Любкины сказки

Глава 1

Давным-давно, когда деревья, микрокалькуляторы и планы на будущее были большими, а одежки, житейские потребности и запросы и даже оплата коммунальных услуг – маленькими, когда мечта еще имела право называться голубой и Голубой щенок из мультика пробуждал в зрителях сострадание и симпатию, а не желание поглумиться, когда компьютеры гордились звонкими, словно из пионерских песен и детских фильмов именами «Искра» и «Электроника», я хвасталась... нет, лучше сказать по-современному – понтовалась перед подружками тем, что у меня папа – учитель истории в школе.

Оля и Вита честно сопереживали. Но не то чтобы очень. Они мыслили куда более прогрессивно, нежели я. Олина мама заведовала гастрономом, и потому у Оли были самые красивые платья и самые удивительные игрушки – предмет беспросветно-черной зависти всей начальной школы, всех двенадцати классов, по четыре в параллели. А папа Виты из рядового инженера за какой-то год превратился в матерого кооператора. Теперь он и вовсе реликт – один из немногих, кто удержал на плаву свой маленький бизнес в конце восьмидесятых, укрепил в девяностые и без катастроф пережил шторма, на которые щедр оказался только что начавшийся XXI век. Еще за год до выпускного, когда все мы суетливо подыскивали подготовительные курсы в вузы – пусть не по душе, хотя бы по карману, Вита объявила, что поедет учиться за рубеж, только вот не решила пока – в Англию или в Штаты. Всеобщая реакция свелась к многозначительному «вау!», и только я, наверное, ничуть не поумневшая за десять лет, посочувствовала:

– Трудно, наверное, из дома уезжать.

– А чего трудно-то? – искренне удивилась Вита.

– Ну... то есть... вообще – из своего города, из своей страны, – начала объяснять я, но, как назло, нужные слова не шли на ум.

– Да ты че, Любк?! – Виталина дернулась было покрутить пальцем у виска, но передумала – и просто махнула рукой. – Это ж такой кайф отдельно от родаков пожить, да еще за бугром!

Одноклассники, слушая наш диалог, откровенно лыбились – ернически и завистливо. К кому относилось первое, а к кому второе, объяснять надо?

Угу.

Вита в Россию не вернулась, получила гражданство США, вышла замуж. По крайней мере, так Ольга утверждает. С ней я пару раз пересекалась на просторах Интернета. У Ольги свой салон красоты, муж, дочь-первоклашка. А я долго думала, чем бы похвастаться, да так и не придумала.

Мои рассуждения навевают мысль о том, что и я заболела завистью? Ну да. Только не Оле и не Вите я завидую. Себе. Той себе, у которой были маленькие потребности, большие планы на будущее и папа – учитель истории.

С годами все чаще и чаще я представляюсь себе эдакой Алисой в Стране Чудес, странницей, приключения которой все страньше и страньше. Как будто бы я загремела головой вниз в бездонную яму... Люди продолжают жить нормальной жизнью. А я – среди антиподов, все пытаюсь и пытаюсь научиться ходить на голове. В итоге – очередная шишка и неотвязная головная боль.

Ну да, тогда мой папенька – Шляпник. Точнее, шлепочник – с тех пор, как вышел на пенсию, шьет от нефиг делать домашние шлепанцы, а на столе полукругом – грязные чашки, бесконечное такое чаепитие... кофе я прячу, не хватало еще, чтобы он окончательно сердце посадил. Телек Пал Палыч Самохин смотрит с критическим выражением лица – и сплошь новье, а книжки, что удивительно, покупать бросил, домашнюю библиотеку по десятому кругу перелопачивает. «Я, – говорит, – не верю ни старым фильмам, ни новым книгам». И шьет, шьет, шьет… За полгода обеспечил симпатичными тапочками ручной работы всех соседей, лица и имена которых помнит наверняка. Скоро на почве сапожничества перезнакомится и с теми, чьи лица-имена не запомнил за двадцать лет, что мы живем в этом доме. И то благо. Лишь бы ему наливать не начали. Хватит с него и воскресных визитов Иваныча с Михалычем.

Вместе с новым занятием появилась у папаши и новая жизненная философия: «Я, – говорит, – людей обуваю честь по чести, а не так, как наши чиновники».

Тем временем Алиса в своих стоптанных туфельках из кожзаменителя продолжает странствие. В поисках работы. Наша контора приказала долго жить... ну, не совсем, ее перекупили, но для нас – однофигственно: «Летите, голуби, летите».

Вылетели мы красиво. А дальше, в поисках новой работы, побежали, пошли и поползли, солнцем палимы, повторяя: «А ну вас всех на...»

В принципе, вакансий для оператора ПК хватает. Главное, чтобы сама работа не представляла собой живую картину на тему «Бурлаки на Волге». Не хочется через месяц-другой увольняться и снова бродить, освещая себе путь вековечной мечтой о добром хозяине. Я, знаете ли, склонна к привязанностям. Наверное, так и надо было объяснить в свое время Вите... раз уж других слов она заведомо не восприняла бы. А может, и в резюме, пока не поздно, строчечку добавить? Заодно и проверить, по-прежнему ли на Руси любят блаженных…

Та-ак, что у нас следующее по списку. Ага, оптовый рыбный склад. Самое оно... для потенциального бурлака.

Может, заодно уточню ответ на два вечных вопроса русского человека. Не-е-е, «кто виноват?» и «что делать?» – это для дворянской интеллигенции. А для нас, пролетариев умственного труда, все проще: «способна ли свежемороженая золотая рыбка выполнять желания или ее надо предварительно разморозить?» и «бывает ли осетрина второй свежести?»…

…Кот оттиснул на бумаге слово «Уплочено». Аукционист душевно долбанул молотком: «Продано». Рабыня Любка двадцати девяти лет, образование высшее, обучена несложной офисной работе, владение ПК на уровне продвинутого пользователя, продана за пятнадцать тысяч в месяц (и еще полстолько – ежемесячно в конверте).

А если продолжать понтоваться: с завтрашнего дня чрезвычайно ценный специалист Самохина Любовь Павловна (выше только звезды, круче только яйцы) выходит на работу в ОАО «Океания»… во как! «Алые паруса», «Океания» – не записи в трудовой книжке, а роман.

Впрочем, папуасы мне понравились, доброжелательные такие, искренние… сканворды не попрятали даже тогда, когда начальство зашло. Для сканвордов я слишком умная, для трепа о моде и кулинарии – слишком тупая. Так что главное – не забыть сунуть в сумку заветную тетрадочку. И прикупить по дороге новый набор цветных ручек.

Тетрадка у меня клевая – с хомяком мультяшного обличья, в высшей степени эргономично размещенным в колесе. Правда, колесо едва намечено, да и хомяк только угадывается: к непропорционально тщедушному тельцу художник, не иначе как познавший глубинную суть бытия, приспособил тыквоподобную башку с колесообразными испуганными глазищами. Грызун, исполненный очей, что есть силы таращился на начертанный готическими буквами слоган: «А кому сейчас легко?»

Надо ли говорить, что он сразу меня очаровал. И восподвиг на небывалый дебилизм: собрать по папочкам и коробочкам все мои годами копившиеся почеркушки и от руки (!), в цвете (!!!) начать переписывать их набело, эдак символически отдавая под его защиту.

Ну, и систематизировать заодно. У меня ж пресловутое высшее образование плюс папашина наследственность. И это все – умноженное на привычку во всем доходить до сути… ну, или до крайности, как повезет.

Кого как, а меня щебет о сериалах и шмотье воодушевляет на трудовые подвиги. Возможность отвлечься, знаете ли. И в первый же день, с перерывами на оформление документов похожим друг на друга, как сомики в аквариуме, оптовикам, я приступила к составлению свода того, что назвала… Сперва нацарапала под готическими буквами своим школярским почерком: «Несказки». Если бы в хозяйстве не нашлось штрих-корректора, так и оставила бы – с детства терпеть не могу черкать. Но он обнаружился буквально на пятой секунде поисков, и, старательно замазав первоначальное, я начертала новое название: «Любкины сказки». И добавила для солидности: «В стихах и прозе». А на задней обложке, печатными буквами: «Экземпляр единственный, уникальный» Рукописный самиздат рулит!

Кредо

(написано на первой странице честно стыренной у папеньки красной ручкой и украшено легкомысленными виньетками, в которых угадываются очертания то ли роз, то ли фиг… не тех, которые плоды инжира)

Я больше по ночам не просыпаюсь,

Терзаясь нерожденными стихами.

Своим путем иду, легко ступая

По серым дням тревогой-каблучками.

Мой дом давно не светлая обитель,

Где щедро сыплют слов чеканных злато, –

Теперь сюда идут, как на магните,

Шуты, бродяги, пьяные солдаты,

И прочие, рогаты и кудлаты,

И те, другие, – из шестой палаты.

Тут не поют ни арфы, ни клавиры,

Тут стари нет ни хохломской, ни гжельской.

Мои пророки – мачо и задиры,

А человек мечты – поручик Ржевский.

Тут все напитки посильней кефира,

А творчеству потворствует сатира.

Моя сестра – не фея, не Лаура,

Не трепетная дева-истеричка.

Моя сестра практична и цинична,

Папашу Фрейда знает на отлично,

Язвит об анатомии Амура

И с бизнесменом крутит шуры-муры.

Мой домовой грозится утопиться,

Вещает о морали и законе.

А я плесну ему вина в корытце –

И он плывет... Всё правильно – не тонет.

Поет он о девице у криницы,

Что принесет водицы похмелиться.

А вот и муза! «Здрассьте!» Сядет грузно,

Посмотрит строго, заворчит басисто...

Нет, мне давно не скучно и не грустно –

Романтик превратился в реалиста.

Быль о Маленькой Волшебнице

(светло-сиреневая гелевая ручка, на полях – всклокоченное нечто в профиль, подпись «Автопортрет с недосыпу»)

Ты умеешь создавать миры.

Это совсем не сложно.

Если очень-очень в них верить – они никогда не заставляют себя ждать. Твой сегодняшний – с золотистыми башнями, бирюзовыми дождями и розовым котом, спящим на коленях у самой доброй во всех мирах старушки с лицом твоей бабушки... Кот розовый, потому что объелся варенья из лепестков роз, и теперь ему снятся такие сладкие сны, какие он видел только котенком, когда дремал под тем вон деревом, увенчанным короной из пурпурных цветов...

И совсем не надо смотреть через цветные стекляшки, обманывая глаз. Он взаправду такой, этот мир, ты ведь знаешь?

Ты слышишь, как тяжело и радостно дышит букашка, похожая на ожившую мамину брошку? Взобралась на самую солнечную из травинок и горделиво осматривается.

Ты хочешь с ней поздороваться, но не знаешь, как ее зовут? Нет, знаешь, надо только вспомнить. Посмотри, как она похожа на строчную букву «а» из прописи...

– Привет, Буковка!

– Привет, Маленькая Волшебница!..

– Путешествуешь?

– Ага! – Буковка улыбается и вся сияет. – Я бы и на радугу взобралась, но сегодня нет радуги. Досадно, правда?

Тебе немножко стыдно, что ты не догадалась насчет радуги, и ты обещаешь Буковке, что завтра радуга обязательно будет. И послезавтра. И каждый день, пока Буковке не надоест путешествовать по радугам.

Букашка удивляется:

– А разве может надоесть?..

– Настя, тебе не надоело болтать по телефону?! – кричит с кухни мама. – Ты уроки сделала? Смотри, я проверю.

Ты перестаешь быть Маленькой Волшебницей и становишься просто маленькой девочкой. К счастью, ненадолго. Уроки поделаны, портфель собран, усталая мама смотрит сериал, который почему-то называет замечательным, хотя там все плачут, а когда не плачут, то орут друг на друга. Ты возвращаешься в свой мир. На этот раз не одна, а с бабушкой. Бабушке нравится твой мир, но у нее всего-то десять минут: вот-вот должна прийти Надежда Петровна из тридцатой квартиры с рецептом какого-то «совершенно сказочного» варенья.

Ты ждешь, пока соседка уйдет. Тебе не скучно ждать: можно поболтать с Буковкой, к тому же кот проснулся и ему не терпится похвастать своими снами.

Бабушка приходит. Но не в твой мир, а просто в твою комнату, чтобы напомнить, что пора ложиться спать. А когда ты предлагаешь познакомить ее с Буковкой, мягко отказывается:

– Я в этом ровным счетом ничего не понимаю, Настюшенька, – и, видя, что ты расстроилась, добавляет: – Давай-ка мы вот что сделаем: попросим Надежду Петровну перепечатать твой рассказ, у нее на работе пишущая машинка есть, и отнесем его в редакцию нашей газеты. Кажется, там иногда бывает детская страничка.

Ответа из редакции ты ждешь как раз столько, что сама не понимаешь – то ли заждалась, то ли перестала ждать. И вот получаешь маленький конверт, в котором лежит необычная даже на первый взгляд бумага: сверху красивый, как в книжке, заголовок – название газеты, под ним – машинописный текст, а еще ниже – подпись с множеством завитушек, непонятно, то ли «Пантелеева», то ли «Понтюхова», ясно только то, что она «зав. отд. писем», потому что эти слова пропечатаны. Строго и доброжелательно, прямо как математичка Лариса Ивановна, которую все боятся, ведь никогда не знаешь, чего от нее ждать, зав. отд. разъясняет: разумные говорящие животные есть во множестве сказок и, прежде чем придумывать свое, надо почитать побольше чужого. И вот тогда ты напишешь свое-пресвое, и уж эту сказку точно напечатают в газете. А лучше – попробуй-ка написать маленький рассказ о себе, своих родных и друзьях. У тебя получится...

– Ну, я так и думала, в газету попасть не так-то просто, – утешает тебя бабушка.

И ты решаешь, что самое время поплакать.

Но недолго. Потому что приоткрывается дверка, а за ней – тронный зал дворца. Такого дворца, какого ты не то что на картинках – даже по телевизору никогда не видела. На полу сидит маленький мальчик. И не плачет, хотя у него куда больше причин для слез: родителей нет, и в королевстве все плохо, и скоро война, и первый министр – колдун... На мгновение даже ты сомневаешься, а удастся ли принцу со всем с этим справиться и стать справедливым и мудрым королем? Ты помогаешь ему, а он – тебе, ведь даже волшебница не может сладить с бедой, если рядом нет друга. Вы вместе взрослеете. И однажды он признается тебе, что не хочет быть королем. Не хочет, но должен. Ради тех, кто поверил ему и пошел за ним. И ради тех, кому только предстоит родиться. Вскоре его коронуют.

В этот же день ты отваживаешься показать тетрадку в зеленой обложке Елизавете Константиновне. Через неделю она возвращает тебе тетрадь и начинает говорить медленно-медленно, как всегда, когда объясняет трудный новый материал:

– Настя, это замечательно, что ты пробуешь писать. У тебя своеобразный взгляд на мир, ты, безусловно, очень талантливая девочка. Но, на мой взгляд, не нужно было сразу браться за сказочную повесть, – она снимает очки и начинает дирижировать ими в такт словам. – Предпочтительнее начинать с небольших произведений. И лучше о том, что ты хорошо знаешь. Это развивает наблюдательность, которая писателю просто необходима. Попробуй, например, писать о том, что происходит в школе, о своих одноклассниках…

Ты растеряна. Что такого уж интересного происходит в школе? Но ты честно пытаешься. Заводишь тетрадку в красной обложке и рассказываешь о том, как Митрофанов получил двойку по алгебре... Лозинцева и Косарева курили в девчачьей раздевалке перед физрой... младшеклассники подрались на перемене... Ты сама понимаешь, что это больше похоже на ябедничество, пусть даже никто, кроме тебя, и не читает... да и ты не перечитываешь, стыдно. И во всем в этом нет никакого волшебства. Ты пугаешься – а не ушло ли оно? Но нет: стоит открыть зеленую тетрадочку, как... Ни разу не случилось, чтобы твой король не откликнулся на зов.

Красная тетрадь тоже понемногу пополняется: химический гений Пашка Устинов разлил что-то там слезоточивое с труднопроизносимым названием и на целый день сорвал уроки, сразу став для всех героем... Новенькая, Ирка Пеструхина, на второй месяц опять перевелась в другую школу, потому как класс сразу невзлюбил эту странноватую тихоню... Митрофанов пересел к Женьке Косаревой, и, по всему видать, у них любовь-морковь...

...Ну и кому это все интересно?! Разве что педсовету...

А потом случается неожиданное и вообще невероятное: Лешка Митрофанов (сам Лешка Митрофанов, остроумный наглец, прирожденный лидер с манерами киношного аристократа и, к тому же, внучатый племянник директрисы) изъявляет желание попутешествовать по твоим мирам. И ты почему-то позволяешь. Только красную тетрадку ему не показываешь: тебе становится еще стыднее за ее существование... и она перестает существовать.

Ты вознаграждена за доверие больше, нежели могла не то что надеяться – мечтать: Лешка понимает, что ты волшебница. И добавляет:

– Вот тебя читать офигенно интересно. Не то что всякую газетно-журнальную бредятину о страданиях юного инженера над каким-нибудь жутко важным изобретением... кстати, патент он в наше время только в сортире и повесит, и будет тихо гордиться всякий раз, как... хм... И обломовы с прочими наташами ростовыми всех давным-давно заколебали...

– А Елизавета Константиновна считает, что надо писать только про реальность, – ты вздыхаешь с затаенной радостью, потому как уже знаешь, что услышишь в ответ.

– Никого не слушай! – горячо уверяет Лешка. – Пиши так, как пишешь!

И ты понимаешь, что не будешь никого слушать. Кроме него, разумеется.

По дороге из школы домой ты создаешь новый мир... и еще один... и еще... Для благородного героя, чья цель – помощь хорошим и несчастным людям, одного мира слишком мало...

...Зря, ой, зря ты впустила реальность в Лешкином лице в свои миры! В реальности героев не бывает, а болтунов и мерзавцев сколько угодно.

На время (пока еще тебе кажется, что навсегда, но ты уже сомневаешься) перед тобой тоже закрываются дверцы всех твоих миров. Разноцветные тетрадки – в ящике стола, под замком. На столе – блекло-голубая и серая. В одной – стихи о несчастной любви, в другой – о прочих печалях. Однокурсницы, всхлипывая и восторгаясь, почти год зачитываются, передавая тетрадки из рук в руки. Кое-кто, кажется, даже себе переписывает.

Но ты-то понимаешь, что успех не стоит волшебства. И когда приходишь на литературный семинар к известному писателю (его охотно публикуют местные газеты и не реже одного раза в год – солидный московский журнал), в твоей сумочке не серо-голубая тоска, а пестрый мир, недавно увиденный во сне... ты проснулась счастливая и поняла: волшебство вернулось.

Известный твоей радости не разделяет.

