Любимая княгиня
Глава первая. «Смерть Ярослава».
1054 г.[1] Вышгород.
Февраль разгулялся метелью, зимние холода явно не надумывали уходить, загостились на Днепре. Широкая река, покрывшись толстым слоем снега, была похожа на просторное поле. Замело все следы, если какие и были. Да только кому и куда было отправляться? Всё замерло от неумолимо приближающейся смерти Ярослава, умирающего в своей опочивальне. Уже давно он хворал и почти никуда не выходил, а недавно стало ясно, что жизнь покидает его окончательно. Домашние тихо сидели по углам, а челядь незаметно, стараясь не тревожить мрачные думы княжеской семьи, сновала в своих обычных заботах. Единственный гонец был послан ещё несколько дней назад к Святославу, второму по старшинству Ярославичу, чтобы приехал проститься с отцом, поскольку все понимали – час смерти вот-вот настанет.
В княжеских хоромах, поправляя воротник рубахи, будто не знал, чем ещё занять руки, сидел на лавке князь Изяслав. Противоречивые мысли носились в его голове. С одной стороны, хотелось, наконец, стать главным, старшим над всеми, повелевать братьями и больше не быть подотчётным отцу, чтоб перестали ему тыкать, как жить да вести себя. А с другой – не чувствовал он готовности к этому месту, боялся, что может начаться борьба, очередная усобица, и он будет в самом центре – главным бельмом на глазу всем. Ведь пять сыновей у Ярослава остаётся, у каждого будут свои силы, притязания, сторонники. Не было опыта у Изяслава, которому исполнилось тридцать лет, не готовился он к великому княжению. Если бы два года назад не скончался первый наследник отца, не пережив его, не видать бы Изяславу этого положения, а так появилась у него возможность захватить манящий престол, на что прежде он не мог и надеяться. Да не захватить даже, а просто взять упавшее в руки. Не было в прежние дни амбиций, жажды власти, а тут – удача! И лёгкость, с которой всё само стелется, переменяла Изяслава. Он задумался, засомневался. Видел, как смотрят на него бояре, как братья поглядывают; все делались почтительнее, и это не могло не пробудить желания отозваться, взять предначертанное судьбой и пользоваться этим. С отцом уже было всё обговорено, тот прилюдно одобрил старшинство Изяслава, признал его приемником, другим сыновьям наказал его слушаться, всем им велел не ругаться меж собой и не воевать за власть, а мирно, по очереди, как положено, перенимать друг у друга её, если что приключится.
В горницу, отвлекая Изяслава от мятущихся рассуждений, вошла его жена.
- Что спать не идёшь, любезный князь? – Словно в отместку за вкрадчивость женщины, мужчина покосился на неё и, ничего не сказав, отвёл глаза. – Али ждёшь чего?
- Чего мне ждать?! – огрызнулся он, нервно взмахнув руками. – Чему быть – того не миновать, а чему не быть – того и не дождаться.
Княгиня, в который раз убеждаясь, что беспричинно вызывает раздражение супруга одним своим присутствием, сразу же поникла. Сколько раз пыталась она лаской, терпением и любовью наладить свои отношения с Изяславом, да никак не выходило[2].
- Сама чего полуночничаешь? – недовольно спросил супруг. – Иди, ложись, Олисава!
Женщина хотела сказать, что уже ложилась, да вот, опять не дождавшись ненаглядного, пришла за ним. Но осеклась. Не десять, и не двадцать раз, а много больше говорила она подобное Изяславу, но ничего не менялось. Нет, это уже не разбивало ей сердце – любви в нём давно не было, но так хотелось, чтобы всё было по-людски, чтобы уж если не другие чувства, то хотя бы гордость её была удовлетворена возвратом верности и привязанности мужа. Давно забытая, а когда-то такая пылкая гордость!
Это теперь её звали Олисавой, а когда-то нарекли девочку Гертрудой. Родившись королевской дочерью, окруженная заботой и вниманием, она была польской королевной, получила образование, какому могли позавидовать и мужчины, не знала печали и бед, поджидавших в будущем. Но едва исполнилось ей четырнадцать, как выдана Гертруда была замуж в Киев, за сына конунга[3] Гардарики[4]. Брак был выгодным и обещающим помочь бедственному положению её брата, который к тому моменту уже должен был занять престол умершего отца, если бы не налетели на Польшу со всех сторон недруги да враги. Киевские князья тоже традиционно претендовали на пограничные земли, князь Ярослав отобрал двадцать с лишним лет назад Червенские территории, увёл в полон много польских людей, и теперь, в очередной кризисный период, только брачный союз мог остановить захват и войну. Казимир выдал сестру за Изяслава, сам вскоре женился на его тётке, Марии Владимировне, породнившись дважды. Мир и всё, чего хотелось от этих договоренностей, было достигнуто. А вот проигравшей оказалась Гертруда, крестившаяся здесь, как Елизавета. Муж же, на местный манер, в светлую пору начала супружества, звал её Олисавой, что среди семьи и прижилось.
Став в четырнадцать лет женой, Гертруда и близко не представляла, что вообще должна делать. Воспитание и образование получала она в монастыре, где выучилась грамоте, духовным законам и молитвам. Но её свежесть и невинность, конечно, приглянулись Изяславу, которому всего-то и было на год больше. Первые месяцы они пробыли почти друзьями, осторожно познавая тайны интимной стороны жизни, и в те дни Елизавета влюблена была в того, кого назначили ей в мужья. Сколько счастья выпало тогда на её долю! Но шло время, а молодая жена никак не могла подарить ребёнка супругу. Больше двух лет прошло с момента венчания, а результата не было. Изяслав стал яриться, злиться, упрекать жену в несостоятельности. Без сожалений и, не зайдя даже проститься, уехал с братьями в поход на Царьград, а когда вернулся оттуда через год, превратился в совсем уже чужого человека. Завёл себе полюбовницу, которая быстро сумела подарить ему сына. И к тому дню, когда молитвы Гертруды были услышаны, и она сама родила первенца, в хоромах их уже бегал годовалый, незаконнорожденный Мстислав, которого Изяслав взял к себе, точно это было нормальным. Пять лет спустя княгиня разродилась вторым сыном, но с тех пор муж к ней захаживал крайне редко, предпочитая компанию дворовых девок или дочерей младших дружинников. Часто Изяслав ездил на охоту или устраивал пирушки, но до семьи ему дела было мало. «А ведь когда-то он был не таким, - глядя на кручинившегося о своём мужа, думала Олисава, - он и сейчас не плохой человек, да только избаловался. Нельзя уступать всем соблазнам, нельзя брать всё, что хочется. Вот, теперь он власти захотел. Ох, образумился бы, пропадёт ведь!». Но, зная, что слушать её князь не будет, Гертруда незаметно покачала головой и ушла к себе в светлицу.
Изяслав заметил уход жены, но не придал ему значения. Опять на душе засвербело, отпил он крепкого мёда из чаши, что принесли ему ещё час назад. Послышались шаги. Князь отставил чашу, но подняться не сумел, растерявшись, представляя и надумывая, с какими вестями в такое время приходят.
В дверь вошёл гридь[5].
- Ну, чего?! – поторопил его Изяслав.
- Митрополит вышел.
- И? – встал всё же рывком мужчина. – Сказал чего?
- Нет, сюда идёт!
- Сюда? – понял интуитивно всё сын Ярослава и, утерев влажные ладони о подол рубахи, смахнул жестом гридя. – Ступай, не препятствуй!
Через минуту, к так и не севшему снова Изяславу, вошёл почтенный, согбенный, справивший около восьми десятков лет старик Иларион. Перекрестившись, едва переступил порог, на образа в углу, митрополит Киевский остановился метрах в двух от князя.
- Преставился отец? – шепотом спросил он.
- Призвал Господь его благочестивую душу, - подтвердил Иларион, опять перекрестившись. За ним повторил и Изяслав, хотя далёк был от христианского усердия. Не любил он старика, вечно читавшего ему морали, со всеми этими привычками, твёрдостью веры, аскетизмом и обязательными обрядами. Батюшка родной, и тот столько указов ему не озвучивал, не до того было мудрому Ярославу – политикой занимался, государственными делами. А Иларион, как не увидит Изяслава – за что-нибудь корит, увидит собирающимся на застолье – ругает, а с какой девкой заметит – так вовсе все уши прожужжит, и всё карой Господней угрожает, напоминая о венчанной жене. И зачем только дед их, Владимир Святославович, узаконил эту греческую веру? Она и прежде была, да только кому не любо – тот мог не креститься, и жить так, как ему на дух ложилось. Сам-то дед до крещения пожил на широкую ногу, вот здесь же, в Вышгороде, судачат люди, держал три сотни наложниц! Изяслав бывал в северных городах, где до сих пор народ чтил Перуна, Даждьбога, Ярило – иначе там обживались, свободнее. И песни пели веселее, и пляски задорнее у костров устраивали, и девки там были живее, не такие малахольные. А тут? Потому, возможно, и опостылела ему Олисава, такая же она, как все христианки набожная, беспрестанно молящаяся, не улыбчивая, скованная. Никакого темперамента, страсти. Раньше хоть кричала от обиды, громкими упрёками, что позорит её, оглашала хоромы, а теперь только молчит да вздыхает.
Иларион заметил початую чашу и указал на неё Изяславу.
- Ты всё бражничаешь? А лучше бы за ум взялся, ты, никак, князь Киевский нонче стал!
«Ну вот, началось!» - подумал Изяслав, а вслух сказал:
- Я от волнения за отца пил, теперь, знамо, не до этого будет.
- Давно же ты и часто за него волновался, - прозорливо и осуждающе подметил митрополит. – О том, чтобы усопшего обмыли и обрядили, я распорядился. Займись, чтобы завтра его в Киев отвезли.
- Займусь, святой отец, займусь! – Изяславу не терпелось избавиться от этого ментора. Разве может хоть кто-то теперь повелительно говорить с ним? – Ступай, разбуди Всеволода, сообщи ему недобрую новость!
Повинуясь – а может и сам не имел удовольствия в этом разговоре – Иларион ушёл. А Изяслав, пометавшись по горнице, вспомнил о жене. «Надо бы ей сказать, небось ещё не уснула!».
Залпом осушив чашку, князь спустился в сени и на миг замер. Пристало ли ему, великому князю Киевскому, самому оповещать о чём-либо? «А, всё же жена!» - продолжил он путь и, войдя в женскую половину хором, поднялся в светлицу. Свеча ещё не была погашена. Олисава, сняв волосник[6], в одной ночной рубашке, переплетала длинную косу. Увидев мужа, она обомлела.
- Скончался наш батюшка Ярослав, - пробормотал на одном дыхании отчего-то растерявшийся Изяслав. – Завтра в Киев едем… Вот.
- Царствие ему Небесное, - поднялась женщина и осенила себя крестным знаменем, развернувшись к иконам. Свёкор был великим человеком, к ней он всегда хорошо относился, брату помог отвоевать Мазовию[7]. Он заслужил прямую дорогу в рай.
- Ладно, спи, - поспешно бросил Изяслав и отступил, прикрыв за собой дверь. Осознание, что всё вокруг отныне принадлежит ему, и он этому всему хозяин, медленно раскрывалось и нисходило на него.
Святослав прибыл в Вышгород утром, но там уже никого не застал, а потому поторопился вдогонку траурной процессии, которую и настиг в Святой Софии, где шло отпевание. Спешившись, он доверил коня своему дружиннику, снял шапку перед входом, крестясь и кланяясь вошёл в собор. Найдя братьев глазами, Святослав подошёл к ним, и, обняв по очереди каждого, молча встал среди них. В храме болтать было негоже, хоть и не видел он родню два года, с того вечера, когда собрались они помянуть так внезапно и рано умершего старшего брата. Известие тогда пришло внезапно, прискакал гонец из Новгорода, где княжил Владимир, да сказал, что отдал тот Богу душу. Путь до Новгорода не близкий, к тому времени, как получили они эту весть, брат уже лежал в земле, но и до сих пор не удалось побывать Святославу на могиле; доверил ему отец Волынь, где и требовалось находиться постоянно. Оттуда до Польши было ближе, чем до Киева, только и смотри в оба глаза, как бы Червенские земли Казимир не надумал обратно забрать.
Женщины стояли в стороне, плакала из них только Елизавета, новоявленная великая княгиня. Она уважала и как дочь любила Ярослава. При ней, мало ещё что понимая, смотрели на происходящее три княжича, три сына Изяслава. Два её собственных – Ярополк и Святополк, и незаконнорожденный, навязанный Елизавете в пасынки, десятилетний Мстислав. Но она, сохраняя достоинство и держа себя подобающе, усмирив свой нрав за долгие месяцы неподобающего мужниного поведения, относилась к нему, как к родному.
Приехавший с Волыни Святослав поглядел на неё с мимолётной жалостью, а потом перевёл взгляд на старшего брата. Эх, жаль умер Владимир! Вот был бы князь, а Изяслав – что? Ему помогать придётся, как и завещал отец, это ясно. Когда они больше десяти лет назад ходили на Царьград, ведомые Владимиром, неважно себя показал Изяслав, несерьёзен был, точно на прогулку вышел, думал, просто всё будет, в пути развлекался, дрался неумело, а только лишь они проиграли – первый же пал духом и не захотел возвращаться к грекам, когда пришла пора вести примиряющие переговоры. Даже Всеволод, которому тогда было четырнадцать, себя лучше проявил! А сам Святослав ещё и с женой оттуда вернулся[8]. И мысли его тотчас унеслись к дому, к его прекрасной Киликии, оставленной в тёплом тереме. В великокняжеских хоромах тоже топят недурно, но разве есть здесь согревающий взор и пламенные губы любимой? Ох, и зачем так рано умер отец! Всё бы ничего, но Святослав чувствовал, что от большого количества наследников добра не жди, и сидеть сиднем дома, как прежде наслаждаясь семейной жизнью, благополучием тихой родной гавани в объятиях супруги, не получится.
Служба закончилась, все расходились стройными рядами. Женщины и девицы с детьми шли в терем княгини Ольги, недавно перестроенный и отремонтированный, мужчины побрели на Ярославов двор, в сторону повалуши[9]. Обстучав снег с сапог, стали подниматься с важным топотом по каменной лестнице. Помимо приближённых воевод и дружинников, увязалось и знатное киевское боярство следом за Ярославичами. Заметив это, Святослав остановился перед входом в залу. Покосился на Изяслава, но тот непонимающе смотрел в ответ, интересуясь, почему они встали? Святослав воззрился вопросительно на бояр. Те начали смекать, что надобно что-то сказать. Один из них решился, глядя на Изяслава:
- Обсудить бы дела надо, великий князь…
- Не сегодня! С братьями хотим помянуть отца, - выступил Святослав, не надеясь уже на старшего брата. – По-семейному хотим поговорить, былое вспомнить, а дела – завтра! – Посмотрев на своих дружинников и отцовых воевод, он и для них не стал делать исключений: - Идите, тоже помяните нашего батюшку, да сильно не напивайтесь, завтра совет соберём, чтоб головы у всех ясные были!
Более расторопные военные люди, поняв приказ, стали уходить. Боярство ещё с минуту-другую пошепталось на лестнице, но тоже удалилось. Святослав толкнул дверь, кивнув в зал братьям, сам зашёл последний, за ними, и закрылся, чтобы никто не потревожил. Ярославичи дружно приблизились к столу. Ряды стульев по обе стороны от него не бросались на вид, а вот тот, что стоял в изголовье так и звал занять собственную пустоту. Младшие трое братьев без каких-либо слов уселись по бокам. Изяслав, точно ища в лицах разрешения, приблизился к выделяющемуся стулу. Под тяжёлым и недовольным взором Святослава, он сел.
- Почему ты сам не прогнал бояр вон? – обратился тот к нему.
- Да я же тут близко никого не знаю! Я из Вышгорода не выезжал сколько? А у киевской знати, сам знаешь, характер крутой, и что не так скажи – они припомнят!
- Если они будут видеть, что ты боишься ими повелевать, то у них характер ещё хуже становиться будет, - озвучил истину Святослав. – Ты великий князь! Разве отец сильно церемонился?
- Тебе легко говорить, приехал со своими людьми, отрядом охраны – кто тебя ослушается? А у меня что?
- Что ты, как дурак, Из, - не выдержал второй Ярославич, - всё отцово теперь – твоё! И мои люди – твои, я только их непосредственный начальник, а ты – мой. Привыкай, вживайся в каганскую[10] шкуру!
- Да, Из, - подтвердил третий по старшинству брат, двадцатичетырёхлетний Всеволод, - ты отныне каган.
- А вы что скажете? – кивнул Изяслав младшим. Четвёртый Ярославич, Вячеслав, пожал плечами, отвечая за себя и за Игоря – пятого брата:
- Отец велел быть нам единым целым, и уважать, и слушаться тебя. Как может быть иначе?
- Хорошо, - выдохнул укрепляющийся великий князь Киевский. «Вот приводит мне Свят в пример отца, а тот, между прочим, братьев своих извести пытался, чтоб прочнее сидеть, да разве ж так можно? Я не представляю, как управлюсь без Свята, он хоть что-то понимает, посидел на Волыни хозяином – научился». – Как думаете, о чём бояре говорить хотели? Какие дела у них могут быть?
- В первую очередь, как и положено, должен ты назвать наследника своего.
- И послать его в Новгород?
- Как же ты его туда пошлёшь, - удивился Всеволод, - там же сын Владимира сидит!
- Но наследники киевские традиционно сажаются в Новгород, - уточнил Изяслав, - Ростислав туда потому и был посажен, что в Киеве должен был править его отец, а теперь киевский князь – я, значит, моему сыну в Новгороде и сидеть. Или что, вы хотите Ростислава, может, вместо меня посадить здесь?
- Может, - несмело предположил Вячеслав, - пригласить сюда самого Ростислава, да спросить у него?
- Спросить? – засмеялся Святослав. – И он, ты думаешь, добровольно скажет, что не хочет быть великим князем, поэтому соберёт пожитки и уйдёт? Не смеши. Он уже взрослый парень, наверное, жену себе сейчас подбирает, его воспитали там, у него свои друзья и близкие, мы не знаем его, а он – нас, если оставить за ним право, то мы ему тут тоже не нужны, наверняка начнёт стараться избавиться от нас, ведь по закону мы старшие - помеха. Думаю, в этом Из прав. В Новгороде ему сидеть нечего, выделим ему другой удел, чтобы не обидеть, но чтобы понял, что претендовать на большее ему бессмысленно.
- Значит, завтра я назову наследником Мстислава…
- Мстислава? – опять возник Всеволод. – Но он же…
- Мой сын. Старший, - процедил Изяслав, показывая, что обсуждать это не будет. – Он уже отрок, смышленый и послушный, его можно отпустить с дядьками[11].
Святослав вспомнил бедную Елизавету и подумал, что для неё это станет облегчением, и в то же время новым ударом. Выходит, законные сыновья наследниками Киева не станут.
- И какой удел выделим Ростиславу? – поинтересовался Игорь.
- Возьмём завтра в библиотеке отца карту, расстелем и решим, - сказал Святослав. – Давайте не будем ни в чём торопиться, всё взвесим.
- Это верно, - согласился Изяслав. Подумав, он робко произнёс: - А что, если сместить Илариона с митрополичьего места?
- Зачем?! – почти хором среагировали братья.
- Да стар он уже ужасно, - пытался оправдать свою задумку, не выдавая истинных причин великий князь, - лезет всюду, указывает. Отец его берёг, как раритет от своего отца. Помоложе кто-то на такую должность нужен.
- Ох, ну хочешь перемен – делай, - опять заулыбался Святослав, не видя ничего преступного в смещении митрополита. – Отец его назло Византии в большей степени назначил, показать самоуправство и самостоятельность.
- В светской жизни князь должен быть независимым, но в духовной так нельзя, - покачал головой Всеволод. – Если нового митрополита избирать, надо спросить у патриарха.
- Вот ты этим и займись, - обрадовался Изяслав, найдя хоть одно решение, - ты ж женат на дочери Мономаховой. Дочь византийского императора должна иметь связи и влияние. Напишите с ней письмо, будь ласков, брат, и отправьте патриарху.
- Что ж, если нужно… - протянул Всеволод, принимая указание.
- Всё это хорошо, но не о том ты думаешь, Из, - откинувшись на спинку стула, Святослав посмотрел на каждого брата по очереди. Догадается ли хоть один, на какую тему стоит завести беседу? Нет, хлопают дружно глазами и ждут. Изяслав особенно напрягся.
- А о чём же мне думать ещё, Свят?
- А вот о чём. – Второй Ярославич поднялся и, обойдя стул, оперся локтем о его высокую спинку. – Мы только что сказали, что Ростиславу, нашему племяннику, будем поперёк горла, потому что идём по лестнице наследства выше. А сами-то ничего не забыли? Мы разве не племянники кому-либо?
- Судислав! – выдохнул Игорь еле слышно.
- Именно, - щёлкнул пальцами Святослав. Изяслав побледнел и пригорюнился.
- К чему ты его вспомнил? Он… - сосчитав в голове, старший выдал: - Восемнадцать лет уж сидит в тюрьме. Что должно измениться?
- Изменилось то, что он последний живой сын великого Владимира, нашего деда. Отец упрятал его в псковский поруб[12], избавляясь от конкуренции. Теперь он – единственный представитель своего поколения в роду нашем, в роду Рюриковичей. И тот же Ростислав, если возмутится нашими решениями, может попытаться освободить его и под его знамя собрать на свою сторону силу.
- Тогда усилим охрану, - стукнул кулаком по столу Изяслав.
- Можно. Но и это не единственная проблема.
- Да что ещё?! – вспыхнул великий князь.
- Раз уж речь зашла о псковской стороне, то есть там по соседству ещё один претендент…
- Всеслав Чародей[13]! – опять с трепетом прошептал Игорь. Всеволод перекрестился.
- Да, наш полоцкий племянник. – Святослав опять сел на стул. – Его дед, твой тёзка, - бросил он Изяславу, - был намного старше отца, но умер ещё задолго до борьбы за Киевский престол. Зато отец Всеслава пытался присоединить к своему Полоцку Новгородские земли. Он даже разграбил Новгород, но наш отец вступил с ним в сражение, и им пришлось заключить мир, после которого полоцкие князья вот уже тридцать лет не высовываются из своих болот. Но, кто знает, что взбредёт им в голову? Ветвь-то их, как ни крути, старше нашей. И пожелай Всеслав…
- Прекрати упоминать этого поганого язычника, - попросил Всеволод. – Ты знаешь, что о нём народ говорит? Что он сын ведьмы, и умеет обращаться диким зверем в полнолуние!
- Меньше верь сказкам, брат, - махнул ему Изяслав. Великому князю эти истории нравились. Его вообще не смущало, что Всеслав остался язычником и поддерживал разные культы в своей полоцкой земле. Он бы хотел там побывать, посмотреть на дремучие леса, населённые якобы лешими и кикиморами. Судачат, что Всеслав и на охоту-то не ходит, волки ему сами приносят дичь, потому что он – один из них.
- Я думаю, что беспокоиться пока не о чем, - вклинился Вячеслав. – Укрепить охрану псковского поруба – разумно, а переживать за Полоцк… не первыми же нападать? А Всеслав, - он извиняющимся взором посмотрел на Всеволода, - может никогда не вспомнить о своих правах, что же, всю жизнь мы, как на иголках будем?
- Правильно, - кивнул Святослав, - проблемы следует решать по мере поступления. А пока… что ж, в самом деле, помянем отца! Игорь, сходи, вели нести пиво и брагу.
Примечания:
[1] В авторском тексте я буду указывать принятое нами летоисчисление от Рождества Христова, в диалогах же персонажи будут называть годы, как тогда было принято – от Библейского создания мира, т.е. 1054 г. это 6562 год.
[2] До нас дошёл так называемый «Кодекс Гертруды», что-то вроде молитвенника этой княгини, где она молит Бога даровать Изяславу кротость, добросердечие и миролюбие. Кроме того, существует путаница в сыновьях Изяслава, из-за которой ряд историков считает не всех их сыновьями Гертруды, а, возможно, наложницы\любовницы. Исходя из этого, я описываю своё видение их взаимоотношений.
[3] В Европе титул «князь» называли «конунг»
[4] Гардарикой – страной городов, в других, современных ей государствах, называлась Русь
[5] Гридь – телохранитель, дружинник
[6] Головной убор, вроде шапочки, под который убирались волосы, а поверх него надевался обязательный для женщин знатного происхождения верхний головной убор, нарядный и богатый. Дома, если не было посторонних, можно было верхний не надевать.
[7] Область Польши, отсоединившаяся в результате крестьянского восстания. Ярослав помог Казимиру усмирить её и вернуть.
[8] О жене князя Святослава вообще ничего неизвестно, кроме имени – Киликия или Цицилия. Поскольку имя очевидно греческое, я додумываю её биографию сама.
[9] Повалуша – башня для сборов и пиршеств, всегда стоящая немного в стороне от жилых построек.
[10] На Руси царский титул долго назывался «каган», как и у соседних государств-каганатов
[11] Имеются в виду воспитатели, опытные наставники, приглядывающие за мальчиками
[12] Поруб - тюрьма
[13] Реальный князь из Рюриковичей, о котором ходило множество таинственных легенд и сказаний
Глава вторая. «Наследство Ярослава».
Ярославичи просидели до темноты, да и после неё разошлись не сразу. Успели они не только оплакать отца, но и ещё раз брата Владимира. А потом вспомнили и почившую матушку. Выпили за всех. Изяслав, хмелея, стал вспоминать о том, как сидел в Турове князем, пока не призвал его Ярослав обратно, в Киев, захворав и захотев обсудить важное – испугался, что конец его близок, хотя прохворал он после этого ещё более двух лет, чувствуя себя всё хуже, особенно жалуясь на ноги и оттого редко предпринимая выходы из дворца. «Вроде бы и я должен быть сообразителен и сноровист, как Свят, раз тоже когда-то имел опыт управления, однако ж почему-то не чувствую себя таким уверенным, как он» - думал Изяслав. Что же было не так? Всё время, проведенное в Турове, старший из оставшихся Ярославичей как раз охотился, пировал, распутствовал, да слушал байки о полоцком родственнике. До Полоцка оттуда было намного ближе и, при желании, наведаться к Всеславу в гости можно было ещё тогда, но любопытство смешивалось со страхом. Трусостью Изяслав не славился, но предосторожности и нерешительность были в его характере, если это не касалось, конечно, какого-нибудь развлечения и занятия, не требующего ответственного подхода.
Святослав, которого брага не проняла, первым подал братьям знак идти на покой. Коли уж своим людям велел отдохнуть нормально, то и собственную голову стоило поберечь, дать ей выспаться. Поддерживая немного шаткого Изяслава, он вышел с ним во двор, окрикнул ближайшего гридя и отправил того на поиски огнищного тиуна[1]. Пока они дошли до отцовских хором, тот явился навстречу.
- Готовы княжьи покои? – спросил Святослав.
- Челядь прибралась, князь, шибко-то готовить и нечего было, всё чинно в покоях…
- Ну, тогда проводи кагана, - препоручил брата огнищанину Святослав и, освободившись, потянулся на морозном воздухе. Переступил с ноги на ногу, послушав хруст снега. Свои покои в родительском доме он знал и без провожатых, да только идти на одинокое ложе радости мало. Задрав голову к прояснившемуся небу, мигавшему звёздами, Святослав воспроизвёл в памяти томное, с голубыми глазами лицо жены и, вздохнув печально, безысходно пошёл укладываться.
Меньше всех выпивший Всеволод – христианская добродетель запрещала пьянствовать – пришёл в спальню, где ждала его супруга. В ходе мирных переговоров с Византией, восемь лет назад ему буквально впихнули этот брак, хотя он и не сопротивлялся, привыкший к послушанию и подчинению воле отца. Император Константин Мономах просил способного увезти подальше жениха для своей единственной дочери, переживая за её будущее, потому как константинопольский трон часто шатался, просил кровавых жертвоприношений и губил оказывающихся возле него людей; все старшие сыновья Ярослава уже обженились, Святослав как раз обвенчался со своей Киликией, наваждением жаркого юга вошедшей в его жизнь, младшие же ещё были малы. Вот и выпало срединному Всеволоду осуществить эту династическую миссию.
Анастасия[2] была совсем ребёнком, когда покинула родину. Боязливая и физически не очень крепкая, она умела, однако, расположить к себе и завести дружбу. Быстро найдя общий язык с княжной Анной, сестрой Ярославичей, она привела в восторг манерами и учёностью великую княгиню Ингегерду, свою свекровь. Девочка обрела второй дом здесь, в Киеве, нашла себя занятия, никогда не сидела сложа руки. С ней из Царьграда приехала небольшая свита – учителя, духовники и мастера. Их услугами и советами любил пользоваться Ярослав, особенно это касалось строительства, его обожаемого дела. Но вскоре выяснилось, что Анастасия так поднаторела в знании архитектуры, что сама могла давать рекомендации не хуже прибывших с ней знатоков.
Всеволод, наблюдавший за тем, как расцветает и созревает его супруга, гордился ею неимоверно и, сам того не заметив, влюбился. Полюбила его и Анастасия. В прошлом году она подарила ему их первого ребёнка, сына, которого Всеволод, с одобрения отца, назвал в честь упокоившегося брата Владимиром.
- Засиделись вы что-то, сокол мой[3], - поцеловала в щёку Анастасия мужа, вернувшегося от братьев, и стала помогать ему разоблачаться. – Нам Олисава пожелала добрых снов с появлением первых звёзд на небе.
- Нам было о чём потолковать, Настенька, - отдавая в руки жены одежду, которую та складывала в сторонке, рассказывал молодой князь, - и помянули, и прошлое перетряхнули, и будущее обсудили, правда, не до конца. Завтра продолжим.
- А сегодня, что ж, ни к чему не пришли? – Анастасия знала, что повод волноваться есть. Книгочей, любознательная от природы, она хорошенько выучила, чем обращается смерть великого князя здесь, на Руси, когда у него много сыновей. Разве были исключения? Владимир Креститель после смерти отца воевал с братьями, а когда сам умер – все его сыновья передрались, пока Ярослав не одержал верх.
- Как же! Пришли, - невесело усмехнулся Всеволод. – Илариону митрополитом больше не быть.
- Что ж так? – Уложив аккуратно мужнины вещи, Анастасия распустила косу и шмыгнула под одеяло. Супруг забрался туда же.
- Из говорит, что стар больно наш Иларион. Насчёт этого не знаю, а что вообще-то надо было у патриарха просить митрополита – это точно. Теперь так и сделаем – по-правильному. Как думаешь, наверное, нужно отцу твоему сначала написать?
- Можно и ему. Заодно спросим, что он сам думает об этом? Ой, и ведь о смерти батюшки Ярослава Владимировича надо известить. Гонцы, разумеется, и без нас дело сделают, но нельзя же обойти такое в письме.
- Нельзя, конечно. Но о митрополите новом спроси, может, знает он достойного претендента.
- Да уж верно знает, - с дочерней верой во всемогущество отца кивнула Анастасия.
Всеволод задул свечу и, повернувшись к своей Насте, лёг и обнял её, поцеловав в пшеничные волосы, пахнущие травами. На дворе зима, а запах лета! Только женщины умеют творить такое доброе волшебство… При мысли о волшебстве, Всеволод опять вспомнил о полоцком князе. Правда ли всё, что о том говорят?
- Ты чего? – почувствовала напряжение в возлюбленном Анастасия. – Послышалось что?
- Да нет, так, пустое… - отболтался он.
Следующим днём, не оттягивая, позавтракав и одевшись побогаче, как подобает князьям, Ярославичи собрали и бояр, и воевод, и даже самых именитых купцов. Митрополита решили не звать, и Святослав, зная резкость старшего брата, взял на себя заботу оповестить того после, что по общему решению митрополию он должен сдать. Сейчас же дело поважнее намечалось. Знатных лиц сошлось множество, в зале было тесно и душно, яблоку негде упасть, и когда Вячеслав Ярославич, переняв у тиуна принесённую карту, разостлал её на столе, все смекнули, что сейчас начнётся интересное.
По наущению Святослава, Изяслав сразу же завёл речь об их племяннике Ростиславе, но не успел и договорить, как собрание зашумело. Прислушиваясь к интонациям и словам, братья быстро поняли, что бояре и купечество на их стороне. Ростислава они не знали, и если тот останется наследником, то однажды явится сюда со своими людьми, будет строить свои порядки, а до этого будет чинить препятствия киевским торговцам, поддерживая своих, ради процветания Новгорода; от Новгорода много товаров идёт, выгоды и добра всяческого, будь он самостоятельным, со своим князем – станет при себе всё оставлять, а управляйся из Киева, так вынужден будет уступать. Поэтому замену Ростислава Мстиславом приняли хорошо, промолчали лишь дружинники. Многие из них сами давным-давно или недавно прибыли из-за Варяжского моря[4] служить русичам, как раз через Новгород, где всегда легко было наняться. Кто-то в воеводах был родом из новгородских служилых людей, и зашедшие разговоры о «чужаках с севера», не нужных тут, не всем понравились. Среди них был только один, чья проблудившаяся сестра родила Изяславу первенца, кто расправил плечи и предвкушал возвышение, будучи Мстиславовым вуем[5].
- Но, - взял слово, зычным голосом заставив всех стихнуть, Святослав, - не можем мы родного братанича[6] сиротой и изгоем[7] совсем оставить. Не может он, княжич, без земли быть, а потому, давайте думать, какой удел ему дать.
Присутствующие потянулись к столу, теснясь и толкаясь. Всем, по большому счёту, было всё равно, лишь бы подальше держать Ростислава, но поглазеть на карту хотелось каждому, наглядно понять, как далёк будет край.
Около часа судили и рядили все города и веси, тыкая на Рязань, Тмутаракань[8], Суздаль. Тмутаракань не хотели отдавать купцы, а с ними и Святослав, осознававший важность этой территории. Это местное, осёдлое боярство там не бывало, а он, кто ходил в походы с ратниками, видел и Тмутаракань, и Корчев – большие порты, наполненные судами, толпы иноземных путешественников, гомон разных языков, караваны, шумные площади с торговыми рядами, руины древних эллинских дворцов, возле которых в греческих кварталах ещё выстраивались восхитительные белоснежные дома из камня – не мог и мысли допустить о том, чтоб лишится власти над краем, так напоминавшим Царьград, подаривший ему встречу со счастьем. Как такое проворонить?
В итоге, начав с шутки, что Ростиславу по имени лежит ехать в Ростов, так и решили.
Подняли второй, более опасный вопрос, о Судиславе. Но и тут собрание поддержало Ярославичей. Судислав до неволи княжил в Пскове, всем здесь был всё тем же пришлым, «северным чужаком», который мог ещё и захотеть отомстить за то, что никто не вызволил его раньше. Постановили пока ничего не менять, а только послать кого-нибудь и удостовериться, что в порубе держат его хорошо: и достойно, и надёжно.
О Полоцке никто не вспомнил, промолчали и Ярославичи. Чего напрасно воду баламутить? Перешли к последнему и самому главному: как им, сыновьям Ярослава, ставить свою власть? Ведь отец велел им держаться вместе. Накануне, без лишних ушей, они уже условились сплотиться, и всегда быть рядом друг с другом, насколько позволят обстоятельства. Воспитанные в одной детской, рожденные одной матерью, зачатые одним отцом и привыкшие везде идти плечом к плечу, могли ли они мыслить иначе? До сих пор ни разу их жизненные пути не расходились, и так они желали, чтобы оставалось впредь.
В боярско-воеводской массе, наконец, очевидно не стало единомыслия. Приехавшие со Святославом его приближенные, не откровенно, но понятно высказывались, что справедливо бы их князю где-то тут остаться, всё же, по рождению третий, а теперь, по злому року, второй сын великого Ярослава, а не ратник обычный, чтоб на границе с Польшей сидеть. На польскую тему где-то позади зашушукались те, кому не нравился Изяслав, что ему бы там самое место, поближе к родине жены, Елизаветы, авось, там бы ему мозги вправил Казимир. В основном это были самые старые и религиозные знатные лица, с ханжеством или богобоязненным осуждением смотревшие на образ жизни Изяслава.
Люди же Святослава были покорены Киевом, они увидели большие и светлые церкви, каменные храмы, поражавшую величием Святую Софию. Возвращаться в Волынь уже не хотелось, жить на постоянном боевом посту, сменяясь, день через день, на дежурствах, чтобы не упустить вторжения коварных ляхов – кто их знает, нападут когда-нибудь или нет? Тут-то, в центре земель, в стольном граде, безопаснее.
Но братья не пришли в замешательство, они осторожно предлагали свою версию правления, гнули своё, и сумели навязать так, что все подумали, будто общими усилиями решили задачу. Изяслав оставался в Киеве. Святослав и Всеволод отправлялись хозяевами в ближайшие города, куда было по одному дневному переходу пути. Первый взял Чернигов, выбив в придачу Тмутаракань с ещё некоторыми землями, второй взял Переяслав, дополнив это удаленными северо-восточными землями, ровно посреди коих лежал Ростов, отданный племяннику – чтобы не пытался ни в какую сторону расшириться и силы умножить.
На середине пути к Новгороду от Киева стоял Смоленск. В него назначили князем Вячеслава, а младшего, Игоря, отправляли на место Святослава, в Волынь, править Червенскими территориями. Игорю едва исполнилось восемнадцать, ему ещё не приходилось участвовать ни в одной битве, на его безбородом лице ещё не появилось ни одного шрама, поэтому, во-первых, ему дали земли, где царил порядок, наведенный железной рукой Святослава, во-вторых, ему дали те земли, где он имел возможность, при случае, набраться ратного опыта. Да только обженить его сначала надо было. Ещё при отце Игоря обручили с дочерью графа Лувенского[9], и по весне она должна была прибыть, чтобы начать свадебные приготовления. К тому же, супруга Вячеслава была на сносях, тянуть её в дальнюю дорогу было бы опасно, вот Ярославичи и огласили вердикт: до лета посидят в Киеве вместе! А там уж видно будет.
И только Мстислава поскорее надо было собирать в Новгород, чтобы он с грамотой передал Ростиславу, своему кузену то, к чему пришли в Киеве.
Через несколько дней Изяслав стоял на крыльце, провожая старшего сына в далёкий путь. Мальчишка сиял, видя грядущую поездку чем-то завораживающим и увлекательным, и едва не бил ногой, как бил копытом конь, поджидавший его.
- Ну, друг мой сердечный, - наклонившись, великий князь обнял сына, прижал к груди, похлопал по спине. Отстранив- поцеловал в лоб и, в чувствах, даже перекрестил. На него многие смотрели, во дворе собралась толпа провожатых, может и поэтому, по привычке соответствовать, сорвался этот невольный жест. – Слушайся дядек, особенно Богдана, - указал Изяслав на брата свой любовницы, которую за связь незаконную, по Уставу[10] Ярослава, отправили в монастырь.
За измены жене муж обязан был платить князю штраф, но Изяслав был сыном того князя, которому он обязывался законом платить за своё поведение. Ярослав устраивал ему нагоняи, разумеется, а не деньги требовал, поэтому Изяслав старался при отце развлекаться незаметно. Но что теперь? Если выше него князя нет, выходит, наказание нести не перед кем? По некоторым статьям Устава, опороченную девицу из монастыря можно было выкупить после того, как она замолит свои грехи, но если прежде, при Ярославе, сделать это было никак нельзя, то по смерти его… Изяслав делал каждый вдох с ощущением, что пьёт свободу. Насколько легче становилась жизнь! Хоть он и искренне любил отца, и горевал по нему, а всё же всему своё время, и закономерность в том, что старое отмирает, а молодое продолжает жить была.
Елизавета, стоявшая за спиной супруга, после него тоже обняла мальчика, расцеловала в красные от пощипывающего мороза щёки, прочитала чуть обветренными губами над ним молитву. На глазах её стояли слёзы. Хоть когда-то и была она ранена в самое сердце рождением этого ребёнка, но, воспитав его, привыкнув к нему, прикипев, она видела, какое он ещё дитя, и безумно переживала, не случится ли с ним что вдалеке от семьи.
- Мстиславушка, хороший мой, - погладила она его по голове, что не очень понравилось пареньку, приготовившемуся считать себя взрослым. А тут, при дядьках и отце, гладят как котёнка! – Ты мне хоть с кем-нибудь весточку подавай о том, как ты там. Ты же учил грамоту. Ну, самому не время будет, так надиктуй писарю какому. Обещаешь?
- Хорошо, матушка, - кивнул Мстислав, нетерпеливо косясь на оседланного коня. Как только княгиня развела руки, он стрелой унёсся к нему. Изяслав за это время успел перекинуться словцом с Богданом, обменявшись прощальными рукопожатиями.
Кавалькада тронулась. Провожающие простояли на местах, пока хвост последней лошади не скрылся за воротами, и только потом разбрелись по своим делам. Изяслав обернулся и, наткнувшись взглядом на жену, бросил ей, пойдя подниматься по лестнице:
- Что, довольна?
- Да что же ты говоришь такое, милостивый князь? – утерев уголки глаз, пошла за ним Гертруда. – У меня в груди всё переворачивается. Ну, куда вы его посылаете? Зачем? Да ещё зимой! Холода-то какие…
- Тебя спросить забыли, много ты понимаешь? – Остановившись и обернувшись, Изяслав не стал развивать эту мысль. Жена его не была глупа, понимать-то она понимала, да вот эмоции могли взять верх. Потому и старалась она почаще молиться – это спасало её от брани и упрёков, считавшихся недостойными княгини. – Некогда ждать весны, Ростислава надо убрать из Новгорода, а Мстислав уже не младенец!
- Для меня он всё крошка из колыбельки…
- Как ты умильно о нём говоришь! А прежде? Сколько грязи вылила на невинную голову! Будто это позор, да несмываемое оскорбление!
- Господь да простит меня за слова, сказанные о не заслужившем их, - перекрестилась Гертруда, - но разве я не была права в том, что ты оскорбил меня? Не Мстиславом, нет! Своей неверностью, нарушением брачных клятв, данных перед Богом! Ведь грех-то какой!..
- Олисава! – повысил голос, войдя в хоромы и опять остановившись, Изяслав. – Прекрати! – оглядевшись, что вокруг никого нет, князь позволил себе высказаться: - Обидели её, посмотрите! Да разве ж я тебе сказал хоть слово дурное? За волосы тебя таскаю, как холоп свою жинку? Сестра моя вышла замуж за короля Норвегии, который добивался её руки пятнадцать лет! Отец отказал Харальду, ведь тот был никем, когда увидел бегающую под ногами Елизавету; ей было пять, и Харальд сказал, что женится на принцессе руссов! И через пятнадцать лет, став королём, приехал и уговорил отца. И знаешь, чем всё закончилось? Увезя Елизавету в свою Норвегию, он взял там вторую жену, вот так просто – как язычник, как самовластный король, который что хочет, то и делает[11]! И ничего, моя сестра терпит это и продолжает с ним жить. Так разве же по сравнению с такой историей, я плохо к тебе отношусь?
Гертруда помолчала и, не выдерживая горячего, гневного взора мужа, опустила глаза и прошептала:
- Ты прав, князь. Когда мужчина заставил поверить в преданную любовь своими подвигами, разочаровываться куда больнее, да ещё таким образом. Ты, по крайней мере, никогда мне ничего не обещал, и в любви не клялся.
- Из! – прозвучал позади громкий голос Святослава, и Гертруда, поклонившись супругу, ретировалась. Новоиспеченный черниговский князь подошёл к старшему брату. – С этими проводами не было времени накануне поговорить. Я же имел беседу вчера с Иларионом!
- Да? И как всё прошло?
- Гладко.
- Что сказал митрополит? Как принял отставку?
- Смиренно. Сказал, что груз с плеч его сняли, и он может вернуться в свои пещеры[12], отшельничать далее.
- Вот и отлично, - удовлетворенно хлопнул в ладони Изяслав и потёр их. – Что насчёт хорошенько пообедать?
- Чуть позже, торговцы с Подола обещали принести мне свои товары, хочу выбрать что-нибудь в подарок Киликии к её приезду. Я же отправил ей письмо сразу, как мы провели совещание, чтобы приезжала. Должно быть, через неделю, или чуть больше, она уже будет здесь. Жду не дождусь!
- Как ты её любишь! - не то с насмешкой, не то с завистью отозвался Изяслав.
- Я женился по любви, - улыбаясь, пожал плечами Святослав. – А как в неё можно было не влюбиться?
Брат поспешил по своим делам, сбегая по ступенькам обратно. «Да, Киликия красавица, - припомнил её великий князь, пышногрудую брюнетку с ярко-голубыми глазами, по-южному немного смуглую, с тёмно-алыми губами, словно только что пившими вино, - но у нас и среди местных девок красавиц полно, так зачем же далеко ездить? И зачем останавливаться на одной? Вот, Харальд же смог себе позволить…».
Примечания
[1] Тиун – древнерусский дворецкий, управляющий хозяйством. Просто огнищанин или огнищный тиун – самый главный над слугами и другими тиунами (у князя их могло быть несколько из-за величины личных владений).
[2]Точное имя жены Всеволода неизвестно, есть версии и Анастасия, и Мария. Чаще летописи называют её только Мономахиней. Я предполагаю, что Константин хотел именно спасти дочь, а не оказать честь проигравшей в войне Руси, потому что она не имела никакого отношения к правящей византийской династии. Сам Константин Мономах был обычным полководцем, и стал императором благодаря тому, что женился на престарелой императрице, которая была его на 20 лет старше. Дочь же у него была от предыдущего брака, поэтому, по сути, она даже не царского происхождения, и имела вес только при жизни отца, а на наследование никаких прав не имела.
[3]подобные выражения – не литературные приёмы, на Руси действительно в ходу была подобная восточная велеречивость, обращались с эпитетами «милостивый», «любезный», «свет мой ясный». У многих восточных народов до сих пор сохранилась привычка без разбору обращаться через «красавица», «ай какой молодец» и пр., не несущее в себе истинного отношения.
[4] Балтийское море
[5] Вуй – дядя по матери
[6] братанич – племянник, сын старшего брата, сын младшего брата – брательнич
[7] изгоем называли лишенного вотчины, а не неприятного по каким-то причинам князя, сиротой иногда так же называли не того, кто остался без обоих родителей, а кто остался без земли.
[8]нынешний Таманский полуостров и Керченский район, княжество занимало оба берега Керченского пролива.
[9]жена Игоря из тех случаев, когда вообще не ясно, кто это был, поэтому даю волю фантазии и создаю ОЖП, однако графство Лувенское реально существовало
[10]Церковный Устав Ярослава продолжает традицию, до него уже существовал церковный Устав Владимира. В этих документах рассматривается регламентация частной жизни и меры наказания за различные грехи, вроде измены, инцеста или брака с иноверцами. Говоря современным языком, Устав представлял собой Семейный кодекс, тогда как Русская правда, тоже созданная при Ярославе Мудром – Уголовно-административный кодекс.
[11]О Елизавете Ярославне история подлинная, из исторических источников
[12]основатель Киево-Печерской лавры, современник излагаемых событий монах Антоний, заложил основу будущей обители в пещере, которую выкопал именно Иларион, положив начало новой монашеской общине. Но Иларион был призван на кафедру митрополита, чем был оторван от своего отшельничества, когда же его сместили, в 1054 году, по некоторым данным он вернулся в пещеры.
Глава третья. «Гость»
Весна приходила приливами и отливами. То распогодится и потечёт всё ручьями, то опять налетает с ночи мороз, застужает всё, присыпает снегом. По такой переменчивой распутице прибыла Игорева невеста Адель, дочь графа Лувена и макграфа Брюсселя[1]. В первую же очередь её окрестили по православному обряду Еленой, едва она успела разместиться в тереме. Приставленный к ней священник стал заниматься с ней, совершенствуя знание языка руссов, поскольку пятнадцатилетняя девушка меньше чем год назад начала учить его, готовясь к замужеству. Игорь приветствовал её при въезде, и она показалась ему очень пригожей, хорошенькой и доброго нрава, вывод о котором он сделал по её смущенной улыбке. Но встречаться до свадьбы без дела было непринято, а потому самый младший Ярославич с каждым днём делался всё одержимее венчанием, подгоняя время, так что прожужжал братьям уши, и те посмеивались над его нетерпением.
Святослав перевёз семью в черниговские хоромы, распорядившись о некоторых пристройках и расширении княжеских покоев. У них с Киликией уже было четверо сыновей и дочь, и он представлял, какой большой и дружной будет их разрастающаяся семья, какие удобства им понадобятся. Но свадьба Игоря приблизилась, а потому, взяв жену и двух старших ребят, Глеба и Романа, он приехал вновь в Киев, куда и без того наведывался несколько раз за прошедшие с похорон отца три месяца, благо путь был недалёк. Не мог он оставить Изяслава в одиночестве, без поддержки, подозревая, что иногда у того будут случаться конфликты с воеводами или в семье. Конечно, в отношения мужа и жены вмешиваться было нельзя, но Святослав жалел Олисаву, поддерживая её по возможности, если не добрым словом, то хотя бы поднимая настроение брату, чтобы тот сделался ласковее и снисходительнее. Изяслав вернул из монастыря свою бывшую любовницу, мать Мстислава, но, за несколько недель поняв, что былого не вернуть и никакой тяги к ней он уже не испытывает, оставил женщину жить своей жизнью. А что её могло ждать, опороченную блудом? Святослав распорядился отправить её в Вышгород, заплатив ей достаточно мехов и драгоценностей, чтобы могла она до конца ни в чём не нуждаться. Ему удалось переспорить старшего брата, что в Новгороде, с Мстиславом, ей совсем не место. Не хотелось получить озлобленного племянника, которого распутница-мать никогда не сумеет воспитать достойно.
Теперь у Изяслава была какая-то очередная зазноба, но Святослав уже махнул рукой, не мешая удовлетворять похоть неугомонному брату. Скорее это даже походило не на истинное неиссякаемое вожделение, а на использование собственных возможностей. Тешить самолюбие можно было и таким образом, да это лучше, чем махать кулаками и оспаривать перед другими мужами, что он самый умный и властный. В мирное время князь волен развлекаться, как ему угодно, лишь бы при необходимости умел взять себя в руки и показать себя могучим воином и мудрым политиком, каким был их дед Владимир. Более шестисот наложниц не помешали ему укреплять государство, отбиваться от печенегов и возвысить род до небывалого до того величия. А принятие крещения помогло развить грамотность и науки. Столько рассудительных и мастеровых людей стало приезжать из Византии! Проходя мимо церкви, Святослав перекрестился. Потом заметил на ступенях выходящую изнутри Оду, жену Вячеслава[2], недавно разрешившуюся от бремени, и поклонился ей.
- Доброго дня, княгиня! – поздоровался он.
- Доброго, конунг, - с сильным акцентом ответила девушка. Материнство пока на ней никак не отразилось, она была всё такой же хрупкой и стыдливой. Щёки её пылали, а глаза глядели с прежней невинностью.
- Как здравие ваше? Как дитя?
- С Божией помощчью, - неверно выговорила она, стараясь быть краткой, стесняясь своей неправильной ещё речи.
- Ну, и то хорошо! – поклонился снова Святослав и пошёл дальше.
За спиной Оды раздался вздох одной из боярских дочерей, что окружали её.
- Ах, до чего любезен Святослав Ярославич! Какой славный муж!
- Не надо! – обернулась к ней Ода, насупив брови. – Обсуждать конунг – дурно! Женатый конунг.
Девицы притихли, зашагав за княгиней. Но её возмущение было вызвано вовсе не примерным образом мыслей. Она не желала слушать то, что с трудом заглушала в себе самой. С самого первого взгляда, что упал на Святослава в Софийском соборе, когда они все стояли у саркофага Ярослава, и вошёл он, прибывший из Волыни, жизнь Оды потеряла прежнее спокойствие, а сама она забыла о безмятежных снах и смирении со своей долей. Но разве был какой-то выбор? Она замужем за его братом, а он и сам женат. Никакими усилиями не быть им вместе, потому что судьба распорядилась иначе, выстроив не одну, а ряд преград, невозможных для преодоления. Да и разве смотрит Святослав хоть на кого-нибудь, кроме своей Киликии? Никогда прежде не сравнивала Ода себя с другими женщинами, но когда увидела недавно гречанку, целый час потом смотрела в своё отражение, склонившись над серебряным блюдом для умывания, куда налила чистой воды. А потом куда дольше вспоминала высокий, статный силуэт деверя, его короткую, тёмно-русую бороду, которая скорее подчеркивала красоту и благородство лица, чем скрывала. Представляла, как ложится он на своё брачное ложе возле Киликии, сильный, широкоплечий, с низким и уверенным голосом, как целует свою жену, обнимает. И Оде хотелось плакать, и она плакала. Прислужницы и девушки подумали, что после родов княгиня никак не может прийти в себя – всякое случается с женщинами! Никто не знал истинных терзаний её сердца, да и можно ли было позволить такому быть узнанным?
Вячеслав, супруг её, был младше брата на семь лет – ему исполнилось двадцать. В их первую брачную ночь, которую Ода до сих пор помнила, он дрожал, как тонкий лист, зная о предстоящем не больше, чем она сама. Вежливый и кроткий, юноша переволновался и ничего не смог тогда – это она поняла позже, дня три спустя, когда всё-таки смог. Он никак не мог научиться одновременно целовать жену и делать что-то ещё. Если он касался её губ, то замирал, и только потом, перестав целовать, поднимал подол её ночной рубашки. Потом начинал двигаться, и опять сосредотачивался исключительно на этом. А когда всё прекращалось – вновь влажно и как-то глупо целовал. Ощущения на её долю перепадали не очень приятные, но терпимые. Было похоже на неумелую езду на лошади, когда тебя впервые сажают в седло. Ты не в состоянии насладиться беспечной скачкой, тебя только трясёт, да потом натёрты ноги и гудит зад, но всё-таки ты до куда-то доезжаешь, поэтому результат можно считать достигнутым. Ода была уверена, что иначе и не бывает, и радость в браке появляется поутру, когда мужчина и женщина уходят из кровати, расходятся по своим делам, а ещё лучше – когда рождаются дети. Только для них, Оде казалось, это всё и существует. Так и было всё расставлено в её мыслях до тех пор, пока она не увидела Святослава. «Наверное, Господь проклял меня, потому что нельзя думать о том, о чём я подумала, в церкви. Как могло подобное возникнуть в голове под сводами храма?». Но вся сущность девушки взывала к тому, чтобы столкнуться где-то со Святославом ненароком, посмотреть на него на минуту дольше, поймать несколько обращенных к ней слов. Этого хватало, чтобы по ночам, закрыв глаза, не важно, приходил Вячеслав или не приходил, представлять рядом с собой другого.
Вот и сейчас, увидев его, Ода с трудом удерживалась, чтобы не выдать ни одной эмоции. Войдя в свою светлицу, она поскорее присела к люльке с сыном.
- Мой дрогой, - вслух, с ошибками произнесла княгиня. – Мой кляйн конунг…
- Маленький, княгиня, - поправила её оставшаяся при ней девушка, научившаяся кое-что понимать на родном языке Оды и, к тому же, догадываться, что та хочет сказать.
- Да, маленький. Как будет маленький князь?
- Княжич.
- Князжич, - почти удалось повторить Оде. Любуясь своим Борисом, сыном от нелюбимого мужа, она спешно вытерла покатившуюся слезу, надеясь, что этого не заметили. Счастливица Киликия, она родила своих сыновей от такого мужчины! Ода видела взгляды, которыми та обменивалась со Святославом. Они любили друг друга и, такое ощущение, совсем не стремились избегать того, что происходит по ночам между супругами. Им это нравилось? Каков же там, за недосягаемым для Оды пологом был Святослав? Болью пронзило осознание того, что после свадьбы Игоря и Адели, до которой осталось меньше недели, им с Вячеславом и сыном придётся уезжать в Смоленск, туда, где наверняка уже никогда она не увидит деверя. Может, оно и к лучшему? Вообразить, что Святослав никогда уже не встретится ей во дворе, в церкви или по дороге к торгу, было настолько ужасно, что краски жизни Оды блекли, и всё угасало, теряло значение. «За что мне посланы эти несчастные, нечестивые чувства? Почему я не могу смотреть такими же влюбленными глазами на Вячеслава?». Упрекать мужа ей было не за что, он с нежностью и заботой относился к Оде, был щедрым на подарки, внимание – любил зайти и поговорить с ней, упражняясь в языках или обсуждая родину Оды – Штаде, чудесное место неподалёку от берегов полноводной Эльбы. Он преисполнился благодарности за рождение сына, готов был порой отказаться от охоты в Зверинце[3], лишь бы побыть с семьёй. Вячеслав не изменял ей. Хотя за это, пожалуй, она бы на него и не обиделась. Приходи он к ней реже, будет только лучше. Почему так горюет Олисава оттого, что Изяслав не ходит к ней? Стала бы сокрушаться и тосковать Киликия, повадься Святослав к другой женщине? Но что-то подсказывало Оде, что тем и манит этот Ярославич, ведь точно знаешь – не пойдёт он к тебе, не отвернётся от своей супруги.
Взявшись кормить проснувшегося Бориса, Ода, с бедой напополам, отвлеклась от своих непозволительных дум, начав рассказывать своему первенцу сказку своего детства, о том, как на день рождения к принцу (ей самой рассказывали о принцессе, но она переделала под случай на ходу) явились три феи, принёсшие ему свои подарки: долголетие, удачу во всём и любовь. Правда, её саму запугивали ещё и четвёртой феей, явившейся на праздник без приглашения и причинившей вред принцу, но она это опустила вовсе. Пусть у её сына будет в судьбе только хорошее.
Изяслав и Святослав стояли на крыльце, наблюдая за сражением сыновей на деревянных, тупых мечах. Святополк Изяславич был чуть постарше Глеба Святославича, но уступал ему, и, то не справляясь с натиском двоюродного брата выпускал меч из рук, то проигрывал, падая на лопатки.
- Ну, что ж ты! Растяпа! – крикнул в очередной раз растянувшемуся на земле сыну великий князь. Отвернувшись, он похвалил брата: - Хорошо ты своего Глебку навострил. Сам учил?
- Когда было время. А так и с ратниками отправлял тренироваться.
- Дюжий вояка выйдет, уже видно!
- Поглядим, когда настоящий меч в руки возьмёт, - не стал заранее радоваться Святослав. – Хорошо махаться – дело не хитрое, вот по делу махаться – уже сложнее.
- К счастью, как отец надавал крепких оплеух печенегам - уж скоро двадцать лет пройдёт – так особых дел и не появляется.
- Опасность всегда непредсказуема. Другие кочевники приблизились к низовьям Днепра, только из-за них печенеги и ушли окончательно, нанимаясь на службу к нам и Византии. Если эти торки, о которых доходят слухи, там расположатся, да ещё будут не менее агрессивными и подлыми, чем печенеги, это затруднит сообщение с Тмутараканью. Придётся мне как-нибудь туда съездить, проведать владения.
