Любимое чудо

Часть первая.

Часть первая

Когда я была маленькой, ещё дошкольницей, любящей всё своё свободное от домашних посиделок, приёмов пищи, сна и чего-нибудь такого, что требовало срочного присутствия, проводить на улице во дворе, с друзьями, всё было прекрасно. Ребёнок, не столкнувшийся с массой коллективных бед, когда каждый считает своим долгом найти изгоя и всеми силами портить ему жизнь, может прекрасно сосуществовать со всем миром, не задумываясь о плохом.

Мои светлые, коротко остриженные после экспериментов с чёлкой, волосы торчали во все стороны. Гроза крапивы и лопухов, Алина Арашина вставала ровно в восемь часов утра, умывалась, кушала, одевалась, а после шла на обход территории.

Всегда казалось, что в такие моменты насекомые прятались по домам и лишь самые храбрые оставались на поверхности, куда-то спеша по своим делам. Мои загребущие руки тянулись к этим панически убегающим козявкам, пытающимся оставить свои многочисленные конечности на теле, а не в пальцах страшного существа.

- Алин, ну новое же платье!

Хотелось бы оставить его таким же новым и чистым, пахнущим магазином, лавандой, но я никогда не замечала, как оно снова и снова купалось в грязной луже.

- Вот починят дорогу, тогда и поговорим.

Я старательно копировала фразу папы, которую он повторял на все возмущения мамы об испачканной обуви. Во всём виновато правительство, не желающее чинить наш двор, мужчина, идущий не глядя и оттого попадающий в грязь, ни в чём не виноват. Как и его дочь.

Поговорим… Некое эфемерное слово, означающее промежуток времени равный как секунде, как и вечности. Ну, однажды мы ведь точно поговорим, обещаю. Так можно говорить до скончания веков, пока мир не обвалится в пропасть, а мы все не сгинем вместе с ним.

Мама особо ничего не рассказывала о школе, но мне отчего-то безумно туда хотелось. Школьные принадлежности, мимо которых мы проходили в магазине, буквально притягивали к себе как мощный магнит. Хотелось быть причастной к чему-то доколе невиданному, новому, неизведанному. Вполне адекватное желание для ребёнка, коим я и была.

Взрослые всегда умилялись. Какая милая девочка, как она трепетно хочет поскорее вступить в новую жизнь, которая ещё остаётся покрытой завесой тайны.

Потом умиляться не пришлось.

Никогда не могла всерьёз пожаловаться на детство. Оно у меня было прекрасным, полным интересных занятий, свободы и возможности существовать как ещё маленький, растущий человек.

Во дворе помимо меня жило ещё две девочки сестрёнки, Даша младше, Юля старше и несколько мальчишек, гурьбой носящихся по улицам. Самые старшие, те, которые уже в силу своего «солидного возраста» не могли позволить себе вот такую беготню, частенько находились в няньках у младшего поколения. Их попытки следить за нами чаще оборачивались разбитыми коленками и попытками угнаться за хохочущей, визжащей от восторга, мелкотнёй.

- Я здесь! Здесь! – кричал один.

- Догони! – вопил второй и из-под кроссовок буквально выстреливали камни.

Родители всегда сравнивали нас с гоночными машинами и старались не пускать на детскую площадку для самых маленьких. Где карапузы, едва научившиеся удерживать своё тело в относительном равновесии, наслаждались вниманием своих мам и редких пап, возвышающихся над ними монументально стоящими скалами.

Не смотря на столь незаметные для нас ограничения, нет-нет, а кто-нибудь всё равно туда пробирался, громко смеясь и подбрасывая в воздух песок. Некая маленькая победа. Которой впоследствии можно было похвалиться.

В деревянных домиках девочки варили еду, рассчитывались листьями, носили песок, качали кукол и всячески «кормили» мальчиков, порой прибегающих к ним. Это была наша игра, буквально узаконенная документально, нацарапанный на коре свод правил до сих пор хранился моей мамой.

Родственницы, у кого тоже были дочери, всегда удивлялись моему характеру, о чём постоянно говорили маме. Как это возможно, такая красавица, умница, вроде бы не мальчишка сорванец, а всё равно бегает с ними, гоняет на велосипеде, забивает мяч в ворота. Кричит с импровизированных трибун.

- Неужели она всегда была такой? – качали они головами и упорно дарили мне кукол в розовых платьицах.

Папа подарил игрушечный автобус.

В моей жизни вечно всё перекручивалось, дробилось на части. Вроде бы девочка, а в то же время уже рисует на лицо полосы, втыкает в причёску перья голубей, любящих погулять во дворе огромной стаей, и уже бежит вперёд, громко крича, изображая индейца.

Взрослым было не объяснить, отчего это так классно, отчего сидение на месте и рисование портретов – скучно, а все слова о том, что нужно спокойно сидеть за столом, не дёргать ногами, не прыгать по коленям – пролетают мимо.

- Вот ты так хочешь в школу, а там так нельзя.

- Ну и что?

Мне было искренне не понятно, почему все так стараются изменить моё поведение и облачить в нечто розовое, с массой оборочек, рюш и пуговок, застёгивать которые являлось сущим мучением.

Взрослые это прекрасно понимали.

Я видела себя завоевательницей других миров. Справедливой правительницей, сильной, храброй воительницей, спасающей родину от страшной угрозы. Всё это постоянно фигурировало в моих снах, рассказах, однако взрослые старательно закрывали глаза, пропуская мимо ушей абсолютно все без исключения восторженные речь, пестрящие многочисленными подробностями.

- Алина, ну пойми, не нужно смотреть столько фильмов на ночь. Ты становишься слишком активной, вот такие сны и снятся.

Но я не хотела жить иначе.

Меня всё вполне устраивало и было совершенно не понятно, отчего моей маме хотелось изменить самое сердце столь любимых интересов.

- Неужели ты не можешь усмирить собственную дочь? – мои многочисленные родственницы всегда считали своим долгом указать на это.

Мама что-то говорила, пыталась оправдать меня, себя. С каждым разом делать это становилось всё сложнее. Уже не списать на возраст, любовь к беготне, бьющую ключом энергию.

- Не можешь?

Она не могла.

Я была неусмиримой.

Мои любимые конфеты стоили совсем дёшево и мама частенько давала несколько звенящих монет, чтобы я смогла купить что-нибудь вкусное в неподалёку стоящем ларьке. Там работали две женщины, заменяя друг друга и приходилось выгадывать именно нужную смену, дабы не попасть на многочисленные расспросы.

Одна из них двоих, с постоянной завивкой на голове, что делало её похожей на барашка, постоянно выясняла, не вредно ли есть столько сладкого, следят ли за этим взрослые, почему бегаю одна, а не беру с собой сопровождающих.

- Ты же ещё такая маленькая, - говорила она, а я злилась.

Ну неужели ей правда так нужно было знать все подробности?

- Мама рядом, ждёт меня.

Приходилось спешно запихивать конфеты в карман, одну засовывать в рот и со всех ног убегать. Впрочем, завернув за угол тут же останавливалась, восстанавливала дыхание и шла уже спокойно. Всегда надеялась, что эта женщина не выйдет из своего ларька и не проследит мой путь до дома.

Отчего-то именно это пугало больше всего.

Другая же была великолепной. Она только коротко уточняла, что мне нужно, тщательно взвешивала, вручала мне очередной пустой конверт с красивой маркой, пакет со сладостями, забирала деньги и прощалась.

Однажды меня безумно увлекли цветные марки, настолько, что я стала забирать все конверты родителей, чтобы вырезать оттуда. Вот так незаметно и началась эта долгая любовь.

Мама между делом рассказала своей знакомой на прогулке, та другой, так и пошло. Наш двор был достаточно маленьким, все друг друга знали, именно из-за этого любая сплетня в мгновение ока разлеталась по всем квартирам, умудряясь охватить едва ли не весь город.

Зато для меня это послужило прекрасной возможностью получать конверты с красивыми марками от всех, кто так или иначе помнил о таком невинном увлечении. Многочисленные родственницы даже хвалили маму, хитро улыбаясь. Мол, какая у тебя дочка молодец, наконец за ум взялась, перестала бегать с мальчишками.

Они просто ничего толком не знали.

В начальной школе я влюбилась. Совершенно адекватная девочка с огромными бантами на голове и вечно распахнутыми глазами, вдруг превратилась в маленького сыщика, имеющего видимо врождённые умения отыскивать всю необходимую информацию. Объект моего желания являлся лопоухим и довольно низким мальчиком. Постоянно шмыгающим носом, но отчего-то кажущимся самым красивым на этом свете.

Мы не начали встречаться, не начали держаться за руки и говорить всем, что скоро поженимся. Его просто увезли в другой город родители и на этом пылкая любовь мигом прекратилась. Летние каникулы внесли окончательное равновесие в мой пока что неокрепший разум и всё снова встало на круги своя.

- Ну, ничего, - говорила мама, - будет у тебя ещё сотня кавалеров.

Сотня не сложилась, может и к лучшему.

А дальше была школа, были одноклассники и год за годом я всё больше менялась, прекращая представлять из себя милую маленькую девочку.

Мама тогда ещё имела силы постоянно возмущаться, куда катится её дочь. Оценки оставались хорошими, поведение отличным, вот только эта внешность могла довести любого до ручки, особенно близкого родственника.

- Думаешь, если будешь так одеваться, одноклассники проникнутся к тебе уважением? – спрашивала она раз за разом, словно один прошедший день мог что-то изменить.

- Они в любом случае будут меня унижать.

- Будут, пока ты не начнёшь нормально одеваться.

Вот и вся помощь.

Папа просто махнул рукой сказав, что я имею полное права самовыражаться и уехал на работу. Работа, дом, семья, работа, какой-то замкнутый круг получается.

В школе всё оставалось как прежде.

Ещё позавчера днём, часа в четыре, я хотела просто отдохнуть, посмотреть фильм, расслабиться. В конце концов это был мой заслуженный выходной, в который следовало выключить телефон, задёрнуть плотные, почти не пропускающие свет шторы, потушить свет, включить какую-нибудь слезливую мелодраму на сорок серий и, укутав ноги в плед, забыть обо всём, разглядывая лица актёров, тщетно пытающихся отыграть необходимые эмоции.

- О, Костя, прошу, прости! – взывала блондинка, заламывая руки.

- Ты дура, - оборонил Костя, стряхивая её ладонь со своего плеча.

Идеальная картина, состоящая из двух людей, мало представляющих страдание. Зато у актрисы глаза красиво накрашены, а Костя… Костью можно показать моему однокласснику, пусть так оденется и все девочки его.

Телефон выключить забыла, он-то и прозвенел ровно в четыре тридцать дня, выплёскивая на сонный мозг последние новости, рассказы о красивом платье, выборе салона и выполненных по последнему писку моды ногтях, в случае чего имеющих все шансы стать оружием убийства или же средством самозащиты. Ни тебе балончиков, ни умений драться. Ногтями в глаз и всё, готовенький лежит, корчится от боли, дырочку руками зажимает.

Отрешиться от мира не удалось, в телефоне белокурая Олечка, в моменте пика эмоций задирающая брови, рассказывала о своих планах на выпускной, между делом задавая самый важный вопрос в её жизни: «С кем лучше пойти?».

Широкий выбор мальчиков, не так ли. Куда не плюнь, везде красавцы. Вчера вот темноволосый Алексей, смахивающий на актёра, но, видимо, очень скрытного, раз о нём никто не знает, предлагал пойти вместе. Точнее поехать, ведь его отец выделил для единственного сына и по совместительству наследника машину с личным водителем.

Костя вот тоже ничего, бедноват правда, но зато какие делает комплименты, ух, закачаешься. Может ночью встать под окном и запеть песню собственного сочинения, отчего-то смутно похожую на стихи известного поэта.

От меня требовали ответа. Срочного и непременно правильного, ведь завтра уже должно было сформироваться полноценное решение. Мальчики. Конечно, не вещи, но сочетаться должны, иначе никак. Голос Олечки с каждой минутой повышался и повышался, пока не сорвался на писк, после чего наступила тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием.

Следовало спросить, всё ли хорошо, не сорвала ли моя собеседница свой прекрасный голос и может ли прочитать длинную речь, призванную выжать из выпускников хоть одну скупую слезу. Следовало, но не хотелось. Человек, вообще, странное и запутанное существо, да ещё и нежелающее соблюдать все необходимые правила этикета.

Минуту в телефоне царил покой, после чего голос осторожно спросил: «Так с кем идти?» - и замер в ожидании ответа. Видимо Олечка затаила дыхание либо отключила микрофон, боясь пропустить заветные слова. Я пожала плечами, словно собеседница могла меня видеть и посоветовала погадать на кофейной гуще, с уверенностью заявив, что так ошибиться просто невозможно.

Зазвучали гудки. Одноклассница была возмущена советом и решила найти более компетентных люде, имеющий большой жизненный, и не только, опыт. Если она и хотела, чтобы моя гордость возопила от обиды, то малость просчиталась.

- Увы, увы… И так бывает.

Насмешка ли то или просто желание хоть раз в жизни достойно ответить не только Оле. Наверное, всё сразу, иначе и не объяснишь. Я вздохнула.

- Вот и приехали.

Приехали массово, без шанса на передышку.

Раз уж отдохнуть не удалось, собеседников под стать найти всегда весьма проблематично, я решилась на отчаянный шаг, а именно выбор наряда на выпускной, который должен спрятать меня от чужих глаз.

В шкафу ровным строем висели футболки, рубашки, потёртые джинсы, юбки до колена, толстовки, в которых мог утонуть слон – стандартный набор среднестатистической девушки, давно забывшей слово «стиль», вот только ничего даже отдалённо похожего на праздничное. Последнее красивое платье, купленное специально для особого дня, стало маленьким в четвёртом классе, на этом любовь к шикарным нарядам закончилась.

- Я ушла!

Вот так привычно и быстро можно выбраться из дома, обозначив свой уход и временное отсутствие. Магазин…

Я даже не собиралась особо наряжаться, планируя откопать где-нибудь более-менее строгую юбку и блузку под цвет, а может быть удалось бы найти и классику: чёрный плюс белый, равно душевное спокойствие и отсутствие необходимости выискивать нечто новое. Вот только Олечка разнесла мои надежды в пух и прах, крича о великом дне, после которого мы может быть никогда не увидимся, а значит нужно произвести на всех хорошее впечатление.

«Ты просто не пытаешься осознать, насколько этот день велик!» - злилась она, подбрасывая в воздух почему-то именно мои распущенные волосы. Пришлось согласиться со всеми утверждениями и отметить в памяти новую задачу. Если взрослая жизнь такая же, то мне уже не хочется взрослеть.

И вот теперь ноги несли меня в магазин, за всеми необходимыми покупками.

Но то было позавчера, а сегодня я уже стремилась на всех порах вперёд, ожидая шума, гама, знакомых лиц и вечных вопросов, не сгорит и бледная кожа, превращая меня в самого настоящего вампира.

Девятнадцать лет вообще странный возраст. Вроде бы уже не дети и можете с уверенностью заявить, что готовы ко взрослой жизни, но с другой стороны всё ещё купаетесь в собственных попытках превзойти всех вокруг, идя не только по головам, но и по чужим эмоциям.

Что изменилось с начальной школы? Что изменилось со средней? За столь вроде как длинный, но в то же время короткий срок, почти никто не изменился, блуждая в вечных попытках найти самого слабого. Толстый, худой, бледный, загорелый, умный, глупый. Ее столь важно, чем выделяться, сам факт отличия от других уже ломает многочисленные рамки, заставляя обидчиков всем скопом нападать на ни в чём не повинную жертву.

Это некая закономерность, нечто такое, что уже давно перестали пытаться исправить, изменить, сделать лучше. В таком случае остаётся только ждать и надеяться на лучший исход.

- Арашина, ну давай быстрее, только тебя и ждём!

В классе нет и половины людей, но присутствующие этого не желают замечать, для них главное совсем другое, а именно необходимость срочно выместить на ком-нибудь злость за задержку тех, кто совсем уж не горит желанием приходить на выпускной.

Инна Бунина – главная красавица класса, темноволосая, с густыми бровями. По её рассказам чистокровная цыганочка, щурит глаза, оглядывая меня с ног до головы. Уж кто-кто, а она с первого класса совсем не изменилась, ещё в тот далёкий год окинувшая мою скромную персону таким же презрительным взглядом.

Те далёкие годы никогда не проходят без следа.

Первого сентября я, спрятавшаяся за огромным букетом маленькая девочка, очень уж сильно не хотела отпускать руку мамы, стоящей рядом и укоризненно смотрящей на меня. Её тянуло к другим родителям, подругам, приятельницам, просто знакомым, а дочь, обязанная в этот момент стоять вместе со своим классом, задерживала.

Кое-как пристроив к остальным, передавая крошечную ладонь, похолодевшую от волнений, классной руководительнице, она наконец смогла уйти, помахав рукой и напоследок напомнив, чтобы я вела себя хорошо. Инна, сокращать её имя или добавлять уменьшительно-ласкательный суффикс я так и не решилась ни под каким предлогом, внимательно оглядела мой скромный наряд и громко фыркнула, складывая руки на груди. С этого всё и началось.

Косые взгляды стали моей визитной карточкой. Ужасной, противной, от которой хотелось избавиться, отмыться.

- Ну и где остальные?

В недовольном голосе красавицы нашего класса засквозила истерика, которую та готовилась выплеснуть на кого угодно, оказавшегося рядом. Максим Легошин, её главный ухажёр, большую часть времени проводящий в спортивном зале, заграбастал любимую за талию, прижимая к себе.

- Не волнуйся, скоро подойдут.

Мне захотелось засмеяться, уж слишком комично выглядел этот парень, пытающийся одновременно и напрячь все мышцы, и вжать живот. Остальные присутствующие тактично отвернулись.

Если обычный человек на семьдесят процентов состоит из воды, то Макс лишь на двадцать, остальное занимают протеиновые коктейли и всякие фруктово-овощные смузи, хранящиеся в его огромной сумке.

Вообще об этой сумке не знал разве что глухой. Волшебное место, по шутливым рассказом обладающее как минимум пятым, а то и десятым измерением, куда складывалось всё необходимое, включая сменную одежду, две пары кроссовок, пять бутылочек с понятным наполнением, шесть коробочек с едой, расфасованной по специальным отделам, зубная щётка, паста, чайник, несколько зарядных шнуров и по легендам даже кошка, случайно заблудившаяся в недрах сумки, а в полнолуние выбирающаяся наружу, дабы забрать с собой ещё несколько вещей.

Но то были легенды.

Я планировала просто пройти к своей парте, тихонько там сесть и почитать что-нибудь из скаченного, может быть послушать музыку, однако не получилось.

- Ого, это кто у нас тут, а… Ара… Короче, попугайчик, сгоняй за пивом, не стой без дела.

То, что разговаривали со мной, я поняла только раза со второго, когда в плечо уже толкнули, обращая на себя внимание. Гоша Тихонов, совершённая противоположность своей фамилии, громко обозначил своё присутствие для всех, развалившись за партой и для пущего порядка в очередной раз пнув ногой.

- И с кем я разговариваю? – было видно, что ему хотелось срочно с кем-нибудь поругаться, но так как другие на столь непритязательную роль не подходили, приходилось выкручиваться. – Давай, попугайчик ара, пивка хочется, слетай, принеси.

Красавица Инна визгливо рассмеялась, уцепившись острыми когтями за плечо ухажёра. Тот в свою очередь в очередной раз напряг мышцы, предпочитая следовать уже проторенной дорогой.

- А мне захвати мороженное!

В глазах Максима можно было заметить старательно крутящиеся шестерёнки мозга, обрабатывающие информацию. В конце концов он осознал, что приказ относится не к нему и стал сосредоточенно обкусывать заусенец на указательном пальце, столь неудачно успевший образоваться.

Очередной толчок показал, что от меня так просто не отстанут. Пришлось медленно подняться, стараясь не потерять ту малость, оставшуюся от моего самоуважения и выйти в коридор, плотно прикрыв дверь. Никуда идти я не собиралась, но возвращаться прямо сейчас было бы верхом безумия.

Мимо пробежала толпа детей. Сразу назрел вопрос, что они делают в наш выпускной, а потом вспомнилось – дети завуча, оставить не с кем, вот и таскаются с ней на работу, учась быть такими же стервозными, как и главные сплетницы школы. Так сказать учатся у лучших.

Не сказать, что все поголовно кроме меня были ужасными людьми. Я лично знала нескольких учеников, которые по своему характеру являлись буквально местными зажигалками, умеющими сплотить всех и вся, организовать любой праздник, забыть о неких подразделениях в среде учащихся.

- Да уж, скорее всего она опять будет выглядеть как бомжиха… - раздавшийся голос резко оборвался и, обернувшись, я увидела Олечку, уцепившуюся за руку самодовольно улыбающегося Алексея Островского. – А, Алина, привет, мы тут… Впрочем. Не важно. Классная здесь? Чего под дверью стоишь? Наши собрались?

Не дожидаясь пока я открою рот для ответа, Олечка упорхнула в класс, сладко улыбаясь своему спутнику.