– Скажите, дорогая барышня, – солидным баском начинает он, – много ли вам встречалось контрабандистов? Я, с позволения сказать, поболе вашего на свете живу, но по сей день не встретил ни одного. И не вполне уверен, что они ведут себя именно так. Или, может быть, вы проживаете в особняке, по которому вот так запросто прогуливаются привидения? Нет? Жаль. Очень и весьма. Я уж подумывал: а не напроситься ли к вам в гости? Графы, князья... Неужели ваша подруга или сосед менее интересны для вашего литературного, так сказать, творчества, нежели вся эта, с позволения сказать, экзотика?

Ты уже это слышала. Где-то, когда-то... А может, везде и всегда?..

Ты получила диплом. Но твое высшее в реальности нужно не больше, чем твое волшебство.

Ты работаешь продавцом в большом магазине электротоваров. У тебя есть жених и несколько подруг, и не приходится мучительно соображать, кому бы позвонить и с кем бы посидеть в кафешке. Это ли не благополучие?

На твоем ноутбуке, рядом с фотками и киношками, хранится текстовый файл.

Гном-торговец похож на хозяина твоего магазина. А орк-наемник – на охранника Вовку. А эльфийский принц – на Ванюшу, соседского пацаненка...

О них знаешь ты одна. Ты все еще Волшебница, только повзрослевшая. Или уже нет? Не Волшебница? Или… или – не повзрослевшая?

Глава 2

Лешка…

Настюша из моей истории – и я, и не я. А вот Лешка – Лешка и есть. Только фамилию ему я другую придумала… приревновала тогда, что ли, к своей героине, которой и так везет больше, чем мне?

Смеюсь, конечно. Первая любовь – болезнь не из числа хронических. Да и прошарила я быстро, что он за фрукт – Лешка.

Дело было в дважды золотую пору: на дворе прощально золотилось бабье лето, а я была еще фантастически далека от «бабьего» возраста: недавно мне сравнялось шестнадцать.

Мы с Лешкой под благовидным предлогом отпросились с уроков. Нам поверили – ну, насчет предлога. А что, мы ж не троечники какие-нибудь! И общественники не из последних, Лешку вон классная в глаза называет неформальным лидером нашего изрядно разболтавшегося за каникулы коллектива, я по праву могу претендовать на звание ведущей актрисы школьного театра, и музей только на мне и держится... Но мы поступили, как троечники, – попросту отправились бродить по городу.

Лешка рассуждал о планах на взрослую жизнь. Хорошо так рассуждал, взвешенно, как будто бы и вправду все распланировал на много-много лет вперед. Я даже чуть-чуть засмущалась, потому как до сих пор понятия не имела, куда буду поступать, и вообще, фантастическая повесть, которую я по вечерам кропала в общей тетрадке, занимала меня значительно больше, чем реальность.

А реальность сегодня была на диво хороша: солнце светило так, что и асфальт, и воздух казались зеркальными, и в этой системе зеркал будущее и прошлое отражались так же ясно, как и настоящее.

Лешка рассуждал. Я заслушалась – так все выходило ладно да складно. Как вдруг...

– А вообще, смысла ни в чем в этом нет, – резюмировал оратор.

Я удивилась. Очень. Но ничего не сказала. Лешка был самый умный из моих приятелей, к тому же – больше, чем приятель, и я боялась, что он посчитает меня дурой.

– Ну, сделал я карьеру, ну женился на умнице-красавице, ну, все у меня отлично... и чего? Каждый день одно и то же, скучища смертная. И все, что мне остается, – делать вид, что все путем и втихаря бухать. Втихаря – чтоб никто не сказал, что спиваюсь.

Наверное, мое простодушное изумление все ж таки было очевидным. Потому что Лешка, поглядев на меня, заверил самым авторитетным тоном, на какой только был способен:

– Это у всех так. Без вариантов. И у тебя так будет. Ты пишешь, пока у тебя внутренние ресурсы есть. А потом тебе тоже допинг понадобится. Ты думаешь, почему всякие деятели культуры квасят поголовно?

Я не была лично знакома ни с одним, а вот Лешка во всяких кругах вращался. Так что я поверила ему на слово. И опечалилась.

– Ты знаешь, чего бы я хотел больше всего? – мечтательно и таинственно спросил Лешка. У меня холодок пробежал по спине: вот сейчас, секунду спустя, я узнаю что-то такое...

– Поучаствовать в психической атаке. Ты ведь понимаешь, я в некотором роде эстет. В парадном мундире, при наградах, на пулеметы... – он осекся и решительно закончил: – Чтобы потом никаких эмиграций и прочего.

«Потому что я в некотором роде патриот», – ехидно подсказал мой внутренний голос – и я устыдилась: слишком замечательным казался мне Лешка и слишком патетическим был момент.

– Хотя, если вдуматься, вот кем бы ты могла быть, родись в то время?

Ну, тут без вариантов, я свою родословную – о пышном генеалогическом древе речи не шло – могла до четвертого колена проследить, сплошь простые землепашцы.

– Крестьянкой какой-нибудь забитой, – не дожидаясь моего ответа, констатировал Лешка. – Да и я... Правда, тут как посмотреть. Есть такая версия, что наш род происходит от литовских князей. Так что, может, у меня и был бы шанс стать офицером.

– А сейчас?.. – робко начала я. Пятеро или шестеро наших ребят собрались в военные училища, так что вопрос не казался мне неуместным.

Лешка презрительно скривил губы. Но потом все ж таки удостоил меня ответа:

– Сейчас? В армию? Ты еще скажи – на срочку. Я что, дурак?

Я смущенно умолкла.

Нам было по шестнадцать лет. Не золотом, но медью облетал на пыльный асфальт тысяча девятьсот девяносто лохматый год.

Теле- и радиоэфир все еще переполнили песни, всячески эксплуатирующие белую идею. На смену наивным клише профессиональных, чуть ли не потомственных пропагандистов пришло стремление газетчиков отмыть добела даже радикально черного кобеля. Одни радостно поплыли по течению, подгоняемые новыми веяниями, другие выжидающе притихли. А третьи, самые деловитые и дальновидные, принялись изобличать грехи и ошибки сравнительно недавнего прошлого, понимая, что это – гарантированный кусок пирога как минимум на ближайшее десятилетие. Романтизация белых происходила на фоне дьяволизации красных... как будто бы в самой по себе гражданской войне мало драматизма! Замельтешили на экранах потомки белоэмигрантов, почему-то сплошь титулованные, складно, хотя и с выраженным акцентом, рассуждающие о «России, которую мы потеряли». Пожалуй, я и расчувствовалась бы, да вот в чем дело: я, как бы громко это ни звучало, свою Россию не теряла. И, слава Богу, терять не собираюсь.

А ежели кому угодно растроганно вздыхать по «прежним утратам» и воображать себя не мужиком, принужденным сменить плуг на трехлинейку, а благородным поручиком, что поднимается в психическую атаку и вспоминает при этом о своей прекрасной княжне... ну что ж? Хозяин – барин. Даже если в предках у него сплошь крепостные. Только вот смущает: многим из фантазеров куда больше шестнадцати лет. И все их психические атаки – это игра на нервах у семьи, соседей и подчиненных.

Ага, не могу я долго обо всем об этом всерьез. А в шутку… в шутку даже внучкам дядь Фединым, Лилечке и Маргаритке, что-то подобное рассказывала. Не скажу, что девчонки самую суть уловили, но сидели задумчивые-задумчивые. А я потом зачем-то записала на страничках из школьной тетради… и переписывать мне ЛЕНЬ!

Последний хомяк

(слегка пожелтевший листочек аккуратно вклеен в тетрадь с помощью скотча)

Жили-были по соседству два человека. Оба – хорошие. Потому что держали дома кошек и хомячков. Только один – очень хороший, а второй, наверное, не очень. Потому как не дорос еще до истинной культуры: все кошки у него были Муськи и Пушинки, а хомячки вовсе безымянные. В то время как у первого, ну очень хорошего, – сплошь Марьи Ивановны и Пульхерии Эрастовны; даже к хомячкам он неизменно обращался на «вы» и лишь слегка журил, когда они грызли комнатные тапочки. Но вот однажды случилось то, что тяжко ранило чувствительную душу ну очень хорошего человека: кошки принялись жрать хомячков. Даже не употреблять в пищу, как сухой корм – нет! нагло, дико, цинично жрать, оставляя на месте преступления кровавые следы и по полдня очень некультурно отплевываясь недожеванной шерстью.

Очень хороший человек в убитых чувствах пошел к соседу. И тут выяснилось, что тот, второй, и вовсе нехороший. Судите сами: мог хороший человек слов утешения рубануть сплеча:

– Слушай, а как же кошки клетку-то открыли?

– Какую клетку? – опешил очень хороший.

– Хомячиную.

– Позвольте... но у меня нет клеток. Клетки – это уродливый пережиток тоталитарного прошлого.

Не очень хороший, точнее, уже просто нехороший, саркастически хмыкнул (чем окончательно подтвердил свою новую репутацию):

– Да-а, это они у тебя еще долго воздерживались. Ну и что делать думаешь?

– Уже делаю, – сказал очень хороший (подтверждая свою давнююю репутацию). – Я поговорил с ними, с каждой в отдельности. Сначала с Марьей Ивановной, потом с Анной Васильевной, потом с Пульхерией Эрастовной. Объяснил, что они не единственные обитатели нашей квартиры и у всех проживающих равные и неотъемлемые права.

– Поняли? – спросил нехороший и весьма некультурно, даже оскорбительно захохотал.

А в ответ получил кроткий взгляд и смущенное признание:

– Не вполне уверен. Поэтому, не ограничившись устным порицанием, напечатал приказ по квартире, воспрещающий поедание... гм... грызунов, и вывесил на видном месте, у кошачьего, прошу прощения, лотка.

– А наказывать не пробовал?

– То есть… как?

– Так, чтобы при виде хомяка у них изжога приключалась?

– Я-а-а, конечно, уважаю чужое мнение, - протянул ну очень хороший, – но это… это же форменный произвол!

И в его чистой душе заворочались грязные подозрения: нехороший сосед и его превратить в нехорошего, из зависти, наверное. И он поспешил прочь, прочь от интриг этого жестокого мира, в свою светлую и уютную квартирку. Где Марья Ивановна, Анна Васильевна и Пульхерия Эрастовна нетолерантно дрались за тушку последнего хомяка.

Глава 3

Злая ты, Любка! Разве ж можно эдакое – детям? Живо вспоминай, хоть второй-то, о делах семейных, девчонкам не читала? Это тебе хи-хи, а им, между прочим, еще замуж выходить!

Гм… а у тебя, оказывается, полно «мысли семейной»… То ли толстовство, то ли сублимация.

То ли генномодифицированная реальность.

Наблюдала вот не так давно. Гололедица. Скользит-балансирует парочка, из тех, у кого стаж семейной жизни просто на лбу написан, и число, сомневаться не приходится, двузначное.

– Петя, я тебя умоляю, поосторожнее, не упади...

Ух, заботливая какая!

– ...в сумках банки с огурчиками, не ровен час, побьются!

Фу, ну и стерва!

– Галь, ну на хрена под ногу-то говорить, а?

– Чтобы ты поосторожнее был, а то всегда идешь, под ноги не смотришь...

– Га-аль!

– Что Галь-то? Что Галь? Я что, неправду, что ли, говорю? Помнишь, как в прошлый раз получилось? А сейчас вообще гололедица, и...

– Галь, прошу ж ведь!

– А ты не проси, ты под ноги гляди! И потихонечку, помаленечку...

Бум! Дзынь!..

– Ну вот видишь! – со слезой в голосе восклицает Галя. – Никогда ты меня не слушаешь!

Женская логика? Или что-то большее, а?

Поди разберись!

Мышкины слезки

(черная ручка, грустный смайлик)

Кот-баюн плакал. Мыши сгрызли его сказку. Новую сказку, только что отпечатанную на струйном принтере. Но не сказку оплакивал он, нет! Рухнул последний оплот справедливости: поговорка «Отольются кошке мышкины слезки» оказалась такой же ложью, как мартовские обещания рыжей прелестницы из дома напротив. И его, и мышей давным-давно держала в когтистых лапах серая Мурка. «Что это за профессия такая – баюн? Тьфу ты, мышам на смех!» – шерсть на Муркином загривке возмущенно топорщилась. Зашуганные мыши плакали. Их слезки отливались не кошке – коту. Иной раз думалось: придушил бы ее, мышь серую, возомнившую себя брутальной хищницей. Но он помнил: у Мурки девять жизней. И каждую последующую она начинает с новым котом.

Муравей на березе

(снова черное на белом)

Взгляд сфокусировался.

По стволу молоденькой, в полтора пальца толщиною, березки, взбирался муравей. Как альпинист на Эверест. Почудилось даже сосредоточенное пыхтение.

Накрапывал дождь – тепленький такой, приятный летний дождичек. Одна капля метко угодила в глаз. Взгляд расфокусировался. Две березки, два муравья. Почему бы и нет? Вдвоем-то, наверное, веселее? И березка у каждого своя – делить, то есть, нечего... Подумалось: вот бы поймать каждому по гусенице... по большой гусенице, с заплывающими жиром члениками-колечками... по гусенице, похожей на вареную колбасу... Что еще надо для муравьиного счастья? Еды – завались, над головой не каплет.

Может, муравьиху? То есть по муравьихе на брата. А то любовный треугольник... и вообще нехорошо...

...а муравьихи ведь крылаты! Упорхнут к тем муравьям, у которых березки потолще, пошикарнее...

Он закрыл глаза. И там, на внутренней стороне век, как будто бы на двух экранах, разом возникло по одинаковой картинке: Викуля в черном, проблескивающем буроватой краснотой, платье, на плечах серебрится полупрозрачная накидка, развевается на ветру... Красавица-муравьиха готовится упорхнуть... Виктория вот-вот обернется поражением, а поражение – это гибель.

Так и происходит. Кто бы сомневался! Сценарий написан заранее... Эх, найти бы сценариста да... ну, хотя бы в глаза ему посмотреть, что ли...

А потом он долго взбирается на шестнадцатый этаж. Лифт не работает – не везет, в самом прямом и циничном прямом смысле слова. Восхождение – как на Эверест. В желудке и даже, как будто бы, в обоих желудочках сердца сидит по литру огненной воды. Душа горит. Сознание тлеет.

А потом долгие секунды свободного полета – свободен и всесилен, как Икар, берущий курс на солнце...

...И – приятная прохлада мягкой, радостно-зеленой травы. Остужает, успокаивает.

И – муравьи на березах, упрямо карабкаются вверх, где сквозь тучи и сквозь кроны понемногу пробивается солнышко.

Взгляд сфокусировался.

Один муравей. Всего один. И здесь тоже – один... А солнечных лучей все больше и больше. Хватило бы и на сотню...и на тысячу муравьев. И каждый карабкался бы... И не каждый добрался...

Муравьишка на березе. Лезет вверх, подальше от прежнего своего места, от родной муравы...

Кажется, в каком-то фильме было что-то похожее... Трава, ярко-зеленая, как жизнь. Береза, ослепительно-белая, как смерть. И муравей – красновато-черный, как беспокойная человеческая душа...

Только бы это не оказалось раем! Рай – конечная остановка... а он еще так мало видел!..

Нет. В рай таких, как он, не пускают.

Он поднимается на ноги, озирается. И – узнает. На этой полянке он с парнями обмывал получку в ту злополучную пятницу, когда... Что тогда случилось, он толком не помнит, но знает: число было тринадцатое.

А рядом, в дюжине шагов, – пропыленная до последнего камушка, последней чахлой былинки дорога. А дальше – курганы из песка, пирамиды из кирпичей, мавзолеи из бетонных блоков... гремящий и гудящий погост, на котором он дюжину лет назад схоронил свой талант вкупе с красным дипломом историка и амбициями религиоведа...

...Только бы это не оказалось адом!..

Он постоял, опираясь о ствол березы. Утвердился на ногах и в намерениях. Взглядом попрощался с муравьишкой и потрусил в противоположном направлении – там остановка... почему-то так кажется.

Совсем уже распогодилось. И вечернее солнце окрасило стандартную пластиковую будочку в розовый – то ли тревожный, то ли попросту кокетливый. В сторонке одиноко топчется полузнакомый мужичок – такой, что нельзя сказать наверняка, виделся ли с ним когда-нибудь или нет... а может, это был его брат... или троюродный дядюшка... или племянник в седьмом колене. А может, это твой сосед, с которым привычно здороваешься, ни разу не сподобившись поглядеть в глаза. А может, повзрослевший одноклассник. А может... Мужичок потягивает пиво из коричневой стеклянной бутылки, закусывает сигареткой.

– Здорóво. Триста восемьдесят первая не проходила?

– Это пригородная, что ли? В Слободу? Три штуки подряд. А я вот шестидесятую жду. Как провалилась, зараза. Жена, небось, уже всех родных-знакомых обзвонила... – а по глазам видно: никто его искать не будет, даже если шестидесятые вымрут, как мамонты... то есть вовсе и безвозвратно. – Ну вот, опять триста восемьдесят первая! Везет же некоторым!..

Вскочил чуть ли не на ходу – водитель не пожелал ждать, пока одинокий пассажир распрощается с неудачливым товарищем.

– В Слободу?

– Насколько я знаю, триста восемьдесят первая всегда ходила в Слободу, – нравоучительно промурлыкала с водительского места солнечная блондинка в черном... так похожая на Викулю и на всех женщин на свете.

И он понял, что это – чистилище.

Между нами, дево4ками…

(красная гелевая ручка, ею же полях намалевана дамская лапка с маникюром а-ля гламурный, сиречь окончательно выживший из ума, Фредди Крюгер)

В начале весны в жизни Ладушки Первухиной произошло сразу два знаменательных события. Вот ничего не приключалось-не приключалось, а тут вдруг – р-раз... два! К счастью, оба – приятные. Сначала состоялась помолвка с Димкой Гордеевым, самым завидным женихом факультета. Да, Ладушка предпочитала так и говорить – помолвка. А Ладушкина мама говорила – сговор. И была куда ближе к истине. Потому как помолвка – это торжественный обмен кольцами и брачными обещаниями под лиричную музыку, а потребление водки вперемежку с красным вином под попсу двадцатилетней давности и шумные родительские дебаты, сколько ящиков «беленькой» брать и надо ли приглашать иногороднюю родню, – это сговор. Хорошо хоть, не преступный.

И вот во время этого самого сговора-помолвки произошло второе событие – выяснилось, что Димкина мать занимает какую-то немаленькую должность в каком-то оздоровительном центре, куда ну просто срочно требуется семейный психолог. «Ну как не порадеть родному человечку!» – с улыбкой процитировала Зоя Михайловна, глядя на будущую невестку. Ладушка смутно припомнила, что это из классики, но откуда?.. Да какая классика... если все так классно устраивается!

На следующий же день Ладушка поделилась радостью со всеми однокурсницами (пусть завидуют!) и с руководительницей дипломного проекта (пусть уважает!). Руководительница, вздохнув с облегчением (Ладушка недели две никак не могла определиться с темой дипломной работы) предложила тему: «Психологические аспекты первого года семейной жизни». Ладушка обеими руками ухватилась за идею, поглубже запустив в нее старательно наманикюренные ноготки (а то как же! близко во всех отношениях!) – и с ходу принялась выяснять, а что же именно надо писать.