- Они теперь в твоём полном распоряжении – наведывайся, когда захочешь! – сказал Изяслав без претензий, но самому показалось, что внёс в интонацию излишнюю покровительственность. Ему бы не хотелось, чтобы младший брат думал, будто он заносится и строит из себя всемогущего кагана. По сути, если бы братья возмутились чем-то точно так же, как в своё время возмутились друг против друга все сыновья деда Владимира, ему бы Киевского престола не видать, он ему не с неба упал, а был дарован общими согласием и уступкой.
Изяслав покосился на Святослава, но тот ничего и не заметил, крича и подсказывая уже не сыну Глебу, а племяннику Святополку, как лучше держать себя в бою.
- Что ж ты глядишь на соперника, точно он съест тебя? Смелее, если ты в игре не научишься бесстрашно рубить, то где ж ещё?
- Наверное, таланта нет, - тихо заметил рядом великий князь.
- Брось, Из, настоящий мужчина не рождается в готовом виде, для того ему жизнь, опыт и подвиги, чтобы стать кем-то, сделать из себя то, что достойно будет называться мужчиной! – отвлекшись от тренировочного сражения мальчишек, Святослав вернулся к важному: - Что с новостями из Царьграда? О митрополите? Я не успел повидать нормально Всеволода, ему ответили?
- Пока нет, мало времени минуло. Сам подумай, путь-то какой! Наверное, письмо до императора только-только дошло. Я и не жду ответа раньше, чем к концу лета.
В дворовые ворота вбежал гридь. Запыхавшийся, он бежал целенаправленно – к княжескому крыльцу. Добежав остановился и, не переводя дыхание, затараторил:
- Великий князь! С севера, по шляху[4], что у поповых дворов, конница!
- Какая ещё конница? – нахмурился Изяслав.
- Не ведаю, - отрапортовал стражник.
- В каком количестве? – вмешался Святослав.
- Всадников тридцать-сорок, точно не подсчитали.
- Как же их подпустили так близко? Где вестовые?! – злясь, гаркнул Изяслав.
- Одному Богу известно, великий князь! Они будто из леса вышли, а не по дороге приехали…
- Что за чепуха?
Святослав попросил принести свой меч, на всякий случай, Изяслав велел своим гридям сделать то же самое. Подпоясавшиеся оружием, Ярославичи двинулись навстречу неизвестным. Только поговорили об опасности, и сразу невесть что возникает! Как не быть после этого суеверным?
К тому моменту, когда они дошли до Боричева спуска из детинца[5], стало видно, как за Хоревицей[6] неторопливо двигаются нестройные ряды всадников. Судя по тому, что никакой организации у этого отряда не было, можно было сделать вывод об их мирных намерениях. Да и отряд ли это? Чем ближе он приближался, тем больше походил на сброд, хотя откуда у сброда были бы дородные кони? Не разбойничья ли это шайка? Изяслав и Святослав, в окружении сотни дружинников, встали поперёк дороги. Незнакомцев было примерно в два раза меньше. Среди них вскоре разглядели одну женщину, что вовсе повергло в шок присутствующих. Расстояние сокращалось, внешний вид сделался хорошо различимым. Вместо плащей на спинах висели серые шкуры, капюшоны были выделаны из голов животных, так что если накинуть их, то звериные морды окажутся на лицах. Несмотря на то, что всадники не состояли из незрелых юнцов, подбородки их были в основном гладкими, и Святослав понял, что они тщательно выбриты.
В нескольких шагах от преграждающих путь, кони остановились. Ехавший первым спешился легко и грациозно, не свойственной грубым, богатырского вида дружинникам манерой. Его чёрные, как смоль, длинные волосы, были как грива зачёсаны назад и переплетены несколькими прядями с украшениями, похожими на амулеты. Такие же чёрные глаза были так густо обрамлены ресницами, что походили на обведенные углем. Изогнутые брови, как крылья ворона в полёте, серебряная серьга в ухе, чёрные одежды, чёрные высокие сапоги под самое колено – незнакомец выглядел непостижимым дикарём из мест, в которых никто из здешних не бывал.
- Несмотря на то, что я не предупредил о приезде, - заговорил он на понятном и обычном для всех языке, чего никто уже и не ожидал, - вы всё равно меня встречаете, как это любезно, братья!
Изяслав почти оскорбился, услышав это обращение. Подоспевший Всеволод хотел громко спросить, кто таков этот явившийся чужак? Но Святослав успел опередить их и, выступив вперёд, увидев, что прибывший высок, как он сам – пожалуй, до них двоих здесь никто не дотягивался, разве что пара прославившихся своим трёхаршинным ростом[7] витязей из охраны великого князя – интуитивно догадался, кого перед собой лицезреет:
- Всеслав? – обратился он. Ему навстречу просияла белоснежная улыбка, непривычно обнаженная на мужском лице без какой-либо растительности.
- Он самый, - распахнул приезжий объятия и, переняв инициативу, заключил в них Святослава и похлопал по спине. Всеволод Ярославич позади того перекрестился. – Ну, будем знакомы!
- Всеслав Брячиславич, - отвесил неглубокий поклон Изяслав, после чего тоже принял объятия. – Вот уж не думал, что когда-нибудь повидаемся…
- Меня не известили о смерти вашего отца, - сказал Всеслав, и все напряглись, пытаясь услышать в этом обвинение. Ему ведь действительно никто гонца не посылал, посчитав, что раз никаких связей между Ярославовым домом и той ветвью рода не водится, то и возобновлять нечего. Но голос полоцкого князя был мил, доброжелателен и радушен. – Примите мои соболезнования. Я потерял отца десять лет назад, и знаю, как это тяжело.
- Спасибо, Всеслав, нам всем греет душу твой приезд, - почти искренне заверил Изяслав. Ещё три месяца назад они думали, что Полоцк создаст им проблемы, а теперь наблюдает вежливого, хотя и странного человека, совсем не собирающегося развязывать войну.
- Это что, шкуры убитых волков? – неловко поинтересовался Всеволод, оглядев дальнего родича.
- Это шкуры мёртвых волков, - поправил его Всеслав.
- Какая разница?
- Подумай, - улыбнулся тот ему и, обернувшись, жестом подозвал единственную в своей свите женщину. Из седла выпрыгнула похожая чем-то на Всеслава брюнетка. Её голова не была покрыта, что вызывало несмелый ропот осуждения в толпе, но зато на тёмных волосах ярко выделялся серебряный обруч, инкрустированный жемчугом и янтарём. В отличие от Всеслава, о ней можно было с уверенностью сказать, что глаза её подведены, а потому смотрелись и пугающе, и зачаровывающее. – Это моя княгиня – Нейола.
- Ты привёз с собой жену… - залюбовавшись ею, растерялся Изяслав, как на это отреагировать. Обычно жён возили с собою только в том случае, если намеревались остаться надолго. Насколько же к ним приехал Всеслав?
- Да, моя прекрасная половина не должна скучать дома, - озорно поглядел он на неё, - и куда я сам без неё?
- Сколько можно порог оббивать? – сказал Святослав, разворачиваясь к детинцу Киева. – Пройдём во дворец, отметим знакомство…
- Я слышал от встречных людей, что у вас готовится свадьба? – уточнил Всеслав. – Надеюсь, я не помешаю?
- Напротив! Больше гостей – к почету и славе хозяев дома! Ты будешь почетным гостем, Всеслав! – хлопнул в ладони Изяслав, потерев их.
- А ты крещёный? – встал на пути Всеслава Всеволод. – Прости, я это спрашиваю не из пустого любопытства…
- Нет, я не принимал христианства, - смело посмотрел в глаза спросившему полоцкий князь. В толпе дружинников и подступивших любопытных опять послышались охи и цоканье языками. Святослав попытался подать младшему брату знак, чтобы тот прекратил это, но тот не заметил.
- В таком случае, прости, но тебе придётся войти не через эти врата, а вон те, - указал он на Подольские ворота у Копырева конца[8], - так полагается…
Всеслав посмотрел туда, куда ему указывали. Было не так уж далеко, тем более, на лошади. Это не займёт много времени, но сколько отнимет чести у князя, которому указали прочь от главного въезда, туда, где проходили чужаки, в основном купцы, наёмники да разный люд, ищущий для себя какого-нибудь занятия и пристанища. Святослав ощутил пот на лбу, ему хотелось дать затрещину младшему брату, что он и сделал бы, не будь тот уже взрослым мужчиной и не соберись вокруг столько народа.
- Хорошо, - после непродолжительного молчания, кивнул Всеслав, и все выдохнули, - ты… я не расслышал, который ты из Ярославовых сынов?
- Всеволод, - представился тот.
- Всеволод, - запоминая, повторил князь Полоцка, проведя языком по своим ровным, белым зубам, словно облизав и проглотив имя. Потом вернулся к своим всадникам и, взмахнув в седло, чуть надавил на бока коня. – Но! Нейола, друзья мои, едем! Погуляем на свадьбе, раз нас пригласили!
Примечания
[1]эти средневековые образования находились на территории современной Бельгии.
[2]Оду Штаденскую хроники называют женой царя руссов без имени, поэтому на её счёт есть много версий, кто же из Ярославичей был её супругом, но поскольку так же известно, что у Оды был повторный брак, я разрешаю эту проблему по-своему, что будет видно из дальнейшего сюжета
[3]Зверинец – богатая зверем территория к югу от Древнего Киева, лесистая местность вдоль Днепра, где любили охотиться князья
[4] Шлях - дорога
[5]Дети́нец — центральная часть древнерусского города, одно из названий внутренней городской крепости. Сам город расстилался под стенами детинца, вокруг него, тем находясь в меньшей безопасности
[6]Хоревица – холм, небольшая гора, возвышенность на территории современного Киева, предположительно нынешняя Юрковица (Лысая гора). В те времена – в его северном предместье.
[7]аршин – около 71 см, соответственно 3 аршина – около 2 метров 13 сантиметров.
[8]Копырев конец в Древнем Киеве был районом для иноверцев – язычников, зороастрийцев, мусульман и иудеев, всех, кого заносило в православный город
Глава четвертая. «Евнух»
Киликия и Анастасия, жёны второго и третьего Ярославичей, сидели в тереме со своими детьми и нарочитыми[1] девицами, занимаясь рукоделием и поглядывая в окна с третьего этажа, как тренируют князья подрастающих мальчишек. Они были землячками, обе приехали из Царьграда в Киев восемь лет назад, только Настя невестой, присланной отцом, императором Константином для свадебного пиршества, а Киликия уже венчанной супругой с первенцем Глебом на руках, который сейчас, мужающим маленьким богатырём одерживал раз за разом победу над двоюродным братом. Как он становился похож на Святослава! Такой же смелый, рвущийся вперёд ко всему, что его занимало. Безудержный и пылкий юноша – таким она узнала когда-то его отца. Выйдя однажды в предзакатное время окунуться после жаркого дня – дом её семьи стоял на берегу бухты Золотой рог – Киликия, сопровождаемая служанкой, скинула с себя одежду и вошла в воду. Но вскоре заметила, как какой-то случайно забредший парень стоит, остолбенев, и смотрит на неё. Не закричав и не испугавшись, Киликия с достоинством протянула руку служанке, подавшей ей одежду, прикрылась и, выйдя из воды, указала властным жестом незнакомцу, чтобы он убрался вон. Она никогда не была трусихой, ропщущей от мужчин, как лань. Выросшая при братьях, любимица отца, Киликия знала себе цену, и не видела ничего зазорного в том, что кто-то увидел её девичьи прелести. Пусть стыдно будет тому, кто глядел. Но Святославу стыдно не стало. Шедший из Манганского дворца во Влахернские триклинии[2], где разместили дружину русичей, он немного сбился с пути и, поплутав, решил выйти к заливу, чтобы сориентироваться по нему. Но помимо прибрежной линии наткнулся на прекраснейшее создание, какое встречал до тех пор. Сначала испугано удалившийся, позже он стал искать её, узнавать о ней, кто она и откуда, выпросил её руки за большие деньги – русов, как и варягов, греки не очень любили, считая наёмнической шайкой и диковатым племенем с северного края земли. Киликия для острастки, и чтобы заморский князь не возгордился, делала вид, что всё это ей не по душе, но сама тем временем любовалась его могучей фигурой, расцветающей мужественностью, ясными влюблёнными глазами под серьёзными бровями, напористым и неуёмным желанием добиться своего. Северянин был куда грубее и прямее местных мужчин, но и это нравилось Киликии.
В Византии было намного жарче, чем на Руси, погода большую часть года ласкала человека, там никто не закрывал тела так сильно, как здесь, и откровенные по сравнению с киевскими наряды девушки сводили Святослава с ума. Получив её, наконец, в жёны, он едва не умер от счастья. Она, узнав его ещё ближе, тоже. «Как давно это было!» – приятно окунаясь в омуты памяти, глядела гречанка во двор, когда там возникла суета из-за прибежавшего гридя. Она заметила суматоху первой, потом и другие девицы с Анастасией.
- Что это? – заинтересовалась она, прислушавшись к звукам, прилетающим в приоткрытое оконце. Но слов было не разобрать.
- Если что-то важное – нам придут и скажут, - орудуя иголкой с красной нитью, отвела взор от мужчин внизу Настя.
- А пожар начнётся, будешь ждать, когда огонь придёт и скажет, что бежать поздно? – озорно покосилась на неё Киликия. Найдя глазами свою приближенную боярыню, она велела: - Пошли кого-нибудь из холопок, пусть разузнают, не приключилось ли чего!
Та встала и вышла из светлицы. Все вернулись к работе, вышивая нитями или бисером новые одежды, что готовились к свадьбе, иногда отвлекаясь на бегавшего между ними Романа.
- Сядь, Ромушка! – цыкнула тихо на сына Киликия. – Брата разбудишь, видишь, спит маленький? – указала она ему на дремлющего в люльке Настасьиного Владимира. Но Роман Святославович слушаться не захотел и, продолжая вертеться, прогремел уроненной подставкой под лучину. Возмущённая, Киликия проворно поднялась, поймала отпрыска, настучала ему куда следует, увидев зарождавшиеся на глазах того слёзы выговорила ему строго, так что мальчишка передумал хныкать, и села обратно.
- Ох, и на всё-то тебя хватает, княгиня, - с восхищением закачала головой Анастасия.
- У тебя пятеро будет – и не так научишься управляться! Ещё десять рук вырастет.
- Не знаю, у меня после того, как сын родился, будто все силы вышли, до сих пор иногда то там, то здесь ноет.
- Молодая ты ещё, чтобы ныло что-то, - погрозила ей пальцем Киликия, - это с непривычки, Настя, потом ободришься и забегаешь.
- Дай-то Бог, дай-то Бог, - покивала она.
Посланная в разведку боярыня вернулась и отчиталась:
- Говорят, приехал кто-то издалека. Гости.
- А кто именно приехал-то? – уточнила Киликия.
- Этого не знаю!
- Так что ж не спросила?
- Спрашивала, княгинюшка, спрашивала! Никто не знает, но говорят, Ярославичи распорядились столы накрывать у Коснячки.
- А что ж у него? Аль гости не велики? – сузила вдумчиво голубые очи Киликия.
- Сказали, будто бы, - перекрестившись образам в углу, боярыня прошептала: - язычники!
- Ох! – перекрестилась и Анастасия. Жена Святослава чуть не закатила глаза от их жестов. «К чему это усердие? Господь всегда в душе, разве оскорбит его дурное слово? Что есть слово? Всего название, указание, но не сам предмет. Да, Господь сотворил всё сущее словом, но мы же не боги, чтобы наши слова что-то решали! Мы всего лишь говорим, чтобы понимать друг друга, поскольку, изгнанные из рая, утеряли дар небесный понимать без слов».
Любопытство Киликии разгоралось всё сильнее. Ей хотелось хоть глазом посмотреть на прибывших, кто ж они такие? Она с трудом досидела до конца отведённого под вышивку времени, когда пришла великая княгиня Елизавета и сказала, чтобы все шли отдохнуть перед трапезой. Киликия тотчас же отложила иголки, бусины и материи, поднялась, оправила платье и вышла, препоручив приглядывать за сыном своим наперсницам. Накидывая на ходу простой, добротный, но не богатый плат, она надеялась не привлечь к себе внимание, сойдя за горожанку.
Киевский детинец имел сложную организацию. Великокняжеские хоромы, так называемый Ярославов двор, находился в самой древней части, где когда-то жил легендарный Кий – основатель чудного града. Эта часть расширилась и была укреплена при Владимире Крестителе. Обнесённый высокими бревенчатыми стенами, Киев при Ярославе Мудром стал разрастаться за их пределами. Тут, под стенами старинного поселения, построили Софийский собор, неподалёку от стоявшего особняком терема Ольги, некогда личной резиденции славной княгини, первой из рода принявшей христианство. Тут жена Ярослава и мать Ярославичей, Ингигерда, крещеная Ириной, основала первую женскую обитель, названную её именем, тут расположились самые богатые боярские дома, в том числе боярина Коснячки. И эту, более новую часть, тоже обнесли оградой, оборонительными постройками, валами. Через неё, не выходя за стены детинца, можно было попасть в Копырев конец – купеческий район, район для приезжих и капиров - безбожников.
Выйдя с Ярославова двора, Киликия неторопливо, но деловито – так выглядели всегда все её действия – прошла через Софийские ворота и по мосту надо рвом из старой части Киева в новую. В конце улицы направо, между Жидовскими воротами, ведущими в Копырев конец, и издавна мрачно пустующим Брячиславовым двором виднелось столпотворение. Стараясь не выглядеть наблюдательницей, гречанка держалась поближе к стенам домов. Как назло, ближайшим зданием был поруб, а возле него находиться мало приятного, и Киликия вынужденно прошла дальше, делая вид, что ступает куда-то к Ирининскому монастырю. Чем ближе подходила она к скоплению людей, тем интереснее они казались. Серые меховые плащи в начале лета – не частое зрелище. Обычно такой облик попадался у кого-нибудь среди варягов, приезжавших повоевать за награду и добычу, но даже те сохраняли разношерстность, а здесь – словно какая-то стая. Замерев на перекрёстке, Киликия не успела решить, куда двигаться дальше, когда услышала над самым ухом:
- Что так привлекло твоё внимание, красавица?
Молодая женщина резко обернулась на приятный, медоточивый голос. Она почувствовала по движению воздуха, что к ней подошли слишком близко, и хотела высказаться о приличиях, но, не успев ничего такого сказать, увидела лицо обратившегося к ней, и засмеялась. Незнакомец, не понимая, что вызвало подобную реакцию, насторожился, но свою улыбку не убрал. Киликия, пытаясь совладать со смехом, уже во вторую очередь заметила на мужчине такой же волчий плащ, как и на тех, что топтались у хором боярина Коснячки, а так же серьгу в ухе и причудливые украшения в волосах.
- Чем я так порадовал тебя, прелестница? – спросил всё тот же голос, низкий и мужественный, но на совсем гладком лице, которое, по представлению Киликии, совсем к нему не шло.
- Прости, красный молодец, да только… мне показалось по речи твоей, росту и стати, что лет тебе много, а вот же беда – борода не выросла!
- Здесь вообще никто не ходит без неё? – огляделся незнакомец.
- Ходят, отчего ж? Юнцы да женщины. Печенеги, нанявшиеся к нашим князьям, себе иногда выбривают бороды отлично от русичей, как и варяги. Даже прадед моего мужа, слышала, обревал часть головы и лица, но что б даже без усов? Такое я только у евнухов видела.
- Евнухов? – переспросил приезжий. Гречанка опомнилась, что на Руси такого не водится, и мало кто вне Византии был знаком с этим дворцовым должностным институтом.
- Ну… это такие мужчины, которым доверены некоторые дела при правителе, приглядывать за женщинами, например.
- Приглядывать за женщинами? – заинтриговано приподнялись брови странного собеседника.
- Да. Прежде, когда ещё не существовало Византии, и великий Искандер[3] вёл свои войны, персидские цари доверяли евнухам свои гаремы, - подумав, что это слово тоже может быть неизвестно слушателю, Киликия уточнила: - Гаремы – это собрание жён, язычники имели их в большом количестве.
- А, как покойный Владимир Святославович?
- Владимир Святославович внял голосу разума и отказался от идолопоклоннических привычек, - чуть посерьёзнев, сообщила молодая женщина. Её не заботили вопросы веры, а вот многожёнство и измены для неё были отвратительны. - Он закончил жизнь праведным человеком.
- А что, - пожал плечами незнакомец, - пожалуй, я бы хотел быть этим евнухом…
Киликия не выдержала и вновь рассмеялась. Её звонкий, заразительный, здоровый смех, наполненный идущим изнутри счастьем, зачаровывал слух.
- Я опять что-то не то сделал?
- Видишь ли, любезный сударь, - другая бы на месте княгини наверняка залилась краской, стала запинаться и прекратила разговор на эту тему, но она приучена была жить иначе. Ей повезло, что и муж её – Святослав, никогда не пытался перевоспитать жену и заставить жить благопристойной молельщицей. Он наслаждался её задорным нравом, очарованием неумения обижаться и расстраиваться, принятием естественных форм жизни таковыми, какие они есть и должны быть. – Для того чтобы стать евнухом – нужно было кое-чем пожертвовать.
- Кое-чем? Может, оно стоило того, чтобы подобраться к царским жёнам? – прищурился собеседник, радуясь, что разговорился не с какой-то замкнутой христианкой, а раскованной и умеющей подбирать слова девушкой. Это Киликия воспринимала себя взрослой, умудренной жизнью женщиной, но природа покровительствовала ей, и в свои двадцать восемь лет выглядела она по-прежнему молодо и сияюще. Живые глаза, ровная, чуть смуглая кожа, сочные губы – никто бы с виду не догадался, что она уже дала жизнь пятерым детям!
- Может, и стоило, - прыснула княгиня, - но удовольствия уже бы не принесло.
- Не хочешь же ты сказать… - приезжий чужестранец запнулся, начиная округлять глаза.
- Именно! Именно это я и имела в виду, - продолжала хохотать она, - евнухам отрезали то, что делает мужчину мужчиной, и только после этого подпускали к царским женщинам.
- Святой огонь Сварога! – воскликнул он, ударив кулаком по ладони в защитном жесте язычников, чтящих бога-кузнеца, покровителя воинов. – И… и кто-то шёл на это добровольно?
- О, нет, в основном это делали ещё в детстве с рабами. Многие умирали при проведении процедуры, выжившие же иногда дослуживались до больших высот.
- Но разве это имело уже значение? – морщась и едва не вспотев, будто пережил боль и ужас лично, незнакомец попытался отвлечься. Было заметно, что одна мысль о подобном приносит ему страдание. Потряся головой, он опять впился глазами в Киликию. – И ты, увидев меня, подумала, что я… евнух?
- Нет-нет, - постаралась она утешить его, с трудом удерживая новый приступ смеха. – Я лишь вспомнила о них.
Кивнув в знак того, что принимает это объяснение, случайный встречный шагнул, встав рядом с гречанкой, и устремил взор туда же, куда смотрела она до того, как он её потревожил.
- Они кажутся тебе странными? – указал мужчина на смешавшихся с местными людей в волчьих плащах.
- Ты один из них, - ушла от прямого ответа Киликия.
- Да. Мы язычники, и там, откуда мы приехали – это нормально. Ты христианка?
- Да.
- Тебе неприятны такие, как мы?
- Человека делает человеком не вера, а поступки, - поворотилась она к нему, - и язычники способны быть благородными и достойными, но кому-то, лишённому собственного понимания добра и зла, только страх перед Богом открывает глаза, разве нет?
- Я думаю именно так. Но большинство – нет. – Помолчав, он и сам тихонько посмеялся: - По крайней мере, у нас, язычников, не извращают природу человека, евнухами у нас делать не принято.
Киликия улыбнулась, и они опять какое-то время постояли без слов.
- Знаешь, почему Брячеславов двор заперт, и никто там не живёт?
- Соседство с порубом лишает спокойного сна? – пошутила Киликия. Незнакомец принял её юмор.
- Не исключено. Племянник недавно почившего Ярослава Владимировича Брячислав, князь Полоцкий, после междоусобной войны, развязанной, по слухам, вовсе не Святополком, - говоривший многозначительно посмотрел на Киликию, и той захотелось сделать ему замечание, чтобы он подобные версии оставлял при себе, но он не дал ей сделать ремарку, - решил, что имеет больше прав, как представитель самой старшей ветви, ведь его отец – Изяслав, был рождён до Ярослава. Таким образом, он становился наследником, и по всем правилам должен был княжить в Новгороде, куда и двинул свои полки, потому что Ярослав, само собой, отдавать ничего не собирался. Брячислав захватил Новгород, но там было много людей соперника, и он, разграбив город, стал возвращаться к себе в Полоцк. Ярослав нагнал его и разбил. Через год история с походом на Новгород повторилась. Только на этот раз Ярославу угрожал с юга его брат Мстислав, князь Тмутараканский. Он боялся не выдержать войны на два фронта, и послал свою супругу, Ингигерду, вести переговоры. Говорят, что добиться мира она сумела обычным женским способом…
- Тсс! – испугано зашипела Киликия, поражаясь смелым, и явно противным официальной версии речам неизвестного. – Не дай бог услышат князья! Как можно? Это же их мать…
- Я думал, это ни для кого здесь не секрет, но если нет, то ладно, - пожав плечами, он рассказывал дальше, - мир с Брячиславом был заключен, а вскоре и с Мстиславом. Они разделили Русь на троих, договорившись о дружбе. Восемнадцать лет назад умер Мстислав, не оставив наследников. Его часть перешла к Ярославу, поскольку он княжил в центре, между югом Мстислава и севером Брячислава. Брячислав умер десять лет назад, но у него остался сын. – Приезжий ещё раз показал на здание, с которого начал повествование. – Полоцкий князь, замирившись с Ярославом, когда приезжал с ним повидаться, всегда останавливался здесь. Он был язычником, и никто особенно не хотел соседствовать с ним. Война не возобновлялась только благодаря Ингигерде и её уму, Ярослав же с Брячиславом ненавидели друг друга до самого конца. Якобы Брячислав пытался то отравить соперника, то ещё как-то его извести, а Ярослав отвечал ему вечными попытками схватить и посадить в поруб, потому и хоромы ему выделил рядышком. Но ни у того, ни у другого ничего не вышло.
- Ты так складно всё вещаешь, словно сам свидетелем всему был, хотя не должен, лет тебе сколько?
- Четвертина от сотни, не стар и не молод, но, ты права, своими глазами мало что видел – только ушами ловил.
Киликия заметила, что из скопления приезжих, видимо, завидев её, выступил Святослав и, улыбнувшись, пошагал к ним. «Боже, сейчас он выдаст, что я княгиня, приезжий смутится, станет извиняться, что вёл себя так запросто. Я невольно обижу человека!» - однако убегать и прятаться было невозможно, ей пришлось стоять и ждать, пока не подойдёт муж. Заволновавшись, гречанка косилась на реакцию незнакомца, но тот не поклонился и не выказал особых жестов уважения, хотя по всем приметам было ясно, что перед ним князь.
- А, Всеслав Брячиславич, вот ты где! – похлопал Святослав того по плечу, подойдя. – А мы тебя потеряли.
- Да я вот собором залюбовался, - указал он себе с Киликией за спину, пока та приходила в себя и переваривала узнанное, услышав его имя, - какой исполинский! Это ж надо вымахать громадину!
- Да, отец вложил всю душу в Святую Софию, - гордо обозрел храм Святослав и, не то специально, не то не в силах совладать с привычкой, положил ладонь на плечо жены, подвинув её чуть к себе. Мало кто из бояр и князей когда-либо прилюдно выказывал чувства к своим супругам, кто-то считал это ниже своего достоинства, кто-то – неприличным, как, например, Всеволод, но Святослав оставался и уважаемым воином, и нравственным христианином, и продолжавшим не стесняться любви к своей Киликии мужчиной. – Ну что, идём? Столы накрыты, племянник! – с иронией произнёс он. С разницей в два года, они всё-таки были разных поколений. Киликии показалось, что неуловимо муж указал гостю на его место – младшего и подчиняющегося, однако это могла заметить лишь она, хорошо зная Святослава, потому что тон его был безукоризненно вежливым и гостеприимным.
- Идём, Святослав Ярославич, идём, - с благодарностью поклонился Всеслав и, бросив напоследок взгляд в глаза Киликии, поклонился ей тоже. В лице его промелькнуло что-то необъяснимое и не понятное для неё, точно с нею успели вступить в заговор, а она того и не заметила.
Примечания
[1]нарочитыми в те времена называли знать
[2]Влахерна – самый удалённый от императорского дворца, северо-западный район Константинополя, триклинии – столовые, в которых располагалось по три ложа в форме буквы П, на которых по греко-римским традициям ели полулёжа, с четвёртой стороны заносили еду. Возможно, в них оставались и ночевать.
[3] Александр Македонский
Глава пятая. «Пир»
Когда Святослав подвёл Всеслава к дому Коснячки, в котором были накрыты столы, тот протянул руку Нейоле и, не замечая протестующих и негодующих взоров, повёл её к входу. Понимая, что кроме него, как обычно, никто не решится вмешаться, второй Ярославич осторожно обратился к гостю из Полоцка:
- Всеслав… ты и супругу с собою ведёшь?
- Да, а что такое? – северный князь огляделся, пытаясь уразуметь причину неловкости и не нашёл ни одной другой женщины. Будучи догадливым и внимательным, он спросил: - У вас не принято обедать вместе с жёнами?
- На больших торжествах, вроде грядущей свадьбы, собираются все без исключения. Или же на скромной семейной трапезе. Но на таких вот мужских пирушках…
- Моя княгиня имеет ровно то же положение, что и я сам, - беспрекословно, но безумно вежливо, отчеканил Всеслав. – Она будет сидеть рядом со мной. Если вы не против?
Святослав хотел бы иметь рядом человека, смыслящего в таких ситуациях получше, чем он сам. Или хотя бы Изяслава, который бы мог взять ответственность на себя, нарушая традицию весом своего каганского титула, но старший брат уже ждал внутри, а возле него стоял лишь Всеволод, глазами просящий отстоять их порядки. Виданное ли дело – женщина на мужских посиделках!
- Я не против, - решил ответить Святослав только за себя, но никто не стал ему противоречить и все повторили смиренное принятие обычаев приезжих.
Молчаливая Нейола с гордой посадкой головы и чёрными, прожигающими глазами, холодно улыбнулась Святославу не то с благодарностью, не то с одобрением его благожелательности, и прошла под руку с Всеславом в боярский дом. Всеволод подался к брату, зашептав ему на ухо:
- Почему ты не остановил его? Почему не воспрепятствовал этому… этому неслыханному попранию приличий!
- Успокойся, ничего страшного не произошло, - осадил его Святослав. – Если ты хочешь, чтобы он уважал наши порядки, начни с того, что уважай его порядки!
И он поспешил догонять гостей, войдя с ними в пиршественную залу почти одновременно. Изяслав уже начал попивать принесённые мёды, переговариваясь и смеясь с Коснячкой, любезно предоставившим свой кров для сходки. Дочь его и была нынешней полюбовницей великого князя, но боярину была не так важна её честь, как те выгоды, которые сулил сговор с Изяславом и попустительство его развлечениям. За считанные недели Коснячко возвысился и обогатился, закрывая глаза на ночные похождения в их дом.
При появлении Всеслава с Нейолой шум стих, и Изяслав, подняв голову, увидел, с чем связано напряженное молчание. Некоторые воеводы и бояре хмурились от столь неожиданного появления женщины, некоторые, особенно дружинники помоложе, напротив, с интересом и любованием оглядывали полоцкую княгиню, обладающую своеобразной, резкой северной привлекательностью. Возможно, красавицей её было не назвать, потому что в ней не было привычной округлой мягкости местных славянок и их женственности, но контрастность белой кожи и чёрных волос, точёные изгибы подбородка и тонкого носа всё-таки были способны вызывать восхищение. Особенно в паре с её неимоверным чувством достоинства, которое она несла, подобно царице.
- А, вот и дорогой родич! – не надумал ничего сказать по поводу Нейолы Изяслав и указал напротив себя место Всеславу. – Садись поближе, мы ждали только тебя, всё уже накрыто, угощайся.
- Спасибо, любезный дядя, - покосившись на Святослава, назвавшего его племянником, просиял гость и поклонился великому князю. – Мы с моими людьми действительно в пути проголодались.
- Это быстро исправим! – веселился Изяслав, наблюдая, как прислуга занесла ещё два блюда с окороками и свежевыпеченный ржаной хлеб. Потом его взгляд опять упал на Нейолу. Киевлянок он уже каких только не видывал, а вот из чужеземок редко попадалось что-то стоящее, ведь путешествовали в основном мужчины, потому и встретить иностранку случай представлялся не часто, что и говорить о высокородных и прекрасных. Вот только печенежских женщин было вдоволь, да те все низкорослые, кривоногие и будто бы без талии. – Не будет скучно твоей жене с нами? – не выдержал Изяслав, стараясь не обличить свой зажегшийся к полоцкой княгине пыл.
- Она привычна к тому, чтобы всегда быть со мной, - посмотрел на неё любовно Всеслав и – многие разве что не ахнули от зрелища – поднёс её руку к своим губам и поцеловал. Самые старые, бородатые бояре отвернулись от приезжего, пряча гневливые взгляды в тарелках. Прилюдно целовать жену! Да хоть бы и в руку – какое-то унижение! Мужчина он или всё-таки недаром сбрил всё с лица? Ни стыда, ни истинной мужеской повадки. Изяслав посмотрел на это спокойно, единственное, чего ему захотелось – это тоже поцеловать руку Нейолы, или хотя бы услышать её голос, до сих пор не прозвучавший ни разу.
Всеслав заметил задушенные возгласы и очередные укоры в глазах присутствующих. Положив ладонь жены, он взялся за еду, но прежде, чем набить рот, обратился ко всем, будто прося прощения:
- Я, кажется, веду себя немного не так, как здесь принято? Я прошу о снисхождении, мы живём немного в стороне от больших дорог и остального мира, в наших лесах, если не одичаешь, - хохотнул он, - то в любом случае немного забудешь, как не попадать впросак.
Изяслав показал жестом, что его ничего не покоробило. Кто-то из ранее возмутившихся увидел искренность в полоцком князе, им польстило его признание своего несколько отклоняющегося поведения, и они вздохнули с облегчением – что с него взять, северного отшельника! Ничего, побудет в Киеве, пообвыкнется, снова станет цивилизованным человеком. Великий князь, тем временем, допив свой кубок, ощущал растекающееся по телу вожделение и, чтобы переключиться на другой, возможный и доступный объект, он обратился к Коснячко:
- Может, позвать Ладу? Чтобы княгине не было так одиноко…
- Если надо, князь, мигом позову! – поднялся боярин и дёрнулся к дверям во внутренние покои.
Всеволод, ещё не успевший сесть и обдумывавший каждый поступок язычника, торопливо подошёл к старшему брату и, наклонившись к самому его уху, рьяно зашептал, чтобы не слышал никто другой:
- Ты что, свою любовницу за один стол с княгиней?! В своём ли ты уме?!
- Лада – боярская дочь! – шикнул Изяслав. – Сядь и успокойся!
Третьему Ярославичу ничего не оставалось, как отойти и послушно усесться рядом с младшими братьями, Вячеславом и Игорем. Те, по юности и неопытности, не заразившись ещё от умудрённых старейшин надменным осуждением всего, что входило в противоречие с их представлениями о правильном мироустройстве, наслаждались общением с приезжими, новыми людьми, рассказывавшими, как и что у них в Полоцке.
Через некоторое время в зал вошла девушка лет семнадцати, с толстой русой косой. Ещё незамужняя, она могла не покрывать голову у себя дома. Никакого смущения она не выказала, а вместо этого, обрадованная, что её пригласили к общему веселью, опустилась на скамью рядом с отцом, прямо глядя большими, простыми и любопытными глазами на чуть капризном лице. Святослав посмотрел на Всеслава, ожидая, что тот спросит – не княгиня ли это Изяславова? Вот тогда начнётся неприятная история. Придётся объяснять, что это не она, и, в лучшем случае, рассказы остановятся на уточнении, что это хозяйская дочка, а потому сюда и пришла. Но полоцкий князь был увлечён едой, за которой слушал болтающих вокруг. Ему, казалось, нет дела до входящих и выходящих. Иногда он делал глоток из своего кубка, но не усердствовал. Святослав с уважением отметил эту умеренность племянника, и сам не любя напиваться, в отличие от Изяслава и многих дружинников.
- Ну, - вытерев усы тыльной стороной ладони, оторвал от сочного куска мяса Всеслава Изяслав, начавший хмелеть, - откуда же ты всё-таки узнал, что батюшка наш скончался?
- Через мои земли лежит дорога в Псков. Некие путники остановились на ночлег в Усвячи и, как выяснилось, они ехали из Киева, чтобы осведомиться о Судиславе. Они-то и рассказали людям, что у вас случилось, а люди, как известно, новости разносят быстро.
Изяслав нахмурился от того, что при всех упомянули Судислава. Ощущение неустойчивости своего положения давало о себе знать порой по пустяковым поводам. Ох уж этот до сих пор живой дядька, которого держи не держи в порубе, а всё равно кто-нибудь может посчитать его более законным претендентом на княжение!
- Дорога в Псков, - сказал, поправляя, Святослав, - лежит вдоль твоих земель, а не через них.
- Давно ли ты там бывал, Святослав Ярославич? – заулыбался, как и всегда, Всеслав.
Черниговскому князю пришлось признать:
- Я никогда не бывал в той стороне.
- Тогда я уточню. После заключенного более тридцати лет назад мира между нашими отцами, ваш согласился с тем, что Усвячь и Витебск – владения моего отца. Именно мимо них идёт дорога в Псков. Можно проехать и западнее – не спорю, сделав хороший крюк с лишней сотней-другой вёрст, и та дорога к моему княжеству не имеет никакого отношения.
Святослав хотел было настоять, что дорога, о которой говорит Всеслав, всё равно именно пограничная, а не полоцкая, но решил воздержаться от спора сейчас. Лучше поговорить потом с князем с глазу на глаз, разъяснив неправоту того.
- Эдак, если мы куда-то лично не наведаемся, - засмеялся Изяслав, - ты себе всю Русь в удел запишешь?
- У меня нет стремлений расширять свои земли и захватывать чужое, - скромно и мягко отметил Всеслав, - но уж что мне принадлежит – то моё.
- А это сплошные болота да лесная глушь, - вдруг произнесла Нейола, дав услышать свой глубокий, немного низкий, терпкий голос жительницы непролазных чащоб. – Никому, кроме нас, не нужные окраины, соседствующие с племенами, до сих пор живущими в землянках и не понимающими нашего языка.
Изяслав опять с удовольствием припечатал к ней свой взгляд. Что за женщина! И вынуждена прозябать на каких-то трясинах, вместе с безбородым муженьком, укрывающимся в лесу волчьей шкурой, наверное, чтобы не быть замеченным разбойниками. Впрочем, рассказывали, что Полоцк – большой и богатый город, возможно, не всё так плохо у этих северян.
- Давайте же, наконец, выпьем за встречу, - поднялся Святослав со своим кубком и, поклонившись племяннику, произнёс: - Эта первая встреча стала приятным знакомством и, я хочу надеяться – все мы надеемся на это – что наши родственные связи возобновятся и укрепятся добрососедскими отношениями. Спасибо, Всеслав, за то уважение, которое ты нам оказал, приехав повидаться, ведь не всякий двинется в далёкий путь, узнав, что случилось горе. Да, мы потеряли в этом году отца, но, убеждён, обрели друга и брата! За встречу!
- За встречу! – поднял кубок Всеслав, тоже встав. Все мужчины последовали их примеру, и только Нейола с Ладой остались сидеть, отпивая из своих серебряных чаш.
Осушив до дна свой кубок, Изяслав бросил холопу у стены, что приглядывал за достатком пищи на столе:
- Вели звать Баяна! Пусть споёт нам свои песни!
- Тот самый Баян? – изумился Всеслав. – Неужели ещё жив? Я слышал о нём от отца.
- Да! Этот старик уже давно ослеп, но его голос и дар сказителя всё те же!
Не прошло и часа, как ввели старого гусляра, которому уже никто не помнил, сколько лет. Но первые свои былины он напевал, аккомпанируя себе на гуслях, ещё при последних годах жизни Владимира Святителя. Благодаря своей памяти, слепой старец являлся хранителем историй и правды о событиях, которым был свидетелем, но не всегда эти сказы нравились князьям, а потому, имевший в своём репертуаре не одну былину о вражде Ярослава и Брячеслава, Баян выбрал другие, о походах Владимира против печенегов, о великих богатырях, сражавшихся с кочевниками, о победах русичей на полях сражений.
Радостное пиршество продолжалось, хмельные напитки лились рекой, настроение было приподнятым и только двое хорошенько набравшихся дружинников подрались из-за нелепого спора о том, где волки крупнее, в полоцких лесах или норманнских, за Варяжским морем. Само собой, затейниками свары был варяг из наёмников и один из тех, кто приехал с Всеславом. Но после того как их разняли, они вновь пили вместе и смеялись. Изяслав держался долго, но возлияния доказали свою действенность, и великий князь, пошатываясь, удалился в светлицы Коснячки, куда незаметно за ним выскользнула и Лада. Не обращая внимания на то, что киевский князь ушёл, остальные продолжали пить, провозглашать тосты и закусывать. Наслушавшись былин, под которые пилось особенно легко и приятно, дружинники приплясывали под мелодию струн. Старик уже не напевал, а молча перебирал пальцами. Святослав, убеждаясь, что всё идёт, как надо – все дружны и удовлетворены, тоже потянулся на выход. Ночь давно наступила, и ему не хотелось заставлять Киликию волноваться. Всеволод ушёл раньше, так что за старшего оставался Вячеслав. Видно было, как двум младшим нравится вся эта атмосфера молодецкой удали и шумной попойки. Тем более, к позднему часу пожилые и зрелые расходились, и оставалась лишь самая бодрая и неугомонная молодёжь, не сдерживаемая авторитетным присутствием, при котором обычно и развернуться-то на всю широту души не представлялось возможным. Подойдя к Вячеславу, спьяну выторговывающему волчью шкуру какого-то полоцкого парня на свой роскошный, расшитый плащ, привезённый купцами из Византии, Святослав похлопал его по плечу:
- Больше не пей! Проследи, чтобы всё закончилось мирно, понял?
- Понял, брат! – немного протрезвел тот и, приосанившись, сразу же поискал глазами Игоря, удостоверившись, что остаётся не один.
Отметив, что Всеслав любезничает с Нейолой, по-прежнему не напившийся и спокойный, Святослав выдохнул и отправился на Ярославов двор.
Ода не могла сомкнуть глаз. С тех пор, как в Киев приехал Святослав с Киликией, каждая ночь превращалась в пытку. Но вместе с тем было и странное, дурное наслаждение от того, что этот мужчина поблизости, где-то под этой же крышей, пусть с другой и не думает о ней, Оде, не может думать, а всё-таки он ходит по одним с нею лестницам, полам и дорожкам. Она может увидеть его, вблизи или издалека.
Сегодня приехал незваный и внезапный гость, как сказали – полоцкий князь. Ода жила здесь чуть больше года, и ещё толком не понимала всех перипетий дипломатии и политики киевских князей, но что-то долетало до её слуха, что-то она чувствовала и самостоятельно. Почему-то к приезжему относились с настороженностью и подозрительностью. Он был каким-то близким родственником её мужа и его братьев, судачили, что должен разделить с ними правление. Разве так можно? «Ох, ничего я в этом не понимаю!» - думала Ода, лежа в кровати. Вячеслав не шёл, и ей от этого делалось хорошо. Вдруг и вовсе не придёт из-за пира? А придёт ли к Киликии Святослав? И опять начиналась мука. С одной стороны радость от отсутствия мужа, с другой – горечь от того, что нет возможности бросить хоть взгляд перед сном на деверя, и тот в любом случае пойдёт к жене. «Я ужасная женщина и большая грешница» - обвинила себя Ода. Встав с постели, она подошла к иконам, в угол, но даже молитвы не шли на язык, сбивались. Имеет ли она право, зарясь на чужого мужа, обращаться к Богу? Она подкралась к люльке с сыном. Маленький Борис Вячеславович сладко спал. Всё тихо, всё в порядке. Может, пройтись немного по двору? Ночной воздух порой помогает призвать сон.
Одевшись и покрывшись платком поверх повойника, Ода осторожно, чтобы никого не побеспокоить, выбралась на улицу. Ни шороха, разве что со стороны конюшен, где шевелились животные. Безлюдный двор светлел притоптанной землёй и погружался по каёмке, вдоль зданий, в абсолютно чёрную тень. Осматриваясь и медленно, неуверенно шагая, Ода обошла церковь святого Феодора и остановилась. Впереди были Софийские ворота, ещё не запертые, значит, князья не вернулись. Но у них стоял караул. Мимо него не пройти незаметно, а заметят – что ему скажешь? Стыдно замужней женщине топтаться по городу одной, ночью. Но тяга была выше Оды, и она, сама не замечая того, вновь сделала несмелые шаги. Поправляя платок от волнения, она приблизилась к гридю. Тот вытянулся, заметив, что кто-то идёт. Княгиня ждала, что ей что-нибудь скажут или зададут вопрос, но её уже хорошо знали в Киеве, а у ворот горели факелы. Признав в лицо княгиню, охранник пропустил её без слов, и вот, она уже пересекла мост через ров и слышала шум и гам в конце улицы, за Брячиславовым двором, в доме боярина Коснячки. Не успела она подойти туда ещё хотя бы на несколько саженей, как на дороге от упомянутого дома выделилась тень. Силуэт одиноко шёл размеренной и чуть уставшей походкой по направлению к Оде. Испугавшись, что это может быть муж, который наверняка спросит, что носит её среди ночи, девушка отступила к стене поруба. Но по мере приближения тёмного контура, она безошибочно опознавала его. Ни у кого больше не было таких широких и ровных плеч, ни у кого больше не было такой стати, таких весомых и внушительных шагов. Святослав! Поблагодарив Бога за удачу, Ода вжалась в стенку и не дышала, пока деверь проходил мимо. Весь в своих мыслях, собранный и серьёзный, он прошагал по улице, по мосту через ров и скрылся за Софийскими воротами, откуда только вышла сама Ода.
Несколько минут она не помнила себя, забывшись в прекрасном видении. Ей хотелось упасть на землю и тронуть пальцами его следы. Ей хотелось броситься вдогонку и, нагнав его, обнять со спины, испытав хоть раз в жизни, каково это – касаться этого мужчины. И пусть потом будет позор, монастырь – что угодно! Хоть бы раз на её щёку опустилась его ладонь, хоть бы раз её губы познали его губы, а не Вячеслава. Уткнувшаяся в стену поруба, Ода беззвучно заплакала. Плечи её тряслись. Вот она – настоящая тюрьма, в сердце, в браке, а не эти укреплённые камни с крошечными оконцами, замурованными решётками. Уж лучше бы в порубе сидеть да с любимым, а то и воля не сладка, и свобода не нужна. Да и есть ли они у неё? Привезли, выдали замуж, соблюдай всё, что предписано. Где же радость, где счастье? Вот только сын душу и греет. А у кого-то их уже четверо, да ещё и дочь в придачу! Везучая Киликия! Как она угадала, где родиться и кому встретиться в нужный час? Теперь вся жизнь впереди точно сахар. Разве же с таким, как Святослав, будешь ночами плакать и не хотеть, чтобы он возвращался с пира? Ода вспомнила влажные поцелуи Вячеслава и зарыдала сильнее. «Пусть только один сын, довольно и этого, я не хочу вновь его в своей спальне, не хочу делать с ним то, что положено жене, не хочу!».
- Ты плачешь?
Ода вздрогнула и, едва не подпрыгнув от испуга, приложив ладонь к груди, обернулась. В темноте было и не разобрать, кто перед ней, но голос был незнакомым, хоть и приятным.
- Я… нет! Я не плакать, - вытерла она спешно глаза, чем разоблачила себя окончательно.
- Тебя кто-то обидел? – продолжил расспрос неизвестный.
- Нет-нет, кто может обидеть княгиня? – натужно улыбнулась она, стараясь говорить медленнее, чтобы снизить заметность акцента.
- Например, князь?
- Муж имеет право обижать жена. Мне не на что жаловаться.
- Но и нечем хвалиться, как я погляжу? – засмеялся молодой мужчина напротив. – Не всякий князь тебе муж. Как зовут тебя, княгиня?
- Я Ода, а ты?..
- Всеслав. Брячиславович, - уточнил он себя отчеством, и в ночи засияла его лукавая белоснежная улыбка.
- Ты тот, что приехал из Полоцка сегодня? – успокаиваясь, шмыгнула носом Ода и приосанилась, хотя ей казалось, что теперь она умрёт от стыда и ничего уже не заставит её посмотреть в глаза собеседнику, увидевшему её слабость.
- Он самый. Я знаю, что тут прошёл Святослав. – Ода напряглась, даже во мраке предпочтя опустить глаза. – Он очень умный, не так ли? Самый сметливый из всех Ярославичей.
- Я не знаю, я всего лишь женщина и плохо понимать в делах. К тому же, я приехала из Штаде, и два раза… дважды плохо понимать в делах.
- Вдвойне, - подсказал ей Всеслав.
- Ja[1], вдвойне.
- О чём же ты плакала, Ода? – Поняв по её упорному молчанию, что ответа не дождётся, Всеслав продолжал разговаривать, будто сам с собой. – Вячеслав остался пировать, ему там, похоже, очень нравится. До утра он оттуда не выберется, пока не станут расходиться последние. – Его тонкий слух уловил лёгкий вздох облегчения, сопровождаемый расслабленным движением плеч. – Ты бы хотела, чтобы он всегда так задерживался, правда?
- Он мой муж! – возразила Ода, ощущая себя преступницей. Этот человек, что стоит перед ней, не читает ли он её мысли? Служанки вечером болтали чепуху, будто Всеслава зовут Чародеем. А если это так?
- И что же? Ничто не вечно, никто не вечен, Ода. Нужно только знать, чего ты хочешь.
- Я всем довольна, конунг, большего хотеть нельзя.
- Ну, что за мелкая, ненужная ложь? – придвинулся он к ней и, вопреки тому, что ей очень хотелось отступить и уйти прочь, она почему-то продолжала стоять, пока он ласковым, отеческим, но всё-таки непозволительным жестом погладил её по щеке. Так, как ей хотелось, чтобы сделал Святослав. Всеслав прошептал: - Ты не хочешь быть женой Вячеслава. Ты хочешь другого!
- Нет! – отпрянула испуганная Ода. Но полоцкий князь настойчиво сказал:
- Любые желания исполняются. Желанное может прийти в руки, а ненавистное исчезнуть. Нужно лишь иметь терпение. Вскоре ты в этом убедишься, - кивнул ей Всеслав и, ничего больше не говоря, развернулся к Брячиславову двору, который открыли впервые за долгое время, привели в порядок и подготовили для того, чтобы там расположились гости. Ода и моргнуть не успела, как он растворился в темноте ночи. По спине у неё до сих пор бегали мурашки, вызванные разговором и прикосновением к щеке.
«Значит, Вячеслав не придёт сегодня. Это хорошо. Но меня пугает этот человек, очень пугает! Верно говорят, не нужно выходить из дома по ночам, нечисть и злые духи могут прицепиться!» - и княгиня поспешила обратно на Ярославов двор.
Святослав скидывал с себя одежду, раздеваясь. Киликия ещё не гасила свет, зная, что он придёт. Её готовые и ждущие объятия нетерпеливо взбивали подушки, пока глаза смотрели на тренированное и закалённое боями тело мужа. Крепкие его руки развязали пояс, отложили рубаху. Широкая грудь обнажилась, к ней так и хотелось прильнуть. Но на лице Святослава отражались неугомонные мысли, не дающие к нему подступиться.
- Этот Всеслав… он мне вроде бы нравится. Но мне не нравится его приезд! – выпалил князь. Киликия польщено подумала, что муж приревновал её и злился из-за дневного столкновения, поэтому игриво спросила:
- Почему же?
- Потому что это всё не просто так. Я не верю, что полоцкий князь стал бы выдвигаться в такую даль, только чтобы выказать нам свои соболезнования. Он что-то задумывает. Приехал оглядеться? Найти слабые места? У него не хватит сил для борьбы, а он не кажется дураком, не понимающим этого, так что вряд ли отважится на открытую войну. И, представляешь, он заявляет, что дорога на Псков – это его территория!
- А это его территория? – без интереса, разочарованная тем, что муж никак не отозвался о ней, не показал, что боится потерять не только княжество, но и её, свою жену, спросила Киликия. «Все мужчины такие, когда добиваются и ухаживают – горы сворачивают, а потом, когда идёт время, они считают, что мы, женщины, сами превращаемся в неподвижные горы, которые никуда не денутся. Знали бы они, как часто это обижает! Да, я жена, и я всегда буду делать всё, чтобы сохранить нашу любовь, чтобы угодить мужу и чтобы поддержать его, но не справедливо ли ждать чего-то и от него? Вступив в правление после смерти отца, он только и думает, что о Руси, о делах Изяслава, о торках, о Византии, а теперь ещё и Всеславе. Он думает о чём угодно, но не обо мне, как когда-то».
- Нет, это не его территория, - разделся до конца Святослав, сохранивший эту привычку с византийского похода. Спать в чём-то тогда было жарко, а с тех пор и ни к чему, потому что редкую ночь он проводил без Киликии, которую предпочитал ощущать всем телом.
Лёгший рядом с женой, он уставился в потолок и продолжал думать. Столько всего навалилось! Нужно отыграть свадьбу Игоря, а тут этот приезд!
- Представляешь, - продолжил делиться Святослав, - он ввёл за собой на пир свою жену, Нейолу.
- Серьёзно? – уже с большим любопытством приподнялась на локте гречанка.
- Да, она сидела с нами со всеми, правда, почти всё время молчала.
- И как он это оправдал?
- Сказал, что его княгиня занимает ровно такое же место, как и он сам.
Киликия вспомнила встречу и краткое знакомство с Всеславом. Он вёл себя не совсем так, как здешние мужчины. Он действительно обращался с женщиной, как с равной, шутил и делился историями. Если он ещё и в княжении считает женщин не менее достойными, чем мужчины, то это заслуживает уважения. В детстве и юности, до венчания со Святославом, Киликия росла среди братьев, с отцом и дедом, кроме неё и матери в семье были одни мужчины, но никогда не чувствовали они себя подчинёнными или бесправными, напротив, братья всегда заботились о сестре, из-за чего девушка и выросла смелой, своенравной и знающей себе цену. Когда же пришлось приехать сюда, то Киликия в полной мере узнала замужнюю долю жены русича, особенно княжеской жены. Ходить непокрытой – неприлично, ходить одной – неприлично, вмешиваться в дела мужа – неприлично, говорить вперёд мужчины или перебивать его – неприлично, купаться в реке с девками – неприлично, забраться верхом на коня – неприлично. Откуда же тут выискался Всеслав?
- Может, мне в следующий раз тоже с тобой пойти? – сказала Киликия Святославу. Тот поднял голову и, нахмурив брови, запустил пятерню в густые, вьющиеся серпантином локоны женщины.
- Ещё не хватало, чтобы там глядели на тебя, как сегодня на Нейолу, и думали, бог знает что! – князь притянул к себе лицо супруги и властно поцеловал. Немного насытив этим неподдельным порывом свою страсть, Киликия положила ладонь ему на грудь. Но Святослав опять понёсся куда-то своими думами, переваривая прошедший день. – У него странные манеры, они шокируют наших стариков, но мне бы не хотелось, чтобы в этих ничего не значащих мелочах нашли повод для склок.
Киликия убрала ладонь и, скинув с себя покрывало, голая, спустилась с кровати, начав её обходить. Ночная рубашка лежала по другую сторону, она сбросила её на сундук у двери, к которой направлялась.
- Куда ты? – сел от неожиданности Святослав.
- Пойду, тоже шокирую парочку воевод и бояр своим видом, может тогда стану тебе немного интереснее.
Святослав опешил. Только его греческая жена могла выдать что-то в этом духе. Изредка они с братьями, но без подробностей, делились моментами семейной жизни, да к тому же, Святослав сам видел и знал, как ведут себя женщины вокруг, поэтому всегда поражался той лёгкой безуминке и гордой сумасбродности, с которой Киликия отстаивала свои права. Сначала, в первые месяцы после женитьбы, его вводило в ступор то, что девушка так же просто и откровенно заявляет о своих плотских желаниях, как парни, и требует от мужа того, чего другие девицы боялись и сторонились. Но со временем он влюбился и в эту черту Киликии, оценив. Куда приятнее было ложиться со страстной и темпераментной женой, а не растерянной и зажатой.
- Лика! – рывком оказался он у двери, предотвратив побег жены и подхватив её. – Ласточка моя заморская, куда ж тебя понесло, боже? – он, вопреки сопротивлению, уложил её в постель и накрыл собой, подмяв. – Куда ж я тебя отпущу? Никуда! – Он поцеловал её, но чуть не получил укус за нос.
- Если ты будешь приносить в голове в нашу постель всех этих людей – я перестану тебя спрашивать, отпустишь ты меня или нет!
- Неужели ты думаешь, что я способен потерять интерес к тебе? – посмотрел он в её переливающиеся бирюзой глаза. Киликия посмотрела в его очи, оглядела всё его лицо. Разве можно быть в чём-то всегда уверенной?
- Я не хочу думать, любимый мой. Я хочу чувствовать твой интерес. Всей душой, и всем телом.
Погладив рукой по её волосам ото лба и до середины длины, по упругим локонам, рассыпавшимся по подушке, Святослав алчно впился в её вишнёвые губы. Дневные дела тотчас улетучились, а обнажённая женщина под ним стала единственно важным, осязаемым и терзающим его неутолённую плоть.
Примечание:
[1] Да (нем.яз.)
Глава шестая. «Охота»
Солнце ещё не поднялось над горизонтом, но предзнаменование его, розовеющее по отступающей ночной сини, разливалось по небу, отражаясь на листве, покрытой росой траве и верхушках крон деревьев. Киликия проснулась, потягиваясь обнажённым телом, скинула покрывало. В прогретых светлицах, находящихся под крышей, было душно и влажно почти как в бане, древесный и человеческий дух стоял вокруг, спёртый ароматом горевших вечером свечей и удовлетворенной, распаренной плоти. Святослав крепко спал с сосредоточенным даже во сне лицом, положив большую и сильную ладонь себе на грудь. Жена осторожно погладила её кончиками пальцев и, дотянувшись невесомым поцелуем до бородатой щеки, соскользнула с кровати. Плеснув в таз воды, чтобы умыться, Киликия почувствовала, что та тёплая, и плохо освежит её со сна. Нырнув в просторную льняную рубаху, она ещё раз убедилась, что муж дремлет, приоткрыла оконце, чтобы проветрить к его пробуждению комнату, задержала на нём заботливый взгляд и вышла. Первым порывом было пойти к детям, но сразу же вспомнилось, что младшие, Давыд, дочка Вышеслава и годовалый Олег остались в Чернигове, а старшие, приехавшие с ними, уже больше воспитывались отцом. Хотя мальчишки и любили материнскую нежность, радовались её приходу, но Киликия в этом была послушна Святославу, и постепенно отстраняла их от этих ласк, чтобы они превращались в мужчин и оставляли детство в прошлом. Ещё чуть-чуть, и Глеб возьмёт в руки настоящий меч, а не тренировочный. Дай-то бог, чтобы причин для его использования не появилось, но если так заботящие Святослава торки окажутся не пустой болтовнёй, то у каждого способного держать оружие должны будут найтись и умения, и храбрость, и закалённое сердце, не дрожащее перед трудностями.