Заминочка вышла, моя персона так некстати прервала обсуждение моей же персоны. Трагично, прям до наигранных слёз. Одной половине захотелось заплакать по-настоящему, другой подраться. Третьей я ещё не обзавелась, так что к равновесию пришла не скоро.

Мимо снова пронеслась неугомонная троица. Любых других уже отправили бы в гардероб, чтобы те находились под присмотром охранника и уборщицы, увлечённо разгадывающих кроссворды, но вот с этими так нельзя, дети завуча неприкосновенны.

- А ну тихо!

Вот так всегда. Вначале срывают злость на тебе, потом ты сбрасываешь свой негатив на других. Во всяком случае это мой последний день в этом учебном заведении, завтра уже полноценная свобода, а значит можно и пожурить распоясавшихся сорванцов без ущерба для себя.

Дети прыснули во все стороны как муравьи, затем собрались обратно в кучку и унеслись вниз по лестнице, проверять на прочность терпение других выпускников и работников школы.

- Арашина, привет, чего стену подпираешь? Боишься, что без тебя упадёт?

Сердце вначале замерло, а после ускорило ход, отдаваясь гулом в ушах. Между нормальной скоростью ответа и замедленной, мой заторможенный мозг выбрал второе, как итог, свой рот удалось открыть только через несколько секунд, растянувшихся в вечность.

- Боюсь, что без меня упадёт вся школа, - сказала тихо, в спину, впрочем, как и всегда.

Матвей Ермаков, единственный парень, худо-бедно строящий со мной редкие диалоги хотя бы из вежливости, неспешно прошёл мимо, видимо устав дожидаться ответа, а моё сердце ухнуло куда-то вниз. Влюблённые девочки глупы и наивны, не так ли? А теперь стоит помножить на два, и затем на четыре. Вот настолько глупа и наивна я.

Хорошо, что у него нет доступа к моему телефону. Четверть галереи, та, которая не заполнена фотографиями природы, животных и домашки, полностью посвящена ему, а в заметках указаны и адрес, и телефон, и даже предпочтения в еде, одежде, книгах, фильмах. Если бы кто-то посоветовал выбрать профессию детектива, я бы согласилась, но пока остались лишь девичьи фантазии о таком шикарном несбыточном и далёком.

- …И что, он клюнул?

- …Да даже не смотри туда, какая чушь!

- …Клуша клушей, чего ты хотел.

Закрытая дверь не скрывала громкие голоса и, прислушавшись, можно было вникнуть в разговор, угадать, о ком кто говорит.

- …Поскорей бы всё закончилось… - в усталом голосе Маришки Демидовой проскользнула грусть.

Тут уж я удивилась по-настоящему, без прикрас, тщетно припоминая, когда ещё наша главная заводила и душа компании грустила. Кажется это было лет пять назад, когда её любимый хомячок непонятным образом утопился в унитазе. Тогда ещё Маришка целую неделю ходила как в воду опущенная, после чего родители подарили ей белую мышь, стребовав с дочери обещание всегда закрывать клетку. Мышь, если мне не изменяет память, утонула в ванне, куда её владелица набрала воды.

- Алина? Арашина? Чего же ты не в классе?

Классная руководительница была наполнена желанием собрать всех в кучу и, как великий полководец вести вперёд. Выросли, не выросли, дети, взрослые, перед ней все становились лишь группой лиц, которых следовало немедленно построить.

У неё были вечно всклокоченные волосы, судя по всему ежедневно заливаемые лаком и накручиваемые на бигуди. Между делом наш класс называл её Одуваном на ножках.

Жаловать ей на моих же одноклассников было бы глупо. Вот что сможет сделать эта женщина, уже готовящаяся выпустить нас из школы? Правильно, ничего. Для неё мы больше не представляем особого интереса, а если быть ещё более точной, то она больше не имеет на нас особого влияния. Всё, выросли детки, улетают в дальние края.

Вывалившаяся небольшая толпа одноклассников захлестнула меня сплошным потоком. Гоша больше не требовал пива и вообще забыл про наличие меня в этом мире, отлавливая всех остальных наших, присоединяя их к группе, стройно идущей по направлению к актовом залу.

- Алин, ты случаем Веру не видела?

Моё сердце снова торопливо забилось, сбивая все ритмы. Как там Валя говорил, тахикардия... Вот она самая у меня и случается, причём как только на горизонте появляется Матвей. А что случается когда он заговаривает со мной... Н-да... Лучше и не задумываться.

Валентин Ликушин, в простонародье Валя-медик, всем без исключения поставил диагнозы, с умными видом поправляя очки. Со стороны на это было смотреть особенно весело. Его широкие брови при взгляде на очередного "пациента" вздымались к небу, ну или тянулись в кромке волос, стремясь в них спрятаться, а после он медленно поднимал палец, начиная вещать о том, чем же болен несчастный и как скоро умрёт, если не будет слушать умного человека.

Обычно никто не слушал, Инна вообще закатывала глаза и томным голосом звала своего ухажёра, который незамедлительно надвигался на недовольного Валю. "Вы ничего не понимаете!" - возмущался он, но всё же уходил, не решаясь проверять свою прочность. У остальных такой непреодолимой защиты не было, поэтому мы справлялись как могли, от простого игнорирования, до поддержания разговора.

- Ну, так что? - от неожиданности я едва не врезалась в спину Олечки, чинно идущих под руку с Алексеев впереди меня.

Матвей всё ещё ждал ответа, а мой мозг снова забуксовал, в тщетной попытке вспомнить, какой вопрос он задавал. Видимо парень это прекрасно понял, во всяком случае терпеливо повторил:

- Веру не видела?

Я приложила все силы, чтобы снова зависнуть выдала:

- Не, даже не представляю, где она может быть.

Он кивает и уходит вперёд, задавая тот же самый вопрос остальным. В какой-то момент мне хочется провалиться сквозь землю.

У человека есть такая странная способность, или это больше проклятье, только после случившегося начинать придумывать шикарные ответы, действия, которые смогли бы позволить делу принять другой оборот. Я в этом не исключение, поэтому после разговора мой мозг начинает предлагать варианты слов, умных, притягательных, чтобы никто не смог передо мной устоять.

Стоило чуть поправить волосы, улыбнуться, предложить помощь в помощи Веры, куда-то запропастившейся. Именно такие мелочи сближают людей. Вот только заниматься сближением нужно было раньше, когда мы столько лет учились вместе, а не сейчас, в ожидании новой жизни.

- Дорогие наши выпускники!

В актовом зале открыли все окна, расставили стулья, сцену украсили фонарями, бумажными буквами, складывающимися в слова, но даже многочисленные ухищрения не изменили наличие духоты и обязаловку, стремящуюся испортить весь праздник.

Естественно не для всех всё плохо и тускло. Вон, Тарас Ерохин, несмотря ни на что ведущий свой род исключительно от хана Батыя и никак иначе, с счастливой улыбкой что-то пил из пластикового стаканчика, прижимая уж слишком виднеющуюся бутылку алкоголя к груди, пытаясь скрыть её наличие под криво сидящим пиджаком. Если из учителей кто-то этот финт и заметил, то уже просто махнул рукой, с облегчением заключив, что потомок хана всё равно уже скоро отправится отмечать вне стен учебного заведения.

- ...И в этот прекрасный день я хочу поздравить вас...

Глядя в горящие глаза директрисы стоило предположить два варианта: она очень рада избавлению от очередного потока учеников, надеясь, что мы вручив цветы, подарки, разбредёмся кто куда, либо, наоборот, всем сердцем нас любит и тщетно пытается эту любовь распространить.

Судя по всему окружающие больше склонялись к первому варианту, отчего на их лицах явно проступало желание поскорее дослушать речи всех желающих, попрыгать под музыку и стремительно унестись вдаль.

- Как праздник? - появление Матвея сломалось все мои планы на душевное равновесие, отчего я снова подвисла, глядя на него. - Как по мне, можно бы сделать торжественную часть покороче, всё равно никто не слушает.

На самом деле так и было. Пока директриса на перевес с учителями предавалась воспоминаниям, упоённо вещая в микрофон, большая часть выпускников общались между собой. Кто-то уже в открытую чокался стаканчиками, даже не смущаясь нашего учителя физика, старательно имитирующего своими взглядами обстрел бомбардировщика времён Второй Мировой.

- Праздник как праздник, скучноватый, - по ощущениям на этот раз я всё же ответила гораздо раньше.

- Хочешь выпить? У Виталика есть шампанское, пиво, водка.

Виталик - наш ходячий автомат с едой и напитками, мог в мгновение ока организовать всё необходимое, причём никто за столько лет так и не сумел узнать, как ему, щуплому парню, удавалось унести на своей спине столько съестного.

- Не пью, спасибо.

Кто бы мог подумать, что доживу до девятнадцати лет ни разу не попробовав алкоголь. Весёлые родственники стали ставить ставки, когда же пай-девочка пустится во все тяжкие, устав от собственного благоразумия.

По лицу Матвея стало ясно, удивился он знатно, в растерянности сжимая в руке пластиковый стаканчик, украшенный розовыми цветочками. Вот и пришло время узнавать нечто новое о тех, с кем учился в одном классе много лет.

- Ты типо за зож?

В глазах застыло столько непонимания, аж смеяться захотелось.

- Да нет, просто не пью.

- А...

Конечно, бедный мальчик не привык к таким поворотам в своей жизни, да и Вера, которую он столько времени искал, не часто отказывалась от возможности, так сказать согреть себя изнутри. Кстати о ней...

- Так что, нашёл, кого искал?

Моё внутреннее "я" радостно закричало осознавая, что ужасная робость сдвинулась с мёртвой точки. Скорее всего уверенность мне приносил факт проявления интереса к самой скрытной и отрезанной от остальных девочке, которую он столько лет замечал лишь иногда, если уж совсем некуда деваться.

- Неа, Верка куда-то запропастилась, на телефон тоже не отвечает.

- Может занята или решила вообще не приходить на выпускной?

Матвей пожал плечами, отпив из стаканчика.

- А, чёрт её знает.

Знает, наверное, остальные молчат.

- ...Хочется сказать, как мы вас всех ценим...

То ли речь так затянулась, то ли время необъяснимым образом замедлилось. Во всяком случае речь учителей всё ещё продолжалась монотонным бурчанием куда-то себе под нос. Интересно, они вообще знают, как нужно пользоваться микрофоном, или впервые в жизни взяли его в свои руки.

- И почему я тебя раньше не замечал?

Голос Матвея, чуть расслабленный и вальяжный, впрочем, как и поза, заставляют влюблённое сердце забиться быстрее. Меня накрывает волной необъяснимой нежности, хочется обнять весь мир. Интересно, как простые на первый взгляд слова могут принести человеку столько радости.

Мои волосы необъяснимым образом оказываются зажаты между его пальцев. Для меня это совершенно новое ощущение, немного непривычное, заставляющее смущаться, краснеть. Нет, конечно за косички мальчики дёргали много раз, да и случайных прикосновений не счесть, но сейчас всё было иначе и в груди собрался комок радости.

- А ты красивая...

Матвей смотрел на меня чуть расфокусированным взглядом, словно его мысли находились где-то далеко от этого места. Ну, или же он просто выпил достаточно алкоголя. Здравый смысл буквально разрушил все мои фантазии, погружая в жестокую реальность. Веры здесь нет, есть лишь я и алкоголь, вино, водка, пиво, не так уж и важно, суть одна.

Наконец заиграла музыка, спасшая меня от необходимости отвечать. Захотелось уйти в туалет и выплакаться вволю, так сказать дать своим эмоциям полноценный выход, но рядом всё ещё сидел объект моего воздыхания и мне было не так уж и важно, насколько он трезво оценивает свои душевные порывы. Мы видимся в последний раз, почему бы не позволить ему говорить столько, сколько он хочет. Мне же приятней.

Народ вокруг разбился на небольшие компании и парочки, последние, в свою очередь, вовсю танцевали под медлячок. Девушки прижимались к парням, клали головы им на плечи, все своим видом выражая радость и комфорт. Несколько девочек уже плакали, обнявшись и уткнувшись носами кто в кого. Ох уж эти длительные прощания людей, которые бояться потеряться в масштабе города.

Хоть я не обладала большим количеством друзей, социальными сетями пользоваться умела и сейчас искренне не понимала, отчего разводится столько грусти. Вроде бы не так сложно общаться по интернету и встречаться в те дни, когда удобно. Судя по всему какой-то важный пункт из вроде бы простой схемы выпадал, не давая сложить полноценную картинку.

Матвей, пока что сидел рядом со мной, мялся, обдумывая последствия всех своих решений. Не засмеют ли его друзья, если уважаемый на районе парень пригласит на танец самую невзрачную девочку из, кажется, всей школы.

- Так ты, это... А, точно, не пьёшь.

Смысл как-то плавно ускользнул и от меня, и, судя по всему, от него самого. Во всяком случае появившаяся морщина на его лбу явно указывала на крайнюю степень сосредоточенности.

Танцующие уже поглядывали на нас с лёгким удивлением, пошли первые сплетни.

- Ой, а ты чего сидишь, как истукан? - Олечка как штопор вкрутилась в толпу, прорезая себе путь. - Тебя Алекс ищет.

Обращалась она явно к Матвею, но я зачем-то тоже подняла голову. Лицо Олечки, раскрасневшееся от танцев, выпитого и духоты, лучилось неподдельным счастьем. То ли Алексей так прекрасно организовал их совместное времяпрепровождение, то ли просто в одном месте сошлись все необходимые пункты для полного равновесия с самой собой.

Матвей на её слова кивнул, встал, чуть покачиваясь и отправился на ответные поиски, грозившие закончиться охрипшим от криков голосом и разочарованием в собственном бессилии. В актовом зале найти кого-то больше смахивало на квест сразу же с большим уровнем сложности.

- Так, и ты тоже просто сидишь?

Олечка, судя по всему, устала от танцев, вот и решила отдохнуть, или же Алексей больше не мог выдерживать её непрекращающуюся болтовню, отчего и сплавил на поиски своего друга. Я, зная Олечку, всё же склонялась ко второму пункту и оказалась права.

- А меня вот, представляешь, Алекс отослал. Сказал, что ему нужен отдых от разговоров. И как это понимать?

- Ну... - я запнулась, тщетно пытаясь выкрутиться из щекотливой ситуации. - Может быть ему просто понадобилось поговорить с Матвеем? Ты же сама сказала, что он его ищет.

Полуправда, полу ложь, только ты меня не трожь. Строчка из стишка, выученного с бабушкиной подачи, очень кстати всплыла в памяти. Если бы была чуть смелее, обязательно сказала, но... Да и к чему прерывать Олечкины разговоры. Она же так старается.

Я ощущала себя последней стервой, которая всячески обмывает косточки единственной относительно близкой подруге. Пусть даже не вслух, путь даже в своей голове, но обмывает, мысленно подчёркивая все неровности, шероховатости. Словно мой разум готовился к атаке и уже подбирался к слабым местам противника.

- Ладно, - моя вечно жизнерадостная собеседника рухнула на стул, стоящий подле моего и выхватила у мимо проходящего парня стаканчик, едва не расплескав содержимое. - Скажи Виталику пусть нальёт тебе ещё, Оля попросила, - она хихикнула глядя на высокого выпускника, ростом метра под два, печально опустившего голову и равномерно, словно айсберг, двигающегося по направлению к опознанному в толпе людей Виталику. - Так, на чём остановилась?

На мгновение я поняла все страдания бедного Алексея, которому просто так скрыться было не дано и в этот момент захотелось уйти. Просто бросить всё и покинуть это заведение, забыв обо всех мелких неурядицах.

Было круто, но я хочу обратно.

Отпустите, я так устала от всей этой наигранной роскоши, что скорее сломается мир, чем заново соглашусь на игру в примерку разных масок.

- Почему не пьёшь?

За несколько лет нашего переменчивого общения Олечка так ничего и не запомнила.

- Да так, не хочу.

- Дома будешь праздновать? - если она что-то и поняла, то умело скрыла под маской девочки-зажигалочки-болтушки.

- Ага, дома...

Олечка потянулась к ближайшему столу, зацапала гроздь винограда и протянула мне, мол, подержи пока ем, но можешь тоже угоститься. Я и угостилась, выбирая самые крупные ягоды и прикрыв глаза. Вроде бы не сорок лет, не пятьдесят, а ощущения словно из-под воды голову вытащила. Ни радости, ни улыбок.

Музыка снова ускорилась. Парочки рассыпались в одну сплошную толпу, двигающуюся совершенно хаотично, путанно, совершенно не пытаясь поймать чёрный ритм. Они находились здесь и сейчас, в едином моменте, а я...

А я девятнадцатилетняя девушка, совершенно не готовая шагнуть во взрослую жизнь и в то же время не имеющую ни малейшего понятия, что делать в этой жизни, подростковой, юной, цветущей. И дело было даже не в одноклассниках, их насмешках, обидах. Мы расходились, начиная строить свои судьбы без влияния друг друга. Мне просто стало вдруг так тесно в этом мире. В этом полном скорби по самой себе моменте.

Разболелась голова, музыка перестала казаться весёлой, ритм куда-то поплыл, остался лишь мерный стук, отдающий в живот.

- ...И в итоге он сказал, что не хочет быть с ней!

Я упустила весь монолог, который Олечка затянула, пытаясь затянуть в него единственного оставшегося рядом слушателя. Сейчас же пришлось сидеть с видом стукнутой газетой мухи, пытающейся в полной мере осознать произошедшее.

- Чего?

Наверное, Олечка обиделась, возможно запомнила это на долгие несколько минут, а после унеслась в свои мысли. Всё может быть, но меня это не должно интересовать.

Небольшое сообщение маме, звонок, ещё одно сообщение и вот уже я открываю окно автомобиля, вдыхая относительно чистый, зато прохладный воздух. Мама сидит на водительском сидении с видом королевы в изгнании, которую вдруг оторвали от спокойной жизни и заставили пользоваться непонятными приспособлениями. Она сразу повезла меня домой, не дожидаясь объяснений, почему же дочь, вроде бы идущая на выпускной, а не на казнь, вдруг решила уйти гораздо раньше положенного, даже не встретив рассвет, не попрощавшись в достаточно длительной манере с уже бывшими одноклассниками. Она ничего не узнавала, но было видно, что вопросы гложут её изнутри.

- Да ладно, я просто устала, голова болит, каблуки неудобные. Какие прогулки до рассвета... - хитрая девочка выдумала бы объяснение получше, но я к таким не относилась, хвасталась другими талантами.

Мама большего и не ждала, а я просто возвращалась в родное сердцу место.

Часть вторая

Часть вторая

Свои девятнадцать я вспоминала с лёгкой насмешкой. Зашуганная девочка, которую было довольно сложно назвать настоящей девушкой, огромные оленьи глаза на половину лица, одна коса, перекинутая через плечо и ничем не примечательный гардероб, призванный скрыть от любопытных глаз, заторможенная реакция. Чем не объект для насмешек всех желающих?

Хотелось бы помечтать, что всё изменилось. Замарашка стала красавицей, бедная богатой, а неуверенность в себе переросла в прекрасное умение всегда быть на высоте. Вот только со мной жизнь обошлась не по-особенному прекрасно, а также, как и с большинством людей - вырастила. Я повзрослела, набралась опыта, цинизма, нарастила качественную броню, собрала себя заново из крошечных частей и стала женщиной. Полноценной, умной, умеющей сложить два плюс два и вовремя улыбнуться на каверзный вопрос.

На ногах от постоянной работы проявились первые видимые вены, под глазами образовались непроходящие мешки, талия увеличилась на шесть сантиметров, которые упорно не хотели покидать насиженное место. Ничего не поделать, тут уже расплата за возраст и тут властны лишь жёсткие ограничения. Вроде бы не так много лет, вроде бы ещё молодая, вот только изменения неуклонно изменяют тело, подстраивают под себя.

Когда тебе девятнадцать, мир кажется сложным, непонятным, себя ощущаешь жертвой, а люди вокруг играют роли настоящих монстров. Когда тебе исполняется двадцать девять, всё упрощается до максимума и ты строишь саму себя, а не всех остальных. Человек уже не кажется кошмарным существом, к одиночеству притираешься настолько близко, что порой даже близкие не могут стать главнее, а своё собственное "я" прекращает кричать о боли. Ты просто миришься с несправедливостью, несовпадением характеров и, если хватает сил, подстраиваешь всё под саму себя.

На встречу выпускников, прошедшую пять лет назад, я не пошла. Не видела в этом смысла, боялась осуждений, косых взглядов, вспоминала всех и каждого, не желая лишний раз пересекаться. Тот был какой-то застарелый страх быть отвергнутой, который начался задолго до и продолжался по сей день.

Ещё через пять лет мне позвонила Олечка. "Ты умничка, что не сменила номер телефона, а то некоторых пришлось прямо отыскивать! - заявила она и мой мозг взорвался массой подробностей, которые пришлось в срочном порядке забыть, уточняя цель звонка. - Как, разве не помнишь? Десять лет прошло с нашего выпуска! Так, солнце моё, давай собирайся, готовься, четыре дня на подготовку!"