– Сначала почитайте, вдумайтесь. Тема весьма глубоко разработана многими учеными, и отечественными, и зарубежными. Литературы более чем достаточно. Обратитесь в библиотеки – сначала в нашу, университетскую, потом в центральную. Только не откладывайте, пожалуйста, времени не так уж много, ваши товарищи давно уже работают...

Ладушка искренне не понимала, на кой вообще сдались библиотеки, когда есть Интернет, но привыкла не понимать молча – пятидесятилетние тетушки-преподы почему-то испытывали к этим пыльным книгонакопителям подлинную нежность и на подобные высказывания реагировали излишне эмоционально.

Будто подслушав ее мысли, руководительница заметила чуть строже:

– Только прошу вас, не надо скачивать чужие курсовые и дипломные. Очень прошу. Я, как вы понимаете, тоже умею пользоваться богатствами глобальной сети.

Ладушка озадаченно промолчала. Но все ж таки отправилась не в библиотеку, а прямиком домой, к компьютеру. Не все ли равно, где вчитываться-вдумываться? Лучше уж дома, под чай с маминым печеньем.

В ответ на вбитую в поисковик формулировку темы компьютер огласил такой список, что у Ладушки глаза разбежались. Проморгалась – и зацепилась взглядом за слова: «Моя свекровь – стерва». Рядом – много-много восклицательных знаков. Даже не успев понять, зачем ей это надо, Лада щелкнула мышкой...

И попала на форум. По жемчужно-розовой странице стелились перистые облака, а сверху солнечно светило название: «Дамская комната».

И тут же, на главной странице, под рубрикой «Тема дня» – откровения форумчанки по имени Vasilissa: «Девочки! Спасайте меня! Моя свекровь – энергетический вампир! Мы живем все вместе – я, муж и свекровь. Она постоянно меня критикует за все – от косметики до борща. Но это полбеды. После разговоров с ней у меня жутко болит голова и я чувствую себя разбитой. Подскажите, что мне делать!»

«Снять квартиру и не париться», – в первом же комментарии написала Муррочка. И тут же, коротко взмявкнув, потонула в бурлящих эмоциях форумчанок.

«Да, да, да! Мне это очень знакомо! Моя свекровь довела меня до нервного срыва своими придирками, а потом выставила из дому и чуть не довела до развода! Держитесь, Vasilissa, душой я с вами!» – написала Ягодка.

«И меня тоже свикруха до бальнитцы довела! У меня дипресия начилась – такая жуть!» – поддержала Катя.

«Учите русский язык, девушка! Я в который раз замечаю, как неряшливо вы излагаете свои мысли, – незамедлительно отреагировала Glikeria. – Что же до срывов и больниц – а вы уверены, уважаемые, что дело обошлось без сглаза и порчи? Лично я могу со стопроцентной уверенностью сказать, что мать моего супруга обращалась к экстрасенсам с целью лишить меня здоровья физического и душевного. Так что, Vasilissa, будьте предельно внимательны и осторожны!»

«А у нас в двух комнатах четыре семьи – свекор со свекровью, мы с мужем и ребенком, его старшая сестра с мужем и двумя детьми и младший брат с женой. Все замечательно ладят друг с другом, и только свекровь просто спит и видит, чтобы всех нас рассорить, потому что любит только себя! – подключилась к разговору Мелисса. – Она все время ругается, а иногда даже бьет посуду и моего мужа. Мой сын ее боится и зовет Бабой Ягой. Вот когда у вас, Vasilissa, будут дети, вы узнаете, какой на самом деле страшный человек свекровь!»

В этот самый момент Ладушкин телефон заиграл марш Мендельсона.

– Слушай, давай сегодня в кафешке посидим? В «Теремке», – как всегда по-деловому и без предисловий спросил Димка. – А то от этой дипломной уже голова трещит. Часа в четыре, ок?

– Ага, Дим, хорошо... Я вот тоже тут по дипломной...

Но Димка уже не слушал:

– Ладно, попробую еще страницу-другую написать.

И все, короткие гудки.

«Моя свекровь – стерва», – снова прочитала Ладушка.

И тут ее будто кто-то под локоть толкнул. Она решительно придвинула к себе клавиатуру. Но выяснилось, что для того, чтобы оставлять сообщения, надо зарегистрироваться. Зарегиться – не проблема. А вот придумать ник... «Лада», – бодро отстучала она. Комп услужливо подсказал, что пользователь с таким ником на форуме уже есть. «Lada», – переключившись на английскую раскладку и с трудом отыскивая буквы, набрала она. Вредная железяка снова ругнулась. «Лада Гордеева», – млея от непривычного сочетания имени и фамилии, представилась она. Но на бездушную машину это не произвело ни малейшего впечатления. Чуть не плача от досады, она впечатала дурацкое детское прозвище: «Ладушка-Оладушка» – и тут же стерла. И вбила с остервенением неведомо откуда пришедшее: «Лютик». Подумала и добавила: «Едкий».

И, вспоминая улыбчивое лицо Зои Михайловны, похвасталась: «А моя свекровь добрая и хорошо ко мне относится».

«Вы так уверенно об этом говорите? – тут же спросила Glikeria. – Вот когда вы найдете в своей подушке английскую булавку или стоптанную туфлю неизвестной принадлежности на пороге своей спальни – тогда вы меня поймете».

«А как ваши дети к ней относятся? У вас дети-то есть?» – встряла Мелисса.

«Сын и дочка, – испуганно соврала Лютик, выдавая – наверное, от растерянности – отдаленную мечту за реальность. – Хорошо относятся».

«Значит, они еще маленькие и ничего не понимают!» – категорично заверила собеседница.

«А спраси у мужа, што она ему про тибя гаворит заглаза!» – посоветовала Катя.

«Все свекрови – стервы!»» – авторитетно подытожила Vasilissa.

Пока встревоженная Ладушка придумывала ответ, способный расположить к ней форумчанок (а какой она иначе будущий психолог, а?), пришел некий Миха: «Ну че вы всё – свекровь да свекровь! Анекдоты-то почему-то про тещу рассказывают».

На его голову незамедлительно обрушился гнев всей Дамской Комнаты. Он был поименован хамом и троллем и с позором изгнан. Ладушка-Лютик под шумок тоже ретировалась – в безобидную тему, озаглавленную «Чем накормить ребенка?»

«Девочки, я слышала, что ребенка до определенного возраста вредно кормить манной кашей, потому что в манке – глютин, а он ужасно, ну просто ужасно вредный!» – жаловалась все та же Мелисса.

«Не глютин, а глютен, – строго поправляла Glikeria. – Но от этого не легче». И пририсовала грустный смайлик.

И пошло-поехало.

«Я тоже где-то читала, что глютен почему-то очень вредный. Лучше не рисковать», – осторожно замечала Vasilissa.

«Миня мамка манкой кармила – и ниче», – возражала Катя.

«Ваша мать – ретроградка, – не оставалась в долгу Glikeria. – И явно ни у нее, ни у вас нет медицинского образования!»

«Да корми ты ребенка гречкой и не парься!» – посоветовала Муррочка – но ее опять никто не услышал.

«Манная каша – это мелочи. А вот морковный сок – это полный кошмар! – заявила Medichka65. – Его детям ни в коем случае давать нельзя! Ни в коем! Поверьте мне как специалисту!»

«А мая дочка ево любит», – озадачилась Катя.

«Что значит любит?! А вы в курсе, что современные ученые думают о бета-каротине?!»

Катя была не в курсе. Ладушка тоже. Сама-то она с детства любила и манную кашу, и морковный сок, но вступиться за них не осмелилась.

«Все соки надо давать детям с осторожностью, иначе может пострадать слизистая желудка. И это только одно из возможных последствий! – не унималась пронумерованная Medichka, – Подобное мы уже рассматривали ранее вот в этой теме, жаль, что вы невнимательно отсматриваете самые важные темы нашего форума».

Без особой охоты Ладушка перешла по ссылке. Настуся многословно и бестолково жаловалась на то, что у сынишки аллергия на бананы, перемежая слова втиснутыми прямо в предложение смайликами.

«А вы уверены, что именно на бананы?» – спросила Отличница.

«А вы уверены, что аллергия? – эхом отозвалась Муха Цеце. – Судя по описываемой вами симптоматике, это дерматит».

«Какой дерматит! Типичнейшая аллергическая реакция! – возразила Medichka65. – Я всегда говорила, что каши, фрукты, овощи, а также фруктовые и овощные соки надо давать детям с большой осторожностью. И это уже обсуждалось в нескольких темах. Вот ссылки...»

«Коллега! – не сдавалась Муха. – А, как я понимаю, мы с вами коллеги. Я не позволю себе усомниться в вашем профессионализме, т. к. это неэтично, однако же повторю: учитывая описанное, нельзя исключать как дерматит, так и стригущий лишай, он же дерматофития, так и многое другое. А вам, Настуся, надо немедленно, просто немедленно показать ребенка специалисту!»

«Ой, неужели все так плохо!» – ужаснулась Настуся – и пририсовала смайлик, страдающий базедовой болезнью.

«Ну, вы так уж не пугайтесь, но похоже, что...»

«Настуся, желаю тебе найти хорошего врача, потому что сейчас это ой как непросто! Вот у меня был случай...»

«Настусенька, зайчик мой, как мне тебя жалко!..»

И так далее, и тому подобное. На восемнадцати страницах.

Совсем закручинившись, Ладушка щелкнула по оптимистическому заголовку «Как всегда чувствовать себя молодой и привлекательной».

«Девочки! – прочувствованно восклицала Бело4ка. – Пришла весна, а следом за ней будет лето! Все, для кого важно, как они будут выглядеть в купальниках, – делитесь диетами! Не жадничайте! Вот моя: в течение трех недель – только мюсли и молоко с кукурузными хлопьями. Реально можно сбросить 5-6 кило».

«Что вы, что вы! Никакого молока! Никаких хлопьев! – испуганно заверещала Тростинка. – Только вода и черный хлеб! Никакого белого! За четыре недели сгорает полтора десятка килограммов! На себе проверено! Хотите мою фотку в купальнике?»

Девочки хотели. И других посмотреть, и себя показать. И началось виртуальное дефиле в купальниках. Ладушка пошарила по компу в поисках своих фотографий с отдыха (а что, у нее тоже фигурка неплохая, а бикини – ваще улет!), но не нашла. Видать, мама, как и грозилась, стерла «это безобразие». Обидно! Между тем набежали немногочисленные форумные мужички... наверняка кто-то и со стороны затесался. «Девчонки, жжОте!» – выразил общее мнение недобиток Миха.

И тут же какая-то Лапочка-В-Тапочках от всей души плюхнула в бочку меда ложку дегтя: «Тростинка, дорогая, купальник просто замечательный! Как раз себе такой хотела купить. Два маленьких замечаньица: во-первых, бирюзовый тебе не к лицу, твой цвет – ультрамариновый, а во-вторых, как ты борешься с целлюлитом, если вообще борешься?»

«Какой целлюлит?! – возмутилась Тростинка. – Это тень так легла».

«Ну, вполне допускаю, что просто фотка не очень удачная».

«А ты свои покажи!»

«Вот новый купальник куплю и обязательно сфотаюсь».

«Лапочка, да тут все свои, давай без купальника!» – бросил призыв в массы неугомонный Миха, которому, похоже, напрочь отбили инстинкт самосохранения, – и снова был нещадно бит.

«Между прочим, мы о диетах говорили! – напомнила, едва поулеглись страсти, Бело4ка. – Ну не жадничайте, девочки, ну делитесь!»

«Да никаких проблем! – решила продемонстрировать щедрость Mamma mia. – Капустная диета – лучшая в мире!»

«Пабольше пить, паменьше есть, так мая мамка говорит!» – объявилась принципиальная Катя.

И тут же прибежала неразлучная с ней Glikeria: «Глупость несусветная! Бабкины сказки! Надежно помогает только психологическое кодирование, а еще лучше – усилия экстрасенсов. Моя знакомая похудела на тридцать кило за два месяца, а заодно сняла венец безбрачия и прочу, которую восемь лет назад навела на нее директриса.

«Мракобесие! – сурово возразила Medichka65. – Только регулярная очистительная клизма спасет ваши фигуры! А все эти диеты – самоистязание и самообман!»

Ладушка тоскливо припомнила: а ведь она с самого утра ничего, кроме жалкого бутербродика с сыром, не ела. Желудок уже постанывал, но мозг с ним категорически не соглашался. В ожидании победы одного из двоих. Ладушка щелкнула по заголовочку: «Помогите придумать имя!»

Вообще-то, тема была не из приятных. Лично для Лады. Она терпеть не могла свое имя. Мама твердила, что Лада – это славянская богиня весны и любви. Папа неизменно ухмылялся и помалкивал. В конце концов, Лада начала подозревать, что имя придумал именно он, одержимый несбыточной мечтой о личном автомобиле. Несбыточной – потому что мама упрямо твердила: есть более дешевые способы самоубийства. И спускала папины накопления в единый миг. Папа вздыхал и принимался копить вновь. В квартире наводила тарарам маленькая Ладушка. В гараже не было ничего, кроме хлама и запасов картошки.

«Девочки! Помогите придумать имя моему сыну! Ему уже две недели, а он до сих пор безымянный! Просто ничего в голову не лезет, муж предлагает распространенные имена, а мне хочется чего-то особенного! Но чтобы еще и модно было», – написала Сне*анка.

«Тут уж одно из двух – либо модное, либо особенное. Уточните, что для вас важнее», – попыталась выяснить Муррочка. Но ее, конечно же, никто не услышал.

«Надо называть славянским именем! И модно, и оригинально! – безапелляционно заявила Glikeria. – Хорошо звучит Ярополк, а еще... Впрочем, лично я остановилась бы на Ярополке!»

«Ага, славянские мне то же нравяца! – неожиданно согласилась Катя. – Я бы Иваном назвала».

«Иван, да будет вам известно, – имя еврейского происхождения», – тут же осадила Катю Glikeria.

«И вообще, Иваном звали мою вторую любовь, бросил меня и с подружкой моей закрутил, так что не хочу тяжелых воспоминаний!» – сказала свое веское слово Сне*анка.

«А отчество-то, отчество какое? – встряла Medichka65. – Давно известно, что имя надо подбирать к отчеству, чтобы звучало!»

«А еще у каждого имени есть своя энергетика, и специалисты могут по имени описать будущую судьбу! – подхватила Glikeria. – Для мальчиков, рожденных весной, хороши имена на эф: Федор, Филипп, Феликс...»

«Отчество – Витальевич. Я думаю, к нему любое имя подойдет. Мне нравится – Филипп Витальевич. Феликс Витальевич – тоже ничего».

«Федя, Филипп! Имена прямо для дразнилок в рифму! Снежаночка, солнышко, пожалей своего сыночка!» – воззвала Отличница.

«А имя Феликс и вовсе вызывает некоторые ассоциации...» – туманно высказалась Ирина Петровна.

«Ага, правда, мультик такой был, про кота Феликса! – обрадовалась собственной догадливости Сне*анка. – Девочки, а как вам Василий? Ласковое такое имя, хорошее, правда?»

«Не, Снежан, что-то не очень. Так зовут мальчишку, который мою дочку в садике обижает. А как тебе Николай?»

«Никак. Николаем звали мою пятую любовь. И он оказался полным ничтожеством! А еще Николаем дирика моего зовут, тот еще фрукт!»

«А что ваш муж думает по поводу Василия и Николая?» – поинтересовалась Муха Цеце.

«Мужу не нравится. И ни одно из тех имен, что я предлагаю, – тоже», – пожаловалась Сне*анка. – Он сам говорит – только Максим. А я не хочу, потому что так звали нашего соседа по коммуналке, а сосед этот бухал шесть дней в неделю!»

«Тем не менее, именно вы, а не муж, должны дать имя ребенку. Вот если бы у вас была дочь, имянаречение было бы его обязанностью. Это напрямую связано с кармой младенца», – проконсультировала Glikeria.

«А может, Борис? – вяло трепыхнулась Сне*анка. – Правда, мужу, наверно, не понравится».

«Да что ты уперлась в эти славянские! Вот на Западе очень удобно – присоединяй имя к имени, получится и оригинально, и красиво, и с выбором мучиться не надо! И родителям ссориться не из-за чего! – снова подключилась к обсуждению Отличница. – О! У меня идея! Назови сына Жан-Кристофом! Обожаю Ромен Роллана!»

«Сложно! Почему не просто Кристианом? Красиво и звучно!» – прожужжала Муха Цеце.

«А почему, собственно, вы берете европейские имена? Чем азиатские-то хуже? – удивилась Настуся. – Вот у меня сына Русланом зовут, а второй будет Рустам, а третий – Рашид. И это притом, что я русская, а муж украинец и фамилия наша Иванько».

«Энвер – тоже хорошо, – глубокомысленно изрекла Ирина Петровна. – Хотя тоже вызывает вполне определенные исторические ассоциации».

Девочки дружно отмолчались. Ладушка тоже ничего не поняла, а погуглить поленилась.

«А мне нравится имя Дмитрий. У меня будущего мужа так зовут. А сына будут звать...» – начала Ладушка. И тут же сообразила, что внимательные форумчанки поймают ее на лжи. Стерла – и продолжила вдохновенно врать: «..мужа так зовут. А сына – Алексеем».

Она не успела добавить свой комментарий, и хорошо, потому как Тростинка управилась раньше: «Только пожалуйста, никаких Дим, Саш и Леш! У вас на каждое из них полдвора отзываться будет! Я вот сына назвала Дариэлем. Не Данилой и н Даниэлем, а Дариэлем, в честь героя моей любимой фэнтезюшки. Правда, замечательное имя? И редкое!»

У Ладушки закружилась голова. От голода, наверное. А еще она впервые в жизни почувствовала, какое это счастье, что родители остановились на имени Лада, а не на какой-нибудь Амалии, или Зейнаб, или – ой-ой-ой – Элионорелле.

Снова звонок мобилки.

– Лад, ну ты где?

– Тут, – задумчиво ответила Ладушка.

– Где тут? Я тебя уже четверть часа жду в «Теремке»!

– Ой... Совсем забыла... Сейчас, уже собираюсь, – выпав из виртуала, она засуетилась, занервничала.

– Ты даже еще не собрана? Что я тебя, час тут ждать буду?! – психанул Димка. – Все, я ухожу!

– Дим... – начала Ладушка – но ее прервали короткие гудки.

Стало грустно до слез и голодно до рези в желудке.

И темы попадались на глаза соответствующие.