Киликия вышла во двор. Отовсюду доносилось кукареканье петухов, будто они вели перекличку. Захватившая с собой платок, она увидела первых просыпающихся дворовых, и накинула его на волосы. В родном доме, где родилась и выросла, она могла свободно выходить неприкрытой, но тут такого позволить себе нельзя, если ты уже замужняя. Киликия вышла через ворота на Боричев спуск и, не доходя до конца к Торговищу, где делалось людно даже в этот ранний час, свернула правее, по подножью холма, вниз к Почайне[1]. Здесь ещё стояла тишина, если не считать щебечущих соловьёв да скворцов в кустах. Сняв сандалии, молодая женщина приподняла подол и с удовольствием пошла по прохладной земле, задевая щиколотками мокрую траву; капли росы омывали ноги, кожу щекотали стебли подорожника и клевера. Над Почайной ещё стоял молочный туман, закрывающий её слияние с Днепром, но покрытый лесом берег между ними виднелся в этой густой белёсой дымке, как малахитовый остров, выступающий из морской пены. С луговины пряно и сладко тянуло травами, над которыми начинали жужжать пчёлы: ромашки, одуванчики, васильки, маки пестрели, как бусины на вышивке нарядного платья. У русичей цветы были до смешного мелкими по сравнению с теми, что цвели в садах Царьграда, с большими бутонами, пахучими, как сладкие дыни и персики. Здесь же поля пахли мёдом и горечью, земляникой и полынью, но Киликия привыкла к этой простоте и неброскому очарованию. Она оставила луговину по левую руку, которой гладила, проходя, высокие метёлки таволги и кипрея, спустилась к воде вдоль цветущей калины, из которой выпорхнули потревоженные птахи. Киликия посмотрела на очень медленно растворяющийся туман, на не слишком пока светлое небо – уступая утренней лазури, оно ещё не выпустило из плена жёлтых лучей солнца. Воздух был влажен и прохладен, земля у реки совсем остыла, поэтому Киликия не стала медлить и, сняв платок и рубаху, пошла в воду. От холода по коже пробежали мурашки, но гречанка смелее окунулась с головой и отплыла немного, чтобы спокойно ополоснуться – в укрытии призрачно-белой завесы. Бухта Золотой рог, в которой она научилась плавать, всегда была тёплой, хоть днём, хоть ночью, в любое время года, на Руси же пришлось привыкать к холодным рекам, нагревающимся только к середине жаркого лета, да и то не настолько сильно, как родная бухта. А она не понимала раньше своего отца, скучающего по родине, в честь которой назвал единственную дочь! Провинция Киликия находилась ещё южнее, чем Константинополь, там было ещё жарче, ещё солнечнее, но, вынужденный перебраться в столицу Византийской империи по многим причинам – из-за своих торговых дел и из-за того, что в пограничной провинции часто присутствовала угроза вторжения врагов – мужчина не забыл знойных просторов между морем и горами, казавшихся всё краше и счастливее, чем дальше в прошлое уходили воспоминания. Теперь вот и дочь его, Киликия, с приятной тоской вспомнила о золотистом побережье у бирюзовых волн, о всегда тёплом белом мраморе балюстрад, на которых можно было посидеть в тени платана. Но не променяла бы она на это всё Святослава и их семью, дай ей ещё сто шансов для того, чтобы поступить иначе – она не поступит, потому что морозы Гардарики, снега и холодные купания даже летом стоили горячей любви её мужа, самого сильного и умного мужчины в её глазах, самого красивого и желанного в глазах многих женщин.
Выйдя из реки, Киликия обмыла ноги и обулась, после чего отступила в кусты, чтобы там немного обсохнуть и отжать чёрные локоны. Потом натянула рубашку, уже тщательно убрала свои тяжёлые волосы под платок, и пошла назад. Заглянув по пути в стряпную избу, где начали печь хлеб, она отлила из подойника в крынку молока, взяла её в одну руку, в другую кувшин с колодезной водой, и пошла к своему князю. Святослав, немного сменив положение, но не позу, всё ещё спал. Вылив воду в умывальник[2], Киликия поставила крынку рядом с кроватью и забралась на неё, принявшись будить мужа:
- Возлюбленный мой, не пора ли уже начать день? – потолкав его несильно, она поцеловала мужчину в губы. Слыша голос жены, он зашевелился, не подскакивая резко, как с ним бывало, если будил его сторонний звук. Бывавший в военных походах, он сохранил привычку подниматься сразу и действовать, но если рядом шептала приятные слова Киликия, то он не торопился. – Вы с братьями собирались сегодня на охоту, уж не на ночных ли филинов, если ты всё ещё спишь?
- Я просыпаюсь, - не открывая глаз, проговорил он. – Солнце взошло?
- Вот-вот взойдёт. Когда я вернулась, Всеволод с Настей уже пошли в церковь.
Святослав распахнул веки и, зная по звучанию голоса жены, где она сидела, попал ей взглядом точно в глаза:
- Ты ходила на реку? – брови его нахмурились. Киликия спустила, войдя, платок с головы на плечи, и влажные волосы отвечали за неё.
- Да, как обычно.
- Пока здесь приезжие – не ходи больше.
- Почему? – удивилась она. Раньше, на Волыни, Святослав ходил с ней на реку и сам, теперь же делал это редко, дела и княжеские заботы выматывали его, заставляя спать дольше. Но он по крайней мере видел, что она всегда уходит подальше и ничего зазорного не делает.
- Мне так будет спокойнее, - ответил муж, приподнимаясь и садясь.
- Но в Киеве всегда есть приезжие, что же мне, как зимой, мыться в доме? Или, может, как многие здесь, раз в неделю, в бане? Это для меня дико…
- На других приезжих мне всё равно, они остаются в Подолье или Копыревом конце, а Всеслав со своими дружинниками, по праву происхождения, чувствует себя свободно и, кто его знает, куда сунется.
Киликия хотела продолжить спор, чтобы отстоять своё право плавать каждое утро, девичью привычку, сохранившуюся с непорочных лет и доставлявшую ей радость и блаженство. Хотя бы пока лето на дворе – этой бесконечно долгой и ледяной зимой Гардарики и без того подобным не насладишься – но, предпочитающая без серьёзных поводов не пререкаться с мужем, княгиня перегнулась через него и подняла крынку, протянув ему:
- Я тебе молока принесла.
- Лика, ты выполнишь мою просьбу? – не дал себя сбить Святослав. – Достаточно того, что я увидел тебя девять лет назад в таком виде! Но я же и стал твоим мужем, чтобы быть первым и последним, единственным, кто увидел тебя без платья! Повторно это недопустимо!
- Но я же всегда убеждаюсь с тех пор, что вокруг никого! – признала она, что не собиралась следовать наказу.
- Лика, - устало и строже повторил князь. Без каких-либо дополнительных уговоров. Он произнёс только её имя, стараясь быть грозным, какими были многие мужья для своих жён. Но Святослав всё равно понимал, что не сумеет быть достаточно твёрдым, если Киликия заартачится.
- Ладно, - всё-таки неохотно сдалась она. Улыбнувшись, он взял у неё молоко.
Женщины провожали мужчин на охоту от конюшен до Софийских ворот. Дальше шла часть города, считавшаяся новой, которую обнёс стеной и расстроил Ярослав, жили тут в основе своей бояре, а не княжий род. Если не считать Брячиславова двора, где остановился Всеслав со своими людьми. Из-за него-то в первую очередь Святославу и не хотелось провожатых дальше первых ворот. Киликия поняла, что муж всё-таки не оставил незамеченным её разговор с его племянником, и теперь руководствовался скрывшейся где-то глубоко ревностью. Показать её он, конечно же, не смел, и сделал бы всё возможное, чтобы никто не узнал об этом его чувстве, но иметь подобные секреты от любимой жены было сложно. Она, к счастью, не собиралась показывать, что обладает наблюдательностью, и держала при себе то, что открывалось её сердцу.
- Тятя[3], я тоже на охоту хочу! – посмотрел на отца его первенец, Глеб, снизу вверх. Святослав уже сидел в седле, взвешивая в руке копьё с загнутыми наконечниками, чтобы зверь с него не сорвался.
- Подожди ещё пару годков, возьму с собой в Чернигове. Не хочешь же ты тут, при всех, если что пойдёт не так, показать себя неумёхой?
- Не хочу, - признал Глеб, повесив нос и поняв, что два года – это очень-очень много, и ждать ему ещё долго-долго. Киликия придерживала второго сына возле себя, чтобы он не оказался под копытами лошадей.
- Береги себя, любезный князь, - посмотрела она в лицо мужу. Тот принял кивком её заботу, глазами пообещав не геройствовать без повода.
Вячеслав, в отличие от него, не так уверенно держался в седле, выпив с вечера лишнего, но на уговоры братьев остаться дома отмахивался.
- Это что же за князь, который из-за лёгкого бражничанья от охоты откажется? – конь под ним нетерпеливо фыркал. Если бы попросила Ода, он бы ещё подумал, тогда бы было ради чего остаться – побыть с нею. Но Вячеслав не был слепцом, и порою замечал, что жене с ним рядом не любо, не отвечает она на его, как он считал, любезные речи, на его обходительность, сжимается только, утыкается в молитвы. Чего не хватает ей? Не нравится кроткий и нетребовательный муж? Может, удачного охотника и воина бы полюбила? Да где же набрать подвигов? Бегая за кабанами да оленями? Игорь пошутил рядом:
- Ты бы хоть волчью шкуру с себя снял, а то попутаем, за тобой гоняться начнём.
- Это мой трофей, - гордо вздёрнул подбородок Вячеслав, - часто ли у нас полоцкие путники бывают, чтоб расстаться с вещью одного из них?
- Велика ценность, - поморщился Всеволод, - я бы на твоём месте сжёг эту языческую дрянь.
- Поосторожнее со словами, - предупредил его Святослав, - не скажи такого при гостях.
- Да я же понимаю… - извиняясь за несдержанность, притих он.
Великая княгиня тоже вышла с другими женщинами, хотя Изяслав, в отличие от братьев, на охоту так и не собрался. Перебрав лишнего, он снова заночевал у Коснячки со своей ненаглядной Ладой. Все натужно делали вид, что великий князь плохо себя чувствует и поэтому о нём лучше и не говорить. Игорь поднял глаза к окнам одной из горниц, и увидел спешно отстранившуюся невесту свою, Елену. Как и он, она не упускала случая, чтобы разглядеть наречённого, но откровенно делать это было некрасиво. Младший Ярославич приосанился, разулыбавшись. Когда же, когда эта свадьба? Скорее бы! Сегодня он должен поймать самого большого зверя, чтобы доказать Елене свою удаль.
Наездники пустились вперёд. У Золотых ворот, ведущих на юг, уже ждали полоцкие всадники во главе со своим князем. Всеслав поприветствовал своих дядей и, пропустив их вперёд, присоединился к выезду. Охота началась.
Столетние дубы в Зверинце таинственно теснились, охраняя раскинувшиеся за ним на берегу Днепра Выдубичи, одну из княжеских резиденций. Тропы между ними, утопая в густом папоротнике и орешнике, прятали лесных обитателей. Но когда начиналась охота, от шума и топота нескольких десятков копыт всё оживало, поднималось, подскакивало и взлетало. Сюда не приезжали пострелять птицу, сюда наведывались за чем покрупнее. Сломя голову, князья с дружинниками проносились под раскидистыми кронами, перепрыгивая через валежник, настигали лис, кабанов, лосей, волков. Сегодня целью у каждого тоже был какой-нибудь увесистый зверь. С копьями, прилаженными к сёдлам, с луком и стрелами за спиной, Святослав первым вторгся в зелёное царство Зверинца. За ним по пятам шли Всеволод и Всеслав, но когда лес поглотил охотников, они разъехались в стороны. Святослав остался со своими ближайшими дружинниками, приехавшими с ним ещё с Волыни, Перенегом и Аловом. Один был из Владимирова града[4], другой – варяжский наёмник, с византийских походов вошедший в дружину русичей, он был постарше Святослава, но от того не меньше уважал его, ценил и выказывал преданность.
Где-то хрустнула ветка. Мужчины тотчас среагировали и повернули туда головы. Опытные глаза различали движение в трепещущей под лёгким ветром листве.
- Чую, олень там, - вытянул руку Алов в юго-западном направлении.
- Что нам олень? Не затравить ли кабана? – с азартом поинтересовался Перенег.
- Берём первое, что придёт, - решил Святослав, - олень так олень, кабан так кабан.
- Что ж, тогда посмотрим, кто там шумел, - покорился волынянин, и они втроём подстегнули коней туда, куда указывала рука Алова.
Однако обнаруженный молодой оленёнок так ловко маневрировал между стволов деревьев, заводя в чащу и прогалины, что Святослав махнул на него рукой, пожалев юную жизнь. Он развернул коня и, проехав не так много, напал на кабаний след. Значит, судьба ему была сегодня взять опасного соперника. Хоть и знал, что Киликия разволнуется от того, что он взялся за что посложнее, князь махнул своим спутникам, и они помчались за добычей. В скачке всё сильнее кипела собственная кровь, но пустить её хотелось животному. Посмеиваясь и перекрикиваясь, трое мужчин готовились выхватить копья, ножи, и прикончить редко когда сразу сдающегося кабана. Наконец, он мелькнул на горизонте. Святослав, предвкушая победу, чувствовал её запах. Он никогда не останавливался на половине пути, всегда шёл до конца и добивался того, чего хотел.
Они с Аловом убыстрились.
- Давай справа! – проорал князь. Разъехавшись, они зашли с обоих боков зверя и, когда он, несясь меж ними, оказался в пределах досягаемости, варяг метнул своё копьё. Оно попало в бедро кабана, однако тот лишь прибавил скорости и с диким визгом устремился дальше, словно не видя преград. Святослав подхлестнул коня.
- Князь, осторожнее! – предупредил его сзади Перенег, видя, что на таком ходу недолго найти свою смерть. Но Ярославич уже не слышал. Догоняя кабана, он сконцентрировался, метясь и, крепче ухватив копьё, стал ровняться с животным. То было матёрым и грузным, и могло от страха и боли бежать, пока не истечёт кровью. Чтобы догнать его потом, потребовалось бы загнать коня. Святославу этого не хотелось. Максимально приблизившись к зверю, он изготовился к прыжку и, под охи ужаса своих дружинников за спиной, втыкая копьё в загривок кабану, спрыгнул на него сверху, не давая тому шансов бежать дальше.
- Князь! Конунг! – раздалось позади. Но Святослав уже напрягал все силы, чтобы обуздать и остановить забившееся животное. Удерживая с помощью копья от себя на безопасном расстоянии морду с клыками, он кое-как достал из-за пояса нож и, не дожидаясь подмоги, на мгновение отпустил копьё, успел перехватить этого секача, и перерезал ему горло. Кровь потекла по кистям его рук, взбугрившихся от натуги возле плеч. – Ты так не шути больше, князь, - хмыкнул Перенег, подъехав.
- Разве же тут до шуток было? – спросил Святослав с довольной улыбкой от уха до уха. В этот момент где-то в отдалении раздался мужской крик. Ярославич с тревогой обернулся: - Что это?!
- Как бы не случилось что… - сказал Алов.
- Быстрее, нужно узнать! – забыв о своей добыче, Святослав поторопился вернуться в седло.
Когда они подъехали туда, где раздался крик, гриди сооружали из стволов тонких берёз носилки. На земле, морщась и пытаясь не стонать, лежал Вячеслав. Почти одновременно со Святославом, с другой стороны, подъехал Всеслав Брячиславович со своими людьми, разве что на секунду раньше, поэтому успел задать вопрос первым:
- Что случилось?
- Да вот, конь меня… - недовольно, стыдясь своего положения, указал на строптивого жеребца Вячеслав. Потом он кивнул на свою ногу: - Кажется, повредил её.
- У него перелом, - поднявшись с корточек, сказал Игорь. Охотившийся ближе всех к брату, он примчался раньше других. – Сам ехать он не сможет, поэтому я велел мастерить носилки.
- Как же так вышло? – спешившись, подошёл к пострадавшему Святослав.
- Да бог его знает! Я нёсся к оленю, когда прямо под копыта выскочил волк! Конь, ясно, испугался, вот и встал на дыбы.
- Да с чего бы волку бежать тебе навстречу? – хмыкнул недоверчиво Игорь. – Тебе с утра ещё сказали, что у тебя голова кругом, надо было дома оставаться! Вон, плащ твой новый небось с плеч упал перед конём, тот и опешил.
- Нет же, мне волк дорогу закрыл! – настаивал Вячеслав. Святослав отвлёкся от препирательств младших братьев, поглядев на конструируемую лежанку. Он тоже видел, что с утра у Вячи, как они называли его в детстве, хмель ещё с глаз не сошёл. Надо было велеть ему оставаться в хоромах! Потом взгляд Святослава покосился на полоцких людей в волчьих плащах. Недобрая, нехорошая мысль завертелась в голове, хотя завершить он её никак не мог. Волки тут водились и без приезжих.
Последним подоспел Всеволод. Со своим человеком, Никифором, они застрелили большого, красивого оленя. Стрелы из него были уже вытащены, а сама туша везлась важно, горделиво.
- Что стряслось? – видимо, ускакавший дальше других, он долго и возвращался.
- Ничего. Просто конец охоты, - развёл руками Святослав. По мрачным лицам и отсутствию шумного обсуждения свершений, Всеволод заподозрил неладное. Взор его, наконец, упал на Вячеслава. Тогда всё стало ясно.
Некоторые всадники вернулись чуть раньше, чем везущие на лежаке Вячеслава, поэтому весть о случившемся достигла всех до того, как появился сам виновник беспокойства. Ода, хоть и не любившая мужа, не могла не ужаснуться тому, что приключилось и, наспех приведя себя в порядок, сунув нарочитой девушке сына, выбежала навстречу постепенно возвращающимся. Она успела миновать Софийские ворота, когда через Золотые ввезли Вячеслава. Выпивший от боли браги, с замотанной не сгибающейся ногой, он беседовал с медленно едущим рядом Всеславом Брячиславовичем. Тот усердно извинялся, что плащ одного из его людей мог послужить причиной этого плачевного происшествия, однако юный Ярославич заверял, что это не при чём, и просил поверить, что виноват лесной волк и никто кроме него. Ода, встречая претерпевшего мужа, подошла к нему, несомому княжескими людьми.
- Как вы, meinen[5] конунг?
- Ничего, ничего, - успокоил её Вячеслав, - на охоте всякое бывает.
- Ващ брат, Всефолод, звал лекарь. Они ждут, - пошла она возле него, несмело бросив взгляд на Всеслава Полоцкого. Тот, прощаясь перед Софийскими воротами, за которые имел право въехать, как Рюрикович, но не имел такового разрешения, улыбнулся Оде улыбкой оказавшего услугу и просящего принять выполненный заказ в готовом виде. Её пробрала дрожь до самых костей. Отвернувшись поскорее от чёрных глаз, она вспомнила их ночной разговор, а потом посмотрела на сломанную ногу мужа. Да, теперь он долго не сможет приходить к ней, и терпеть ей будет нечего. Воистину, как страшны исполняющиеся желания!
Примечания:
[1]Почайна – ныне не существующая река, неизвестно точно чем бывшая Днепру, рукавом, притоком или старицей (отделившийся участок реки)
[2] умывальником называли сосуд с носиком или двумя, подвешивавшийся на ремешках возле таза
[3] Именно так на Руси обращались к отцам, «папа» - позднее заимствование из германо-романских языков
[4]основанного князем Владимиром города Владимир-Волынский
[5] мой
Глава седьмая. «Язычники»
Вячеслава осмотрел лекарь, приехавший некогда из Византии с принцессой Анастасией. С тех пор, как Владимир крестил Киев и Новгород, ведуньи и целители были разогнаны, в первую очередь потому, что среди них оказывались самые преданные и непокорные язычники, а некрещеным совершать какие-то обряды над людьми больше не давали. И если бабок-повитух вынужденно оставляли в покое, закрывая на них глаза, то при каких других хворях обращаться приходилось к пришлым: грекам, армянам да жидам[1], своей-то, разрешённой медицины ещё не изобрели, а народную – поганую, уже запретили. Впрочем, иноверцы-жиды были для многих христиан не многим лучше идолопоклонников.
Сначала всё было в порядке, и Вячеслав даже заснул, забыв о боли, но к утру она возвратилась, превращаясь в неотступное нытьё в ноге, воспалившейся и покрасневшей, да к тому же у него появился жар, его лихорадило, лоб горел. Врача позвали снова. Придя, он осмотрел перелом и резюмировал, что он «объят огнём нездоровья». Дав тот же самый настой, что и накануне, лекарь попросил принести для питья побольше святой воды и порекомендовал всем молиться, потому что молитвы исцеляют. Но ни одно из этих действий Вячеславу облегчения не принесло. К вечеру его трясло в ознобе, пот катился градом по лицу. Ода, не знающая, чем помочь и что делать, с трудом не рыдала, и только протирала холодной влажной тряпицей горячую, в испарине, голову супруга, передав заботы о сыне Борисе ближним девицам.
Ярославичи собирались через каждые два-три часа у постели брата, тревожась и боясь за его судьбу. Ни у кого не было представления о том, как спасать жизнь Вячеслава, а она явно была в опасности. Самой поздней ночью разошедшись, чтобы поспать, мужчины всё равно не погрузились в сон, неустанно думая о последствии охоты. Даже Изяслав вернулся в великокняжеский терем, чтобы в случае чего быть тут как тут. Но в светлицу он ушёл отдельную от жены, потому что та усердно молилась о выздоровлении Вячеслава, и раздражала этим мужа.
- Святая вода – это не лекарство, - сказала Киликия, не гасившая свечу, потому что Святослав лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, но не видя его.
- И что ты предлагаешь?
- А что я могу? Я не лекарь. Но и этот человек – тоже!
- Всеволод не одобрит такие слова. «Этот человек» пользовался доверием отца и помогал ему последние годы, а тот сильно мучился с ногами, опыт-то теперь должен быть, поди, богатый! Да и вообще, отец доверял людям, приехавшим с Анастасией.
- У вас здесь слишком хорошее представление о нашей с ней родине, - вздохнула Киликия, - даже наш город вы называете Царьградом! Но я родилась там и жила, и нет там ничего особенного, и люди там точно такие же, как здесь. Так же совершают ошибки, так же могут плохо что-то знать.
- Если там не ведают ничего о хворях, то где ведают? – скосил на неё глаза Святослав.
- Да хоть бы бабку Малеву с Волыни привезти, что у меня детей принимала…
- Пока за ней доедут, с Вячеславом что угодно стрясётся.
- Ты прав, - признала Киликия. Но надо будет послать за знахаркой хотя бы для себя, чтобы перебралась в Чернигов, куда им скоро ехать обживаться. Кто знает, есть ли там умелые в подобных делах люди? Замечая, как кручинится муж, она решила переключить на другое его внимание: - Видела я утром твоего вепря в сенях.
- Какого вепря? – сначала действительно, слишком углубившись в думы о брате, не понял Святослав, а через мгновение, поняв, не стал сменять недоумение на лице признанием. – О чём ты?
- Да брось, я знаю, что это твоих рук дело.
- Кто проболтался? Перенег или Алов? – Он попал в точку, но женщина не стала выдавать, как слышала слова волынянина, дразнившего Глебку отцовскими талантами охотника, а только вздохнула:
- Ты обещал собой не рисковать.
- Разве обещал? – повёл густой тёмно-русой бровью Святослав, и без того замученный проблемой с Вячеславом, чтобы признать ещё и свою вину – в азарте охоты и погони забыл всё на свете, так хотелось зверя победить, поймать, заполучить! Это было словно битва, нельзя давать разуму овладевать чувствами, тогда уйдёт из рук сила, из тела мощь. Нужно отпускать все мысли из головы и бросаться в самую гущу!
- Да.
- Я не говорил «обещаю», - опять отвернулся к потолку Святослав.
- Ты кивнул.
- Я кивнул своим мыслям.
- Не играй со мной в эти игры, - хмыкнув, Киликия расплела до конца косу и, распушив волосы по плечам, задула свечу, - и я умею слова с делом налево и направо разводить.
- И как же ты это сделаешь?
- Скажу, что иду за оладьями, а принесу блинов, - отшутилась она. Святослав сумел улыбнуться впервые за тревожные часы последнего дня.
- Пошлю я завтра к армянам, вот что[2], - решил он, хотя и знал, что это вызовет толки, возникавшие не впервые. Из-за экзотического имени его жену к кому только не причисляли[3], а сменить имя на другое, крестильное, она не захотела, в этом одержав одну из многих побед над Святославом и киевскими устоями. Она была Киликией, как назвал её отец, она была крещена в той же вере, что и все они, ещё в детстве, потому и менять что-то теперь не было повода, а для неё – смысла. Святослав в данном случае был на её стороне. Обратись он завтра к жидам, Киликию бы назвали жидовкой, его жену вечно пытались уколоть из-за чего-либо, не любя её открытого нрава, не любя её свободных привычек, не любя того, что так сильно любил её князь. Сам он считал, что дело в её чужеземности и низком происхождении (помимо того, что вела себя Киликия действительно не всегда «по уставу»): у всех Ярославичей жёны были королевские, императорские, графские дочки, а он выторговал и забрал свою у богатого византийского торговца. Мог ли он догадываться, что нелюбовь к Киликии рождена не презрением, а завистью? Конечно же, нет. Всю жизнь на боевом посту, в походах и боевых тренировках, Святослав был насквозь мужчиной, слишком мужчиной, представления не имеющим, до чего черны бывают женские сердца, не способные порадоваться за другую, и чем сильнее любил он Киликию, чем счастливее была их жизнь, тем больше и громче раздавались голоса боярынь, спешивших заметить у гречанки недостатки, недочёты, недоделки. Когда он только привёз её, в хоромах шептали, что она ведьма – одурманила княжича, когда родила одного за другим первых трёх сыновей, начали сочинять, что она чародейка, обращающаяся кошкой, и как кошка поэтому плодовита. Потом, уже на Волыни, окольно и слухами до князя доносили, что недостойную себе супружницу подобрал, наверное, приплатил её отец много, чтобы к княжескому роду прислониться? Объяснять, что платил он, Святослав, и что русинов в Царьграде приравнивают к дикарям и простолюдинам, было бесполезно. Нарочитые боярыни из окружения покойной великой княгини Ирины не могли простить, что их боярские дочки оказались негодными там, где подошла «девка из семьи торгаша». Доходило до того, что отцу Киликии выдумывали новую биографию, утверждая, что разжился он не честным трудом, а разбоем, и ограбил он немало людей, чтобы пригреться в Царьграде. «Будто предки наши ходили на Царьград не для того, чтобы его разграбить! Эдак и я лихих татей[4] правнук» - в ответ на это думал Святослав, стараясь всегда сплетни пропускать мимо ушей.
Распорядившись утром, как задумал, он пошёл прямиком в горницу к Вячеславу, справиться, как его самочувствие. Не спавшая ночь Ода сидела возле него и держала за руку. Когда она увидела, кто вошёл, то вся сжалась, боясь такого близкого присутствия Святослава. Она считала себя виноватой в произошедшем, ей казалось, что именно её грешные желания разгневали Бога и тот обрушил наказание на Вячеслава. Хоть бы не было того дня, когда увидела она деверя, забыть бы его и не видеть никогда больше! Как она хотела ещё два дня назад вечно смотреть на него, слышать голос его, но вот он стоит в метре, и хочется бежать, скрыться, провалиться под землю. Стыд, будто о её мыслях знал весь свет, жёг щёки, Ода ненавидела ту робость, что рождалась в ней при Святославе, пугалась того сладко-щемящего чувства, заставляющего закрывать глаза и мечтать, будто картинки эти станут очевидными и другим. Но как крепко не хваталась она за руку Вячеслава, к нему ей не хотелось упасть на грудь, чтобы быть пойманной в сильные объятья.
- Здравствуй, княгиня, - поклонился ей Святослав.
- Здравствуй, - тихо пробормотала она, не поднимая глаз.
Старший брат подошёл к ложу младшего.
- Ну, как ты? – Хотя без ответа было видно, что Вячеслав плох, и за ночь ничего не поменялось.
- Нога… горит огнём, Свят, - сжимая зубы и морщась, сказал парень. В глазах его полыхал страх, и Святослав знал, о чём этот взор кричит. Он приподнял покрывало и, сдвинув повязку, оглядел место перелома. Припухло и багровело, но ещё, к счастью, не приобрело тот цвет, какой он видел в походах у раненых воинов. Когда раны темнели той гадкой и зудящей синью, ноги и руки уже следовало обрубать, только это порой и спасало жизнь. Но не всегда. – Она же не сгниёт, Свят? Не сгниёт? – дрожа голосом, взмолился Вячеслав, дотянувшись до ладони брата и сжав её.
- Не о ней беспокойся, а о жизни!
- Не хочу калекой жить! – нервно повысил тот тон, разве что не провизжав окончание. Он хотел покрасоваться перед молодой женой, показать ловкость и удачливость, а с чем останется? С обрубком? Вячеслав и сам приближался к плачу похлеще, чем Ода. Ему и сорваться на неё хотелось, что из-за неё всё, и в то же время, теперь-то она была с ним, так неподдельно пеклась о нём, заботилась, горевала, что в душе всё уравновешивалось, и казалось, что болезнь эта послужит началом чего-то хорошего, нового. Окинул взглядом Оду и Святослав, подумав, что зря принимали все её за холодную и бессердечную девушку, видно, скромна она была и в строгости воспитана, не умела показывать чувств, а вот же, стряслась беда, и как хлопочет над супругом! Как неустанно поддерживает его, облегчает его участь!
- Отец полжизни хромал, - напомнил он, - и не стал оттого хуже.
- Ты прав, конечно, прав, - постарался взять себя в руки младший.
- Я позвал к тебе ещё одного лекаря, он скоро придёт, не горюй, - улыбнулся Святослав брату и вышел. В дверях сеней столкнулся с Всеволодом, шедшим в сопровождении византийского врача. – Я для совета отправил за ещё одним лекарем, - посчитал он нужным предупредить, и тотчас заметил надменное недовольство в раздувшихся ноздрях грека.
- О чём советоваться? – недопонял Всеволод.
- О методах лечения, само собой.
- Неужели ты думаешь, что есть в Киеве кто-то опытнее великокняжеского врача…
- Я ничего не думаю, я только вижу, что брат наш мучается, и хочу найти средство избавления его от мук.
- Ему не полегчало? – сменил предвзятость на озабоченность третий по старшинству Ярославич. Любимец матери, взрощенный в крайне христианском духе, он иногда чересчур поддавался влиянию окружения своей супруги. Сама Анастасия была хорошей девушкой, но точно так же, как и Всеволод, часто шла на поводу у своей греческой свиты.
- Нет, и я боюсь, что может стать хуже, - одновременно Святослав увидел открывающийся рот греческого врача и идущего через двор, в сопровождении Алова и гридя, врача армянского. Решив не слушать никакие доводы, он двинулся навстречу тому, кого звал: - А! Вот и славно. Добрый лекарь, если ты окажешься спасителем нашего брата, я злата не пожалею… - Святослав хотел проводить того до самого Вячеслава, но вдруг из сеней выбежал Игорь, подошёл к нему и, понизив голос, сказал на ухо:
- Тебя Из к себе зовёт.
- Что-то срочное?
- Он сказал очень важное. К нему гонцы приезжали.
- Я видел каких-то людей, ещё удивился, что Из сподобился принимать кого-то так рано. Али не спал совсем? Так, откуда эти гонцы?
- С Верхов[5], из Новгорода.
- Иду не медля! – Святослав обратился к Алову: - Проводи лекаря до Вячи, - приблизившись впритык, распорядился откровеннее: - Проследи, чтобы ему дали осмотреть его и не мешали!
Пройдя по сеням до повалуши, поднявшись по каменной лестнице, он вошёл к Изяславу, сидевшему с бессменным Коснячкой. Они что-то обсуждали. Завидев Святослава, великий князь приподнялся, оживляясь:
- Свят! Иди сюда скорее.
- Случилось что?
- Нет, но может! Садись, - Изяслав указал на высокий стул возле себя. Без особого одобрения взглянув на присутствующего боярина, но ничего не сказав, Святослав сел. На столе опять лежала карта земель, которую приносили они тогда на собранный после смерти отца совет. – У нас возникла некоторая проблема.
- В Новгороде? – угадал Святослав.
- Да. Родич наш, Остромир[6], оказывается, намеревался внучку свою женить на Ростиславе, выставленном нами оттуда братаниче…
- Мы не выставили его, - поправил Святослав, - а дали ему другой удел. Со всеобщего одобрения.
- Да-да, это ясно! – торопливо помахал рукой Изяслав. – Но суть в том, что ему, как посаднику, был люб предыдущий претендент на новгородское княжение, и теперь он пишет мне, - старший Ярославич поднял со стола берестяную грамоту и потряс ею в воздухе, - что не позволит самостоятельно княжить Мстиславу, если мы как-то не решим дело иначе…
- Сам пишет? – уточнил Святослав.
- Сам, сам!
- Уже добрый знак! Значит, хочет договориться! Ну, и как же он хочет исправить дело? Внучку выдать за Мстислава теперь, чтобы она в будущем стала великой княгиней?
- Либо так, - подтвердил Изяслав, - либо Ростиславу дать земель побольше…
- Очевидно, что мы выберем первое.
- Трудно. Девчонке уже шестнадцать, они с Ростиславом в обоюдной симпатии, ждали свадьбу… Верно ведь мы говорили после похорон отца, да? Что парень уже взрослый, небось, жену себе подбирает. А оно вон как! Подобрал!
- Но земли давать в придачу никак нельзя, - Святослав пододвинул к себе карту и провёл пальцем по извилистым линиям рек, - Ростов, который мы ему дали, владеет частью Волжского пути, сам по себе он ничего не значит без возможности движения дальше, Новгород – основной наш порт для торговли и связей со странами полуночными[7], посередине Торжок, там главный волок из Волги дальше, к Варяжскому морю. Им и этого уже будет достаточно, если они объединятся, чтобы прекратить ходить по Днепру и отсоединиться от нас. Ущерба нам от этого будет тьма…
- Что ж тогда, и Ростов отобрать у него? – поинтересовался Изяслав.
- Нельзя так. Обозлятся, ещё начнут усобицу!
- А ну пусть попробуют! – неведомо на каких основаниях чувствую за собой силу немыслимую, великий князь сжал властный кулак. – Может, Остромира прогнать с посадничества?
- Да ты что? Как же это? – ахнул Святослав.
- Дед наш Владимир его деда Добрыню посадником сделал, значит, мы можем это отменить…
- Уймись, Из, - постарался остановить его младший брат, - зато его отец, Константин, поддержал нашего, когда он с братьями сражался, не дал ему после проигранной битвы уплыть за море, считай, толкнул его на киевский престол. Род их уважают и любят, и все там знают, что мы им обязаны, проявить неблагодарность – вызвать на себя гнев остальных.
- Так что же делать? – скис Изяслав. Коснячка рядом с ним ни пискнул, только молча зыркал. Став ближайшим дружком и поверенным в тайнах великого князя, но не умом, а при помощи прелестей дочери, он старался никуда не вмешиваться и только пожинать плоды дружбы, потихоньку становясь всё богаче и богаче. – Богдан мне пишет, что сын Остромира и внуки уехали с Ростиславом в Ростов, настолько они спелись! Уж не заговор ли они против нас плетут?
- Какой ещё заговор? – не поверил в это Святослав, покачав головой. Он хорошо знал и помнил воеводу Вышату, сына Остромира, тот ходил с ними на Византию десять лет назад и был лучшим товарищем покойного их брата Владимира. Не удивительно, что он считал для себя должным защищать Ростислава и следовать за ним повсюду. Но интриг бы он плести не стал, слишком прямым и грубым был для этого, храбрым и напористым воином. – Это обычная преданность. Что же касается наших действий… - Святослав щёлкнул пальцами. – Остромиру хочется оставаться полновластным хозяином Новгорода, наверняка Вече пляшет под его дудку, вот и место посадника он возомнил стоящим выше места князя. Для этого он внучку свою Ростиславу и сунул. А мы сделаем хитрее! Назначь его главным дядькой при Мстиславе.
- Чего?! – открыл рот Изяслав, посчитав, что ослышался. Он позвал Свята, чтобы тот помог отстоять власть в Новгороде, а он предлагает сдать её с потрохами?
- Мстислав ещё мальчишка, Из, у него лет шесть впереди, чтобы набираться ума да опыта, так пусть делает это под видимым надзором Остромира! Он хочет считать себя там главным, пусть так всем и кажется! А Богдан пускай тем временем не упускает воспитания Мстислава, науськивает его, как надо. Я и сам позже туда отправлюсь, посмотрю, что да как. Лишь бы всё шло своим ходом и текло, как и до этого, товары – по Днепру, мир и покой – в города и сёла, золото – нам. Да и к Вышате с Ростиславом надо наведаться. Вот отыграем свадьбу Игореву, и займусь делами.
- Да как же… это что же, Остромир мне посмел условия ставить, а я проглотил это? Так что ли?
- Проглотим не мы, а он. Пусть важничает и заносится, чем выше занесётся, тем больнее упадёт. Так что напиши ему, что не за чем было возмущаться о положении Ростислава, когда это никак не скажется на его собственном.
- Хорошо звучит! – задумался Изяслав, прищурившись и начиная проникаться хитростью. – Надо так и написать, да… погоди, Свят, пусть принесут мне всё для письма, ты мне продиктуешь!
Киликия вела сыновей в Георгиевский монастырь за Святой Софией. Полдень разогрел город, люди шли из конца в конец, встречные кланялись, узнавая княгиню и княжичей. Простой народ любил её, в отличие от родовитых бояр, она была единственной женой Ярославича без свиты, которая ходила, как любой киевлянин, иногда даже без парадного головного убора, а только в платке.
- Мам, я не хочу сегодня туда, - жалобно проныл Глеб, - можно я лучше с мечом потренируюсь?
- Плох тот князь, который мечом махать научится, а писалом[8] водить – нет.
- Я никогда не видел, чтобы тятя писал!
- Это не значит, что он не умеет! Если ты не видел, как он тебя делал, что же, нет тебя что ли?
Глеб крепко задумался, озадаченный головоломкой матери. Подумав, он глубокомысленно полюбопытствовал:
- Мам, а меня делать он тоже учился?
- Нет, он на тебе учился делать братьев, - Киликия остановилась и постучала в деревянную монастырскую дверь. – Всё, пришли.
- Значит, Ромку он лучше сделал? – продолжал кумекать старший.
- Возможно, - многозначительно протянула женщина.
- А Давыдку ещё лучше?!
- Может быть.
- А Олежка лучше нас всех?!
- А ты сегодня напиши четыре строчки, и потом мне скажешь, есть между ними разница или все одинаковые выходят.
Детская логика не позволяла вставить в ряд сестру, Глебу казалось, что если сыновей делал папа, то Вышеславу мастерила исключительно мама. Дверь открылась, и на пороге появился монах в чёрном. Несмотря на то, что он улыбнулся мальчишкам, Роман расплакался – ему никогда не нравились тёмные одежды монахов.
- Ну, тише, тише, - погладила его по голове Киликия, поцеловала в щёку и передала на поруку монахам обоих сыновей. Когда дверь закрылась, она перекрестила её со вздохом: - Ох, терпения вам, святые братья!
Обратно, отзанимавшись, они приводили их сами. Иногда по пути из собора захватывали племянников Всеволод или Анастасия. Их торжественная процессия медленно и церемонно передвигалась то на службу, то с неё. Киликия провела рукой по лбу – было душно и солнце припекало. Утром Святослав ушёл, потешаясь над бурчанием жены, начавшей ополаскиваться прямо в комнате, в тазу. Это было неудобно, и она уже тосковала по реке и утерянной утренней свободе. Скорее бы уехали полочане!
Точно на зов её мыслей, не успела она отойти от Святой Софии и пары шагов, словно из ниоткуда, рядом появился Всеслав Брячиславович.
- Я бы на его месте тоже заплакал, - сказал он.
- О чём ты? – не останавливаясь, едва сбавив из приличия шаг, не повела и глазом Киликия.
- О твоём сыне. Мальчике. Эти ваши монахи такие мрачные… Евнухи, монахи – что ещё придумывают христиане, чтобы не допустить мужчину к женщине?
Гречанка невольно засмеялась. Замечание Всеслава было удивительно метким.
- Нет-нет, евнухов придумали не христиане.
- Хорошо, но они всё равно создают что-то ужасное! Этот их основной бог, которого вы вешаете на шею – мертвец на кресте! Вы убили его и вечно стоите на коленях, бьёте поклоны, словно извиняясь за это… нельзя ли его как-то снять с креста? Он же бог, он должен продолжать жить дальше, иначе какой смысл поклоняться тому, кто умер?
- Его сняли, не волнуйся, и он вознесся на Небеса, чтобы жить вечно.
- Почему же вы продолжаете изображать его мёртвым? – непонимающе остановился Всеслав, и Киликия вынужденно остановилась тоже.
- Это напоминание о его жертве. Которую он принёс ради спасения всех нас.
- И от чего же он нас спас? – Всеслав кивнул ей за спину, в сторону монастыря: - От любви и радости?
Она приготовилась объяснять дальше, но что-то её остановило. Не то показавшийся насмешливым взгляд, не то усталость от жары, не то понимание, что если её снова увидит в этой компании Святослав, он будет сильно недоволен. И Киликия отмахнулась:
- Не вникай, христианство не так-то просто понять, а для начала надо захотеть поверить. В тебе желания нет, - она зашагала дальше, но Всеслав пошёл рядом.
- Во мне множество желаний, поверь мне, - они быстро дошли до Софийских ворот, у которых прозвучала его фраза. Киликия поняла, что он подразумевал, она не была наивной девицей на выданье. Посерьёзнев и нахмурив чёрные брови, она сказала ему в лицо:
- Дальше тебе нельзя, прости.
- Ты очень красива, княгиня.
- Точно так же, как и твоя княгиня. Твоя жена, - с ухмылкой напомнила женщина.
- Я сохранил веру предков. У меня может быть несколько жён.
- А у нас, христиан, всякой твари по паре.
- И вам не надоедают ваши пары?
- Мне пора, князь, а такие разговоры лучше веди со Святославом, мой муж умнее меня, и ответит лучше, - она уже развернулась, чтобы уйти, но Всеслав окликнул:
- Киликия! Я слышал, что Вячеслав никак не поправляется…
Она обернулась, пока не уходя.
- Да, нога его пострадала сильно. Мы беспокоимся о его жизни.
- Нейола, моя княгиня, умеет исцелять. Можно ли ей будет навестить его?
- Княгиня, умеющая лечить? – удивилась Киликия. – Я слышала, что она с тобою на всех пирах, и правит в Полоцке с тобою? У вас такое дозволено женщинам?
- Боги женщинам не запрещают ничего, что позволено мужчинам. Женщины – наши матери, им можно лишь поклоняться.
Княгине понравились эти слова, они прозвучали нужными нотами на струнах её души. Вот уже девять лет она только и слышит «нельзя», «не позволено», «не красиво», «непристойно». Стой, замри, молчи, не дыши, не смотри, не думай. Только с детьми и Святославом и можно выдохнуть, у себя дома, дышать полной грудью. Неужели же в этих землях руссов есть хоть один уголок, где не крадут у женщин свободу? Киликия не сказала бы, что в Византии было намного лучше, она точно так же, как здесь под крылом мужа, жила там под крылом отца, и потому держалась подальше от требований и указов общества, в маленьком мирке за оградой и садом, на берегу бухты Золотой рог. Но там она была дочкой торговца, никому не интересной, незначительной, а тут стала княгиней! И получила на свою беду тьму обязанностей, будучи постоянно на виду.
- Так, Нейоле можно будет прийти? – повторил вопрос Всеслав.
- Я не решаю этого, - произнесла Киликия, чувствуя на языке горечь признания очередного бессилия. Нейола – язычница, и все бояре во главе с Всеволодом возмутятся даже мысли о том, чтобы она лечила Вячеслава. А будь её, Киликии, воля, пусть полоцкая княгиня будет хоть самим Дьяволом, лишь бы спасла деверя.
- Нейола исцелит его. Я уверен, - сказал Всеслав и, видя нетерпение Киликии, стремившейся уйти, простился сам, пойдя прочь от Софийских ворот.
Зная, что в этот час занятия подходят к концу, Киликия вышла на крыльцо и, любуясь с лестницы на закат, стала ждать возвращения сыновей. В отличие от остальных жительниц княжеских теремов, она не любила свободное время посвящать болтовне и обсуждению новостей. Замужние собирались на женской части хором и, прядя, вышивая или ничего не делая, чесали языки. Киликия предпочитала постоять в одиночестве, разглядывая летящие откуда-то куда-то облака, ловя на руку божью коровку или бабочку, слушая, как шелестит листва за стенами Детинца. Из новостей её волновали только редкие послы из Византии, иногда ещё привозившие письма от отца, матери и братьев.
- Любуешься? – раздался голос Святослава, вышедшего из сеней. Ждала сыновей, но первым появился муж. Киликия улыбнулась, поворачивая к нему лицо.
- Да, чудесный вечер.
Оглядевшись вокруг, что никого нет и никто не видит, князь обнял жену за талию и поцеловал. Выдержав несколько мгновений, он убрал руки.
- Хоть бы Вяча поправился.
- Ты снова к нему ходил?
- Только что от него. Врач, которого я нашёл, дал ему какой-то отвар, и брат уснул, но ногу, говорит, надо резать. А я же вижу, что с ней ещё не так всё плохо!
- А вдруг потом поздно будет?
- Ты думаешь, что пережить отчекрыживание ноги легко? От этого тоже многие умирают.
Киликия подумала и, покусав нижнюю губу, решила попытаться:
- Я слышала, что полоцкая княгиня, жена Всеслава, умеет лечить.
- Да? – изумился Святослав, точно так же как и она ранее. Потом он посмурнел, скрещивая руки на груди: - Кто это говорит?
«Господи, тут же всё у всех на виду, люди скажут, наверняка же кто-то видел! Лучше уж самой прямо говорить» - подумала Киликия и исправилась:
- Всеслав сказал. Мы встретились сегодня у Святой Софии.
- Опять? – Святослав дёрнул желваками и, хотя было видно, как наливаются гневом его глаза, он попытался разрядить себя иронией: - Свидания у вас там, что ли? Или мёдом намазано?
- Я не знаю, что там делал он, а я детей вела грамоту учить. Он спросил, как Вячеслав, я сказала, что плохо, и он признался, что княгиня умеет исцелять.
- Надо бы разведать об этом. Но, будем надеяться, что сегодняшний лекарь ошибается насчёт ноги, и Вяча пойдёт на поправку. – Помолчав, Святослав добавил: - Да и Нейола верует в старых богов…
- Я тоже об этом подумала. Всеволод говорил что-нибудь сегодня против врача?
- Не успел, я ушёл к Изу – там свои проблемы, - не стал вдаваться в подробности Святослав, заметив вопросительный взгляд жены, - а потом мы с ним разминулись. Конечно, он не очень доволен. Но новый лекарь – это ещё не язычница. Он прозовёт её ведьмой, ей-богу, как чародеем уже прозвали Всеслава.
- Как мало людям нужно, чтобы опорочить кого-то, - изрекла она, испытавшая подобное на себе. Святослав опять обнял её, жалея, что платок не даёт уткнуться носом в густые чёрные кудри, вдохнуть их аромат. На горизонте появился монах с двумя мальчишками, и князь опять отпустил Киликию, отстраняясь от неё.
Подведя детей к родителям, черноризец отпустил их руки. Глеб бросился обнять отца:
- Тятя, пойдём на мечах подерёмся!
- Куда? Солнце уже садится, - угомонил его тот. Роман прижался к подолу материнского платья. Монах молчаливо откланялся и побрёл назад.
- Тогда научи меня детей делать! – выдал новую просьбу Глеб. Святослав округлил глаза:
- Что?!
- Мама сказала, что ты учился.
- Мама? – князь покосился на княгиню. – Мама, у нас к тебе вопросы.
- Как ты видишь, днём я уже отвечала не очень удачно, - покраснела Киликия, разводя руками, - речь шла об умении писать…
- И совершенно случайно… - подсказал Святослав.
- Совершенно случайно… - повторила женщина.
- Вы обсудили, как делать детей?
- Не совсем так…
- Лика, они мальчишки, конечно, им это нужно знать, но чуть позже, и это я должен с ними об этом поговорить.
- Тятя, а правда, получается, что Олежка лучше всех сделанный? – опять вмешался Глеб. Святослав, не отводя взгляда от глаз Киликии, поделился своим мнением:
- Мне казалось, сын, что я делал всех одинаково хорошо, но, может быть, мама так не считает? Я, видимо, что-то упустил. Давай её спросим?
Точно так же, глядя в глаза мужу с кокетливым прищуром, женщина сказала:
- Князь ты мой ненаглядный, давай поговорим об этом ночью.
Но ночью им поговорить не пришлось. Застучавший в дверь гридь сообщил, что Вячеславу сделалось хуже, и все снова стали собираться к его ложу.
Примечания:
[1]жид не было ругательством, так называли евреев в Древней Руси
[2]исторический факт, что самый первый врач, известный в Древних Руси и Киеве, во второй половине XI в. конкурировал с армянским врачом; учитывая, что Армения – более древнее государство (а Ереван старше Рима, кто не в курсе), я описываю армян как знатоков во многих ремёслах, что, скорее всего, было правдой
[3]провинция Киликия (ныне территория Турции) была исторически населена в основном армянами, между господством над ней Рима, персов и Византии она даже входила в состав Великой Армении
[4] Тать - вор
[5]Верхом, Верхними землями называли в Киевском, Черниговском и Переяславском княжествах всё, что было от них вверх по Днепру и дальше, соответственно, на севере Черниговское, Киевское и Переяславское княжество называли Низом, Нижними землями
[6]Остромир – реальное историческое лицо, новгородский посадник, только меня смущают годы рождения, активности и смерти в его роду, поэтому я буду менять возраст по своей логике. Его дед Добрыня был по матери дядькой Владимира Крестителя, таким образом он троюродный брат Ярослава Мудрого
[7]в Древности не было севера и юга, направления назывались полуночное и полуденное
[8]палочка из кости или металла, которой выцарапывали текст на дощечках, бересте или церах (покрытая воском доска для многоразового переписывания)
Глава восьмая. «Брат»
Пока Святослав одевался и подпоясывался, другие Ярославичи успели прийти к Вячеславу, стонущему в поту, дёргающему здоровой ногой и хнычащему, как малый ребёнок. Бессилие его выглядело и унизительно, и стыдяще для присутствующих братьев. Все они, кроме Игоря, в его годы уже успели повоевать и чувствовали себя умудрёнными мужчинами, которые не позволили бы себе выказывать слабость ни при каких обстоятельствах. Ода залилась слезами и, плача у стены, вытирала глаза и лицо платком.
- Что такое? – оглядел их Свят и остановил взгляд на занедужившем.
- Ох, не доглядели братика… - проныл Изяслав, утерев шмыгнувший красный нос. От него потягивало кисло брагой.
- Он живой ещё! – прикрикнул на него Святослав, хотя был согласен с тем, что Изяслав за многим недоглядывал, и охоту ту пропустил не по достойным причинам. – Что ты нюнишься? Ладно они! – князь кивнул на Оду и, видя, что обессилевшую без сна и от горя, поддерживает княгиню одна из её ближних девиц, шикнул: - Уйдите, женщины! Только тоску наводите!
Молодая боярыня вывела жену Вячеслава. Святослав посмотрел на Всеволода, стоявшего с греческим лекарем. Второго врача снова не было. Грек не преминул заметить с акцентом:
- Вот что ваши знатоки наделали.
Святослав не стал ввязываться в спор пока что, и подошёл к брату, пылающему от жара. Взял его за руку:
- Вяча, что ты?
- Помоги, сделай что-нибудь, не хочу помирать! – вцепился он в братскую ладонь. Грек добавил:
- У него был короткий бред…
- Так сделай же что-нибудь! – обернулся к нему второй по старшинству Ярославич. – Главный знаток – ты! Спаси брата, как не раз спасал отца!
- Не все болезни поддаются лечению… - стал оправдываться он.
- Не голоси, Свят, - попросил Всеволод, не любивший склоки и шумных, темпераментных людей.
- Может, это… - приблизился Игорь, - попробовать избавить его… от ноги…
Вячеслав, как загнанный зверь, посмотрел на младшего. Помотав головой, закрыл глаза, из-под ресниц, смешиваясь с потом, вытекли слёзы. Безмолвно затрясясь в рыдании, он разомкнул веки и обратился к Святославу:
- Пусть! Ладно! Жить только дайте… и огонь этот из меня изгоните! Горю, и всё от неё, ноги этой!..
Задумчиво выслушав мученические сетования, Святослав, ни на кого не обращая внимания, произнёс негромко:
- Возможно, и ногу оставим. Надо попробовать ещё одно…
- Чего надумал? – с интересом навис рядом Изяслав.
- Слышал я, что княгиня Всеслава понимает в целении.
- Безбожница! – перекрестился Всеволод. Врач, перенимая за ним, повторил жест.
- И что с того? – бросил спокойный взор на брата Святослав. – Умение лечить никак не связано с тем, во что она верует.
- Как же! А если это бесовское колдовство?
- И чёрт с ним! – проорал Вячеслав, отпустив руку одного и вцепившись в рубаху другого, потянув на себя: - Пусть хоть сама дьяволица меня лечит! Только вылечила бы!
- Что ты говоришь, брат?! – встревоженный, не оскорблённый за веру, потому что посчитал, что младший помешался в горячечном бреду, Всеволод склонился к нему, увещевая: - О душе подумай! Погубить её хочешь? Что страдания дольние, когда настигнуть могут вечные? От адовых мук не вылечить!
- Ты мне тело спаси, а душу я отмолю! – приподнялся, перехватив за ворот рубашки братову одежку Вячеслав.
- Не гневи Бога!
- А ты ляг на моё место! Я на тебя посмотрю!
Святослав с Игорем посмотрели на великого князя, показывая, что решение за ним. Изяслав, медленно осознав это, забегал глазами с одного на другого, потом на Вячеславе остановился. Полоцкие князь с княгиней ему понравились, да и вообще он всегда симпатизировал язычникам. Они проще, веселее, пляски у них и песни задорные и, что важно, они у них есть и никогда не запрещаются, как в пост христианский; дружинники Всеслава пьют на славу, а потом такие сказания затягивают! По церквям подошв не стирают, на молебны времени не тратят, а уж их истории о том, что у каждого по две-три жёнки, и никто их за то не судит!.. Нет, определенно ничего дурного не находил Изяслав в гостившем у них родиче и людях того.
- Почему бы и не позвать её? – пожал он плечами. – Разведаем, правда ли, что она способная в этом.
Святослав с облегчением выдохнул. Греческий врач едва не сплюнул, защищая себя от тёмных сил. Всеволод недовольно поджал губы, направившись на выход:
- Я в этом участвовать не буду! – на пороге он обернулся к Вячеславу: - Верую, что затмило твой разум из-за болезни, и что бы ни сотворила эта полоцкая нечестивица, я за тебя молиться не перестану!
Нейола, когда за ней послали, явилась быстро, да не одна, а с Всеславом. Их проводили в опочивальню хворого князя. Святослав, встав в дальний угол, разглядывал эту странную для местных пару, гладковыбритого и длинноволосого мужчину и женщину в серебряном обруче с жемчугом и янтарём на голове. Их чёрные, будто не славянские вовсе глаза, смотрели по-звериному, но если у Всеслава это был взор доброго вожака стаи, то у Нейолы взгляд напоминал хищную волчицу. Манеры её были мягки, движения неслышны. Она знала, зачем позвали её и, войдя, ничего не спрашивая, молча, подошла к Вячеславу. Перед нею все невольно расступались, а больной притих, в удивлении и надежде забыв о муках. Нейола скинула покрывало с его ноги, подняла повязку и, вдохнув воздух, покривилась, тотчас опустив ткань назад.
- Мне нужны травы, - своим низким грудным голосом сказала она.
- Это поможет? – сипло спросил Вячеслав. Она даже не посмотрела на него, обернувшись на Изяслава и Святослава.
- Кое-что у меня есть в дорожном ларе. Кое-что нужно будет найти.
- Конечно, ты только скажи, княгиня, - угодливо приложил ладонь к груди великий князь.
- Велите принести мой ларь. – Свят распорядился, отправив с поручением гридя. – Есть те, кто понимает в травах? Чтоб сорвал, что нужно, и не спутал.
- Найдём, - пообещал Изяслав.
Нейола стала давать инструкции: ещё тряпиц, мёда, что покрепче, кипрея, шалфея, солодки, подорожника. Под её чёткими и неукоснительными указаниями все шевелились и бегали без промедлений. Когда всё было принесено и добыто, она указала на дверь:
- Выйдите все.
- Но… - растерялся Изяслав, разводя руками. Однако не сумел закончить своё сопротивление, только посмотрев на братьев. Те, едва заметно пожав плечами, решили послушаться, и все потянулись прочь, на выход. Уходя, Святослав прикрывал за ними всеми дверь и успел увидеть краем глаза, как губы Нейолы шепчут неведомые заговоры, а пальцы ловко начинают рвать, кроша, стебли и листья. Всеслав вышел с ними всеми заодно. – Супружница твоя… - начал, чтобы избавиться от неловкости, Изяслав, - точно ли умеет лечить?
- В Полоцке лучше неё этого делать никто не умеет.
- Тогда будем ждать успеха! – сложил молитвенно ладони великий князь, но, глянув на Всеслава, смущённо их опустил. Красиво ли при язычнике соблюдать христианские обряды? Неважно, кто хозяин, а кто гость, не надо касаться всех этих вопросов веры. Благо хоть Всеволод ушёл, а то бы устроил ещё склоку! – Пойти, поспать что ли покамест? – зевнул Изяслав.
- Я тут подожду, - сел на скамью у стены Святослав. – Вдруг ещё что понадобится?
- И то правда, - кивнул старший Ярославич, неохотно оставаясь, хотя видно было, что сон клонит его. Или манит недопитая чарка. – Бедный Вяча, как его так угораздило…
- Он сказал, что зверь его коню под ноги кинулся, - сказал Всеслав.
- Я думаю, - вздохнул Святослав, косясь на великого князя Киевского, - что не будь он во хмелю, то удержался бы в седле. Хмель до добра никого не доведёт.
Изяслав недовольно на него посмотрел, но, сжав пальцы на коленях, промолчал. Всеслав, будто не замечая намёков, с улыбкой добавил:
- В меру всего дозволено, и хмеля тоже! Отчего же, когда праздник, или нет его, но нутро просит, не почать кубок?