Четыре дня... На мои вопросы, что бы они делали, если у меня обнаружились планы, Олечка посмеялась заявив нечто вроде: "Если такое случится, я позвоню ещё через пять лет и лично приведу тебя за ручку!". На том и порешили.

Лучшего дня и придумать нельзя…

Когда ты совсем юная, ещё подросток, а в гардеробе из праздничных нарядов лишь удивлённые глаза моли, готовиться лучше заранее. А вот когда ты выросла и порой, заглядывая в шкаф, надеешься на его прочность, обнаруживается проблема похлеще: "Что же такое надеть?".

И вот тут можно выдохнуть, организовывая сборы в последний день, особенно если за макияж берётся истинный мастер: пощипать щёки - готовы румяна, потереть глаза - эффект лёгкой усталости и некого пренебрежения к тем, кто всю жизнь проводит в борьбе со столь прекрасными следами живой себя, покусать губы - помада не нужна, они уже припухли, а если постараться посильнее, то и зацелованными будут, тут уже у кого какая фантазия.

Платье можно взять то самое, от которого сердце чуть замирает. К двадцати девяти годам это дело я усвоила прекрасно. Если в груди что-то щёлкает, а наслаждение разливается по телу, на лице будет сиять та самая улыбка, которая завораживает мужчин и делает их податливыми, желающими делать комплименты. Вроде бы простая истина: "Нужно любить себя и остальные полюбят тоже", - но и тут можно найти загвоздки.

Хотя... Может лучше просто улыбнуться? Стрела всегда найдёт свою цель.

И вот сегодня, в столь знаменательный для некоторых день, я смеюсь, глядя в зеркало, ощущая себя обновлённой, изменившейся, повзрослевшей. Распущенные волосы струятся по плечам, изредка выпуская на свет парочку уже седых прядей.

Нервная работа, усталость, предательства, сложная жизнь, генетика? Год назад, заметив раннюю седину, я была готова впасть в самую настоящую истерику, ведь красить волосы не хотела, а потом смирилась, как и со многим чем ещё. Против реальности не попрёшь, не стоит и пытаться.

- Чёрные, белые? Или всё же лучше красные?

Из дома я уехала в двадцать два года, прямо на свой день рождения, когда мой уже бывший, а на тот момент настоящий муж, с которым мы расписались за день до этого, подарил ключи и сообщил, что пора жить и вместе, и отдельно от родителей. Вот после этого удалось в полной мере оценить возможности видеозвонков, выбирая украшения вместе с мамой и спрашивая советы по разрезанию арбузов у папы.

- А белые к туфелькам?

- Нет, белые к босоножкам, а вот чёрные к туфелькам, красные просто к платью.

- Тогда чёрные, и с платьем сочетаются, и с обувью.

- Сумка тогда тоже чёрная будет.

- Ну естественно, не белую же.

Подготовка к праздникам с возрастом приобрела оттенок приятного волнения и предвкушения чего-то невообразимо прекрасного. Я в последний раз бросила свой взгляд на зеркало, поправила платье и шагнула за порог, настраивая себя на нужный лад.

- Здрасть, тёть Алин! Вы на праздник?

Вот, пришло время тётенек и дяденек, а после бабушек и дедушек, подгребающих к скамейке с упорством ледокола, затем внимательно оглядывающих прохожих. Как только они смогут найти необходимую им жертву, то тут же вернутся в школьные годы, когда сплетни о изгоях класса были самыми сладкими, а острые язычки старательно вспарывали ещё неокрепшее сознание.

Ребёнок всё ещё ждал ответа, а я с грустью отметила, что снова вернулась в постоянную задумчивость.

- Да, - я потрепала мальчишку по голове. - Когда пойдёшь в школу, гимназию, у тебя будут одноклассники. Вот через много лет сможешь с ними собраться в одном месте, отпраздновать вашу встречу, увидеть любимых учителей... Скорее всего в какой-то мере это и правда праздник.

Только сквозь года мы в полной мере понимаем, что все сложности, выпавшие на годы юности, были лишь необходимой ступенькой на пути к нашему взрослению.

Я пошла дальше, перепрыгивая через небольшие лужи, оставшиеся после ночного дождя. В нашем дворе так и не удосужились починить дорогу, отчего постоянно разводилась мокрота, пачкалась обувь, одежда. О... Особенно одежда, когда водители решали, что смогут проехать и без твоих панических просьб остановиться или хотя бы замедлиться. Больше мокроты, больше!

Неожиданно завибрировал телефон. Звонили с работы, уточняли необходимые моменты, заведующая отделением в этот раз была особенно настойчива, напоминая о необходимости скидываться на коллективный подарок начальнику. Мне осталось лишь пробурчать нечто абстрактное и пообещать обязательно подёргать всех, до кого смогу добраться со столь важной просьбой. В том, что заведующая позвонит ещё как минимум пяти людям, меня особенно радовала. Вместе, дружно, как-нибудь и организуем подарок вместе с праздником.

- Да, Елена Степановна, я непременно всё сделаю, не стоит так переживать.

Если бы Александр Ефимович знал, как трепетно эта женщина относится к его дню рождения, непременно взял бы в жёны, но до этого момента отдувались мы, тихо, без напряга, подталкивая их друг к другу.

Показалось здание школы, монументальное, недавно покрашенное, оно словно красовалось яркой надписью "Приветствуем наших дорогих выпускников". Отчего-то мне вдруг захотелось изменить эту надпись и написать нечто вроде "Приветствуем наших выпускников разных ценовых категорий. От дешёвых до дорогих, на любой вкус и цвет. Сертификат пригодности прилагается", но это было бы уже ребячеством, да и просто порчей того, что несомненно создавала наша библиотекарь, которой постоянно поручали украшать школу.

Горела ли она желанием этим заниматься, мы не знали. Даже не интересовались, принимая как должное. Порой брали кого-нибудь из учеников, так сказать в группу поддержки, из нашего класса обычно отсылали меня, Олечку и Маришку, как самых адекватных и работоспособных, имеющих ум не разрушить всё.

То ли я не увидела своих бывших одноклассников, то ли они слишком изменились, во всяком случае лица, мелькающие перед моим лицом, были совершенно незнакомы. Ко мне тут же подлетели две девушки близняшки, по виду приглашённые специально для организации и контроля происходящего.

- Какой год? Какой выпуск? Какой класс? Имя, фамилия? - как из пулемёта затарахтела одна, а другая вооружилась огромной тетрадью, ручкой и тут же вручила мне буклет со всеми необходимыми данными вплоть до информации как найти необходимый кабинет.

Я чуть прикрыла глаза, стараясь воссоздать в памяти порядок вопросов и поочерёдно на всё ответила, после чего была отпущена на волю с чистой совестью и массой указаний.

- Главное войдите с другой стороны, здесь дверь клинит!

- Спасибо за предупреждение, - оно конечно поступило "очень вовремя", ведь я уже успела запутаться в хитросплетениях входов в здание.

Школа встретила меня свежим ремонтом, перепланировкой и массой вопросов в голове из разряда "куда идти?", а идти следовало глядя в мини-карту на выданном мне буклете. Жалко, что не повесили указателей, было бы полегче. Ну, или просто у меня такой провал в умении ориентироваться.

Единственная благодарность появилась к номерам на дверях, являющимся буквально спасательным кругом для заблудшей души.

- Девушка, вам в какой кабинет? Вы не к нам случаем? Может проводить?

Я заулыбалась ещё на первом вопросе, а на третьем уже готовилась откровенно веселиться. В этих карих глазах совершенно не осталось той мрачности и брутальности, которая буквально сочилась раньше. Сейчас передо мной стоял высокий мужчина, уже успевший раздаться во все стороны, обрасти густыми усами, аккуратной бородой и чьё лицо источало верх дружелюбия.

На его фотографии я наткнулась случайно. Открыла, просмотрела страничку, отметила, что они с женой великолепно смотрятся вместе и закрыла, решив поискать дальше, может будет ещё кто-нибудь.

- Георгий Тихонов, у вас жена, выдохните, - мой тон заставил взрослого мужчину вжать голову в плечи и удивлённо воззриться в ответ, словно я обрела облик строгого завуча. - Алина, молодой человек, вы меня не узнали, - пришлось улыбнуться, скрашивая свои слова.

- Арашина? - голос прозвучал как-то удивительно тихо, чем развеселил.

Ну вот, пришла злая тётенька и напугала бедного мальчика, всего лишь желающего спрятать любимую конфету и не делиться с другими. Я стала судорожно думать, чем могла вызвать такую реакцию.

- Арашина? - снова повторил он.

- Обниматься будем?

- Обниматься? - судя по всему этому мужчине было слишком сложно поверить в тот факт, что замкнутые девочки, больше похожие на мальчиков, тоже могут взрослеть. - Будем! - этот рёв должны были услышать все этажи, иначе никак.

Мои кости хрустнули, не выдерживая такого напора. Попыток сделать ответное движение я даже не предпринимала, это стало бы провалом в любом случае. Зато поняла, что во всяком случае один человек вырос в достаточно приятную на первый взгляд личность. Тот самый Гоша, старательно портящий мою жизнь в те моменты, когда хотел добраться до алкоголя, но самому было лень, сейчас смотрел широко распахнутыми глазами и крутил моё бедное тело во все стороны, то и дело восторгаясь.

- А я стал стилистом! - похвастался он, отпуская мои бедные плечи. - Хочешь, покажу свою коллекцию? Там есть несколько платьев как раз для тебя.

- И кредит оформим, в залог квартиры, - усмешка скрасит достаточное количество фраз, чтобы собеседник не обижался, впрочем, Георгий, он же Гоша, даже не заморачивался с такими мелочами.

- Ну... - аж задумался. - Кредит всё же не оформим, уж прости, Арашина.

Его лицо осветилось улыбкой. Сразу стало ясно - обижаться станет только в том случае, если на голову свалится кирпич без извинений и коробки конфет, остальные неувязочки простительны.

Я даже стала наслаждаться происходящим, мысленно поблагодарив Олечку, вспомнившую обо мне и позвонившую.

- Ну что, может всё же проводишь меня? Или такие предложения актуальны исключительно для незнакомых женщин?

Гоша засуетился, попытался разорваться на две половинки и, осознав, что такое возможно только в сказках, распахнул дверь, пропихивая вначале меня, а после и себя, громко оповещая всех.

Как бы мне не хотелось, той реакции из фильмов, когда главная героиня заходит в комнату и окружающие буквально ахают от её красоты, не получилось. По началу наше появление даже не заметили, после чего обратили минимальное внимание и только через пару минут я наконец очутилась в центре внимания.

В социальных сетях за своими одноклассниками я особо не следила, только поискала странички вчера вечером, но быстро устала, занявшись другими делами. Зато сейчас они предстали все как один живые, повзрослевшие, весёлые, словно никогда раньше между ними не проскакивало никаких негативных эмоций.

- Алинка, ты ли это? - в тучной женщине, словно ошибившейся годом выпуска и пришедшей в чужой класс, я с трудом узнала ту румяную Маришку, любящую похвастаться своими светлыми волосами, нетронутыми краской.

Она изменилась, стала грузной, крашенной в чёрный цвет тёткой, подводящей глаза самой яркой подводкой и выбирающей в магазине исключительно красную помаду. Тут же показала мне троих детей, рассказала, что муж с нетерпением ждёт дочь.

- Юльки Лазарь не жди, она укатила в Эмираты и совсем нас не вспоминает, - фыркнула она, впихивая в руку бокал с шампанским. - А вот там наша красавица Инна. Инк, помаши Алинке, ждёт ведь!

Блондинистый хвост стремительно взлетел в воздух, открывая излишне пухлые губы, пугающие своим размером, серые глаза с огромными ресницами, видимо исполняющими функцию опахала. Тонна макияжа дрогнула, выпуская на поверхность саркастичную улыбку.

- А... Ну да, здравствуй, - и отвернулась, уткнувшись в телефон.

- Инночка у нас с тонкой душевной организацией, - зачем-то оповестила меня Маришка. - Ждёт жениха, но он отчего-то запаздывает, видимо решил не приходить.

- Если твой мужчина не работает и даже не стремится обременять себя этим ужасным делом, то не стоит подстраивать под него остальных, - судя по всему это был тот самый спор, который начинается задолго до полноценного общения и не заканчивается до самого прощания, по пути обрастая массой нюансов.

В длинном, худом, постоянно подпрыгивающем на месте мужчине я узнала Валентина Ликушина, который что-то старательно доказывал Тарасу Ерохину, почти не изменившемуся со времён выпускного. На лице последнего отражалась скука смешанная с желанием засунуть очередную тарталетку в рот. Собеседник его волновал ровно на столько же, насколько кит обращает внимания на проплывающую мимо водоросль. Однако Валю было не остановить.

Насколько я знала от Олечки, врачом он так и не стал, подавшись в туризм, потом в творчество. На данный момент значился как свободный художник и по совместительству оскорблённая приземлёнными людьми личность. Его длинные волосы, заплетённые в множество косичек, торчали в стороны.

- О ком ещё не знаешь? Рассказать?

Алексей Островский тоже мало изменился. Ещё больше раздался в плечах, укоротил волосы, накачал мышцы и на этом остановился. Его глаза хитро скользнули по моей фигуре, стандартно задержались на груди, талии, бёдрах и ногах, а после вернулись обратно.

- Ну, расскажи, - я согласилась, указав на тех, кто пока оставался закрытой книгой. - Всё равно пока не все в сборе, а значит больше будут сидеть парочками, обмывая другим косточки.

Мужчина усмехнулся, словно случайно задел рукой моё бедро и присел рядом, переводя длинный палец с одного на другого.

- Ленка Краснова, домохозяйка, волосы крашенные, надоело быть рыжей, замужем, один ребёнок, мальчик, назвали Иваром, испортили ему жизнь.

Тут же перевёл внимание, не давая переварить полученную информацию. Пришлось срочно подстраиваться под башенный темп, в котором судя по всему Лёша жил постоянно.

- Виталик Шугин, особо не изменился, всё также может добыть всё из ничего, развёлся, детей нет, работает на стройках. Если захочешь, сможет рассказать отличия дешёвой и дорогой плитки так, что ты буквально побежишь покупать дорогую.

Несмешно отпивая из бокала, Алексей дал мне возможность хотя бы мельком рассмотреть человека, о котором шла речь. М-да... Виталик сидел рядом с смеющейся Олечкой, всеми силами пытаясь показать ей свои умения в обольщении женщин. Однако здесь все копья возвышенных фраз ломались о ледяную улыбку идеальной женщины.

- Вон там сидит Макс Легошин, одинок, музу для жизни так и не нашёл, так сказать ничем не обременён. Работает в какой-то фирме, то ли пытается общаться с клиентами, то ли отвечать на звонки. В общем нечто замороченное и запутанное...

- Или же просто скрывает, - подсказала я, чем вызвала приступ удовольствия, отразившегося на лице собеседника.

- Ты права, всё может быть, - он снова как бы ненароком задел моё бедро, доставая с подноса на столе гроздь винограда и несколько ягод клубники. - Попробуй, это жена Вани Баталова передала, у них уже созрела.

Взяла, раскусила, слизнула с губы сок. Как же это приятно, когда мужчина видит в тебе не просто одноклассницу, а привлекательную женщину, пусть это и не подразумевает познания о твоей душе.

Костя Соловьёв внёс в класс огромный торт, возвышающийся Эйфелевой башней, опасно покачивающийся. Все оживились, стало заметно спокойнее, веселее, ушёл дискомфорт. Видимо сладкое и правда меняет людей, раз бывшие одноклассники вдруг разом собрались вокруг стола, совершенно спокойно переговариваясь между собой.

- Арашина, - крикнул кто-то, - давай тоже расскажи о себе! Где работаешь? Дети есть? Муж? Как вообще живёшь?

Вопрошающий был где-то рядом, но в постоянном движении рук, передающих куски торта в разные стороны, появлялась проблема в нахождении необходимых людей.

- Муж был, сплыл, причём в прямом смысле слова, быстро, на корабле, прямиком в дали дальние, - откуда-то раздался саркастический смешок, но не слишком громкий. - С детьми решила подождать, работаю врачом ревматологом в частной больнице.

- То есть если что, звонить тебе? - захохотал Тарас, протягивая тарелку с тортом.

- Как суставы заболят, тут же и звони, главное не жди! - я развеселилась в ответ, очень уж он заразительно смеялся.

- А без суставов никак?

- А без суставов ты не сможешь существовать как полноценный человек, - проворчал Валентин и мы дружно вздохнули уже начиная молиться всем, кого удалось вспомнить, лишь бы он не начал свои врачебные речи.

Спасли ли молитвы, или творческая натура всё же победила технический склад ума, но Валя от нас отвернулся, с царственным видом поедая торт и закусывая его солёным огурцом из переданных женой Вани запасов. Его вкусы в еде заставили нас на всякий случай задуматься.

- А почему нет детей? - вопрос Инны прозвучал с такими явным нотками возмущения, словно она лично выносили и родила как минимум пятерых, а не берегла фигуру.

Мне осталось лишь кивнуть Олечке, мол, всё нормально и перевести взгляд на новую собеседницу, всем видом выражающую победу.

- Знаешь, как-то не хочется отпускать детей в мир без достаточного количества опыта. Я вот не хочу, чтобы мои дети в будущем имели все шансы организовать семьи исключительно надувая себя как воздушный шарик.

Было немного неясно, о чём именно подумала наша местная "красавица", но зато отвернулась в сторону, охотясь на бутерброд с красной рыбой.

Тарас с Виталиком шумно обсуждали прошедший матч по хоккею. До спора всё же не дошло, так уж получилось - мужчины встали на одну сторону, лишь недовольно проговаривая все ошибки их команды.

- А вот этот старший, - Олечка снова пролистнула фотографию в телефоне, показывая сосредоточенно жующему Алексею своих сыновей. - Он сейчас учится в третьем классе. Мы его отдали ещё к репетитору, в музыкальную, на бокс и в танцевальный кружок.

- Не многовато? - округлившиеся глаза всё сказали сами.

Гордая мать только махнула рукой, мол, ну и что такого, если мальчик не бездействует, а ищет своё призвание в этом жестоком к юным талантам мире.

- Я ещё думала о пользе плавания и художественной школе, но там занятия слишком неудобно расположены, никак не успеть.

Судя по всему Алексей сейчас молча радовался, что лично его в детстве никуда кроме желаемых кружков не водили.

- Неужели он не устаёт? Школа ведь ещё.

- Устаёт, - из уст Олечки это прозвучало даже как-то излишне радостно. - Но главное ведь не это. Мальчик растёт образованным. Младший вот тоже скоро начнёт ходить в художественную школу, к репетитору и... Я ещё думала по поводу конькобежного спорта.

Собеседник тихо вздохнул, мысленно посочувствовав бедному ребёнку.

Я отпила шампанское, ощутив, как пузырьки гораздо сильнее ударили в нёбо, неся с собой какую-то странную радость.

- ...А помнишь, как в десятом классе мы окно разбили? - вопрос был адресован Владу Мурадову, который всё это время старательно изображал статую, изредка жующую подсунутую тарталетку.

В такие моменты его лицо озарялось праведным гневом, мол, как ты смеешь нарушать священное спокойствие тела и духа, но челюсти исправно двигались, перемалывая пищу. Как показала практика, оболочка материальная отказывала большее воздействие, чем нематериальное внутреннее "я".

Виталик всё ещё хохотал, вспоминая окно.

- Это ты его разбил, я просто рядом стоял!

- А потом с воплями побежал в школу!

Два великовозрастных лба сейчас превратились в сущих мальчишек, вспоминающих прошедшие шалости с неимоверной радостью, словно это было лучшее время в их жизни. Я в тот далёкий день наблюдала за происходящим из раскидистых кустов сирени, спрятавшись там от обидчиков. Веселилась, вытирая слёзы, после вылезла наружу и отправилась обратно в школу, посмотреть на концерт, обязанный развернуться после такого грохота от битого стекла.

- Может быть стоило тогда признаться?

Влад расхохотался, хлопнув себя по колену.

- Ага, чтобы нас наказали, - он улыбнулся настолько широко, что казалось, лицо сейчас распадётся на две половинки.

Позади меня открылась дверь, пропуская внутрь опоздавших. Алексей, сидящий рядом, тоже обернулся и, нагнувшись в ухо спешно доложил:

- О, Матвей с Верой пришли, - а после крикнул, обращаясь уже к ним. - Что-то вы запоздали!

Мужчина, мало чем похожий на нашего бывшего одноклассника, улыбнулся, пропуская женщину вперёд.

- Пробки, просто жуть! Как вы тут вообще живёте?

- Почему же именно мы? - встряла Лена Краснова, пытающаяся выловить из банки очередной огурец.

- Потому что Вера и я давно уже уехали в Литву, вот, пришлось вернуться для такой встречи, - развеселился Матвей.

От того парня, которым он был в последний день, остались только черты лица и та уверенность, кружащая голову не одной девочке. Потемневшие волосы тщательно уложены, пара прядей художественно спадает на лицо, создавая образ некой небрежности, в глазах горят огоньки. Он почти не поправился, чуть раздаваясь в плечах. Рядом с ним маленькая, тоненькая Вера смотрелась Дюймовочкой.