«Во всем виноваты мужики!» – пожаловалась Матильда. Ей очень не повезло с мужем: на девятый год семейной жизни выяснилось, что он – жмот и ничего не понимает в жизни. То есть не понимает простейших вещей: если шубе три года... ну, то есть два, но почти три, это значит – она никуда не годится. И отказать в покупке новой может только бессердечный эгоист, которому, видите ли, как нарочно, для машины какую-то хрень прикупить надо. Посетительницы «Дамской комнаты» наперебой принялись жаловаться на мужей и сожителей. Даже рассудительная Муррочка попечалилась, что муж оставляет грязные носки где попало.

Откуда не возьмись, снова выполз недобиток-рецидивист Миха: «Дамочки, а вам без нас скучно не будет, а?» Все дружно сошлись на том, что уж без него-то точно скучно не будет и, не откладывая в долгий ящик, составили петицию к модераторам, чтобы Миху забанили немедля и окончательно.

И снова: да-да-да, во всем виноваты мужики. Начиная с того, что прическа не удалась (так считала Тростинка) и заканчивая неизбежным концом света нынче зимой (в этом была убеждена Glikeria).

Ладушка совсем закручинилась. И позвонила Димке. Просто для того, чтобы убедиться – он-то уж точно не такой, как эти мерзавцы, портящие жизнь подругам-форумчанкам.

– Алло, – холодно отозвался Димкиным голосом телефон.

– Димуль, я вот что подумала, – примирительно начала Ладушка, – а давай завтра сходим в «Теремок»...

– Спасибо, сегодня уже сходили, – не меняя тона, ответил Димка. И добавил: – Ну нельзя же быть такой безответственной! Если хочешь извиниться – извиняйся. Если нет – завтра поговорим, мне некогда.

– Некогда? Ну и не надо! – обиделась Ладушка и первой сбросила вызов.

Запустила телефон через весь стол и нервозно отстучала: «Мой тоже не лучше! Обижается по всякой ерунде, да еще и извинений требует!»

«Сочуйствую. Мой то же, – проявила единомыслие Катя. – Его свикруха подзуживает».

Едва Ладушка дочитала сообщение, как телефон заиграл бодренькую попсовую мелодию и на нем высветился незнакомый номер.

– Да, – отозвалась Ладушка почему-то с замиранием сердца.

– Лада, это Зоя Михайловна. Что у вас произошло?

– То есть? – растерялась Ладушка.

– Дима очень расстроен.

– Он вам нажаловался, да?

– Не нажаловался, – поправила будущая свекровь – не строго, а с эдакой профессиональной доброжелательностью. – Просто у моего сына нет от меня тайн. Ни одной. И то, что сегодня случилось, – не такой пустяк, как может показаться. Диме некогда, у него дипломная, он выкраивает часок-другой, чтобы с тобой повидаться, а ты поступаешь, я бы сказала, несколько безответственно...

«Так вот с чьего голоса Димка поет!» – осенило Ладушку.

– У меня тоже дипломная, – напомнила она, надеясь, что интонация вполне вежливая. От сердца к голове поднялась клокочущая злость, и Ладушка еле-еле себя слышала. – Между прочим, я именно ею и занималась.

– В том-то и беда, что межу прочим. Надеюсь, у тебя хватит такта, чтобы сгладить ваши противоречия. Ты ведь будущий психолог, – почти задушевно пропела Зоя Михайловна. – Подумай, пожалуйста. И всего тебе доброго.

Зашвырнув телефон в угол комнаты, Ладушка с силой щелкнула мышью по заголовку «Моя свекровь – стерва», зловеще-красному на трогательно-розовом в сердечках, рывком придвинула клавиатуру и отстучала: «Да, вы были правы, моя свекровь оказалась энергетическим вампиром...» За окном становилось все темнее, на душе делалось все беспросветней.

Ночь напролет Ладушке Первухиной снилась Зоя Михайловна с аллергически красным лицом, отблескивающими клыками и в бирюзовом купальнике. Она размахивала, как мечом, огромной морковкой и с профессиональной сердечностью увещевала Ладушку: сына надо назвать Акакием – и никак иначе.

Ладушка проснулась с тяжестью в сердце и единственной мыслью в голове: а может ну его, это замужество?!

Глава 4

Полуночной лампы отчаянный свет

пытается выхватить важное что-то.

Прибывший в ночи тараканий квартет

совсем заблудился в тетрадях и нотах.

Сквозь дрему течет мутноватый верлибр,

пятная неряшливо стол и ладони.

И точит тоска, и сомненье сверлит,

и тени пластичны – сомнамбулы-стрип,

издал домовой подозрительный всхлип,

а горе-злосчастье без умолку стонет.

Мерцает-заманивает монитор –

убогая дверца в реальность иную.

И там все не этак, и там все не то,

в стране оцифрованных смайлов-котов

(ни блохи, ни бобики их не волнуют).

Один вон зафыркал в ответ на «кис-кис»

(а кабы ему присобачили бантик?).

К зверью недостаточно я толерантен,

а тут еще – смайла и кошки метис!

Отправлюсь бродить, неприкаянный дух,

теряя часы и остатки рассудка...

Квадратное время, но круглые сутки!..

Раз-два – заплутал. Но упрямо иду.

Игральные карты бродягу спасут ли?

О, нет! Но зато напророчат беду.

А смайлик чеширский, злодей-доброхот,

Фальшиво кручинясь: «Ну что ж ты, болезный!»,

Подскажет с готовностью выход и вход...

...Везде поджидает голодная бездна.

Вот так вот – в мужском роде – сочинилось около полуночи. И не просто так сочинилось, а знаменовало собою мое приобщение к сетевой среде… оп, уже четвергу!

Проще говоря, решила я поучаствовать в сетевом литературном конкурсе под названием «Интернет-зависимость». Чем он меня привлек? Да каламбуром, который, как искру, высекает название из ситуации. Да и сюжетец нарисовался: на днях Оксанка, сменщица моя, слезно жаловалась на меньшого брата: ему бы уже вовсю на свидания бегать, а он с девушками по сети знакомится-общается, и такая ситуация, по ходу, его ну ничуточки не напрягает.

Вот я и набила, не покидая рабочего места, прямо в комп, маленький рассказец. Да так во вкус вошла, что вечером-ночью еще два изваяла. Крыша едет не спеша…

Герой

(в тетрадь вклеена распечатка)

В Сети он был известен под ником Бизон. Он вошел в легенды, его приглашали в опаснейшие рейды. В гильдии он считался лучшим лекарем. Самые очаровательные друидессы-таурены в привате объяснялись ему в любви. Он уверенно ездил верхом, и не только на лошадях – ему под силу было совладать с любым монстром. Он снайперски стрелял, успешно охотился и лихо торговал на рынке шкурами убитых демонов. Он прокачал интеллект и силу.

От родителей ему досталась фамилия Коровкин. О нем рассказывали анекдоты, младший брат привычно отказывался брать его на рыбалку. Он завалил экзамены в медицинский и поступил в педагогический. Подруга Юлька устроила ему публичный скандал и ушла жить к его корешу Саньку. Он угробил отцовские «Жигули» на выезде из гаража, вопрос о получении прав снялся сам собою. Он стрелял сигареты у сокурсников и клянчил деньги на оплату Интернета у родителей. Он завалил зимнюю сессию. ...И когда он обнаружил в почтовом ящике повестку из военкомата, то решил: в виртуале уютней. И резво потрусил к компу – проверять электронную почту.

Герой-2

(в тетрадь вклеена распечатка, на полях намалевано что-то вроде «Веселого Роджера»)

Раз он вышел из виртуала –

Закончилась вкусная кола.

И пирожные тоже.

В окно выглянул – солнышко, зелень... красотища! Колька Никодимов и Ксюха со второго этажа палки таскают, куски фанеры. Шалаш строят, в школу не торопятся...

...А, каникулы! Вот здорово-то! Можно спокойно за компом посидеть, пару-тройку уровней пройти. И бабушка над ухом зудеть не будет, что уроки не учены, портфель не собран.

...На зеленой лужайке под ласковым солнышком пасутся овечки. Ограда уже достроена. Теперь нужно соорудить собачью будку. И собаку прикупить, чтобы волков отгоняла. И пастуха нанять, но это потом, когда шерсть будет продана...

И попросить бабушку купить чипсов...

Он в другой раз вышел из виртуала –

Закончились чипсы и пиво.

В воздухе, смешиваясь с сигаретным дымом, витало смутное воспоминание о каком-то неприятном происшествии.

Выглянул в окно – слякотно, дождь моросит. И двое придурков мокнут. Блин, это ж Ксюха! А с ней кто? Колька Никодимов, сволочь! Надо ему позвонить, сказать, что девчонок у друзей отбивают только полные... только...

...только сначала насчет дракона подсуетиться и новые доспехи прикупить. И тогда можно будет смело назначать свидание в Солнечном Саду симпотной ночной эльфиечке Ксанте. О ней в чате давно ходят сплетни, что она – это он, и зовут его Лехой. Но великий мастер Наэрроддарианн Ясноликий выше сплетен...

...да где же этот проклятый богами дракон?!

Рука машинально потянулась к пачке сигарет.

В третий раз он вышел из виртуала –

Закончились и сигареты.

Правда, в наличии хлеб и соль. Их когда-то, задолго до его рождения, припасла бабка «на случай третьей мировой». Нет, ну не дурость, а?.. Тем не менее, запасы пришлись кстати. Вдруг выяснилось, что ломоть хлеба с солью ничем не хуже чипсов. А вот курево...

Рефлекторно повернул голову к окну. Темно-серое – изъеденный дождями асфальт. Серое – стена многоэтажной новостройки. Светло-серое – небо, совсем маленький кусочек...

Минуту-другую вглядывался в этот не вызывающий энтузиазма пейзажик, как будто бы надеясь кого-то увидеть. Кого?..

...Надо бы сбегать за сигаретами.

Только не сегодня. Сегодня судьбоносный день. Необходимо развиться до термояда и, когда придет время, жахнуть так, чтобы небо с овчинку.

Не глядя нашарил кружку с водой, отхлебнул.

В четвертый раз...

...или – не вышел?

Холодно.

И темно. Даже в том месте, где всегда светился прямоугольник монитора, – чернота.

Вслепую нашарил кружку. На язык упала льдинка.

Подобрался к окну.

Пустой оконный переплет. Отблеск далекого пожара высветил развалины соседней многоэтажки.

Что-то случилось. Еще вчера. Или позавчера...

Но что?..

Травы, травы, травы не успели…

(синяя ручка, поля поросли легкомысленными цветочками)

Середина XXI века.

Где-то в русской провинции

На днях Никиту Максимовича Ромахина торжественно проводили на пенсию.

Было застолье. Были речи. Анатольевна, расчувствовавшись, даже всплакнула, еще чуть-чуть и заголосила бы вечное «и на кого ж ты нас остави-и-ил!», а ведь за двадцать пять лет совместных столько крови у него попила, «Почетного донора» можно давать. Был поздравительный адрес, яркий, как вышедшая в тираж проститутка. Были цветы и памятные подарки. И один из подарков был сделан, действительно, от чистого сердца. Молоденькая цыганистая Лилечка, трогательно смущаясь, преподнесла свежеиспеченному пенсионеру объемистую плетеную корзину:

– Вы говорили, за грибами любите...

А то как же! Поездки за грибами были любимым досугом всех Ромахиных, начиная еще с прадеда. А деду в смутные девяностые прошлого века грибы-грибочки даже выжить помогли: он собирал, бабка по наследственному рецепту консервировала и всю зиму торговала на рынке. Невелики рубли, но на хлеб и молоко хватало.

– Вот спасибо! Теперь как за грибами поеду, тебя вспомню.

Анатольевна отчетливо всхлипнула.

Вечером Никиту Максимовича, как не заработавшего на личный автомобиль, отправили домой на такси. Лилечка отбыла на авто шефа с самим шефом за рулем.

А назавтра, когда усталость и хмель рассеялись, как утренний туман, задумался Никита Максимович о своем дальнейшем житье-бытье. Чем там обычно люди на пенсии занимаются? Внуками? Не подходит, на нет ведь и суда нет. Дачей? Дача при разводе досталась супруге, да и вообще – дела давно минувших дней. В Сеть ходить, как на работу? Ну так для этого надо решить, с кем и о чем ты будешь общаться... Стало быть, в любом случае надо хобби себе приду... А зачем, собственно, придумывать? Оно и так есть. То самое, наследственное. Ох, умница, все-таки, Лилечка!

Пробить по Сети расписание пригородных электричек – дело пяти минут. Куда ехать, решилось сразу. Конечно, в Рябцево. Вроде бы и от города недалеко, но случая не было, чтобы оттуда опытный грибник без грибов возвратился.

Да и время подходящее, август. В эту пору, бывало, дед вез малолетнего Никитку в деревню, к родственникам. Сенокос, ночевки в стогу, медвяный аромат и пьяный матерок... Ностальгический месяц август!

Трудился Никита Максимович не спеша, абы какой гриб не брал. Красивая корзиночка Лилечки наполнялась отборными грибами. Вечером, по возвращении домой, Никита Максимович сфотографирует натюрморт на цифровик и пошлет Лилечке по электронке...

В радостном предвкушении, как разахается восхищенная Лилечка... непременно распечатает... непременно побежит показывать и девочкам из бухгалтерии, и Анатольевне, и, может быть, даже шефу, Никита Максимович уверенно шел по лесу, перекусывая на ходу чипсами со вкусом грибов. А руки сыровато-свежо пахли самыми настоящими грибами, только что срезанными и аккуратно водворенными в Лилечкину корзину. И жизнь была полна и прекрасна, как эта вот корзина. «А на Новый год, – мечтал Никита Максимович, – я коллегам к столу доставлю пару баночек грибков, законсервированных по бабкиному рецепту...»

Домой возвращался уже затемно. Поторапливался: район у него неспокойный, окраинный, дворовая вольница распоясалась, а машины ППС если и заезжают в какую-нибудь темную подворотню, так только чтобы ребята-патрульные исхитрились урвать час-другой на крепкий здоровый сон, свойственный, как полагала бабушка Никиты Максимовича, молодым людям с чистой совестью. Еще и желудок подгонял: все-таки две пачки чипсов за целый день – маловато. Припозднившаяся привокзальная торговка пирожками охотно втюхала Никите Максимовичу четыре остывших пирожка (надо же, с грибами!) по цене пяти, с жаром уверяя, что отравиться просто невозможно.

– У меня поставщики надежные! Приятного аппетита.

И, слегка понизив голос, добавила доверительно:

– Грибы грибами, а чего поинтересней не надо, а?

Никита Максимович оторопел. Немолодая тетка, наверное, даже в юности не соответствовавшая стандартам дюймовочки, а теперь и вовсе... эдакий титаник, дымящий единственной трубой-сигаретой – и тут...

– У меня есть. Хорошая травка. Никто не жаловался. Говорю же: меня поставщики надежные.

– Какая травка?

– Что значит «какая»?! Хорошая, разрешенная...

Никита Максимович смутно припомнил: да, кажется, на днях он читал в новостях... Читал, да не вчитывался, на работе была запарка, дела передавал и все такое... Что же там было? Ну, типа, привели законодательство в соответствие с международными нормами, реализация легких препаратов легализована и...

– Ну так берем? – поторопила торговка.

– Не, я натощак как-то не очень... – растерянно обронил грибник и, не оглядываясь, двинулся к остановке.

«Наверное, в моем возрасте очень трудно перестраиваться...» – грустно думал Никита Максимович, вышагивая по выщербленной привокзальной плитке.

Маршрутка, предупредил водитель, идет только до детского садика. А оттуда до дома, печально вздохнул Никита Максимович, – добрых четверть часа... нет, с поправкой на отсутствие нормального освещения, карманный фонарик не в счет, там зарядки аккумулятора от силы минут на пять осталось... и глухие дворы престарелому пенсионеру лучше обходить стороной... ну да, все полчаса, если не поболе.

Пирожки оказались вполне съедобными, но на удивление несытными – улеглись в желудке невесомо. А голод напоминал о себе все настойчивее. И Никита Максимович заглянул в круглосуточный магазинчик, похожий на будку для гигантской собаки.

– Мне, пожалуйста, хлебушка полбуханки и... и ливерной колбаски грамм триста-четыреста.

Расплатился. Золотозубая продавщица с шевелюрой цвета перезрелого каштана придержала его за рукав.

– Что-то не так? – устало удивился Никита Максимович, каким-то шестым чувством угадывая дальнейшее.

– Все так. Купить ничего не забыл?.. Точно?

На выходе его поджидали пятеро подростков в мешковатой одежде.

– Дед, угости травкой! Ну не... как там в ваше время говорили?.. Не жмотись, да!

– Нету у меня никакой травки, грибы вот есть, хотите – угощайтесь! – вместо того, чтобы испугаться, Никита Максимович, неожиданно для себя, обозлился.

– Хорошие грибы? – уточнил один из подростков.

– Конечно, хорошие. Ни одного червивого.

– Не, дед, ну ты реально не того... Как там у вас говорили? Вставляет с них, спрашиваю, хорошо?

– Это не те грибы... – начал было Никита Максимович.

Как вдруг невидимая рука перещелкнула в его сознании тумблер. А почему, собственно говоря, нет? Он ведь знает, как они выглядят, эти правильные грибы, знает места, где за пару часов можно набрать столько – Лилечкина корзинка с верхом наполнится. Вот и к пенсии прибавка выйдет. Надо только почитать, что там по этому поводу закон говорит... А для начала – добраться до дома, до компьютера...

– Ребята, ну давайте по-хорошему, а? А-а-а!..

Глава 5

Сижу на лавочке возле типовой блочной пятиэтажки, в которой живет моя коллега и уже почти подруга.

Жду, когда Иришка вынесет мне книжку... ну и стишки выдумываю от нечего делать, созерцая неровно покрашенную дверь подъезда.

Иришка не торопится. К чему ей торопиться? Сижу, а скука копится. Чего ей не копиться? Трям-пам-пам-пам-пам-пам-пам-пам...

Фантазия цепляет новый ритм, балладный такой. Заветная тетрадочка у меня при себе, варварски вырываю из середины двойной лист…

Думала, сделаю набросок на отдаленное будущее. Но успела даже начисто переписать все в ту же многострадальную тетрадочку. Обычной синей ручкой, за неимением ничего более неординарного. Но, умей я рисовать по-настоящему, а не как дошколенок, иллюстрацию сделала бы именно в таких тонах.

Ну где же Иришка?! И сотовый не берет. А только уйдешь – явится и потом будет долго, нудно пенять.

Благо – уже совсем-пресовсем весна, то есть и замерзнуть не замерзнешь, и стишки о любви удаются… в Любкином духе, конечно.

Служанку звали Региной,

а королеву – Жанной.

Регина любила бисквиты,

и трюфели, и кортиньяк.

А Жанна любила жамки,

зеленый лук, баклажаны...

Эй, трубадур, не лги нам,

мы знаем, все было так!

Случалось, удрав от свиты,

любила бродить в пижамке

и в тапках с помпонами Жанна...

эх, счастье – не по балам!

А следом за ней бежали

задорные призраки замка,

бросали ей вслед насмешки

и всякий домашний хлам.

Простушка попала в дамки,

прошла в королевы пешка!