- Истинно так, - поспешил согласиться Изяслав, шутя в дополнение: – Как сказал наш дед, Владимир, есть веселие пить, не может без того быть.
Они провели под дверями светлицы около часа. Игорь не присел и всё мерил шагами пол, пока тот в одном месте под ним не стал поскрипывать. За окнами посветлело, и городская жизнь ожила, нарастая шумом. Челядь принялась за свои будничные дела. Нейола вышла от Вячеслава. Все устремили взоры к ней, поднимаясь.
- Он уснул, - сказала она.
- Жить будет? – спросил Изяслав так, как пришло ему в голову. Женщина перевела на него черноокий взор:
- Он должен поспать. Там посмотрим. – На скамью села она. – Я подожду здесь. Когда он проснётся, надо будет напоить его ещё травами.
- Нужно ещё что-то? – уточнил Святослав.
- Нет.
- Тогда надо отдохнуть, - подытожил великий князь. – Мы тут уже ничем не полезны, пойдём, подремлем.
- Пожалуй, надо бы, - кивнул Игорь.
Все стали расходиться. Последними уходили Святослав и Всеслав. Ярославич свернул за полоцким князем, чтобы оказаться с ним вдвоём, без лишних ушей. Он поравнялся с ним на крыльце, показывая всем видом, что имеет сказать что-то. Всеслав остановился.
- Племянник, - с улыбкой произнеся это, Святослав не скрывал, что не принимает за разницу в возрасте каких-то два года. Полочанин с любопытством и такой же насмешкой приподнял брови:
- Дядя?
- Жена моя сказала, что ты поведал ей об умениях своей княгини, - несмотря на дружеский тон и простоту, с какой говорил Свят, Всеслав понял послание между строк, он не был глупцом. Ему сообщалось, что между мужем и женой секретов нет, и если он думает совершать что-то в тайне, то ничего не выйдет. Свят положил ладонь ему на плечо. – Благодарю за участие и доверие. К тому же, спасибо тебе, что когда я занят, приглядываешь за супругой моей, ведь раз ты мне родич, то и ей также.
- О, какие благодарности! Ведь, в самом деле, мы же родня, - улыбнулся широко в ответ и Всеслав. Ярославич оценил видимую искренность улыбки, красоту её, подчёркнутую острыми сбоку, будто клыками, зубами, но понять выражение глубоких глаз так и не сумел. Что думал Всеслав? Специально ли нашёл Киликию или встретился с ней случайно? А если специально, то с каким умыслом? Выяснять открыто и ссориться с ним он не мог, особенно теперь, когда в Новгороде не всё надёжно. Нельзя лишить себя поддержки всей полуночной стороны, чего доброго, они там все объединятся, и в третий раз повторится то, что было дважды: Новгород и Киев начнут упорную борьбу. В прошлые два раза выигрывал Новгород[1], а Бог, как известно, любит троицу.
Они разошлись. Святослав, придя к себе, Киликии там уже не нашёл – ушла с сыновьями завтракать или ещё куда, поэтому упал спать, выдохнувшись от напряжения и волнений за Вячеслава.
Когда Вячеслав проснулся, жар у него спал, а нога, хотя ещё нывшая и тянувшая, не жгла и не изводила так, как накануне. Рядом, тут как тут, оказалась Нейола, протянувшая ему чашу с ещё каким-то горьким отваром. Чувствуя слабость и сонливость, князь выпил, но, тем не менее, был рад, что не испытывает тех мук, что были ночью.
- Неужто вылечила? – несмело задал он вопрос рассматривающей его перелом княгине. Та подняла к нему лицо, сообщая без каких-либо эмоций:
- Ходить ещё до вересня не придётся. Или самого листопада[2]. И хромать будешь теперь всегда. Этого не исправить.
- Но… но нога-то… она останется? – с ещё не укрепившейся надеждой спросил он.
- Да, - ответила Нейола, и в этот миг подведённые её чёрные глаза показались Вячеславу самыми прекрасными на свете. Спасительницей она похорошела тысячекратно, и в немного пьяной от всех мёдов, выпитых как обезболивающее, голове, влюблённостью забилась благодарность. Вячеслав припомнил, как Всеслав целовал своей княгине руку, и с радостью бы повторил этот жест, но не позволил себе.
- Как благодарить тебя?
- Я скажу твоим братьям, что ты проснулся, - оставив без ответа, вышла она вон.
Князья были оповещены, что угроза миновала и, с облегчением и радостью, потянулись сызнова в опочивальню Вячеслава. Разбуженный Святослав вернулся одновременно с приведённой к мужу Одой, столкнувшись с ней в дверях. Он спросонок улыбнулся ей:
- Ну вот, княгиня, а ты горевала! Возвращай счастье на своё лицо!
Не столько от благой вести, сколько от обращения к ней деверя, ласкового и тёплого, Ода действительно улыбнулась и, зардевшись, вошла в комнату.
- Ох, княгиня! – дивился Изяслав на результат труда полочанки, на спасшегося от висевшей над ним гибели брата. – И вправду ты кудесница! – Всеволод, пришедший теперь уже без лекаря, хмуро опустил очи долу. Он готов был признать некоторые заблуждения, но предпочитал первым не заводить об этом речь, тем более, он ещё до конца не поверил, что спасение Вячеслава не поведёт за собой никаких последствий. Не падёт ли на его голову проклятье или порча? – Проси, чего хочешь! Жизнь брата стоит дорого! – расщедрился великий князь, широко объяв руками распахнутыми воздух. Нейола повела плечом и, ничего не говоря, зашла за спину Всеслава, стоявшего тут же. Она тем давала знать, что решать не ей, а ему. Изяслав кивнул тогда мужчине: - Проси за жену свою, скромницу. Чего хочешь?
- Хочу я, с одной стороны, самой малости, а с другой… боюсь сказать, не посчитаете ли наглостью?
- Бояться тебе нечего, - отрицающе махнул ладонью Изяслав, - неужто думаешь, что племянника не поймём? Говори, Всеслав!
- Хочу я… - полоцкий князь поочередно оглядел всех Ярославичей. – Прошу вас принять меня себе в братья, не держать за чужака, возродить прежнее единство. Позволено ли мне будет считать себя вашей семьёй, а вас – своей?
Ярославичи изумлённо переглянулись. Ещё несколько дней назад они впервые увидали этого человека, а до этого только и знали, что о борьбе и соперничестве отцов. Однако им пока поводы для войны не виделись, а Всеслав, к тому же, оказал им такую великую услугу! У Всеволода только на челе лежало негодование и неприятие подобного, Святослав же, сердцем готовый открыться, умом понимал, что принять полочанина братом – это уравнять его с собой, то есть, допустить к киевскому наследию? Принять в совет? Но на великокняжеский престол он всё равно никак претендовать не сможет, ведь и они, другие Ярославичи, какими бы ни были близкими Изяславу, разъедутся по своим уделам, так и Всеславу придётся возвращаться в Полоцк.
- Что ж тут просить! – довольно провозгласил Изяслав. – И без того ты наш родич, а значит, и семья!
- Это как-то… - вмешался Святослав, видя, что старший брат не задумывается над далёкими последствиями каждого слова. – Должно быть обозначено, Всеслав? Желаешь ли ты подтверждений каких нашего к тебе расположения?
- Что ты, что ты! Только отцов двор прошу мне отдать, всё же, это был его дом в Киеве? Если я не чужой здесь, не чужак вам, а сюда, в святую святых князей без разрешения являться права не имею, могу заиметь свой угол, чтобы не чувствовать себя гостем и изгоем?
- Просьба эта справедлива, - скорее начал Святослав, пока Изяслав бездумно не пошёл и на это, - но только достойно ли тебя жить в боярской стороне, да ещё в соседстве с порубом…
- Где жил отец, там и мне пригодно.
- Но отец твой с нашим воевал, а мы с тобой – нет, к счастью…
- Свят, он мне жизнь спас! – вмешался Вячеслав. – Брячиславов двор всё равно пустует! Считаю, что должны отдать его Всеславу!
- Да, не вижу никаких тому преград, - подытожил Изяслав, уже не давая себя прервать, - Всеслав, Брячиславов двор теперь твой, живи в нём, сколько захочется!
Святослав удрученно вздохнул. Свободный доступ полоцкому князю в Киев ему совсем не нравился.
Успокоенные участью Вячеслава, который теперь должен был идти на поправку, все вспомнили о скорой игоревой свадьбе, подготовку к коей едва не прервали, и расходились, обсуждая её. Получивший исцеление попросил принести ему сына Бориса, чтобы подержать его и поцеловать. Ода отправилась за ним в светлицы, где приглядывали за княжичем нарочитые девицы.
- Пошла я вчера к Ладе, - говорила одна, Красмира, самая словоохотливая боярская дочь, когда вошла за ребёнком княгиня, - ей же было скучно эти дни, великий князь тут время проводил. Ну и вот иду я, смотрю, Киликия наша шагает, да не одна, а с этим приезжим болотным князем…
- Вдвоём идут? – заинтриговано подалась к ней вторая девушка.
- Да! И воркуют, точно голуби! Она вся ажно светилась! Идёт, виляет вся собой!
- И куда только её князь смотрит?
- То-то и оно, что пока не смотрит – она уже своё ищет…
Ода замерла на секунду у люльки, вытаскивая Бориса. Не любившая злословия или пустых сплетен, она всегда одёргивала девушек, заводивших разговоры о Святославе и обсуждавших его – а случалось такое частенько, многие боярские дочери, как и сама Ода, вздыхали по нему, особенно Красмира, считавшаяся самой прекрасной из киевских девушек на выданье и мечтавшая выбиться в княгини, – но опорочивающие Киликию слова заставили слушать их. Ода с удовольствием бы поверила, что Киликия блудница и неверная жена, потому что не хотелось видеть её рядом со Святославом. Поползшая по душе ненависть к гречанке доползла до груди и заставила вздрогнуть, перекрестившись. Ода вспомнила, как возжелала Святослава и молилась, чтобы Вячеслав не приходил к ней, и что после этого вышло. Если что стрясётся с Киликией, она себе этого не простит!
- Разве княгиня плохая? – обратилась она к сплетницам. Красмира с ухмылкой перекинула косу на плечо и стала её поглаживать:
- Об этом многие говорят. И матушка мне рассказывала, она-то ещё при княгине Ирине тут жила, видела вернувшегося из Царьграда с этой распутницей Святослава Ярославича, говорит, её приходилось заставлять одеваться, настолько она привыкла у себя там голой при всех ходить!
- Да, я слышала, - подхватила вторая, Болемила, - как она, несмотря на замужество, простоволосая выходила, а князь только и успевал ловить её и укрывать!
- Одно слово – распутница, - повторила убеждённо Красмира. Которой было шестнадцать лет, как и её подруге. Оде было только восемнадцать и она, по наивной юности и неопытности не знала, во что верить, кого слушать. Киликия была её старше лет на десять, и казалась оттого ещё более порочной, непонятной, не заслуживающей любви Святослава. Прижав к груди Бориса, Ода посчитала за лучшее уйти к мужу и сидеть с ним, дальше от соблазнов, грехов и слухов, провоцирующих первое и второе.
Всеслав с Нейолой вошли в свои покои, оглядев их как будто впервые. Теперь весь Брячиславов двор, просторные хоромы, терем в три этажа, принадлежал им. Их можно было устраивать по своему разумению, украшать, обживать. Убедившись, что за дверями никого нет и они остались наедине, князь с княгиней улыбнулись друг другу: он – чуть лукаво и самодовольно, она – холодно и с вызовом, давая понять улыбкой, что дело только начато.
- Что, сестрёнка, по-моему, всё пока выходит удачно? – Всеслав плюхнулся на кровать и, стянув с себя сапоги, закинул на неё ноги. – Не пожалела, что назвалась моей женой? А то вдруг прельстилась кем из наших братушек?
- Кем? – презрительно хмыкнула Нейола, начав снимать с себя украшения. – Этим бражником Изяславом? Или богомольным Всеволодом? Или тем, что твоими стараниями останется калекой? Ну нет, я для того и назвалась твоей женой, чтобы никто и не подумал приближаться! Я вайделотка[3]!
- Мать наша тоже ею была…
- А отец наш был так же похотлив и ненасытен, как и ты! И прадед Владимир.
- Горячая у нас кровь, что поделать? А что ж ты Святослава пропустила?
- Грубый мужлан, - она села возле ног брата, - эти бородачи ужасны, как дикари!
- Обо мне, похоже, они думают то же самое.
- Зачем ты велел спасти Вячеслава? Мы же хотели погубить их всех!.. – напустилась девушка на Всеслава, подобравшись поближе к изголовью.
- Не будь такой нетерпеливой, сестра. Я так и думал, когда мы отправились на свой страх и риск попытаться забрать то, что нам причитается по праву первородства. Но посмотри, как тут всё устроено! В Киеве на треть правит боярство, на треть воеводы, и они не принимают тех, кто им не люб, не принимают тех, кто им незнаком. Нас не признают, мы – чужаки, и пока мы не станем тут своими, даже не думай избавляться от Ярославичей, мы не удержим Киев, о нет!
- И сколько же придётся ждать, брат?!
- Не год и не два, больше, Нейола, больше! Но лучше подождать пять, десять лет, чем закончить всё безрезультатно, как отец!
- Мы не повторим его ошибок. – Она легла вдоль молодого мужчины и положила голову, освобожденную от обруча, ему на плечо. – Что ты нашёл в этой женщине?
- Киликии? – понял Всеслав. Пылкий, падкий и страстный, он и сейчас лежал и думал о жене Святослава, которая никак не позволяла к себе приблизиться. – Не знаю, Нейола, но я хочу её!
- Ты наводнил весь терем в Полоцке своими девицами, и тебе всё мало?
- Что те девицы? Бери их горстями – вот они, все мои… А эту…
- Так просто не возьмёшь? – угадала Нейола.
- Да, так просто не возьмёшь, - произнёс размеренно Всеслав.
- Я могу одурманить её на одну ночь, хочешь?
- Нет! – полоцкий князь помотал головой. – Не хочу так… хочу, чтобы она сама ко мне пришла! По своей воле.
- Ты для неё нехристь, она всегда будет тебя сторониться, - сказала девушка. Они посмотрели друг на друга похожими чёрными глазами своей неистовой, не сдающейся прабабки Рогнеды, силой взятой Владимиром Крестителем.
- Посмотрим, Нейола, посмотрим, сестра! Умей быть терпеливой.
- Я буду, ради торжества справедливости и нашей победы, брат.
Примечания:
[1]Владимир Креститель воевал со старшим братом – так называемая первая междоусобица – приведя отряд наёмников из Новгорода, и победил, его сын, Ярослав Мудрый, воевал с братьями во второй междоусобице, с наёмниками из Новгорода, и победил. В Новгороде, как главном портовом северном городе, нанимались прибывающие из-за моря варяги, норманны, викинги, всегда имевшие большую силу и опыт в битвах
[2] вересень – сентябрь, листопад – октябрь
[3] вайделоты – жрецы у литовских племён, населявших около полоцкие земли, отвечавшие за врачевание и передачу мудрости из поколения в поколение, женская их часть – вайделотки - давала обет девственности, в них принимали только девиц из высших сословий, главной их задачей было следить за неугасимым огнём перед идолом богини огня Прауримы, но я приписываю им и навыки вайделотов-мужчин и образ ведьм-колдуний
Глава девятая. «Свадьба»
Киликии надоело барахтаться по утрам в тазу, не выходя из спальни. Теснота, неудобство. Сделав вид, что ещё спит, она подождала, когда уйдёт по делам муж – тот теперь уходил рано, весь в заботах о княжествах, в помощи Изяславу – и поднялась. Святослав обманул её, рискнул собой на охоте, и она имеет право поступить с ним один раз так же! Нарушить обещание. В конце концов, как и он, она не произносила «обещаю», пусть потом попробует придраться.
Пройдя привычным путём по Боричеву спуску и дальше, вниз холма, она быстро разделась в кустах на берегу, повесила платок, верхнее платье и рубаху на ветви, чтобы не замарать о землю, и зашла в воду. Мурашки побежали по коже от прохлады. Обмывающая свежесть Почайны растеклась по телу. Киликия нырнула с головой, наслаждаясь собственной невесомостью в водах реки, рассекая подводное теченье гладкой и стройной фигурой. Русалкой проплыв несколько метров, она выскользнула на поверхность и с блаженством принялась купаться. И этого пытается лишить её Святослав! Скорее бы сыграть свадьбу Игоря и уехать в Чернигов, где не будет столпотворения и такого количества приезжих, там она будет хозяйкой, там и Святослав освободится от гнетущего присутствия киевского боярства и требований, которое местное общество предъявляло князьям.
Вдоволь наплававшись и вымывшись, Киликия вышла на берег и, выжимая густые, потяжелевшие от влаги волосы, протянула руку к ветвям кустов, где оставляла одежду. Но той на месте не было. Княгиня уставилась на замершую в безветрии зелёную листву. Не перепутала ли она место? Оглядываясь и озираясь, она не видела нигде ни своего платья, ни своей рубахи, но была уверенна, что раздевалась именно здесь. Никогда не поддающаяся панике, женщина принялась придумывать, как ей быть? Как незаметно пробраться в Детинец, в свои светлицы? Есть ли безлюдный путь? Нет, она должна найти одежду! Киликия раздвинула кусты, обожглась коленом о крапиву и, прошипев, отступила. В такие заросли само бы ничего не соскользнуло.
- Это ищешь?
Вздрогнув, Киликия инстинктивно закрылась руками и повернулась на мужской голос. В нескольких шагах от неё стоял Всеслав. С её вещами в руках. Он улыбался.
- Да как ты… как ты смеешь! – гневно процедила она. – Я не посмотрю на то, что ты гость и родич моему мужу, и утоплю тебя прямо здесь! Отдай! – протянула она одну руку, которой до этого прикрывала грудь. Она не стала съёживаться и стыдливо сутулиться под чужим взором. Гордо выпрямила спину и величественно, почти высокомерно посмотрела в лицо полочанина.
- Держи, - протянул незаконно присвоенное Всеслав со всей простотой, но следил не за пальцами, вцепившимися в ткань, а за полностью обнажённой женщиной, бронзово-золотистыми бёдрами и крутым изгибом талии. Он смотрел смело, вызывающе и пылко, жадно, не замечая той властности, которой она хотела приструнить его.
Киликия натянула через голову рубаху, словно прыгнула в неё, и, почувствовав себя уютнее, захлестала Всеслава скрученным платком:
- Лиходей, поганец, нехристь!
От неожиданности он пропустил первый удар, но от последующих закрылся предплечьем. Поняв, что больше не достанет до его бесстыжего лица, Лика взяла себя в руки и стала обстоятельно, оправляя и одёргивая, надевать платье.
- Ты бы правда смогла убить меня? Не пожалела?
- Нет, наглецов жалеть нечего, - проворчала княгиня.
- А как же милосердие, к которому взывает ваш Бог? Он запрещает вам убивать.
- Это говоришь ты, нарушающий другой завет? Следишь за женой родича! Побойся Бога сам!
- Которого? Мои боги страшны на поле брани, когда могут даровать победу другому. Они бывают страшны неурожаями, когда не получают достаточно подношений. Но бояться богов за то, что смотрю на прекрасное? Они создали это именно для любования.
- Не каждому положено… - недобро начала Киликия, собирая волосы под платок.
- Оставь… хотя бы пока не пойдёшь обратно, - попытался остановить её Всеслав, созерцая чёрные локоны. С распущенными волосами, закручивающимися тотчас, едва подсыхали, Киликия выглядела ещё моложе и соблазнительнее. Но она его не слушала и прикрыла всё, что положено было прикрыть замужней женщине. – Такую красоту и прятать!
- На красоту положено смотреть супругу. Ты должен любоваться своей княгиней.
- Нейола тоже прекрасна, но, восхищаясь одной розой, не станешь отворачиваться от других.
- Если ты пообещаешь, что никогда больше себе не позволишь ничего подобного, то я не стану говорить Святославу о твоём поступке.
- Я не могу этого обещать. Когда я тебя вижу, то хочу идти попятам, не отрывать глаз.
- Всеслав… - строго, с предупреждающим прищуром воззрилась она на него. – Твоя княгиня спасла Вячеслава. Ты по крови из семьи нашей. И я не хочу нарушать мир и дружбу из-за глупостей, которые ты совершаешь. Они того не стоят.
- Кто сказал, что не стоят? Что в жизни более важно?
- Покой в княжествах важнее неуместного увлечения.
- Истинная жена Святослава, - улыбнулся опять полоцкий князь. Остро, колюще, сияюще. – Он тоже печётся об этом так, что целыми днями стоит возле Изяслава или вместо него. Принимает послов, купцов, тренирует сыновей и дружину. Завоёвывает симпатии боярства. – Всеслав сделал шаг вперёд, и Киликия, увидевшая в его глазах загоревшийся огонёк, обычно умело спрятанный, захотела отступить. Но, удержав себя на месте, только храбро приподняла подбородок. – Ты можешь рассказать ему всё, княгиня, но он ничего не сделает. Он точно так же считает, что борьба и междоусобица недопустимы, что кровопролитие несёт разрушения и никому не пойдёт на пользу. Святослав на многое закроет глаза, потому что считает интерес княжеств выше своего личного. – Всеслав наклонился к уху гречанки: - Я бы никогда так не поступил. Если бы я любил женщину, я бы испепелил всю землю за неё и ради неё.
Отстранившись, Всеслав многозначительно посмотрел в её голубые глаза своими чёрными и, попрощавшись кивком, пошёл по тропе обратно в город. Киликия смотрела ему вслед, убеждаясь, что он ушёл. Или потому, что не могла отвести глаз от спины этого странного, непонятного, то добродушного, то пугающе грозного незнакомца. Что же он всё-таки за человек? Что ему нужно здесь, в Киеве? И для чего он затеял эти игры с ней? «Ведь правда, что это всего лишь игры?» - спросила сама у себя Киликия. Выждав некоторое время, она и сама пошла по той же тропе, рассуждая, что Святослав будет прав, если не поддастся на какие-то провокации. Он один из правителей, и не должен действовать сгоряча, не должен поддаваться страстям, объявлять войну из-за личной обиды. А если он разругается с Всеславом, несомненно, распри начнутся между целым полоцким княжеством и их, Ярославичей, территориями. Неизвестно, кто захочет примкнуть к Полоцку, у них там, в полуночных краях, всегда много наёмников, неусидчивых северян, свеев, варягов. Нет-нет, она не будет ничего докладывать мужу, ведь он, хоть и умён, а бывает несдержан. Не так, как раньше, когда бы поступил сообразно словам Всеслава, но ещё способен распалиться из-за чего-то, о чём потом сам же будет жалеть. Зачем ей создавать конфликты? Просто впредь она будет больше его слушаться, Свят предупреждал её не ходить на реку, пока тут приезжие. Он как будто чувствовал, что произойдёт подобное. А она теперь чувствовала, как отзывались слова Всеслава в её сердце. Горячие, пламенные слова неудовлетворённого мужчины, желающего до умопомрачения, мечтающего, стремящегося. Никогда, с самого знакомства со Святославом, она не обращала внимания на других мужчин. Но не думать о Всеславе было всё труднее. Невысказанная и непроявленная злость копилась, теребила, лишала спокойствия. Неприязнь к его чрезмерно вольным манерам смешивалась с пониманием, вызывавшим симпатию. Она тоже когда-то не знала толком, как вести себя здесь, шокировала и провоцировала без умысла сплетниц. А ещё она до сих пор любила свободу, недостающую с самого отъезда из Константинополя. Святослав многое ей позволял и не осуждал, что сделал бы другой супруг; он ценил традиции и законы русичей, не принуждая к ним через силу возлюбленную, но придерживался их и считал правильными. Всеслав же был не таким. Каким он вообще был?
Польские послы от Казимира прибыли с подарками к свадьбе Игоря и с новостями. Изяслав, не желая обострять отношения с шурином, устроил пышный обед и пригласил на него жену свою, Гертруду, сестру Казимира, убрав с глаз долой лишних, вроде Коснячки. Он хотел продемонстрировать своё уважительное отношение и семейный лад, и знал, что Гертруда не подведёт – благоразумно промолчит, поулыбается, жаловаться не станет. Она теперь судьбою связана с мужем, ему должна подчиняться, о нём печься, для его успехов и укрепления стараться. Муж ей защитник и судья, а не брат.
Святослав тоже был здесь, всегда присутствующий, когда приезжали важные гости. Он любезничал с людьми Казимира, узнавал у них всякое, что могло иметь хоть какое-то значение. Когда послы ушли, провожаемые великой княгиней, пожелавшей передать пару слов на родину, Святослав выдохнул. Челядь убирала со стола, немного сбивая с мысли.
- Слышал? – бросил ему Изяслав, продолжая потягивать брагу. – Шурин мой стал ещё сильнее. Получил Силезию от Бржетислава![1]
- Он всего лишь вернул её назад. Земли ему и принадлежали, наследуемые от отцов и дедов, это Бржетислав почти двадцать лет назад был захватчиком.
- Если бы не наш батюшка, что бы Казимир смог? Ничего! Никто бы ему ничего не вернул, останься он при тех остатках Польши, которые были у него до помощи отца.
- К чему ты это всё говоришь? Хочешь часть Силезии? – усмехнулся Святослав. Территории эти находились на западе страны Казимира, на границе с Чехией. Чтобы получить их, пришлось бы захватить всю Польшу.
- Нет, - неверно пожал плечами Изяслав. Он бы не отказался ни от каких приобретений! Сделавшись каганом, с каждым днём он всё больше чувствовал власть и иногда, не имея талантов и мудрости предков, всё-таки вспоминал об их походах и подвигах, и думал, а не совершить ли нечто подобное? Но, озвучь он эти планы Святославу или Всеволоду, те засмеются или начнут втолковывать, что мир лучше войны, что имеющееся у них – это уже очень многое. Не понять им, ох не понять! – Я всего лишь надеюсь, что он остаётся благодарен нам.
- Княжеская благодарность не всегда долгосрочная. Но для того мы и роднились с ним. Тётка наша – жена его, должна сделать всё, чтобы хорошие отношения между нами сохранялись. Я понимаю твои опасения по поводу возвышения и расширения Пястов[2], мы всегда будем настороже у своих границ, и не позволим забрать Червенские земли. Игорь с дружиной поедет туда сразу же после свадьбы.
- Свадьба, свадьба… какие из-за неё траты! Братья хотят, чтобы я ещё и в Подолье люд уважил, гуляния там устроил!
- На такое не скупятся, щедрость – к счастью молодых.
- И к пустой мошне?[3]
- На подарки Ладе и её отцу ты гривен не жалеешь, - заметил всё всегда знающий при дворе Святослав. Изяслав вспыхнул, будто желая возмутиться и ответить резко брату, но передумал. Похлопал в ладони:
- Ефрем! Позовите сюда Ефрема[4]!
Не прошло и минуты, как явился великокняжеский казначей. Изяслав указал ему на место возле себя.
- Садись. Надобно нам будет с тобой ещё кое-какие расходы обговорить… И ты! – махнул каган Святославу, призывая присоединиться. – Иди сюда, давай вместе рассудим, что и как лучше сделать.
Второй Ярославич подвинулся, заняв место ушедших послов, в оказанных почестях сидевших сразу возле Изяслава. Ефрем, тихий и скромный человек, занимавшийся хозяйством князя Киевского, заслужил расположение и любовь того честностью и преданностью. Не так давно Изяслав, напившись, стал раскидывать при своих нарочитых и слугах серебряные гривны, наслаждаясь богатством и показывая всем, что он может себе позволить. На утро, схватившись за голову, он вспомнил, как похвалялся во хмелю, но нашёл все гривны на месте. Ефрем собрал их, пересчитал и все, до единой, вернул кагану, не присвоив ничего и не дав никому из присутствовавших прикарманить добро.
Подумав над завтрашним торжеством, обсудив всё ещё несколько раз, Святослав оставил Изяслава и направился к продолжавшему лежать в постели Вячеславу. Там он нашёл и Игоря.
- Ну как вы, братья?
Кислое лицо поломавшегося на охоте парня говорило само за себя, и тем оно казалось смурнее, что рядом с сияющими глазами, полный возбужденного нетерпения и радости сидел самый младший.
- А сам как думаешь? – недовольно заворчал Вячеслав. – Пропускаю братову свадьбу, буду валяться тут, пока другие веселятся!
- Ничего, ничего, - подойдя, похлопал его по плечу Святослав, - не последний, поди, праздник. Скоро сыновей женить начнём – нагуляемся! А пока главное, что ты живой и идёшь на поправку. Как мы все боялись за тебя!
- Да уж, и сам испугался, - попытался с долей шутки произнести это Ярославич, желая стереть у всех и у себя из памяти, как кричал, боялся, как охватывала его жалость к самому себе. Как не мог перетерпеть боль, ноя и стеная. – Спасибо княгине Нейоле, спасительнице моей, - в голосе его, каждый раз, что он упоминал её, чувствовалось благоговение, напоминающее лёгкую влюблённость.
- Я сам тебе завтра принесу чашу с мёдом со свадебного стола! – пообещал Игорь, не в состоянии говорить о чём-либо, кроме грядущего события.
- Да уж за стол-то мы его усадим, - решил Святослав, - всё увидит и услышит, только что плясать не сможет.
- Это уж я как-нибудь переживу, - приободрился Вячеслав.
- Вместе мы всё переживём, - пожал ему руку Игорь, поднимаясь, - не скучай, я зайду ещё позже.
- Пошлите кого-нибудь там за Одой, пусть посидит со мной, - попросил он.
Святослав вышел вместе с младшим братом, он отпустил того на приготовления, а сам двинулся к светлицам жены Вячи. Но не успел дойти до них, как ему подвернулась боярская дочка Красмира, идущая навстречу. Увидев мужчину, она опустила смущенно глаза, словно растерявшись.
- Князь… - пропавшим голосом поздоровалась девушка.
- Удачно ты мне попалась, девица…
- Неужели? – взмахнув длинными ресницами, подняла она взор. Зная о своей красоте, Красмира всегда была уверена, что её замечают все и только предписанный этикет мешает молодым людям заглядываться ею.
- Да. Ступай к Оде, скажи, что супруг зовёт её.
- Как велите, князь, - разочарованно посмотрела она на то, как он быстро развернулся и пошёл своей дорогой. Кокетство осталось безответным. Хоть она и мечтала стать княгиней любым путём, но если бы спросили её, какого мужа себе хочет, не думая бы назвала Святослава.
Тот, наконец, с раннего утра только дошёл до своих покоев. Старший сын его, Глеб, выскочил на него из-за угла с деревянным оружием:
- Тятька! Идём сражаться! Где ты ходишь?
- Идём, идём, - тормоша волосы мальчишки, заулыбался он и поднял лицо, заметив, что из их светлицы вышла Киликия со вторым сыном.
- Возьмите и Ромушку с собой, - подтолкнула она названного к отцу, - пусть смотрит и запоминает. Может, надумаете и ему уже первый меч дать.
- На погляделки возьму, - развёл сыновей в стороны Святослав и подступился к их матери, поцеловав её в щёку, - а мечу ещё рано.
- Ты не пришёл с нами отобедать, - укорила мужа гречанка.
- Прости. Обедали с послами Казимира у Иза. Слушал вести всякие. – Погладив её по щеке, он извинился глазами: - Вечером тоже не знаю, когда ворочусь. Ты видала, что такое канун свадьбы для жениха у руссов, мы должны будем его научить да подготовить.
- Это просто попойка, - улыбнулась Киликия, рассмешив Святослава:
- Ты права. Но кто откажется от неё?
- Поберегите Игоря, у него завтра важный день. А нас княгиня Елизавета тоже позвала на приготовления невесты. Конечно же, женщинам у вас пить да танцевать стыдно, а играть музыку запрещено, так что у нас всё пройдёт куда тише и закончится быстрее. – Она взяла руку мужа в свои ладони. – Но я рада, что, наконец, то, ради чего мы здесь задержались, свершится, и можно будет ехать в Чернигов, вернуться к прежней жизни…
- Ах да! – опомнился Святослав. Он совсем забыл! – Я же не говорил тебе, кажется… Не говорил?
- Что?
- Я… отвезу вас в Чернигов, и должен буду уехать…
- Куда? – распахнулись глаза Киликии. Не новая ли стычка в печенежских степях? Хоть бы не ратные дела призывали его!
- В Ростов. Навестить братанича.
- Зачем?
- Лика, ты как всегда любопытна, - попытался утихомирить он её вездесущий интерес, но увидел во взоре настойчивость, - Ростислав наверняка обижен на нас за то, что мы забрали у него Новгород. Будь он старше и опытнее, воспротивился бы и добровольно никуда не ушёл. Но он ещё юн, потому покорился. Однако оставлять его вдали без присмотра опасно. Кто-то должен поддерживать дружбу с ним.
- Но почему именно ты? – не иссякали вопросы Киликии.
- Я сам вызвался. Пойми, я не могу никому доверить такое дело, в Ростове с ним Вышата – я хорошо его знаю… Одним словом, Лика, так надо.
Помолчав, усердно во время этой паузы заталкивая в себя возмущение и уговоры остаться, княгиня задала последний вопрос:
- И надолго это?
- Путь не близкий, пока туда-обратно обернусь, уже следующий месяц будет.
Святослав не стал делиться всеми планами, что из Ростова хотел наведаться и в Новгород, поболтать с Остромиром, а это продлит его отсутствие ещё на россыпь дней. Скажи он это жене – она взъярится и рассердится, что он оставляет её на несколько недель одну. Он и сам не любил покидать её, но что же делать?
- Тятька, пошли-и-и! – потянул его за рукав Глеб. Князь кивнув, отходя от супруги.
- Потом ещё поговорим, хорошо? – бросил он и вышел с сыновьями. Киликия опустилась на скамью у оконца. Почему, если он ехал не воевать, ей так тревожно? Почему так страшно остаться на месяц в Чернигове одной?
Вскоре начались последние приготовления. Жениха и невесту увели в разные бани, тщательно их там вымыли, поднесли свежую одежду. Прочитали над ними молитвы. Игоря после братья забрали в повалушу, где началось последнее холостяцкое бражничанье. Адель же, крещённую Еленой, возвратили в её спальню. Замужние давали ей советы и наущали слушаться всегда мужа, молодые девицы, причесав длинные светлые волосы до блеска, заплели ей косу и хихикали над тем, что слышали. Им тоже когда-нибудь предстояло пройти подобное. Монахини из Ирининского монастыря своим приходом вернули серьёзность и вновь взялись читать молитвы. Пришёл священник принять исповедь и причастить. Все вышли и вернулись только когда вышел он. Стали причитать и оплакивать девичество невесты. По старой традиции, она умирала для своей семьи и рождалась заново в семье мужа, начиная принадлежать тому безраздельно, из-за этого и лили слёзы, прощаясь с нею, прежней. Потом Елену уложили спать и, погасив весь свет, кроме лампады перед иконой, висевшей в углу, покинули светлицу.
Киликия не могла уснуть. Представляя, как окажется без Святослава на какое-то время, она уже тосковала и хотела обнимать его, но он, как и другие Ярославичи и их ближние мужи, пил мёды, слушал гусляров и дудочников, плясал и веселился. Конечно же, он должен расслабиться сегодня, когда собрались свои, ведь завтра, на пиру, будут уже и официальные заграничные и заморские гости, женщины. Им нельзя будет себя вести, как угодно. Только бы сил у них на завтра осталось! Княгиня подумала о Елене. Вот кому в этот час труднее и беспокойнее всех! Вряд ли девушка быстро задремала, скорее всего, точно так же лежала без сна, уставившись в замерший полумрак и считая минуты до рассвета; она не знала, чего ждать и будущее могло пугать её. А как чувствовала себя она, Киликия, девять лет назад, перед тем как стать женою Святослава? Да, она тоже не сомкнула глаз почти до самого утра, ворочалась в кровати. Но не боялась, нет. Она торопила солнце подняться, птиц запеть и возвестить о пришедшем дне, торопила служанок прийти и начать наряжать её. Она не испугалась и когда они вошли в первую ночь в спальню и остались одни. Не испугалась первого прикосновения Святослава. Он волновался – она это чувствовала – но не показывал волнения. Чтобы сделать незаметной неуверенность, Святослав дал волю страсти и напору. Он налетел на ставшую его женой девушку вихрем, завоевателем, львом. Поцеловал без слов, взял на руки и уложил, сорвал с неё все покровы, дорвавшись до того, что поработило его разум и чувства на берегу – её голого тела.
Киликия перевернулась на бок и посмотрела на пустующую подушку. Что ж, теперь Святослав не дикий варяг, чужаком гуляющий по Царьграду и дивящийся величественными храмами, дворцами, Ипподромом, дурманящими садами, бирюзовыми набережными. Теперь он второй в государстве руссов человек, князь. И она, его княгиня, должна ждать и всё понимать.
Святослав вернулся незадолго до того, как небо начало светлеть. Тяжело рухнув на кровать, стянул с себя обувку, с усилием стал раздеваться. Проснувшаяся Киликия приподнялась и помогла ему выбраться из рубахи. Благодарно кивнув ей, он забрался под одеяло, пахнущий винными парами, мясом и луком.
- Прости, засиделись, - пробормотал он, засыпая на ходу. Женщина провела пальцами по его густым волосам, поцеловала в них и, покачивая головой с материнским умилением, будто глядя на игры сыновей, умиротворённо улеглась спать.
Торжественная процессия выступила из дворца к Святой Софии, перед которой, с западной стороны, у входа, на площади уже собралась толпа. Самые именитые бояре с семьями заняли места внутри собора, стены которого снаружи осветились розовой зарёй, а изнутри были искусно расписаны фресками. В центральном нефе изображение Ярослава Мудрого с макетом собора в руках, и всей его семьи, заявляло о том, чьими благими намерениями и усилиями было возведено здание. Вечное напоминание не только об основателе собора, но и о том, кто правит Киевом и Русью. Сыновья и дочери Ярослава были написаны ещё детьми, все они как бы двигались к фигуре Христа, стремились к ней. Были здесь и лики Владимира Крестителя и бабки его, Ольги, и константинопольские императоры. Стены трансептов украшали апостолы, мрачные пророки, бесплотные святые, архангелы с крыльями, картины сошествия Христа в ад и нисхождения Святого духа, образы Богородицы в разных повествовательных сюжетах из её жития. Своды центрального купола возносились к самым небесам, наполняя храм ощущением высокого, недостижимого, сакрального, нисходящего через узкие окна над головами лучами благодатного света. От множества горевших свечей пахло сладковато воском.
Княжеская семья поднялась на хоры над центральным нефом. Мужчины и мальчики расположились по центру, женщины – сбоку. Анастасия и Киликия, приехавшие из Константинополя, до сих пор по привычке называли отводимые им хоры матронеем. Так звались предназначавшиеся специально для женщин галереи византийских храмов. Внизу, у дверей, остался лишь Игорь со своими дружками.
Приблизилась невеста в красном аксамите и с белым покровом на челе. Она привлекала взоры всех, и на улице, направляясь к Святой Софии, и в соборе, откуда тянули поглазеть. С нею шло несколько девушек, приехавших также из Лувена ещё весной. На пиршество из её родственников никто не прибыл; правивший Лувеном дядька её покойного отца, граф Ламберт, ввязался в противостояние с императором Генрихом, и теперь, заодно с Готфридом Бородатым и Бодуэном Фландрским, был крайне занят схватками и стычками то за какую-нибудь крепость, то за город, то за кусок земли. Но Елена была безучастна к политике, тем более таких далёких теперь мест. Её судьба и будущее здесь, на Руси, во владениях её мужа. Она шла и смотрела на Игоря сквозь полупрозрачный покров. Молодой, статный князь с обворожительной улыбкой и озорными голубыми глазами. Страх, сковывавший её, когда она ехала в неизвестный и пугающий Киев, немного прошёл. Священнослужитель дождался, когда поравняются будущие супруги и повёл их к аналою, сопровождая путь каждением и благоуханием фимиама. Под прославление Господа они достигли расстеленного белоснежного плата на полу и встали на него.
- Во имя Отца, и Сына, и Святаго духа, - закрестил вступающих в брак священник.
- Миром Господу помолимся… - затянул один из церковных голосов.
- Имаши ли, Игорь, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пояти себе в жену сию Елену, юже зде пред тобою видиши? – задал вопрос епископ.
- Имам, честный отче, - ответил с волнением, но твёрдостью князь заученную формулу. На нём, самом юном Ярославиче, следов ночных прощаний с холостяцкой жизнью заметно не было, в отличие от старших, почесывающих незаметно гудящие головы на хорах.
Вопросы задавались жениху и повторялись невесте. На всё они отвечали, как то было положено, после чего началось венчание. Епископ взялся за долгий текст Божественной Литургии, положенный по церковному чину, огласив собор:
- Благословенно Царство Отца, и Сына…
Киликия почувствовала на себе чей-то взгляд и перевела свой с Игоря и Елены. Среди людей, незаметно, внизу стоял Всеслав. Язычник! В храме! Княгиня едва удержалась, чтобы не распахнуть глаза во всю ширь. Он дерзнул прийти сюда? Но не пустить его было бы некрасиво, всё-таки, свадьба родича. С ним всё было сложно. Ему положено было стоять на хорах, как князю, но не положено было находиться тут вовсе, как безбожнику. Хотя он и уверял, что богу поклоняется, да даже не одному, а целому пантеону. Всеслав улыбнулся ей, склоняя голову. Она отвернулась. Чтобы отвлечь себя как-то, заговорила со стоявшей рядом Гертрудой:
- Надеюсь, брак этот будет счастливым. Мне кажется, что Игорю подходит его невеста.
- Дай-то Бог, Лика. Удачные браки свершаются крайне редко, и на чью долю он выпадет, будет по-настоящему везучим! Впрочем, мужчинам легко найти счастье где-то помимо семьи, если они не нашли его в ней. Что же касается нас, женщин, то нам ничего не остаётся, как смиряться, если везение обошло стороной.
- Это неправильно.
- Так завещано Богом. Кто мы такие, чтобы спорить с ним?
- Неужели ты думаешь, Олисава, что Господу действительно радостно смотреть на женскую горестную участь?
- Он каждому даёт посильный крест, проверяя нашу веру. В конце концов, самая чистая и искренняя любовь – любовь к Христу, к нему все молитвы и чаянья наши. В нём радость и спасение.
Киликия замолчала, едва не закатив глаза. Если бы Изяслав не пренебрегал женой и вёл себя достойно, как муж, рассуждала бы так великая княгиня?
Молодым поднесли венцы. На своём Игорь поцеловал изображение Иисуса Христа, Елена на своём – Девы Марии. Затем пили они из единой чаши, совершали три обхождения аналоя и целовали иконы. Церемония шла размеренно и долго, величественно, как и полагалось княжеской свадьбе. Наконец, таинство закончилось, и народ устремился на выход. Летнее солнце успело нагреть двор, в праздничных нарядах сделалось душно, жарко. Святослав с сыновьями подошёл к Киликии и двинулся с нею к лестнице.
- У меня ноги затекли, - пожаловался Глеб, - зачем так долго это всё делать? Почему нельзя было просто сказать, что они теперь муж и жена?
- Это обряд, которым люди связываются до самой смерти. И связывает их Бог, - сказала ему мать, - тут нельзя действовать наспех.
- Будем тебя женить – узнаешь, - посмеялся Святослав.
- Если это так скучно, то я жениться не буду, - заявил ему старший сын.
- Кто тебя спрашивать будет, а? – командирским тоном, но с иронией, подмигнул Святослав.
- А тебя разве не спрашивали? – игриво поинтересовалась Киликия.
- Попробовали бы не спросить, - шепнул он ей на ухо.
- Ну так знай, что Глеб весь в тебя, и посмотрим, как ты не посчитаешься с его мнением, когда он подрастёт.
В пиршественной зале длинные столы от стены до стены уже были накрыты. Они ломились от яств. Рыбаки наловили осетров, щук и стерлядок[5], охотники настреляли перепелов, куропаток и рябчиков, запекли уток и лебедей. Поджаристые молочные поросята с яблоками соседствовали с бараньими рёбрышками, приготовленными с клюквой. Чёрная икра, квашенная капуста и грибы из бочек вываливались в огромные блюда. Во главе стола усадили новобрачных. Только теперь с Елены разрешалось снять скрывающий её покров, и Игорь, аккуратно стянув его, с минуту сидел, разглядывая новоиспечённую супругу, юную, невинную и покрасневшую от смущения.
- Не бойся меня, - негромко сказал он, положив свою ладонь на её, пока гости наполняли кубки и галдели.
- Не боюсь, - не поднимая глаз, ответила она, но дрожь её руки выдавала истинный трепет.
- За счастье и здоровье молодых! – встав, провозгласил каган, залпом осушив свою чарку. Его примеру последовали остальные. Изяслав дал отмашку скоморохам и музыкантам, и загремели бубны, забренчали гусли, загудели двойные флейты и сурны. В последние годы жизни Ярослава таких увеселений уже не было. Ставший очень набожным Ярослав избегал развлечений, считая их осквернением духа и пустой суетой. Но старший из оставшихся сыновей возродил слегка подзабытые традиции, хотя Иларион и многие церковники вместе с ним осуждали подобное, называя бесовством. Но Илариона при дворе больше не было. До назначения нового митрополита никто не мог указывать великому князю!
Святослав с Киликией сидели возле Изяслава с Елизаветой, а напротив них, по другую сторону, расположились Всеслав с Нейолой. Гречанка чувствовала себя придавленной огромным камнем, словно на неё обрушилась мраморная колонна, на плечи, на ноги. Полоцкий князь умудрялся улавливать все моменты, когда Святослав отворачивался и говорил с кем-то, чтобы начать прожигать глазами его жену. Лика тогда смотрела на Нейолу, призывая ту мысленно к женскому состраданию, чтобы та следила за Всеславом и не давала воли его безрассудствам. Но Нейола была холодно-безучастна, почти не пила, скромно ела и, судя по всему, прекрасно знала о том, как способен вести себя Всеслав. Киликия каким-то образом поняла это по тому, как красавица брюнетка кивала каким-то его замечаниям ей на ухо, пожимала плечами и ни разу не улыбнулась в ответ на его веселье. Он говорил, что ему позволено иметь много жён. Были ли они у него уже в Полоцке? Что думала об этом Нейола, или для них, язычников, в порядке вещей не ограничиваться одним возлюбленным?
- О чём задумалась, ласточка? – отвлёк её Святослав.
- Да так… ни о чём. Помнишь, какой была наша свадьба? – посмотрела она ему в глаза с любовью.
- Помню. Не такой широкой и шумной.
- Ты видел это? – вторгся в беседу супругов Всеволод, сидевший по другую руку от Святослава. – Ты видел этого язычника в Святой Софии? Ужасно!
- Перестань, - поморщил брови князь, - если запрещать иноверцам входить в храмы, как они приблизятся к богу, узнают о нём, потянулся к нему? Пусть ходит, может быть, надумает креститься.
- Пусть сначала крестится, а потом ходит!
- Ты путаешь важность вещей, брат.
- Каким образом?
- Если он крестится для того, чтобы получить доступ в церкви – что это будет за вера? Исполнить обряд ради новых возможностей? Пустое, ничего не значащее действие без убеждений. Если же он в церквях обретёт желание креститься, и именно крещение и вера станут целью – это совсем другое. Это будет куда серьёзнее и глубже.
Всеволод задумался, покончив с брагой и перейдя на морсы. С него было достаточно пьянящего питья, всё-таки вступление в брак – это божественный и духовный союз, а не эта последующая пирушка, и за новобрачных надо молиться, а не пить.
Прямо на стуле принесли и Вячеслава. Он оказался возле Всеслава и, выпив пару стаканов, взбодрился и разговорился с ним. Ода была зажата и не поднимала взора от тарелки. Почти напротив неё сидел Святослав, любоваться которым она могла бы бесконечно, а рядом чувствовалась близость полоцкого князя, которого она теперь побаивалась и предпочитала сторониться. Он знал, в кого она влюблена, и будто обнажал её перед миром своим знанием. Ей никуда было не скрыться от своих чувств, раскрытых кем-то.
От плясок и песен к вечеру сделалось ещё жарче. В зале было тесно, и многие повалили во двор, куда вышла и часть музыкантов. Веселье растянулось. Изяслав, не выпуская кубок из руки, вспомнил, что распоряжался устроить праздник и в Подолье. Его потянуло смотреть, как гуляет простой люд. Дружинники, особенно варяжские наёмники, горячо поддержали предложение, и неровная гурьба потянулась змейкой вниз с холма. Гертруда отказалась участвовать в шествии и, окружённая польскими посланниками, осталась за столом. Анастасия, жаловавшаяся и до этого на головную боль, удалилась в светлицы.
- За Изом надо присмотреть, - сказал негромко Киликии Святослав. – Пойдёшь со мной? Не хочу оставлять тебя одну.
- Это говорит тот, кто собрался уехать неизвестно насколько? – улыбнулась она лукаво, но коснулась мимолётно щекой его плеча: - Идём, мне тоже нравятся гуляния народа. В них есть что-то непосредственное, открытое, простое. Чего не хватает всем этим княжеским излишествам.
Закат погас за Копыревым концом. Близилась ночь, освещаемая зажигающимися кострами. Особенно много их было на торговище, где девушки и парни водили с напевами хороводы, смеялись, бегали и хватали с накрытых княжьими людьми столов сласти и угощенья. Здесь, поодаль от теремов и власти, в срубах и избах, в их жителях заметны были старые привычки, предшествовавшие христианским. Юноши и девицы вели себя свободнее, убегая для встреч в рощи. Дети не знавали грамоты, не обучались ей, но точно заучивали имена местных духов и главных богов, предания о них и древние былины, которых не помнили и самые долгожительсвующие бояре. Народ, когда-то звавшийся полянами, перемешавшись с северянами, свеями и другими скандинавами, печенегами, византийцами, армянами, новгородскими словенами стал многолик, но сохранял свою открытую и доверчивую душу, не напряжённую догматами и не опечаленную отделением от природы. Он ткал, вспахивал, выращивал, пас, собирал, ловил рыбу и лесного зверя, и во всём этом сохранял единство с тем, что звалось у него «Родом», высшей силой, дарящей людям всё необходимое для жизни.
Святослав попросил Лику подождать его на торговище. Потеряв Изяслава из вида, он отправился за братом. Тот был достаточно пьян, чтобы переживать за его поведение, и один Ярославич поспешил на поиск другого, обходя людей и осматриваясь. Темнота не облегчала задачи. Киликия посмотрела на берёзовый пролесок, идущий в сторону Глибочицы[6], там было совсем ничего не рассмотреть, но оттуда доносились то шорохи, то голоса. Отойдя от шумного и разгоряченного скопления киевлян, княгиня подняла взгляд к звёздам. Здесь ей были слышны сверчки и поющие вдали, в Дорогожицком болоте лягушки. Влажный воздух стелился оттуда, с полуночной стороны и от Днепра. Его прорезали звуки флейт и звонкое стрекотание бубенцов. Вдруг в роще раздался крик. Киликия обернулась, вглядываясь во мрак. Это был девичий крик! Она не могла спутать его с какой-нибудь птицей. Поглядев назад в поисках факела, она не увидела ничего, чем могла бы посветить себе, но всё равно шагнула между деревьями. За локоть её кто-то ухватил. Она вздрогнула, но быстро узнала Всеслава.
- Пусти!
- Не ходи туда, - предупредил он, - там пьяные варяги.
- Но я слышала крик…
- Не первый, и не последний. Насытив желудок и напившись, любой воин хочет женщину. И они их нашли.
- Нужно позвать дружинников…
- Чтобы присоединились? – ухмыльнулся Всеслав. – Половина из них – варяги. И они как раз там, - кивнул полоцкий князь на рощу. – Князья завтра с этим разберутся, поверь мне.
- Идолопоклонники и дикари, - покачала головой Киликия, представляя, что происходит в глубине берёз, и невольно сжимаясь от этого.
- Я тоже похож на дикаря? – отвлёк её Всеслав. Она посмотрела на него.
- Дай тебе волю – ты будешь так же бесчинствовать!
- А христиане не будут? Не лги себе. Что делали поляки в Киеве и что делали русы в Червенских землях, когда ходили с войной друг на друга? Происходило то же самое. Вера мало кого отвращает от удовольствия.
- Но женщины…
- Каждая женщина хочет быть захваченной и завоёванной, разве не так? – повёл он бровью. Вызовом зажглись его чёрные глаза.
- Не каждая, - возразила Лика.
- Может быть, не каждым мужчиной – да. Но когда она находит себе кого-то по душе, то ждёт именно этого. Завоевания. Беспощадного и бескомпромиссного.
- Ты оправдываешь мужскую грубость.
- А ты отрицаешь женскую тягу к ней.
- Всеслав, тебе лучше уйти.
- Я ведь всё равно вернусь.
- Не надо, - Киликия вздохнула, с опаской поглядывая, чтобы не появился Святослав, - к счастью, вскоре мы уедем, и ты перестанешь мне досаждать.
- Да, в Чернигов. Я знаю. Не такой далёкий путь, чтобы я не добрался.
- Не смей! – округлила глаза княгиня. – Слышишь? Только попробуй! – «Господи, я ведь окажусь там одна на какое-то время, Господи, удержи этого человека от меня подальше! Если имеешь власть над тем, кто в тебя не верует».
- Знаешь, что за рощей? – резко сменил он направление разговора. Киликия даже обернулась себе за спину.
- Болота.
- А за ними, как я узнал от здешних, оболонь[7], где до сих пор существует капище Велеса. Хотя его идола скинул в Почайну мой прадед Владимир, и основал замест святилища церковь святого Власия, народ всё равно почитает Велеса и просит у него здоровья скоту и плодородия. Интересно, уж не выдуман ли был святой Власий Владимиром?
- Не говори ерунды, Власий претерпел мученическую смерть при императоре Лицинии, его и в Константинополе почитают.
- Да? Что ж, но разницы большой нет. Народу подсунули созвучный обман, запирая в четырёх стенах и заставляя скорбно молиться, хотя до этого там шутили, играли и предавались любви.
- Неразборчиво и в блуде? Ты восхваляешь любой грех, Всеслав.
- Что есть грех? Не говори мне, княгиня, что ты сама в это веришь и считаешь, будто любовь и плотское удовольствие от неё заслуживают страшной кары. Ты скажешь мне о божьем благословении, которое наступает только после венчания? Но, по вашей, христианской логике, Бог создал всё, и единение тел тоже. Если это создал Он, то оно благословенно изначально, зачем же ждать ещё одного обряда, который проводят сами люди, если то, к чему они стремятся, уже есть и доступно?
- Венчание объединяет души, а не тела.
- Тогда тела, всё-таки, могут соединяться и без него?
- Всеслав, - опомнилась Киликия, не зашла ли далеко в этой беседе, - ты ведёшь со мной непозволительные речи.
- Ответь, всё-таки.
- Нет, телам без души соединяться нельзя. В этом нет смысла, это бездуховно и грязно, и…
- Посмотри на кагана с его женой. Посмотри на Вячеслава с его женой. Посмотри на многих, на большинство, и скажи, сроднились ли, соединились ли их души после того, как вступили в священный, законный брак? Молчишь? Оказывается, это вовсе не обязательно приводит к добродетельному блаженству, не так ли?
Киликия нашла глазами Святослава, вертящего головой явно в её поисках.
- Я должна идти, Всеслав. Никогда больше не подходи ко мне. Никогда!
Придержав длинный подол, она спешно пошагала к мужу. Почему полоцкий князь так часто был прав? Так неуместно и ужасающе прав.
Примечания:
[1]Бржетислав – король Чехии
[2]Польская династия, к которой принадлежат Казимир и Гертруда
[3]Мошна – небольшая сумка на поясе, кошелёк
[4]Ефрем – реальное историческое лицо, Ефрем Печерский, который до монастыря был в услужении у Изяслава
[5]Разумеется то, что сейчас в Днепре почти не поймать, когда-то существовало в нём в изобилии
[6]Глибочица – небольшая речка в Подолье, впадавшая в Почайну
[7]Оболонь – приболотистая местность, низкий берег, заливаемый при разливе, заливные луга
Глава десятая. «Отбытие»
Спящую новобрачную озарил свет, но она сладко продолжала видеть сны. Светлые волосы, не такого пшеничного оттенка, как у славянок, и не такого холодного, как у скандинавок, обрамляли лицо. Медовые и пушащиеся, как цветы липы, они немного растормошились. Игорь посмотрел на окно, оповестившее о приходе утра, и вернул взор к Елене. «Она прекрасна» - подумал он, глядя на невесту. То есть, уже жену. Не тревожа её, он стал вспоминать, как вошли они сюда ночью, после свадебного застолья, как смотрели друг на друга при свечах, не решаясь несколько минут двигаться. Потом, согласно обычаю, Елена разула его, севшего на кровать, и обмыла ему ноги – так она должна была выказать подчинение супругу и готовность служить ему. Потом он усадил её рядом с собой и, впервые, поцеловал.
Ресницы дрогнули. Замерли. Опять дрогнули. Девушка открыла глаза, и сразу же увидела любующегося ею мужа. Подтянув к подбородку одеяло, она несмело улыбнулась ему.
- Доброе утро, - следя за выговором, без акцента произнесла Елена. Они с Игорем ни слова не сказали друг другу ночью. Она до сих пор не разговаривала с ним, если не считать пары фраз на пиру да венчальные клятвы.
- Доброе утро… - поздоровался юноша и продолжил: - …моя княгиня.
Неуютно себя чувствуя под его неотступным взглядом, она приподнялась и села в постели, продолжая тянуть за собой одеяло, чтобы закрываться. Хотя на ней была нижняя рубашка из виссона – драгоценная вещь из приданного. Игорь, опиравшийся на локоть, тоже приподнялся и уселся.
- Мы теперь муж и жена, - сказал он, не зная, что ещё сказать. Ему было всего восемнадцать, и хотя больше года назад, перед свадьбой Вячеслава, они с братом сходили в Подолье «к девицам», особого опыта ему это не прибавило. Изяслав и накануне венчания предложил ему пойти побаловаться напоследок с какими-нибудь холопками или вдовицами, но Игорь не пошёл, он уже видел свою невесту и ждал её, любил заранее с первого взгляда.
- Да, - кивнула она, уставившись на свои накрытые коленки.
- Ты… - Ему хотелось спросить, не испугал ли он её ночью, не сделал ли чего-то, что ей не понравилось? Но он боялся спрашивать. – Голодна?
Елена покачала головой.
- Позавтракаем позже?
- Да.
Темы для разговора заканчивались, но Игорь хотел говорить с ней, расположить её к себе, дать ей понять, как она ему нравится. И сам он хотел понравиться ей.
- Пойдём на службу?
- А… можно не ходить? – осторожно, почти шёпотом спросила Елена, покосившись исподлобья, из-под упавших на щеки локонов.
- Не хочешь?