Я прислушалась к себе. Тех эмоций, замирания сердца, трагичного желания построить с этим человеком семью, просто не осталось. Конечно чисто по-женски я ревновала, совсем капельку и это больше смахивало на простое желание тоже быть счастливой с любимой мужчиной, улыбаться также светло, как и Вера, буквально сияющая от хорошего настроения.

- Так вы вместе? - Маришка навострила уши, когда Тарас громко задал интересующий всех вопрос.

Они подняли руки, где на безымянных пальцах сверкнули кольца.

- Уже как восемь лет, - и опережая все вопросы. - Из детей дочь, Лизавет.

- У-у-у, как вычурно, - протянула Олечка.

Вера не обратила на выпад никакого внимания.

Она, хрупкая, одетая в светлое платье, была похожа на нимфу, случайным образом попавшая на странное собрание уставших от жизни людей, старательно ищущих, кому бы перемыть косточки.

Возможно я просто идеализировала её, будучи настроенной немного скептически к остальным. Возможно это просто способ объяснить и успокоить саму себя, что если мужчина выбрал другую женщину, значит она неимоверно прекрасна, раз сумела зацепить и удержать.

- Ну ты прям изменился, - Алексей хлопнул Матвея по плечу. - Хоть мы с тобой и общаемся, но в живую смотришься ещё внушительнее. Даже не скажешь, что именно тебя после выпускного пришлось тащить до дома...

- Ой, даже не вспоминай.

Вера сидела вроде как и со всеми, но в то же время как-то обособленно, сложив руки на коленях и максимально коротко отвечая на все вопросы, адресованные лично ей. От той девушки, которая была готова душу продать за возможность принять участие в очередной тусовке и хорошенько отдохнуть, осталась только внешность, остальное преобразилось в скромность, скованность и какую-то болезненную зависимость от мужа, пусть даже и с огромным счастьем, рвущимся наружу.

- А вы, получается, стали встречаться сразу после школы? - Маришка устроилась рядом, протягивая бокал и наливая шампанское.

- Да, - Вера чуть наклонила голову. - Мы просто решили не афишировать.

Инна, для фотографии отклонившаяся назад и выпятившая грудь, громко фыркнула. У неё вот жизнь с Максом не сложилась от слова вообще и они уже после первого же года попыток сойтись, разошлись кто куда.

Лена, постоянно поглядывающая на часы и осматривающая присутствующих на момент перебора с алкоголем, вдруг подскочила.

- Так, раз уж все, кто мог, в сборе, да и время подходит, собирайтесь, пора в зал.

Она как курица наседка захлопала руками, стараясь собрать нас, взрослых людей, уже успевших ощутить вкус веселья, в относительно ровную группу. Алексей с максимальной галантностью помог мне подняться, отряхнул спину, на которой судя по всему нашёл какую-то пылинку и устроил всё так, что в этой дружной толпе мы шли рука об руку.

- Ты очень изменилась, - судя по теплоте в голосе это должно быть прозвучать как комплимент. - Стала такой женственной, привлекательной.

- А ты совсем не изменился, - мой ответ, наверное, прозвучал совсем не так, как хотелось собеседнику, во всяком случае его лицо не отразило особой радости.

- Ну же, Алинка, хотя бы сделай вид, что рада нашей встрече!

Я улыбнулась, облизнула губы и положила одну руку на грудь, куда срочно переместился внимательный мужской взгляд.

- Лёша, дорогой, я так счастлива увидеть тебя!

На громкий возглас обернулась половина наших.

- Можно не настолько радоваться, - Алексей был безмятежен как скала в бурю.

- Можно, но кто мне запретит.

Актовый зал встретил нас праздничной атмосферой, напоминая и о выпускном, и о других значимых моментах, когда мы также собирались здесь все вместе, галдя, обсуждая многочисленные новости. Лица учителей лучились счастьем, новый директор, на этот раз мужчина, стоял во главе, держа в цепких пальцах микрофон.

Инна с грохотом споткнулась, ругнулась на пытающегося ей помочь Макса, вызвала многочисленные взгляды обернувшихся на неё людей и с видом победительницы уселась на ближайший стул. Так как мест было не настолько много, некоторые гости стояли, впрочем, не выказывая никакого раздражения. Алексей тут же выцепил откуда-то пару стульев с мягкой обивкой и усадил меня, пытающуюся увильнуть.

М-да, не удалось, неувязочка вышла с моим побегом.

Мимо пронеслась стройная девушка, спешно выстукивающая каблуками причудливый ритм торопливых шагов. Так же быстро она процокала по ступенькам, становясь рядом с директором и, вставая на носочки, шепча ему на ухо видимо невероятно важную информацию. Он устало кивнул, ухватил тонкое запястье, оставляя тяжело дышащую девушку рядом с собой.

Матвей, наклонившись к жене, что-то негромко ей говорил, поочерёдно указывая на бывших одноклассников и тех, кто учился в параллельных классах. Она улыбалась, отвечая и едва слышно посмеиваясь.

- Мы очень рады, что в этот прекрасный день вы смогли собраться все вместе! - и началась долгая речь, слушать которую не было сил. - Много лет назад каждый из вас окончил это родное сердцу учебное заведение...

- Не хочешь прогуляться?

Алексей задал вопрос в самое ухо, заставив вздрогнуть от неожиданности. По коже пробежали мурашки, вызывая у него неподдельную радость.

- Сбежать от столь внимательных взглядов учителей? Они ведь заметят наше отсутствие.

- Боишься или скромничаешь? Не заморачивайся, вон, Ленка с Русланом уже учесали.

Он наклонился к Максу, пошептался с ним несколько секунд, отчего тот вытащил из-за пазухи почти целую бутылку дорогого вина. Кто-кто, а мальчики всегда знают, какие именно вещи следует нести на торжественную часть. Я покачала головой.

- Знаешь, Алекс, а давай попозже.

Мужчина, услышавший столь обнадёживающие слова, оживился. Тут же налил алкоголя в пластиковые стаканчики. На меня нахлынула ностальгия. Десять лет назад именно так мы и сидели, правда не с Лёшей, но всё же. Держали в руках эти стаканчики, о чём-то разговаривали.

- Такой женщине грех не уступить, - прошептал он.

Упорства ему не занимать, даже удивительно, как так долго терпел Олечку, не закрывающую рот и имеющую все шансы съесть тех самых мух, о которых постоянно в детстве говорят родители. Ну, либо заглотить ворон, тут уже насколько хватит раскрытия.

- ...И вспоминая вас, моих очаровательных учеников, которые всеми силами старались показать свою независимость, мне хочется пожелать лишь и дальше оставаться такими же хорошими людьми, которыми остались в моей уже не такой хорошей как раньше, но всё же памяти, - бормотала в микрофон Варвара Денисовна, самая крепко держащаяся за одно единственное место работы учительница, разменявшая уже пятый десяток.

После слово взяли физрук, физик, математичка, привычно смотрящая на нас строгим взглядом, хотя некоторые из пришедших были старше её лет на сорок. Впрочем, такие мелочи не могли остановить привычку быть везде и всегда главной.

- Ой, посмотри, посмотри, неужели мы могли в него влюбляться? - каким образом Олечка так неслышно ко мне подкралась, осталось загадкой.

- Ну, раньше он был моложе, а мы были готовы влюбляться во всех, кто не преодолел рубеж тридцати и хорошо к нам относился.

Говорили мы о нашем учителе биологии, сейчас правда осунувшемся, как-то разом постаревшем и уже не выглядящим тем идеальным мужчиной, которым он был в наших глазах, глядящих через розовые очки идеализаций и привычки всё упрощать до максимума, чтобы не оставалось места для сомнений.

И вот сейчас он настолько изменился, что хотелось вскинуть руки к потолку с громким воплем: "Зачем? За что? Отчего все так меняются? Пожалуйста, верните мне то радужную юность, когда люди казались подобными эфемерным и прекрасным существам, а мужчины боготворились!" - но такое проявление эмоций вызвало бы массу ненужных вопросов. Поэтому приходилось сидеть спокойно, сплетя пальцы между собой и изредка ловить обрывки речи.

- Он как-то поседел неаккуратно... - скривившиеся губы Олечки отчего-то меня развеселили.

- Подойди и скажи ему, что седеть нужно иначе, потом найти в телефоне картинки и покажи нужную, а то он, бедный, не знает.

Моя собеседница помрачнела, нахмурив густые брови, бездумно которыми тут же пролегла морщинка.

- Знаешь, Алин, ты ещё больше озлобилась. Раньше хотя бы сдерживалась.

Если бы мы находились в классе, подальше от пафосных речей и обстановки праздника, то сейчас могла прозвучать мой истерический смех, громкий, переходящий в вытирание выступающих слёз и продолжение веселья, но портить обстановку не хотелось. Да и этикет всё же порой необходимо соблюдать, только если то не экстренная ситуация. В данном случае эмоции вполне могут подождать.

- Раньше, Оль, это раньше. Вроде бы не я одна выросла, пора взрослеть и тебе. Раньше и небо было голубее, трава зеленее, а воздух чище.

По её исказившемуся лицу при желании получилось бы прочитать два слова "циничная сука", но я предпочла не обращать на это внимания. После сегодняшней встречи мы снова начнём жить своими жизнями, в которых вряд ли найдём место для бывших одноклассников, которым не понравились наши слова. Алексей решил не вступать в женские разборки и сразу перевести всё в одну чёткую и понятную тему. Налив ещё вина он приобнял меня за талию и тихо, чтобы не было слышно остальным, провозгласил:

- За новую Алинку, так неожиданно открывшуюся всему миру!

Олечка торопливо пересела, словно бросила трубку тогда, десять лет назад. Люди меняются, но некоторые привычки остаются с ним на всю жизнь.

Новая Алина... В один прекрасный миг поняв, что особо ничем кроме своей замкнутости с пометкой "изгой класса" не отличаюсь от других людей, я изменила не себя, а отношение к своему характеру, после чего и выросла, научившись быть женщиной, а не бесполым существом, не имеющим право голоса.

Конечно было бы нечестно считать, что в этом преображении исключительно моя заслуга. Люди, окружающие на протяжении стольких лет, вложили в меня каждый свою частичку. Первый появившийся мужчина научил быть циничной, появившийся после развода второй напомнил, как именно нужно любить себя. Родители, друзья, все так или иначе внесли свою лепту в формирование конечной личности, от которой сейчас балдел Алексей.

Как мало такому мужчине нужно для полного счастья... Появившаяся на горизонте новая игрушка может развеять плохое настроение на месяцы вперёд, пока окончательно не надоест. Зато для остальных я была лишь очередной женщиной, пришедшей на праздник.

Речи учителей постепенно стихли, пришло то прекрасное время, когда наконец можно опустить все формальности. Я осторожно выкрутилась из цепких пальцев и ускользнула к знакомым лицам, тщетно надеясь, что за время отсутствия Алекс найдёт себе девочку посговорчивее. Хотя, в глубине разума, хранилась твёрдая уверенность в свободе действий, что бы они за собой не потянули.

- Какая красавица выросла! - восхищалась учительница по музыке настолько искренне и трепетно, мне даже захотелось ей поверить.

Мы заново знакомились, изменившиеся, выросшие, постаревшие. Совершенно чужие друг другу люди открывались с новых сторон, заново становясь близкими. Я даже задумалась, как бы всё сложилось, если мой визит получился пять лет назад. Появилось бы это чувство эйфории и лёгкая улыбка, не сходящая с лица, или та затюканная девочка ещё жила во мне? Вопросы без ответов, которые не решит даже интернет, сколько его не спрашивай.

Захотелось пройтись по школе. Новая, отремонтированная, она запомнилась мне совсем другой и сейчас открывалась с доколе спрятанных сторон. Теперь здесь всё было под стать желаниям учеников. На любом этаже можно спокойно приземлиться в мягкое кресло, отдохнуть, вытянуть ноги. Огромные окна пропускали необходимый свет, а яркие цвета приятно контрастировали со спокойными стенами, впрочем, совсем не выглядящими как в больнице. Одни лестницы, как указано на двери, вели вниз, другие наверх. То и дело попадались стенды с фотографиями классов, улыбчивыми детьми и их классными руководителями. На одной из стен я увидела отпечатки детских ладошек и как-то слишком грустно покачала головой, ощущая противное сжатие усталого сердца.

Приложила к ним свою ладонь, огромную, по сравнению с детскими. В мозгу вспыхнула озорная мысль.

- Скучаешь или просто ностальгируешь?

Алексея уже получалось слишком много, но я просто потащила его за собой, молча, ничего не говоря. Может быть он почувствовал настрой, может излишне серьёзно воспринял мои эмоциональные порывы, во всяком случае он тоже ничего не говорил, идя следом.

Кое-как упросив учительницу рисования дать мне ключи от кабинета мы поспешили обратно. Внутри уже закипало желание поскорее совершить задуманное, не откладывать ни на минуту. "Быстрее, быстрее!" - кричал озорной разум и я буквально бежала, не обращая внимания на каблуки, в мгновение ока преодолевая один этаж за другим.

Найти краски оказалось не трудно. Не пытаясь найти кисточки я всё сделала пальцами.

На огромном листе заалел яркий отпечаток моей ладони, рядом ещё один. Указательным пальцем, высунув от усердия кончик языка, подписала: "Здесь была Алина". Было одновременно и весело, и до безумия больно осознавать, что этот след теперь навсегда останется рядом с такими же, но только детскими, такими, которых у меня никогда не появится.

- Мне тоже оставить?

Пожала плечами, мол, действуй так, как хочешь сам и принялась закрывать баночки. Мужчина решил не пачкать руки, безмолвно стоя рядом. А мне просто хотелось прогнать его подальше, чтобы хотя бы несколько минут провести в одиночестве.

Мы закрыли кабинет и уже медленно пошли обратно.

- Неужели ты раньше тоже была такой забавной? Ох, Алинка, столько времени, дурак такой, упустил.

Он качал головой, жалел себя, обсуждал мой странный, но, как ему показалось, оригинальный поступок. Не отходил ни на шаг, видимо боялся конкурентов. Ну, или же не хотел устраивать разборки из-за столь интересной, но всё же недостойной такого проявления чувств, персоны. Я попросила оставить меня на несколько минут, нужно же девочкам пудрить носики. Зашла в туалет, заперлась в кабинке, опустила сумку на крышку унитаза, по кафельной стенке сползла прямо на пол и зарыдала.

Слёзы лились минут пять, после чего прекратили и осталось лишь встать, хорошенько умыться, параллельно порадовавшись, что на лице нет ни грамма макияжа и выйти наружу, с лёгкой улыбкой на губах.

- Алинка-малинка, а мы тут вот!

М-да... Погружённая в свои мысли как-то и не заметила выходящих из соседней кабинки Лены и Руслана. Осталось только пожать плечами.

- Я тоже вот, сейчас уйду и буду уже не вот, а там.

Лена покраснела, потом побледнела, после снова покраснела, на этот раз уже пятнами и шаткой походкой приблизилась к зеркалу, пытаясь привести волосы в более презентабельный вид. Её спутник мялся рядом, не зная куда себя деть. Пришлось спешно уйти, больше не мешая людям хорошо проводить время.

- Ну что, куда пойдём?

Мне бы сейчас обычной воды, плед и книгу в руки, а не это всё.

- В класс, винограда захотелось.

Лёша был готов на всё, хоть в класс, хоть в космос, главное не забыть предохраняться. Осталось лишь усмехнуться.

Пару раз мы пересеклись с нашими, в кабинете поговорили с Виталиком, активно приветствующем слушателей.

- Вот удивляюсь, - говорил он, - вроде бы мы собрались для разговоров, обсуждения, так сказать, заново узнать друг друга, а народ куда-то разбежался. И не будешь ведь ловить их по всей школе!

- Не будешь, - согласился Алексей, ловко запихивая почему-то в мой, а не свой рот, виноград и тарталетку. - Но ты не удивляйся, они вон, изучают местные достопримечательности.

Видимо это был только им понятный сленг, именно из-за этого шутки не поняла и посмотрела на них, весело смеющихся, с толикой удивления.

- Нет, ну в таком случае их собирать вместе точно нельзя! - хохотал Виталик.

Голос, в котором уже копились слёзы, прервал наше тройное единение.

- Вы не видели Матвея?

Вера, неслышно открывшая дверь и просочившаяся в кабинет словно шпион, сейчас стояла перед нами с заплаканным лицом, словно провинившаяся ученица перед учителями, тщетно пытаясь выглядеть как подобает женщине.

- А он разве не с тобой был? – глупый вопрос, Виталик, очень глупый.

- Вначале со мной, потом куда-то ушёл. Значит вы его тоже не видели…

Я ощутила себя той девятнадцатилетней девочкой, к которой в тот давний выпускной подошёл Матвей, только искал он тогда Веру, а здесь же всё было наоборот. Тем не менее эта искренняя растерянность и огромные, широко распахнутые глаза, вызывали приступ необъяснимой жалости.

Она собралась уйти, Виталик последовал за ней, я тоже. Такой небольшой группой мы отправились на поиски Матвея.

Алексей незримо присутствовал рядом, не выпускал из поля зрения и в конце концов я сдалась. Поддалась эмоциям, села с ним в машину, чуть поджав под себя ноги, позволила везти к нему домой. Он, как и много лет назад предпочитал личного водителя, красное сухое и тарталетки с красной икрой. Некий неизменный образ, имеющий все шансы закрепиться на долгие годы без права изменения.

Матвея мы нашли не так скоро, как планировали, но с ним ничего страшного не произошло, скорее взыграло детство и желание вспомнить юность. Он наполовину высунулся из окна вместе с Тарасом и они громко кричали всем людям на лице, какой же сегодня прекрасный день. Отдали им зарёванную Веру, с облегчением и чувством выполненного долга попрощались.

Той ночью мы переспали. Спокойно, без длительных размышлений, будет ли это правильным, а как же предложение начать отношения, походить на свидания. Мы даже не пытались остановить нахлынувшую животную страсть, в которой читалось расчётливые нотки двух циничных людей. Бросали одежду, молчали, ведь нам не требовались слова, лишь направляли друг друга руками.

Заснули в странных позах, вроде и объятья, но в то же время чёткое соблюдение личного пространства. На эту ночь мы вместе, но не следует сближаться.

Утром, проснувшись удивительно рано, я собрала вещи, спокойно, никуда не торопясь оделась, для порядка соблюдая относительную тишину и вышла из квартиры, щуря глаза от яркого солнечного света. Ключи на тумбочке и никаких записок. Впрочем, а зачем они нужны?

Говорят, женщинам сложнее соглашаться на секс без обязательств, гормоны, привязанность, все дела. Потом разгребай все эти проблемы. Только есть маленькая пометочка - для привыкания требуется время, повторения, хотя бы минимальная нежность, вот тогда да, сложновато.

Как любой человек, в юности я постоянно искала в себе нечто такое, что отличит меня от других. Такое, отчего все будут хотеть мною восторгаться. Потом, когда розовые очки вдребезги разбились, пришлось с болью и слезами осознавать - да, мы индивидуальны, но издалека похожи как две капли воды, особенно для слабовидящих.

Мой двухнедельный отпуск продолжался и хотелось срочно найти себе занятие по душе, дабы не пропустить все дни через призму скуки.

- Да, мам, доброе утро, ты как?

Мы разговаривали около получаса, как раз то время, которое мне потребовалось потратить на путь до дома. Очень удобно, не скучно, как раз то, что нужно человеку, пытающемуся привести мысли в порядок.

- …И что, он тебе понравился?

Пришлось, отсмеявшись, корректно объяснить: мужчина, оказывающий мне знаки внимания, не становится автоматически мужем. Наверное, это было слишком грубо, наверное, я излишне окаменела внутри, становясь настоящей стервой, не заботящейся о других. Во всяком случае моя мать была максимально недовольна и даже чуть обижена ответом, старательно подчёркивая данный факт охлаждением голоса.

Ну, какая есть, извините.

Не могла же я спешно всё в себе перекроить и оставить лишь то, что понравится остальным. Так лучше сразу несколько копий делать, а то у каждого свои запросы, устанешь перекраивать.

- Пора бы уже подумать о своей красоте и детях, - сказала, как отрезала, словно эти слова могли изменить происходящее.

- Моя красота останется при мне, а о детях нужно думать с готовым к такому мужчиной. Ты же не хочешь, чтобы я притащила в дом чужого человека с требованием сделать мне ребёнка?

Она не хотела, поэтому замолчала, после чего послышались тихие вздохи, полные горести и, как казалось маме, тихий шёпот: «Она снова отказывается!». Бедному папе требовалось срочно поругаться на свою непутёвую дочь, иначе головная боль в виде: «Вы не хотите меня ценить!» - обеспечена на целую неделю, ну, либо до следующего разговора на данную тему.

Это была уже привычная схема, отработанная до мелочей. Продуманная, просчитанная, выверенная. Ошибки быть не могло. Мы с папой к этому настолько привыкли, что порой даже не замечали, чем оскорбляли ещё больше. Ужасная штука – невнимание к своим близким.