Регина носила рюши

так важно и так легко.

Зачем ей ходить в дерюжке,

зачем ей ходить босиком?

Служанку звали Региной,

а королеву – Жанной.

И жили они в каком-то

забытом Богом году.

Регина была желанна,

а Жанна была невинна,

но обе любили виконта...

Ты снова соврал, трубадур!

Ведь обе, по воле Венеры,

любили слезливо и нервно,

любили восторженно, верно

не короля, не слугу,

а – ежели сказки не лгут –

бесстыжего юного графа,

повесу веселого нрава,

бретера (чуть что – и за шпагу),

картежника, мота, гуляку

по прозвищу Коновал

(его всякий стражник знавал).

«Король мой!» – шептала Регина,

и грезила Жанна: «Слуга мой!»

О, звуки любовного гимна!

Как водится, не нова

сердечная вечная гамма,

В основе огромных трагедий

лежит, как всегда, мелодрама.

А мы-то... мы верим, как дети:

Удастся беды миновать.

Топор, между тем, наготове,

виновный, конечно же, сгинет,

друг друга угробят врагини,

в легенды уйдет Коновал...

Нет-нет, обойдется без крови,

ведь обе печалятся втуне:

другую короновал.

Женился вчера на колдунье

Наш граф, наша боль и услада.

А нынче в родные пенаты

с женою он радостно мчит.

Но ты, трубадур, помолчи,

не надо об этом, не надо,

ведь это – другая баллада.

Дверь открывается, ее скрип, как ни странно, довольно музыкален. Но выходит не Иришка. На порожках артистически появляется интеллигентного вида бабушка: светлый плащ, очки в коричневой пластиковой оправе, клетчатая хозяйственная сумка. Тоскливо провожаю бабушку взглядом.

Дверь открывается снова. Девически стройная молодая мама выводит на прогулку малыша лет двух. На малыше оранжевый комбинезончик и желтая шапочка с подобием заячьих ушек. Трогательно.

И снова – скрип-скрип. Опять бабушка. Стоп! Это ведь та же самая!..

Становится не по себе. Дежавю... День сурка... Крыша, прощай... Да где же, в конце концов, Иришка?!

...Нет, все-таки не та. Такой же светлый плащ, такие же очки, но на сумке нарисованы эдакие ездовые слоники, стилизованные под изображения из «Рамаяны».

Скрип-скрип-скрип. Молодая мама выводит на прогулку малыша. На малыше комбинезончик и шапочка-зайка. Розовые. Мамочки обе – крашеные блондинки, в одинаковых светлых джинсах со стразами, в ушах – кольцеобразные сережки. Малыши, радостно смеясь, спугивают стайку котят, котята – врассыпную... кажется, не меньше четырех, все одинаковые, темно-серые...

Скри-и-ип... Иришка подает мне субтильную яркую книжицу. Чего-о-о?! И ради этого я почти полтора изображала памятник неприкаянному образу жизни?!

– Книжка – закачаешься! – невинно хлопает глазками Ирочка. – Я полночи читала, оторваться не могла...

Ну, раз полночи – книжка точно про любовь.

В маршрутке читаю аннотацию – так и есть. «Сестры-близнецы, разлученные в раннем детстве, влюбляются в одного мужчину...» Ууу... И название соответствует: «Я и мое отражение».

Преодолевая желание прямо сейчас выбросить книжицу из окошка, запихиваю ее поглубже в сумку.

Ранний летний вечер. Маршрутка быстро заполняется людьми. Улицы полны людей… сколько среди прохожих похожих, а?

И мне вдруг подумалось: а ведь где-то, наверное, бродит и мой двойник?

Глава 6

Книжки, книжки, книжки…

Странноватые у меня в последнее время с ними отношения. И не только с теми, которые придуманы нарочно, чтобы коротать время в общественном транспорте. Но и с любимыми.

Приходят, значит, вчера вечером Лилечка и Маргаритка и тащат… что бы вы думали? Нет, не «Гарри Поттера», а старую добрую сказку, канючат в один голос:

– Теть Люб, почитай!

Вот хитрюги ленивые! Маргаритка очень даже неплохо читает, но слушать-то интереснее, факт? И ведь просекли, что я не могу устоять перед их стремлением к знаниям. Дочь своего отца, что и говорить.

Начинаю – размеренно, с выражением… И вдруг понимаю, что в голове крутится совсем другая история. Такая вот.

Сотвори себе…

(написано лиловой ручкой, почерк не просто школярский, а как у хронической троечницы)

День был праздничный, но в том, что с работой нынче швах, сомневаться не приходилось: отцы города выписали для увеселения сограждан каких-то там столичных комедиантов...

«Свои на горбушку хлеба и луковицу еле наскребают, а тут...» – вяло возмущался он, покачиваясь на стуле.

А по какому, собственно, случаю?.. Ах, да, какой-то умник спонсировал открытие при ратуше общедоступной библиотеки – попросту говоря, унаследовав, в придачу к дому и лавке, кучу пыльных книг, последнее решил сбагрить с глаз долой, да еще и пиар на халяву организовать... Жизнь то и дело подсовывает людям скорлупу... разве что одним – пустую, а другим – со сладким ядрышком внутри... Впрочем, ядрышко может оказаться червивым...

Все, что можно было съесть, съедено было еще вчера. Все, что можно было выпить – выпито позавчера. В углу покачивалась в паутине, как в гамаке, старая сожительница-тоска.

«А не пройтись ли по воздуху?» – подумал он, резко ставя стул на все четыре ножки.

И, свистнув крысе, привычно велел:

– Охраняй!

Улицы, ведущие к Главной площади, были заполнены масками – ну, и просто нарядными людьми. Он поймал себя на мысли, что маски-то, пожалуй, посимпатичнее будут.

На дощатых подмостках пела о любви синюшная девица – синее, в блестках, платье, поддельные сапфиры на шее и в ушах, даже волосы, кажется, отблескивают синим. Он подумал: таким голосом мартовских котов, стоя на балконе, распугивать... вся улица спасибо скажет, да еще и тухлые помидоры вместо цветов обильно преподнесет. Народ-то у нас щедрый, да.

Он шел сквозь толпу, шел мимо разукрашенных лотков со всякой всячиной. Тоска верной собачонкой трусила следом.

Вошел в ратушу.

– Я... того... в библиотеку...

Хмурый привратник, обреченный нести службу в разгар всеобщего веселья, поглядел настороженно – наверняка ничуть не усомнился, что посетитель «того».

– Третий этаж, налево, пятая комната, если от лестницы считать.

Эх, и занесла же сюда нелегкая! Как будто бы от тоски можно спрятаться... от жены, помнится, удавалось... Да, когда-то давно у него была жена... кажется, была. Он и сам начинал сомневаться, так много лет прошло.

Старый сморчок в коричневом, наверняка заполучивший вместе с ключами от библиотеки приличное жалованье и труднопроизносимое наименование, что-нибудь вроде «Главный Хранитель Общедоступных Библиотечных Фондов», обрадовался первому посетителю как родному:

– Проходите, пожалуйста! Присаживайтесь! Как вам у нас? Уютненько, правда? Какую книжечку изволите?..

«Эх, кабы в пивной так встречали!»

– Да без разницы. Лишь бы не скучная оказалась, ага?

– Один момент!

И правда – мгновение спустя на полированном столе (явно лучший в городе мастер делал, его приятелю-собутыльнику не чета!) лежала большущая книга в кожаном переплете. «Мифы Древней Греции» – было начертано на обложке красными буквами, гигантскими, как в букваре. Помнится, в школе он любил мифы. Нравилось воображать себя то Гераклом, то Тесеем. Ахиллес – тоже реальная тема.... В итоге же из него не вышло не то что Ахиллеса – даже какого-нибудь хилого телом, но могучего духом Орфея... кстати, вот он, Орфей, на картинке, улепетывает из мира теней... Эй, герой, остановись, Эвридику потерял... Ох-ох-ох, любое героическое деяние может свести на нет баба-дура!

А это кто? На картинке мужик, а перед ним – статуя. Разумеется, женщина. Резец у мужика выпал, челюсть отпала... всё, прощай, разум! здравствуйте, радости жизни!

Пигмалион? Что за Пигмалион такой, имя, вроде, знакомое, а толком ничего и не вспоминается...

Принялся читать. По мере чтения созрело решение. Такое, что лучше бы и не заходил никогда в эту проклятущую библиотеку!..

Вернувшись домой, первым делом отпер чулан. Стукнулся лбом о низкую притолоку, насилу прочихался от пыли, но искомое нашел. Повадился, видишь ли, столяр-собутыльник сбывать некондицию за четверть цены, «на растопочку»... ну, само собой, стопарик под это дело накатит – и ладушки.

Пришлось повозиться, выбирая в пыльном хламе что-нибудь поприличнее, пока не подкатилось под руку, будто живое, сучковатое поленце. Поднял, оглядел. И даже почувствовал что-то вроде вдохновения.

Наверное, Галатею полагается изготавливать из мрамора, на худой конец – из глины лепить. Но оба процесса он представлял себе едва-едва, а вот по дереву работать доводилось. В юности, развлекая племянников, сестриных детишек, выстругивал из чурбачков птичек, собачек, однажды лошадку даже изготовил, большую, такую, что младший племяш на ней сидеть мог.

Правда, лошадка – не Галатея, но не боги же, в конце концов, горшки обжигают!

Голодная крыса взглянула с укором.

– Ничего, проглотище, перетопчишься пока! Занят я! Не беспокоить!

За шкафом робко вякнул – и тотчас же затих, уловив недружелюбную ментальную волну, умница сверчок.

– Ну-с, приступим. В левую – долото, в правую – молоток... Или наоборот? Нет, вроде, правильно...

Сосредотачиваясь, принялся насвистывать «Не кочегары мы, не плотники...», резко оборвал – насвистишь еще, чего доброго, полное фиаско.

Долото вошло в дерево мягко – подозрительно мягко! – и, хрустнув, отделилось от рукояти.

– Говорили же мне: б/у не покупать, скупой платит дважды!

Отшвырнул обломки, в сердцах едва не угодив в крыску, порылся в ящике, облегченно вздохнул, нащупав старый добрый перочинный нож.

– Вот теперь – за дело! Кто там пискнул – «непрофессионально»? У меня, между прочим, еще молоток под рукой!

И, орудуя перочинным ножом, яростно засвистел «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью»...

Ножки, бедра, талия... Кособокая немножко получилась Галатеечка, но это мы потом рубаночком подправим... Ручки, плечики, шейка... шейка, пожалуй, удалась лучше всего.

Всё. Момент истины – личико...

– Не красавица, конечно, но с лица не воду пить...

Сердце ёкнуло.

Галатея до боли напоминала прежнюю супругу.

А ну как оживет да примется пилить... аттракцион «Почувствуй себя бревном». И не сойдешь с этой адской карусели, как бы ни тошнило. Не-ет, благодарю покорно!

Впрочем, если сделать разрез глаз более миндалевидным, а носик...

...Красавица – тоже не вариант. Дружбан-то совсем, считай, не пил, разве что по праздникам, а как жена-красотка появилась – понеслось...

– Уж не знаю, куда там Пигмалиона с его Галатеей кривая вывезла. Но староват я для таких... гм... экспериментов.

И несколькими скупыми, решительными движениями рубанка неудавшийся Пигмалион обнулил труды.

Сел на табурет и горько-горько заплакал.

Тоска смотрела на него из угла трогательно-синими глазами. Крыса сочувственно высунула нос из норы, а за шкафом сверчок запиликал что-то подозрительно похожее на траурный марш.

– У всех жены, дети... Даже у Джузеппе сынок есть... Может, человеком вырастет, настоящим.

Крыса громко, протестующе пискнула.

– А это идея! Сын – это же круто! – с надеждой воскликнул старый шарманщик Карло, в порыве творческого вдохновения хватаясь за нож.

Глава 7

Все чаще припоминаю расхожую фразу: сказки мудры потому, что их можно постигать всю жизнь.

Но, бывает – и что-то часто у меня это в последнее время бывает – сказки поворачиваются к нам неожиданными гранями.

В детстве мне представлялось, что «Царевна-лягушка» – сказка о любви и о чуде. А сейчас все чаще думается – о нереальных сроках выполнения ответственных поручений.

А «Волшебник Изумрудного города» – он о чем? О дружбе, о верности, о настойчивости в достижении цели? Безусловно. Но еще и о том, как наши внутренние силы, таланты, возможности подавляются неуверенностью в себе, и нужны внешние обстоятельства, чтобы их раскрыть. Пусть даже это внешнее обстоятельство – всего лишь старый шарлатан с богатой фантазией. Эх, объявление в газету, что ли, дать: «Потерялся Гудвин. Нашедшему гарантирую вознаграждение»? Может, и во мне какие-нибудь особые дарования дремлют, а?

И уж тем более, никогда в детстве я не думала, что слова Зайца из известного вдоль и поперек мультика «Трям! Здравствуйте!»: «У меня уже всё остыло, а они по облакам бегают» станут повергать меня в сомнение, а точно ли на том поле росли квакушки... то есть ромушки... то есть ромашки?

А песенка Кваки-Задаваки: «Из этого из тихого болота я прыгну в Тихий, Тихий океан» будет навевать невеселые размышления о подавшихся в эмиграцию знакомых.

И только две самые любимые сказки, которые, по воле судьбы и издательства, когда-то были объединены под одной обложкой, как понимались, так и понимаются. Причем – вопреки официальным толкованиям… им вообще не нужны толкования. «Маугли» – история о том, что животные зачастую добрее, мудрее и благороднее людей. «Малыш и Карлсон» – повесть о поиске выхода из одиночества среди людей. Прошло много лет, а я по-прежнему чувствую себя тем самым Малышом и вздыхаю: «Похоже, что всю жизнь и проживёшь вот так, без собаки...»

Зато у меня Туська есть… ну, которая Мария-Антуанетта. С ней тоже не соскучишься. «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные!» – именно с таким выражением мордахи глядела она на нас с папашей, когда мы давились «овсянкой, сэр». Глядела – и цинично уплетала отварную рыбку.

А еще у меня есть сказки. Добрые-добрые. Ну прям как Туська… если забыть ее вовремя покормить.

Купили в магазине

(Зеленая ручка, на полях в стиле примитивизма изображен аист, десантирующий младенца в капусту)

– ...ну ладно, пусть будет мальчик!

Молоденькая продавщица, уже открывшая рот, чтобы по третьему кругу начать извиняться за в высшей степени досадное недоразумение (магазин солидный, и зарплаты у продавцов отнюдь не в тугриках), звонко клацнула зубами от удивления, но быстро собралась, затараторила заученно и именно с того места, на котором прервалась:

– Батареечки в комплекте, а цвет мы вам сейчас подберем. Предпочитаете голубенький или васильковый?

– Голубой, – отчеканила Настюша. – Он сейчас на пике моды.

По правде сказать, она толком и не помнила, куда эти самые батареечки вставляются, – слишком уж раздражена была на дураков из отдела предварительных заказов. Ведь все-все-все дважды им обсказала! А они!.. Но сейчас мысль о том, что у нее будет мальчик, а не девочка, начала ей нравиться. Настолько, что она даже решила повременить со сменой личного психоаналитика. Как ни крути, это он с месяц тому назад отсоветовал ей накупать ярко-розовое и красное приданое для младенца – дескать, цвета агрессии.

– Это что, я, получается, агрессивная? – Настюша так стукнула рукой по столу, что сломала ноготок на указательном пальце; обломок, рикошетом отскочив от стеклянной поверхности стола, едва не задел благообразного дедулю в пенсне. Но он был очень опытным психоаналитиком – профессионально уклонился, не прерывая пространного рассуждения о том, что Настюше надо ориентироваться на оттенки голубого и зеленого... как в воду глядел!

– ...Можем сразу с монограммочкой, – подхватила продавщица. – Вы уже определились, как сыночка назове... – и прикусила язычок, запоздало сообразив: покупательница заказывала девочку, и сейчас опять начнется.

Настюша точно знала, что дочку назовет Мелиссой – по своему сценическому псевдониму. Как быть с пацаном, она понятия не имела. И от этого почувствовала, что поутихшее раздражение снова нарастает.

– Подождите, – нервозно бросила она и, как утопающий за соломинку, схватилась за КПК.

«У нас будет мальчик, – сообщила она в личный блог. – Срочно придумываем имя!»

Варианты посыпались, как из рога изобилия, пока не пришла Лучшая Виртуальная Подруга и не поставила жирную точку в обсуждении: «Мелитополь».

– Давайте монограмму. Буква «эм», – распорядилась Настюша.

– Колясочку не желаете?..

– И коляску, и кроватку, и прочие прибамбасы, чего там к нему полагается, – Настюша, как волшебной палочкой, помахала кредитной карточкой. – С доставкой у вас как?

– Все будет в лучшем виде, – заегозила продавщица. – Когда вам удобно?

– В восемь вечера, – отчеканила покупательница.

– Вообще-то мы работаем до семи, но... – продавщица исподволь взглянула на управляющего, который сторожко прохаживался вдоль стеночки с атласными конвертами, поймала едва заметный кивок и закончила: – Но желание наших клиентов – закон.

Ровно в двадцать ноль-ноль явился бледный длинноносый парнишка, похожий на аиста. Внес в дом корзину с большущим голубым бантом, слегка похожую на цветочную. Из коринки доносились умильные «уа», мелодичные такие, на мотив одного из Настюшиных ранних хитов. Хозяйка дома принялась разглядывать младенца – ну, хоть с цветом глаз ничего не перепутали, красивые, почти того же оттенка, что бантик. Осторожно, боясь разочароваться, поддела наманикюренным пальчиком край кружевного чепчика. М-м-м... жгучий брюнет с голубыми глазами. Самый потрясающий младенец, какого только можно себе вообразить! Настюша, охваченная бурным восторгом, тут же заказала себе через интернет-магазин платье и сумочку в тон глазам сыночка. О, это должно смотреться просто роскошно!

И, пока «аист», повинуясь кратким, через плечо, указаниям хозяйки, собирал кроватку и расставлял-раскладывал на столике бутылочки и прочие предметы, о назначении которых можно было только догадываться (объем заказа определялся высказанным кем-то из сетевых подружек убеждением, что экономить на детях – это фи-и), в блоге появилось заветное: «Пиплы, я стала мамочкой! Можете меня поздравлять!» – и шквал поздравлений на время вынес Настюшу за пределы реальности.

Пока реальность не напомнила о себе писклявым криком. Настюша так и подскочила, ошарашенно воззрилась на «аиста»:

– Чего это он?!

– Не пугайтесь, все в норме, – со спокойствием профи проклекотал «аист». – Я полагаю, достаточно поменять ему подгузник, чтобы проблема была устранена.

Молодая мамочка судорожно пошарила по столу и схватила что-то похожее на пульт – голубенький, как и заказывала, с монограммой в виде стилизованной буквы "М".

– Это какая кнопка?

– Какая кнопка? – слегка удивился «аист».