Застывшая, она не шевелилась, не позволяя понять, каковы её мысли. Вот так прямо сказать, что не прониклась ни на родине, ни здесь длительными богобоязненными обрядами она не могла. Разве вежливо пренебрегать обязанностями и идти вопреки установленного порядка? Но Игорь почувствовал её нежелание без слов. Медленно протянул руку и взял в неё ладонь девушки.
- Тогда не пойдём. Всеволоду это, конечно, не понравится, но… мы скоро уедем на Волынь, и нам незачем привыкать к тому, что принято здесь. У нас будут свои привычки. – Стараясь приблизиться незаметно, Ярославич всё-таки не мог дотянуться до губ Елены совсем внезапно, поэтому замер на середине пути, посмотрев на её реакцию. Она не отстранилась, а опустила взгляд на его губы. Уголки её рта взволнованно дрогнули. Поддаваясь внутреннему порыву, Игорь совершил задуманное – поцеловал юную жену. Чуть вытянув шею ему навстречу, она отпустила одеяло и положила руки ему на плечи. Обрадованный, Игорь оторвался на миг. – Ты же, правда, не боишься меня?
- Не боюсь, - улыбнулась робко, но искренне Елена. Теперь, после ночи, когда она узнала его близко, когда узнала, о чём предупреждали её женщины, она избавилась от страха неизвестности. И её сердце наполнилось симпатией к тому, с кем связала её судьба. - Совсем не боюсь.
Князь рьяно притянул её к себе и, плюнув на положенный церемониал для новобрачных, постановил, что первой трапезой вполне может стать и обед.
- Это неприлично, - заявила Анастасия Всеволоду, когда они вернулись из собора. – Игорь и Елена, рекут[1], ещё из сенника[2] не выходили!
- Да, нехорошо они службу пропустили, - вздохнул Ярославич.
- Что вообще творится? Это вчерашнее бесовство! – девушка приложила ко лбу ладонь. – Я думала, не высижу долго. Скоморохи, крики, дудение! А когда за столом им стали подстукивать ложками!..
- Русы часто играют на них…
- При твоём батюшке такого не было.
- Батюшка с возрастом стал очень набожен. Изяслав не такой.
- Он потворствует возвращению старых поганских обычаев, - сказала Настя, подойдя к слюдяному окну, выходящему во двор, где вчера кружились и пили дружинники, бояре, гриди, где бренчали по струнам и били в барабаны. На Подолье, сплетничала челядь, мужики занимались давней забавой – мерялись силами в кучной, кулачной драке, разбивали друг другу носы и лица «в шутку»!
- Нет, не говори так! Брат верует в Бога единого. Если что и заставляет его попустительствовать, так это присутствие нечестивого Чародея! Изяслав считает, что ему нужно угождать, дабы не развязать ссоры.
- Всеслава надо держать подальше от кагана, но твой брат, похоже, находит приятным общение с ним.
- Полоцкий язычник скоро уедет. Да и мы, не переживай, уедем в Переслав, подальше от шума и всей этой суматохи…
- Как ты не понимаешь! – развернулась Анастасия и, подойдя к супругу, взяла его в руки в свои, посмотрела ему в глаза. – Мы не можем сейчас далеко уехать и оставить Изяслава Ярославича одного. Ты же видишь, он не так крепок в вере, как ты! Ему нужны советы, его нужно направлять. Ты должен делать это!
- У него для советов есть Святослав, - попытался Всеволод сделать вид, что ему неинтересно воспитывать старшего брата. В какой-то степени ему это и не было интересно, но душа, часто возмущаясь и морализаторствуя, желала наводить порядки, установленные в источнике их веры – в Византии. Греческое благолепие и чинность, принесённые Владимиром из Корсуни, нуждались в защитнике. В окружении красноречивых и убедительных умных мужей, приехавших когда-то воспитателями, спутниками и помощниками принцессы Византийской, он не просто веровал, но верил в необходимость распространения веры, что периодически обсуждалось и постановлялось греческими священниками и книжниками.
- Святослав хороший воин, я знаю, что он мудрый человек, но в делах христианства он не понимает так, как ты.
- Значит, ты хочешь остаться в Киеве?
- Нет, конечно, нам надо будет поехать в доставшуюся тебе волость. Но долго отсутствовать не стоит. На нас тоже лежит ответственность. Ты – Ярославич! Под твоей рукой должна процветать праведность.
- Ты права. Да, нам стоит быть рядом с Изом. Иногда его поведение оставляет желать лучшего, - Всеволод вспомнил, что ему сказал один из гридей, будто бы в теремах великого князя опять уже какие-то дела решаются, прямо с утра. – Я схожу к нему и сейчас.
Переславский князь по сеням прошёл к торжественной зале, не нашёл там никого, оттуда опять по сеням к парадному крыльцу и ступил на него через главную дверь, появившись со спины великого князя. Тут же был и Святослав, стоявший у вынесенного резного высокого стула, на котором восседал самый старший Ярославич. Перед ними непривычно притихшими и смиренными стояли внизу, у лестницы на крыльцо, одиннадцать крепких мужчин. Большая часть из них – варяги, но затесалось и трое славян. Этих блудников и разбойников похватала самая верная и дисциплинированная дружина Святослава во главе с Перенегом, сохранившая трезвое здравомыслие во время всеобщего гуляния; кого схватили сразу ночью, кого найдя поутру. Напившись и расхрабрившись, они устроили на Подолье своеволие, кого-то избили, у кого-то погромили хозяйство, а ещё снасильничали над несколькими местными жительницами, пять из которых были ещё не выданные замуж девицы. За то, что их попортили, пришли жаловаться родичи, отцы и дядьки. За оскорбление жён пришли требовать наказания мужья. Их с трудом удалось оттащить от виновных, предупреждая бой и самосуд. Кровную вражду с самого начала правления пытался истребить Ярослав, да и само по себе убийство было великим грехом. Однако злость людская часто застилала глаза, и не закон светский, не закон божеский не могли остановить преступления.
- Придётся вам всем платить виру[3], - сказал, оглядывая пойманных, Изяслав. Он чувствовал за плечом тяжёлое присутствие Святослава и знал, что тот сейчас думает. Брат ведь нашёл его ночью тоже разбушевавшимся, великий князь сам приставал к какой-то девице, догнав её с телохранителями своими у избы, сломав плетень. Святослав успел вовремя, предотвратил. Бросил гривну на починку ограды перепуганным отцу и матери, которых держали воины, увёл Изяслава. Конечно, кагану бы ничего не было, кто его осудит? У них даже митрополита пока нет. Но каков был бы позор! Каково бы было людское недовольство! «Да и без всякого, - думал Святослав, - была бы кара или нет, нельзя вести себя так, самому думать надо, как можно, а как не можно! Вот уеду я, и что будет? Всеволоду бы решительности поболее! Голова-то на плечах у него есть».
Здесь же стоял и священник Святой Софии. Дело посрамления и изнасилования было церковным, потому виру полагалось заплатить в пользу церкви, а потом уже пострадавшим. Сверившись с Правдою[4], записанной при Ярославе, и Уставом, Ефрем огласил размер оплаты за одни деяния и за другие.
- Ну, - кивнул толкущимся у стен хором родичам обиженных девок Изяслав, - укажите, кто именно честь поругал? – Перетаптываясь и почёсывая лбы, мужики безмолвствовали. – Чего молчите? Говорите! Не вас тут наказывать собираемся.
- Да такое дело, великий князь, - выступил один, клоня голову и не смея смотреть в лицо кагану, - темно-то как было… кто же их разберёт? Мы угадать не можем.
- Так дочерей своих приведите!
- Сраму убоятся! Да и тоже не совы, в ночи не бачат[5].
- Что ж делать мне с вами? – вздохнул Изяслав и опять воззрился на нарушителей и негодяев. – Осрамление на вашей совести, коли есть она у вас, и, важнее оплаты, искупить свой грех! Кто сам признается, те пусть женятся на обесчещенных девицах, вместо виры.
Всё равно уплата шла не в его казну, и Изяслав проявил себя милостиво и щедро.
В воздух сразу взмыло семь рук. Святослав засмеялся над жадностью наёмников. Они служили тут ради богатства, ходили в походы ради грабежей, обожали злато и серебро, любили чувствовать вес набитой сумы. Им жениться, конечно, было лучше, чем расставаться с заработанным. Не этот, так следующий сезон – уплывут в свои снежные страны обратно, а названных жён тут оставят и забудут.
- Девиц всего пять, на всех не хватит, - напомнил, сквозь смех, Святослав. – Вы хотя бы крещённые?
- Нет, конунг! – сказал один из варягов, со шрамом через всё синее от татуировок лицо, без пальца на руке, лежавшей на пустых ножнах. Оружие у них отобрали, как взяли под стражу. – Но ради этого готов креститься!
- Вот что, - надумал Изяслав, - ступайте с родичами к девкам, пусть те сами выберут! А ежели не захотят за вас замуж вовсе, тогда придёте и заплатите, - он кивнул своему воеводе, - Ратша, проводи с дружинниками и проследи.
Народ стал выходить за ворота детинца, побрёл кое-как удовлетворенный и успокоенный по Боричеву спуску. Ефрем, поклонившись, ушёл, а за ним покинул Ярославичей и святософийский поп. Братья остались на крыльце одни.
- Это ты хорошо решил, - похвалил старшего Всеволод, - несколько душ обретёт спасение через крещение. Так бы их не всякий уговорил, а теперь станут христианами!
- На словах только, - хмыкнул Святослав, - что от таких толку?
- Но пока они не крещённые, не стоило впускать их сюда.
- Они с краю постояли, скверной ничего не замарали, - язвительно сказал Изяслав младшему из присутствующих, - ты уже Всеслава от ворот разворачивал, хватит этих глупостей…
- Это не глупость!..
- А полоцкий князь, может, - посмотрел на Всеволода Свят, - до сих пор обиду в сердце таит. Откуда нам знать?
- Да брось! – махнул, хохотнув, каган. – Всеслав отходчив и любезен. Я не знаю, что там за слухи о нём ходят в полуночной стороне, но по мне – это всё чушь! Характер у него чудесный, нрав добрый.
- Нет дыма без огня.
- Свят, не нагнетай. Довольно с меня и Володши, - указал на третьего Изяслав.
- Я не нагнетаю, но хотел поговорить с вами как раз из-за Полоцка. Смоленск прямо на границе с княжеством Всеслава. Места эти глухие, неизвестные и не всегда спокойные. Может, не стоит Вяче ехать туда? Он сейчас не в состоянии быть хранителем путей и границ, а ты помнишь, как нагло Всеслав присвоил себе там кусок земли.
- А что же тогда делать? Оставить Смоленск за тобой, а Вячу изгоем при мне? – прищурился старший Ярославич, заподозрив алчность в брате. – Мы всё твёрдо решили ещё зимой!
- Да не нужен мне Смоленск! Но туда мог бы пока поехать Володша, а Вячу направим в Переслав.
- Почему я должен туда ехать? – помнил о своих планах, надоумленных Анастасией, Всеволод. – Сам и езжай, если беспокоишься…
- Я и так завтра уезжаю, и не совсем в ту сторону. И перебираться я в Смоленск не собираюсь, Лика устала от этих поездок, мы только обживаться стали в Чернигове после Волыни, а ты ещё нигде не жил, кроме Киева, тебе какая разница?
- Слабый довод.
- Я переживаю за Вячу, вот и всё. Он упоён знакомством с Всеславом и его княгиней, которым безмерно благодарен – как и мы все, да, но мы головы не потеряем, а он… он не так твёрд в вере, как ты, а ехать ему в круг языческих поселений. Ты бы лучше справился. Да, я знаю, что зимой мы решили иначе, но есть обстоятельства. Они меняются. Зимой мы не имели того, что имеем сейчас – подозрительного Всеслава и временно не ходящего брата.
Всеволод засомневался. Эти аргументы уже нельзя было не брать в расчёт. Но они с Настей рассудили, что он необходим при дворе Изяслава. Это центр, ядро всех земель. Как тут решается, так на всех землях и устанавливается. Всё важное и главное здесь. Уехать в Смоленск – это оказаться в стороне от всего, узнавать о происходящем в Киеве с задержками. И да, иметь под боком полоцкое княжество, на которое Всеволод с удовольствием бы сходил походом, но портить мир первому было нельзя, а дружбу сохранять легче на расстоянии, чем когда «друг» у тебя по соседству, всё время на слуху, на виду.
- Нет, я поеду в Переслав, как и было решено, - отрезал Всеволод. Святослав посмотрел на старшего. Тот развёл руками, показывая, что не собирается командовать братьями и они сами решают, как собой распорядиться.
Княжеские струги[6] грузили сундуками и мешками, ставили на них бочки, заносили короба. Киевская пристань была переполнена, как и всегда летом, разношерстным и разномастным людом. Ладьи прибывали из-за моря, с юга, из Византии, Грузинского царства; на берег сходили болгары, армяне, влахи[7], греки, картвелы[8]. Звучание множества языков и наречий смешивалось в неразборчивый поток голосов. С севера прибывали новгородские купцы, псковские, даны короля Свена, норвеги короля Харальда.
На одном из стругов соорудили лежанку, забросав её шкурами и мехами для мягкости и удобства. Туда гриди принесли Вячеслава, аккуратно положили. Святослав, наблюдая со стороны, как грузят его струги, помог им. Приготовившись спуститься обратно на причал, он увидел подошедшую к краю Оду с ребёнком у груди. Она тоже увидела его и застыла.
- Княгиня! – улыбнулся ей Ярославич, подав руку, чтобы помочь подняться на борт. – Приходилось ли тебе плавать раньше?
Ода не сразу услышала вопрос. Она уставилась на большую и крепкую ладонь, что ей протянули. Ей казалось, что она так быстро или пылко за неё схватится, что всем станут очевидны её запретные чувства. Поэтому она помедлила и, набравшись всё-таки смелости, вложила свою ладонь в мужскую. Кожа вспыхнула, будто пальцы поднесли к огню. Этот жар пробежался по всему её телу, опаляя душу.
- Нет, не приходилось, - встав рядом со Святославом, сказала девушка. Он тем временем помог трём сопровождавшим её барышням, оказав им ту же услугу.
- Надеюсь, тебя не укачает. Некоторые не переносят водных путей. А плыть-то вам по Днепру долго до Смоленска, с дюжину дней, пожалуй.
- Ничего. Вода Бориса будет баюкать, - указала она на сына, незаметно спрятав под ним трясущуюся от сладкого прикосновения руку. Захотелось плакать. Счастливый миг, когда он впервые и, наверное, в последний раз коснулся её, обрывается прощанием. Когда теперь она сможет его увидеть? Между Черниговом и Смоленском сотни вёрст. Вячеслав ещё долго будет не в состоянии совершать поездки, а зачем кому-то приезжать к ним? С того времени, как покинула Штаде, Ода ещё не чувствовала такого одиночества, словно её бросали в тёмную яму, в чащу.
Святослав тронул за щёку брательнича, погладил по головке и спрыгнул на деревянный настил. Там провожали Оду Красмира и Болемила, местные боярские дочки, которые не ехали с ней. Болемила тихо шепнула подруге, когда Ярославич прошёл мимо них:
- Уезжает твой ненаглядный. По кому теперь вздыхать будешь?
- Ни по кому. Что толку мне от Святослава, он женат, и княгиней бы меня не сделал.
- Так все князья наши женаты теперь, упустила ты Игоря.
- Ты забыла, в Ростове есть ещё один, - глаза Красмиры мечтательно заискрились, как рябь на поверхности Днепра. – Он мой ровесник.
- Что с того? Он далёк отсюда, очень далёк.
Все стали поворачивать головы к холму, на котором стоял Киев. Оттуда шла Киликия с сыновьями, а вместе с ней и три оставшихся Ярославича. Они не могли не проводить братьев. Святослав пригляделся и увидел в процессии провожатых Всеслава с Нейолой. Интересно, на сколько он решил задержаться тут?
- Вот и пора прощаться, - остановился на причале Изяслав, похлопывая Свята по плечу. – Надеюсь, что ненадолго, - он чуть приподнялся, чтобы шепнуть брату на ухо: - И, надеюсь, ты вернёшься с удачным разрешением ростовского инцидента. Вернее, с его предотвращением, ведь пока, думаю, ничего не случилось.
- Я постараюсь, Из, - они кивнули друг другу и каган полез на струг к Вячеславу, перекинуться парой фраз напоследок. Святослав поднял под мышки Рому, перенеся через бортик на судно. Глеб ловко перескочил сам. Посмотрев на Киликию в длинном платье, её муж, не обращая внимания на людское скопище, взял её на руки и поставил на борт, чтобы она не споткнулась, запутавшись в юбке. Поймав благодарный взгляд, он повернулся к остающимся на берегу. – А вы что же? В свои дома не спешите?
- Мы отправимся завтра, - сказал Игорь, пришедший с Еленой. Она скромно стояла за его спиной, но, стоило всем отвлечься, Игорь начинал шептать ей через плечо что-нибудь приятное или забавное, и молодая княжна тихонько похихикивала, осторожно вкладывая в руку супруга свою, пока кто-нибудь не начинал опять на них смотреть. – Но мы-то конным шляхом.
- Мы побудем подольше, - неопределённо выдал Всеволод. Святослав посмотрел на Всеслава Чародея. Тот пожал плечами:
- Я уеду вскоре.
- Что ж, даст Бог – ещё свидимся!
Полоцкий князь согласно поклонился и, когда Святослав отошёл к гребцам, помогая им отталкивать струг, посмотрел на Киликию. Она лишь мгновение глядела в его чёрные очи и отвернулась.
Судна стали отчаливать, образовывая плывущую по Днепру, вверх по течению, стаю. Люди Черниговского князя, его верная дружина и кони разместились на пяти ладьях. Одной из них руководил Перенег, другой Алов. У Вячеслава ещё своей дружины не было, только десяток отроков[9]. Ему предстояло обзавестись в Смоленске воинами, надёжным отрядом, способным хорошо служить и везде сопровождать своего князя.
Изяслав провожал глазами уплывающих братьев, испытывая смешанные чувства. Ему было спокойнее со Святославом, и в то же время тот ограничивал его, сковывал. Пока Свят находился рядом, было с кем разделить думы, сомнения и ответственность, было на кого её возложить. Второй Ярославич не пренебрегал любыми делами, сколь сложны, опасны или тяжелы бы они не были. А кто без него займётся всем тем, чем он занимался? Всеволод? Начитанный и способный, третий Ярославич не внушал особого доверия самому старшему. Не проверенный серьёзными подвигами и свершениями, он был, однако, первый кандидат в советники.
Уходя с пристани, каган поравнялся с Нейолой, оказавшейся рядом. Всеслав по другую от неё руку разговорился с Игорем.
- Вижу, вы уже печалитесь и скучаете по братьям, - заметила полоцкая княгиня.
- То верно, - кивнул Изяслав, - все эти отъезды-приезды выбивают из колеи. А после праздника особенно тоскливо возвращаться к обыденному бытию.
- Надеюсь, пока мы здесь, нам получится скрашивать ваше свободное время, - сказала Нейола, вдруг улыбнувшись. Улыбалась она крайне редко. По крайней мере, великий князь сразу и не припомнил, видел ли её такой. Или это яркое солнце подняло ей настроение, или оно создало иллюзию улыбки золотыми лучами. Однако улыбка девушки была тёплой только на губах. Глаза остались чёрным льдом суровых озёр севера.
- Я буду рад, если вы разделите со мной трапезу.
- Кажется, это не всем понравится, - указала она взором на Всеволода. Изяслав понял её намёк, поведя беспечно плечом:
- Это неважно, главное, что вас к своему столу приглашаю я.
- Приятно видеть, что каган не даёт никому идти против его воли, - шепнула Нейола своим низким, звучащим как шелест дремучего леса голосом. – Вы словно воплощение вашего знаменитого отца, которого слушались все, и даже братья.
Изяслав приосанился, поглядывая в болото глаз Нейолы. Но сразу кое-что припомнил:
- Не все. Был отец Всеслава.
- Он был заложником традиций, - объяснила простосердечно и наивно она, - в Полоцке с давних времён власть передают и держат иначе. Здесь правят все братья, у нас – только первые сыновья своих отцов. Так повелось ещё до Владимира, даже до отца Всеславова прапрадеда Рогволда.
- Я искренне хочу верить, что мы с ним сумеем жить в дружбе.
- Сильному, великому и мудрому невозможно не подчиниться, - многозначительно произнесла Нейола, глядя в глаза кагану, - вероятно, нам с Всеславом удастся исправить ошибку его пращуров своей покорностью.
Изяслав заметил, как на него косится недовольно Всеволод. Пожалуй, так подолгу беседовать с чужой женой, да ещё при своей, не совсем хорошо.
- Я буду ждать вас на ужин, княгиня. Передайте Всеславу.
Она кивнула и отступила, возвращаясь к тому, кого считали её супругом. Но кто был её родным братом.
- Ну что? – поинтересовался он.
- Вечером пойдём трапезничать с великим князем, - презрительно подчеркнула Нейола эпитет. – Думаю, если играть на его самолюбии, то он перейдёт на нашу сторону.
- О, как ты коварна, сестра, - прошептал ей Всеслав на ухо, - действительно ли ты так невинна, как должна быть? Слишком уж проворна для неопытной девицы.
Нейола обожгла его взглядом:
- Ума можно набраться и не отдаваясь мужчинам, дорогой брат.
- Хорошо-хорошо. Что насчёт Святослава? Как думаешь, быстро их получится поссорить?
- Не знаю. Я увидела у Святослава дальнюю дорогу. Гораздо дальше, чем Чернигов. Я не знаю, куда он направится, но, уверена, не туда.
- Не туда? – задумался Всеслав. Видения и пророчества Нейолы почти всегда попадали в цель. – Интересно…
- Тебе нужно постараться стать опорой Изяслава. Его правой рукой. Пока мы не уничтожим и его.
- Я знаю, в чём можно ему стать необходимым. Теперь, когда нет Святослава, а он сам мало что понимает в ратных делах…
Брат с сестрой переглянулись. Они не зря рискнули приехать. Всё-таки, однажды они добьются того, чего не смог добиться их отец! Получат полагающееся им по рождению первенство. И Ярославичи расплатятся за все деяния Ярослава.
Примечания:
[1]Рекут – говорят, от старорусского глагола «речь» (который теперь существительное); раньше же были формы: реку, речёшь, речёт и т.д.
[2]Сенник – неотапливаемое помещение, которое летом использовали как спальни
[3]Вира – штраф
[4]Русская Правда – первый письменный закон, источник права Киевской Руси
[5] Бачить - видеть
[6]Струги – плоскодонные судна
[7]Влахами называли в ту пору итальянцев
[8]Картвелы – грузины
[9]Отроки – юноши-телохранители
Глава одиннадцатая. «Расстояние»
Часть стругов пошла прямо по Днепру, а другая свернула по Десне к Чернигову. Киликия уже проделывала этот путь в одну сторону, но в обратную, против течения, он длился дольше, больше суток из-за ночной остановки с высадкой на берег. Глеб и Рома были вновь в восторге от путешествия и возможности посидеть ночью у костра с дружинниками, послушать их походные песни, которые они затягивали даже в мирное время. Если не предвиделось сражения, то воины воспевали прошлое, вспоминая собственную отвагу и отвагу павших героев. Под треск сгорающих веток, в пламени огня возрождались тени погибших, слышались призывы атаковать и смыкать ряды. Искры взметались вверх как от столкнувшихся мечей. Зачарованный фантазиями, покорённый картинами, рисовавшимися перед глазами, Глеб мечтал скорее стать воином, идти в далёкие края, отбивать врагов и покорять их поселения.
Лика смотрела на эти собирающиеся кругом компании и заранее гордилась старшим сыном, так похожим на отца. Несомненно, однажды он должен был стать доблестным и смелым князем! С каждой пройденной верстой ей делалось легче. Во-первых, она возвращается ко всем своим детям, во-вторых – Всеслав остаётся позади и не будет больше маячить поблизости. Одно огорчало – Святослав собирался уезжать.
Чернигов стоял на излучине реки, на углу между Десной и впадавшей в неё Стриженью. Высокий берег, укреплённый земляными валами, выглядел не менее величественно, чем киевский. Разбив Ярослава Мудрого при Листвене, верстах в сорока от Чернигова на север, его брат Мстислав отвоевал левобережье Днепра, присоединив к своему Тмутараканскому княжеству, и соорудил достойную оборонную систему. Ту битву до сих пор ещё помнили многие, как случилась она ночью, в страшную грозу. Лил дождь, гром грохотал яростнее сшибающихся щитов, ржали кони, с которых падали всадники. Вспышки молний давали на миг увидеть врага и не потеряться совсем в бою, но ливень бил по лицам, в глаза, не щадя ратников и воев. Будто небо хотело наказать братьев за то, что пытаются убить друг друга. Ярослав привёл из Новгорода варягов, Хакон Эйрикссон[1] со своими викингами помогал ему, а Мстислав собрал местных, тмутараканьцев да своих касогов[2], что подчинились ему после победы над их князем Редедей. Не было равных Мстиславу по силе и удаче, и в тот раз он тоже схватил её за хвост. В горячей схватке, почти сразу после своей свадьбы, погиб его молодой зять, касожский князь, сын Редеди, но победа была одержана. Много полегло храбрых мужчин, чтобы несколько лет спустя земли всё равно перешли к Ярославу.
Эту историю Киликия слушала от боярынь, приехав сюда впервые весной. Для присмотра за детьми назначили помощниц, и они завораживали старших мальчишек всякими былинами и сказаниями. Даже маленькая Вышеслава с удовольствием утихала, внимая словам рассказчиц.
Струги дали в бок по зеркалу воды, отражавшему тучи тёмно-зелёных крон и голубую ленту неба посередине, пристали к причалу. Чайки оглашали просторы, зорко приглядывая за всем с вышины. Святослав ещё свободнее, чем в Киеве, перенёс жену с судна на сушу, не стыдясь более никого. Он здесь хозяин, владетель всего, раскинувшихся налево, направо, куда не погляди полей, лесов, угодий. Он взял Лику за руку, и они пошли от пахнущего сырым деревом причала и плещущейся воды в детинец, который здесь назывался Днешний град. Неуловимые мелочи, названия, лёгкий говор жителей, особенности домов напоминали о том, что некогда Чернигов не подчинялся Киеву, был независим, над ним ничто не возвышалось. То, что звалось в столице Подольем, тут было Передгородьем. Конечно, этому было и объяснение: Киев стоял на холме, у подола которого стелился город, а Чернигов распластался по высокому берегу на равнине. Между ним и Днешним градом протянулся Окольный град – район ремесленников и торговцев, галдящий, стучащий, перекрикивающийся и набитый тесно людьми. Была и ещё одна часть Чернигова, звавшаяся Третьяк. Насельники[3] сказывали, что третью часть поселения выделили при Мстиславе находникам[4], потому оно так и обозначилось[5]. Из Передгородья вились три дороги: западная – в столицу, северная – к Любечу, и восточная – в Новгород-Северский[6].
Киликия и Святослав вошли со стороны Стрижени через Водные ворота в град. Княжеские терема – Красный двор – были каменными, в два и три этажа. Одно здание уже приспосабливали для личного жилья княжьей семьи, они отдали в прошлый приезд приказ плотникам и каменщикам подлатать помещения, простоявшие восемнадцать лет со смерти Мстислава без постоянного жильца. Второе оставалось для княжьих дел, приёма гостей, послов, купцов с новостями, но оно тоже нуждалось в ремонте и обновлении.
- Да-а, - протянул Святослав, - дел будет много потом, не буду знать, за что хвататься.
- Только не скажи, что уедешь сегодня же, - наблюдая, как перед ними бегут вприпрыжку сыновья, промолвила княгиня.
- Нет, завтра. Разве могу я разлучиться с тобой надолго, не побыв наедине?
- Хоть и понимаю, что ты должен ехать, а не люблю оставаться одна. Беспокойно мне.
- Я оставлю с вами Алова, он присмотрит.
- А кто же с тобой поедет? – встревожилась Киликия.
- Мне и Перенега с частью дружины хватит.
На крыльце показались слуги. Тиун сбежал по лестнице, кланяясь и приветствуя прибывших. Он крикнул назад челяди, чтобы готовили трапезу.
- Добро пожаловать домой, Святослав Ярославич! С возвращением, княгиня! – засвидетельствовал он почтение. Князь улыбнулся:
- Спасибо! Радостно знать, что домом нашим теперь черниговцы считают свой дом. Не хотелось мне быть не любым народу.
- Что вы, Святослав Ярославич! Все наслышаны о вашем справедливом правлении на Волыни, о подвигах ваших в походах против греков, - поняв, что сказал лишнего, тиун виновато посмотрел на Киликию и склонился.
- Да какие подвиги! – распрямил его князь. – Разбили нас. А на Волыни я не правил, а за порядком следил по велению отца. Так и тут надеюсь, что буду порядок держать, а вам всем стану как отец.
Поднявшись в терем, они встретили и боярынь с холопками, пришедших с женской половины с детьми. Лика увидела троих своих малышей и, выпустив руку мужа, бросилась вперёд:
- Чадушки мои! – взяв из рук служанки годовалого Олега, она прижала его к груди и присела на корточки, обхватив объятием сразу и Давыда и Вышеславу, погодок, безумно похожих друг на друга, как и положено брату и сестре. – Вы мои маленькие, как же я по вам скучала! Как мне вас не хватало! – расцеловала их в щёки княгиня, вызывая одобрительные улыбки у стоявших рядом женщин. Когда пришла весть, что над ними теперь будет один из князей, все ожидали грозного, высокомерного полководца и непонятную, чужестранную византийскую супругу его. Но семейство Святослава оказалось не таким, они были близки к людям и по своим привычкам, и по своим чувствам, которых не стеснялись. И велика в этом была заслуга именно Киликии.
Святослав подошёл и поднял Давыда, деловито поглядывающего то на отца, то на мать.
- Что, богатырь, растёшь? – подкинув его и поймав, князь развеселил ребёнка, задёргавшегося от желания «полетать» снова. – Скоро большим станешь, будешь со мной и братьями путешествовать!
- А мы что же? – поднялась Киликия, не выпуская Олега. – Мы с Вышей будем дома сидеть?
- А ты как думала? – озорно просиял Святослав. – Таков ваш женский удел.
- Раз мы должны сидеть дома, мне стоило бы остаться в Константинополе? – прищурилась она.
- Вы свой дом меняете. Отцов на мужнин. Это у нас отчина одна!
«Интересно, что бы на это сказал Всеслав?» - сама от себя не ожидая, подумала Лика и, когда супруг отвернулся, покачала головой, и не соглашаясь с ним, и вытрясая непрошенные мысли о полоцком Чародее. Уж не заклял ли он её, что она о нём стала думать?
В ожидании трапезы, Святослав пошёл с Аловом к тому в покои. Дружинник привёз свою семью из Волыни весной, когда перебиралась сюда и Киликия. Не было ничего более несовместимого в мире, чем он со своей женой. Здоровенный и широкоплечий свей с прозрачно-голубыми скандинавскими глазами и белёсыми, как покрытыми инеем волосами и такой же бородой, женился на низкой, приземистой, черноволосой печенежке с коричневой кожей степных кочевников, захваченной в плен после разгрома печенегов под Киевом. Что-то нашёл он в ней и, поскольку пленная приняла крещение, крестился сам и обвенчался. С тех пор Илдекен, так её звали до крещения и только на это имя она отзывалась до сих пор, выдавала Алову каждый год по ребёнку, такому же крупному, как отец, и такому же тёмному, как мать. Старшему их сыну было семнадцать. Высокий парень, стремящийся догнать в размерах родителя, был безбород и раскос, как и племя Илдекен. Жёсткие чёрные волосы он забирал в хвост, одежду предпочитал варяжскую, как и оружие, любил быструю езду на лошадях и долгие запевы викингских саг. Звали его Скагул, Святослав взял его в гриди, зная преданность и надёжность своего давнего спутника и веря, что сына тот воспитал так же.
- Я уезжаю завтра, Алов, - сказал ему Святослав, войдя за ним в горницу и поклонившись сразу всем присутствующим: и Илдекен, и многочисленному потомству. – Присмотри за женой моей, охраняйте со Скагулом её.
- Как же так, конунг?! Я с тобой поеду!
- Я знаю, что ты всегда готов ехать куда угодно, друг мой, - положил ладонь на его плечо князь, - но я еду по скучным делам. Никаких битв не будет. Только разговоры. По крайней мере, я надеюсь на это.
- Любой путь бывает опасен, и не все разговоры доводят до добра, - опытно заметил варяг. Им, морским разбойникам и королям (одно другому не мешало), многих слов было и не надо, чтобы затеять драку, стоило лишь выпить или случайно задеть чужой плащ.
- Да, Алов, ты прав, конечно, но если мы с Перенегом попадём в неприятности, должен же будет нас кто-то выручить? И всё-таки, я доверяю тебе самое дорогое – жену и детей.
- Раз ты велишь, конунг, то глаз с них не спущу! Можешь не сомневаться.
- Я не сомневаюсь в тебе. Ну, оставлю тебя пока! Увидимся за ужином.
Святослав поднялся в светлицы. Киликия перетряхивала вещи из сундуков, пропитавшиеся влагой во время плавания по Десне. Рядом сидела Вышеслава, игравшая с лентами и украшениями матери: шейными гривнами, колтами, серьгами. Князь снял пояс и лёг на постель, свесив обутые ноги.
- Тебе нравится здесь? – задумчиво спросил он.
- Мне нравится везде, где есть ты. Вот завтра мне тут перестанет нравиться, - не отвлекаясь от своего занятия, проговорила Киликия.
- А всё-таки, по-твоему, где лучше? На Волыни, тут или в Киеве?
- В Константинополе.
- Ну вот, а ты говорила, что мы его переоцениваем.
- Там прекрасная погода. Тепло и солнечно. Спелые фрукты в зелёных садах. Всё, что делают люди – храмы, дома, пристани, для меня одинаково.
- А люди? Где, по-твоему, лучше сами люди?
- Люди? – Киликия положила платье на скамью и не взяла следующее, размышляя. – Должно быть там, где они не стремятся поработить других, лишить их свободы, где они не хотят что-либо захватить и кого-либо подчинить.
- Ты знаешь такое место?
- Нет, я пока такого не встречала.
- Да и людей, желающих быть со всеми на равных, не существует, - сев, пожал плечами Святослав, - смерд может желать стать равным князю, но став таковым не захочет ровняться со смердом.
«А что насчёт женщин? - не произнесла Киликия. – Есть ли хоть один мужчина, который хотел бы поменяться с ней местами? Думаю, что нет». И перед её мысленным взором снова бегло мелькнули чёрные глаза. Их обладатель, возможно, понял бы сейчас, какое неравноправие она подразумевала, но Святослав, конечно же, думал только о иерархии мужчин, а женщины в эту систему совсем не попадали, потому что были тем же самым, чем был их отец или муж, не больше. А, скорее, гораздо меньше.
Киев
На резном стуле с подушкой на седалище, Изяслав заканчивал с ужином. Стол в княжьих палатах был застлан вышитой скатертью, уставлен серебряной посудой с яствами, скамьи по сторонам покрыты восточными коврами. Разукрашенные сиринами[7] и цветочно-ягодной вязью своды золото-красно смыкались над головами.
По правую руку от кагана сидели Всеслав и Нейола. Четвёртый вечер подряд он звал их присоединиться к себе и украдкой разглядывал полоцкую княгиню, не зная, как подобраться к ней, возможно ли это. Не узнает ли Всеслав? Пойдёт ли навстречу она сама? Изяслав, если не считать жены его, Гертруды, всегда имел дело лишь с девками из смердов, челядинками да дочками каких-нибудь безнравственных бояр, которым расположение Ярославича было дороже чести. Он позволял себе, что хотел, проявляя власть, нечего было стесняться – кто бы ему отказал и противоречил? Совсем другое – женщина из равных.
- Вы, наконец, повеселели, великий князь, - вкрадчиво сказала Нейола. Её голос будоражил Изяслава. От её холодной внешности ожидалось резкости или высоких нот, но нет, напротив, голос окутывал, топкий, мягкий, как рогоз. – Будто сняли с себя какой-то груз. Или мне кажется?
- Не знаю, почему ты так думаешь?
- До отъезда ваших братьев вы были постоянно удручены, весь в думах и делах. Но теперь чаще слышно ваш смех, вы выходите из теремов, а не сидите в них безвылазно.
- Может, дел стало поменьше? – объедая куриную ножку, облизнул пожирневшие губы каган.
- Куда они могут деться? – чуть улыбнулась Нейола. – Разве что свадьба Игоря прошла. Возможно, от вас слишком много внимания к своим делам требовали братья?
- Ну, у всех из нас есть просьбы, заботы. Когда большая семья – забот много!
- Это верно, - кивнул Всеслав, - давайте выпьем за семью!
Он поднял кубок, едва намочил уста и поставил. Изяслав выпил половину чаши, после чего отёр усы и бороду.
- Я до сих пор не знаю, дорогой племянник, а есть ли у тебя дети? – старший Ярославич при этом смотрел на Нейолу. Но ответила не она, а тот, кого спрашивали:
- Сын.
- Как звать его?
- Рогволод.
Великий князь перевёл на него глаза.
- Не крещённый?
- Нет. Как и я. – Возникшую тишину Всеслав добродушно прервал сам: - Люди у нас до сих пор такие же. Они не хотят принимать нового бога, они любят своих старых, они верны им. Разве верность – не замечательное качество? Если они предадут богов, то предадут и князя. Я не собираюсь толкать их к этому, Изяслав.
- Я и не думал ничего такого. Ты не считай, что я осуждаю или гневлюсь, нет. Мне нравится твоё мнение, Всеслав, я уважаю его! Не вижу ничего плохого в язычестве и в язычниках.
- Рад это слышать, но… - полоцкий князь посмотрел на пустоту перед собой: - Всеволод снова не пришёл? Мы ему не по нраву.
- Не обращай на него внимания, прошу! Он ещё молод, мало что понимает. И вечно вокруг него вьются церковники из Византии, чьему влиянию он поддаётся.
- Это очень важно – не поддаваться чужому влиянию, - многозначительно сказала Нейола, глядя в глаза Изяславу.
- Да, так и есть, - согласился с ней Изяслав, не отводя взора.
- Интересно, - доев жареного цыплёнка, вытер руки о льняную салфетку Всеслав, - быстро ли вернётся в Чернигов Свят? – назвал его так, как никогда не называл при нём полоцкий князь. Чтобы создать видимость доверительных отношений с отсутствующим. – Из этого… как его? – защёлкал он пальцами. – Он же сказал…
- Сказал? – удивлённо приподнял брови каган.
- Да, но, вот что значит жить вдали ото всех – толком не знаю и не помню названий! Дальше Полоцка память ничего не подсказывает.
Он продолжал щёлкать пальцами, и Нейола просящими очами посмотрела на Изяслава, призывая его огласить название населённого пункта.
- Из Ростова, - не удержался от напора её глаз старший Ярославич, а сам подумал, как мог Святослав сказать о своей истинной цели? Зачем было говорить родичу, которому сам же не доверял? Или делал вид, что не доверял, настраивая против него старшего брата, а сам тем временем водил дружбу? Странно.
- Да, точно! – на ходу стал соображать Всеслав. – К Ростивлаву в Ростов, как я мог забыть, ведь это так созвучно! Далёкое путешествие он задумал…
- Не дальше, чем мы плавали в Византию, - пожал плечами великий князь.
- Жаль, что я был слишком юн в те времена. Я бы с удовольствием тоже отправился куда-то.
- Тогда ещё был жив твой батюшка, он бы разве тебя с нами пустил? Никогда! Да и, дай Бог, чтобы войн никаких больше не было! – отмахнулся Изяслав, едва не повернувшись в угол к святым образам перекреститься. – Удаль проявлять хорошо, да только причины для того чаще горькие.
Всеслав промокнул салфеткой губы и, видя, что тарелка кагана тоже почти опустела, стал подниматься.
- Поздно уже. Некрасиво тебя задерживать…
- Да полно, за приятной беседой можно и посидеть.
- Я ещё не закончила, - посмотрела снизу вверх Нейола так, будто выше стояла она, а не Всеслав. Он, словно извиняясь, обратился к Ярославичу:
- Моя медлительная супруга! Я оставлю её дотрапезничать, а сам, признаться, уже валюсь с ног. Позволь пожелать тебе добрых снов, Изяслав.
- Добрых, добрых! – медоточиво пролепетал великий князь, наблюдая, как уходит полоцкий гость. Когда дверь за ним прикрылась, он осторожно посмотрел на Нейолу.
Девушка отпила кваса и, поставив чашу, завертела кольца на пальцах.
- Князь, - после молчания, которое Изяслав не знал, как прервать, начала она, - дозволено ли мне будет говорить…
- О чём ты?
- Я… не решалась говорить при муже. Знаю, он со мной не согласится. Но ещё больше боюсь обидеть вас.
- Княгиня, прошу тебя, будь спокойна, - откинулся на спинку каган, разложив руки по подлокотникам. – Что такого ты можешь сказать мне, чтобы обидеть? Нет, я не буду держать на тебя зла. Я ценю честность и прямоту.
- В таком случае, - она опустила взгляд, - это касается ваших братьев, Святослава и Всеволода.
- А что с ними? – нахмурился Изяслав.
- Мне кажется… Как и сказать-то? Я всего лишь женщина, но я хорошо вижу и знаю людей, великий князь. Мой муж ваш и их родич, он безумно рад вернуться в семью и возобновить со всеми вами отношения, он никогда не позволит ничего мне сказать ни о вас, ни о них, он полюбил вас сразу же, как приехал…
- А ты, стало быть, не полюбила? – ухмыльнулся мужчина.
- Княжья доля справедливость, а не чувства, - не растерялась она, - любовь застит взор, а мудрости нужна ясность. Я вижу, что два ваших брата вовсе не ценят всей той теплоты и того добра, которыми вы щедро награждаете свой двор.
Хмурый Изяслав внимательно слушал, пытаясь понять значение каждого её слова.
- Всеволод поддерживает чужие интересы, интересы Византии, вы сами замечаете это. Да, он умён и начитан, знает языки, но это вы должны влиять на него, а не он на вас. Вы должны давать ему советы, потому что вы – это Киев, вы ратуете о благополучие всех нас. А что нашёптывает Анастасия Всеволоду? Только мыши да коты знают!
- А что же Святослав? – поинтересовался, щурясь, Ярославич.
- Он… Порою мне казалось, что он чувствует себя истинным правителем. Что не считается с вами. Я не должна этого говорить, простите! – закрыла она лицо руками и покачала головой. – Теперь я буду корить себя за то, что высказала свои страхи и догадки.
Изяслав поднялся и, обойдя угол стола, приблизился к Нейоле. Помешкав, он взял её ладонь в свою и, отведя от лица, крепко сжал:
- Тебе не о чем беспокоиться, княгиня. Я не виню тебя и позволяю говорить всё, что тебе думается.
- Только не говорите Всеславу! Он боготворит вас, своих дядьёв. Я хотела поделиться с ним своим наблюдением, но он и слышать не хочет, он будет разгневан, что я заикнулась…
- Нейола, - осмелился назвать её по имени каган, - не бойся, я оставлю наш разговор между нами. И ты можешь всегда говорить мне всё. – Он потянул её за руку со скамьи и, когда девушка встала, пылко приложил тыльную сторону её ладони к своим губам. Нейола совладала с собой, чтобы не поморщиться от прикосновения его бородатого лица к своей коже. – Приходи в любое время…
- Но сейчас, - осторожно высвободила она руку, - меня ждёт муж. Я должна вслед за ним пожелать вам доброй ночи. Я не могу задержаться сильно, знаю, что несмотря на его дозволение мне остаться тут, он будет недоволен моим отсутствием.
- Ты могла бы прийти ко мне на утреннюю трапезу…
- Всеслав…
- Нет, без него, если пожелаешь, - прервал её Изяслав, встав очень близко. Ещё чуть-чуть, и он бы притиснулся к её груди своей. Нейола, изображая пугливость, отступила, спешно направившись на выход:
- Если смогу… доброй ночи, великий князь!
Мужчина сжал кулаки, не зная, поторопился или наоборот перетянул? Ему не было понятно, страшится она его близости или всего лишь стесняется и ждёт более отважных действий? «Кто ты мог понять женщин!» - хмыкнул Изяслав и вышел из залы. Взбудораженный, он пошёл в Коснячкин дом, где его пускали в любое время через боковую дверь, а не открыто, через парадную, ради приличий кое-как прикрывая греховные посещения. Поднявшись в комнаты Лады, он стал раздеваться. Девушка же, причёсывая длинные волнистые волосы, даже не встала его поприветствовать, сидя лицом к зеркалу. Изяслав всё ещё думал о Нейоле, даже когда подошёл к любовнице и положил ладони ей на плечи. Наклонился поцеловать её в затылок, но она отдёрнулась, не выдержав и заговорив:
- Опять так поздно! – стало ясно, что она обижена и недовольна. – Снова сидел со своими гостями?
- Всеслав мне родич. И он теперь не гость, а свой здесь. Брячиславов двор принадлежит ему.
- Почему ты меня не зовёшь к вам на ужин?
- Сама знаешь, почему, - поджал губы каган.
- Знаю? Что я должна знать? Ты стал меня стыдиться? – Она поднялась и, развернувшись, злющая, уставилась ему в глаза. – Князь ты или нет?! Куда хочешь, кого хочешь, того и приводишь! Какое тебе вдруг стало дело до них?
- А тебе какое дело стало до моих решений?
- Это всё из-за неё, да? Из-за этой чернявой княгини Всеславовой ты допоздна пропадаешь? – прошипела Лада. Изяслав резко схватил её за волосы и, не церемонясь, потянул на себя. Девушка ухватилась за его руку, вскрикивая и заваливаясь на колени, потому что мужчина дёрнул её через табурет, и она споткнулась:
- Ты как со мной разговариваешь? Со мной, великим князем! – тряся её за волосы, он так и оставил её стоять перед собой на коленях: - Какое право ты имеешь лезть, куда не просят? Что бы меня ни интересовало – ты свой нос туда не суй! И сцены ревности оставь при себе, ты мне кто – жена?!
- Изяслав! – моляще застучала она кулачком по его руке, прося отпустить. – Изяславушка, я же люблю тебя, ты же знаешь! Прости, прости, великий князь, да, от ревности я голову потеряла…
Князь отпустил её, оттолкнув.
- Не желаю я ничего подобного больше слышать! А то, чего доброго, потеряю желание приходить сюда, - мужчина отошёл к кровати и сел на неё. Не вставая, Лада почти на коленях, растрёпанная, приблизилась к кагану, протерев пол ночной рубахой[8].
- Не говори так, Изяславушка, сокол мой, князь любимый! Я больше не буду! – Она вцепилась в его руки, заставив посмотреть себе в глаза: - Я… понесла от тебя. Ребёнок у меня будет! Ты рад?
- Ребёнок? – очнулся князь от своего раздражения. – Вот как… Что ж, весть благая!
- Конечно, конечно, но… что отец скажет, что люди скажут? – уже спокойнее и трусливее защебетала Лада.
- А что они должны сказать?
- Осудят ведь, пальцем будут показывать, что невенчанная, что ребёнок – внебрачный!
- И что же с того? Отец мой, великий Ярослав, родился у Владимира без церковного брака! Неужто кто посмеет заявить, что у меня нет прав жить так, как жил мой дед?
- Ты прав, великий князь, прав! Но люди-то изменились, тогда все язычники были, а нонче – христиане, они другое спросят.
- И что же ты хочешь? Мужа тебе найти?
- Изяславушка, - она поцеловала ему руки и, поднимаясь, села к нему на колени, стала ластиться, точно ссоры никакой и не было, - ты же любишь меня, и я тебя люблю! У нас будет сын, и ещё дети… - совсем тихо, боясь реакции, но рискуя, она прошептала ему в самое ухо: - Отправь Гертруду в монастырь, почто она тебе, постылая? Я тебе доброй женой буду, ты от меня кроме слов любви ни одного плохого не услышишь!
До Изяслава какое-то время доходило её предложение. Он переварил его и, ощутив неприятное, как будто его держали за дурака, скинул с себя Ладу и поднялся.
- Ты что же думаешь, дура?! Что я мать моих сыновей, уже рождённых, сестру Казимира, царя Польского, променяю на тебя?! Ты кто же есть, Лада? Девка, не думавшая о том, что скажут люди, когда в постель свою пускала! Ну так и сейчас нечего думать, спохватилась! Олисава мне дорога, и если снова заговоришь про монастырь – сама туда первая и пойдёшь!
Выговорившись, каган быстро вышел, хлопнув дверью, оставив любовницу взахлёб плакать на постели. Нейола верно чуяла – слишком многие хотят на него повлиять, добиться от него чего-то! И это она ещё не знала всех тех, кто пытался перехитрить его, облапошить! Ишь чего надумала эта Лада! От законной супруги избавиться! Нет, Олисава не была бесстыдницей и, придя к покорности и смирению, сейчас устраивала его больше всех, потому что закрывала глаза на всё, что он делал, хоть и взывая иногда к совести, чтобы не перегибал и помнил о Боге. Она была добродетельна и перестала быть ревнивой, но в этой её богобоязненности она не всегда правильно оценивала реальность, не понимала, что правление требует иного, нежели простой человеческой праведности. Вот Нейола это понимала!
Всеслав вернулся на Брячиславов двор и нашёл там одного из своих, с тёмным волчьим плащом на спине.
- Лютый! – позвал он того, такого же черноокого, гладковыбритого брюнета. Но у этого Лютого была отличительная примета – две симметричные, седые, будто из серебра, пряди волос от висков, вплетённые, как у многих прибывших полочан, в мелкие косички с амулетами. В ухе у него сверкала серебряная серьга с волчьим клыком. – Завтра же утром бери Рёдварга, и езжайте в Ростов. Только не попадитесь на глаза Святославу с дружиной, он дорогами будет ехать, если они есть в той стороне, а вы – лесами. Что бы он ни надумал там обернуть, какое дело, а вы доберитесь до Ростислава. Никаких его приближённых и нарочитых, слышишь? Только к нему самому придите и скажите, что князь Полоцкий, если он какую обиду имеет или ущемление, ему друг и поддержка. И что, если он готов бороться за свои права с зарвавшимися Ярославичами, мы протянем ему руки.
- Лапы, - хмыкнул Лютый. Всеслав посмотрел с крыльца на звёздное небо, украшенное полнеющим, растущим ночным светилом.
- Да, скоро полнолуние. Пора отсюда уезжать. Я с остальными поеду в Полоцк, возможно несколько задержимся в пути…
- В Чернигове? – догадливо повёл мужчина с серебряными прядями бровью, рассечённой узким шрамом. Всеслав только дёрнул плечом. – Опять ты за своё, брат. Каждый раз ты находишь какую-нибудь девицу, чтобы увлечься.
- И каждый раз они отдавались мне, Лютый, - самоуверенно приподнял подбородок князь. Его игольчатый взгляд раскалился в темноте. – Я не отступаю, пока не получаю того, чего хочу.
Его догнала Нейола, взлетевшая вверх по ступенькам, придерживая подол. Отпустив юбку платья, она стала теперь о неё ладонь.
- Я думала умру там!
- Что случилось? – окинув взором и убедившись, что она цела и невредима, спросил Всеслав. – Он тронул тебя?
- Попробовал бы – вовек своей ошибки бы не забыл! Мне просто противно от него. И от всех этих обросших мужланов, от того, как они ходят хозяевами там, где всё принадлежит нам!
- Ты воротишь нос и среди наших, - заметил ей брат, - не прикидывайся, что внешность имеет для тебя значение. Лучше скажи, удался ли разговор?
- Семена я посеяла. Но их нужно будет поливать, чтобы взошёл урожай.
- Мы этим обязательно займёмся, - кивнул Всеслав. И, ещё раз бросив взгляд на луну, пошёл спать.
Примечания:
[1]В летописях, как участник битвы при Листвене, упоминается Якун Слепой, но историки отождествляют его с норвежским ярлом Хаконом
[2]Касоги – предки адыгов-черкесов
[3]Насельники – местные жители
[4]Находники – пришлые, чужеземцы
[5]Истоки названия Третьяк – моя выдумка, никаких исторических объяснений Третьяку я не нашла
[6]Первое упоминание города относится к 1070-м гг., поэтому его основание, как это принято, приписывается этому времени, хотя археологические данные говорят о существовании оживлённого города с княжеским двором, торгом и ремесленными улицами уже в Х веке. Поэтому я пишу о Новгороде-Северском в 1054 году как о данности
[7]Сирины – мифические птицы в древнеславянской живописи
[8]Вообще в летописях есть информация, что такую одежду называли «срачница», но не всякая историческая достоверность полезна, поэтому не будем употреблять всю давнюю терминологию…
Глава двенадцатая. «Вестники»
В тихом скриптории шуршали страницы. Князь Всеволод, не мешая работе сидевшего неподалёку монаха-иллюстратора, читал «Александрию», увлечённо погружаясь в описания походов древнего Македонского царя. Он читал на греческом, но иногда переписывал некоторые страницы на славянский, чтобы в монастырской библиотеке оставить возможность кому-нибудь из братии, кто с эллинским языком не знаком, понять книгу.
По твёрдым полам комнат раздались шаги. Каждый шорох тут делался слышным издалека, такое безмолвие хранилось в каменных стенах. Всеволод поднял голову и увидел идущего к нему Никифора, своего верного стража и воеводу.
- Князь, - поклонился он, подойдя.
- Что случилось?
- Изяслав Ярославич просит прийти в терема. Из Царьграда прибыли люди, вы бы поприсутствовали на всякий случай…
Желая что-то возразить, Всеволод покосился на согнувшегося над рисунком монаха и, встав со стула и положив на спину Никифору ладонь, отвёл его подальше, чтобы не мешать.
- Брату очень нравилось в последние дни общество Всеслава – прости Господь за упоминание этого нечистого имени в обители твоей! – вот пусть тот ему и помогает.
- Стоит ли этот язычник разлада между сыновьями Ярослава? – с вышины своего возраста укорил мужчина молодого князя.
- Я не ссорюсь с Изом, просто не хочу быть там, где этот полоцкий… - озираясь на святые стены и подбирая подходящее выражения, Всеволод произнёс скромное: - Полоцкий родич.
- Когда я искал вас, то встретил княгиню Анастасию. Она тоже просила, чтобы вы пошли.
- И она? – задумался Ярославич. Прелестную супругу, своего нежного друга, он не любил расстраивать. Известия с её родины, а женщинам на таких приёмах, тем более без мужей, делать нечего. Подумав ещё немного, Всеволод сдался и пошёл за Никифором в каганскую приёмную залу.
Когда он появился, купцы из Византии как раз входили в палаты. Это не было официальным посольством, но, когда крупные торговые корабли плыли из одной страны в другую, им часто передавали вести и послания, чтобы они донесли их в чужой край. Поэтому государи нередко приглашали к себе этих вечных путешественников за прибылью – часто именно от них и их свиты можно было услышать правдивые и достоверные повествования о сложившихся ситуациях. Но иногда и их подкупали, чтобы они вводили в заблуждение далёких чужестранцев, сгущая краски или преуменьшая размеры перемен.
Старший купец поклонился и стал приветствовать Изяслава на славянском языке, который более-менее впитал за годы своей купли-продажной деятельности. Всеволод позволил себе остаться подальше от престола, ближе к которому, по другую сторону, стояли Всеслав с Нейолой. Пышные речи и обмен вежливостями текли фоном для Ярославича, пытавшегося подавить в себе неприязнь к язычникам. Его фантазия готова была так разыграться, что он почти чувствовал серный запах и змеиное шипение.
- … у меня так же два письма, - поклонился купец, выводя из наполненных негодованием дум Всеволода. Он сосредоточился на приезжих.
- Официальных? От императора? – поёрзал на своём высоком седалище Изяслав.
- Нет, это приватная почта. Одно – базилевсе[1] Анастасии из дворца, другое – базилевсе Киликии от её семьи.
- Вот как? – улыбнулся Изяслав, какой-то частью души даже радуясь, что это не политическая переписка, на которую бы пришлось реагировать, что-то отвечать, обдумывать. – Как замечательно, что женщины скрепляют союзничество! Женщины не столь воинственны и умны, как мужчины, поэтому их письма и письма к ним чаще несут благие вести, беспечные мысли и добрые намерения. Всеволод! – позвал он брата, и тот вынужденно отступил от стены, выдвинувшись вперёд из ряда бояр и дружинников. – Возьми послание, предназначенное твоей княгине, только не забудь поделиться с нами, если там будут интересные новости. – Изяслав вернул внимание к купцу. – Что касается княгини Киликии, то она уже отбыла в Чернигов. Вы можете передать ей его сами, если продолжите путь выше по реке.
- Сожалею, но наш конечный порт – Киев, - поклонился, извиняясь, византийский торговец, - дальше по Днепру мы не пойдём. До септембера[2] пробудем здесь, а затем, распродавшись, будем возвращаться обратно.
- Тогда оставьте письмо здесь, мы отправим с местными торговыми людьми…
- Могу ли я предложить свои услуги? – вдруг заговорил Всеслав Полоцкий. – Сегодня вечером мы уезжаем к себе, нам будет не в тягость немного отклониться и передать весточку. Это почти по пути.
- Хорошо, - махнул рукой каган, со скрываемым неудовольствием вспомнив, что сегодня придётся проститься с дорогими гостями, - спасибо за услугу, Всеслав.
- Я всегда в распоряжении великого князя, - поклонился тот.
Всеволод поморщился, видя в этих жестах лизоблюдство и фальшь. Нейола шепнула на ухо брату:
- Не затевай слишком откровенных игр.
- Всё в порядке. Иногда лучше вести себя как можно более прямо – это меньше всего вызывает подозрения.
Анастасия слушала толкование Псалтири от своего духовного отца, когда вошёл её муж. Медленное, монотонное речение священника прекратилось, они с князем поклонились друг другу, причём князь кланялся значительно ниже.
- Письмо из Царьграда, - повертел он его в руке, показывая супруге.
- От отца?! – всколыхнулась она. – Неужели?
- Не знаю, я не читал его без тебя, - Всеволод подошёл и дал ей послание из рук в руки. Посмотрел на священника, но тот явно и не думал уходить, считая себя лицом, посвящённым во всё.
- Значит, Никифор нашёл тебя? – раскрывая письмо, поинтересовалась Настя. – Где ты был?
- В монастыре, читал и переводил «Александрию»…
- Праздное чтиво, сын мой, - подал голос худощавый грек, проведя рукой по длинной седой бороде, - что для души ты обретёшь в скитаниях языческого царя, нёсшего смерть и ненависть?