- Вы меня совсем не цените.

Я спешно скинула звонок написав в сообщения два слова «до безумия», а там уже пусть сама разбирается, так ли мы её недооцениваем.

Вернувшись домой я наконец скинула надоевшую обувь, расстегнула на мгновение заевшую молнию и с громким стоном облегчения рухнула на кровать, сминая одеяло, простыню, накинутое сверху покрывало. Всё, всё и всё! Больше никуда не пойду!

- Дома, наконец-то я дома!

Ноги взвыли от свободы, ступни закололо.

Алексей мне не позвонил ни утром, ни днём, ни вечером, ни даже на следующий день. Обиды не наметилось, я просто поставила мысленную галочку в списке выполненных дел и постаралась больше его не вспоминать.

То была очередная глава моей жизни, прочитанная и теперь закрытая за ненадобностью. К чему о чём-то жалеть, если я с самого начала настраивала себя на подобный исход. Да и если быть честной, хотела бы попытаться что-то выстроить – осталась там, встретив его утром приятной, соблазняющей улыбкой.

А потом? Мы бы испортили друг другу ту частичку жизни. Которую решили объединить и после не осталось бы никаких приятных воспоминаний, которые, при удобном случае, можно будет пролистнуть, освежая в памяти и смеясь над абсурдностью ситуации.

Красивый успешный мужчина и его бывшая одноклассница.

Сенсация, читайте все!

Я усмехнулась.

Сходила в душ, с трудом, обшарив все полки, отыскала остатки хлопьев и съела их без остатка, запивая водой из под крана. Очаровательное питание, ничего не скажешь, зато быстро и без заморочек. Да и плита при условии такой готовки останется чистой навеки вечные.

Куда не посмотри, везде плюсы.

Однажды мне сказали, что я самая настоящая оптимистка, раз умею так умело находить всё хорошее даже в огромной куче плохого. Отчасти правда, спорить не стану. Кажется это была моя троюродная сестра. Она тогда заезжала ко мне в гости, так, проездом и решила пожаловаться на свою жизнь.

- Ты прекрасно слушаешь, - сказала, а я лишь с третьего раза поняла, что всё это время молчала, не пытаясь комментировать происходящее.

Тогда-то до меня и дошло.

Вот оно как. Нужно просто молчать, иногда подавая какие-то нечленораздельные звуки, а человек, старательно жалующийся, сам додумает, поплачет, пожалеет самого себя и в итоге будет видеть в тебе самого лучшего слушателя во всём мире.

Что ж, с умениями повезло.

Оказывается мой длинный, удачно подвешенный язык может порой и замолкать, давая простор другим.

- И вот когда я ему всё рассказала, он решил, не хочет со мной быть…

- Угу.

- Я долго плакала, старалась прийти в себя…

- Угу.

- Только потом осознала, мир не вертится вокруг него!

- Угу.

Вот и всё. Можно закончить свои междометия, выпучив глаза и приоткрыв рот.

- Какой ужасный…

- Да!

Как мало человеку нужно для полного счастья… Я даже и не догадывалась.

Часть третья

Часть третья

Если бы кто-то мне сказал, что планы на отпуск в библиотеке в обнимку с книгами, прогулки по парку и долгожданная поездка на озеро рухнут в одночасье из-за одного единственного сообщения, то я точно не поверила, однако даже такие чудеса иногда всё же случаются.

Утром понедельника у меня получилось разлепить глаза лишь после восьми. Что непростительно поздно для врача, совершенно нормально для врача в отпуске, поэтому решила не заморачиваться, листая ленты социальных сетей, наливая кофе и неразборчиво напевая под нос, остерегаясь увеличить громкость голоса, дабы не разбудить излишне чуткую бабушку соседку.

Эта невероятная старушка измотала весь дом, постоянно жалуясь то на шумы, то на ремонт, то на животных. Любого человека, лицо которого забывала, тут же объявляла врагом, вором, мошенником и срочно звонила в полицию, крича в трубку.

Однако на столь бойкую жительницу месяц назад нашёлся противовес в виде переехавшей семьи из монументального главы семейства, по ширине стремящемуся к расширению дверных проёмов, его жены, на фоне мужа выглядящей мухой рядом с оладьем и двух очаровательных сестричек погодок. Как только бабушка начинала на них жаловаться, женщина тут же брала телефон и начинала жаловаться в ответ, всегда подчёркивая, что "эта неугомонная блоха" пытается разрушить цивилизованные отношения между соседями.

Пока что победителей не было, зато были бедные, затюканные служащие порядка, уставшие от постоянных разборок.

Они, обязанные реагировать на вызовы, уже перепробовали все методы воздействия на склочную старушенцию. И просьбы, и угрозы, и объяснения. Едва ли за ручку водили её к другим жителям дома, говорили. Что те мирные люди, которые просто живут своей жизнью. Она ничего не хотела слышать.

- Сыр, сыр, где-то посеяла сыр... Плесень... Ага, подорожал.

Привычка жить одной привела и к постоянным разговорам с самой собой, обсуждением новостей, комментариями происходящего. Вот только сыр и правда покрылся плесенью, окончательно разрушая мои планы на завтрак.

"Ты же врач!" - ругалась мама. "Врач..." - соглашалась я и с грустью вспоминала пустой холодильник. Готовить для одной себя ужасно скучно, быстро надоедает. Для кого-то готовить для другого тоже может надоесть, но это уже другое.

Жизнь в пустой квартире даже без домашних животных – странная штука, я это поняла уже совсем скоро после ухода ныне бывшего мужа. Раньше именно он скрашивал будни, теперь же всё кардинально изменилось и нельзя было вот так просто сказать, нравится ли мне происходящее или наоборот, безумно угнетает, заставляя впадать в подобие анабиоза.

Коротко прозвенел телефон. На экране моргнуло светом оповещение, мой всё ещё сонный мозг взорвался уймой вопросов: "Почему так рано? Кто пишет? Обновление? Оповещение? Работа зовёт? Из банка прислали?" - и успокоился, открывая сообщение.

- "Привет! Поздравляю с днём рождения! Желаю счастья, здоровья, в общем всё как всегда, пусть в жизни появится взаимность!"

И дальше тишина. Наверное, в этот момент моё закостенелое сердце ухнуло куда-то вниз, отбивая остальные внутренности и застряв в коленной чашечке. Так скажем, окончательный пункт назначения найден. В мозгу защёлкали шестерёнки, уж очень знакомые имя и фамилия предстали перед глазами, но вот вспомнить, где они могли промелькнуть...

- "Привет, спасибо, ты правда ошибся на два дня. У меня послезавтра"

На несколько минут повисла тишина, после чего телефон снова подал сигнал.

- "Это просто заранее было спланировано"

- "Чтобы не ошибиться?"

- "Так точно!"

Не знаю, как он, но лично я буквально растворилась в переписке, с какой-то детской радостью получая каждое последующее сообщение. Это стало каким-то странным наваждением. Разогревая купленную еду, одеваясь, записывая дела, планы, мысли в ежедневник, пальцы всё равно упорно набирали текст. Мой голос, стоила записать голосовые сообщения, начал лучиться счастьем, словно тело наконец вспомнило, каково быть настоящей женщиной, которой интересуется мужчина.

- "Ты как лучик света" - написал он и послал улыбочку.

- "Думаешь поставить рядом со мной солнечную батарею?"

- "А почему бы и нет? Кстати, шикарная идея, схожу в строительный"

Был уже вечер, скорее всего все магазины закрылись и поздних посетителей не пропустили бы не под каким предлогом, но мы просто встретились, тщетно напоминая самим себе, что уже выросли, стали взрослыми людьми, а значит не должны там трепетно воспринимать столь скорое пересечение.

В первую же минуту я бросилась ему на шею, радостная, полностью погрузившаяся в тот счастливый и светлый миг, когда маленькая девочка даже не задумывалась о многочисленных правилах общения с противоположным полом и просто дарила всем желающим свой бесконечный, ещё не потушенный усталостью, свет. Держалась за него как в последний раз, с упоением вдыхая уже ставший родным лёгкий запах одеколона.

Он стал тем самым таинственным мужчиной с богатым жизненным опытом, который слушал мою непрекращающуюся болтовню с немыслимым вниманием, хотя то были лишь многочисленные истории из моей жизни, какие-то шутки из интернета. Главное он слушал, будто бы всё это на какой-то момент стало самой важной информацией в жизни.

Его звали Елисей, работал в крупной кампании, был аллергиком, больше я ничего не узнала. Хотелось бы сказать, что просто не спрашивала, поэтому и получила столь мало информации, но вот это наглая ложь. Этот прекрасный человек, словно вышедший из моих грёз, почти ничего о себе не рассказывал. Не сказать, что в нём преобладала молчаливость. В нужные моменты он всегда знал ту самую фразу, которая тут же становилась той самой необходимой и очень уместной.

У нас получалось раскладывать слова на их составляющие, подбирать разные смешные сравнения. Это было некой маленькой традицией, которая поселилась в самых глубинах моего сердца.

- Как ты на меня наткнулся?

Мы медленно шли по цветущему красотой парку, вокруг благоухали цветы, иногда мимо проходили редкие парочки, старички, наконец выбравшиеся на улицу, владельцы самых разнообразных пород собак. Все они куда-то шли, имея чёткую цель своего пути, а мы словно плыли по течению, готовясь встретить любые преграды и в тот же миг осторожно обойти, не останавливаясь ни на миг.

- Да так, - чуть замялся, но мой уже очарованный рассудок этого даже не заметил. - Листал странички, смотрел фотки и твоя зацепила, решил написать.

- А поздравление с днём рождения стало тем самым необходимым крючком?

Наверное, в моём голосе проскользнула горечь, или так отразилась привычная разуму циничность, не желающая покидать насиженное место, во всяком случае собеседник чуть удивлённо поднял брови и постарался, кажется, оправдать такое необычное начало переписки, подогнать под привычные рамки.

- Просто глянул дату и в голове щёлкнуло, что это сегодня. Заработался, - лёгкое пожатие плечами, улыбка.

Я готова была молиться кому угодно, дабы не разрушить столь прекрасное знакомство, наконец-то появившееся в моей жизни.

Он показал мне все закоулки города, в котором я жила уже как двадцать девять лет. Этих местечек за столько времени так и не узнала, поэтому с каким-то непрекращающимся кайфом, постоянным желанием идти вперёд, широко распахивала глаза, впитывая в себя всё больше интересных познаний. Елисей рассказал об истории, о интересных людях, о том, что здесь было раньше, какие места обновились, какие дома снесли. Я таяла от голоса, растворялась в глазах и мечтала научиться рисовать, дабы запечатлеть его прекрасное лицо на множестве картинах.

Поэты, писатели, сценаристы, историки... Все пытались описать любовь, запечатлеть её в вечности, помочь людям не запутаться в массе эмоций, сносящих голову. Это было сложно, почти невозможно. Я не умела красиво писать, мои предложения строились больше на чётких, выверенных временем фразах, не имеющих шанса превратиться в нечто большее, однако, не смотря на подобные ограничения, сердце рвалось вперёд, в приступе необъяснимого вдохновения.

То была влюблённость, доколе не любовь. Искрящаяся, лёгкая, возвращающая меня в юность, детство, когда без объекта воздыхания становилось сложно дышать. Как любая женщина я идеализировала его, закрывала глаза на любые шероховатости, объясняла такую странную, болезненную скрытность пережитой травмой, желанием узнать меня получше, характером, чем угодно, главное не стараться раскапывать.

- Ты красивый...

Он не любил, когда мои пальцы касались его лица. Морщился, щурился, вздрагивал всем телом, мог отодвинуться чуть в сторону, но в то же время, когда изредка его сильные руки смыкались на моей талии, проходили все тревоги. Мир останавливался, оставалось только дыхание и тишина, сплетающиеся в причудливом танце.

- Посмотри на меня, поправившийся, с животом. Нет, красивая здесь только ты.

Мне хотелось обнять всех, кричать о своей огромной любви, показывать его друзьям, знакомым, родственникам. Я много говорила. О нём знали все неравнодушные, все, кто имел неосторожность быть со мною близок и с энтузиазмом выслушивал массу историй.

- Ой, - на сковородке что-то уже подгорало. – Кажется я снова всё пропустила.

- Ничего, однажды ты научишься готовить.

Это было самое настоящее безумие. Несравненное по своей силе ни с чем мне известным. Двадцатидевятилетняя женщина, выросшая из скромницы и главного изгоя класса, получила своё счастье. Неужели так вообще бывает?

Я упивалась своей свободой, занялась творчеством, успешно совмещая с работой. Частная клиника на то и частная, что здесь нет сплошного потока клиентов. Это был маленький шажок по огромной лестнице шикарной жизни, которую, как хотелось думать, я смогла заслужить.

Если бы была возможность, если бы мой мозг при виде него не отключался...

Он не любил фотографироваться. Даже в моём телефоне сохранилось лишь четыре его фотографии, не считая трёх со странички из социальной сети. Как только я пыталась навести телефон, тут же вскидывал руки, закрывая лицо. Тогда даже эти странности меня мало волновали, хоть и порой заставляли задаваться вопросами. Главное, он был рядом, держал меня за талию, обнимал, резким движением прижимая к себе. В такие моменты в животе что-то скручивалось и разливалась сладостная боль. Подкашивались ноги, всё становилось таким приятным.

- Почему ты со мной? - его раздражал этот вопрос.

Чаще всего просто не отвечал.

- Может быть мне нравится быть для тебя важным.

Я запомнила эти слова, сохранила в разуме, в сердце, в лёгких. Дышала ими до упоения, слёз.

- Кушать будешь?

Он никогда не писал мне "доброе утро" или "спокойной ночи". Даже когда я просила, даже когда говорила об этом, прекрасный мужчина тут же замыкался в себе. Зато вкусно готовил. Елисей, очаровательный представитель моих девичьих грёз выглядел на кухне хозяином, на тихие возмущения внимания не обращал, частенько привозя необходимые продукты. Я же, будучи не сильно приученной к постоянному ублажению мужчины разнообразными блюдами и имеющая к физическим аспектам принесения удовольствия довольно сторонний характер, постоянно волновалась, особенно ощущая это в моменты полного одиночества, когда Елисей долгое время находился вне моего места жительства.

Мы часами могли лежать на кровати, обсуждая всё на свете. Для него у меня всегда была масса Историй, всё ещё нерассказанных, терпеливо ждущих своего часа.

- С тобой невозможно смотреть фильмы! - возмущался он и как всегда был прав.

Мне хотелось держаться за руку, прижиматься щекой к его щеке, любить и быть любимой. Сердце пело, я постоянно комментировала происходящее на экране, чем сбивала настрой и мысли. Поэтому Елисей и не любил устраиваться на кровати с компьютером на животе. Всё равно излишняя любвеобильность перекрутит просмотр в нечто новое.

Я выучила наизусть его вкусы в еде, книгах, фильмах. Точно знала, какая выпечка останется без внимания, пыталась давать ему с собой коробочки с домашней стряпнёй, хоть и частенько получала категорический отказ. Стремилась построить образ той идеальной женщины, которая будет для него чуть более значимой, чем грузовик в кювете.

- Ты такая красивая в этой естественности, - говорил он, имея ввиду то, как на мне сочетались отсутствие макияжа, наспех надетые джинсы и футболка.

Красивая в этой естественности. Красивая…

Если бы умела краснеть, то сейчас бы вспыхнула девичьим румянцем, но я так не могла и лишь потупившись в пол, покрутившись перед ним, буквально рассыпая вокруг себя осколки несравненного счастья, могла в полной мере выразить свои эмоции.

Мы шли в магазин. Он, лишь в тёплое время одевающийся в светлое, в остальное время был для меня той тёмной иконой лучшего мужского стиля. Градация от клеток и белого до чёрного шерстяного пальто являлась настолько заметна, что я невольно начинала гадать, какой цвет будет сегодня. То было настоящее счастье, превратившее взрослую женщину в радостного подростка, который буквально носится по отделам магазина, выполняя поручения.

Ему нравилось слушать торопливый стук моих каблуков, он тогда улыбался.

- Нам нужны огурцы, - и бежала за ними, раскрывая пакет, набирая продукты.

Я была гораздо ниже, в попытке обнять буквально висках не шее, стоя на носочках. Ему приходилось наклоняться, ему это не нравилось. Люди видели в нас совершенно разные личности, ещё не перешедшего рубеж старости отца и взрослую дочь. Родные и малочисленные друзья частенько говорили, что я помолодела, стала какой-то живой, настоящей. Он принимал подобные мои рассказы с лёгким кивком головы, говорил:

- Когда ты улыбаешься, становишься особенно красивой.

Вспоминая наши разговоры, переписки, редкие прогулки, сравнивая прошлое, настоящее, я улыбалась. В такие моменты люди на улице часто делали комплименты, в основном это были мужчины. Видя счастливую женщину, полную гармонии, они упорно считали - эта радость исключительно для них, даже пытались звать на свидания, но мои глаза оставались слепы для всех остальных.

Нет, я прекрасно видела красивых мужчин, флиртовала с ними, дарила то недостающее ощущение лёгкости, но никогда не позволяла себе связаться с кем-нибудь другим. Это казалось правильным, таким монументальным и необходимым в наших шатких взаимоотношениях.

Наши темы частенько сводились к какой-нибудь пошлости, словно эта тема была намазана мёдом, манила к себе, притягивала магнитом. Два великовозрастных лба хихикали, обсуждая журналы плейбой, ища картинки в интернете, представляя, как сами смотрелись бы на обложке.

Я писала ему очень часто, хотела поделиться любым счастьем, даже самым незначительным. Фотографировала насекомых, облака, пятна, любопытной формы. Он всегда знал где я, с кем, куда собираюсь поехать. Он знал, но мне ничего не говорил. Его жизнь всё ещё была под пологом тайны.

Он ревновал.

Когда я рассказывала ему о своих новых знакомствах, в которых преобладали мужчины, он молчал, внимательно выслушивая полные эмоций рассказы, но по лицу всё было видно. Однако большего не происходило.

Его эмоции на этот момент закрывали створки раковины.

Мы вместе отпраздновали не один мой день рождения. Раз за разом мне исполнялось тридцать, тридцать два, тридцать три. Он с каким-то странным упоением рассматривал мои детские фотографии, водил пальцем по подписям, датам.

- Почему у тебя только такие ранние фото?

Я смеялась, рассказывала, что в подростковом возрасте бегала от всех, кто любил меня пофотографировать, казавшись самой себе ужасно некрасивой.

- Зато посмотри, какой ты стала шикарной женщиной.

Его комплименты делали мой мир лучше и каждый раз оставались глубоко в сердце, запрятанные в крошечную шкатулку моих самых ценных воспоминаний. Так он проявлял свою чувства. В этом я пыталась отыскать его любовь.

- За тебя!

- За нас, - шептали мои пересохшие губы.

Он дарил мне книги, пытаясь угадать, какая тема станет интересной, какую получится зачитать до дыр.

С ним я научилась делать фотографии, видеть своё лицо красивым, таким, на которое обращают внимание другие мужчины, а женщины удивляются и спрашивают, сколько же мне лет.

То было обновление этой постаревшей и потускневшей от постоянных бед оболочки. Некое изменение всего сущего в масштабе одной личности, боящейся потерять всё в единый миг.

Я настолько привыкла, что на мои вопросы он редко отвечает, особенно если они касаются его жизни, то при любом новом знакомстве ждала, когда человек сам всё о себе расскажет даже не замечая одного - многие так не могли и им как воздух требовались наводящие вопросы, уточнения. И то было не всё. Теперь моих ногтей не касалась кисточка с лаком, помада лежала в косметичке лишь для особых случаев, а гардероб стал иным. Там стало невозможным найти одежду с глубоким декольте. Облегающая - да, много юбок и платьев - да, кружевное нижнее бельё, полупрозрачные сорочки, только не декольте.

Как-то совсем незаметно и неназойливо он менял меня под себя, подстраивал, лепил нечто новое. Запретов как таковых не наблюдалось, полная свобода, захочешь - больше не пиши. Это-то и пугало больше всего. Он не держался за меня так, как я за него. Он вообще за меня не держался, словно где-то в разуме всегда имел ввиду, что наше единение не надолго.

Мы не жили вместе, я не знала его адреса, даже примерного. У нас были свои жизни, из общего разве что мысли, иногда они становились похожи.

Я как раньше, в детстве, отдавала ему всю себя без остатка. Черпала эмоции из самых глубин своего внутреннего источника так активно, что однажды тот пересох. Тогда со мной случилась самая настоящая опустошающая волна, несущая за собой лишь смерть и разруху. Такой ужасной безэмоциональности мой разум ещё не ощущал и пытался бороться всеми силами, но не справлялся.

Моя сухая истерика настигла Елисея по приходу ко мне. Лишь через много времени у меня получилось осознать, что уже тогда правда подкрадывалась к самым дверям, буквально скребясь в них своими скрюченными пальцами. Однако сразу после пару дней он был заботлив, обращался как хрустальной вазой, вот только надоевшая женщина уже никак не удержит мужчину рядом с собой.