– На какую кнопку жать?!

– Боюсь, что с помощью радионяни подгузник сменить будет... гм... несколько проблематично… – удивление не вышло за рамки официально дозволенного.

А вот Настюшино изумление было поистине безграничным – она впала в ярость:

– Какой такой радионяни?! Это что, разве не пульт?

– Пульт? – переспросил непонятливый «аист».

– Я так и знала, что вы опять напортачите! – взвилась Настюша. – А от ребенка-то пульт где? Мы договаривались о полной комплектации. А говорили – солидный магазин, для вип-покупателей эксклюзив!..

…Блог надрывался от поздравлений. В корзинке надрывался от крика голубоглазый младенец с оригинальным именем Мелитополь.

Нуль по истории

(написано очень аккуратно красной «учительской» ручкой)

Сегодня Петя Семушкин домой не торопился. Он два раза обошел вокруг школы, повисел на турнике («А может, и вправду подрасту, задразнили уже совсем!»), постоял в парке, скармливая двум котам остатки бутербродов. Самому есть ну совсем не хотелось, а ведь время-то уже обеденное. Но, сколько не броди, домой идти все равно придется. Мама расстроится, папа рассердится, а бабушка наверняка заплачет. И ведь никак не скроешь от родителей этот проклятый нуль по истории! То ли дело было раньше, бабушка рассказывала – дневники были не электронные, а бумажные, и существовало множество способов вывести со странички нуль... Ой, нет, нулей, тогда, кажется, не ставили. И высшим баллом была не тройка, а пятерка... Сложно как-то. Вот сейчас – все понятно: тройка – «замечательно», двойка – «нормально», единица – «плохо». Ну, а нуль... Нуль – это значит, что ни на один вопрос в тесте ученик не смог дать правильного ответа. А тест-то итоговый, переводной. Можно, конечно уйти в профлицей, сам Петя без печали расстался бы со школой. Но родители, а еще больше – бабушка мечтают, что он окончит все двенадцать классов и пойдет учиться в университет (мама хочет, чтобы на юриста, а папа говорит, что экономические специальности перспективнее, бабушке тоже нравится слово «менеджер»). Повторный тест денег стоит. Небольших, конечно, но... Вряд ли после этого папа согласится купить новый ноутбук... И так все приятели смеются – Петя самый маленький в классе, а тут еще позорься с компом, у которого тактовая частота всего-то сто десять гигагерц!

Эх, вздыхай-не вздыхай, а до дома осталось всего-то десять шагов. Вот и бабушка в окошко выглянула. Заметила, заулыбалась – и тотчас же исчезла. Наверняка суп побежала разогревать. И котлетки, Петины любимые. Только вот кусок в горло не полезет. Как вспомнишь...

Между прочим, это бабушка виновата! Сколько раз ей мама говорила – выброси ты эти бумажные книги, никакого толку от них, пылесборники. А бабушка – ни в какую: дескать, о дедушке память, вот и Петенька иногда листает... Маленький Петя, правда, чаще рисовал на скучных страницах, заполненных плотными строчками, героев любимых комиксов. А потом как-то вдруг начал читать. Память у него оказалась хорошая. Бабушка умилялась: «Весь в деда!». А мама и папа только улыбались, когда Петя пересказывал прочитанное – неужто было время, когда люди все это воспринимали всерьез? Да еще и выучивали… ну да, без Интернета вообще тяжело жилось, кучу лишней информации в голове таскать приходилось.

Вот память-то его и подвела. То есть наоборот – подсказала ему те ответы, которые были в дедушкиных книгах... неправильные! Подсмотрел бы у Катьки, так нет же, понадеялся на нее, на память! У-у-у!!!

Петя не поехал в лифте. Поднимался по лестнице пешком и в который раз прокручивал в голове вопросы теста. И ведь тест-то не самый сложный, исторические личности – это тебе не даты!

Первый вопрос был о главном итоге реформ Петра Первого. Три варианта ответа. А – выход России к морю, Б – распространение табакокурения и В – укрепление связей с Европой. Вариант «Б» Петя отмел сразу – дело-то плохое, вон, говорят, указ вышел об ограничении курения. Правда, папа сказал, что курить не бросит и вообще, на его памяти это пятый указ. Но все равно вариант Б – не вариант. Значит, выбираем между первым и третьим... Вот тут-то память Петю и подвела – он выбрал «А» вместо «В».

Ответ на второй вопрос тоже не вызвал у Пети сомнений. А зря! Выбирая «второго наиболее известного диктатора эпохи Адольфа Гитлера» он выбрал Муссолини... ну не Черчилля же! А надо было – Сталина.

Даже шанс получить единицу был упущен. Любой дурак проассоциировал бы Горбачева с «демократизацией всех сфер жизни» а его, Петю, словно кто-то под локоть толкнул – вот он и отметил «распад централизованного государства» как основной итог деятельности этого политического лидера.

И вот теперь – прощай, новый комп. И мама расстроится, и папа рассердится, а бабушка будет плакать... Нет, сегодня же надо выбросить эти проклятые книги, все до единой!..

…А лучше – сжечь!

Глава 8

Иногда хочется учудить что-нибудь саморазрушительное.

Нет, не броситься под поезд, судьба Анны Карениной меня никогда не привлекала.

Но хотя бы – смешать водку с пивом на корпоративе.

Или, того хуже, – посмотреть вечерние новости.

Хотя межкомнатные стены у нас – одно название… по сути – так, перегородки. А папенька новости принимает три раза в день… лекарства бы пил с подобной аккуратностью, постоянно ж напоминать приходится!

А в промежутках он костюмные псевдоисторические мелодрамы глядит. Ну, эти сами за лекарство прокатывают, потому что старый препод над ними ржет в голос.

Мне на подобное нервов не хватает. Я по вечерам фильмы-сказки на ноутбуке зырю. От наушников башка трещать начинает минуте на пятнадцатой, так что звукоряд – с учетом того, что доносится из-за стенки, – получается своеобразный.

Стоит ли удивляться, что у меня по черновикам вдруг набрался целый цикл чернушных бредовинок… Вот!

А вы думали, в сказку попали?

(черная ручка, чистые поля)

О Синей Птице

Добрые детки Тильтиль и Митиль

добрую сказочку сдали в ломбард,

песенку добрую сдали в утиль.

Талеров звонких пригоршню сгрести –

и появляется взрослый азарт

взрослую сказку создать на земле,

взрослую сказку в быту воплотить

(нет, им не надо ни странствий, ни птиц!) –

банковский счет, особняк, «шевроле»,

летом снежку и жары в ноябре...

все, что захочется, только потре...

Тихо тоскует в компании кур

Синяя Птица на заднем дворе.

Скоро ли в собственном будет соку

праздничный ужин собой украшать?

...В детскую сказку стремится душа.

О сказочных героинях

Снегурки в жертву отданы кострам

и растеклись русалки белой пеной.

Трагедии давно несовременны!

Нам задарма не надо всяких драм!

Для милых Белоснежек и Мальвин

предрешены счастливые финалы,

им все страданья жизнь оплатит налом,

им счастье – по любви, не на крови.

Ты видишь на опушке светлый блик?

Ну да, костер. Друзья, пикник, шашлык,

в бокалах пиво пенится-искрится,

а рядом – принц. Ты грезила о принце?

А ведь хороший, право слово, принцип:

искать к успеху легкие пути!

(Не потому ли драмы не в чести?)

В бокальчике твоем – не яд, а пиво,

в руках у принца – розы, не крапива,

а в небе вместо диких лебедей

кружит-кричит веселая сорока.

Нет в мире места горю и беде,

ни лиха нет, ни рока, ни порока,

и дни так разноцветны и пестры,

а ночью соловьи поют проникновенно...

Грозят, как встарь, Снегурочкам костры,

Русалочки, как встарь, стекают мутной пеной.

О Великом Гудвине

Мы не созданы для побед?

А хотелось бы... а хотелось!..

Нам бы только не оробеть,

Нам бы выклянчить ум да смелость.

Доброта – ни к чему. В пути

Избавляйся, дружок, от хлама.

Накопил? Так сдавай в утиль,

К черту лишние килограммы!

И вперед, мой дружок, вперед

Под волшебной звездой халявы!

Ты ведь знаешь: по жизни прет

Циркачам-ловкачам вертлявым.

Ты теперь чрезвычайно крут,

Мой дружок... мой герой могутный!

Нас напутствует – «Вэри гуд!» –

Комбинатор великий. Гудвин.

О соломинке, пузыре и лапте

Плачьте, кто еще умеет плакать,

Прочие – мотайте на усы:

Утонул вчера дырявый лапоть,

Нынче лопнул, истончась, пузырь.

«Сущее, – вздохнул философ, – тленно».

Вздрогнуло дитя: «Какая жуть!»

Я иду в лаптях. Мне – по колено.

Крепко за соломинку держусь.

О трех поросятах

У меня в портфеле

ложь и дырявые кеды,

А в мозгу засела

сказка про трех поросят.

У меня приятели –

гении и легенды.

Ну а я – как в той поговорке –

не удался.

Да и предки мои –

не волки и не лисицы,

но зато не просто гуси,

а лучших пород.

Путешествия – журавлям

и даже синицам.

А гусям – в заборе дыра,

чтоб влезть в огород.

Ну, конечно, хозяин взвоет:

«Разбой! Потрава!» –

и добавит еще словцо…

Он плебей, он груб.

У гусей породистых

есть какое-то право.

И обязанность есть –

попасть (по ощипе) в суп.

Ну а я возмечтал

стать гением и легендой.

Ну а что? Я неглуп

и, кажется, не ленив.

У меня в портфеле –

ложь и дырявые кеды.

Ну а там, в лесу,

заждались Нуф-Нуф и Ниф-Ниф.

Не поможет ложь –

так выручат верные кеды.

Да и ложь в реале

сказочной правды верней.

Мне бы только успеть...

Так важно попасть к обеду!

А обед – он дома...

Так, может, ну их, свиней?..

О Белоснежке

По большаку, почти что в ногу,

Шагают семеро к острогу.

Ать-два, ать-два! Не время мешкать,

Когда в неволе Белоснежка!

Вперед! Ломи! А ну-ка кто там

Удумал подпереть ворота?!

Вперед короткой перебежкой

И напролом – за Белоснежкой!..

...Трещал по швам закат над шпилем,

Трещали лбы... а руки – били,

И заходились в жутком крике

Подземный гром и камень дикий.

Семерка гномов стоит рати,

Да вот бесценен надзиратель,

Пригож лицом, почти что рыцарь,

Печет пирожные с корицей,

Поет не хуже менестреля,

В речах учтив, хорош в постели.

Принц ни к чему, не надо трона,

Ты за стеной живешь матроной,

Ты здесь одна, как говорится,

Всему хозяйка и царица.

Нагрянь хоть тысяча колдуний –

Он всех сожжет и пепел сдунет.

Ему ль не сладить с дикой горсткой?

Покой. Пленяйся и покорствуй.

Под звон мечей вплетаешь ленты.

Молчишь. Становишься легендой.

Наследники Гороха

Умел учить? Теперь учись учиться.

Устами пить бы мед – несут горчицу.

Напиток для шута, ей-ей, неплох.

Намедни умер старый царь Горох.

Горошинами слезы пали в гроб.

На трон восходит иноземный Боб.

Взошел – и к солнцу тянется руками.

А царский двор заполнен сорняками.

И с плодожоркой – мирный договор.

А дальше – по старинке. Глад и мор.

Для летописца год, ей-ей, неплох,

Вещает: «Пал на землю тяжкий рок!»

Никто не виноват. Само так вышло.

А что же дальше? Помоги, Всевышний,

Нам, превзошедшим тысячи наук.

На место Боба метит царь Бамбук.

Теперь я вместе с Геной…

(зеленая ручка, поля расписаны «в елочку»)

Бурая орда чебурашек, дико вращая глазами, похожими на взбесившиеся символы инь-ян, по-птичьи вереща и неуклюже подпрыгивая, водит хоровод вокруг основательно втоптанного в землю вечнозеленого крокодила. Он замер, добродушно прикидываясь представителем флоры; и лишь едва заметно колышется золотистый пластиковый шарик на ниточке, надежно зажатой пастью-зубастью.

Я протер глаза. Чебурашки незамедлительно размножились делением, а крокодил распушился и окончательно одеревенел...

...Ну и какой дурак уверял, что «Ласковая Бетси» в сравнении с категорически не принимаемой моим организмом «Кровавой Мэри» – ну просто детский молочный коктейлик? Я ж историю проходил, я ж в курсе, что обе они – т-т-т... Тюдор! И о том, что тот, кто хочет обмануться, неизбежно обманывается, я подзабыл, да. Цвет, видите ли, показался моему измученному предновогодним драйвом организму приятственным, и запах отвращения не вызвал. А что, у вас ни разу такого не бывало, чтоб органы зрения и обоняния сговаривались против органов вкуса? А заодно – и против здравого смысла?..

– Ущипнуть?

Я сел на снег. Красиво так сел, непринужденно. Чтоб в обморок ненароком не грохнуться.

– Ущипнуть? – добродушно предложил зверек неизвестной породы.

Я подумал-подумал – и помотал головой. Сам-то он мелкий, но вот когти... видел бы мой кошак – килькой подавился бы от зависти.

– Ну, как знаешь, – пожало плечами бурое чудо и нырнуло в хоровод, мастерски вплетаясь в ленточку, чем-то похожую на пулеметную. Только не спрашивайте меня, чем именно. Говорю же, мои органы восприятия определенно вступили в сговор против меня. Вот и слух в него вовлекли...

...И если вам скажут, что чебурашки умеют петь – не верьте! Орут они, как офисные мыши на корпоративе, – тоненькими такими, скрипучими голосами. Не то что мелодии – слов толком не разберешь!

– А мы ведь эту песню почти два месяца разучивали, – в унисон моим мыслям признался детский голосок. А вот интонация была взрослая, и было в ней всего-всего-всего... и еще чуть-чуть до кучи. От стоического фатализма до «поубивать бы гадов». Подобные интонации появляются только у женщин, которые стопроцентно уверены, что им можно все, потому что сама природа их терпит. Сердце екнуло пескариком куда-то в район аппендикса: кажется, эту добрую новогоднюю сказку сочинял лично Стивен Кинг.

Я осторожно перевел взгляд в сторону источника звука... Я узнал твой стиль, о мастер хоррора... так зачем же ты продолжаешь прикидываться Агнией Барто?!

Кукла поморгала на меня кавайными голубыми глазищами и потупилась, старательно распрямляя плиссировку юбки.

Я поймал открытым ртом толику воздуха и выдохнул:

– Ты кто?

Если следовать канонам жанра – самоубийственный вопрос.

Кукла стрельнула на меня стеклянными глазищами с кокетством истинной няшки.

– Я Галя... – помолчала. – А тебя случайно не Эдуардом зовут? Обожаю это имя.

– Не-а, – с сожалением признался я. – Геной.

– Гена – тоже хорошо, – погрустневшим голосом утешила меня кавайка.

– А че такое? – счел необходимым обидеться я. – Мне мое имя очень даже...

– Есть у нас уже один, – Галя безнадежно махнула пластиковой рукой в сторону хоровода. – Всего-то хорошего в нем то, что зеленый.

И снова замолчала. И при этом продолжала глядеть на меня, будто примериваясь, как бы меня половчей украсить.

– Хи-хи-хи! – залился злорадным смехом кустик, стряхивая с себя иней. – А как рассусоливали: дескать, Дом Дружбы – к концу третьего квартала! Каждому чебурашке – отдельную квартиру!

Кавайка резвенько вскочила на ноги и отбежала шагов на десять. Смерила взглядом расстояние до куста, удовлетворилась результатами любительской топографической съемки и только тогда выкрикнула:

– А никто тебя не слушает, старуха Шапокляк! И крысу твою никто не боится!..

И на всякий случай стремглав помчалась к хороводу.

Я посмотрел ей вслед, оглянулся на говорящий куст – и сделал свой выбор. Гале как-то доверия больше. Голова у нее определенно пластиковая, но рассуждает она как нормальная такая блондинка. Какую поправку на их восприятие делать, я твердо знаю. А какую на старушечье – так и не смог высчитать. А уж старушки, двинутые на любви к домашним питомцам и на борьбе за социальную справедливость, – это даже для похмельного бреда слишком.

– Чего хоть у вас происходит-то? – я ухватил Галю за руку, одновременно беря быка за рога, так КПД выше.

– Мы строили-строили... и не построили, – кавайка вздохнула.

– А все этот... крокус заполярный! – присоединился к нам давешний чебурашка... или, может, другой, хрен их разберет, у китайских сувениров из одной партии отличий на порядок больше. – Прикинь, ему вместо нормальных гвоздей гнутые втюхали. Ну, ладно, это мы понять можем, не звери, чай. Но вот на кой фиг эта ходячая дюжина косметичек прикидывается, что не знает слова «откат»?! – ушастый оскорбленно запыхтел.

Уж не представляю, что узрела на моей небритой морде кукляшка, но она куда-то метнулась и через пару минут уже протягивала мне стакан с чем-то серо-буро-малиновым.

– Че это? – наверное, стоило бы шарахнуться, но сил на то, чтобы удивляться, совсем не осталось. Да и кавайка была само очарование, мне такую предупредительность ни жена, ни секретарша отродясь не выказывали.

Выхлебал залпом... Ой!.. Вкуснотища!.. Па-автарить!!!

– Коктейль мой фирменный, – изменившимся до неузнаваемости тоном запоздало ответила кукла. – «Проницательная Галя» называется.

– Я не откатчик! – вдруг заявил я.

– Разумеется, – сочувственно покивала она.

– Для меня социальные нужды населения всегда были приорите... Кхе-кхе-кхе...

– Без сомнения.

Сквозь голубое стекло Галиных глаз сочилась ирония.

– Меня же оправдали! Ну я там реально не при делах был!

– Конечно-конечно! – прикинулась китайским болванчиком чертова кукла. – И в другом случае тоже не виноват... Совсем наоборот! Ты отмывал. Потому что любишь, чтобы было чисто. И красиво. Так ведь? Я тоже красоту люблю... Очень!

...Металлизированная нить на вкус просто отвратная. А мишура ухитряется одновременно щекотать и колоть шею. И почесаться – ну никакой возможности, руки спутаны бусами... И чебурашки пляшут... Только бы им не вздумалось снова запеть!..

Утро чиновника

(темно-синяя ручка, на полях – рисунок двери, распахнутой в никуда)

Впервые в моей жизни надо мной несмешно прикололись папа с мамой (филолог и музыкант соответственно), наградив меня звучным, но несколько экзотическим для нашего ПМЖ именем Сюзанна.

Папочка с мамочкой, наверное, надеялись, что в наследство от небезызвестной героини «Севильского цирюльника» я заполучу оптимизм и житейскую сметку. Вместо этих актуальных во все времена ценностей мне достался полный комплекс интеллигентских рефлексий (от папы) и маниакально-депрессивный психоз (от мамы).