- Простите, - не нашёлся, что ещё сказать Всеволод. Он старался быть покорным духовным чадом, прислушивался к мудрости святых отцов. По крайней мере, ему казалось, что они, умащённые летами и знаниями, очень мудры, и столь прозорливы, что никогда не позволят ему совершить ошибок и ступить на путь неверный. И им так доверяла Анастасия, что он невольно вдохновлялся её любовью к их проповедям. Но что касалось его собственной любви к знаниям – он ничего не мог с нею поделать. Ему хотелось прочесть каждую книгу, что попадала ему в руки. Если он не знал языка, на котором она была изложена, то принимался его учить, искал учителей и переводчиков. И когда священники осуждали его за ненужный интерес к греховной, еретической литературе, он стыдился, но заранее предвидел, что не откажется от увлечения, глубоко впитавшегося в саму его натуру. Анастасия робко, стесняясь присутствия духовника, коснулась его пальцев:
- Да, в другой раз лучше останься с нами, вместе послушаем псалмы, - расправив лист с текстом, она начала читать, и улыбка её быстро сменилась грустью, - это не от отца. Пишет его секретарь, что император размышляет над назначением митрополита, что у него много дел и некогда даже взяться за что-то одно. Ах, Володша!.. – спохватившись, что супружеские свои отношения неприлично показывать при ком-либо, Анастасия многозначительно посмотрела на старца, замолчав. Но тот по-прежнему не сдвинулся с места. Её давно приучили, что если стыдишься что-то произносить при духовном лице, то такого не следует говорить вовсе. Поэтому она переборола желание наедине обсудить всё со Всеволодом, и сказала: - Знаю я, какие у него дела. До приёма у Изяслава успела послушать беседы приплывших из-за моря. Эта женщина – Ирина, занимает всё отцово время…
- Не слушайте никогда сплетен! – менторски вступил духовник. – Не для ушей невинных злословие и наговоры. Да и можно ли тебе, дочь моя, даже думать о том, что ты хотела сказать! – он перекрестился. – Молись за душу отца, это всё, что требуется от благодарной дочери.
- Конечно, святой отец, - кивнула она и, незаметно, указала глазами Всеволоду на дверь. Сговорившись взглядами, они через несколько минут встретились в своих светлицах. Анастасия села на скамью, положив письмо на колени. – К чему делать вид, что нет того, о чём всем известно? Рекут, что коварный Пселл[3] за спиной отца обсуждает его времяпрепровождение с упрёками и насмешками!
- Но что же тут такого? Кажется, в Византии каждый император имел любовницу…
- Не произноси этого грязного слова! – попросила его Анастасия, и он сел радом с ней, склонив голову. – Я и без того знаю, кем является эта Ирина. Она совсем отвлекла отца от государственных дел, вместо того чтобы заняться ими, он пьёт и веселится. На что я только надеялась, когда ждала решения вопроса о митрополите? Правит Феодора[4], а не он.
- А какие у тебя отношения с ней?
- Никаких. Я с ней не знакома достаточно.
- Отчего ты так сокрушаешься из-за этого?
Девушка покачала головой и положила свою ладонь в его:
- Наш брак изначально задумывался как династический союз. Мы должны были скрепить дружбу наших государств, что мы и сделали. Но если я потеряю какое-либо влияние в Византии, то какая от меня здесь будет польза?
- Настенька! Не говори глупостей! – сжал её руку он. – Чем бы ни задумывался наш брак, он обернулся нежными чувствами между нами. Я никогда не скажу тебе ничего, что принизит тебя. Да и, если бы ты слышала Изяслава, то поняла, что он не сторонник присутствия женщин в решении важных дел.
- Ваш батюшка считал иначе.
- При моей матери – попробовал бы он считать иначе! – посмеялся Всеволод с неясной для других досадой. – Она очень многое сделала для того, чтобы он сохранил власть и стал тем, кем стал.
Всеволод не кстати задумался над другими слухами, существовавшими при Новгородском и Киевском дворах. О его матери, чьим любимцем он был. Шведская принцесса Ингигерда была просватана за норвежского конунга, но незадолго до свадьбы отец «перепродал» её претенденту на великое Киевское княжение Ярославу, овдовевшему в междоусобной войне с братьями – польский король забрал в плен первую его жену и детей, где они и погибли[5]. Конечно же, сорокалетнему вдовцу она бы предпочла молодого Олафа, но разве политика спрашивает о любви? Благодаря этому браку скандинавские земли стали поддерживать Ярослава, стаи варягов приплывали биться на его стороне, и он утвердился на престоле. Ингигерда была столь умна, что вела переговоры во время борьбы с Брячиславом Полоцким и помогла прекратить распри. А потом, когда её бывший жених, Олаф, вынужденно бежал из своей Норвегии, он нашёл приют именно у несбывшейся невесты в Новгороде. В народе раньше болтали, что Ингигерда «сблизилась» с ним там, а спустя девять месяцев родился Всеволод[6]. И хотя подобные подозрения уже никто не смел упоминать, Всеволод хотел бы забыть их, да не мог. Как иначе было объяснить, что мать любила его больше других своих детей? Олаф погиб в битве при Стикластадире, пытаясь отвоевать свои владения у взбунтовавшейся знати, в том же году, в каком родился Всеволод. Сравнивать и искать сходство было не с кем.
- Я бы хотела, - вернула его в настоящее Анастасия, - сделать для тебя многое, всё возможное.
- Ты делаешь, ангел мой. А на великокняжеский престол, в отличие от отца, я не мечу.
Византийская принцесса вздохнула, пытаясь отогнать от себя кружащие увещевания святых отцов, что именно её муж больше всех достоен быть каганом, поскольку, в отличие от одного старшего брата – трезвенник, а от другого – умён и добродетелен. Святослав в глазах священников был храбрым, но недальновидным полководцем, а не правителем, к тому же, нарушавшим каноны и традиции своим попустительством жене и заигрыванием с язычниками. Никто особого усердия в вере от Святослава не видел, да и на Волыни не стремился он искоренять остававшиеся в людях суеверия. Но Анастасия любила Киликию, поэтому не могла беспрекословно потакать греческим советникам, хотя в остальном им всецело доверяла. Могла ли она знать, что вовсе они не такого дурного мнения о Святославе, а настроены против только лишь потому, что он никогда не поддастся их влиянию, не поступится интересами своей вотчины ради провизантийской политики, не вступит ни в какие интриги и сговоры. С этой точки зрения проще было бы давить на Гертруду – набожную жену старшего Ярославича – но она, выросшая в Польше, держалась больше за немецких священников и посланников Папы, чем за церковь Византийской империи и патриарха.
- Я скажу Изу, что ничего важного на этот раз нам не написали, - поднялся Всеволод, поцеловав в щёку жену.
- Могу ли я написать ответ и отправить с этими кораблями?
- Они пробудут тут ещё два-три месяца. У тебя есть время продумать каждое слово… уверен, по ту сторону Феодора не замедлит проконтролировать переписку. Константинопольские закулисные игры и подлости давно известны, это не Киев, где брат уважает брата и доверяет ему всецело.
Анастасия понимающе кивнула. В когда-то казавшемся диковатым Киеве действительно было куда спокойнее. Потому и отправил её сюда отец. Подальше от интриг, предательств, ядов, незаконных захватов власти, ударов в спину. Ей хотелось верить, что если уж там невозможно жить по-другому, то хотя бы тут никогда не уподобятся константинопольским придворным.
Она положила руку на живот и поднялась. Ей нужно было найти врача, приехавшего с ней из Византии, того грека, что не смог помочь Вячеславу. Он должен был подтвердить её состояние, о котором Анастасия заподозревала, хотя не хотелось ей этого так быстро раскрывать, ведь тогда по божеским законам им с Всеволодом придётся разъехаться в разные покои почти что на год. Но и скрывать такое малодушно – грешно и не к добру. Светлая и радостная новость обрадует всех.
Девушка спустилась во двор, чтобы отправиться к тем домам, где жили приближённые и служащие князьям люди, но увидела врача раньше. Тот был не один. Он стоял возле Нейолы и издалека было видно, как он зол и недоволен. Анастасия торопливо подошла к ним, услышал при приближении:
-… ведьма! Тебе нельзя заниматься лекарством! Ты губишь души диавольским колдовством! Твоё зелейничество суть злые чары, в которых тебе помогают бесы!..
Нейола спокойно и равнодушно взирала на врачевателя. Уголок её рта подрагивал в презрительной усмешке, а чуть приподнятые брови выражали скорее жалость, чем возмущение. Анастасия поспешила вмешаться:
- Прошу вас, прекратите этот спор.
- Я не спорила, - бросила на неё чёрный взгляд полоцкая княгиня. – На меня накинулись с обвинениями.
- И вполне справедливыми! – не унимался мужчина. – Но начал не я! Знаю я, что ты наговаривала против меня, потому великий князь теперь со мной не очень-то любезен.
- Он не очень любезен с вами, потому что вы продемонстрировали свою непригодность.
- Да как ты!.. Ведьма!
- Прошу вас, - повторила Анастасия, обращаясь уже только к Нейоле, - не говорите так о добром человеке, он много раз облегчал боли и болезни покойного Ярослава Владимировича, - она перекрестилась. Усмешка стала ярче на лице полочанки.
- Не говорить так о добром человеке? Ты заступаешься за него? А ему можно называть меня ведьмой? – Жена Всеволода растерялась, поняв, что не к месту взяла кого-то под защиту. Нейола догадливо улыбнулась: - Ты и сама считаешь меня таковой, правда? Чародейкой и колдуньей?
- Княгиня, я только знаю, что вы не приняли христианства…
- И что же? Теперь я могу высасывать души и заставлять кого-то сохнуть и чахнуть?
- Нет, я не думаю, что можете…
- Но, может быть, зря? – взгляду некуда было быть темнее, но он сделался страшным. Анастасия хотела бы отвернуться, но не могла. Глаза Нейолы сияли неразгаданным блеском. – Раз я ведьма, то не хотите ли убедиться в том, на что я способна? – Черноволосая и черноокая княгиня втянула в себя воздух и, замерев, прошлась пытливым взором по греческой царевне. Той захотелось сжаться. От этого взгляда пронзила холодная дрожь. С дерева рядом вспорхнула ворона, громко прокричав своё «кар, кар!». Будто от её крыльев, просквозил сухой ветер, пошевеливший тени на земле. – Иногда нужно вовремя понимать, на чью сторону становиться. Иначе можно горько пожалеть о своём выборе.
- Нечестивица смеет угрожать! – закрестился врач. – Изяслав Ярославич должен понять, наконец, что ты есть такое!
- Кто-то упомянул меня? – появился великий князь из-за их спин. Все, кроме Нейолы, низко поклонились. Но её гордая осанка не смутила кагана, а, напротив, восхитила. Анастасия посмотрела на гостью – уж не пожалуется ли она сейчас на недружелюбное обращение с ней? Но нет, она с улыбкой сказала:
- Мы как раз говорили, что я должна с вами попрощаться перед отъездом.
- Я бы и не позволил уехать без слов, - Изяслав кивнул небрежно грекам, разрешая им удалиться и, взяв под локоть полоцкую княгиню, медленно пошёл с ней в сторону Софийских ворот, ведущих к боярским дворам и Брячиславову двору. – Ты так быстро уезжаешь…
- У Всеслава дела и обязательства, мы не можем долго отсутствовать в Полоцке.
- Я понимаю, понимаю, но… вы же ещё навестите нас?
- А почему бы и вам не выбраться к нам как-нибудь? – они посмотрели друг на друга.
- Не знаю, получится ли. Разве я бы был против? Но пока что в Киеве меня удерживает многое.
- Охотно верю, великий князь. Я и сама вижу, как опасно вам отлучаться.
- О чём ты? – нахмурился он.
- Вы… о, это снова мои подозрения! Я слишком переживаю за вас.
- Поделись своими подозрениями. Я их благосклонно выслушаю, Нейола.
- Вы так слепо доверяете всем, у вас такое доброе сердце, вмещающее в себя истинное великодушие великого князя, каким не был, пожалуй, даже сам Ярослав.
- А кому же, по-твоему, я не должен доверять? – прищурился Изяслав.
- Я уже говорила вам, что за княгиней Анастасией столько людей из Византии… а вы даже не смотрите переписки!
- Но это же письмо личное…
- Разве у правителей есть что-то личное? – пересилив себя, она жарко сжала руку Изяслава тонкими пальцами. Он вспыхнул внутри, приободрённый её смелостью. Она не побоялась публично коснуться его! – Вам ли не знать, что каждый жест и шаг правителя – это судьба его владений и правления. За каждым кажущимся безобидным словом в письмах Анастасии может крыться умысел её отца или патриарха.
- Но не думаешь же ты, что она будет злоумышлять против меня, а, значит, и против своего мужа?
- Большой вопрос, без его ли участия она будет это делать? – Видя, как ярость зарождается в Изяславе, Нейола поспешила закачать головой, позволив себе ещё большую фамильярность, чтобы заставить его спутаться после намёков на нечестность младшего брата: - Прости, прости! Забудь! Я всё ерунду думаю, потому что уезжаю и беспокоюсь о тебе… О! Простите, я забыла о почтительности…
Присела скорее она в поклоне.
- Брось это! – милостиво махнул Изяслав. – Поднимись. Я не сержусь. Но красивой женщине не пристало забивать свою голову подобными страхами. Управление, власть, защита – дело мужчин.
- Конечно, великий князь.
- Изяслав Ярославич! – вмешался к ним третьим Всеслав, чем обязал тех отойти друг от друга подальше, прекратив любые соприкосновения. – Позвольте забрать мою супругу, нам собираться в путь-дорогу.
- Разумеется. Я уже сказал ей, что буду рад вашему возвращению, и повторяю это тебе, племянник! Киев теперь всегда открыт для тебя, не забывай о нас, своих родичах!
- Не забуду, дядя! Никогда не забуду, - с улыбкой поклонился он и они с Нейолой отошли. Она прошипела под нос, сузив глаза:
- Я изведу весь их род!
- Что стряслось?
- Ничего нового. Я просто всё так же их ненавижу.
- Надеюсь, ты не надумала навести порчи и проклятья, которыми любишь баловаться?
- А почему бы нет?
Всеслав дёрнул её за руку, остановив и посмотрев в глаза:
- Потому что проклятье передаётся по крови, сестра! А мы с ними, как бы то ни хотелось отрицать, крови той же самой, а издыхать от своих собственных чар, дорогая, не лучший способ проститься с жизнью и ещё худший для осуществления мести.
Нейола высвободила руку и, недовольная тем, что её планам пока не придётся разгуляться, степенно взошла на крыльцо. Впереди ещё очень много дел, требующих большей тонкости и ловкости.
Чернигов
После отбытия Святослава с Перенегом и двумя дюжинами дружинников, Киликия пыталась приспособиться к роли хозяйки. У неё всегда это выходило как-то по-простому, словно она была владетельницей харчевни, а не княжества. Боярыни, из лукавых и злоязычных, подмечали в ней эту простоту, указывающую на неблагородное происхождение и недостойность, люди же из челяди и близких к семье, напротив, любили княгиню за отсутствие заносчивости, высокомерия и требований соблюдения церемониала. Слугам она не указывала, а просила, нарочитым не диктовала, а советовалась, гостей дружелюбно привечала, а не торжественно держала на расстоянии. Из-за привезённой с Волыни бабки Малевы, полуязыческой знахарки, которая Иисуса звала Громовержцем, а четырёх евангелистов принимала за покровителей сторон света, на неё тоже обращали загадочные и неодобрительные взгляды. Не обращается ли она сама к старым богам? Не является ли на самом деле колдуньей или оборотнем, приворожившим доброго князя? Но ещё на Волыни, когда Киликия поняла, что для многих она решительно всё делает не так, как надо, она отучила себя смотреть на людское мнение и слушала лишь Святослава да их приближённых, проверенных годами службы. Даже если завистников всегда было больше – добрых душ тоже хватало.
Пока продолжалось лето, Лика не могла себя лишить удовольствия ходить по утрам на реку. Правда, здесь у неё была в этом компания: и бабка Малева, и старшая дочь Алова, пятнадцатилетняя летняя Альвхильд, две челядинки – Лиза и Софья, одна ещё девица, а другая, приехавшая с княжеской семьёй с Волыни, замужняя; и боярыня Мария, жена черниговского боярина Ильи Севого[7]. Брали с собой и Вышеславу, радующуюся купаниям не меньше, чем её мать. Все вместе они ходили на Стрижень, подальше от впадения её в Десну, туда, где имелись по берегу ивовые заросли, кустарники дикой малины, отцветшей черёмухи, за которыми можно укрыться. Алов и Скагул останавливались неподалёку, на том расстоянии, чтоб ничего не было им видно, и сторожили плескающихся женщин. Когда те заканчивали, с весельем и смехом выбирались из воды, сложив выстиранное бельё и одежду в большие плетёные корзины. Киликия и в этом отличалась от знатных женщин: своё личное предпочитала стирать сама. Ей виделось в своих нижних рубашках и домашних платьях интимное, чего не должны касаться посторонние руки. Девушкою, живя в Константинополе, она имела личную служанку, под присмотром которой росла, которой доверяла и которая всё для неё делала, но та, приехав с ней в холодные края русичей, четыре года назад разболелась и умерла. С тех пор Лика предпочитала обходиться по возможности сама, изредка привлекая кого-то в помощь.
Вернувшись через Водные ворота в город, Киликия увидела бегущих навстречу Глеба и Романа. За ними следовало двое сыновей Алова, мальчишек постарше, которые и дружили, и присматривали за княжичами.
- Мама, там гости! Гости приехали! – едва побежав до неё, уже выдал новость Глеб. Княгиня перехватила поудобнее на руках Вышу.
- Какие ещё гости?
- Из Киева, - сказал Рома, но старший брат его поправил:
- Едут из Киева, по пути к себе. Полоцкие князь с княгиней.
Сердце Киликии пропустило удар. Сначала ей показалось, что она ослышалась, но поняв, что нет, она захотела разслышать эту весть.
- Полоцкие…- тихо проговорила она. – Всеслав с супругой?
- Да, - подтвердил один из сыновей Алова. Лика повернулась к их отцу:
- Что бы ему тут делать?
- Не знаю, княгиня. Не слыхал, чтобы со Святославом Ярославичем у них дела были.
- Какие почётные гости! – сказала боярыня Мария. – До вас князей давно не бывало, а тут уже второй за месяц!
- Лиза… - Киликия судорожно соображала, что может быть нужно Всеславу, но ещё лихорадочнее думала о том, как ей вести себя, стоит ли его приглашать в дом, в котором нет хозяина? То есть, была только хозяйка. Но она же, в самом деле, не одинокая жена, проводившая мужа на охоту или в поход против врага. Она княгиня, и не имеет права не принять другого князя, не вызвав тем ссору, не развязав оскорблением усобицы. – Лиза, беги к тиуну, скажи, чтобы распорядился накрывать праздничные столы.
- Хорошо, княгиня, - приподняв край подола, припустила девушка к теремам.
- Правда ли, - поинтересовалась Мария, - говорят, что он язычник?
- Да, - рассеянно кивнул Киликия, - да… и немного отличается в повадках и внешности, как и его люди. Ты думаешь, нам не стоит принимать его из-за этого здесь? Я не знаю ещё, как относятся жители Чернигова к тем… к тем, кто не принял христианства.
Боярыня успокоила Лику:
- Я христианка, но не из тех, кто осуждает кого-либо за иной выбор. Народ у нас незлобив, чего не сказать о высокородных семействах, но, княгиня, не ты должна смотреть на то, что тебе скажут, а люди должны смотреть так, как ты им объяснишь. Я знаю местных, им волю дай! Они пока что ещё не приняли тот факт, что город подчинился Святославу Ярославичу, они по-прежнему считают себя главными, без разрешения и одобрения которых ничего не должно происходить. Ты не позволяй им этого, княгиня – вот мой совет. Северянская[8] гордость доставляет немало хлопот, это я знаю по Илье, - улыбнулась она, упомянув мужа.
- Спасибо, Мария! Мне нужна поддержка.
Собравшись с духом, Киликия двинулась навстречу неизбежному, а именно таким, судя по всему, пытался сделать себя для неё Всеслав.
Примечания
[1]Базилевс – царь по-гречески, соответственно принцессы и царицы назывались базилевсы
[2]Название примерно соответствует тому, как месяц называли в те времена на латыни и греческом
[3]Михаил Пселл – учёный монах XI века, оставил исторические и философские труды с информацией о своём времени
[4]Константин Мономах, отец Анастасии, был женат на императрице Зое, сестре Феодоры, благодаря браку с которой и стал императором. После смерти Зои в 1050 году его соправительницей стала Феодора
[5]О первом браке Ярослава Мудрого очень мало сведений, некоторые историки его вовсе отрицают, хотя есть упоминания и о некой Анне, жене Ярослава, пленённой Болеславом Польским
[6]Подобные домыслы действительно имеются, в северных сагах смелее, чем в древнерусских летописях, писали о многом. В одной из них утверждается о любовной связи Ингигерды и Олафа, плодом чего был Всеволод
[7]Все персонажи выдуманные
[8]Северяне – славянское племя, на территории которого выросло Черниговское княжество (нынешние территории Гомеля, Брянска, части Рязанской, Курской, Орловской, Белгородской и Воронежской областей). Как я уже писала, у славян не было названия «север», он подразумевался под словом «полуночь», поэтому северяне не имеют отношения к своему нахождению относительно Киева, большинство учёных приходит к выводу, что корень «сев», «сем», «сейв», «сейм» восходит к иранским языкам и означает «чёрный», что подтверждается славянским названием главного северянского города – Чернигов. Северяне долгое время, даже в составе Древнерусского государства и Киевской Руси отличались некоторой самобытностью и самоопределением себя, как отдельного племени\народа
Глава тринадцатая. «Купало»
Всеслав и Нейола сидели на другом конце стола. Киликия приняла их с почётом, устроив обед с пышными яствами. Специально позвала побольше люда, чтобы все свидетельствовали о каждом слове и жесте приезжего князя, очень уж она переживала за его возможные выходки и проделки, какие позволял он себе в Киеве. Возле себя усадила старшего сына, как главного – хозяина. Боярыня Мария сидела по другую руку, за нею – её муж, боярин Илья Севый. Потом и другие, пара из которых происходила из некогда княжьего рода, местного, северского, подчинившегося ещё Святославу Игоревичу. Их пращур Претич спас саму княгиню Ольгу[1], от чего они считали не безосновательным держаться достаточно высокомерно.
- Не обессудьте, если плохо приветим, - улыбчиво сказала Киликия, - не предупреждены были о вашем приезде.
- Всё в порядке, княгиня, нам пиршеств не надобно – мы только недавно на свадьбе отгуляли, любезно пригретые и накормленные, так что теперь по-простому, по-родственному, - пытаясь ловить её взгляд, произнёс Всеслав. Но голубые глаза гречанки не стремились пойматься его чёрными очами.
- Какое же дело завело вас к нам? Вроде не по пути…
- Письмо, - Всеслав достал его и положил перед собой на стол, - мы уже отъезжали из Киева, когда туда прибыли купцы из Царьграда и сказали, что есть у них для тебя весточка, княгиня.
- Для меня? – оживилась она, впрочем, не сильно удивляясь, ведь семья ей нет-нет, да писала. – Скагул, будь ласков, подай, - попросила она отрока. Тот подошёл к полоцкому князю и протянул руку. Делать было нечего и, лишённый возможности передать лично, Всеслав вложил в ладони крепкого и сосредоточенно-хмурого парня письмо. Натянуто улыбнулся:
- Держи.
- Стало быть, проездом и ненадолго? – приняла Киликия переданное, и действительно узнала почерк одного из братьев. Что ж, прочтёт позже.
- Мне, признаться, любопытно посмотреть здешние места, ведь я тут никогда не был. Если не выгоните – я бы задержался.
Жене Святослава хотелось что-нибудь швырнуть в его наглое лицо. Разве могла она после такой формулировки сказать, чтоб уезжал поскорее? Да, действительно, не выгонишь, некрасиво будет.
- Тут особисто смотреть нечего, - пробасил Алов, оставленный охранять семью своего князя. – Те же реки, леса да поля, что и всюду.
- Верно, - подхватила Киликия.
- Как бы то ни было, - словно не поняв намёка, продолжил Всеслав, - сегодня у нас праздник, и мы не привыкли находиться в дороге в этот день.
- Что за праздник?! – радостно-любопытно всполошился Глебушка возле матери.
- Как это у вас здесь его называют… - пошевелил полоцкий князь пальцами в воздухе, приманивая нужное слово. – А! Купало.
- Ох, - перекрестилась боярыня Мария. Киликия посмотрела на присутствующих черниговских нарочитых. Не у всех на лицах отразилась оскорблённость, кто-то и вовсе продолжил есть, будто ничего не заметив. За Нейолой и Всеславом стояли их дружинники в серых плащах из волчьих шкур, многим должно было быть ясно, что они язычники.
- А как его отмечают? – продолжил княжич с совсем детским интересом. Всеслав улыбнулся мальчику, посмотрев на него так тепло, что Лика похолодела, невольно положив ладонь сыну на плечо.
- О! Это довольно весело! Мы зажигаем костры и поём песни до самого утра, а девушки плетут венки и запускают их по воде…
- Я бы хотел запустить венок! – загорелся этой фантазией Глеб.
- Бесовство, - шепнул кто-то из старых бояр.
- Глебушка, - осадила сына княгиня, - это не наш праздник, не христианский, мы в нём не будем участвовать…
- У нас, княгиня, - поправил её Всеслав, - нет запретов, как у вас. Не надо быть язычником, чтобы праздновать с нами. Что такого мы делаем, чтобы это напугало вас? Вы ходите в храмы, а мы – под чистое небо. Но разве небо не создание вашего бога? Разве вода и огонь созданы не им же, по вашей вере? Чем же может осквернить созданное богом других божьих созданий?
- А ты поднаторел в нашем учении, - подметила Киликия.
- Ваши ритуалы… - процедила Мария.
- Признаться, - вмешался её муж, Илья, - вниз по Десне есть Святая роща[2]. До смерти князя Мстислава там даже открыто собирались люди, я ещё помню это… Потом, когда Ярослав стал присылать своих наместников да греческих попов, их выгоняли оттуда. Возможно, вам подойдёт сие место для Купалы?
- Илья… - хотела возразить ему женщина, но он посмотрел на неё грозно, и она замолчала. Бояре, которые скептично восприняли появление полоцких язычников, услышав слова Севого переглянулись. Напоминание, что христианство пришло вместе с потерей независимости и подчинением Киеву, заставило их по-другому взглянуть на вещи. Киликия поняла это. Если она позволит боярам найти общий язык с Всеславом, то неизвестно к чему это приведёт. Они могут устроить заговор с целью свержения Святослава Ярославовича и влияния всех Ярославичей. «Как же не хватает тебя уже, любезный и любимый муж!» - подумала Лика. Но ей надо было решать что-то и брать инициативу в свои руки.
- Что ж, - улыбнулась и она, - вы правы, славные мужи. Закон гостеприимства велит угождать гостям. Дадим же им соблюсти свои обычаи и отпраздновать, как следует.
Если княжеская семья будет заодно с черниговцами, им незачем будет против них злоумышлять, боярство всегда держится того князя, которых блюдёт их интересы, а не заезжает из Киева, чтоб установить свои порядки и служить выгоде стольного града. Хотят больших свобод? Киликия позволит почувствовать их, сама становясь во главе любых перемен. Так легче будет направить их обратно под контроль Святослава.
Они с Всеславом, наконец, встретились взглядами. Не отводя своего, он поклонился ей головой, благодаря. Киликия надеялась, что не вызовет осуждения черниговцев, ведь не она первой пошла навстречу. А в ней жило любопытство не меньшее, чем в сыне. Уставшая за эти годы от христианской аскетичности и суровости, она хотела взглянуть на языческий праздник. Многое она о них слышала, но никогда толком не видела, а рассказам церковников верилось мало, у тех все, кто не почитал Иисуса, были если не людоедами и поедателями младенцев, то колдунами и варварами.
- Ура! – воскликнул Глеб. – Мы будем запускать венки! А какие песни поют при этом? О походах, о подвигах?
- Обо всём, о чём попросит душа, - сказал Всеслав, - девушки поют о любви, например.
- О любви – скука! – поморщился княжич. – А на кострах будут жарить мясо?
- Это священный огонь! – не удержалась Нейола от замечания. Её чёрные глаза вспыхнули им самым, упомянутым. – На нём нельзя готовить!
Мальчишка испугался её грозных очей, и чуть вжал голову в плечи. Киликия потрепала его волосы, приободряя, и он пролепетал:
- Как огонь может быть священным? Его покрестят?
- Тебе это не нужно знать, Глебушка, совсем не нужно, - заверила мать, посмотрев на него с лёгкой грустью. Всё больше и больше походил он на отца, вот и любовь для него – скука, и все мысли только о ратных делах да сражениях. Запретил бы Святослав праздновать Купалу, будь он здесь? Наверняка бы запретил. С годами он делался строже, а после смерти Ярослава всё меньше думал и говорил о чувствах, всё меньше считался с ними; волновали его только дела, управление, политика и переговоры. А женщины ко всему этому не допускались. Почему же не воспользоваться случаем и не посвоевольничать немного?
Узнав, что праздновать язычники собрались ночью, Киликия попыталась отговорить старшего сына от участия, но тому сделалось лишь ещё любопытнее. Ночь! Дети видели в этом времени суток что-то сказочное и мистическое, взрослое. С трудом удалось уговорить его не болтать хотя бы при Романе, который всё поймёт и тоже захочет поехать.
Спустившись вниз по течению ещё по свету, они вместе с полочанами достигли Святой рощи, изрядно заросшей и неразличимой в лесном массиве.
- Вырубить тут поляну? – достав меч, спросил Алов, идущий перед ступившей с лодки на землю княгини. Она не успела ответить, потому что вмешался Всеслав:
- Не нужно! Мы найдём луговины и разведём костры там, должно быть, где-то здесь осталось что-то подобное. Мы не убиваем природу, чтобы славить её после, - отметил он. Нейола шла за ним, удовлетворённая этим. Она касалась деревьев, будто здоровалась с давними друзьями, ласково гладила кору стволов и, осторожно перешагивая валежник, иногда награждала улыбкой цветок или травы. Для Киликии это было странным. Полоцкая княгиня всегда была такой отчуждённой и презрительной с людьми, и вдруг расцвела, идя в глухую чащу.
Альвхильд, дочь Алова, найдя яркие васильки и сиреневые грозди кипрея, принялась сплетать их с бело-жёлтыми ромашками в летний головной убор, и судя по её движениям, действие это было ей давно знакомо:
- Ты… уже бывала прежде на Купале? – спросила её, приблизившись, Киликия. Девушка покосилась на отца, но тот позволяюще кивнул.
- А вы не поругаетесь, княгиня?
- Нет, всё в порядке.
- Мама... хоть и крестилась, и нас крестила, - Альвхильд достала из-за пазухи деревяный крестик на шнурке в подтверждение, - но придерживается старой веры. Я христианка, княгиня, правда! Но мне нравится… нравятся эти забавы.
- То-то и оно, это всё забавы. А вера – более глубокая, она должна жить в сердце, - сказала Киликия, прекрасно понимая юную девушку. Но язычники, как объяснял ей Святослав, создавали много проблем князьям: они поклонялись своим местным идолам, верили только в то, что видели и осязали, а потому и подчиняться могли лишь местному своему вожаку, а далёкий князь в городе, где они никогда не были, не существовал для них точно так же, как и незримый христианский Бог. Поэтому, чтобы подчинить все эти разрозненные племена и объединить их под своей властью, им нужно было объяснить единую религию. Через неё они лучше воспринимали пришлых владык и распорядителей. И ради крепкого княжения требовалось избавляться от местных культов и местных князьков.
- А научи меня! – подалась Лиза к Альвхильд, тоже пожелавшая заиметь красивый цветочный обруч. Лика огляделась, идя среди остальных. Пели где-то в ветвях птицы, но темнело стремительно, солнце едва просачивалось лучами сквозь кроны. Чтобы избежать общество Всеслава, княгиня решила укрыться возле его супруги.
- Нейола, - подошла она к той, и полоцкая княгиня, потревоженная и оторванная от любования лесом, неохотно к ней повернулась, - расскажи о ваших поверьях.
- Зачем тебе? – поглядела та подозрительно, словно у неё это со злым умыслом спрашивали.
- Мне интересно. Правда.
Посомневавшись, Нейола повернулась к Киликии.
- Сегодня самый долгий день в году. День Солнца, день Сварога. Завтра он начнёт отдаляться, и чтобы он не покинул нас совсем, мы должны чествовать его. Показывать, как рады ему. Подносить ему дары.
- Дары?
- Думаешь, мы принесём в жертву человека? – ухмыльнулась Нейола.
- Нет, я не подумала об этом…
- Если бы мы были не здесь… - многозначительно сказала девушка и, посмотрев вперёд, воодушевлённо воскликнула: - Рябины! Мы на месте!
Это действительно оказалось заброшенное капище, где деревья образовывали круг. В народе верили, что рябина защищает от злых духов, и обсаживали ею священные для себя места. Мужчины быстро приготовили места для костров. Дружина Всеслава привезла с собой много мёдов, и вскрывала теперь бочонки. Когда огни стали разгораться, словно из неоткуда появились из леса люди; сохранявшие преданность вере предков, местные по-прежнему приходили сюда под покровом ночи, и вдруг обнаружили, что кто-то открыто отважился жечь костры, бражничать и воспевать Солнце! Сначала они робко выглядывали из-за деревьев, прячась и боясь ошибиться, но, ободрённые Всеславом и его людьми, постепенно отбросили страхи. Протянутые чаши со сладкими пьянящими нектарами манили не меньше.
Глеб был тут единственным ребёнком, и Киликия винила себя, что не отговорила его от присутствия, не удержала в тереме. Мальчишка на равных пытался болтать с Всеславом, считая того старшим братом, заслушивался историями хмелеющей свиты полоцкого князя. Несколько прибывших сюда из Чернигова бояр с любопытством наблюдали, и разливаемые напитки делали их с каждой минутой всё более расположенными и дружелюбными. Нейола, оставаясь отделённой от других, безучастная к пиршеству, зашептала над самым большим костром непонятные речи, язык которых Киликии был неизвестен. «Есть ли у язычников молитвы?» - задалась она вопросом, завороженно наблюдая, как кидает что-то из поясной сумы в огонь Нейола, и тот шипит, вспыхивает, загорается ярче и выше. Искры взметались к самым макушкам вязов, и чудилось, что они не потухают, а превращаются в звёзды над головами.
Она затянула странную воющую песнь своим низким, вызывающим в воздухе и по земле вибрации голосом. Полочане подхватили её, поднимая лица к небу, вздымая к нему руки. Потом положили их на плечи друг другу и образовали круг вокруг костра. Это подвижное кольцо, хоровод задвигался по направлению движения солнца, перейдя на более весёлые напевы, вскидывая одновременно то правые, то левые ноги, перебирая ими довольно умело и не сбиваясь. Пришедшие из ближних поселений девушки подхватили и взялись водить хоровод у другого костра. Лиза и Альвхильд присоединились к ним.
- А ты, княгиня? – оказался возле Киликии Всеслав. – Не хочешь сплясать?
- Нет, князь, благодарю.
- Но, может, ты уважишь меня, и прыгнешь со мною через костёр?
- У вас принято через него прыгать?
- Да. Это защищает от злых духов. Прыгнувший через костёр на Купалу не будет знать горя весь год! – Он протянул ей руку, приглашая. Лика не решалась, хотя выдвинулась вперёд на полшага. Всё было таким стремительным, заводным, искромётным! Люди пили и подпевали друг другу, смеялись и выстукивали ритм. Кто-то из людей Всеслава достал музыкальные инструменты: рожок и бубен. В звоне, топоте и задорном насвистывании рожка тело само рвалось участвовать в празднике. Киликия уже подходила к костру, взявшись за руку Всеслава, когда к ней подбежала Альвхильд, оставившая хоровод, и зашептала ей горячо на ухо:
- Княгиня! Вдвоём костёр перепрыгивают лишь те, кто хочет соединиться! – едва произнеся это, она отступила. Жена Святослава ошарашено и резко вырвала свою ладонь из ладони Всеслава и воззрилась на него. Он не мог не знать! Хотел провести её и осрамить перед народом? Все, кто пришёл сюда, знают, наверняка знают, что бы это означало!
- Я зря решила, что ты лишён недоброго умысла! – бросила ему Киликия и, отвернувшись, пошла прочь: - Глеб! Мы возвращаемся домой!
Всеслав указал глазами одному из сородичей на Альвхильд и поспешил за княгиней:
- Лика!
- Не смей обращаться ко мне! – не успев дойти до сына, остановилась она. – Как ты смел, Всеслав?
- Прости меня, княгиня… Я только хотел, чтобы ты присоединилась к нам…
- Присоединилась к тебе! – не дала она ему ввести себя в заблуждение. – Я замужем за твоим родичем! Я бы сказала тебе «побойся Бога!», но раз ты веришь во что-то другое, то уважай хотя бы родство!
- Как мне загладить свою вину?
- Прекрати вести себя подобным образом!
- Как? Свободно? Никому ничего не запрещая? Радуясь жизни и желая того же другим?
Киликия посмотрела в его глаза. Оглядела его гладкое лицо, заметив, что уже привыкла к этому и не видит в отсутствии бороды странности.
- А что, если кому-то нравятся запреты? Что, если я вижу нечто правильное в том, чтобы ограничивать себя? Если мне не нужны твои свободы?
- Не лги мне и себе, - подался он вперёд, но она опять отступила, - ты тяготишься этой жизнью, Лика. Тебе хочется гулять по ночам, смотреть на звёзды и вдыхать дурманящий запах дыма, петь и плясать, снять платок с головы и всей кожей почувствовать ночную прохладу, мягкость травы…
- Прекрати, Всеслав, - снова осадила она его. Да, он говорил правду, он озвучивал её мысли, но даже если она мечтала о подобном, любовь со Святославом была для неё важнее. Её муж и её дети – вот чем дорожила она больше свободы. – Чего бы ты не добивался, у тебя ничего не выйдет. Я верна Святославу.
Сын подошёл к ней, и они прервали разговор. Всеслав улыбнулся мальчику:
- Ну, как тебе наши праздники, княжич?
- Лепо! – восхищенно признал тот, не отрывая глаз от кружащихся у костров людей.
- А ну-ка, что это? – принюхалась Лика. - Глеб, ты что, браги испил?!
- Я совсем немного!
- Тебе и немного рано! – княгиня с ещё большей злобой воззрилась на Всеслава. Её восьмилетний сын захмелел! – Мы уходим.
- А как же венки…
- Это для девушек занятие, - строго отрезала она и потянула его за руку, - Алов, отвези нас назад!
Воевода поклонился и обернулся, покличив свою дочь. Но Альвхильд не отозвалась, и видно её нигде не было.
- Где ж она? – растерялся отец и загнанно посмотрел на княгиню. Та не стала настаивать:
- Хорошо, давай подождём её.
- Я поищу её, я быстро, - сказал он и двинулся в темноту за костры. Всеслав вздохнул:
- На Купало никому не хочется возвращаться домой до рассвета.
- Да! – согласился Глеб. Киликия дёрнула его, чтоб успокоился:
- Нам хочется.
- У тебя такая строгая мама, княжич!
- Это не строгость, это правильность, - ответила она, глядя, как девушки потянулись к реке, держа в руках венки, сплетённые так, чтобы в центре образовывалась сетка из колосков, на которую клали листья лопухов или подорожников, а поверх ставили маленькие свечки. Целая плеяда огоньков опустилась на воду, и сквозь прибрежный кустарник было видно, как они мигают и сверкают, покачиваясь на Десне и растворяясь постепенно в темноте.
Алов показался из леса, ведущий за руку старшую дочь:
- Кто позволил тебе уходить с мужчиной?! Ты с ума сошла?! Поглядела на праздник и хватит! Ты – не язычница! Ты должна выйти замуж и жить с мужем лишь после венчания! Бесчестья хочешь? – отчитывал он её, озирающуюся назад. Там, на кромке луговины, стоял статный молодой человек с острыми чертами и желтоватыми при отблесках костров глазами.
Княгиня со своими людьми погрузилась в лодки и отчалила от берега. Скрестив руки на груди, Всеслав смотрел им вслед. Закончившая свои обряды Нейола подошла к нему, положив ладонь ему на плечо:
- Не пора ли забыть об этом глупом увлечении, брат, и заняться нашими делами?
- Я ими занимаюсь, не беспокойся. Переплут! – позвал он того, упустившего Альвхильд. – Что это было?
- Прости, Всеслав, но что я мог сделать? Не насилу же её взять? Будь хоть на одну песнь больше времени…
- Ладно! – отмахнулся князь. – Проучим её в любом случае, чтобы не совалась не в свои дела. У тебя будет ещё два-три дня, пока мы здесь.
- За два-три дня, будь спокоен, она за мной уйдёт хоть на край света.
Всеслав ухмыльнулся. В Полоцке он привык, что и за ним любая шла, стоило только захотеть. Он был там единственным господином! Все подчинялись ему. Женщины и девицы были рады разделить с ним ложе, и только с Киликией никак не получалось. Купало тоже заканчивался тем, что все охмелевшие молодые делились на пары и, сбрасывая с себя одежды, сплетались в любовном упоении, взбудораженные, возбуждённые возлияниями и плясками. Скидывающие рубахи разгорячённые девушки прыгали в воду, плескались в ней и, выходя на берег, тотчас оказывались в объятьях жаждущих удовлетворения мужчин. Стоны и сладострастные крики разносились по Святой роще и вдоль Десны, и только хладнокровная Нейола смотрела на это свысока, храня обет вайделотки, да Всеслав, разочарованный очередной неудачей, не имел никакого желания совокупиться с первой попавшейся. Здесь, пока Киликия была так близко, он не мог думать ни о какой другой.
Примечания:
[1] ПВЛ (Повесть временных лет) упоминает воеводу Претича, пришедшего со стороны Чернигова, когда печенеги осадили Киев, в котором находилась княгиня Ольга с внуками; её сын Святослав был тогда в походе на Болгарию (967-968 гг.). Появление Претича заставило печенегов отступить, и хотя в ПВЛ он называется воеводой, представившимся человеком Святослава, некоторые историки видят в нём отголоски независимого и самостоятельного Чернигова
[2] Действительно существовала неподалёку от Чернигова
Глава четырнадцатая. «На расстоянии»
Расчёсывая свои непокорные кудри самшитовым гребнем, Киликия смотрела в небольшое оконце. Во дворе Всеслав лично упражнялся с Глебом, тренируя того наносить ловкие удары мечом. Дрался полоцкий князь явно не хуже её мужа – это она могла заметить и оценить. Ей хотелось посетовать кому-нибудь, что этот так называемый Чародей вошёл в доверие к её первенцу и очаровал его небылицами и поддельно простым нравом, но поделиться этим было не с кем. Никому она не может поведать о том, как досаждал ей Всеслав. Сидевшие в светлице Мария и Софья молчаливо были заняты своими делами: одна читала Псалтырь, другая вышивала. Девицы приглядывали за детьми. Младший сын Киликии, Олег, ещё не вырос из люльки, и она, отвернувшись от окна, улыбнулась ему, севшему и хлопающему глазками.
- Что, моя радость? Тебя тоже причесать? – смеясь, она провела по коротеньким волосикам ребёнка. Они были светлее её собственных, русые, в Святослава. Мальчонка загугукал, пытаясь поймать гребень. На неё больше походили средние сыновья, Роман и Давыд. Рома уже в свои шесть был чернобров и кудряв, как маленький дьяволёнок, так что только и успевали подстригать его лохматую шевелюру. А ещё он был таким же непоседой, как мать. – Лиза, заплети меня, - попросила Лика и села на скамью. Чем ещё занять себя, чтобы отвлечься и не думать о Всеславе? Он раздражал её и притягивал. Он говорил вещи, которые нравились ей, с которыми она была согласна, но не могла она поступать, как заблагорассудится! Хорошо ему – мужчине, что с ним станется? Кто его осудит? Виру заплатит в худшем случае. А для женщин в лучшем случае монастырь.
Когда причёска была готова, княгиня надела на неё повойник, а сверху покрылась расшитым византийским платком.
- Пойду, распоряжусь насчёт обеда, - сказала она и двинулась на выход. Мария поднялась:
- Давай я, княгинюшка!
- Не стоит, я сама, ты читай!
Её угнетало нахождение в четырёх стенах. Когда рядом был Святослав или только дети, то ничего страшного, время пролетало незаметно, весело, легко. Но теперь, когда она в Чернигове стала княгиней, положение обязывало вести себя подобно Гертруде в Киеве, окружать себя боярынями, чтобы уважить и заодно не упустить их настроений или важных сплетен. Впрочем, великая княгиня в Киеве вряд ли думает о подобном, женщины у неё в светлицах только рукодельничали да молились, прерываясь на обсуждение чадушек, хворей и церковных служб. А Киликия с детства была допущена отцом к его торговым делам, она училась подсчитывать, управляться с товаром и договариваться с покупателями, помогая братьям. Но с тех пор, как вышла замуж, ей это вовсе не пригодилось. Однако как бы ей хотелось заниматься чем-то, помогать и Святославу, а не праздно сидеть в тереме! Скука и томление духа. Скука, скука!
Брат написал ей, что дома всё хорошо, что у него родилась недавно дочь – третий ребёнок, что отец с самым старшим братом отправились в Каппадокию, закупиться на тамошних рынках. Закрывая глаза, Киликия представляла эти жаркие земли, где росли вечнозелёные деревья, каких здесь не бывает, где круглый год у всех были свежие персики, виноград, финики, где на подносах лежали россыпи миндаля и кунжута. Каменистые горы, пыльные дороги, неустанно катящиеся куда-то груженые телеги, плеск волн. И грело, опаляло солнце. Там от него хотелось укрыться, а тут тянуло ловить каждый момент тепла. Ей нужно было ответить брату, и она вошла в княжеские покои, где лежали письменные принадлежности. Ей встретился Алов, как раз прощавшийся с одним из бояр. Тот поклонился княгине и ушёл.
- Случилось что, княгиня? – озаботился воевода Святослава.
- Да нет, я письмо шла написать. – Посмотрев назад, в сторону выхода, Киликия произнесла: - Глебу так нравится компания Всеслава!
- Скагул за ним приглядывает, - заверил верный воин и, поняв что-то во взгляде женщины, развёл руками: - Но его компания не нравится тебе?
- Он… ведёт себя не так, как здесь принято. И я боюсь, как бы люди не стали судачить насчёт дружбы с язычником.
- Святослав Ярославич считает, что так лучше.
- Как?
- Водить дружбу с полочанином.
- Да, я знаю. Но мне неуютно с таким гостем. Может, я стала суеверной?
- Они завтра уезжают, княгиня.
- Правда? Добрая весть, - Киликия почувствовала, как свободно выдыхает. Всеслав уезжает! И его тёмная спутница, при которой он ведёт себя, будто не супруг ей, тоже. Нейола не нравилась Лике даже больше, чем Всеслав. Почти безмолвная, она смотрела на всех, испепеляя глазами, словно в воображении сжигала каждого. И вся свита их, от которой исходил псиный дух – странные люди! И вовсе уже не из-за отсутствия щетины на лицах. Какие-то не такие они были, как здешний народ. Их белоснежные улыбки напоминали оскалы, хоть и были красивы.
Написав письмо брату, Киликия запечатала его и отдала Алову, попросив отдать купцам, когда те двинутся в Киев. Ступив на лестницу, чтобы наконец пойти в кухни и распорядиться об обеде, княгиня встретила Альвхильд.
- Не видела тебя сегодня, где это ты с утра пропадаешь? – улыбнулась, вовсе не ругаясь Лика, но девушка вспыхнула, покрывшись краской стыда, и потупилась:
- Я… я… я гуляла…
- Что с тобой? Я вовсе не злюсь и не собираюсь тебя отчитывать, - Лика погладила её по плечу, показывая, что говорит искренне: - Я бы на твоём месте тоже предпочла гулять, а не сидеть с нами! Пока лето и такая чудесная погода, лучше наслаждаться ею!
- Да, княгиня, - поклонилась она и шмыгнула дальше. Посмотрев ей вслед, женщина пожала плечами и отправилась по своим делам.
На следующий день полочане действительно простились со всеми и, поблагодарив за кров и пищу, хорошей рысцой направились прямиком на север, в свои холодные, дремучие и болотистые земли, лежащие на середине пути к Новгороду. Киликия возрадовалась, но расслабиться ей удалось всего на несколько часов. Поздним вечером, сбившийся с ног Алов со старшими сыновьями, отроками и гридями пришёл к ней и сказал, что Альвхильд пропала и никто не знает, куда она подевалась.
Ростов
Святослав с Перенегом и небольшой дружиной добирался больше трёх недель до новой вотчины братанича. Почти две из них поднимались они по Днепру. В Смоленских землях не стал князь заглядывать к Вячеславу, чтобы не задерживаться. Потом волоком, по проторенному сквозь лес пути ехали они до Волги, а там, вниз по течению, сплавились к Ростову.
И вот, стоял он перед Ростиславом, единственным сыном своего старшего брата, покойного Владимира, и смотрел будто бы в знакомые глаза. Юноше исполнилось шестнадцать, но был он высок и широкоплеч, выглядел взрослее.
- Ну, здравствуй, Ростислав! – поклонился слегка Святослав. Племянник ответил ему незначительным кивком, какого не подобало отвешивать стрыю[1]. Поняв, что настроения тут далеко не мирные, и обида живёт в сердце лишенного Новгородского стола Ярославова внука, едва не скрипящего зубами в ущемлённой гордыне, черниговский князь посмотрел за его спину, где стояло трое: двое зрелых мужей, одного из которых Святослав знал, и почти безбородый ещё, как Ростислав, молодец. – Ну, здравствуй, Вышата, - поклонился князь знакомцу, сыну того самого Остромира, что написал претенциозное письмо Изяславу, будучи новгородским посадником.
- Здравствуй, Свят, - ответил тот ему более учтиво, нежели братанич. Но не удержал язвительности: – Или тебя теперь князем лучше величать? Какими судьбами выбрался ты в наши края? В такую неведомую даль!
«Вот кто науськивает Ростислава, - подумал князь, - не стал бы юноша сам отваживаться на злобу против стрыев! Эх, Вышата, Вышата, а ведь вместе ходили на Царьград! Ты, я, Владимир, царствие ему Небесное! Хотя рыба гниёт с головы и, скорее всего, первым зачинщиком является старик Остромир, которому не дают покоя почести пращуров».
- Не такая уж и даль, - слукавил Святослав, опуская длительность пути, который пришлось преодолеть, и пропуская мимо ушей замечание об обращении, - да и, смотря откуда глядеть. У вас Булгария[2] под боком! Я ехал через город от пристани, людно и такие купцы ходят, каких я в Киеве не видал!
- И что же с того, Свят? Али вы хотели совсем в глушь нас услать?
- То-то и оно, Вышата, что никто не усылал вас. Ростов – славное и богатое место…
- Населённое сплошь чудью[3]! – хмыкнул воевода.
- А чем тебе чудь не люба?
- А ты сам оставайся, поживи бок о бок с этими дикарями.
- Надобно будет – останусь и поживу, - прекратил Святослав угодничать, памятуя, что Вышата уважает только силу, и чем более грозным он сделается, тем скорее они достигнут понимания. – Ростислав, ты уже муж и воин, тебе и престало оборонять неспокойный край, за которым лежит неведомое. Возникнет опасность – и я плечом к плечу с тобой встану и буду здесь столько, сколько потребуется! И ты, Вышата, опытен в боях, потому и доверено вам в этой земле порядок держать.
- Ты, Свят, басен мне не расказывай…
- Я с братаничем приехал говорить, а не с тобой, воевода. Будь же ласков ему дать слово.
Ростислав, растерявшись, посмотрел на дядьку-воспитателя. Потом на другого. Повернулся к стрыю.
- Чего ты хочешь от меня услышать, Святослав Ярославич? Вышата сказал тебе всё.
- Ты недоволен бытием здешним?
- Мне от отца Новгород достался. По какому праву отобран он у меня?
- Да ещё кому отдан! – подлил масла второй дядька. – Ублюдку Изяславову!
- Порей! – шикнул на того Вышата. Святослав напряг память и припомнил это имя. Да, он тоже был воеводой Владимира.
- Ты наше общее право знать должен, - спокойно сказал черниговский князь племяннику, - престолы занимают все по очереди…
- Тогда Новгород должен был занять ты! Или Всеволод. Почему Мстислав? Он младше и… вот именно что, Порей правду сказал…
- Ростислав, пойми же, что мы не обидеть тебя хотели или унизить! Так всем нам будет лучше. Позволь говорить с тобой наедине.
- Что ты ему такого нашептать собрался, князь? – прищурился Порей.
- Ничего. Только смелости хочу ему прибавить без ваших взглядов.
- Они меня не смущают! – защитился Ростислав. Покосился на дядек и, набравшись решимости, указал в дальний угол Святославу: - Отойдём.
- Али ты боишься, что я зло тебе причиню?
- Если вы попытались изгоя сделать из братанича, кто знает, что ещё у вас на уме? – ядовито выдал Порей. «Как они обижены за своё положение! – подумал Святослав. – Им дела нет до положения Ростислава. Ну, может, Вышата любит его, потому как был искренним другом Владимира. Но в Новгороде, конечно, им было лучше, там, при Остромире, они чувствовали себя истинными хозяевами, Ростислав зависел от них, а тут скорее они от него. И тем подтверждается наша с братьями правота, что мы поменяли им место».
Отойдя вдвоём к красному углу, под образа, князья Ярославова рода перекрестились перед иконами. Святослав тихо сказал:
- Так оно вернее будет – под святыми ликами. Не обманем. Веришь?
- Я верю тем, кого хорошо знаю, - предусмотрительно сказал Ростислав.
- Оно мудро. Но, вот что, братанич. Не все люди, что с нами рядом, ближе нам по духу, чем те, кто далеко.
- Чего ты боялся сказать при дядьках? – нетерпеливо напомнил юноша. «Тороплив ещё, не обит жизнью» - подмечал Святослав.
- Того, что не понравится им. Новгородские и киевские бояре друг друга не любят, известно тебе это?
Помолчав и подумав, Ростислав ответил:
- Известно.
- Новгородцы хотят отделиться от Киева, разорвать Русь в угоду своему тщеславию, своей алчности. Сам мне скажи, разве не прав я? Не собиралось в Новгороде вече, чтобы обсудить подобное после смерти кагана? – Святослав не знал наверняка, но успел подсобрать в пути слухов на переправах да во дворах, где останавливались путники и можно было насытиться. Они с Перенегом, стараясь не показывать того, кто они, услышали, что какое-то собрание в Новгороде по весне было. И не приходилось сомневаться, что заведовал им Остромир. Молчание Ростислава подтверждало точность этих сведений. Стало быть, близко всё было к тому, чтобы восстать против Киева, а то и вовсе пойти на него? – Можешь не говорить, - вздохнул Святослав, - нрав новгородских бояр всем известен…
- Как и киевских, - шепнул племянник.
- Никто не спорит. Но не нам с тобой установленное пращурами переделывать! Великий Олег[4] назвал Киев столицей[5], а потому из него правят, а не из Новгорода.
- А пращур Святослав хотел столицей видеть Переяславец[6], что ж теперь? Оттуда приказов ждать будем?
- Прадед Святослав, в чью честь меня назвали, завоевать его не смог, не о чем потому и говорить, и делить шкуру неубитого медведя глупо! – чувствуя, что Ростислава всё же воспитали с почтением к старшим, и он теряется при авторитете стрыя, тот снисходительнее изрёк: - Мы твоя кровная семья, братанич. Все усобицы всегда возникали, когда ладу не было меж братьями. Не позволяй никому навострить себя против нас. Мы не враги тебе, а мною одно только движет – укрепить Русь и сохранить её в мире и согласии! Если мы разорим её войнами и неурядицами, что передадим сыновьям своим, как некогда отцы наши передали нам? Ты юн ещё, тебе того, может, не понять, а у меня четверо будущих мужей растёт. Хочу ли я дать им достойное наследство или вечные проблемы и склоки? Никому я не хочу проблем.
Ростислав покосился на оставшихся в стороне воевод. Приосанился.
- Я уже не так юн, как тебе кажется, стрый. На грядущий год жениться собираюсь.
- Слыхал. Дочь Вышаты невеста твоя? - Молодой человек кивнул, закусив нижнюю губу. – Хороший выбор, всё же, тоже родичи…
- Не наболтались ещё? – вмешался Порей. Святослав перевёл дыхание, чтобы не разозлиться. Ему уже хотелось обнажить меч и приложить этого аспида на месте. Но силу первым применяет тот, кто менее умён. И он отошёл от братанича, преобразив уста улыбкой.
- В самом деле, успеется! Я ведь не на один день приехал, - откланялся черниговский князь, оставляя бывших соратников, а теперь противников негодовать и пропитываться до удушья гневом. Праведным ли или греховным – рассудит Бог.
На крыльце ждал его Перенег с дружинниками. Мужчины наслаждались погожим деньком, ожидая для полной услады трапезы, сдобренной мёдом. Заметив вышедшего Святослава, его ратный друг слез с перил, восседая на которых разглядывал горожанок и покачивал ногой.
- Ну как?
Спустившись из-под козырька, князь прищурился на солнце, и гримаса на лице стала соответствовать впечатлению, полученному на «аудиенции».
- Ожидаемо. Ростислав под властью дядек, без них ничего не решает. Они подтолкнут его к мятежу, если почувствуют возможность победить. Поэтому нужно переманить его каким-то образом на нашу сторону, а пока этого не произойдёт – не давать ни с кем столковаться и обзавестись союзом.
- Есть идеи, как переманить?
- Найти бы ему другую невесту, вместо дочери Вышаты, да желательно более родовитую, чтоб братанич понял, что мы ему добра хотим.
- Юных княжён в округе не сыскать. Поди как ваш батюшка, придётся искать из дальних краёв.
- А что делать? Поищем.
- Я тут перекинулся парой слов с одной холопкой… - начал Перенег. Святослав повёл бровью, дивясь непроходящему умению воеводы стакнуться с какой-нибудь девицей.
- И?
- Она в услужении князя. Молвила, что ближайший, сердешный друг Ростислава – внук Остромира, Ян Вышатович.
Князь припомнил юношу возле братанича, и согласился с выводом, что тот был похож на воеводу. Ох уж оплели тенётами!
- Предлагаешь повлиять через друга? Или тоже найти замену?
- А оно как пойдёт. Что лучше выйдет – то и сделаем.
Святослав засмеялся, похлопывая Перенега по спине:
- Идём, нужно подкрепиться, отдохнуть и навестить кое-кого ещё…
С некоторого расстояния, наполовину за углом одного из теремов, на них смотрели две пары чёрных глаз. Лютый, муж с хищными чертами и с серебряными прядями от висков, сказал второму:
- Дождёмся, когда Ростислав выйдет куда-нибудь один.
- А если он без свиты не ходит никуда?
- Тогда проберёмся к нему в горницу. Всеслав сказал – чтоб никаких приближённых!
- Я помню.
- А пока разведаем подробнее, чем здесь дышат и захотят ли заключить договор с нами.
Его спутник, Рёдварг, плотоядно осклабился. Кажется, в Ростове была удобренная для заговора против Ярославичей почва.