- Как же я тебя обожаю...

Слово "люблю" стало для меня запретным, он его не принимал. Даже когда появлялись тщетные попытки воскресить ощущение лёгкости этого прекрасного слова, в ответ появлялась лишь лёгкая насмешка. Иногда казалось, что Елисей смотрит на меня и думает: "Не отвечу тебе взаимностью, успокойся". И всё равно я его любила.

Громко, до крика, до боли, слёз в подушку, истерик ему в лицо и наедине с собой, разговорами, мольбами... Любила.

Можно сказать, что то была влюблённость, но я снова вернулась к своему старому образу, хоть и чуть подкорректированному. Видела все его недостатки, принимала их как свои. Наверное, здесь больше играл мой эгоизм и закоренелый страх больше ни с кем не стать настолько близкой.

- Любовницам своим пишешь? - эти вопросы, заданные шутливым тоном, в первое время его раздражали, а потом заставляли усмехаться, мол, да, именно им.

Мы никогда не целовались. Разве что я приучила себя не смущаться, целуя его в щёку. Мой столь идеальный мужчина никогда не откликался. Поначалу это не смущало, потом я при нём посмеялась рассказав о статье, где было указано: "при поцелуе партнёры обмениваются восьмьюдесятью миллионами микробов".

- Я жадная, не хочу отдавать свои микробы, - и прижала пальцы к губам.

Так получалось скрашивать все странности, попадающиеся на нашем совместном пути.

Любая нормальная женщина узнала бы о мужчине всё, ну, либо, прекратила с ним общение, если вокруг начинается столько тайн. Я была ненормальной, безумной, хоть и прекрасно осознавала, что падаю в какую-то пропасть без дна. Он не знакомил меня со своими друзьями, точнее шапочно я знала этот узкий круг и порой, приходя ко мне, Елисей мог рассказать, где побывал, с кем встретился. Всё это узнавать удавалось уже после.

Спрашивала саму себя и маму, что ему от меня нужно. Ну не могла дать ему ни нормальной еды, ни качественных плотских утех, в которой кровь кипит, но он всё ещё оставался рядом. Такой близкий и в то же время такой далёкий.

Он знал, как я не люблю обрезные цветы и пару раз принёс те, которые в горшках. Они простояли у меня невероятно долго, до самого конца. Мы промотались почти пять лет, в постоянных трагедиях, драмах, моих тщетных попытках всё склеить, собрать заново. Наверное, это присущая женщинам глупость появляется вместе с желанием быть любимой.

Когда мы выбирались на прогулку мир вдруг становился невероятно интересным, словно заново наполнялся многочисленными красками. В поле моего зрения постоянно оказывались насекомые, странные облака, собаки, машины, коты, внимательно следящие за нами через окна домов. Кто-то из них, гуляющих на улице, мог подойти к нам.

Я постоянно находилась в состоянии неминуемого взрыва, счастье просто бурлило внутри, вырываясь наружу громким смехом, от которого нам вслед оборачивались мимо проходящие люди. Некоторые из них улыбались в ответ, некоторые, чаще всего женщины, в открытую глазели на моего спутника. Они даже не пытались скрыть, что смотрят именно на Елисея и это жутко раздражало. Вроде бы вот, я рядом с ним, заметьте это! Но их такой факт мало волновал.

- Смотри, смотри!

Моя беготня к насекомым раньше его совершенно не раздражала, лишь напоминала, что где-то в глубине своей души я всё ещё оставалась той маленькой любопытной девочкой.

- И что же это за насекомое?

- О! - мой брови взлетели куда-то вверх. - Это же жук-пожарник! Смотри, как летает! - и тот летел, спешно расправляя крылья. - А это кочерыжка! - в моих руках уже обнаружилось новое перепуганное существо.

- Кочерыжка?

- Ну да, - здесь всё было ясно, как небо в день без облаков. - Похожа ведь!

Он с каким-то сочувствием смотрел на всех этих бедняг, пытающихся спастись от страшного монстра, нависающего над ними, и тянул меня за собой, показывая фонтан, уточек, собачек. Как раз то, что не сможет так просто оказаться в моих загребущих ручонок.

- Вон какие красивые кувшинки.

И я уже рвалась туда, пытаясь увидеть со своим плохим зрением те самые кувшинки, о которых было сказано. Мочила руки в воде, едва ли не ныряла туда, удерживаемая лишь сильными руками во избежание непредвиденных обстоятельств. Утки панически дёргая шеями о отплывали от сумасшедшего человека подальше, зато стаи, зачем-то запущенных в фонтан мальков, стремились облепить мои пальцы, ища еду.

Кувшинки я так и не увидела, зато вдоволь побрызгалась водой, вызывая массу недовольств в свой адрес.

Я просила его гулять со мной почаще. Он каким-то удивительным образом раз за разом отвечал так, что не было возможности понять, будет ли ещё выходить так на улицу или нет.

Уезжая из города на длительное время и могла быть уверенной, что через какое-то время он всё же соскучится и будет писать чаще, иногда даже звонить. В такие моменты мой мозг превращается в кладезь воспоминаний, которыми срочно хочется поделиться. Я болтаю почти не прерываясь час, порой два. Иногда суммарно в день мы можем провисеть на телефоне три часа, но это уже максимум. После такого он пропадёт на неделю.

Я называла его своим мужчиной, гладила по голове, как кошка выпуская коготки, правда в моё случае это были ногти, но тут уже дело удовольствия, а не уточнений. С мужчиной он не спорил, вот только на слова: "Мой, мой, никому не отдам" - начинал недовольно хмуриться и как-то особенно явно возмущаться. Говорил: "Я свободный человек" - и старался побыстрее закрыть эту тему.

- Ой, а пойдём туда!

Сторонним наблюдателям мои действия могли показаться странными, больше пригодными для детей, ну максимум для подростков, но никак не для взрослой женщины. Однако я упрямо залезала на какую-то гору земли и громко кричала.

- Как же я всё это люблю!

Люди не знали, о чём именно моё заявление, даже не задумывались, а там просто была любовь. Мне всё ещё хотелось заключить весь этот огромный мир в свои крепкие объятья, слагать песни о красоте видов, путешествовать как в последний раз.

Он не любил подарки, поэтому я заворачивала ему небольшие шоколадки и писала записочки, чтобы в случае чего можно было открыть и прочитать о том, как всё вокруг прекрасно, какие мысли роятся в моей голове, отчего у паука восемь лапок. Такие маленькие знаки внимания принимались с позитивом. Убираемые в карман, потом они перекочёвывали в машину, на работу, домой. Записки не хранил, об этом сказал откровенно, я и не просила, напишу новые, в конце концов скажу всё на словах.

Блуждая по запутанным улочкам я, находя красивые дома, всегда его спрашивала: "Давай жить здесь?" - получая лишь редкие ответы о цене или плохом обустройстве внутри. Он не хотел переезжать, его всё устраивало.

А в те редкие дни, когда оставался к меня с ночёвкой, вздыхал и наконец, совсем чуть-чуть, но рассказывал о работе. О том, какие у него коллеги, куда они ездили на корпоратив и как устал от постоянного сидения на одном месте, будучи обложенным бумагами и компьютерами.

- Мой... - шептала я едва слышно и он делал вид, что не услышал.

Мне этого хватало.

Если обнимал, то сжимал всегда с тем необходимым контролем силы, когда я таяла под сильными руками, но в то же время не испытывала ни капли боли или неудобств. Хотелось верить, что так он молча показывает то, как ценит меня, как боится потерять.

Почти весь ремонт я провела сидя на стуле и вытянув ноги, развлекая его своей непрекращающейся болтовнёй. Иногда он подходил ближе и чуть крутил в ладони мою грудь.

- Переключаем волну, так, так, уже ближе, - и я засмеялась, изображая помехи.

Мой мужчина...

Мой мужчина белил стены, клеил обои, выносил весь строительный мусор, перетаскивал мебель, которую мог поднять, для остальной просил помочь соседа и вместе с этим ни разу не сказал, что устал, лишь после, когда день подходил к концу, он чуть шатаясь провожал меня до дома матери, обещая постараться прийти завтра.

Но в то же время никогда не говорил, что я ему дорога.

- Ой, а ты меня посадишь за руль?

- Вот за руль я тебя точно не пущу, сиди спокойно.

Для него я была на шестом месте. Работа, друзья, дача, город, машина и только после этого стояла моя скромная персона.

За руль так и не пустил.

Я не умела водить и спрашивала исключительно смеясь, даже не думая пытаться уговорить. Хотя... Переспорить его и уговорить не мог никто. Он был невероятно упрямым человеком, если дело касалось личных интересов.

- Обними меня.

Он прижимал меня куда-то к шкафу, тяжело дыша на ухо.

- Достаточно?

- Нет, - выдыхала я и пыталась удержаться на подгибающихся ногах, выгибаясь всем телом.

От него всегда шло тепло, иногда настоящий жар, в котором хотелось раствориться, ну, или, хотя бы наполовину растаять. Лёгкий запах одеколона будоражил. Контроль над собой куда-то неожиданно пропадал и руки уже искали опору.

Часто вспоминая прошлое, можно не успеть пожить в настоящем, но я не могла прекратить вспоминать день нашей первой встречи, когда за столько лет взрослой жизни мне наконец открылась тайна вечной молодости.

Молодости до самой смерти.

- Ну что, достаточно? - в голосе слышится явная усмешка.

- Не-ет, - протягиваю, иначе никак.

Недостаточно, нужно больше, эмоциональнее, ярче. Хотя даже так мне всё равно не хватит. Я буквально забираю весь свет, потом его забирают у меня. Когда темнеет в глазах, а в животе разливается тепло, можно с уверенностью заявлять о полноценном счастье. И гладить руки со следами ногтей.

- Я опять царапнула...

- Не так уж и больно.

Он никогда не скажет правду, пусть даже будет больно. Осторожно обойдёт тему, заведёт разговор о другом. Под моими скрюченными пальцами подушка превращается в смятую ткань.

Когда я случайно ударяюсь головой о холодную стену и потом с обидой надуваю губы, он гладит по голове, обнимает, жалеет.

- Бедненькая, - улыбается уголками губ, а я прижимаюсь покрепче, забираюсь по руку, утыкаюсь носом в шею.

Иногда кажется, что он видит во мне только ребёнка, хотя вроде бы на вид не сильно уж старше. Ну, либо же мои умения определять возраст человека по его внешности настолько плохи.

Застёгивает на моей куртке постоянно заедающую молнию, натягивает на голову капюшон, на руки перчатки. На все возмущения и слова о том, что на улице не так холодно, пропускает мимо ушей. Я наслаждаюсь его заботой, храню в себе каждый миг, когда в нём проснулось желание сделать мою жизнь ещё лучше.

Однажды он спросил, как я выбрала место работы. То было желание не связывать свою жизнь с государственными клиниками или просто так сложилось. Я на этот вопрос так и не смогла дать ответ.

Как-то так само сложилось. Открыла вакансии по моему профилю работы, изо всех сил зажмурилась и ткнула пальцем в первую попавшуюся. Потом, когда уже осознала, что именно выбрала, перепугалась. Папа успокоил, мол, это вызов самой себе, проверка на вшивость. Ты же хорошо училась, так чего бояться, иди вперёд, смело, подняв головы к небесам, но чуть пониже.

- У вас такие хорошие оценки. Вы любили своё учебное заведение?

Странный вопрос. Частично, конечно любила, как и многие остальные, кто закончил и пошёл работать по своему направлению, а не подался куда-то в сторону, с желанием повернуть жизнь иначе.

- Да, любила. Оно дало мне много всего хорошего.

- Какой прекрасный почерк, даже не скажешь, что вы пошли учиться именно на врача, не боитесь испортить?

- Насколько я знаю, тут ещё важна и скорость ударов пальцами по клавиатуре. В этом деле уж точно справлюсь, а почерк – дело наживное и исправимое.

Лёгкая улыбка, кивок головы.

Это последний этап, здесь просто разговор. Вдохни и выдохни, выдохни и вдохни.

- У вас случалось такое, что приходилось делать выбор между пожилым родственником и молодым пациентом?

Наверное, у меня дёрнулся глаз, возможно я слишком побледнела.

- В случае моей личной привязанности родственник будет передан моему коллеге.

- А если коллега занят?

- Выбор идёт в пользу молодого пациента.

Спасибо за ваши ответы, вы были очень умны и проницательны, но ваш дёргающийся глаз многое меняет. Могло бы, но нет, меня приняли.

- Ты же ешь этот шоколад?

Он вручил мне перетянутую бечёвкой шоколадку, перекладывая привезённые продукты из пакета в холодильник. Деловой мужчина, ничего не скажешь. Покормил даму своего сердца, ну или, что вероятнее, желудка, порой даже просто поел, она же готовит, старается и можно уезжать.

За шоколадку обняла, точнее попыталась, повиснув где-то между его шеей и животом. Ноги оторвались от пола, так он меня всегда поднимал. Для него я, до сих пор имеющая вес в пятьдесят килограмм и не превышающая метра шестидесяти двух, была лёгкой, почти пушистой, особенно после мытья головы и вполне себе ещё привлекательной женщиной, имеющей все шансы остаться такой на долгий срок.

- Ем, точно ем, - мои пальцы уже запорхали над упаковкой, добывая свою любимую вкусность. - Я вообще много чего ем.

- Ты? - он расхохотался, слово только что была произнесена лучшая шутка в его жизни. - Напиши мне список!

Пришлось надувать губы, всем своим видом выражая высшую степень обиды. Нет, список я конечно написала, только уже потом, отослав ему в переписке целый файл с размеченными разными цветами продуктами. Зато сейчас моё лицо достаточно красноречиво надулось, превращая свою обладательницу в самого настоящего хомяка.

- Обидка, обидка, - улыбается, ему вот смешно.

- Хочу шоколад и на ручки.

Он всегда говорил, что в женщине главное умение - расставлять приоритеты, вот я их и расставила, высказав два необходимых желания, имеющих код срочности "прямо сейчас". Елисей рассмеялся, выполнил всё, что мне хотелось.

Мой мужчина...

Мы наконец-то впервые в жизни посмотрели фильм. Его коварный план, дошедший до меня только через съеденную половину шоколадной плитки, заключался в закрытии моего рта хоть какой-нибудь вкусной едой, на которой мозг и сосредоточится. Вот только всё работало несколько иначе.

Я стала остывать.

Смятая простыня, одеяло валяется где-то на полу, а мне всё ещё лень встать и поднять. Окна открыты настежь, уличная духота проникает даже в квартиру. Мы лежим без движения, словно таким образом получится остыть.

- Какие же у тебя глаза... - я попыталась разглядеть своё отражение, но вместо этого наткнулась на множество карих вкраплений.

Он привычно зажмурился, снова, опять.

Вместе с ним, лёжа в одной кровати, я всегда просыпаюсь раньше. Пытаюсь рисовать, но умений как не было, так и нет. Мои пальцы не могу передать всю красоту его лица и только потом, через несколько дней я вдруг осознаю, что могла вот так незаметно сделать фотографию, которая сохранилась бы у меня навсегда.

Но время упущено.

Я лежу рядом с ним, просто лежу, не пытаясь прижаться или обнять. Он ещё спит, порой так интересно морща лоб, словно во сне приходится обдумывать план набега на соседнее государство.

- Мой...

Иметь возможности и не иметь силы, что может быть хуже такого. Я замешиваю тесто для блинов, начинаю печь. У него крепкий сон, можно только позавидовать. Он никогда не просыпается от моего грохотания посудой на кухне или передвижений.

- Доброе утро, - его шёпот обжёг плечо.

- Доброе, - сильнее руки на моей талии сжимают своё кольцо.

Мой мужчина не любит блины, точнее не любит такие, которые у меня получаются. Они слишком толстые, слишком грубые. Мама всегда шутит, что я пытаюсь сделать большие оладьи. Это не так, просто мозг постоянно замыкает и начинаются волнения, а достаточно ли муки, а не много ли молока, а нужна ли вода. Да, нет, нет, вроде бы простые ответы, но что-то снова идёт не так.

Ему я нарезала салат, разогрела мясо с грибами, утащив прямо со сковородки пару кусочков.

- Опять обделяешь мой желудок?

Рассмеялся, так заразительно, сверкая глазами. Мне захотелось обнять, постучать соседям в стену и сообщить, сегодняшний день прекрасен, давайте, порадуйтесь вместе со мной. Вряд ли они оценят такие порывы, но попробовать стоит. Соседи отвечают таким же стуком, слышатся детские голоса, лай собаки.

Он развеселился ещё больше, сказал, что я сумасшедшая. Что я его маленькая безумная девочка.

Больше таких слов не говорил никогда.

Мы постоянно находились в какой-то двойственности натуры, вроде вместе, а вроде порознь. Порой хотелось найти в интернете ответ, спросить у голосового помощника: "За что мне такое?" - но ответа нет нигде, ну, может быть только в чьей-то голове. Либо моей, либо его. С одной стороны сложная история двух влюблённых, с другой, влюблённая была лишь одна, тянула всё на себе. Может быть стоило остановиться, попрощаться раз и навсегда, забыть?

Иногда казалось, что это среда сомнений никогда не закончится, погребая под собой с новой разрушительной силой.

И всё же где-то, частично, болезненно, страшно, но он точно меня ценил, иначе я бы ушла. Точно ушла, не дожидаясь больше не единого слова. Однако та нежность и забота, которой мог одаривать мужчина, прочно заслонила мой взор.

В рестораны мы не ходили. На то существовал мой странный бзик, который всегда протестовал. Мне так хотелось в таких местах платить за себя саму, но он был мужчиной, джентльменом, обязанным не взять ни копейки со своей спутницы. То были уже его мысли, однако даже здесь наши расчёты сталкивались, переплетаясь между собой.

По этому поводу я не грустила. Его блюда, приготовленные с массой жалоб, ругани и вопросов, почему в шкафу нет специй, всегда нравились мне гораздо больше ресторанных изысков.

- Ты у меня какой-то служащий КГБ! - я смеялась, но с какой-то горечью. - Также шифруешься.

Шутила, шутила до последнего, пока не стало совсем глухо.

Я словно пыталась выбраться из трясины, в которую прыгнула по собственной на то воле. Искренне удивляясь, почему и за что, забывала о самом главном. Меня не заставляли закрывать глаза на происходящее, не принуждали под дулом пистолета записывать радостные голосовые сообщения, отсылать массу фотографий. Я всегда была и буду свободной женщиной, которая сама принимает все решения.

Любил ли он меня хотя бы частично, хотя бы немножко? Увы, я не знала. Не могла даже предположить, было ли между нами хоть что-то трепетное, не построенное моими надеждами, мечтами, фантазиями. Однако те прекрасные дни вспоминались постоянно, с тупой болью, не угасающей ни на миг.

Мы были разными людьми, это нас и разлучило. Я хотела одного, он совершенно другого. Невозможно прожить всю жизнь вместе, если у вас нет единого крючка, единой сети, в которой вы оба будете мирно сосуществовать. Общие интересы ещё не гарант стабильности, а мой позитив рано или поздно иссякал, тогда на его место приходила глухая усталость.

Была ли возможность всё исправить?

Когда есть обоюдное желание, поправимо многое, когда кто-то ломается и больше не может двигаться вперёд, тогда конечная остановка. Всё, вы становитесь чужими людьми, обладающими своей собственной страницей в огромной истории.

Каждый из нас в своей манере был эгоистом. Страшным человеком, думающим только о себе, но ведь именно из-за этого мы и притянулись, опутывая друг друга прочными нитями обязательств.

Хотелось бы сказать, что через несколько лет мы снова встретились на одной из запутанных улочек и сошлись, построили семью, дожили до самой старости, вот только это стало бы выдумкой, глупостью, запечатлённой на многочисленных страницах моей искореженной страданиями разума памяти. Наши судьбы больше не пересеклись, хотя такое могло случиться. Мы стали лишь одними из многих, кто таким образом пытался найти своё счастье.

Я плакала всего лишь неделю, лёжа на кровати и пытаясь осознать, что сама на данный момент разрушила всё, больше не имея возможности быть подвешенной на ниточках куклой мастерски управляющего всем кукловода. Он всё ещё оставался дорог мне, моему сердцу, я сама сказала: «Если… Если вдруг, какая-нибудь ситуация, проблема, звони, помогу» - и закрыла себе этот путь.

- Ты-то всегда себе умеешь счастье сломать. Чем на этот раз не угодил? Любви мало давал? Ну ничего, потерпела бы, - говорила мама.

На целый месяц я перестала ей звонить.

Всё контролировал папа. Успокоил, привёл в порядок, рассказал, что в своей молодости и сам был глуп, умудрившись сделать неправильный выбор, но тогда была любовь, обоюдная, крепкая, а здесь иное.

- К чему страдать в плохих отношениях, если можно стать свободной, как птица, и найти прекрасного человека, который сразу же покажет, что ты ему дорога.

Это помогло.