Бабушка, на долю которой выпала почетная миссия по преобразованию мяучащего свертка в человека разумного, с присущим ей практицизмом урезала «Сюзанну» до «Сюси». И с тех пор надо мной не прикалывался только ленивый.

С таким именем и такой родней я должна была превратиться либо в форменную бандитку, либо в тонкую художественную натуру.

Я выбрала второе, невзирая на рефлексии и умело используя психоз. Тонким и художественным легче дается манипулирование мужчинами. Для их блага, конечно же. Моя трепетная маменька, исподволь разрушая папочкину лень, довела его до докторской и кресла заместителя ректора, в то время как у соседок-бой-баб мужики доходили до дивана и пульта от телевизора либо вовсе до дивана и до бутылки, такой вот незамысловатый натюрморт во множестве вариаций... Впрочем, это я отвлеклась от сути. А суть – в моей художественной натуре, которая довела меня пусть не до ручки, но до кисточки и мольберта.

Но я на натуру не ропщу. Я даже на имя свое не ропщу, тем паче, что меня уже никто Сюсей не называет (кроме бабушки, конечно), – все больше Сюзанной величают. Правда, без отчества. И это хорошо. Это значит, я состоялась. У настоящих художников не бывает отчества.

Единственный человек, кто сомневается, что я настоящий художник, – бабушка. Она ко мне в мастерскую заглядывает, как нервозная особа в кладовку с мышами: одним глазком... расширенным от предчувствия страха. Постмодерн для нее – это «о-ой!» и «фу-у!» в одном флаконе. И, сильно подозреваю, она очень жалеет, что это не флакон с растворителем. Правда, молчком. И даже то, что мне предложили оформить фойе горадминистрации серией работ, ни в чем ее не убедило, спросила только:

– А куда ж старые-то картины с видами города денутся? Хорошие были, узнаваемые, народный художник рисовал... фамилию не припомню, а звали Петром Николаичем...

Я съязвить хотела: ежели «Николаич» – тогда и вправду «рисовал». Но только плечами пожала. Спорить с бабушкой – почти то же самое, что просить у муниципалитета предоплату. Хотя тут и без предоплаты... Сам факт, что я буду выполнять такой заказ, – уже нехилое подспорье карьере.

– А ты-то, Сюсенька, что рисовать будешь?

– Писать, ба, – я поморщилась. – Писать, а не рисовать! Да тоже пейзажи. Только стилизованные. У них недавно евроремонт закончился, они хотят, чтобы картины соответствовали новому облику помещения.

Бабушка вздохнула и пошла на кухню. Оставалось надеяться, что не за растворителем. Надежда надеждой, но дверь комнаты, которая еще со времен художественного училища служила мне мастерской, я на ключик все ж таки закрыла.

И отправилась в администрацию (ехать кругом – четверть часа общественным транспортом, наискосок через улицу – десять минут скорым шагом), изо всех сил настраиваясь на позитив. На улице весна в разгаре. И я шагаю, вся такая легкая и целеустремленная, еще очень молодая, но уже весьма перспективная художница, а значит, я просто излучаю уверенность и оптимизм. И люди – все такие симпатичные, прямо-таки просятся на портрет. И в администрации, прямо на входе, меня встречает не злой с недосыпу дядька-охранник, а...

Охранница. В форменной куртке и форменных штанах. И в совершенно бесформенных чоботах, подвязанных веревочками. И в траченном молью когда-то пуховом платке, концы которого перекрещены на груди. Охранница сидит на ступенечке, рядом прислонена картонка, на которой шариковой ручкой накорябано вкривь и вкось: «Подайте, люди добрые, на особняк вице-мэру».

Проследив за моим взглядом, неловко улыбается и поясняет, будто извиняясь:

– Христом-богом клянусь, ему не хватает. Какие нынче у вице-мэров зарплаты? Срам один! – сокрушенно качает головой. – Ежели не верите, могу показать ксерокопию справки о его официальных доходах!

Ошарашенно бросаю в пластиковое ведерочко из-под майонеза полтинник. И всерьез думаю, а не повернуть ли мне обратно. И как-то неожиданно для себя оказываюсь в благоухающем краской фойе. Запах краски и приветливая улыбка девушки в строгом, но изящном костюме действуют на меня успокоительно.

– Здравствуйте! – восклицает девушка таким тоном, как будто бы ждала меня и только меня. – Проходите, пожалуйста! Вам в кабинет один-А. Пойдемте, я провожу. Только осторожненько, очень осторожненько, ступенечки скользкие... ну, понимаете, евроремонт...

Деликатно поддерживая меня под локоток, сопровождает до самого кабинета, даже дверь передо мной открывает, прямо-таки неловко.

А в кабинете меня поджидает солидный дядя с таким располагающим лицом, что просто хочется немедля выболтать все тайны, несмотря на то, что у меня и в помине нет.

– Добрый день. Присаживайтесь. Я отниму всего лишь пять минут вашего драгоценного времени на оформление страховочки, зато с ней вы почувствуете себя увереннее и...

– Какой страховочки? – уточняю я, и мой собственный голос испуганным эхом отзывается у меня в ушах. – Я тут по делу.

– Вот и замечательно. Не стоит беспокоиться, – хозяин кабинета ласково мне улыбается. – Ничего страшного не происходит. Пустячок – на днях посетитель поскользнулся на нашем замечательном европокрытии и вывихнул пальчик. Наш мэр, неустанно печась о здравии горожан, распорядился каждому оформлять страховку...

Проникновенно смотрит мне в глаза. И уж не знаю, что он там видит, но тон его мгновенно возвышается до патетики:

– Какие-то жалкие сто рублей! Согласитесь, милая барышня, спокойствие стоит куда дороже.

Я расстаюсь со стольником, не столь сожалея о его судьбе, сколь мечтая поскорее достичь определенности.

С «поскорее» выходит облом. Потому как, повыспросив у меня личные данные и дробно отстучав по клавиатуре, хозяин кабинета выдает мне свежераспечатанный, еще тепленький листок в обмен на стольник, который тотчас же исчезает – как будто бы в широкую лапищу самостоятельно и добровольно втерся.

– Распишитесь, сделайте милость, – задушевно просит дядечка. – А теперь пожалуйте в кабинет один-Б, заверить.

Я пытаюсь возражать, но он срезает меня неожиданно категоричным:

– Так полагается.

Ну и прохиндейская же у него рожа!

Серьезная тетя из одного-Б без долгих слов берет с меня две сотни, вносит пропечатанный на бумажке номер в какой-то реестр, ставит свою подпись, требует расписаться здесь вот, и тут, и еще вон там, и, секунду посверлив меня взглядом, отрывисто приказывает следовать в кабинет один-В.

Я уже не протестую. Мне начинает казаться, что и вправду так нужно.

Я сжимаю в руке чертову бумажку – до боли в пальцах.

У массивной черной двери с номерком и литерой – четверо. С одним на всех выражением тоскливого ожидания на лицах. Боюсь, что у меня точно такое же. Достаю из сумочки зеркало, подрисовываю помадой улыбку. Жду, пока подойдет моя очередь. Через полчаса похоронного вида старуха за три сотни заверяет заверенное и, гипнотизируя меня поверх очков взглядом кобры предпенсионного возраста, велит поставить подписи в нескольких гроссбухах самого что ни на есть амбарного вида, а потом расписаться на каких-то копиях и копиях копий.

Еще через час в кабинете один-Г ставят печати – обычные и сургучные. Это обходится мне еще в четыре сотни. Разросшаяся очередь переползает к кабинету один-Д. Я – членик многоножки, все, что от меня требуется – не сбить шаг...

Не удается. Разрезая многоножку пополам, ко мне устремляется приветливая девушка-Деловой Костюм.

– Я вижу, у вас небольшая проблемка, – радостно щебечет она – и глядит на мою правую руку, сжимающую отягощенную подписями и печатями бумагу... нет, документ! Документ, отнять который у меня можно только вместе с рукой. Боль расползается от запястья до предплечья. – Пойдемте, я провожу вас к доктору. У нас теперь такая штатная единица имеется, введена личным распоряжением господина мэра.

Доктор, обитающий в кабинете четырнадцать-Ж худ, нетороплив и улыбчив. Я ничуть ему не доверяю, но за то время, что он разжимает мои сведенные судорогой пальцы, совершенно неожиданно для себя успеваю поведать обо всех своих сегодняшних мытарствах.

Он с притворным сожалением качает головой:

– Значит, в один-Д не дошли? Очень жаль, очень жаль. Страховочка-то ваша так и осталась недооформленной...

– Посмотрите в сумочке, – выдавливаю я. – Там хватит.

– Хватит, – с видом профессионала констатирует он. – Сожалею, но вам ничего не останется.

И улыбается.

– Ну что ж, займемся вашей очаровательной ручкой... Ну а с чем к нам препожаловали?

И я рассказываю о заказе, а заодно и о своих задумках – о стилизованных нарядных трамвайчиках, рубиновых на серебристом, о речке в образе изумрудной птицы, о громоздящихся друг на друга разноцветных кубиках городских строений. Вообще-то, изначально мне представлялись приглушенные цвета и нечеткие линии, но сейчас хочется буйства, праздника... свободы!

– А как вам вот это полотно? – доктор кивает в угол, где притулилась картина в простенькой запыленной раме...

...Серые казематные стены, бурый стол-монстр, несущий на своем хребте хрупкую белую чашку, зажатую в тиски гигантскими бутербродами с икрой, густо-черной и кроваво-красной. А над всем над этим царит и чахнет бледный человек в костюме неопределенного цвета. Лицо – одни глаза, все прочее лишь только намечено. А вот глаза... В них усталость и ненасытность, ненасытность и усталость...

– Был у нас во время оно живописец, Петр Полынкин. Может, слышали?

Я отрицательно машу головой, не столько отвечая на вопрос, сколько пытаясь отогнать наваждение. Мне по-настоящему жутко.

– Он писал те картины, что двадцать лет и два года фойе укарашали. Спокойненькие такие пейзажики, без вычурности. А эту вот... э-э-э... странность подарил нашему градоначальнику на прошлый юбилей. Да не глянулась она юбиляру, постранствовала из кабинета в кабинет, а теперь вот у меня обжилась. А мне чего, пусть живет, спирту ж не просит, – доктор косится на шкафчик с навесным замком, потом глядит на Ненасытного, кажется, без особой уверенности, что этот – не попросит. – Ну что, девушка, с вами все. Ступайте с миром.

Рука, натертая какой-то мазью, согрелась и, кажется, не болит.

– Спасибо, – говорю я почти искренне.

– Поторопитесь, может, еще успеете по своим делам до обеденного перерыва, – доктор смотрит на часы и только что не облизывается в предвкушении трапезы. – В один-Д вам теперь, наверное, незачем... А куда ж вам?.. Попробуйте обратиться в первый.

– А литера?

– Никаких литер! – утешает меня эскулап.

Я тороплюсь. Но все же на несколько мгновений задерживаюсь у картины. И читаю гравировку на медной пластине: «Утро чиновника».

Я блуждаю по лабиринту коридоров, и не у кого попросить подсказки – здание как будто бы опустело...

Не успела.

«Неужели так и придется слоняться до конца обеденного перерыва?!»

Я заплутала.

И мне очень хочется есть…

...«Время обедать», – подумал Минотавр, заслышав шаги приближающегося человека.

Глава 9

На первом этаже нашего дома открылась парикмахерская с поэтичным названием «Цирцея». Папенька как услыхал новость – с дивана сполз. И отчетливо хрюкнул.

– Ну чего глазами хлопаешь? – вполне нормальным тоном рассеял он мой испуг минуту спустя. – Иди мифологический словарь полистай, двоечница.

Открытие заставило меня нервически заржать, хотя, прав папаша, хрюкнуть было бы куда уместнее. Цирцея, она же Кирка, волшебница с острова Эя, превратила спутников Одиссея в свиней…

«Парикмахерская «Цирцея»! Мы превратим вас в настоящего поросенка!»

А вправду, не открыть ли мне и моему почтенному родителю на паях рекламную фирму? В мифологии еще много чего накопать можно…

Например, сюжетов для стишков, кои я аккуратно, без единой помарочки, переписала в заветную тетрадь все той же красной ручкой.

Одиссея мобилизуют на Троянскую войну

Пахал я землицу.

Вдруг – наглые лица:

«Привет, – говорят, – хлебороб!

Косить не годится,

А долгом гордиться

Положено, мать твою чтоб!»

Да разве ж кошу я?

Землицу пашу я!

И будет, что кушать зимой...

Они: «Эх, некстати!

Вернешься, приятель,

Ты лет через двадцать домой!»

– Служить не хочу!

Я лицам кричу. –

Служить не хочу и не буду!..

Служить не хочу,

Да только врачу

Начхать на мигрень и простуду.

Простился с женою,

С Итакой родною,

На палубе сел горевать.

Тут старший: «Герои!

Попутный – на Трою,

Идем, стало быть, воевать!»

Да что ж вы, ребята!

Ребята, не надо!

За мир я – скажу от души!

Гвоздят меня взгляды.

«Во славу Эллады!

Пахал ты – теперь послужи!»

Служить не хотел –

Везде беспредел,

Особо – в таком жутком месте.

Служить не хотел,

Но раз уж влетел,

То буду служить честь по чести.

И снова о вещей Кассандре

Грек был прекрасен, как грех.

Молвил: «Ну, здравствуйте, Кася!

Вас мне... того... для утех...»

Вау! Я просто в экстазе!

Всем ты хорош и пригож,

Стройный, глаза голубые...

Правда, не муж... Ну так что ж,

Горестна доля рабыни!

«Вечером... гости... тусняк...»

Ах ты, мерзавец порочный!

Царская дочь, как-никак!

«Вы им... того... напророчьте...»

А! Ну тогда – не вопрос,

Даже приятно немножко...

«Я вам одёжку принес –

Пеплос, сандалии, брошку…»

Гости у нас – просто класс,

Все, как на диво, – герои!

Грек возвещает: «Сейчас

Кася нам... это... устроит...»

Счастливы гости: «Стриптиз?!»

Все захихикали разом.

Дурень! Зевесу молись,

Чтоб возвратил тебе разум!

Вот и накликал беду,

Глупый, тщеславный мальчишка!

Это ж – самцы! Не пойду

Ни за какие коврижки!

Этим – пророчить? Ни-ни!

Девичья честь – не потеха!..

Я поразмыслила – и

Спряталась в спальне у грека.

Геракл идет побеждать Немейского льва

Не сторонник я «Гринписа»,

Но зверей люблю с пеленок.

Мне велел замучить кису

Коронованный подонок.

А всему виною мода –

Дескать, новое решенье:

Покошмарней вешать морды

На стенах для украшенья.

Я ж лукавить не умею,

Мне за истину обидно.

Говорю я Эврисфею:

«Слушай, как тебе не стыдно?

Во дворце – спроси любого –

Разным разностям нет счета.

Пусть гуляет бедный лёва,

Жить пушистому охота!

Ну а в лес – да хоть и нынче –

За цветами, за грибами...»

Эврисфейка лоб набычил

И послал меня по маме.

Коли царь бранится скверно,

Спорить с ним – себе дороже.

Эх, придется мне, наверно,

Лёву взять и изничтожить!

Позади леса и кручи,

Весь оброс, разбиты ноги...

Помоги мне, Зевс могучий!

Пособите братцу, боги!

Глядь – камней скатилась груда,

Ну а следом из распадка

Вылезает чуда-юда...

То есть, киса... Но – с лошадку.

Рык такой – прощайте, уши!

Я со страху хрясь дубиной.

Кто кому пойдет на ужин,

Ты помысли, животина?

Изготовился я биться,

Да вгляделся: что ж я дею!

Это ведь не лев, а львица!

Ах, увы мне, лиходею!..

...Как друг другу на прощанье

Мы душевно лапы жали!..

Да гори огнем заданье!

Главное – чтоб уважали!

Глава 10

Знаете, бывают такие утра, когда просыпаешься с любовью к человечеству в целом? Ну да, вне зависимости от того, как напакостили тебе накануне отдельные представители этого человечества. Логически это состояние труднообъяснимо. Наверное, какие-то там биоритмы хитро совпали с образцом, в незапамятные времена придуманным для человека природой. В бетонных джунглях соответствие образцу стало смешным атавизмом, но сегодня – вот именно сегодня и сейчас – у меня не возникло ни малейшего желания прятать радостно виляющий хвост даже от случайных прохожих.

– ...топором ее, топор-ром! – первые слова, услышанные мною по выходе на улицу.

Человек, настолько испорченный гуманитарным образованием, как я, должен был бы предположить, что молодящаяся бабуля в капри и футболке со стразами агрессивно агитирует соседок за русскую классику. Но беда в том, что мое гуманитарное давным-давно перекрылось жизненным опытом, приобретенным, главным образом, в недрах оптово-розничных контор с жутковатыми названиями. И по соседству с аналогичными конторами.

А чем занимаются интеллигентные тетеньки с в/о и без ч/ю, когда им нечего делать? О-о-о!

Никогда не забуду, как однажды, за минут пять до начала рабочего дня, ко мне вбежала ну очень интеллигентная дама приятной наружности – зам или зав в соседней организации. Пребывала моя визави в состоянии, как бы написали в старинном романе, крайней ажитации. И прямо с порога выпалила:

– Ты знаешь, Надьку в бетон закатали!

Пять минут до начала рабочего дня, коим предшествовали сорок минут в набитой до отказа маршрутке. Мои мыслительные способности незначительно превышают те, кои может продемонстрировать герань на подоконнике, – а она уже год с лишним думает только об одном: зачахнуть ей окончательно или продолжать безнадежно тянуться к свету. Окно кабинета выходит на теневую сторону; даже летом у меня такой подвальный холод, что можно картошку хранить. А Любка и подавно не испортится.

Судорожно припоминаю всех знакомых Надек. Не находится ни одной. То есть – абсолютно.

Несмело уточняю:

– Какую Надьку?

– Как это какую?! – не на шутку возмущается собеседница. – Ту Надьку, которую в бетон закатали!

Понимаю: надо как-то иначе поставить вопрос. Но как?

– Ну ты чего, не вникаешь? – догадливо предполагает радетельница о судьбе Надьки.

Сокрушенно качаю головой, чувствуя себя полной... геранью.

– Ты что, вчерашнюю серию не смотрела, что ли?! – негодует собеседница. – Там Надьку – в бетон! Представляешь?! Она ж теперь точно не выживет! А без нее дальше смотреть неинтересно.

Далее следует получасовой ликбез, главное место в котором отведено пересказу содержания предыдущих серий. Я слушаю о том, как донельзя интеллигентные научные работники, музыканты и прочие созидатели духовной культуры в свободное от созидания время противостоят отмороженным на всю голову русским мафиози. И меня охватывает тоска, сопоставимая разве что с воскресным предчувствием понедельника.