Примечания:
[1] Стрый – дядя по отцу
[2] Волжская Булгария, не путать с Болгарией на Чёрном море. Булгария была населена различными племенами: тюркскими, финно-угорскими, кипчакскими, с Х века приняла ислам и имела крепкие связи с персидскими и арабскими странами
[3] Чудь – собирательное название финно-угорских племён, основным из которых в Ростове было меря – изначальное население этих территорий. В описываемый период меря по-прежнему занимали немалую часть Ростова, оставаясь язычниками и говоря на своём языке. Ростов был по сути границей христианского мира – крайним городом Руси, дальше которого, за Волгой начинались неизведанные земли
[4] Имеется в виду Олег Вещий. Великим его не называли, я вкладываю это слово в уста Святослава самовольно
[5] Имеется в виду известная летописная фраза «Киев – мать городов русских». В оригинале летописи стоят слова «мати градом», но такое разделение – интерпретация поздних историков, в древних летописях отсутствуют пробелы между словами, и ученые членят их по своему усмотрению, исходя из контекста. Поэтому «матиградом» скорее всего калька с греческого «метрополией» - столицей. В летописях хватает греческих слов, но летописцы многое переводили, как понимали, поэтому и появлялись «странные» термины
[6] Отец Владимира Крестителя, князь Святослав, действительно хотел перенести столицу в Переяславец (на Дунае), ради чего и устраивал походы на Болгарию. Киев ему, исходя из летописных данных, не нравился и он стремился перебраться южнее. В этом плане древнерусская история несколько схожа с древнекитайской: каждый новый князь\царь выбирал город себе по душе и обустраивался там: где была его резиденция, там и кипела жизнь. Лишь позже появилось понятие столицы – главного города
Глава пятнадцатая. «Соблазнитель»
Ушедши с княжеского двора, Святослав остановился на вершине берега, с которого открывался вид на озеро, широкого, так что земли по ту сторону не видать. Привиделся князю горизонт другой воды, синего моря, ещё более огромного, из-за которого он добыл себе жену. Славные были времена! Отец жив, братья все в здравии и молоды, впереди – поход, о котором ещё никто не знал, что не принесёт он им победы. Освежающий ветер, наполненный влагой, наполнил его подзабытыми ощущениями, былой неугомонностью, тягой к геройству, сумасбродству, когда головы своей и живота не было жалко, только бы сыскать почестей. Нонче так не поведёшь себя – ответственно стало, за Киликию, за детишек, за Русь.
Опустив голову, князь посмотрел на женщин у Пижермы[1], шумно занимавшихся стиркой, галдящих, перекрикивающихся. Малые дети, приведённые с собой, создавали ещё больше возни и многоголосья. Святослав думал о своих, ощутив тоску по семье. Но дел никто не отменял, и он продолжил путь, сопровождаемый только Перенегом. На дороге им встретился епископ – ещё довольно молодой мужчина, которого Святослав не знал, но по одежде и увесистому железному, без самоцветов, кресту на груди понимал, кто перед ним. С поклоном он приветствовал церковника:
- Владыка!
Тот остановился и, благословив крестным знаменем, оглядел встречного.
- Издалека, странник?
- Вестимо! Из самого Киева. Святослав Ярославич я.
- Князь! – обрадованно распахнул тот руки. – Я – отец Леонтий[2]. Знавал твоего батюшку, царствие ему Небесное! Ведь в Киеве я и был рукоположен. Как отец Антоний[3]? Жив ли?
- Жив, отче, жив!
- Благостно! С какою целью Божий промысел тебя привёл сюда?
- Братанича навестить приехал. Ну и так… посмотреть всё, - Святослав, словно в подтверждение, опять воззрился в даль над озером Неро. – Как поживаете здесь? Всё ли спокойно?
- Ох, да какой там!
- А что такое, отче? – обеспокоился князь.
- Волхвы да поганцы одолевают! – вздохнул горько епископ, сокрушаясь своим проблемам, а Святослав, наоборот, расслабился. Расширение паствы его не так волновало, как военная опасность. Впрочем, язычники тоже умели бунтовать, особенно когда их подстрекали жрецы. – Вот, иду к Авраамию[4], в Чудской конец. На днях измазали ему порог помётом! Не нравится им, что на месте их идолов храм Божий стоит! Безбожники! Лихие люди, тёмные! Со взрослыми-то говорить без пользы, - Леонтий потряс мешком, который нёс, - так я запасаюсь пряничками, пирогами ягодными, и малым проповедую, невинным душам. Они пока вкусное едят, вроде бы и Слово Божье слушают. И плотская, и духовная пища! А там и примут, глядишь, Бога истинного, святую Троицу, Иисуса и Богородицу!
- Хорошо ты, владыка, придумал, - улыбнулся Святослав, - значит, кроме еретиков проблем нет?
- В остальном, князь, жаловаться не на что! Всего хватает. Край красивый. Жаль, не христианский покамест.
- Ну, всё будет, отче, всё будет… А скажи мне, Шимон Офрикович[5] здесь, по-прежнему?
- Здесь, куда ж он со своими безбожниками денется!
- Что, и у него безбожники?
- А кто ж они ещё? Какими прибыли из-за Варяжского моря – такие и остались!
- Где я могу найти его?
- Дело нехитрое, - епископ указал дальше по дороге, идущей вдоль Пижермы, - иди, за кузнецами как повалушу увидишь – там где-то и он!
- Благодарю, отче, - простившись с Леонтием, Святослав пошагал в заданном направлении. Пришлось дойти до конца города, мимо тех самых кузен, где стучали тяжёлые молоты и жаром пыхало от печей, чтобы увидеть сторожевую башню, выходящую на сторону чудских лесов. Вокруг неё протянулись дома варяжских воинов, обосновавшихся тут уж два десятка лет как, но живших своим укладом, подражая скорее местному народу, чем прибывающим из русских княжеств. Спросив о Шимоне, Ярославич получил подробные объяснения, и двинулся к тренировочной площадке, где упражнялись дружинники.
Хакон Эйрикссон, проигравший вместе с Ярославом тридцать лет назад в битве при Листвене, вернулся к себе и выгнал сыновей умершего брата вон, чтоб не претендовали на власть. Эти племянники, Шимон и Фрианд, приплыли в Новгород со своими людьми, служить кагану. Ко двору Ярослава стекались изгнанники со всех сторон, все находили у него укрытие, место, службу, занятие, плату. Вот и Шимону нашлось дело – быть воеводой в Ростове, охранять его со своими тремя тысячами варягов. Не было тогда князя здесь своего, и на управление требовался надёжный человек, каковым изгнанник и оказался. Хакон уж давно скончался, не оставив наследников, так что теперь королём Норвегии был муж их сестры Елизаветы, Харольд, а Шимон и по сию пору верно нёс службу на краю христианского мира.
Издалека было ясно, кто из стоявших мужчин воевода, да и Святослав ещё припоминал внешность давно уехавшего сюда воина. Постарел он значительно, но оставался крепок и по-варяжски суров низкими бровями, упрямым лбом, открытым забранными назад волосами, седеющей бородой.
- Шимон Офрикович! – приветствовал его князь, кланяясь. Видя на лице замешательство и попытки опознать стоявшего напротив, черниговский князь помог: - Святослав Ярославич пред тобой. Помнишь ли меня?
- Сын великого конунга? Врать не стану – не помню! Барн[6] ты был, когда я покидал Киев.
- Рад видеть тебя в здравии! Как твоё житие?
- Справно, вполне справно! Живём, потихоньку, только скучно уж больно нам бывает, - повёл он рукой в сторону воинов, - тихо тут. Чудь гонять стыдно! Они и сверд[7] в руках держать не умеют, да и не лезут на нас… Епископ досаждает более всего! Вон, сына моего соблазнил крестом своим, - кивнул он на молодого гридя, - да, Георгий[8]? – Юноша опустил глаза, ничего не ответив отцу и не вмешиваясь в разговор. – Покрестился зачем-то! Нет, я против ничего не имею, каждому своё. Традиции тако же чту, недаром в Киеве всё привезённое из Норега[9] отдал храмам вашим. Однако ж навязчивость не люблю, Ярославич, понимаешь? Фёрштоу[10]?
- Понимаю, - улыбнулся Святослав, - мир меняется, давно стало ясно, что деревяные идолы ничего не значат, сыновья наши разумеют это и идут к правде.
- Правде! У каждого своя она, саннхет[11],- приобняв по-отечески князя за плечо, Шимон как бы пошёл прогуливаться с ним, отводя в сторону, - нельзя молодым позволять думать, что они умнее, Ярославич! С губами в материнском молоке о правде не рассуждают, а только повторять могут за кем-то. А ничего хорошего нет, когда повторяют не за родителем, а невесть за кем. С каким умыслом этот кто-то барнов наших учит? Зачем? Неизвестно! – они отошли достаточно, чтобы их никто не слышал, и Шимон остановился, посмотрев на Святослава. – Ну, молви! Не просто так ты приехал сюда и разыскал меня. Какое дело?
- Прозорлив ты, Шимон Офрикович.
- Не вчера родился! Когда Ростислав прибыл со своими людьми, ясно было, что кто-то и из Киева должен приехать. Не приехали – за дураков бы я вас посчитал!
- Благодарю за честность, - приложил ладонь к груди Святослав, - ты, может, думаешь, что мы поступили с Ростиславом как Хакон с тобой некогда…
- Я старый воевода, князь! Думать о таком мне не за чем. Правитель всякий себя страхует и делает должное, поэтому мне самому власть претит, а служить я предпочитаю по совести. Но ежели не изгнали вы Ростислава совсем, то какие думы думаете?
- Он наш братанич, Шимон, нет у нас в сердце зла и помыслы наши чисты.
- А что ж с Новгорода согнали?
- А ты как думаешь?
Воеводе не пришлось гадать долго. Прищурив один глаз, хмыкнув, он изрёк:
- Вышата?
Святослав склонил голову перед его умудрённостью. Спросил:
- Как тебе дядьки Ростиславовы?
Шимон крякнул, отмахнувшись, отвёл лицо и сплюнул:
- Приехали с хозяйскими замашками! Не сошлись мы с ними характерами, Ярославич. Вышата важно нос задрал, назвался главным воеводой, а я ему – куда прёшь? Выискался хёвдинг! Я – тысяцкий[12] великого конунга! Так он хотел под своё управление забрать моих ребятушек! Для него я их обучал разве? Ещё чего! Пусть сам себе рать лепит! До драки на волосок не дошло, Леонтий нас кое-как унял. На то он и поп, но я бы Вышате поломал нос, ух как поломал!
Святослав был рад, что не ошибся и пришёл по адресу. Верный старый воин хранил преданность Ярославу и великокняжеской власти, местечковые выскочки ему, самому княжеского рода у варягов, были не по душе. И с ним лучше было быть откровенным:
- Я предвидел, что за два года после смерти брата нашего, Владимира, его сын потерял связь с нами, своей семьёй. Когда встал вопрос, как княжить будем, мы решили переместить его из Новгорода, чтобы вырвать из привычного окружения и не дать ему заняться тем, что бывало уже не раз: походом с полуночной стороны на полуденную. Приехав сюда, я убедился, что так бы всё и случилось рано или поздно. Вышата и Порей метят Ростислава в каганы, да только не дожидаясь времени, когда настанет его очередь, а с желанием убрать нас, его стрыев.
- Глупо это! За Изяславом ляхи, за Всеволодом Царьград. Как они надеются одержать верх?
- К стрыю Святополку тоже тесть приходил с польским войском, но выиграл наш отец. Никогда нельзя угадать, кому достанется удача. – Святослав задумчиво поглядел на гридей, звонко бьющихся на мечах. – Не сошлись, значит, характерами вы…
- Сойдёшься тут! Истинно говорю, нос я Вышате однажды вобью в его лицо!
- Шимон Офрикович, а не желаешь в Киев возвратиться? – повернулся к нему черниговский князь. Тот забыл, что говорил до этого, удивлённо уставившись.
- В Киев?
- Да.
- Это… это зачем же? Что там делать?
- Служить, как и здесь. Только лучше. У нас там соскучиться не придётся, поверь. Да и у Всеволода нет дружины нормальной в Переяславле. Твоя была бы в самый раз – тысячи умелых воинов! Был бы воеводой брата. Как тебе моё предложение?
Шимон сперва растерялся. Давно он уже жил в Ростове и забыл, как выглядит остальной мир. Но варяжская кровь любителя походов и приключений забурлила. Переместиться к Киеву – почётно, когда ещё представится подобная возможность?
- А как же Ростислав, Ярославич? Отпустит ли он меня?
- А ты ему разве подчиняешься?
- Я? – Шимон окончательно запутался. – А кому же?
- Тебя кто сюда назначил?
- Ярослав Владимирович, конунг!
- Стало быть, князь Киевский?
- Так, - согласился тысяцкий, почесав бороду.
- А назначил почему? Потому что не было здесь своего князя. А теперь он есть. И ты, Шимон Офрикович, вновь служишь напрямую кагану, и никому больше. А каган – Изяслав.
Обняв всё услышанное разумом, воевода докумекал, что к чему, и это ему понравилось, как понравился и рассудительный черниговский князь.
- Рад буду служить вам, Ярославичи, - протянул он ладонь для пожатия, скрепляющего не столько договоренность, сколько возникшее уважение.
- В таком случае готовь своих людей к отбытию через неделю. А я к тебе ещё загляну – передам весточку супруге, раз уж ты двинешься в ту сторону.
Успев разобраться, что местный народ далёк от воинственности, и опасность не подстерегает Ростов, Святослав решил, что незачем тогда братаничу оставлять большое войско, которым он неизвестно как распорядится. Тем более, что распоряжаться им наверняка стало бы остромирово семейство.
Смоленск
Челядины прямо на стуле поднесли Вячеслава к столу. Он мог бы идти и сам, опираясь на костыль, но, во-первых, боялся за ногу – а вдруг её ещё совсем нельзя тревожить? А, во-вторых, считал, что будет выглядеть не по-княжески, припрыгивая на одной ноге.
- Как славно, что вы заехали к нам! – посмотрел он на Всеслава и Нейолу, в честь которых накрыли ужин. Особенно восторженно посмотрел он на последнюю, спасительницу и святую покровительницу, уберёгшую от верной смерти или жалкой участи калеки. – Вы самые радующие сердце гости! Да, Ода?
Спросив подтверждения у жены, Ярославич посмотрел на неё, потупившуюся и не поднимавшую взора. Ничего не произнеся, она кротко кивнула. Вынужденный долго лежать или сидеть, князь стал время от времени раздражаться ею. И без того он не знал раньше, как расположить её к себе, разговорить, а теперь и того стало труднее. Как он мог прийти к ней вот такой, покалеченный? Ну, хорошо, ладно бы и пришёл, а дальше что? На ногу не обопрёшься, чуть сильнее тронешь – ноет. Не ляжешь на жену, не сможешь поиматься[13] с ней нормально. Сколько недель уж Вячеслав не входил в её спальню, не испытывал угашения похоти, горячего проникновения в женские чресла. Позвал как-то Оду к себе, она пришла, почитала с ним книгу, пожелала добрых снов и ушла. Непонятливая, пустоголовая супруга ему досталась, даром что миловидная! Сказать ей прямо о том, как должно ей поступить – раздеться, самой забраться на мужа – язык у него не поворачивался. Не умел он подобрать слов нужных и отвращался от неспособной прочесть его мысли Оды.
- Идёшь на поправку? Рад это видеть, - улыбнулся ему Всеслав, отведя глаза от молодой смоленской княгини. Забавляло то, как она боялась его теперь, как верила, что виновата перед мужем и что полоцкий князь – демон, не меньше. – Свят заезжал к тебе? – упомянул он того по двум причинам. Одна из них была снова в Оде. Как мило наблюдать её вздрагивающие при имени деверя плечи!
- Свят? – удивился Вячеслав. – Нет, зачем бы ему?
- Ну, я подумал, раз по пути, то мог бы и проведать брата… Великий князь его в Ростов послал, ты не знал?
- В Ростов? Нет, не знал, - неприятно было осознавать, что ему известно меньше, чем полоцкому родичу. И неприятно, что брат, в самом деле, не навестил его, несмотря на болезнь!
- Наверное, дело было спешное, вот и промчался мимо, - отмахнулся Всеслав, по волокнам разбирая мясо дичи и закладывая в рот. Когда он жевал и одновременно говорил, белоснежные зубы его открывались широко, обнажая чуть заострённые боковые клыки. – Ничего, мы тебя развлечём немного.
- Вы-то хоть не спешите?
- О, нет! Куда нам спешить? – засмеялся полоцкий князь. – Я люблю приятную компанию. – Он поднял кубок, глядя в глаза Вячеславу. – За родичей!
- За родичей! – откликнулся он.
Браги подносили изрядно, и вскоре женщины почувствовали себя лишними, оставив князей вдвоём.
Продолжая подливать Ярославичу, Всеслав только смачивал губы, отвлекая внимание шутками и рассказами – сомнительной достоверности – о своей жизни.
- …Да тут до нас не так и далеко. Как только встанешь на ноги – обязательно приезжай, Вяча! Не пожалеешь.
- С удовольствием! Везде побываю, как только на коня сяду. Знал бы ты, как не терпится вернуть себе подвижность!
- Могу себе представить! Но лёжа тоже немало развлечений можно найти, - подмигнув ему, Всеслав заметил неловкость в Вячеславе, вызванную недостатком не только опыта, но и одарённости на любовном поприще. Не был он умел и смекалист с женщинами, не хватало для этого раскрепощения, природной находчивости и обаяния. Подвинув скамью впритык к стулу парня, Всеслав доверительно обнял его за плечо, снизив тон: - А как тут… с девицами?
- С девицами?! – переборов удивление, Вячеслав попытался изобразить кое-какие знания на этот счёт, но тщетно. Ничего не приходило в голову, а срамиться перед старшим родичем ой как не хотелось! И он нашёл выход: - Этого мне не надобно, у меня жена есть.
- Понимаю, - опустив взгляд, стал отодвигаться Всеслав, как бы показывая, что ошибся с оказанным доверием. – Конечно, христианские ценности, страх перед попами…
- Да не боюсь я попов! – возразил Вячеслав. – У нас тут даже епископа нет! Так, пара священников. Никто мне не указ здесь! – Видя превосходство во Всеславе, в его тёмных очах, глядящих как будто бы с сожалением, он указал на ногу: - И чего мне думать об этом сейчас? Я не способен…
- Но! – поморщил нос Всеслав, прервав его. Было унизительное что-то в той снисходительности, с которой он объяснил: - На всё ты способен, главное, чтобы девица способная попалась.
- Княгиня моя… - не совсем трезво начал было Ярославич, но полоцкий князь помотал головой:
- Плоха та княгиня, что не может ублажить.
- Так что же... ты… своею… с нею… с Нейолой…
- Коли твоя неподатлива и скромна, я потому о девицах и спрашиваю. О холопках или челядинках.
- Женою надо обходиться тою, какую Бог дал.
- У нас в Полоцке, друг мой, - просиял Всеслав, - мужчина может иметь столько женщин, сколько захочет. И никто его не осудит. Даже его жена.
Вячеслав хмыкнул, почувствовав, что такие законы ему нравятся:
- Это у вас хорошо, - но потом ему вспомнились братья, Свят и Володша, чьё мнение было бы совсем другим. Они бы попытались объяснить, что так нельзя, и грех это. А, может, и вправду грех? Не зря же крестятся и браком венчаются, не просто так всё это. Нужно от блуда обороняться, чтоб не угодить после смерти в ад. – Однако у нас не так, - строго, как мог, выговорил он.
- Ну, тогда, конечно, - вздохнул Всеслав, - лежачих радостей можно ещё долго не испытать.
Хорошенько напившись, возбуждённый от разговоров о соитие, хоть и не названном прямо, Вячеслав ощутил, как хочет этого и, когда челядь понесла его в спальню, велел послать за Одой.
- А ежели княгиня спит уже? – спросил его прислужник.
- Так разбудите! Муж зовёт! – по-хозяйски потребовал он.
Ода пришла, когда его уложили в кровать и помогали стянуть рубаху. Прервав помощников, он указал им на дверь и сказал жене:
- Подойди сюда.
Девушка была сонной. Её действительно разбудили, недавно убаюкавшую Бориса, и пришлось заново облачаться, приводить в порядок волосы, покрывать их. Поэтому задержалась и вызвала в Вячеславе злобное нетерпение. Она приблизилась к кровати его, чувствуя винный дух, видя туманящийся взор.
- Ложись, - указал Вячеслав подле себя. Ода посмотрела на него, потом на подвязанную ещё ногу. Заметив направление её взгляда, князь сжал кулаки: - Чего непонятного? Ложись!
- Да как же… а травма твоя, князь?
- Без тебя что ли о ней не знаю?! – ярясь сильнее, пьяный Вячеслав ухватил её за платье и потянул на себя: - Кому велено сюда ложиться?!
- Князь! – ахнула Ода, пытаясь вырвать ткань из его пальцев. Но муж перебирал её, поднимая подол, тянул ближе. – Вятщеслав Ярославитч, ты много пить…
- И что с того? Жена ты мне или нет? Сколько я один спать буду?!
- Ты бы о выздоровлении подумал… - Он задрал ей платье, проник под него рукой, схватив за голую ногу, и попытался поднять её через себя:
- Да перестань же рваться! Сядь сверху!
- Что ты говоришь, князь!
- Понимаешь, что! Не прикидывайся, что не понятно!
И прежде не любившая супружеских обязанностей, радовавшаяся, что после неудачной охоты разделена с мужем, Ода ужасалась от того, что он от неё так внезапно потребовал. Да ещё и пьяный, грубый как никогда! Десятикратно гаже был он теперь, вот такой.
- Да подними же ты ногу! – сам не зная, как лучше её на себя устроить, тянул Вячеслав, но сопротивление и упорство девушки привело к тому, что пришлось повернуться на бок и невольно опереться на сломанную ногу. Та моментально напомнила о себе резкой болью, напугавшей, что рана вновь откроется. Князь взвыл от боли, хотя не была она такой сильной, и скорее страх преувеличил её. – Ах ты! – отпустив супругу, Вячеслав зажмурился, хватаясь за колено. Потёр его, остерегаясь трогать ниже.
- Князь мой любезный, - тревожно застыла Ода, - осторожно! Лекаря звать? Что с тобой?
- Пошли к чёрту лекари! А то не знаешь, что они не могут ничего! – раскрыв глаза, он посмотрел на жену. Она та, перед которой хотелось покрасоваться на охоте. И снова из-за неё себя чувствует недоделком, а она артачится! – Дура неповоротливая! – гаркнул он на неё. – Кобыла неуклюжая!
- Князь…
- Пошла вон! Видеть тебя не хочу! Ясно? Прочь! – крикнул он, отворачиваясь и заваливаясь на подушки. Слёзы выступили на глазах Оды, и она, не в силах ничего сказать в ответ, не смея отвечать, оскорблённая и обруганная, едва избежавшая того, чтоб быть приневоленной к супружеской постели, выбежала из горницы, на ходу даже не вытирая лица.
Не достигнув женской половины хором, она вдруг налетела на Всеслава и угодила прямо в его руки, схватившие её за плечи. Ода застыла, от неожиданности и страха не смея пошевелиться. Полоцкий князь держал её, такой высокий, таинственный, черноокий, ухмыляющийся.
- Ну что, княгиня, говорил же я, что желания сбываются? Не станет тебя больше муж тревожить, как ты и хотела, будь спокойна. Начнёт других девиц искать.
- Пусти! – только и смогла рыпнуться Ода, но хватка на плечах не ослабла.
- Неужели недовольна?
- Ты плохой, князь! Плохой!
- Брось, - улыбнулся он шире, добрее, чуть наклонившись к ней, - что плохого я сделал? Или ты думаешь, что я виноват в происходящем? Ничуть! Это ваши с Вячеславом дела…
- Из-за тебя он пострадать на охоте!
- Не надо искать виноватых, - покачал головой Всеслав, - не я его с дурной после хмеля головой туда отправил. Сам захотел. Он склонен выпить лишнего, не находишь?
Ода лишь прищурилась, сжимая губы и стараясь выдержать взгляд полоцкого князя. Ей надо было быть за мужа, а не сторониться его, им нужно было держаться вместе, противостоять этому злодею!
- А что же ты сама? – губы были уже почти у самого уха Оды, а голос Всеслава, ставший тише, окрасился низким пугающе-дразнящим гулом: - Неужели совсем не хочешь ласк, княгиня? – пальцы пошли по плечам ниже, оглаживая сквозь ткань. – Неужели не хочешь испытать того, что не заставит тебя убегать? Вячеслав не способен показать тебе, какой счастливой может быть женщина…
- Пусти! – опять рванула Ода, но Всеслав перехватил её за запястья. Поднял левую её руку и поднёс к губам. Касание их к коже показалось девушке ожогом, но уже спустя мгновение по ней побежали мурашки. Вкрадчивость обещаний и соблазняющая интонация повергали в ступор.
- Ты достойна большего, княгиня. Ведь ты хочешь на самом деле…
Собрав волю в кулак, Ода выдернула руки и отступила на шаг, тяжело дыша. Незаметно и слёзы высохли.
- Отойди, князь!
- Ах, ну да, ты хочешь, но одного-единственного, другого… - Всеслав вновь стал напирать, приближаясь, заставляя девушку отступать. – Навести на тебя морок? Ты будешь видеть Святослава и получишь незабываемое наслаждение…
Чувствуя, что снова вот-вот заплачет, Ода толкнула его от себя и, приподняв длинный подол, опрометью помчалась к себе, подальше от полоцкого князя, чей смех за спиной, казавшийся дьявольским, долго ещё слышала.
- Зачем ты пугаешь несчастную? – взялась из темноты Нейола. – Заняться больше нечем, брат?
- Развлекаюсь! Эти христианки такие щепетильные! Я уж было начал думать, что проблема во мне. Но нет, проблемы у них, - он постучал в висок, - вот здесь. – Всеслав сложил руки на поясе: - Завтра приобщу Вячеслава к прекрасному разнообразию. Кривические[14] девы не откажутся от удовольствий, приведу ему парочку. Как проще всего погубить мужчину, если не женщинами и бражничаньем?
- Если бы это губило, твой пепел я бы уже собирала с погребального костра.
- Что мне хорошо, то Ярославичам смерть, - улыбнулся волчьим оскалом Всеслав, - я, к счастью, язычник, сестра, а они сами возвели всё самое лучшее в нашей жизни в статус непозволительного и губительного. Вот и посмотрим, чьи боги правы!
Примечания:
[1] Почти не сохранившаяся река, впадающая в озеро Неро, на берегу которой начинался древний Ростов
[2] Леонтий Ростовский – реальная историческая личность
[3] Антоний Печерский – основатель Киево-Печерского монастыря
[4] Авраамий Ростовский – предположительно жил во второй половине XI века, считается основателем древнейшего монастыря в Ростове, но некоторые учёные считают его мифическим лицом
[5] Шимон Офрикович (иногда пишут Африканович) – реальная историческая личность, племянник Хакона Эйрикссона, упомянутого в главе одиннадцатой
[6] Барн – ребёнок, дети по-норвежски и шведски, к этому слову восходит и английское born, потому как с корнем barn скандинавы говорили и о беременности, и о родах
[7] Сверд – меч в скандинавских языках
[8] Георгий Шимонович – реальная историческая личность. Через него от Шимона вели своё происхождение многие дворянские роды: Воронцовы. Вельяминовы, Аксаковы, Якунины и др.
[9] Норвегия. В авторском тексте я употребляю более понятные и современные названия, герои же говорят более идентично
[10] «понимаешь, понимать» на скандинавских языках
[11] «правда» по-норвежски
[12] Вообще должность тысяцкого в летописях впервые упоминается в 1080-х гг., но поскольку по их же данным под управлением Шимона было до 3 тысяч варяжских воинов, вполне вероятно, что в Ростове он имел именно эту должность
[13] Так называли совокупление, через «им», а не «еб», как сейчас
[14] Славянское племя кривичей, на территории которого находилось Смоленской княжество, до второй половины XI у них сохранялись языческие традиции
Глава шестнадцатая. «Ростов»
- Ну что, какие вести ещё от твоей зазнобы? – опершись о перекладину, к которой привязывали лошадей, Святослав подвинулся, освобождая место для Перенега. Тот привалился рядом:
- Ничего дурного она про Вышату и его семью не знает.
- А что вообще знает?
- Вышата вдов, охоч до доброго оружия – целый сундук держит со всяким. Дочка – девица как девица. Путята – младшой сынок, едва в пору мужества входит, у старшого, Яна, невеста вроде бы в Новгороде осталась, из-за которой ехать сюда не хотел. Поэтому на местных прелестниц не смотрит – страдает.
- Да? – Святослав прекратил жевать колосок, выдернул его изо рта. – Невеста, стало быть… - Задумчиво отбросив травину, князь огладил подстриженную ровно утром бороду. Серо-голубые глаза, отражавшие безоблачное небо, светлели под тёмными бровями. – А ну-ка, попробуем!
- Чего надумал, князь?
- Не стану говорить наперёд дела.
- Оно мудро, - признал Перенег, куда более говорливый, чем Ярославич. Они пошли к княжескому двору. Встав неподалёку, начали караулить. Вскоре ожидание увенчалось успехом. По улице шёл ближайший друг Ростислава, брат его суженой и сын Вышаты Остромировича.
- Стой здесь. Или можешь гулять, - велел Святослав своему воеводе и направился навстречу, как будто бы его вели какие-то дела. Приблизившись к молодому человеку, он, выходя из напускной задумчивости, улыбнулся: - Ян Вышатич! Доброго здравия!
- Доброго, князь, - поклонился он и, уже произнеся, неловко покосился по сторонам, словно ему могли высказать за то, что зовёт князя князем!
- А я вот в сборах снова в дорогу. Не подскажешь, где найти кожевенных дел мастера получше? Ремень поизносился.
- Я, Святослав Ярославич, сам тут ещё не всё изведал, уж прости, - извинился юноша.
- Оно и понятно, Ростов, всё же, город не маленький. Хоть и далеко ему до Новгорода! Я туда отсюда и поеду, деду твоему поклониться, братову могилу навестить.
Ян Вышатич вздохнул, отведя глаза. Как будто бы тоскливо молвил:
- Да, там бы я сразу тебе сказал, князь, где мастера хорошие.
- А почему бы и нет? Едем с нами! Я ведь сюда добирался долго, местами боялись с дороги сбиться, а ты наверняка путь к Новгороду знаешь! Проводником бы послужил.
Ян опять покосился в сторону. На хоромы, где жили Ростислав и его семья.
- Прости, Святослав Ярославич, не могу. Тут дел хватает.
- Жаль, а то я совсем город подзабыл. А ведь я тоже новгородец!
- Неужто?
- Родился там, детство провёл. Десятое лето шло от роду, когда уехали оттуда в Киев[1].
- Вон оно как… - проникнувшись, кивнул Ян. – А… на Торговой стороне[2] бывал, князь?
- А как же! Волхов не Смородина-река[3], туда-обратно хаживал. Знакомых там имеешь?
- Знавал кое-кого, - тихо пробормотал юноша. Святослав догадался, что любовь его не из боярских дочерей, потому и не посчитались с его чувствами, увезли с собой в Ростов, хотя Ян был ровесником Игорю, обженённому в начале лета, и ему тоже пора было обзаводиться семьёй, а не за отцом всюду следовать.
- Ну, ежели надумаешь, Ян Вышатич, в путники возьму с удовольствием!
Они разошлись, но Ярославичу хотелось думать, что предложение не забудется.
Ростислав шёл после встречи со своей ненаглядной через сад. Свидания наедине были бы недозволительны, но они с Янкой Вышатовной[4] выросли вместе, играли детьми, не различая, кто мальчишка, а кто – девчонка. Когда-то и она, вторя ему и брату, выхватывала деревяный меч и вприпрыжку неслась за ними по двору. Сейчас ей было уже пятнадцать, и так вести себя не подобало, но, уходя от посторонних глаз, они по-прежнему могли резвиться, как хотелось. Прятаться среди берёз, со смехом догонять друг друга, падать в траву и смотреть на плывущие облака, угадывая в них силуэты кораблей, рыб, лесного зверья. Тогда, украдкой, Ростислав мог урвать поцелуй, который носил потом на губах неделями, мечтая о дне венчания. Янка была всем для него, сироты, оставшегося без матери, а потом и отца. Её семья стала его семьёй, а эти стрыи, которых он никогда не видел – кто они ему? Что сделали? Отобрали то, что принадлежит по праву! А теперь ещё и войско Шимона Офриковича по приказу кагана уводят! Терзалось сердце между двумя желаниями: справедливости, получения того, что принадлежит по наследованию, и безмятежности в этом далёком краю, где ничто не будет мешать счастью с Янкой. Разве есть ему дело до великокняжеской власти? Пусть подавятся!
Тень меж деревьев мелькнула, заставив Ростислава остановиться.
- Кто здесь? – невольно легла ладонь на рукоять меча.
Из-под раскидистых ветвей яблонь, отяжелело гнувшихся под румянеющими плодами, выступил незнакомец, черноволосый и безбородый мужчина с двумя серебряными прядями от висков. Он поклонился низко:
- Ростислав Владимирович!
- Кто ты такой? – первым делом у князя мелькнула мысль, что это кто-то из варягов Шимона. Кто ещё мог бы странно бриться?
- Привет тебе от полоцкого князя, Всеслава Брячиславовича. Я – родич его, по имени Лютый.
Ростислав постарался сообразить, что бы всё это значило? Всеслав Полоцкий? Это который Чародей? Слыхивал он в Новгороде о нём рассказы от купцов, бывавших в землях полочанских. Якобы пирует Всеслав в своих теремах с нечистью всякой, охраняют его волки, а вороны крадут со всей округи золото и тащат в его кладовые.
- Что тебе нужно?
- Ничего, кроме того же, что и тебе надобно.
- И что же мне надобно? – гордо приподнял голову Ростислав, приосанившись.
- Дружба и поддержка – вот что предлагает Всеслав.
- С чего бы ему это мне предлагать?
Лютый приблизился крадучись. Шаги были неслышны, будто земля скрывала его поступь.
- С того, что вы с ним в похожих положениях оказались. Разве нет?
Ростислав покосился по сторонам, чувствуя себя неуютно без кого-либо из своих рядом. Было что-то настораживающее в собеседнике.
- Почему ты не пришёл ко мне в хоромы княжеские? Почему поджидал тут? К чему эта таинственность?
- К тому, что Ярославичам не стоит знать о наших разговорах. Они хотят захватить всю власть, избавиться от других на неё претендентов. Неужели не понял ты ещё этого?
- Мне это известно, как никому! Это у меня отобрали отцову вотчину!
- Как и у Всеслава…
Но Ростислава покойный отец успел при жизни образовать достаточно, и он с подозрением уточнил:
- А что считает своей вотчиной Всеслав? Уж не Новгород ли мой? Его отец, князь Брячислав, туда наведывался со своей дружиной, грабил и разорял!
- О, нет-нет, что ты, Ростислав Владимирович! То было из мести Ярославу, отобравшему у племянника Киев. Киев – вот что по праву принадлежит старшей ветви детей Владимира Святославича, принёсшего русичам христианство.
- Рекут, будто бы Всеслав христианства не принял?
- Так и есть. Он того не скрывает. Он чтит традиции пращуров.
Установлено было так священниками, занимавшимися просвещением народа, детей боярских и княжеских, что язычники не имеют доверия, что с ними бесполезно договариваться – они клятвопреступники, идолопоклонники лицемерные, потому и Ростислав первым делом так начал рассуждать, опасаясь подвоха. Но разве не крещённые стрыи его обобрали? Разве не одинаковы бывают в подлости и доблести люди разной веры? К тому же, оказавшемуся тут в одиночестве, на отшибе, Ростиславу союзники бы пригодились, если когда-нибудь он отважится на борьбу. Однако, если у него, как у старшего внука Ярослава, есть права не только на Новгород, но и на Киев, то, заключая союз с Всеславом, он передаёт это право тому? Ведь его-то ветвь превосходит старшинством и ярославскую, то есть, Ростислав перед полоцким князем в невыгодном положении.
- И что предлагает Всеслав? – не решаясь сразу отказываться, а думая, что можно было бы вначале воспользоваться помощью для противостояния одним соперникам, а дальше – видно будет, полюбопытствовал Ростислав.
- Он предлагает сделать, как некогда сделали Ярослав и Мстислав – поделить Русь по Днепру. Ему – правую часть с Киевом, тебе – левую с Новгородом.
- А стрыев куда?
Лютый, пряча заговорщическую ухмылку, принял по возможности обеспокоенную и смущённую гримасу, хотя с его лукавым прищуром, подчёркнутым сплетёнными назад амулетами волосами, какая-либо невинность и простота на лицо шла плохо.
- О них ли, которые погубить тебя хотят, думать? Враги они тебе, Ростислав, как и Всеславу.
- Вы думаете, что они не просто отослали меня, а смерти мне желают?
- Желают и добьются её! Трое старших Ярославичей: Изяслав, Святослав и Всеволод, хотят поделить всё меж собой. Они и родных младших братьев от себя прочь прогнали. Не знал этого?
- Нет, пока что… куда же?
- Вячеслава – в Смоленск, Игоря – на Волынь. Эта троица изведёт всех, поверь, Ростислав! У Святослава жена – ведьма греческая, её ой как не любит народ! Она на Вячеслава взглянула один раз – и тот на охоте чуть не погиб.
- Ну, вот ещё, суеверия глупые! – едва удержался от того, чтобы не перекреститься, Ростислав. – Невозможно человека взглядом погубить, порча и ведунство – для невежд, которых пугает всё, что они не понимают. А если с Вячеславом и правда что случилось, так на охоте всякое бывает.
- Я тебя убеждать не стану, Ростислав Владимирович, но ты гляди лучше в оба. Случись что – знай, старшие Ярославичи не дремлют и сжимают свою хватку. И вам со Всеславом следовало бы держаться вместе.
- Я бы желал с ним встретиться лицом к лицу, - молодой человек обвёл рукой сад, подразумевая Ростовское княжество, - да куда мне отсюда? Стрыи воспримут отъезд как неповиновение, и земле этой всё же князь свой нужен.
- Я передам Всеславу твоё пожелание. Он более свободен пока в своих передвижениях, может быть, выберется в эти места.
- Да, передай ему приглашение от меня, - кивнул Ростислав, - и не переживай, Ярославичи о нашей беседе не узнают.
Лютый поклонился, отходя и пропуская князя дальше. Пусть он и не бросился горячо принимать дружбу Всеслава, но и не отверг её. Начало положено, на нём выстроится и продолжение. Рёдварг, ждавший конца разговора, высунулся с другой стороны:
- Ростислав колеблется.
- На колеблющихся держатся все перемены мира, - улыбнулся Лютый, - они никогда не знают, куда причалить, поэтому можно толкать их в нужную гавань. Посмотрел на его свидание?
- Он души не чает в своей Янке. Ходит с ней, как кроткий агнец!
- Не рассказывай так вкусно, - облизнул губы полочанин, - молодой ягнёнок – это то, от чего бы я не отказался сейчас. – Сорвав яблоко с ветви, он откусил его и пожевав, выплюнул и выкинул остальной плод: - Кислятина! – скрестив руки на груди, Лютый повёл бровью: - При удобном случае, если кто-то из Ярославичей или их людей снова окажется в Ростове, надо будет извести Янку. Он не простит стрыям гибель возлюбленной.
- А если на нас подумает, а не на них?
- Я уже приписал таланты Нейолы Киликии, теперь при всех напастях и неурядицах он будет думать о жене Святослава. Таковы правила, ведущие к победе: обвиняй первым, нападай вторым. Потому что тот, кто первым пожалился – всегда жертва, а тот, кто напал вторым – справедливо обороняющийся. Важно не упустить момент для клеветы и иметь терпение дождаться атаки, провоцировать, чтобы пришлось защищаться. И мы дождёмся, Рёдварг, дождёмся, когда Ярославово племя пойдёт в бой, переругавшись, а мы всегда будем на стороне ущемлённых и вероломно обиженных. Они перебьют друг друга, и тогда Всеслав займёт положенное ему место, мы вернём наших богов на киевские и новгородские вершины, мы выйдем из своих чащ и вновь заживём как прежде, не прячась, не сторонясь христиан, считающих нас демонами! Пусть они боятся и уходят! – Лютый тронул висевший на шее амулет, изображавший волка. – А теперь идём, пора подкрепиться и выдвигаться в Полоцк.
Обед завершился без него, и Ростислав нашёл в чертогах только друга, задумчиво поглаживающего охотничьего пса у своих ног. С Яном они были не разлей вода, но с момента отъезда из Новгорода возникло противоречие в душе Яна: подчиняясь отцу и, служа верной опорой другу, он поехал в Ростов, но, с другой стороны, Ростислав прибыл сюда вместе с возлюбленной, а его сердце осталось там – в Новгороде, потому что Вышата, желавший более выгодного брака для старшего сына, запретил ему жениться на той, которую сын сам выбрал.
- У сестры был? – спросил он Ростислава. Молодой князь кивнул и, пройдя, сел на скамью рядом.
- Хочешь, завтра втроём на озеро пойдём? Ваш батюшка всё равно глаз с нас не сводил сегодня.
- Я – не он, я не люблю мешать никому.
- Брось! – понимая, что судьба оказалась к нему более благосклонной, чем к другу, Ростислав хотел бы отвлечь его, но не знал, стоит ли говорить о появлении загадочного Лютого, посланника из Полоцка? Ян отцу ничего не скажет, он с ним не в ладу нынче. – На обратном пути, когда я шёл…
- В Новгород хочу! – перебил его Ян, встав и подойдя к окну. Взор его был уже не здесь, внутренне он рисовал обратный путь к дому, к порогу, возле которого любил проезжать каждый день, любуясь дочерью торговца и обмениваясь с нею иногда парой фраз, не более. – Постыло мне здесь, Ростя!
Помолчав, тот вздохнул, прекрасно зная печаль друга.
- Мне думаешь, сладко? Я тоже хочу обратно. Но победителем, князем новгородским!
- И ты туда же! – Ян повернулся к нему. – Это всё Порей подстрекает, что батюшку, что тебя! Тщеславный он и жадный, и хочет использовать все шансы, чтобы повыше забраться!
- Но престол Новгорода мой по праву!
- Я разве спорю? Но и дед твой, Ярослав, первоначально ростовским князем был! Все начинают с уделов дальних, пограничных или малых, по старшинству…
- Но в Новгород посадили приблуду Изяслава! А не кого-то из стрыев! Они сами пренебрегли очередностью!
- А! – отмахнулся Ян, совершенно лишённый амбиций, натура если и склонная к героизму, то скорее поэтическому, рыцарскому, чтобы всё ради чувств, а не власти и корысти. – Что хотите делайте.
- Ты что же, не поддержишь меня, когда придёт час?
- Да рассуди сам, Ростя! Их пятеро, у них дружины опытные, а у тебя что? Батюшка Шимона Офриковича и то обидел, так что тот уходит в Киев!
- Его Святослав подкупил наверняка, с чего бы ему иначе сейчас уходить пришло в голову?
- И всё же, не хватит у нас сил тягаться с Ярославичами в одиночку!
- А если мы будем не одни? – прищурился Ростислав.
- О чём ты? – нахмурился Ян. – Чудь хочешь поднять на Русь? Варягов нанять? Или степняков новых сыскать?
- Нет. Есть у меня одна идея. Сядь! – Друг послушался, вернувшись на прежнее место. Пёс, отбежавший на время, вернулся к нему, но уже не дождавшись к себе внимания, просто лёг под скамьёй. – Человек ко мне подходил сегодня, от Всеслава Полоцкого. Тот тоже недоволен Ярославичами, предлагает объединиться с ним.
Ян Вышатич, услышав это, с минуту молчал. Ростислав ждал его реакции. Наконец, друг мотнул головой:
- Усобицу новую затеять хочешь? И всё ради того, чтоб владеть большим градом?
- Градом моего отца!
- А проиграешь, и что тогда? Янку оставишь горевать по тебе? Да и неизвестно, что сделают с ней победители!
- Прекрати!
- А что? Не может быть такого исхода разве? Жить надо мирно пока живётся, война всегда прийти успеет! Ты своего счастья не понимаешь, Ростя, которого меня отец лишил.
Оба притихли. Ростислав опять впал в противоречие. И справедливости хотелось, проучить стрыев, завоевать славу. И уюта домашнего, чтоб рука об руку идти с Янкой, в согласии пребывать, любовью довольствоваться. На их поколение пришлось отмирание прежнего языческого варварства, когда мужчина был лишь воин, сильный и могучий, захватчик, завоёвывающий и богатства, и женщин не лаской и уговором, а напором и принуждением. Эти отголоски и боролись в юной душе – страсть к битвам и крови неприятеля, с христианским милосердием, призывающим к терпению и прощению. Ростислав угрюмо посмотрел на друга:
- Вышата тебя не отпустит же в Новгород всё равно.
- Мне твоё слово важно, ты мне позволь, а батюшка – пусть что хочет делает! Не примет обратно – так тому и быть! Отпустишь?
Вздохнув, князь протянул ему руку:
- Как могу я запретить тебе? Отпускаю, Ян, только уж ты постарайся вернуться!
- Постараюсь! – посветлело лицо того, преисполненное радужных надежд. – Благодарю тебя, Ростя, жизнь мне возвращаешь! Токмо, пока меня не будет, не ввязывайся ни во что! Порея меньше слушай. А я как обвенчаюсь – сразу назад!
Два дня спустя Вышата Остромирович грозно ругался и кричал в княжьих хоромах, стуча кулаком по столу, ведь не только Шимон Офрикович увёл под три тысячи варягов, которых хотелось присвоить под свою десницу, но и старший сын его, на которого он возлагал большие надежды, уехал купно[5] со Святославом Ярославичем, собираясь без родительского благословения и одобрения вступить в брак.
Примечания:
[1] В летописях говорится, что Ярослав Мудрый до самой смерти своего брата Мстислава, с которым поделили Русь по Днепру, остерегался жить в Киеве и оставался в Новгороде, да и все дела Ярослава до тех пор проходили на севере (основание города Юрьев, например). Мстислав умер где-то в 1034-1036 гг., т.е. все дети, кроме разве что младшего Игоря (с ним спорный вопрос) родились в Новгороде
[2] Новгород делился рекой на две части – Софийскую (где кремль) и Торговую - купеческую
[3] У славян река Смородина в сказаниях отделяла мир живых от мира мёртвых
[4] В отличие от братьев – выдуманный мной персонаж
[5] вместе
Глава семнадцатая. «Новгород»
Святослав в пути проникся симпатией к юному остромирову внуку, он узнавал в нём себя самого, такого, каким был несколько лет назад, разве что Ян был более учтив, спокоен и культурен. В его годы Святослав в Царьграде вёл себя дикарём, и разбойничьи варяжские нравы жили в той среде, где он вращался тогда. Это сейчас, возмужавший и степенный, он сделался более вдумчивым и мудрым, но не всегда был таким. За костром, во время одного из ночлегов, князь разговорился с сыном Вышаты, сделал вид, что не знал о причине, толкавшей того ехать в Новгород. Ян поделился своей сердечной тоской, и Святослав ответил ему той же искренностью, поведал, что когда он сам женился – каган Ярослав был дюже недоволен, бранил сына совсем не по-христиански и обещал изгнать вон, ведь в его планах было проводить удачные династические браки всех своих детей, и тем укреплять свою власть и покой границ. А тут какая-то дочь торгаша! Да, его княгиня была того же происхождения, что и девушка, которую любил Ян. Услышав это, молодой человек ещё более приободрился. Если уж князь сумел заключить такой неравный брак, то что взять с него, воеводского отпрыска?
В дне езды от Новгорода встреченные путники сказали, что в град приехал сам великий князь. Святослав нимало удивился, поглядев на Перенега:
- Чего это Изу вздумалось?
- Да кто его, кагана, может прозреть? Что желает, то и делает, - пожал тот плечами.
Внутри Святослава засвербела нехорошая мысль, что старший брат не доверяет ему, поэтому отправился в Верхние земли, чтобы убедиться в порядке и отсутствии сговора. Неужто он думал, что против него с новгородцами объединится и пойдёт на Киев? Оставшуюся дорогу Святослав пребывал в раздумьях. Он готов был делать всё ради сохранения их братской дружбы, сплочённости, чтобы исполнять завещание отца, но другие? Будет ли Изяслав так же стоек и твёрд в установленном?
По движению с востока, сначала они прискакали к Княжьему двору[1], но там стояла тишина, охраняемая десятком челядинов и столькими же гридями, и даже с другого берега Волхва не доносилось никаких звуков: поруганные Владимиром Крестителем идолы, выброшенные с Перыни[2], прекратили туда ход людей. Всё выглядело несколько позабытым, так что и лесного зверя неподалёку можно было услышать, как он рыскает в папоротнике и ныряет в кусты. Под скрип сосен, покачивающихся на ветру, постукивал дробно дятел. Князь вспомнил детские годы, узнавал эти места, эти запахи полуночные, озёрные, не такие, как у Днепра: там пахло простором и солнцем, а здесь – уединённостью, смолой и хвоей, как пахли свежие варяжские струги, доходившие до Царьграда.
- Значит, он остановился не здесь, - понял Святослав насчёт брата и, надавив на бока коня под собой, тронулся дальше, ведя с собой небольшую дружину и не отстающего Яна Вышатича. Посёлок неподалёку поредел, все старались перебраться поближе к торговым путям, не только потому, что там бойче шли жизнь и заработок, но и потому, что разбойники держались подальше от мест, где располагалась дружина.
Новгород встретил их шумными улицами и не менее заполненной людом рекой: по Волхву сновали лодки и судёнышки, от одного причала к другому. Не все умещались на мосту[3] и не каждый хотел попасть в столпотворение, вечно на нём творившееся. Ещё издали над крепостными бревенчатыми стенами детинца виднелись купола храма Святой Софии, воздвигнутой здесь не так давно – брат Владимир Ярославович и занимался строительством, да умер, едва тот успели закончить. Святослав спешился, взяв коня под узду, и его примеру последовали все его спутники.
- Ты со мной, Ян Вышатич, али по своему умыслу?
- А ты великого князя искать будешь?
- Сначала могилу братову посещу, а потом – к твоему деду. Уверен, Изяслав там.
- Не хочу деду на глаза показываться.
- Боишься, что посрамит и отругает?
- Не боюсь – не желаю этого. А если он силой надумает меня удержать от венчания?
- Я за тебя вступлюсь, не страшись!
- Благодарю, Святослав Ярославич, но прежде, всё же, повидаться с нею хочу… - и лицо Яна повернулось к рядам в стороне, где говорливо и неумолчно шёл торг, расхваливание товаров, лилась иноземная речь. Немало виднелось свеев и немцев[4]. Рынок жужжал, как улей, и мог жалить высокими ценами, но товар, который искал Ян, был для него бесценен, и скупости не позволял.
- Тогда встретимся позже! – кивнул ему Святослав и, по доскам моста, ведя коня, пошагал к воротам под проездной Богородицкой башней. Новгородцы держали себя с достоинством, никто, завидев родовитого мужа, дорогу уступать не спешил, до земли не кланялся. Большинство горожан относилось к боярству, тому самому, что когда-то призвало первого князя для наведения порядка. И до сих пор это боярство считало, что в любой момент может попросить этих князей убраться восвояси. Норовистый тут жил народ, бодливый.
Отдав Перенегу повод коня, Святослав попросил оповестить в посаднических теремах, что он приехал, а сам, перекрестившись, вошёл в Святую Софию. Под высокими сводами раздавался гул, вызванный любым шорохом, даже мягких кожаных сапог. Каменные стены украшались святыми ликами, мрачно-умилёнными, выстрадавшими и сострадающими. Подозвав какого-то служку, Святослав спросил, где похоронен князь Владимир Ярославич? Тот, сообразив, что перед ним кто-то из братьев покойного, поспешил отвести его в предел с надгробием. Молча встав перед ним, черниговский князь рассуждал, а что бы было, не умри Владимир раньше отца? Он бы приехал в Киев, стал каганом, не позволил бы убрать Ростислава, и тот остался бы старшим наследником. Святослава бы оставили на Волыни, а вот Изяславу бы достался Чернигов или Переяславль. «Может, поспешили мы, грешные, с решением своим? – размышлял теперь Ярославич. – Может, не стоило трогать братанича? Надо было к нему сперва мне приехать в Новгород, поговорить, убедить, чтоб не входил в рознь с родичами. Или уже не послушался бы он? Поддался бы уговорам и влиянию Вышаты и Порея? Теперь не угадать, как бы всё обернулось, прими мы иное решение!». Святослав опустился на одно колено и тронул могилу старшего брата:
- Прости нас, если обидели твоего сына. Прости меня. Клянусь, что если первым на нас руку не поднимет, ценой своей жизни буду его защищать!
Изяслав и Остромир со своими ближними стояли на гульбище[5]. Перенег успел доложить о появлении Святослава и, отведя коней в конюшни, вернулся к своему князю. Тот не увидел боярина Коснячки – и то хорошо, значит, не стал через дочь незаменимым советником. Да и какие советы от него? Узколоб и жаден. Зато тут как тут высился, расправив самоуверенно плечи, Богдан, вуй Мстислава, и сам он, новгородский юный князь.
Подойдя, Святослав приложил руку к груди и в пояс поклонился:
- Здравы будьте, князья и бояре!
- И тебе добра и здоровья, - откликнулся Изяслав. На нём были одежды из золотой парчи, неудобные для верховой езды, так что видимо старший из оставшихся Ярославичей привёз их с собой, чтобы облачиться в ослепительные наряды и напоминать одним своим присутствием о собственном величии. Красоваться роскошью, под стать ромейскому императору, только что лорума[6] не хватало. – Неожиданно здесь появление твоё!
Святославу не хотелось, чтобы другие замечали их несогласованность:
- Решил навестить Владимирову могилу, да и соединиться с тобою, чтобы вместе ехать потом обратной дорогой.
У Изяслава на лице нарисовалось недоумение. Он же никого не предупреждал, что будет здесь, как Свят мог знать и искать его в Новгороде? Чтобы брат не успел ничего сказать, черниговский князь быстро поднялся по ступенькам и, оказавшись совсем рядом, тихо прошептал:
- Я тоже удивлён тебе здесь. Поговорим позже. Не при всех.
Повернулся к Остромиру и распахнул объятья старику:
- Рад видеть тебя, посадник! Сколько лет, сколько зим не пересекались пути наши!
- Да, давненько, давненько, Ярославич! Помню тебя ребёнком. А сейчас у самого, слышал, детишек мал-мала?
- Пятеро.
- Богато! Даст Господь ещё прибавления, все вырастут, все тебя порадуют! Я-то, вишь, с одним Вышатой остался[7], да дочерью. – Святослав помнил, что один из сыновей его не вернулся из похода на Царьград, убит был греками. – Да не будем о печалях, пожалуйте в хоромы, что тут стоять?
Застолье было подготовлено. Оно и без того ждало трапезы совместной с Изяславом, так что ещё одному гостю долго ждать не пришлось. Святослав не стал утаивать и рассказал, что прибыл с Яном, внуком Остромира. Замолвил за него слово, попросив простить и понять молодое сердце, тянущееся к любви и к счастью. Посадник, однако, помрачнел:
- Всё бы ничего, Ярославич, так ведь иудейка она! Знал я про дурное увлечение его, потому и отправил подальше, в Ростов.
- И что же, что иудейка? – возразил Святослав. – Если венчаться, так она окрестится! А надо – так крестным отцом её сам стану!
- Что толку в обрядах, когда всё равно они до гроба в душе остаются иудеями, Христа распявшими? – Остромир перекрестился.
- Наши пращуры все язычниками были, так что же, после крещения разве не стали христианами? А тоже сколько святого люда погубили!
Не найдя аргументов достойных, посадник махнул рукой. Он был из тех набожно-верующих людей, которые читали и слепо повторяли, а обдумывать не умели; шаг в лево и шаг вправо от буквы Святого Писания равнялся ереси и хуле. Притом Писание он не всегда помнил в точности, а только так, как подсказывала память исходя из собственных пристрастий и трактовок. И в то же время, перенимавший учение от византийцев, он впитывал мысль о том, что светская власть тако же от Бога, а, значит, с князьями спорить – гневить Творца:
- Ладно, покумекаем ещё об этом, успеется. Если так ратуешь за это, Ярославич, я готов рассмотреть это дело.
Они сменили тему и, пока Святослав ел, слушал разговор, в котором не всё первоначально понял – это было продолжение каких-то обсуждений, сформировавшихся до его появления. Изяслав и Остромир собирали поход на чудь[8], намереваясь выдвинуться через несколько дней. Любопытство одолело его:
- А что ж чудь такого сделала? По какой причине поход?
- Платить полюдье[9] не хочет, - небрежно отозвался Изяслав.
- С чего это?
- Ну… - каган переглянулся с Остромиром, и Святославу это не понравилось. – Не уважают княжескую власть, должно быть. Думают, после смерти батюшки на них управы не найдётся.
- Коли так… то, может, поговорить сначала с их старейшинами?
- Говорили, - ответил Остромир. – Не хотят платить.
- Да надавать им по их поганским головам! – вставил Богдан. Черниговский князь тяжело посмотрел на него без одобрения, и тот умолк. Нашёлся, вояка!
- А ты, Мстиславушка, что скажешь? – обратился Изяслав к сыну. Мальчонка, не державший оружия страшнее деревяного меча, естественно, воскликнул:
- Поход! Бить чудь!
- Раз уж князь Новгородский велит! – засмеялся Остромир и поднял кубок, славя Изяслава и его отпрыска: - Здоровья князьям!
- И тебе, Остромир, и тебе!
Вечером, наконец, братья остались наедине, и Святослав, едва успев выдохнуть – до сих пор не отдохнувший с дороги – получил вопрос:
- И откуда же ты узнал, что я здесь буду?
- Ниоткуда, путники по пути сказали, что ты приехал сюда.
Изяслав, вертя перстни на пальцах, оправил нарядно шитый ворот рубахи, задумчиво огладил бороду.
- А зачем ты сюда ехал?
- С Остромиром потолковать о Вышате и его поведении.
Великий князь подозрительно прищурился, напомнив в эту минуту их отца, когда тот строил хитрые планы.
- Расскажи мне, что там в Ростове-то творится?
Святослав без утайки пересказал, с какой столкнулся встречей, какие настроения у дядек Ростислава. Доложил о том, как переманил Шимона и выудил Яна, для чего тоже нужно было ехать в сторону Новгорода. Изяслав улыбнулся:
- Как славно у тебя всё вышло! – он радовался успехам, но при этом испытал лёгкую зависть к Святославу. А не подчинит ли лично себе он Шимона? А точно ли не сговорился с Вышатой в Ростове? С Остромиром он, видите ли, собирался говорить! Разве ему то поручено было? Нет, хорошо, что он, Изяслав, сам прибыл. – А с Остромиром я сам обо всём договорился, не переживай.
- Ты для этого сюда отправился?