Мой мир потихоньку восстанавливался, собирался из обломков. Работа, дом, друзья, коллеги. Всё это оставалось, не сломленное, не изувеченное. Люди жили своими прекрасными жизнями, радовались миру, двигались вперёд и мне следовало обратить на это своё внимание, стать сильной, перестать плакать и жалеть себя.

Жалость – разрушительная черта. Человек постоянно себя жалеет, что бы не случилось, всегда есть вот эта мелочь, способная сломать все планы. Ой, нет, мне так больно, так грустно и вот опять, откат назад в ту дыру, из которой так долго пришлось выбираться. Вроде бы всё просто – встань и иди, но нет, мы сидим ровно, не пытаемся даже мысленно начать строить усовершенствованную версию себя.

- Алинка, с возвращением!

- Что-то ты зачастила в отпуски, новый ухажёр?

- Алина Витальевна, смотрите!

И как-то сразу легче, словно с души разом спал огромный камень. Всё такое правильное, яркое, приятное глазу.

Погрузившись с головой в работу я стала замечать, что даже с воспоминаниями о прошлом могу жить как нормальный человек.

Соседи перестали быть такими шумными, бабушка за стенкой скоро умудрилась выучить Азбуку Морзе, маленькие дети, слониками приближающие мой потолок к неминуемому падению, стали веселить.

В моей жизни началась новая глава.

Часть четвёртая

Часть четвёртая

Находясь с любимым человеком стоит всегда помнить. Что прошлое должно остаться там, за пределами вашей совместной жизни. Общая комната, дом, собака, это должно быть только вашим, не впускать в себя чужих.

После той долгой потери дорогого мне человека мир разом перевернулся, возвращая те годы, о которых я столь легко забыла. Вроде бы ещё молодая, полная сил, энергии, но уже что-то в самом зародыше меня сломалось. Нет, моя скромная персона, всё ещё порой вспыхивающая счастьем воспоминаний не осталась одна. Такой исход был бы глуп и странен. Я обрела прекрасного мужчину и с неким облегчением заметила, что с самого начала он стал рассказывать о себе.

Мы словно заново строили самих себя. Он – после тяжёлого развода, после которого ещё долго восстанавливал душевное равновесие, я – после странных, до сих пор необъяснимых для самой себя вроде как и отношений, а вроде бы и нет.

В тот день я грустно улыбалась, вспоминая то прошлое, ставшее разом таким далёким и недостижимым. Он подошёл с вопросом не нужна ли мне помощь и предложил донести пакеты с продуктами до магазина.

Теперь я покупала еду сама.

Теперь я привыкла держать холодильник полным.

Согласилась, глядя в его серые глаза полные веселья и что-то празднующих смешинок. Показалось, карие пятнышки стали прыгать во все стороны, едва ли не вылезая на расширившийся зрачок. Сразу же вспомнила, что моя радужка тоже усеяна такими украшениями, только постоянно стремящимися слиться в одно.

Наших разговоров я отчего-то не запомнила, только приятное послевкусие витало в самом сердце. Его звали Иван. Ему было сорок лет.

Здесь было всё как-то иначе. Мир не переворачивался при взгляде на моего нового мужчину, всё оставалось стабильным, монументальным, как и он сам. Некий огромный по своим силам человек, твёрдо стоящий на ногах.

Проводил до дома, спросил номер телефона, перезвонил, ещё и ещё.

- «Доброе утро! Как настроение?»

- «Блины пеку, мама малиновое варенье передала»

- «А у меня тут новая книга»

- «Зайдёшь, покажешь?»

- «Скоро буду, жди!»

Мне с ним было хорошо. Никаких тайн, никаких секретов. Да, по сравнению с моим подвешенным языком, его просто отдыхал, зато сразу как-то всё разом закрутилось. Через три месяца у нас появились общие друзья, походы в кино стали приятной традицией, отношения, пока не узаконенные, скрепились огуречными кольцами, благополучно съеденными.

Он работал в магазине электроники, параллельно постоянно писал какие-то доклады. Жил здесь и сейчас, единым мигом интереса.

- «Что-то купить?»

- «Ту шоколадку, я тебе показывала»

- «Хорошо, скоро буду»

- «Жду»

- «Люблю тебя!»

- «Я тебя больше!»

По улице мы чинно прогуливались крепко держась за руки. Удивительно, но я не ощущала себя девочкой, скорее с улыбкой принимала свой возраст, характер, все присущие взрослым женщинам изменения. Свою раннюю седину носила с гордостью, словно то была моя корона.

- Что читаешь? – внимательно рассмотрел обложку. – Потом дай мне, тоже хочу.

Я улыбнулась и протянула пакет с перловкой.

- Дня через два, только закончу всё подчёркивать. И не убирай мои наклейки, это закладочки!

Бросил уткам сухой каши и рассмеялся.

- Да, твои цветные листики даже трогать нельзя.

Шутливо толкнула кулачком в плечо. Оказавшись в плотном кольце рук. Завозилась, устраиваясь поудобнее, пристроила нос в район ключицы.

- Ты ничего не понимаешь.

- Куда мне.

Он веселился, кормил птиц. Около наших ног устроили драку несколько синичек, катающихся в пыли. Чуть поодаль внимательно наклонив голову наблюдала чёрная галка. С шумом и криками приземлилась чайка, едва ли не передавив половину птичьего населения. Синички бросились врассыпную.

Иван достал средних размеров рыбину из плотно завязанного пакета и кинул новоприбывшей. Я панически закричала, когда та рванула к нам. Спешно перебирая лапами. Мало корма, нужно больше. Широко распахнутый клюв оказался прямо у моих поджатых ног.

- Посмотри, какая красивая.

- И голодная. – мой испуг мгновенно испарился. – Давай себе заберём?

- Чайку? – брови взметнулись вверх. – А плавать она будет в нашей ванне?

- Да!

Развеселился, бросил ещё одну рыбину. Специально ведь купил, чтобы подкормить.

- Нет, ну, а что. Давай! Сейчас ты её схватишь и запихнешь в сумку!

- Почему сразу я?

- Потому что я её кормил рыбой, - в его глазах таится смех.

Птице, кажется, плевать на наши разговоры. Она внимательно, то приближаясь, то чуть отходя назад, поглядывает на пакет с оставшейся рыбой. Перловка, рассыпанная вокруг, её совершенно не интересует. Мы ей всё докармливаем, Иван моет руки прямо в пруду и, приобняв меня одной рукой, ведёт дальше, в наше секретное место.

Может быть кто-то об этом хитросплетении деревьев и знает, но нам кажется, что эта красота больше никому не принадлежит.

- Смотри, листья падают.

Я собираю их в охапку, запихиваю в огромный пакет, планируя дома засушить между газетными листами. Он помогает, выбирает те, которые будут самыми красивыми, украдкой фотографирует моё раскрасневшееся лицо, растрёпанные волосы. Его основное хобби – фотографии, я – главная модель, лицо которой частенько можно встретить на его страничке в инстаграме.

У нас одинаковые шарфы с зелёными первыми буквами наших имён. Тут постарался папа, купив подарок, когда ездил по работе.

Подарок на нашу первую совместную годовщину.

Мы жили у Ивана, сдавая мою квартиру. Я наконец-то стала полноправной хозяйкой не только в своём доме, до и родной берлоге другого мужчины.

Моего мужчины…

- Улыбнись также, давай!

И губы мгновенно растягивались в улыбке. Вокруг летали листья, по голове стукнула небольшая ветка, сверху оскорблённо стрекотала белка. В какой-то момент закрытые глаза стали подспорьем и мир, вроде бы темнеющий, сейчас стал ярким, броским.

- Какая же ты красивая… - он шептал мне в волосы и я смеялась. – Как же я тебя люблю…

- Как же я люблю тебя, - эхо, с моих губ словно срывалось эхо и мы кружились вместе, в полном единении наших усталых сердец.

Мы терпеливо дождались лета, совпадения наших отпусков и уже в конце июля он, с горящими глазами и огромной сумкой лёгкой одежды, ворвался в мой небольшой кабинет, где предстояло заполнить последние бумаги, и закружил в воздухе, крепко ухватив за талию.

- Всё, собирайся, едем сегодня!

Я замерла в каком-то странном состоянии, похожем на полное отключение работы мозга. Разум уплыл в разные стороны, трепеща маленькими крылышками. В мультиках в таком случае загорелась бы надпись «Перезагрузка системы».

- Куда? Как? Зачем? Что?

- Стоп.

Мой рассудок панически завизжал.

- Я стою.

Он легонько толкнул меня под коленки.

- Теперь сидишь.

И протянул телефон.

Наша поездка в Хорватию, особенно тёплую в это время года, прекрасную страну, о которой я помнила лишь из детских фотографий, была безумно стремительной.

Уже в четыре часа дня, бросив все дела и пообещав отправить отчёты по почте, я, всё ещё обнимающая Ивана, тряслась в такси, несущем нас домой, где мы в какой-то безумно спешке, с трясущимися от предвкушения руками, паковали чемоданы, укладывая их в багажник автомобиля.

Мой мужчина…

Он, зная о докладах и отчётах, решил сделать мне тот самый долгожданный сюрприз, а вместе с тем закупила и купальники, и зонты, и разные крема, которыми, впрочем, я предпочитала не пользоваться. Такое проявление заботы безмерно тронуло моё сердце.

Как же я его любила…

Мы ехали на нашем микроавтобусе решив, так будет гораздо интереснее. По пути он рассказал, что планирует открыть со своим другом небольшой магазинчик, а потом, если дело пойдёт в нужном ключе, будет уже целая сеть. Его глаза горели огнём надежд. Вместе с тем с нами поехали и наши общие друзья. Уже как три месяца муж и жена. Они тут же достали гитару, мужчина играл, женщина пела. Иван, держа одной рукой руль, а другой мою руку, тихо подпевал.

- В море полном больших кораблей

Миром правит один чародей.

Руки к небу, лицом к лицу

Он говорит: «Я тебя найду».

Он говорит: «Будешь страхом полна,

Но на заре будешь ты не одна».

Россыпью жемчуг в руки мои,

Он говорит: «На меня посмотри».

Я смеялась долго, заливисто, ощущала столько счастья, сколько не было уже очень давно. Тот день считался мои.

- И если мы проедем здесь, то как раз сможем посмотреть Литву. Смотрите, здесь много красивых видов.

Илона и Марк кивнули, изучая разложенную на столе карту.

Наша дружная компания решила остановиться на одной из заправок в Латвии, когда стало ясно, что путь немного ветвится. Навигатор, проложивший самый удобный маршрут не сильно задумывался, будет ли нам это интересно.

- Можно будет остановиться и сделать несколько шикарных фото.

- Кстати, я заранее налажу фотоаппарат.

Наши остановки в небольших гостиницах на одну ночь веселили. Илона и я, как малые дети, особенно если учесть, что наши спутники были старше, веселились особенно громко, вызывая удивлённые взгляды людей, порой сидящих рядом с нами в одном помещении.

Для наших мужчин мы стали музами.

- Как думаешь, сегодня получится проехать побольше?

- Если только вы оба не устанете.

Они словно спрятали в своих телах неиссякаемую батарейку, двигались вперёд с той невообразимой энергией, которая больше присуща детям, а именно младенцам, целыми днями проводящих в передвижении рук и ног, изредка прерываясь на крепкий сон.

Наши мужчины…

Это необходимое объединение заставило меня взглянуть на жизнь под другим углом. Раньше путешествия с друзьями заканчивались перемещениями из пункта А в пункт Б исключительно в масштабе нашего городка.

Посиделок у костра в большой компании, поездок на пляж огромной толпой… Ничего этого мне не удалось получить. Люди были заняты немного другим. Их подобное мало интересовало. И вот теперь, услышав столь необычную фразу, я не могла отделаться от мысли, что мне это нравится. Что именно это заставляет наш путь стать не просто поездкой двух любящих сердец, а некой частью чего-то большего. Возможности быть женщиной без оглядки на разговоры.

У меня появилась настоящая подруга.

Да, раньше я общалась с большим количеством женщин, но как-то не складывалось. Притягивала к себе мужчин, жаждущих отдохнуть от постоянных упрёков и разговоров о быте. Мы могли часами переписываться, обсуждая всё, включая цвет крыльев обыкновенной крапивницы.

- Давай, Алин, посмотри на меня и подумай, что ты маленькая, ни в чём не повинная блоха, которую заставили растопырить лапы для наращивания ногтей в маникюрном салоне! – крикнул Марк, ловя нас с Илоной, раскорячившихся на каком-то упавшем дереве, в объектив камеры.

Иван засмеялся, с трудом удерживая равновесие.

- А полегче сравнение не найти?

Его друг что-то ответил, но ветер унёс слова. Илона улыбнулась.

- Добро пожаловать в Хорватию.

Мы развеселились, пытаясь стать теми самыми блохами. Странное сравненье, сумасшедшее, как раз под стать этим мужчинам, в чьих глазах до сих пор лишь ещё ярче разгорался огонь адреналина.

Это было невероятное приключение, полное эмоций, комфорта и долгожданной свободы. Хорватия, прекрасная Хорватия, встретила нас жарой, прозрачным морем, позитивными местными жителями, с радостью встречающими гостей и сдающими апартаменты.

Иван ловил мне морских звёзд.

Я до безумия любила этих существ, с трепетом забирая из рук любимого и укладывая в пакет. Мы сняли небольшой катамаран, дабы иметь возможность принять участие не только в сухопутных развлечениях. Обошли большую часть острова, побывали на других островках поменьше.

- Это тебе.

Он, куда-то уйдя поздним вечером, вернулся с изящным парео, накидывая его на мои уже успевшие загореть плечи.

- Я тебя люблю…

- Я тебя больше…

Мы дарили друг другу всё, что могли отдать.

- О чём ты думаешь?

Иван всегда так заразительно улыбался, что у меня не было ни сил, ни желания противостоять этой обезоруживающей красоте.

- О тебе.

- А я о море, - говорила специально, знала, клюнет.

- Значит не обо мне? – возмущался так естественно, что я лезла целоваться, заглаживая мимолётную вину за свои слова.

Он всегда отвечал. Жарко, с силой, любовью, нежностью. Мы погружались в недра друг друга, растворялись, больше не имели ни частички плотного тела. Всё покрывал жар.

Взрослые люди в нас боролись с внутренними детьми.

Возвращаясь в апартаменты мы встретились с Илоной и Марком, потом ещё долго гуляли по ночному городку, рассматривая сувениры, поедая мороженое. Иван накупил мне украшений. Разных. Там были и ракушки, и бусинки, и бисер.

- Ты самая красивая, - говорил он.

Наши спутники, идущие рядом, улыбались. Уж им-то были понятны все эмоции, наградившие нас сполна.

В кульке хранились конфеты. Я доставала из по чуть-чуть, ела сама. Угощала остальных. Такие маленькие, размером с небольшую пуговку, по форме похожие. Кругленькие, приплюснутые. Если раскусить, будет кислинка, на язык посыпятся крупинки.

Мы видели цикад. Больших. Сидящий прямо на стволах деревьев, они свои непонятным для нас языком рассказывали о жизни, пели песни, создавали новую. Непривычную городским жителям музыку. Да я даже кузнечиков слышала до безумия редко, не имея возможности уехать и начать новую жизнь где-нибудь в деревне.

Здесь всё было новое, такое красивое, необычное, завораживающее.

Город жил за счёт туристов. В любом месте можно было отыскать развлечения и мы смотрели во все глаза, стараясь не пропустить ничего интересного.

- Смотри!

Иван когда-то рассказывал, что хотел научиться фокусам и выдыхать огонь, но потом как-то ушёл от своей мечты, занялся другим, даже не вспоминал. Зато сейчас всё его внимание было приковано к выступающим и мы задержались там надолго. Спутников отправили дальше, тех сие представление особо не интересовало. Зато мы оба остались стоять, бросая монетки.

Спустя какое-то время артисты выступали уже исключительно для нас двоих. Другие зрители потихоньку разошлись, была уже глубокая ночь, все либо возвращались в апартаменты, либо продолжали отдыхать чуть дальше отсюда. В искрящихся огнях клубов и дискотек.

- Как же здесь красиво…

- В следующем году сюда? – он хитро улыбался.

- Только в другой город, где тёплое море.

- Будет сделано, моя королева.

Мы танцевали под звуки стрекочущих цикад, забывая обо всём.

- Шикарный апартаменты…

Мне безумно нравилось наше временное место жительства. Здесь было уютно, компактно и даже достаточно просторный балкон, по которому ежедневно сновали до восторженных писков деловые муравьи. Они постоянно что-то несли. Гусеничек, веточки, травинки, несколько даже пытались утащить клок моих волос, выдранный при попытке расчесаться сразу после мытья головы.

Я подумала, что стоит их чем-нибудь угостить и наловила в комнате мух.

Муравьи разделили мой восторг и утащили трупики куда-то вниз.

- Да ты прямо спасаешь экологию, - смеялся Иван.

Сам он к насекомым относился с максимально возможным спокойствием. Даже если по его руке проползал паук, даже тогда мой любимый мужчина лишь тихо вздыхал и ждал, когда тот вернётся в свою законную среду обитания.

Я так не могла.

Мне хотелось потрогать всех, подуть на них. Заставить обратить своё внимание на мою персону. Правда сами насекомые такого энтузиазма не разделяли, пытаясь срочно убежать куда-нибудь подальше от страшного существа.

- Лови его, лови!

Мотылёк был красивый, большой. Мне хотелось рассмотреть его поближе и Ивану пришлось все свои навыки по ловле бабочек и плюсы в виде большого роста, дабы достать панически бьющееся об потолок насекомое.

После той ночи соседи снизу, наверное, нас возненавидели.

Шесть дней туда, шесть обратно и ещё десять дней полноценного отдыха в самой Хорватии. Это было самое лучшее путешествие в моей жизни и с упоением просматривала многочисленные фотографии, выбирая из них самые красивые, удачно получившиеся.

Иван хотел отнести их в типографию и повесить на стену.

У нас была огромная белая стена, увешанная огромными листами. На них постоянно что-то менялось. Изображения, клейкие листики с напоминаниями, словами любви, списки продуктов, фотографии, висящие внахлёст и скрывающие кусочки друг друга.

Где-то там прятался отпечаток моей ладони, а за всеми этими изображениями прятались очертания моего тела, отметочка и короткая подпись «Алина Арашина, моя маленькая любовь».

Он написал это в наш первый и единственный масштабный ремонт, когда квартира превратилась в совершенно иное место. Обои мы благополучно убрали, стены покрасили и порой писали прямо на них что-нибудь такое светлое… Слова, которые составляли нашу повседневную жизнь.

Запечатлели их на века.

Я любила мерить его рост. Так мне всегда везло, мужчины всегда оказывались на порядок выше поэтому, дабы не балансировать на носочках, а бы выше, серьёзнее и ответственнее, Иван ставил меня на табуретку, придерживая за талию.

Он был метр девяносто шесть, я же метр шестьдесят два. Мы словно находились в разных мирах, сосуществуя лишь где-то на середине, так сказать, состыковались успешно, за руки держаться уж точно могли.

По поводу роста он частенько надо мной подшучивал. Особенно в зимнее время года, когда с приходом холодов приходилось максимально утепляться.

- Ты похожа на маленького пингвина, забавно переваливающегося из стороны в сторону, - хохотал Иван. – Может быть тебя стоит вернуть в Антарктику. Сородичи уже заждались?

Мой нос высовывался из-под намотанного шарфа и возмущённо алел, сигнализируя о приближающейся буре.

Пока я была совсем молодая, то стремилась следовать всем многочисленным законам моды. Одевалась, даже видя на градуснике минус двадцать. В какие-то непонятные короткие куртки, облегающие джинсы и в таком виде стремилась покорить весь мир.

С приходом в мою жизнь вначале Елисея, потом Ивана, куртки преобразились в монументальные пуховики, в которых поднятие руки было сложным делом, прямо вытягивающим из меня те оставшиеся силы, не потраченные на постоянное удержание равновесия.

- Зато тепло.

Вот такие слова я слышала постоянно.

Тепло и смирись со всем остальным. Даже не вздумай спорить из-за шапки, налезающей на глаза и уж тем более не сдвигай в сторону шарф, оставляющий в зоне видимости только огромные глаза, уже предвещающие погибель тех, кто посмел меня так масштабно упаковать.

И ведь никуда не денешься.

А ходьба с переходом через сугробы вообще превращалась в перекатывание самой себя. Однажды я так сделала: легла прямо на снег и покатилась с небольшой горки вниз, под громкий хохот Ивана, не имеющего сил даже банально пойти за мной. Он просто стоял на месте, уперев ладони в выпирающие коленки и смеялся.

На нас оглядывались люди.

В их понимании это было недопустимо, даже дети себя так ужасно не ведут, но я, слишком погрязшая в своём счастье, уже не обращала на них никакого внимания.

Мне хотелось раскинуть руки. Сделать ангелочка, потом поднять и увидеть след. С учётом веса одежды и моей неуклюжести, вместо ангелочка получалась колбаска. Снова неувязочка вышла, со всеми бывает.

- Ну, и что мне с тобой делать?