За это время на свое рабочее место успевает прошествовать мой директор. Дверь не закрывает. Он мужик простой. И нескрываемо любит сериалы. Ему тоже интересно послушать. А минуте на тридцать пятой возникает директор той конторы, где работает моя собеседница, носящий несколько длинноватое и тяжеловесное, но как нельзя лучше отражающее его внутреннюю сущность, прозвище Кот За Порог, Мыши В Пляс. Ну а ежели кот на порог...

Моей собеседнице резко взгрустнулось – и она мышкой юркнула к себе, копаться в счетах, сметах и прочей рутине. Но с той поры время от времени возникала с информсообщениями о том, что происходит на полях борьбы за умы и души российских телезрителей. Просвещала меня, горемычную, значит.

Так что, услыхав про топор, я подумала не о скучной старушке-процентщице, а о какой-нибудь современной Сонечке Мармеладовой. И ждала привычного: «Ыыы, без нее дальше смотреть совсем скучно!»

Но услыхала совсем иное:

– У, алкашня проклятая! Поубивала бы! Всю ночь бухали, а у меня гипертония. И ведь по-человечески говорить с ними без толку! Пришлось вот так вот...

Топором?! Да-а, есть женщины в русских селеньях...

– ...а что мне еще оставалось делать? Не будет скамейки, может, перестанут ходить квасить!

Можете считать меня жестокой, но именно на этой патетической ноте мне резко поплохело именно после этой фразы. Алкашей у нас много. А скамейка возле подъезда – одна. Была. Я уж молчу про женскую логику. Я давно уже про нее скорбно молчу... Хотя в данном случае как раз таки есть, что сказать. Достаточно пронаблюдать, как с тех самых пор ежевечерне вереница бабушек и тетушек с персональными креслицами, стульчиками и скамеечками тянется из подъезда во двор. А алкаши... чего алкашам-то? Они и на травке расположиться не брезгуют. Ибо постигли одну из величайших мудростей: важен не внешний антураж, а внутренний настрой. Хуже всего, наверное, мне. Всегда жалею нужные и полезные вещи, пострадавшие от руки человеческой, направляемой минутным импульсом. Поэтому выбор – стукнуть оппонента по физиономии или стукнуть тарелкой об пол для меня очевиден. Наверное, я тоже дитя бетонных джунглей.

Кстати, об эти самых джунглях. В то же утро, когда упокоилась несчастная скамейка, меня ждало еще одно яркое впечатление: на нашей улице открылся без особого шума и пышности детский центр, названный... правильно, «Джунгли». А у меня и слоган традиционно наготове: «Мы сделаем из ваших детей настоящих Маугли!»

Одна беда: говоря о законе джунглей, мы путаем его с законом курятника. А истинный закон джунглей, если мне не изменяет память, имел совсем иной смысл. Хороший. Человечный.

И никаких гвоздей… ой, то есть – топоров…

Хотя стоп! Они же некоторым реально для дела бывают нужны. Кашу там сварить или…

Но это уже совсем другая история.

Когда-то, в школьные годы, меня завораживало слово «менталитет», представлявшееся чуть ли не ключом от дверцы, за которой скрывается истина. Я набивала голову всякой полупонятной мне заумью в надежде, что со временем пойму все эти гипотезы и теории до последней запятой. Со временем... Да, со временем поняла... что все куда проще.

Сдается мне, наилучшее представление о национальном менталитете дают ситуации, которые громко было бы назвать жизненными, а вот житейскими – в самый раз.

Ну вот, например, яркое воспоминание детства.

Возле нашего дома – два тополя. Один из двух и в разгар лета – с какой-то ржавой, будто осенней, листвой, и каждый день с него валом валит в квартиры тополиная моль. Все окна давным-давно затянуты марлей в два слоя, но варенье у хозяек все равно непостижимым образом выходит с сомнительной добавкой. Правда, самогоном разборчивая тварь брезгует, так что мужикам особой печали нет. Тем не менее, энергичные тетки с лицами позднесоветских общественниц исхитряются выгнать мужиков на собрание перед домом и пытаются продавить решение: срубить тополь на фиг! (рубить-то всяко не им, не теткам, то есть). Митинг разгорается не на шутку. Мы, детвора, заняв места в партере, сиречь у окон, слушаем и внимаем. Мультики-то по телеку показывают по утрам, а вечером скучно. Мужики вяло отнекиваются: нормальных топоров, уверяют они, ни у кого в доме (всего-то сто квартир!) нет. Тетки искренне не понимают, что такое нормальные топоры. Зато они все поголовно отлично знают, что такое нормальные мужики. У нормального мужика топор быть должен… Ну, за елочкой, там, 31 декабря по-быстрому сгонять, тополь, который пакостит лето напролет, изничтожить…

Мужички тоже не лыком шиты, быстро меняют тактику: опасно это, такое большущее дерево своими силами того-с, а вдруг оно вздумает не на газон завалиться, а в противоположную сторону, аккурат на дом, стекла повышибает… и вообще… Тетки прибегают к запрещенным приемам: ну какие ж вы, блин, мужики, если маленькое деревце спилить не в состоянии?! К счастью мужичков, находится промеж них знаток законодательства, который доходчиво растолковывает собранию: самочинно изводить зловредное дерево никак нельзя, надо в зеленстрой звонить, они приедут и определят дальнейшую судьбу досаждающего жильцам зеленого насаждения.

На следующий день тетки начинают звонить в зеленстрой. Переговоры затягиваются на месяц. Но законопослушание все еще сильно даже в самых буйных головах.

Только по осени, когда моль повывелась сама собою, к дому прибыла машина зеленстроевцев. Аки тать в нощи. Сиречь – слегка за полдень, когда и тетки, и мужички были на работе (конфликтных бабушек, как это ни странно, на сто квартир оказалось еще меньше, чем нормальных топоров... а жаль). Покумекав с пару минут, зеленстроевцы потратили еще десять, чтобы уничтожить тополь. Соседний, претензий к коему ни у кого, вообще-то, не наблюдалось. Вечером тополь был оплакан, а зеленстроевцы (увы, заочно) обласканы изысканными матюками, причем в первом мужики не уступали теткам, а во втором – тетки мужикам.

Виновник всех этих треволнений продолжал служить сомнительным украшением нашего двора еще день-другой. В ближайшую же субботу мужички скооперировались и (откуда только инструмент нашелся-то?!) решили проблему радикально. В сердцах-то! Ни оконные стекла, ни буйные головушки не пострадали. То есть поводов для гордости было хоть отбавляй. Повод выпить тоже наблюдался. Все были довольны, а некоторые – даже счастливы.

Из того, что осталось от многострадального тополя, мужички собирались сделать лавочки. Но так далеко их энтузиазм, трудовое рвение и здоровый цинизм не зашли. Однако же в последующие несколько лет неплохо соображалось на троих и на поваленном, лишенном сучьев стволе.

Ну что к этому прибавить? Только традиционное: в этой истории, как в капле воды, нашел отражение национальный менталитет. Ленивые мы и боязливые. Но при этом – принципиальные, и ежели на принцип попрем, то спасайся, кто может. За это, наверное, и люблю нашего человека. А может, просто потому, что он – наш.

И сказка у меня сегодня получилась добрая, даже чуточку сентиментальная. От лица нашего человека, который остается нашим и человеком даже в бетонных джунглях.

Рукописи не…

(написано веселеньким васильковым фломастером)

В голове противно звякнуло – как бруском о сталь.

«Хозяин! Хозя-а-а-а-ин! Ты что, опять с Танькой зависаешь? Или двоюродный из деревни бутыль самогона привез на дегустацию?»

Заррраза! Я, между прочим, сижу чин чином, пельмешки маменьке лепить помогаю, руки по локоть в муке, а он!..

«Хозяин, – проскрипело в сознании – как сталью по стеклу, – если ты еще не вдуплил, авторитетно заявляю: МЕНЯ ОПЯТЬ СПЕРЛИ!»

Ё! Нет, ну в первый раз – понятно, я его, негодяя, сам, нарочно, в карты проиграл, чтобы этому шулеру Шакалу Крысятину не подсказывал, а то взял моду шакалить и крысятничать, понимаете ли, против родного хозяина. Во второй раз – ну, тут конечно, моя вина, нечего было незнакомую Живую Воду пить, кто ж знал, что по крепости она огненной не уступает?! Бабка про это дело – ни словечка, ни полсловечка... Зато гастрит вылечил, да. А Вредина потом вернулся ко мне, как миленький, куда ж нам друг от друга деваться-то?

Но сейчас-то, сейчас – белым днем, да и я трезвее младенца.

– Братец, а ты, часом, меня не разводишь?

«Разводят в загсе...» – ну, если в ход пошел бородатый юмор, плохо дело. Без дураков.

«Без дураков не обойдется. От себя-то не убежишь… Между прочим, меня еще не увезли, если поторопишься...»

Что мне оставалось? Сполоснул руки под ледяной струей (с грустью подумал: ну когда ж выдастся спокойный денек, чтобы пригласить в гости сантехника… или хотя бы морду ему набить) и бросился во двор, роняя тапки – в самом прямом смысле, прямее некуда, на последнем лестничном пролете даже чертыхнулся с трех ступенек, помянув родню Вредины до самого мрачного Средневековья.

В течение последующих десяти минут весь двор и прилегающая к нему улочка могли наблюдать лоха в разношенных маменькиных шлепанцах в цветочек, бегающего от песочницы к брусьям, от одной припаркованной машины к другой с вопросом: «Вы собачку такую, беленькую, помесь болонки с бульдогом, не видели?» Вопроса поумнее я сочинить не смог. Вся надежда была на подсказки Вредины. Но Вредина молчал, как никогда оправдывая свое имя.

И вдруг:

– Здравствуйте!

Не в сознании – в реале.

Оборачиваюсь.

Передо мной седобородый, как Дед Мороз Хоттабыч, мужик в черных джинсах и белом хлопчатобумажном свитере.

– Если не ошибаюсь, вы, молодой человек, никто иной как Сойкин.

М-м-м... Я не могу сказать, что я совсем уж никому не известный человек (особенно в пределах собственного двора, ха!), но так, чтобы меня незнакомые дядечки узнавали... Незнако...? Стоп! Да это же ведь Чесноков! Ну да, Сан Саныч Чесноков, фантаст – авторитетней не придумаешь, аховые тиражи, экранизации, одним словом – Зевс отечественной словесности! Но откуда он...

– Я читал ваши книги...

По логике эта реплика должна была принадлежать мне, но произнес ее Сан Саныч.

Я оторопел.

– ...и «Оранжевый дом», и «Звездную неожиданность»...

Одним словом, все мои книги, общим числом две, мизерные тиражи, ни малейшей надежды на прижизненное переиздание... а потом – ну, может, какой-нибудь библиофил издаст за свой счет десяток-другой репринтных экземпляров, таким же двинутым на редкостях корешам дарить.

– ... и я думаю... Впрочем, не сейчас. Сначала давайте-ка за знакомство, как полагается.

Я окончательно растерялся, засуетился – сейчас, дескать, сбегаю, даже поглубже вдвинул ноги в шлепанцы, чтобы не потерять на первом вираже.

– Нет-нет, у меня все с собой. Пойдемте.

Подвел к своему авто... Вы думаете, у него иномарка? Фигли! Теперь любому и каждому скажу – у него преклонного возраста черная «Волга», правда, ухоженная-обихоженная, что конь у хорошего хозяина. Чесноков открыл багажник. А внутри, на заботливо подстеленной скатерточке, в судочках и баночках... ох! Колбаска сырокопченая, икорка красная, балычок – это само собой, это, так сказать, классика жанра. А вот и творческая нотка – капустка квашеная, огурчики, грибочки, не иначе как Сан Саныч своими руками собирал, теми же самыми, коими выстукивает по клаве нетленки... Я чувствовал, что вот-вот захлебнусь слюной.

Неведомо откуда появилась запотевшая поллитровка, будто бы только что из холодильника.

Употребили. И понеслось – огурчики, грибочки... о, теперь можно и икорки...

Сан Саныч на правах гостеприимного хозяина разлил по второй.

– Но прежде – вопрос. Тот самый... – он многозначительно посмотрел на меня. Сердце мое попыталось спрятаться в районе пяток, да не удалось: если кто не помнит, шлепанцы – это тапки такие... без задников. – Витя, вот в «Звездной неожиданности» вы описываете, как в составе космических рейнджеров сражались на Гамма Центавры с мегаклопами...

Он выдержал паузу – и закончил, проникновенно глядя мне в глаза:

– Вы ведь не просто хроникер... вы участник этих событий, верно?

Другому нипочем не признался бы. Но врать Сан Санычу я не имел права.

– Два года срочной и потом еще год сверхсрочной, старшиной роты был.

– Я сразу понял. Вы так рассказываете, что...

Я хотел было спросить: «А ваша «Диагональ судеб» – это ведь вы! Вы, глубокоуважаемый Сан Саныч, были тем доктором, который вернул к жизни целый мегаполис пораженный вирусом щучьего гриппа!»

И не спросил. Потому что уже не сомневался. Знал.

– Витя, а в «Оранжевом доме»... Артефакт, с помощью которого вы добыли у старой ведьмы Живую Воду... этот ваш Вредина, ваш разумный меч... вы правда владеете таким чудом?

– Владел, – мрачно ответил я. Настроение испортилось сразу – и, кажется, бесповоротно. – Сперли. Вот только что, полчаса назад...

– Вернется, – убежденно сказал Сан Саныч. – Вы ведь сами написали, что он всегда возвращается. Ну, давайте по второй! – за счастливые финалы!

Употребили по второй. Хрустя огурчиком и меряя взглядом расстояние до горизонта, я вдруг понял: вернется! Вредина всегда возвращается…

У моих ног крутилась, попрошайничая, беленькая болонка с бульдожьей мордашкой.

Глава 11

Звезда упала.

Первый вымолвил: «На счастье».

Второй едва взглянул – и ну делиться в чате.

А третий хмыкнул: и у звезд бывает старость.

Четвертый сосчитал: а сколько ж их осталось?

Разулыбался пятый: «Прелесть как красиво!»

И звездная болезнь шестого поразила.

Седьмой воздел ладони к небу: «Мало! Мало!»

Звезда упала...

И пускай себе упала.

На исходе августа время густеет, жизнь замедляется. Струятся на землю бронзовые семена берез. Многоногая мелочь уже не суетится в поиска места под солнцем – нет, деловито присматривает уютное местечко. Вальяжные голуби расхаживают под самым носом у разморенных котов и как будто бы нехотя поклевывают не подачки, но почтительные дары тихих, как эти вот предосенние дни, бабулек.

Время замерло: на большом яблоке, потерянно лежащем у обочины, распластала крылья бабочка. Один бок яблока царственно пурпурен, другой кажется густо-медовым. Кажется... Не сразу понимаешь (сознание, повинуясь движению души, сопротивляется изо всех сил): медовое – это гниль. Собственница-бабочка обняла яблоко крыльями, они сладострастно подрагивают.

И мне вдруг почудилось: вот так яркие, но недолговечные создания трепещут от предвкушаемых удовольствий на обломках великих империй.

Пока не придут холода.

Мысль для дневника. Но я давно не веду дневники.

Раньше вела. Когда у меня возникало стремление – где-то на грани инфантилизма и мании величия – приносить пользу всему миру. В них, разумеется, были одни только глубокие и оригинальные мысли, созвучные вечности, и замки из песка вздымались, подобно Андам и Кордильерам, а воздушные были столь реалистичны, что я улавливала музыкальный перезвон каблучков хрустальных туфелек по бело-розовому мрамору.

Обломовщина манила. Маниловщина закономерно завершалась обломом. Песочные замки оседали пылью, воздушные испарялись, оставляя сквозняк в душе и паутину под потолком. Залежи бумаг на работе и горы грязной посуды дома навевали мысли о том, что геология и альпинизм – достойнейшие из занятий, а все гуманитарное в итоге оказывается антигуманным, ибо разочарованию, порожденному несовпадением умозрительного и реального, может противопоставить только умозрительное... порочный круг.

А когда у меня появлялось намерение – где-то на грани, отделяющей меланхолию от паранойи, – противопоставить себя всему миру, я шла к людям. И приобретала новых друзей. Врагов, конечно, тоже, но в меньших количествах. Друзья, как правило, оказывались настоящими – ведь давно замечено, что дружить против кого-то – истинное, ни с чем иным не сравнимое, наслаждение. Враги, увы, – вымышленными. Ну а случайные встречные, объективно вполне реальные, субъективно оставались мимолетной иллюзией, ибо старались держаться в стороне – так обыватели сторонятся нетрезвого буяна.

В реальном мире оставалось столько полостей... и заполнить их могло только умозрительное. А именно – страх. Я всегда позволяю страху загнать себя в угол. Когда отступать некуда, остается только драться. Ну, или паниковать, но тогда ты растворишься в страхе куда быстрее, чем кусочек рафинада в вулканической лаве. Я – есть. Значит, пока дерусь. Угол надежно прикрывает спину. Мой страх – враг. Реальный. Мой угол – друг. Настоящий. Мой мир гармоничен…

Был бы.

Но мне нужен друг кроме угла. Потому что друг – это и есть человек, который тебе нужен. Не ради чего-то. А просто – нужен, и всё тут.

Друг – это звезда, к которой ты тянешься... и знаешь ведь, что не дотянешься, даже если выучишься ходить по лучу с легкостью канатоходца. И радость твоей жизни в том, что ты стремишься.

Костер. Маленький огонечек, который ты можешь разжечь одним словом, или лесной пожар, который ты можешь умиротворить одним словом. И радость твоей жизни в том, что тебе всегда тепло и светло.

Камень. Опора, помогающая тебе подняться на ту ступеньку, на которую ты самостоятельно нипочем не взобрался бы. И радость твоей жизни в том, что тебя есть кому поддержать.

Отчего же ты думаешь, что звезда светит не для тебя, а просто так? И спрашиваешь: разве нужен костер в жаркий летний день? А камень... будь он проклят, камень, о который ты случайно споткнулся! Друг может быть для тебя всем, чем угодно. Просто – быть для тебя, как ты есть для него. Просто…

В августе падают звёзды. Но куда чаще – яблоки.

Своей звезды я так и не дождалась. Попросила у падающего яблока друга. Настоящего. Такого, чтоб на всю жизнь. И новую сказку в придачу.

Так и живем – запечатлев печали

в словах.

Слова – разбитые скрижали.

А радости ушли и одичали,

пока мы рассуждали и решали,

перебирали древних тайн каменья,

курили фимиам, сжигали свечи –

и ждали.

Ждали, что сердца овечьи

на волчьи кто-то свыше нам заменит.

Недобрые, мы каялись слезливо,

чтоб каждый видел, как мы человечны.

Был август.

Лиловел обычный вечер.

Луна скатилась переспелой сливой.

И растеклась, не жалостью, но жалью

нас, молчаливых, тихо согревая.

А что слова? Холодные скрижали.

Душа дрожит.

Несчастная.

Живая.

Услышанная.

Мир остался темным,

глухим. Но даже тени задышали.

И мирно спит на бабушкиной шали

большая радость –

маленький котенок.