаль несется,

Но раз уж так заведено -

Сожжем пустых сомнений хлам,

Прорвемся через непогодье!

Нам расставаться не придется,

Нам расставаться не дано...

...Когда пурпурное вино.

За край бокала перельется.

Песня Петра Катериничева «Когда пурпурное вино...».

«Когда пурпурное вино...» – повторила девушка сонным шепотом. – Мне кажется, ты хочешь что-то вспомнить и не можешь... Или – не решаешься... А я уже почти сплю... И вижу сон... Белый щенок барахтается в пене прибоя... Это к счастью.