Его тёплое шерстяное пальто слишком сложно очищалось от прилипшего снега, поэтому приходилось обходить сугробы стороной и лишь после этого откапывать меня.

- Покормить?

- Как много в твоих глазах надежды.

Я мило улыбалась.

- Они уверенны, что ты не бросишь голодную женщину в огромном сугробе.

Он и не бросал. Вёл в ближайшую кафешку, откармливал, как на убой, отпаивал горячим чаем.

Мы сидели вместе как два нахохлившегося воробушка, грелись, обсуждали прошедший день. Иван делился своей радостью по поводу открывшегося магазина, а я слушала и потихоньку засыпала, успокоенная, счастливая.

- А если сейчас упадёшь носом чай, то пустишь туда пузырьки или просто уснёшь?

- Можно не буду проверять?

- Можно.

- И мы проверим на тебе?

- А вот и нет.

Ему пришлось буквально тащить меня обратно. Мой нос ожесточённо хлюпал, обалдевший от резких перепадов температур, зато я ощущала тепло. Приятное тепло, разливающуюся по всему телу.

- Если мы вот так склеимся, - шептала я, а Иван наклонялся всё ниже и ниже, - то больше никогда не разлепимся.

- Ты выпила слишком много чая, - он веселился, - Или туда подмешали алкоголь.

- Точно! Именно его и подмешали! Половину на половину, у меня замерз язык, не ощутила.

Изумлённо ахал, наигранно, зато смешно.

- Это же насколько твой подвешенный на сотни ниточек, но всё ещё неудержимый, язык должен был замёрзнуть…

Я что-то говорила, бурчала себе под нос.

Он засовывал мне снег за шиворот.

Этот магазин отнимал у него массу времени, которое я хотела забрать себе. С возможностью дальнейшего развития появилась и колоссальная ответственность, которую нельзя было просто взять и перекинуть на кого-нибудь другого. Его друг и партнёр тоже стал реже оставаться дома с женой, отчего решил познакомить нас.

- Вы будете как жёны декабристов, которые ожидают возвращения мужей, - сказал он и привёл свою женщину.

Как бы я не боялась, как бы не волновалась, что наши интересы окажутся слишком далёкими, мы довольно быстро сошлись во взглядах и дни стали даже короче. Вместе с ней я смогла не раз и не два пройтись по магазинам, обнаружить доколе скрытые от глаз милые, уютные местечки, посетить многочисленные музеи, выставки, пару раз ходили в театр.

Моя жизнь менялась, становилась какой-то более полноценной, такой, о которой раньше я могли только мечтать, даже не пытаясь планировать.

Инна, а её звали именно так, открыла мне глаза на салоны красоты, объяснила, что здесь не требуется становиться напомаженной аля красоткой, чьи ногти спокойно могут проткнуть как минимум две виноградины одновременно.

Мы стали туда ходить. Не так часто, но стабильно раз в месяц, отпуская наших мужей на заслуженный отдых.

- Даже как-то жалею, что не познакомилась с тобой раньше, - как-то сказала она, улыбаясь уголками губ. – Каюсь, постоянно отнекивалась на все предложения начать общаться, мой ведь частенько предлагал, но вот нет и всё. Прямо лбом упёрлась.

- Ничего, - чуть вздрогнула от неожиданной щекотки. – Главное сейчас всё получилось как нельзя лучше.

- Это точно…

Мир открывался с ещё одной стороны, той, которую я столько лет предпочитала не замечать. Захотелось открыть себя окружающих, сделать так, чтобы они узнали, увидели. И теперь мы с Инной, посещая открытия выставок, могли в полной мере заметить все те взгляды, которые обращались на нас.

- Как отдохнула?

Одним вечером Иван обнимал меня настолько сильно, что перехватило дыхание. Мой нос, упирающийся в его удобную ямку над ключицей, чуть шевельнулся, но больше ничем не выдала, что не сплю. Он усмехнулся, прекрасно знал ведь, притворяется, однако оставил всё как есть.

Уже потом, вдоволь насладившись теплом его тела, я так сказать соизволила ответить, щуря глаза.

- Прекрасно. Вот только безумно по тебе соскучилась.

- Я тоже.

- Заметил, ты с Инной окончательно сдружилась.

Улыбалась, смеялась, рассказывая наши приключения.

- Она прекрасная женщина.

Мы были здесь и сейчас, дышали одним воздухом, жили единой жизнью, принадлежащей только нам.

Тогда казалось, что этот радостный миг нашего существования будет длиться вечность, никогда не закончится и мы словно останемся висеть в чистом, первозданном хаосе, заслоняющем весь остальной мир.

- Сегодня оформили новую партию, пришлось посидеть над документами, - он задумчиво гладил мои волосы. – Зато уже совсем скоро покупателей станет ещё больше. Наш поставщик ликует.

Наверное. Я должна была что-то сказать, но слова не шли на язык.

Впрочем, ему это и не требовалось.

А дальше мы просто молчали.

Если бы на этом наша жизнь радостно и мирно продолжилась бок о бок, я бы стала самым счастливым человеком во всей Вселенной. Могла в полно мере осознать, о у меня, ничем не примечательной женщины, был мужчина.

Был мужчина…

Роковые слова, которые я проговаривала про себя сотни и раз и всегда гадала, существовал ли хоть малый шанс того, что моё предупреждение смогло всё изменить. Отныне этот вопрос глодал мои рассудок, разрывая на части, обсасывая, словно вкусную косточку.

Сколько боли может выдержать человек, прежде чем он сломается окончательно?

Я выдержала до самого конца.

Мой горячо любимый Иван, на тот момент уже муж, с которым мы прожили в браке пятнадцать долгих лет, скончался в больнице, прося меня поскорее закрыть глаза и убить его, покончить с этими мучениями.

Ежедневно от рака умирают двадцать пять тысяч людей по всему миру, он стал одним из них.

В тот день я узнала, что людям нет особо дела ни до кого. Они спокойно шли мимо больницы, даже не глядя на это мрачное, серое здание, огибали лужи, утыкались в телефоны. Впервые в жизни мне захотелось кричать не от счастья, от боли. Ужасной боли, которая разрушала меня изнутри.

Мой мужчина…

У меня был мой мужчина…

Им было всё равно. Моё безвольное тело вытащили из палаты, усадили на диван, показавшийся безмерно жёстким, колючим, отпоили водой, держа наготове нашатырь. Из скованных судорогой пальцев не могли вырвать ручку, врученную, дабы я поставила свою подпись в каких-то бумагах.

Они были безразличны.

Он умер и во мне что-то сломалось. Он умер и я больше не могла кричать.

Мне не давали посмотреть на него, закрывали гроб, держали за руки, за плечи, за талию. Я хотела его обнять в последний раз, мне было нужно, но никто не дал. Им всем казалось, что так будет лучше, правильнее, что так я легче переживу страдания. Под ногти забилась земля, я вырывалась так сильно, чуть не свалилась в яму, а они поднимали, шептали слова, так громко, я тогда оглохла.

Вокруг не было мира, только тот маленький, совсем маленький гроб, похожий на детский. Хотелось закричать: «Нет! Это не он! Он жив, жив, здесь какой-то ребёнок! Отдайте матери ребёнка, верните мне мужа!» - но никто не слышал. Они просто не хотели слышать.

Какие-то чужие люди решали, можно ли мне обнять его напоследок.

Они засыпали его землёй, такого живого, тёплого. А он кричал. Громко, безудержно.

Мне тогда хотелось умереть.

Я стала безумной, это был ужас, который никто не понимал. Никто из них, стоящий сейчас рядом со мной, не терял горячо любимого человека, вокруг которого крутилась жизнь. Это был мой мужчина, я его заслужила. Верните, верните мне его.

А после мне снился свинец. В диких, безумных кошмарах он снился мне в цинковом гробу, в жёлтой земле, в синей крови. Царапал крышку, кричал: «Это не я, выпусти, выпусти!» - и моё лицо горело.

Не описать словами, не оплакать тех страданий, которые довелось выдержать.

Я сломалась, больше терпеть не смогла.

Они таскали меня по врачам, пытались помочь. Пытались ли… Запирали в комнате, не давали выйти. Говорили, что так будет лучше. Прятали ножи. Сопровождали даже в туалет, в душ, боялись, думали я вытащу из бритвы лезвия, вскрою себе вены. Он любил меня любой, я хотела быть для него ухоженной.

Ночами просыпалась от криков, они были рядом, они меня душили.

«Слышите, слышите? – вопрошала, била кулаками стены. – Он зовёт меня! Он просит ему помочь!». Зовёт, лишь я слышу его безумные вопли.

В последние дни он страдал. В последние недели тоже. Даже в последние месяцы не было ни единого шанса успокоить страдания. Только умертвить.

Я не могла даже подумать об этом.

Просила врачей не слушать его, умоляла, ползала на коленях. В их глазах, застывших, уже наполовину мёртвых, не отражалось ничего. Они избегали меня, старались обойти. Кто-то поднимал, сажал подле кровати, вкладывал мне в руку его холодные пальцы. Весь обмотанный трубками, молчаливый. Бледный, измождённый, лысый… Любой, я любила его любым.

- Одна… Так и не решились мы с тобой на ребёночка…

Так и не решились…

Так и не смогли…

Я разбивала пальцы в кровь, била стены, меня никто не мог остановить. Это был кошмар наяву, это было безумие.

Он едва заметно поднимал голову, он обнимал меня так, как не смог бы никто другой. Я жила лишь его дыханием. Наши сердца бились в ровном единении проживших много лет рядом людей.

Закрывал лицо, отворачивался, ему было больно. Страшно, не хотелось умирать. Мне поручил делать фотографии, я показывала ему весь мир. На страницах наших любимых книг разворачивались новые истории, новые жизни рождались и умирали, он уже не мог читать, он уже угасал.

- И жили они долго и счастливо…

Мы возвращались в детство, я читала ему сказки. Там всегда всё было хорошо.

Почему же нам так сильно не повезло?

- И мы будем жить, так же долго и так же счастливо.

Пытался меня успокоить, врачи давали два месяца.

Я всё порывалась забрать его домой, говорила, там было лучше. Мне его не отдавали, ругались, злились. «Мы продлеваем ему жизнь!» - говорили они. Во мне снова разгоралась буря. «Зачем ему такая жизнь, жизнь в два грёбанных месяца в стенах вашей отвратительной, мерзкой больницы, где всё пропахло смертью?» - кричала я. Ни ничего не хотели слышать. Они лишили меня всего.

- … Накрывает звёздная ночь деревню, зажигают в домах маленькие ширы, разносится по комнате их тихий писк. Прядут при тусклом свете женщины, напевают колыбельные, да рассказывают истории бабушки, мамы, гладя детей по головам. Юная Анниш уже не маленькая, но слушает бабушку внимательно, глядя на неё широко раскрытыми глазами… - в потоках боли я начала сочинять свои истории, записывать их на тетрадных листах, читать ему долгими вечерами. - Наступает ночь, неслышно ступает по тропинке босыми ногами темноволосая девушка. Украдкой оглядывается на родной дом и, взмахивая пушистыми чёрными ресницами, с детской наивностью вкладывает хрупкую руку в широкую мужскую ладонь. Тонет в голубых глазах, мелко дрожит, но старательно улыбается. Под тихий шорох листьев появляются остальные Братья. Греют замёрзшие пальцы, рассказывают дивные истории, уводят в свой дом.

Он никогда не плакал, даже перед лицом смерти улыбался.

- Всё будет хорошо, верь, - а я не могла.

Стены нашей комнаты были исписаны напоминаниями. Продукты, почистить зубы, умыться, погладить одежду. Там следовало написать «Пора жить», но у меня не поднималась рука.

То была насмешка над нами, над нашей болью.

Я рвала старые шторы, приносила ему кусочки, показывала, он гладил их пальцами, пытался унести с собой.

Они не передали мне его тело даже после смерти. Кто-то так сказал, кто-то подсуетился. Я так и не узнала, кто это был.

Мой мужчина…

Он до самого последнего мига верил, что у нас всё будет хорошо, а потом пришла боль. Мой мужчина, мой милый, любимый муж, мой Иван, метался по больничной койке, стонал так тихо, едва слышно, пытался задушить самого себя, но эти руки, бедные руки-веточки, похудевшие так, что были видны кости, обтянутые пергаментной кожей, были слишком слабы.

- Убей меня, убей…

Я рыдала, кричала, чтобы медсёстры не выполняли его просьб, чтобы даже не слушали, закрыли глаза, заткнули уши.

Они все слышали его, они все были глухи ко мне.

Это страшное место унесло все наши надежды. Они опутали его трубками, словно канатами, путами, сетями и контролировали каждый вздох, каждое биение умирающего сердца. Их загребущие руки тянулись к нему, хватали, трогали, что-то делали. Говорили, ему будет лучше, говорили, организм всё ещё крепкий, справится.

Говорили. А потом стали винить меня.

- Почему вы не обратились за помощью раньше?

- Но все врачи сообщали, что он здоров.

- У него была слабость. Почему вы ничего не предприняли?

- Я предпринимала, в клиниках все считали, он здоров.

- Значит нужно было посетить больше клиник!

Во всём виновата я, словно какое-то проклятье, наказание за проведённое с ним счастье. Не они. Только я. Не уследила, не выяснила, ничего не сделала.

- Вы же тоже врач, почему не смогли заметить столь явные изменения в своём муже?

- Я же онколог!

- А могли бы.

Они считали, что я должна была стать всемогущей. Они думали, что если сами не справились, то виноваты все вокруг, особенно я.

- Вы же жили с ним рядом, в одном доме.

- Я человек.

- Вы человек, но могли бы заметить!

- Я замечала.

- И ничем ему не помогли?

- Врачи сказали, что он здоров.

- Это ваша оплошность.

Моя оплошность, моя кара за счастье, за улыбку, за радость в глазах. Моя оплошность и моя безумная страсть к нему.

Виновна.

А мой мужчина умирал.

Они спорили со мной из-за произошедшего, списывали свою некомпетентность на мои ошибки. Находили сотни причин, отчего такое могло пройти незамеченным. Вот только мой разум никогда не понимал, не мог понять. Как? Как врачи, светила науки, не могли заметить метастазы по всему телу? Как они упустили их разрастание? Как?

Я писала во все инстанции. Сидя у его койки, одной рукой сжимая холодные пальцы, в тщетной попытке согреть, другой набирала текст. Мне нигде не отвечали. Они тоже были слепы.

- Не волнуйся, скоро они отпустят и тебе не придётся постоянно здесь сидеть.

Не отпустили.

Они были глухи, они были слепы. В их сердцах уже не осталось ничего человечного, через них проходили тысячи умирающих.

Нас никогда не понимали. С самого детства, с самого рождения. Вокруг нас всегда были иные люди, другие, не нашего полёта, не нашей жизни. Существовали в иных мирах, никак не могли найти тот язык, который поймут все, который позволит общаться без преград, недомолвок, слухов.

Стены, эти грёбанные сжимались.

- Ты у меня самая красивая.

- Как же я тебя люблю.

Осталось ли что-то от нас?

Он угасал рывками, какими-то прыжками по проклятой лестнице смерти, когда все уже радовались, вот, вот, сейчас всё образумится, организм справится и вдруг нет, провал, сущий провал. Темнота и боль. Темнота и страх.

- Не надо бояться, мы встретимся потом. После смерти.

После смерти идёт пустота.

Так всегда думала я.

Однако после перестала, надеясь на то, что его слова были правдивы. Да, там есть! Там есть иной мир, красивый, спокойный, без страхов и волнений. Только наш маленький мирок, где больше никого не будет. Я верила, надеялась, заставляла себя зарыть свой скептицизм поглубже, а лучше совсем уничтожить.

Боги, мои боги, я не знаю, в кого верить, но просто помогите.

Прошу…

- Всё будет хорошо.

Всё уже совсем плохо.

Мои коллеги по работе всячески помогали.

Я же хотела уйти.

Когда вдруг всё теряет ценность начинается разруха.

Есть ли что-то более страшное, чем потеря своего любимого, несравненно любимого мужа, вокруг которого крутилась твоя орбита, твоя жизнь, твои мысли. Я ощущала себя потерянной в огромной Вселенной.

Это и был мой конец.

Больше замуж я не вышла. Как-то однажды прочитала историю Людмилы Игнатенко, она родила сына. Потом, от другого человека, назвала именем погибшего мужа. Любила, не хотела отпускать. Он был только её.

Я так не могла. Мне казалось каким-то кощунством быть рядом с другим. Даже думать об этом запрещала.

Безумная.

Была безумной всегда, буду до самой смерти.

Потом, спустя время, когда все предпочли забыть, я наконец осталась одна. Мне говорили: «Вернись в свою старую квартиру, здесь же всё напоминает о нём. Зачем бредишь старые раны?» - а я не могла. Лежала на кровати, обнимала его рубашки и пыталась понять, почему именно его, почему именно сейчас.

Я всегда считалась эгоисткой, почему же должна меняться сейчас.

Вначале меня не пускали на его могилу, запирали в квартире, поставили на окна решётки. Для всех Алина Арашина считалась сумасшедшей. Меня даже хотели отдать в дурдом, как-то обошлось.

- Всё образумится, поверь.

Но это так больно и страшно.

Поверить…

Впервые пришла на могилку уже через три долгих месяца, больше никто не держал.

- Горе не вечно, время вылечит.

Но меня не лечило.

Лишь делало хуже.

Я плакала на земле, била кулаками. Шептала. Он же меня слышит, он же меня ждёт. Где-то внизу всё ещё билось его сердце, просто очень медленно, просто никто не заметил.

Меня увезли на скорой, то был первый инфаркт.

Они говорили, чтобы я жила, говорили, что всё заканчивается, боль затихает, если не бредить раны.

Я же сбежала из больницы.

Меня нашли, мне сунули бумаги, сказали, раз отказываюсь от медицинской помощи, так хоть официально. Ответственности они не несут. Я согласилась.

Он говорил, чтобы я жила, не вздумала сразу следовать за ним.

Он просто не знал, как это больно.

Меня всё чаще оставляли с маленькими племянницами разной степени дальности родства. Все они были одинаково милыми, красивыми, добрыми детьми. Каждый раз после этих встреч я плакала в подушку.

В один из вечером узнала, что являюсь совладелицей сети магазинов, а не просто редкой гостьей. Наш общий друг, с которым они открыли свой первый магазинчик, нашёл бумаги и позвонил. Мой милый Иван даже на смертном одре позаботился о свой жене.

А вот я не смогла.

Со старой работы ушла. Видеть это помещение, слышать разговоры, оперировать давно знакомыми терминами стало настоящей пыткой. Это врачи не смогли спасти моего мужа, это они не дали увезти его домой. Это всё они!

Горе проходящее, горе не такое сильное.

Моё горе захлестнуло весь мир.

Я никогда не любила жаловаться. Всегда берегла свою боль внутри, стараясь пережить её. Выстрадать, сделать другой, приглушённой, слабой. Так было легче, как-то правильнее. Поэтому оставалось лишь терпеть.

- Ты домой или ещё посидишь?

- Посижу, потом такси вызову.

- Хорошо.

Обо мне всё ещё заботились, так ненавязчиво, со стороны. Я всё ещё оставалась женщиной, пусть даже не юной, пусть даже уставшей. Это был тот единственный остаток, который удалось забрать у судьбы и спрятать в маленькую шкатулку всего драгоценного, такого, что нельзя просто так потерять.

Разбиралась в бумагах, старалась вести оставленный мне бизнес и в сотый раз осознавала, что просто-напросто не создана для такого дела. Моя привычка всегда быть рядом с кем-то, или же за спиной, осталась столь же крепкой и так просто не хотела сдавать свои возможности.

Мне помогал второй владелец, по совместительству наш общий друг. Относящийся ко мне с трепетом. Иногда заглядывал его сын, наследник, будущий хозяин. Я улыбалась ему, обнимала, приветствовала со всем возможным теплом и обещала, что когда-то он сам будет здесь всем заправлять, мне передавать всё равно не кому. Жестокая правда жизни, так и не удалось продолжить свой род. Так и не захотелось.

- Может быть возьмёшь из детского дома? – спрашивали друзья, словно я только и жила мыслями, как о ребёнке.

- Там слишком много документов оформлять, живу одна, мужа нет. Не отдадут.

Они качали головами, говорили какие-то слова, призванные быть сочувствующими, вот только своими взглядами, полными жалости, делали лишь хуже. Это моё горе. Оставьте меня с ним наедине.

- Неужели ничего нельзя сделать? Давай я поговорю со своим… Одним человеком.

Тщательно скрывали слово «муж», словно это могло что-то изменить. Неужели оно пропало из словарей? Неужели больше не появляется в интернете и в разговорах чужих мне людей, которые даже не знали о существовании в моём сердце огромной пустоты, не заполняющейся уже ничем.

Я была им благодарна. Я же хотела свободы.

Всю оставшуюся жизнь прожила в нашей квартирке, горячо любимой, такой родной. Почти никуда не выезжала, до конца будучи верной этому городу, забравшему у меня любимого человека.

До самого конца я хранила верность одному единому мигу.

Моё счастье жило до конца.