Старший покосился мельком на младшего. Он сам уже забыл, потерял в памяти тот момент, когда начал подозревать братьев в стремлении к власти, просто родилось у него подобное чувство. Никак он не ассоциировал это с беседами, которые вела с ним Нейола. Изяслав никогда не воспринимал женщин всерьёз, и не мог подумать, что какие-то их слова и мысли могут на него повлиять. И сказать, что поехал в Новгород, чтоб не потерять контроль и не упустить возможного против себя заговора, Изяслав никак не мог. Если заговор не намечался, а он такое скажет, то это Свята разозлит, и он его непременно организует, а у него всё вон как ловко выходит!
- Да, убедиться, что Остромир успокоился, получив место главного при Мстиславе и укрепившись, как посадник.
- Мне в Ростове показалось, что от него идут наущения злые, но здесь смотрю, и вроде ничего, не враждебен он нам вовсе.
- Я его задобрил!
- Каким образом?
- Помимо той внучки, что невеста Ростислава, есть у него ещё одна – дочерня дщерь. Я намекнул ему, что у Мстислава-то нет пока невесты, поэтому брак с ним вполне возможен. – Святослав кивнул, соглашаясь с подобным решением. – И выплату варяжскую с бояр снял.
- Что? – опешил черниговский князь. – Как это – снял?
- Вот так. Они тут до кун и гривен[10] жадные, а стоило убрать побор, так куда мягче стали[11].
Святослав не то, чтобы растерялся, но впал во внутреннее негодование, которое хотел высказать, а не знал как, чтобы не повысить голос на старшего брата.
- Да как же… а с варягами что? Ты как без их отрядов обходиться думаешь?
- Я не собираюсь без них обходиться! Я для этого чудь полюдьем и обложил, чтоб было, чем платить.
Всё сошлось и стало ясным. Вот чего они с Остромиром переглянулись! Чтобы набить потуже суму, посадник готов идти на невинный народ и выбивать из него несправедливую дань!
- Судьба пращура Игоря тебя не пугает? – процедил Святослав. – Хочешь, чтоб и вас к дереву привязали[12]?
- Перестань, Свят! Ты видел эту чудь в её землянках? Что она нам сделает?
- А где она тогда полюдье возьмёт, если живёт в землянках?!
- Скор[13] у них хватает! Да и, говорят, поглубже, туда, до куда ещё не доходили русичи, есть и злато, и серебро!
- Так вы пограбить просто их решили! – возгневался всё-таки черниговский князь.
- Мы хотим напомнить им, кто тут главный, и кому надо подчиняться, чьи приказы исполнять!
Кулаки Святослава сжались. Он же сам в Ростове убедился, что чудские народы безвредны и неопасны. Да, они язычники, но тихи и миролюбивы, пугливы даже. Жаль ему было вызывать их ненависть, а она появится несомненно! Да, и отец, и деды ходили на полуночных жителей, чтоб подчинить себе, но разве подобало так вести себя христианам? Быть захватчиками и насильниками! Это бой неправедный.
- Отмени этот поход, Из.
- С чего бы? Не стану.
- Чудь тебя не трогает – и ты её не трожь!
- Ты с коих пор заступником идолопоклонников стал?
- Я – князь! Я людей защищать на наших землях обязан, кем бы они ни были!
- Чтоб эти земли были наши – их надо повоевать! Ни о каких князьях чудь слыхом не слыхивала, и хлопала глупо глазами, когда я велел им платить полюдье! – Изяславу, помимо прочего, хотелось за собою закрепить славу, подобную отцовой или дедовой, увеличить своё могущество, проявить его, доказать. А какой же каган без похода? На булгар не попрёшь, на запад – родню жены, тем более. О Царьграде больше и помышлять нечего. Куда ж ещё деваться? Только в эту сторону и остаётся. – Пошли с нами на них, Свят?
- Это охота тебе что ли? Не пойду. Чести не вижу.
- Ах ты чести не видишь?! Ты обвиняешь меня в том, что я совершаю бесчестное что-то?
- Я тебя ни в чём не обвиняю.
- Прозвучало именно так.
- Делай, как знаешь, Из, - чтобы не усугублять конфликт, опустил взгляд с тяжёлым вздохом Святослав, - я обженю Яна Вышатича, раз обещал ему участие, и в Чернигов поеду.
- Хорошо, - поджав губы, сказал каган. Когда брат уже выходил, он приостановил его: - Свят?
- Да?
- Тмутаракань же ты себе взял? – Тот кивнул. Изяслава гложило, что Святослав поставил его выше себя, попытался сыграть в какое-то благородство, которого якобы нет у брата, не захотел к нему присоединиться, своеволие проявил. Хотелось проучить его как-то, наказать, но не входя в прямое противостояние. Всего лишь заставить задуматься о своём строптивом поведении. – Почему бы тебе не наведаться туда, не посмотреть там, что к чему? Как давно никто из нас там не был!
- Ты хочешь, чтобы я туда отправился? Когда?
- До холодов путь по Днепру открыт.
«Рассердился? В ссылку меня отправить хочет?» - подумал Святослав, но унял в себе злость. Если они будут спорить и ссориться, то дойдёт до распрей, а распри внутри семьи до добра не доведут. Одно ему не хотелось даже воображать – как объявит Киликии, что заехал в Чернигов ненадолго и вскоре вновь покинет её? Не может он взять её с собой ни с детьми, ни без них, трудна дорога и опасна. Ох и учинит она ему выговор! А как он сам проведёт без неё целую зиму? Если спуститься к холодам вниз, то вверх по Днепру путь до весны почти непроходимый, придётся в Тмутаракани дожидаться тепла и возобновления хода судов. Но он и без Иза намеревался как-нибудь побывать в дальнем княжестве, разве что не так скоро. Что ж, чему быть – тому быть.
- Хорошо, Из. Заеду в Чернигов, и оттуда отправлюсь при первой же возможности.
Примечания:
[1] То, что сейчас известно как Рюриково городище, считается, что именно там первоначально жили князья, но город разросся в другом месте, а это стало «загородной резиденцией»
[2] Перынь – древнее языческое капище под Новгородом, сейчас там находится православный Перынский скит
[3] Первое летописное упоминание новгородского моста относится к 1133-1143 гг., и речь идёт о его ремонте, значит, он там уже находился. Археологические данные дают основание считать, что деревянный мост через Волхов был уже в Х веке, к тому же город всегда находился на обоих берегах, поэтому постоянное сообщение там было необходимо
[4] Немцами тогда называли большинство европейцев без разбора
[5] Открытая галерея под козырьком вокруг здания
[6] Длинный шарф, расшитый драгоценностями, носившийся как плащ, атрибут византийского императора XI века
[7] Хотя некоторые историки приписывают Порея ему вторым сыном, но я пишу по-другому, поскольку это лишь версия, а не исторический факт
[8] О походе на чудь в летописях противоречивые данные. Сказано, что он совершён после смерти Ярослава Мудрого, в связи с которой чудь вышла из повиновения, почувствовав, видимо, ослабление власти. Так же летописи расходятся в данных: поход был где-то между 1054 и 1057 гг., и его то возглавлял Изяслав, то Остромир, то участвовали оба, то ли это было два похода, притом Остромир в каком-то погиб. Но есть так же упоминания в Остромировом Евангелие (старейшая сохранившаяся древнерусская книга 1056-1057 гг. создания), что Остромир при её написании ещё жив. Поэтому я для произведения решаю этот вопрос-по-своему в рамках имеющихся данных
[9] дань
[10] Средства платежа, деньги тогда звались у славян гривнами, а куны – меха, которые так же были валютой
[11] По летописям на Новгород был положен налог на содержание варяжских дружин, который город платил десятилетиями. После смерти Ярослава Мудрого этот налог был отменён – кем и почему в летописях не сказано, и я обыгрываю эту ситуацию по-своему
[12] Князь Игорь, муж княгини св. Ольги, подговорённый воеводой Свенельдом, пошёл повторно собирать дань с древлян, за что те его казнили, привязав к согнутому дереву, которое после отпустили, и оно разорвало князя
[13] Скоры – шкуры, невыделанные меха
Глава восемнадцатая. «Обратно»
Святослав сдержал слово и стал крёстным отцом невесты Яна Вышатича. Семью её удалось задобрить и уговорить, чтобы дочь приняла христианство и назвалась Марией. После этого, в Святой Софии, устроили пышное венчание. Никак внук посадника женится! Да и столько гостей знатных собралось! Сам каган! Но свадьба была несколько омрачённой. Накануне прибыл гонец из Ростова с грамотой от Вышаты, где тот отрекался от сына и придавал его анафеме, если он посмеет жениться на своей иудейке, без отцовского благословения. «Воротишься немедля, - написал воевода, - либо же не возвращайся во век!». Ян, горестно читая скудные строки, от своего решения не отступился и, вопреки угрозам, делал то, что хотел.
- Я постараюсь вас помирить, - похлопывая внука по спине, успокаивал Остромир, - напишу ему.
- Чего тут писать? – оскорблённо отбросил бересту в угол молодой человек. – Он всё сказал! Отлучил меня от себя. За что? За то, что я счастливым быть хочу?!
- Твой отец упрям, он всегда таким был, - более сговорчивый и изворотливый, новгородский посадник пытался не поругаться ни с кем. Ему оба мнения были понятны и ясны, но открыто встать на одну сторону не тянуло.
- Я Ростиславу вернуться обещал, как я теперь это сделаю?
- Езжай с покаянием, моли отца. Марию тут пока оставь.
- Тут?! – разлучиться с такой долгожданной, выстраданной возлюбленной казалось самым страшным наказанием. – Нет, её я не оставлю. Она посчитает это предательством! Веру ради меня сменила, а я – уезжать? Никогда!
- Но с ней-то ты не можешь туда явиться! Вышата разгневается – это ясно, не примет её.
- Тогда и я не поеду. Напишу Росте, что отец во всём виноват.
Святослав, невольно ставший свидетелем всего этого – перед прибытием гонца он как раз общался с готовящимся к важному событию женихом – не упустил момента:
- Ян Вышатич, а не хочешь ли ты Киев посмотреть?
- Киев? – удивился юноша.
Остромир подозрительно зыркнул на князя:
- Чего ему там делать?
- Молодой он, мир посмотреть вдруг хочет? Али ты против, посадник?
- Я? – спохватился тот, не резко ли выразился? – Нет, отчего же. Хочет – пусть смотрит, а только мужчина при деле должен быть, тут-то я ему всегда найду занятие…
Черниговский князь прозорливо поглядывал на Яна. У того в глазах блестело нетерпение, ожидание венчания, но, помимо того, было видно, что и под дедовской пятой ему оставаться не хочется. Отец – послал от себя подальше за непослушание, Остромир готов принять к себе, чтоб плести собственные интриги и укреплять опору в Новгороде. Но юноша был чужд политики, не было в нём ни мирского, ни воинского тщеславия, а только энергичная созерцательность. И Святослав предложил:
- Так и я могу ему службу сыскать. Пойдёшь ко мне служить, Ян Вышатич?
Взор зажегся, и молодой человек, успевший зауважать этого Ярославича, нажить благодарность к нему за участие, едва удержался от немедленного согласия. Посмотрел на деда.
- Киев я бы посмотрел…
- Ну? Отпустишь внука, Остромир Константинович?
Тот неохотно, как бы с незнанием пожал плечами. Пока тут был один Изяслав, с ним ладно разговор клеился: чуть характер проявишь, и великий князь готов к уступкам. Вот, экономию себе выбил, не надо больше варягов содержать. Да только, пока чудь не платит, никакой дружины в Новгороде ему вовсе не собрать, не за свой же счёт? За свой не хочется, а дёшево одних рядовичей согнать можно. И против кого? Вон с какими бравыми вояками явился Святослав, все при мечах[1], умелые, в сёдлах держатся, как влитые. Таких дюжина и сотню уложит. Понятно, почему черниговский князь в себе так уверен и не гнётся ни под каким ветром.
- В молодые годы всегда тянет куда-то, однако ж не будешь ты, Ян, жену с собой всюду таскать? Женщине не пристало мотаться по шляхам. А будет на сносях? Лучше у своего очага сидеть, раз решил обзавестись семьёй.
- От отчего очага меня уже отогнали, - нахмурился парень, - а здесь – твой очаг, дед. Своего у меня пока что нет. Я им где угодно обзавестись могу.
- А всё ж родные земли… - опять попытался Остромир. Для него, как новгородца, конечно, Киев был непривлекательным городишком, оттягивающим на себя богатства и торговые пути. Киевские бояре всегда отвечали новгородцам тем же самым, звали их свеями, немцами, норманнами, полуночными разбойниками, варварами-идолопоклонниками, ведь не крещённых варягов до сих пор тут было множество. Новгородцы находили взаимные выражения, прозывая южан жидовскими данниками и сельской голью[2]. Борьба за денежные потоки, обогащение и первенство сталкивала сановничество двух городов, постоянно прежде поддерживавших соперничество каких-нибудь князей: Владимира и Ярополка, Ярослава и Святополка. Остромир и сейчас был бы не прочь поддержать Ростислава против Изяслава, да оборвали такую возможность на корню, распорядились предусмотрительно иначе[3].
- У нас здесь всё родная земля, - оборвал его Святослав, - от Варяжского моря и до Тмутаракани.
«У вас – князей» - подумал посадник, но промолчал, мелко закивав. Ян Вышатич улыбнулся своему новому покровителю, преисполнившись уверенности.
Разобравшись со свадьбой, Святослав стал собираться в дорогу на юг, а Изяслав с дружиной и ратниками – на север, принуждать чудь к выплатам, которые бы обеспечили дальнейшее мирное существование с варягами. Ведь даруемые им средства не только оставляют их здесь на службе, но и не дают повода наняться к кому-то ещё или, взбунтовавшись, полезть в грабежи.
Черниговский князь, чтоб не раздувать конфликт, зашёл попрощаться с братом.
- Что ж, увидимся теперь только по весне, Из! Будь осторожен и храни себя.
- И ты себя, Свят! И Бог тебя пускай хранит! – примирительно улыбнулся он, обняв младшего. – Будешь проезжать Киев – погляди, всё ли хорошо у Володши? Справляется ли? Оставил его за старшего.
- Пока я доеду, там уже и Шимон Офрикович подоспеет, а с его ватагой никто не полезет! Ты заезжал по пути сюда к Вяче?
- Нет, некогда было, - отмахнулся Изяслав, - я в Полоцк заглянул на пару дней…
- А там что за дела у тебя были? – нахмурился невольно Святослав.
- Ну, знаешь ли, Всеслав к нам приехал, а мы к нему – нет? Неудобно без ответного жеста. На обратном шляхе тоже, может, заверну. Любопытно у него там. Угощает знатно! Вовсе не глушь, и хоромы у него прекрасные!
- Тебе попировать больше негде, что ли, Из?
- Ты со мной, как с мальчишкой, не разговаривай, Свят! Мне если угодна компания Всеслава, почему я не могу его навестить?
- Можешь, конечно, можешь, - закончил эту тему молодой мужчина.
Коней завели на струги, и странники выдвинулись по Ильменю до Ловати, по которой можно было проплыть не менее трёх сотен вёрст. Дорога-река действительно лежала вдоль полоцких земель (или, как утверждал Всеслав – через них), но Святослава туда не тянуло. Хотя, если Изяслав сближается с Всеславом, то лучше мимо этой дружбы не проходить и самому тоже за всем посматривать. Но где взять время на всё, где ко всему успеть? Задерживаться ещё – это провести мало времени в Чернигове, чтобы не застать морозы и доехать до Тмутаракани до них. А Вячеслава-то навестить нужно было, посмотреть, зажила ли окончательно его нога? Ладно ли он устроился в своём граде?
Приблизившись к перевалочному порту на Ловати, осушили вёсла и ступили на землю. Продолжили путь в седлах. Когда показались стены Витебска, Святослав всё-таки решил сделать остановку в городе, послушать, что там говорят, посмотреть, какие люди там живут? Стоявший на Западной Двине, Витебск был немал, люден, обжит, и свевов с норманнами ходило в достатке. Двина соединяла его с Полоцком, через который текла дальше, сквозь земли ливов и земгалов, до самого Варяжского моря, откуда и прибывало иноземцев.
Найдя местного воеводу, Святослав представился и попросился на ночлег. Ему с его людьми предоставили залец в повалуше – княжьих дворов тут не было, - угостили от общего стола. Разговорились. Конечно же, своим князем все считали Всеслава Брячиславича, и речи не шло о том, чтоб считать себя подчинёнными Киеву или Новгороду. Особенно радовались полоцкому хозяину норманны – он не принуждал их креститься, уважал и чтил тех же богов, что и они.
- У нас тут люди свободные! – сказал воевода. – Сюда часто бегут из разных краёв. Здесь мужиков молиться не неволят, а девок в монастыри не отправляют за природное!
- В грамоту у вас учат? – поинтересовался Святослав. – Или совсем монахов нет?
- Нет, спасибо Перкунасу![4] А на что эта грамота нужна, скажи, князь? На ней только про распятого Бога пишут! И басни всякие. Люди как читать научатся – так с ума сходят! Это я точно знаю. Нам этого не надо здесь! Защити Перкунас Всеслава Брячиславича! Хоть бы тоже не обезумел этой «культурой» греческой. Понапривозят из-за моря суеты и глупостей! Будто без них плохо жили.
- В книгах знание есть.
- Какое такое знание? Какие слова правильные говорить этому их злому богу, который хочет убить всех остальных и остаться единственным? На это время тратить – жизнь зря терять! Я лучше спляшу и выпью лишний раз! А хотите с нами? У нас бочонок задористого мёда есть!
- Нет, благодарю, воевода, мне утром дальше в дорогу, - вежливо отказался Святослав. Печально ему было слышать такие разговоры. Как дед Владимир делать – насилу сносить идолы и загонять занесённым мечом всех в реку креститься – нельзя, а как ещё объяснить, что христианство не причиняет зла? Греки научили строить крепкие каменные дома, красивые храмы, быть милосерднее и справедливее. Они живут большой империей, внутри которой закон и порядок, а здесь, на Руси, жили вечными набегами и племенной враждой. Неужели не лучше принять мирного Бога с его заповедями? И хотя Святослав сам читать не любил, писать он обучился и знал, как это пригождается. А брат, Всеволод, благодаря книжничанью своему языки другие выучил, мог говорить с послами из заморских стран. Разве плохо это всё? И тем не менее, народ любил Всеслава Чародея, который не трогал их традиции и хранил древний уклад.
В Смоленск отправились засветло, когда солнце ещё не взошло из-за леса и едва стих ночной писк совы. Там можно было снова погрузиться на струги и спуститься до Любеча по Днепру, а от него уже и до Чернигова хорошей рысью недалеко. Отправив вперёд Перенега предупредить о себе, Святослав с каждой пройденной верстой чувствовал приближение к Киликии и детям, и нетерпение разгоралось – скорее бы туда, скорее!
На гульбище стояла одиноко Ода с парой челядинок и тиуном. Сердце князя сделало тревожный перебой – что с братом? Он же предупредил, что едет, послал вестового, как полагается, чтоб не напугать никого явлением дружины. Подогнав коня, Святослав спешился у самого крыльца и наспех поклонился:
- Доброго дня, сестрица!
- Здрав будь, князь, - поклонилась низко девушка в ответ. Выглядела она почему-то жалобно, так что Святославу хотелось сказать ей какое-нибудь доброе слово, приободрить по-отечески. Хоть и ставшая матерью, княгиня всё равно выглядела очень юно, тонкая, хрупкая и тихая, отчего казалась ещё незаметнее, прозрачнее.
- А что же Вячеслав меня не встречает? Или нездоров? – насторожено косился на вход в хоромы Святослав.
- Он… спит ещё, - медленно, подумав, сказала Ода.
- Так что ж не разбудили? Я для того Перенега и отправил! Он предупредил?
- Да-да, - вынырнул тот откуда из-за угла, не то от конюшен, не то уже из кухонь, где искал одновременно и еду, и какое-нибудь милое сердцу общество. – Я известил.
- Князь… хворает… - растеряно произнесла и потупила глаза Ода.
- До сих пор? – Ярославич взметнулся по ступенькам и оказался рядом с ней. Девушка застыла, чтобы не дрожать от его близкого нахождения. – Или ему хуже стало?
- Нет, не стало. – Святослав попытался войти внутрь, но княгиня как будто бы хотела загородить ему вход. Испугавшись, что он коснётся её, что они невольно соприкоснутся, если она окажется у него на пути, Ода тотчас отступила обратно, но мужчина успел заметить её движение. Нахмурившись, он уверенней двинулся под своды: - Князь! Святослав Ярославич! – бросилась было останавливать его Ода, впервые произнёсшая, кажется, вслух имя, заставлявшее её трепетать и мечтать нескромно, но преследовать его она не решилась, зная, к чему сейчас придёт черниговский князь.
Распахнув дверь в братову светлицу, Святослав застыл на пороге. На кровати лежало трое: посередине Вячеслав, а по бокам – голые, в чём мать родила, девки. Непристойная картина, сдобренная винным кислым запахом, пропитавшим всё помещение, лишила Святослава слов. От гнева у него перехватило дыхание, так что с минуту он не знал, что делать? Глядеть на обнажённые тела вот в таком положении было противно. Что-то животное, мерзкое, непотребное прилипло к уснувшим во хмелю, пересношавшимся бездумно, ради удовлетворения похоти людям.
- Это что ж такое?! – обретя, наконец, голос, пророкотал зычным басом Святослав. Девицы подскочили, как разбуженные на дровнице кошки, и, увидав постороннего, завизжали, спрыгивая с постели, ища свои рубахи, замельтешив спросонья в сбитом ориентировании: куда бежать? Где укрыться? Вячеслав пошевелился, но, не открывая век, начал потирать их. Когда голозадые девки, решившие одеться после того, как унесут ноги, проскочили мимо князя Черниговского, отвернувшегося от их качающихся и прыгающих грудей, он увидел корыто с водой. Не стал зачерпывать ковшом, а, взяв его всё в свои сильные руки, поднял над кроватью да перевернул. Вячеслав подскочил, откашливаясь, утираясь, тряся головой и всклокоченной короткой бородой.
- Что? Что такое?! Кто посмел?! – открыв, наконец, глаза, с которых водой смыло дремотную пелену, он увидел брата: - Свят? Свят, ты как тут?
- Ты чего себе позволяешь?! – продолжил злиться тот. Было бы на Вяче хоть что-то, он бы схватил его за шкирку и встряхнул, а так и уцепиться не за что!
- Свят, да я же… да как… ты давно приехал? – молодой человек зарыпался во все стороны, вспоминая, где его рубаха. Нашёл её глазами, подтянулся в ту сторону, натянул через голову, ещё не зная, как радует этим брата.
- Ты чего ползаешь по кровати, как годовалый?! Столько времени прошло, а ты не ходишь до сих пор?!
- Так нога, Свят, нога… болит ещё… а вдруг поврежу опять?
- Повредишь?! – Святослав успел увидеть эту ногу, на которой почти не осталось следов перелома. Не могла она уже воспалиться, и расхаживать её было нужно. Поймав теперь Вячеслава за грудки, он стащил его на себя и поставил на пол: - Хватит трястись над собой! Встань!
- Свят! Свят, Свят!!! – запищал, испугавшись, смоленский князь, поджал покалеченную на охоте ногу. – Оставь, оставь, дай сесть!
- Стой! Костыль тебе дать? Бери и ходи! Или ты всю жизнь оставшуюся пролежать собрался?!
- Да нет, я же так… ждал, когда заживёт… совсем…
- А девок сношать тебе это не мешало, гляжу!
Вячеслав трусовато опустил глаза, устыдившись того, в каком виде застал его старший. Сказать было нечего в своё оправдание. Ничего не шло на ум.
- У тебя жена венчаная, ты себе что позволяешь?! – встряхнул его Святослав, заставив опять на себя посмотреть.
- Да дура она…
- Дура?! – мужчина ещё раз хорошенько вздёрнул его, как будто желая выбить из головы всякий вздор. – Дура – так образумь, глупа – так научи! Каков муж, такова и жена, иного не бывает, Вяча!
- Не люба она мне, - промолвил он себе под нос несмело, боясь уже гневить Святослава. Тот отпустил его:
- Чем она тебе не люба? Сына тебе подарила, молода, покладиста и заботлива. Дворовых холопок тебе, как Изу, подавай? Потому что у них бёдра шире и груди больше? В этом тебе весь интерес, как дитю малому? Жена тебе Богом прикреплена, с нею тебе делить и счастье, и беды, все заботы, всю жизнь свою! Завтра ж иди на причастие, пока тебе священник грехов не отпустит – к жене со своей грязью не подходи, понял? Лично проверю, чтоб в храм пошёл! Не пойдёшь – силой потащу! Понял?
- Понял, Свят, понял! – скрывая, что обижен и не показывая это на лице, Вячеслав сел, натягивая штаны. Грехи! Как будто они действительно существуют! Выдумки это всё, верно Всеслав говорил. Принесла ж нелёгкая брата! Как по делам своим ехал, так не удосужился заглянуть, и Изяслав туда же, промчался мимо, только люди проезжие и поведали, что в Полоцк поехал, а потом в Новгород. То им плевать было на него, хоть умри он тут, а то заявился!
- Я голоден с дороги, жду тебя к трапезе, - сказал Святослав и вышел.
Поднявшись по лестнице в терем, он постучал кулаком по двери:
- Княгиня? Можно?
За дверью послышался переполох, шорох ткани, шаги. Дверь открылась, и Ода, бледная, но с ярким румянцем на щеках, взглянула на него большими светлыми глазами.
- Можно брательнича[5] проведать?
- Да, заходи, князь, - отодвинулась она, освобождая проход к люльке. Одна из челядинок возилась в сундуке, укладывая принесённые выстиранные вещи. Святослав указал ей на выход:
- Оставь-ка нас поговорить.
Ода вытянулась. Её охватило волнение и чувство дурманящего забвения, когда примчался Перенег и сказал, что едет князь Черниговский. Ничего не могла она услышать желаннее и слаще, даже переспросила, кажется, дважды, кто едет? Чтобы слышать это и убеждаться, что правда. Что вот-вот он будет здесь, перед ней. Святослав. Но что окажутся они наедине? Что ей доведётся говорить с ним? Нет, этого она и представить себе не могла!
Святослав подошёл к люльке. Ребёнок не спал, изучая мир маленькими любопытными глазёнками. Мужчина вынул его, прижимая умело в груди – своих уже столько передержал и перенянчил, что справлялся не хуже матерей!
- Ну-ка, Борисушка, дай на тебя стрыю поглядеть. Не боишься меня? А? Моя Выша плачет, когда я её высоко поднимаю, а ты смелый у нас, да? Она-то девчонка, а ты – богатырь! – балуясь с племянником, Святослав вызвал у того смех. Ребёнок потянулся к его аккуратной бороде, с удовольствием её трогая.
Ода смотрела на них. «Ты совсем не страшный, князь, как тебя можно бояться?» - думала она, но не решалась произнести даже слова. Если бы только отцом Бориса был он, а не Вячеслав… «Нет, нет, я никогда больше не должна так думать! Мои мысли накликают беду!» - одёрнула себя девушка.
- Сестрица, - повернулся к ней Святослав.
- Да, князь? – отозвалась она, выходя из своих запретных фантазий.
- Ты за Вячу не заступайся, не попустительствуй. Ты скрыть хотела его поведение? Не надо. Мы – его старшие братья – должны его воспитывать, раз отец не успел. Если такое повторится, ты мне напиши. Умеешь писать по-нашему? Не латинянским языком.
- Плохо, - призналась Ода.
- Тогда устного гонца пошли… А! – вспомнил Святослав. – Я же до весны в Тмутаракань уеду… Тогда Всеволоду пошли весточку, слышишь? Не думай, что у нас тут так принято и можно мужу вести себя по-всякому. Это не так. И я, и Всеволод Вячеслава вразумим.
- Благодарю тебя, Святослав Ярославич.
- Да не за что пока, княгинюшка, - улыбнулся он. От его улыбки у неё в конец растаяло, потекло как воск под огнём сердце. Никто не был с ней так же обходителен, не слышала она больше здесь таких мягких слов от мужчин, такой чуткости.
- За доброту.
- Мне не верится, что Вяча так посмел себя с тобою вести. Как будто надоумил кто! – Святослав посмотрел на Оду. Но она покачала головой, боясь даже произнести имя Всеслава. Порой ей мерещилось, что он явится, стоит его помянуть. Да и что изменится, если она скажет, что тот приезжал к ним, пил беспробудно с Вячеславом, научил его таким вот развлечениям, и был таков?
- Я быть плохая жена, наверное.
- Чушь, - черниговский князь положил Бориса обратно в люльку и двинулся на выход, - такую жену всякий бы себе хотел! Вяча повзрослеет и поймёт.
«А ты бы хотел такую жену? – проводила его спину Ода. – Ты бы хотел?». Сев на скамью у окна, она почувствовала, как дрожат её колени. Вячеслав мог делать что угодно, водить к себе, кого угодно, если хотя бы раз в месяц, в несколько месяцев у неё будет возможность увидеть Святослава. И жить этой встречей до следующей.
Примечания:
[1] Мечи на Руси XI века были довольно редкой и дорогой вещью, поэтому их наличие сразу обличало богатых и умелых воинов; при набегах сражались вилами, топорами, мотыгами
[2] До IX века Киев и его окрестности находились под владычеством Хазарского каганата, государственной религией которого был иудаизм. Изначальное поселение в Киеве, согласно археологическим данным, до конца хазарского владычества - землянки без признаков укрепления, укрепления и княжеские дворы начали строиться после прихода варягов (меняется стилистика построек, землянки переходят на подклеты, что являлось северной архитектурой до того времени). В древнейшей Лаврентьевской летописи (1377 г.) вообще есть фраза под 1037 г. «заложил Ярослав град Киев», т.е. построил именно город – поселение за укреплёнными стенами, с каменными постройками, частично это сходится с данными археологии (Б.А. Рыбаков, П.П. Толочко, В.И. Довженок и др.). Более ранним укреплением и городом по характеру построек скорее является Вышгород, где долгое время и была основная резиденция князей (там как минимум по летописям уже жила княгиня Ольга в 940-960 гг.)
[3] Поведение боярства является одной из исторических причин феодальной раздробленности Руси. К сожалению, в школе и поверхностном курсе изучается только столкновение князей и они выглядят главными зачинщиками всех усобиц – это не совсем верно; князья являлись военной силой, обеспечивающей защиту населения в обмен на дань, боярство же было тесно связано с торговлей и землевладением, оно часто плело интриги, злоумышляло и толкало своего местного князя на захват больших территорий или развития собственного удела в ущерб другим, им было выгодно, чтобы дань оседала в их городе, а не уходила в единый центр, поэтому они всячески содействовали «отвалу» своего города от единого государственного образования
[4] Языческий бог балтийских племён
[5] Брательнич – племянник по младшему брату в отличие от братанича – племянника по старшему брату
Глава девятнадцатая. «Чернигов»
Дождь лил заунывно, по-осеннему, и Киликия иногда отрывалась от шитья детских платьиц и поглядывала на размокший двор за окном женских светлиц, смотрела, как стараются обойти образовывающиеся лужи челядины, прикрывая головы корзинами, чтоб не промокнуть до нитки, как проседают в разжиженной земле их лапти. В такую волглую погоду, в такую хлябь и собаки носов из будок не высовывают, что уж говорить о людях? Серое небо низко висело, не предвещая ясности ни сегодня, ни завтра. Где-то вдалеке грохотнул гром.
- Княгинюшка, - отвлекла её боярыня Мария, - а ты ведь в Царьграде родилась?
- Да, в нём самом, - без желания кивнула Лика.
- А расскажи о нём что-нибудь, - женщина провела рукой по присутствующим девицам и другим боярыням. – Нам всем любопытно будет послушать. – Всего их тут сидело семеро, не считая прислуги, заходившей и выходившей туда-сюда, и четверых княжеских детей. Старший, Глеб, где-то носился с друзьями, обретёнными здесь, и более давними товарищами, сыновьями Алова.
- Что о нём рассказывать? – вздохнула Киликия. – Я его несколько лет не видела, может быть, он сильно изменился.
- А какой он был, когда ты его видела?
- Какой… Стены там всюду каменные. И дороги выложены камнями, от чего улицы кажутся светлыми-светлыми. Там всегда тепло, а летом – очень жарко. И деревья там другие, и еда на торге такая, какую тут не найти…
- А что там едят? – всё сильнее загорались глаза женщин-слушательниц, которые и вообразить себе не могли, как именно может быть «по-другому». Они никогда не покидали пределов Чернигова. В эту слякотную и влажную пору приятно было попредставлять себе заморские края, где всё красочнее, богаче и лучше.
- Разное… Фруктов много весь год. Не только сушёных, а почти всегда свежих. Финики, персики, цитроны…
- Цитроны? Что это?
- Как бы объяснить… Они желтые, размером с яблоко, только кожура у них плотная, а внутри сочная, кисловатая мякоть.
- На что они похожи по вкусу[1]?
- Не знаю, Мария. Я ничего подобного тут не видела. На зелёные яблоки? Только они твёрдые, а цитрон – мягкий внутри. И пахнет немного мелиссой, что ли… Ешь, и лицо само сжимается, но если его добавить куда, то угощенье чудное. Орехи в Царьграде сладкие, а вина кислые – не такие, как здешние мёды.
- Должно быть, там невероятно! – пролепетала одна из боярских дочерей. – А дожди там часто идут?
- Не так, как здесь, - княгиня опять бросила взгляд на двор, - сейчас там ещё тепло и солнечно.
- Хорошо там… - сделала вывод спрашивавшая.
- Только замуж ты там вряд ли бы вышла, - хитро покосилась на неё Киликия.
- Почему?
- Мужчины ромейские[2] избалованы и изнежены, они бездеятельны и ленивы. Они не хотят быть торговцами, считая это для себя низким, и отдают этим заниматься армянам и иудеям, они не хотят быть воинами, и нанимают для охраны своей собственной земли варягов, русинов, болгар, печенегов, даже эфиопов.
- Эфиопов? Кто это?
Киликия представила, что ей придётся объяснять о людях с тёмной кожей, каких тут никогда не встречали. И потянется ряд новых вопросов:
- Просто ещё одни иноземцы.
- Почему греки такие ленивые? – хмыкнула одна из боярынь. – Господь даровал им богатство, плодородие и вечное тепло! А они это не ценят?
- В том-то и дело, они привыкли жить слишком хорошо, у них долго не было нужды что-то делать, и они отвыкли от трудов праведных, - Лика погладила по голове сидевшего у её ног Давыда, игравшегося вырезанной из дерева лошадкой, - некоторые ромеи ради праздной и сытой жизни готовы лишиться своих мужских удов[3], стать евнухами и оказаться во дворце с высоким саном. Мужество там не в почёте…
Боярыня, которая была матерью любопытной девицы на выданье, перекрестилась на образа в углу и посмотрела на княгиню так, будто та сделала что-то святотатственное:
- О таком при незамужних говорить не нужно!
- А что такого я сказала? Неужели она не знает разницы между собою и мужчинами?
- Это она после свадьбы узнавать должна! – упрямо возразила сердобольная в воспитании мать. Киликия разозлилась. Почему девушек нужно держать в полном неведении? Чтобы они боялись? Стыдились? Ничего не понимали? Какая глупость! Но негодованию её не позволил вырваться вбежавший в светлицу Глеб:
- Мама, мама! Тятя едет!
Всё вмиг улетучилось из головы княгини, и она поднялась, протягивая руку за верхним платком:
- Как? Где? Откуда?
- Перенег прискакал вперёд вестовым! С Любеча едут!
- Присмотрите за детьми, - бросила Киликия и, наспех покрываясь, поспешила к главному крыльцу. Жаль, что женские комнаты не выходили на ту сторону! «Едет, он возвращается!» - счастливо забилось женское сердце, не ждавшее в такую погоду известий, и через минуту она уже стояла на ступенях, вглядываясь вдаль, где виднелись всадники. Проводившие её взглядами женщины переглянулись между собой и, приглушенно, как бы без умысла, друг между другом заметили, что не пристало носиться мужу навстречу, тот сам должен решать, когда прийти к жене или позвать её. «Гречанка, - подытожила та, что возмутилась словам о мужских удах, - всё у них с ног на голову!»
Принявший поданный ему кувшин с водой, утоливший жажду Перенег поклонился вышедшей Киликии:
- Доброго здравия, княгиня!
- И тебе, добрый вестник! Всё ли хорошо?
- Иначе и быть не может, - просиял он, подмигивая.
- Долго вас не было. Я от Святослава грамотку ещё две недели назад получила, если не далее…
- Завернули немного в Новгород.
- Отпусти из дому! – в шутку поругалась Лика, нетерпеливо предвкушая долгожданную встречу. – Назад потом не загонишь…
- Мой дом, княгиня, в седле, а седло там, куда князь направит.
Святослав тем временем спешился за воротами, отдал коня челядину. Он тоже издали увидел, что жена стоит на крыльце и ждёт его. В груди разожглось и, приосанившись, забыв о дорожной усталости, князь быстрым шагом подоспел к Киликии. Плевав на всех, кто присутствовал во дворе, прижал её к себе и тесно обнял, сомкнув кольцом сильных рук. Лика закрыла глаза, счастливая и успокоенная его возвращением. Ткнулась носом в плечо, до которого едва доставала, хотя не была миниатюрной. Оторвавшись, чтоб полюбоваться родным лицом, она подняла ладонь и коснулась густой мягкой бороды.
- С возвращением, любовь моя.
- Как дети? Как ты?
- Все в здравии.
- Ты – ангел дома моего, - улыбнулся Святослав и, поцеловав её в лоб, шепнул: - Соскучился.
- Куда ж ты в такой дождь ехал? Промокший, застудишься!
- Согреюсь, - многозначительно впился он ей страстными глазами в глаза, - возле тебя мне холод неведом. И дождь не стена, сквозь ехать можно!.- Против воли оторвавшись от жены, он огляделся, уловив спешные отвороты голов: зеваки не преминули поглазеть на воссоединение княжеской четы. Только Алов и Скагул стояли, продолжая прямо смотреть и приветствовать приезд хозяина. А Глеб, прибежавший за матерью, получил возможность втиснуться и прижаться к отцу. – Ну, надобно б и баню затопить с дороги! Чумазый и грязный я, как чёрт! Скагул, будь ласков, распорядись!
Киликия ждала в княжеской спальне, зная, что прежде, чем идти ужинать, Святослав заглянет сюда. Он не позволял себе являться к ней немытым с дороги, неопрятным, всегда сначала приводил себя в порядок. На Волыни до них никому не было дела, и они, бывало, шли в баню вместе: она тёрла ему спину, поливала из ковша. Но здесь они оказались в центре внимания, и боярыни то и дело норовили сообщить Лике, как у них тут принято, какой заведён порядок. И в этот порядок не входили общие помывки жены и мужа. У холопов – можно, а у князей для того челядь имеется, чтоб подсоблять в бане.
Святослав вошёл в свежей рубахе, в новых штанах, пахнущий травами, берёзой и хмелем. Вошёл, наклоняясь в дверном проёме – редкий умещал его во весь рост, разве что церковные порталы. Распустившая свои длинные чёрные волосы, Лика подалась было вперёд, к нему, но так и осталась на кровати, заметив изменившееся выражение лица мужа. Брови его опустили тень на светлые глаза.
- Что с тобой, сокол мой? – посмотрела она на него. Святослав молча прошёл к кровати. Поставив руки в бока, оглядел спальню. Не глядя на жену, произнёс:
- Алов сказал, что Всеслав здесь был в моё отсутствие?
Княгиня глубоко вдохнула. Вот уж кого ей не хотелось бы вспоминать сейчас, в такой радостный момент! И что это за намёки?
- Здесь?
- В Чернигове.
- Да, проездом.
- Зачем же он заехал? – теперь глаза Святослава, суровые, злые от ревности, уставились на неё.
- Алов должен был тебе это сказать. Передал мне письмо от брата, отметил свой языческий праздник и уехал.
- И вы тоже с ним его отмечали! – пока ещё спокойный, голос князя всё же звучал грозно.
- Бояре захотели. Мы поехали посмотреть. Мы не отмечали, а любопытничали, - улыбнулась Лика кокетливо, дотянувшись до руки супруга и призывно её погладив, - иди ко мне…
- И что твой брат пишет? Что-то важное? – вроде бы начав оттаивать, Святослав всё же пытался сохранить важность, серьёзность. Он безмерно ревновал Киликию, но, хотя доверял ей так же сильно, князь подготавливался к тому, чтобы сказать о своём очередном отъезде, а это предвещало бурю, гнев со стороны Лики. Значит, надо было сделать её хоть немного виноватой, показать, что у неё нет права злиться на него, ведь и она его разозлила. Семейная дипломатия.
- Да так, о домашних мелочах.
- Али Всеслав тебе любовные записки подаёт? – прищурил глаза Святослав.
- Любовную записку я бы порвала и бросила ему в лицо!
- Могу я взглянуть на эту византийскую весточку? – не сомневаясь в словах жены, князь всё же иногда был заносчив в проявлении характера. Упрямый и гордый, он не мог бы взять, и быстро сдаться, показав, что подозрений никаких и не было.
- Какой же ты досужий! – Лика встала и подошла к коробу, где хранила письма или важные записи. Ей скрывать было нечего, поэтому она даже не обиделась на допрос и требования доказательств. Ей нравилось, что Святослав, наконец, забыл о своих княжеских делах, и увлечён ею, думает о том, как она проводила время без него. Совсем как раньше, до смерти кагана Ярослава. Открыв крышку, Киликия стала перебирать берестяные и пергаментные листки. Письмо от брата лежало сверху, поэтому её сразу изумило, что оно не попалось на глаза. Теперь его не было. Лика наспех поворошила содержимое короба. Казалось, что она в упор не видит того, что должно там быть. Сглотнув, княгиня попыталась не показать Святославу, что не имеет того, о чём он спросил. Однако весть от брата не появлялась, и Лика вытряхнула всё из короба на сундук, начав разбирать и просматривать каждый клочок.
- Что? Нет его? – удивился Святослав. Ведь он так, упорства ради допытывался, веря во всё, что сказала Лика. Она обернулась к нему:
- Должно быть, завалилось куда-то… Может, я его в другую светлицу унесла, туда, где ответ писала?
- Странно оно как-то запропастилось, - скрестил руки на груди Святослав, теперь по-настоящему начав переживать. А если домогательства Всеслава не шутки? Если он способен обольстить его жену?!
- Мне его Скагул передал! У него можешь спросить, что оно было!
- Скагул читать не умеет, что он скажет? Да, было, но что в нём написано и кем?
- Господи, неужели ты думаешь, что я стала бы хранить записку от Всеслава?! Этого… этого безбородого дикаря, пахнущего псиной!
- Не стала. Видимо, ты прочла её и сожгла.
- Не говори таких нелепостей! Не писал он мне ничего!
- Тогда где письмо?
- Не знаю! Оно было здесь… - Киликия только начала задумываться, как её озарила догадка: - Альвхильд!
- Причём тут она?
- Алов разве тебе не сказал, что она пропала, когда уехал Всеслав?
- Он сказал, что она пропала, но без подробностей. Так, она исчезла в день отъезда полоцких гостей?
- Да! Она могла забрать его…
- Зачем?
- Откуда мне знать? По наущению Всеслава? Чтобы мы с тобой поругались?
- А зачем ему это, если он за тобой не увивается? – подошёл к жене Святослав, уже по-настоящему бушующий ревностью. Попадись ему сейчас Всеслав – переломал бы ему все кости. – Значит, увивается?
- Он просто любезен.
- С чужими жёнами не любезничают! Если те сами повод не дают…
- Я не давала!
- Откуда мне знать?
- Я вины не имею, и оправдываться не собираюсь! – отвернулась она, начав убирать всё высыпанное обратно в короб. Святослав схватил её под локоть и развернул обратно к себе:
- Не зли меня, Лика!
- А что я могу ещё сделать, Святослав Ярославич? Клясться перед иконами?
- Не называй меня так, - сбилась с него слегка спесь. Киликия обращалась к нему так только если была сильно-сильно задета и обижена. Вместо уважительности в этой официальности чувствовалось унизительное пренебрежение и отчуждение.
- А ты со мной так не разговаривай!
- Я муж твой! Я могу с женой говорить, как пожелаю!
- Тогда другую себе жену найди, а я в Царьград уеду, к отцу и братьям!
- Прекрати вечно вертеть мною, злодейка! Ты мою веру в брак знаешь, я другой жены иметь не могу и не желаю, одна только быть должна. А вот женщину я себе вторую заведу – тихую и покорную, которая не станет из меня верёвки вить, как ты! Я же князь, Лика, ну имей же ты совесть, - ласковее провёл он по её плечу ладонью, поднял руку выше и нежно коснулся пальцами щеки.
- А я разве не княгиня? Заведёшь вторую женщину – и я себе найду кого-нибудь.
- Убью тогда вас обоих! Слышишь? Убью тебя, если ты другому отдашься! Не пощажу за измену!
- А сам мне изменять размечтался? Или я тоже тебя убить должна?
- Да неужто ты поверила, что способна хоть одна другая сравниться с тобой? Занять твоё место? Ты – единственная моя, и никакой другой мне не надо, - притянув к себе Киликию, Святослав жарко поцеловал её в губы. Злость разожгла кровь, разогнала её по венам, и возбуждение захлестнуло с головой. Ему стало не до выяснений, он ведь действительно скучал по жене до дрожи, до боли, до с ума сводящей тоски. Подхватив её на руки, Святослав положил Лику на кровать и стянул спешно рубаху через голову. Опять принялся целовать любимые губы, пока Киликия, придержав его, не произнесла тихо:
- У нас будет ещё один ребёнок, Свят. Как могу я думать о ком-то другом, кроме тебя?
Посмотрев друг другу в глаза, они больше ничего не стали говорить и слились в объятиях.
После ужина супруги вновь лежали в постели, и Святослав, передумав все варианты отговорок и оправданий, всё-таки собрался с силами и отважился, произнеся правду, как она есть:
- Мне нужно будет уехать в Тмутаракань.
Киликия повернула к нему лицо, и от взмаха её чёрных ресниц у него потянуло в груди – как же она красива и лучезарна, как благородна и умна!
- Когда?
- До морозов надо бы добраться дотуда.
Княгиня приподнялась, опершись на локоть:
- Но, значит, ты с нами едва месяц проведёшь?
- Да.
- А обратно… - Лика прекрасно знала, как ходят суда и как проходить путь по Днепру. – Только весной?! – округлились её лазурные очи.
- Да, - снова скупо подтвердил Святослав.
- Но нельзя ли тогда поездку до весны и отложить?
- Изяслав хочет, чтобы я там побывал. Он обиделся на меня за некоторые слова… Я не поддержал его в походе на чудь. Видимо не хочет, чтобы я снова пытался ему указывать, что делать, когда вернётся в Киев из Новгорода.
- Но почему ты должен ехать, если это его блажь? Останься.
- Если я его слушаться не буду, то кто будет, ласточка моя? Я второй за ним, второй по старшинству. Моё неповиновение – это пример для младших. Нам не нужно новых усобиц, Лика. Чем покорнее буду я, тем более мирно будет на Руси. Пускай во Всеволоде я уверен, но вот Вяча… я заезжал к нему в Смоленск, не нравится мне, как он там от рук отбился. Жену расстраивает, до ребёнка дела ему нет, не говоря уже о княжестве… У Игоря голова на плечах есть, но кто знает, не надоумит ли кто его там, на Волыни? Вдали от нас, братьев. О Ростиславе и говорить нечего, Вышата там разжёг пламя мятежа, только и смотри, чтоб не превратилось это в греческий огонь, который пожжёт наши земли.
- Так и тем более ты нужен здесь! Что делать тебе в Тмутаракани?
- Это окраина наша, выход к морю. Там тоже нужен глаз да глаз.
- Но почему ехать должен обязательно ты? Всюду ты! Вас пятеро, в конце концов!
- Тмутаракань я себе взял, по праву Черниговского князя. Стрый Мстислав владел всем этим. А коли взялся, мне и отвечать за всё.
- Как я без тебя проживу целую зиму? Эти недели были самой долгой разлукой с тех пор, как ты назвал меня своею. А ты хочешь заставить меня мучиться ещё больше?
- Да разве же сам я оставляю тебя с лёгким сердцем? Обо мне ты не переживай. Себя береги, - он положил ладонь на её живот, - вас обоих береги. А я Глеба хочу с собой захватить, пускай привыкает к княжьей доле, учится…
- Да ты что?! Ему всего восемь вёсен!
- Пора выходить из детства и из-под материнского подола. У тебя хлопот и без него наберётся, а вернусь – ты уже с пятым сыном будешь.
- Дай Бог, - улыбнулась Киликия, пытаясь заранее примириться с разлукой. Никогда ещё грядущая зима не казалась ей такой безнадёжно холодной и недружелюбной.
Примечания:
[1] Родина цитрусовых – Азия, первая разновидность, попавшая в Европу, был цитрон, а об апельсинах, лимонах и мандаринах не имели представления вплоть до XII века, когда первые лимоны стали попадать в арабские страны. На Русь лимон и апельсин впервые попали не раньше XVII века
[2] На Руси византийцев называли греками, сами же византийцы называли себя ромеями, считая себя наследниками Римской империи – римлянами. Ромеями (румеями) их так же называли соседи восточнее от Византии: персы, арабы и др. Греки же – латинское название, так называли их в Европе, которая считала как раз себя истинной наследницей Рима. Из этого можно сделать вывод, что на Древней Руси было весьма значительное и недооценённое исторически влияние со стороны Европы, раз несмотря на прямые связи, дипломатические и экономические отношения, принятие христианства и культуры от Византии, на Руси всё равно приняли латинское название, а не византийское
[3] Уд – то же самое, что «член», но вообще имело и общее значение любого конца тела: рук или ног
Глава двадцатая. «От дома»
Как ни тяжело было Святославу покидать жену и семью, а необходимость тянула в путь. Но на этот раз он брал с собой первенца, Глеба, и это было хоть какое-то утешение. Киликия теперь отпускала с вдвойне тяжёлым сердцем, ведь так надолго ни от кого из своих детей она ещё не отлучалась! Княгиня не спорила, зная, что сын растёт и не вырастет настоящим мужчиной, если держать его при себе и беречь от всего. Доверяя мужу, она благословила их и могла лишь ждать возвращения.
Погрузившись с дружиной на струги, они сплавились по Десне к Днепру, и по нему достигли Киева. У пристани творилось светопреставление – гурьба народу, торговцев и покупателей, заморских купцов и воинов, церковников и ремесленников толпилось у готовившихся к отплытию суден. Направляющиеся в Византию были последними до весны, и на зиму киевские порт и торг значительно поутихнут. Святослав, проходясь меж галдящих отоваривающихся и сбывающих свои товары, приглядел красивые паволоки[1], приобрёл две сажени, купил резную шкатулку, украшенную рыбьими зубами[2], пряностей восточных, заплатил местным продавцам, чтоб отвезли в Чернигов к княгине. По сходням на греческие корабли вели связанную полонённую чудь и других рабов – свидетельство состоявшегося удачного похода. Они станут слугами ромейских аристократов, превратятся в евнухов или наложниц, и никогда уже не вернутся обратно.
Поднявшись в детинец, князь отправил Глеба с Перенегом отдохнуть с дороги, а сам пошёл к старшему брату, но не застал того в хоромах. За столом, взвешивая дирхемы[3], сидел Ефрем. Казначей, увидев кто явился, поднялся и поклонился в пояс.
- Где Изяслав? – отмёл долгие приветствия Святослав. Он от проезжих купцов ещё в Чернигове получил весть, что каган вернулся из Новгорода, так что должен был быть тут.
- Изяслав Ярославич ушёл к Копыреву концу, там медведя дрессированного показывают и плясуны какие-то свои забавы.
- Вот как… А великая княгиня где?
- В церкви, должно быть, служба же идёт.
Святослав кивнул и отправился в храм. К развлечениям брата присоединяться желания не было, да и гадать нечего – наверняка где-то там, с ним, боярин Коснячко, его дочь, и другие люди, смущавшие представление Святослава о том, кто должен окружать кагана, с кем он должен советоваться.
Поднявшись на хоры, он нашёл Гертруду, окружённую своими нарочитыми. Была среди них и тщеславная красавица Красмира, хотя и мечтавшая сама заделаться княгиней, и понимающая, что женатый князь её таковою уже не сделает, а всё же влюбленная глубоко в черниговского Ярославича. Девицы и их матери поклонились появившемуся князю, а повернувшейся к нему Гертруде он поклонился сам.
- Приветствую тебя, сестра.
- Святослав! – она устало улыбнулась. Не потому, что была уставшей, а потому, что лицо её – лицо забытой и нелюбимой жены – носило на себе отпечаток этой скорбно-разочарованной участи. Чем дольше она была супругой Изяслава, тем сильнее делалась набожной, меланхоличной и смиренной, что совсем её не красило, а потому ухудшало отношение к ней кагана. Но, сестра короля Польши, Олисава оставалась фигурой почтенной, важной. – С прибытием.
- Благодарю. Как вы здесь поживаете? – встал он рядом с ней, чтобы говорить тихо и не мешать службе. Перед матерью стояли Святополк и Ярополк, без особого понимания в глазах разглядывающие фрески на стенах и очевидно не слушающие речи священника.
- Слава Господу нашему! Живы.
- Я хотел поговорить с Изяславом, но его не было в тереме, и пришёл поприветствовать тебя. Почему ты не с ним? Мне сказали, что он ушёл любопытствовать какими-то диковинками.
- Бесовство, - перекрестилась Гертруда и, ненужная в постели, забытая в сердце, иногда в смирении своём она прятала попытки возвыситься добродетелью, - лучше бы он со мною здесь был. Вёл бы себя, как подобает христианину!
- Ты жена ему, выговори, повлияй.
Взгляд женщины, отчаявшийся, стал немного оскорблённым. Ей одновременно и хотелось попросить братьев образумить мужа, и не хотелось жаловаться, признавать своё бессилие.
- Кагану никто указывать не должен, - чтобы не злиться и закончить эту тему, Гертруда пробормотала: - Место ли и время для праздного речения? – указала она глазами вниз и, перекрестившись, всем своим видом призвала Святослава замолчать, присоединиться к одухотворённому проникновению в молитву. У него на это не нашлось ни времени, ни желания. Бросив взгляд вниз, он увидел брата Всеволода и осторожно, бесшумно пройдя обратно к лестнице, спустился к тому.
- Володша! – пробравшись к нему мимо прихожан, коснулся плеча.
- Свят! – обернувшись, обрадовался брат, и они обнялись. – Давно ли?
- Только с Днепра поднимаюсь. Хорошо, что ты тут! Какие новости в Киеве?
Лицо Всеволода потемнело, и он, поозиравшись, кивнул на выход:
- Идём, поговорим не здесь.
Братья покинули церковь и, оказавшись на улице, расправили плечи, не сгибаемые ощущением присутствия божьего на своих плечах под сводами святого места.
- Не знаю, с чего начать, с личной ли моей грусти, или заморских новостей… - вздохнул младший.
Святослав сразу подумал, что дело в Анастасии, потому как не увидел её с мужем на службе, а прежде они всегда были неразлучны.
- Настя? – спросил он. Всеволод кивнул:
- Потеряли мы наше нерождённое чадо. Не выносила…
- Мне жаль, - положил на плечо ему ладонь Святослав. – Как она сама?
- Хворает. Осталась в Выдубичах[4], там спокойно.
- А сынишка как? Владимир.
- Слава Богу. С нею там.
- Ну, даст Бог, будут ещё дети.
- Даст Бог, - покивал Всеволод, - наверное, за грехи наши какие-то…
- Володша, какие грехи? – взмахнул рукой Святослав. - Вы из нас самые непорочные и богомольные! Если уж из-за чего это и произошло, так от излишнего усердия в молитвах.
- Ох, Свят, не говори так, не гневи бога, - перекрестился брат, - разве ж от такого детей теряют?
- Нам неведомо, от чего так происходит[5]. – Они дошли до скамьи под деревом. На ней иногда отдыхали путники, идущие в храм или из него. Поскольку она была пуста, то братья сели. – А что за заморские новости?
- А это даже не знаю, хорошо ли или худо! Мы ведь писали письмо в Царьград к тестю моему, чтоб назначил нам митрополита вместо Илариона. Так вот недавно пришла весть о другом, из-за которой пока не до митрополита!
- Что же стряслось?
- Патриарх Римский предал анафеме патриарха Михаила! Отлучил его от церкви! А тот, в свою очередь, сделал в ответ то же самое. Отлучил от церкви патриарха Римского.
Святослав ничего не понял:
- Как это? Какое право они имеют отлучать друг друга от церкви? Их власть же дарована им Богом!
- Не знаю, Свят! Не знаю, кто там какие права имеет. А патриарх Римский заявляет, что Константинопольский ему должен подчиняться, что Рим имеет первенство…
- Как же он имеет первенство, если римляне распяли Иисуса, а христианами людей сделал Константин в Византии? Разве эти язычники не после переняли христианство?
- Ведать бы это, Свят! Я спрашивал у немцев и франков, они говорят, что Иисуса убили жиды. Настенька, конечно, говорит, что Константинопольский патриарх имеет неоспоримое первенство. Он запретил следовать тем обычаям, которых придерживаются на западе, причастие там совершают пресным хлебом! А ведь он преосуществляется в плоть Христову, как же он может быть пресным?
- А какая разница? – не понял Святослав, в отличие от брата довольно далёкий от религиозных тонкостей.
- Ох, Свят, при священниках такого не скажи! Не ровен час, и тебе анафему объявят!
- Я человек мирской, Володша, я просто задал вопрос. Квасной ли, пресный хлеб – если он преосуществляется чудодейственной божественной силой, есть ли разница божьему разумению, какой хлеб превращать?
- Есть, конечно! Пресным хлебом жиды свои таинства проводят. А они убили Христа.
- По словам немцев и франков?
- Да.
- Которые сами же теперь повторяют эту традицию? - Всеволод задумался. – Что ж они, тоже жиды, получается?
- Свят, мы с тобой люди тёмные, не церковные. Тут надо богословов спрашивать.
- Обязательно спрошу при случае, - ухмыльнулся Святослав, которого на самом деле это вовсе не заботило. У него были десятки других дел и проблем. – Я в Тмутаракань путь держу.
- Не припозднился ли?
- Успею до морозов. А обратно уж только с оттепелью. Тут всё спокойно? Кроме анафемы греки ничего не сказывали?
- Нет, больше ничего. От сестры нашей Анны вести были – послы из Парижа приезжали. Произвела на свет она второго сына. А муж её примирился с Нормандским герцогом, и в помощи вроде как пока не нуждается. Так что, у них всё ладно.
- Ну, и хорошо! Об Игоре что слышно?
- Да вроде бы и в Волыни всё ладно. А! За Шимона Офриковича тебе спасибо, Свят, он сказал, что ты его прислал!
- Я просто посоветовал ему, куда наняться на службу…
- Это очень пришлось к месту! В Переславе воев себе сыскать трудно, там до Киева всего ничего, вот все и предпочитают сразу великому князю служить, сюда едут. А тут такая дружина!
Святослав помолчал немного, а потом всё-таки решил рассказать, в каком состоянии застал в Смоленске другого их брата. Всеволода и просить не пришлось, он тотчас заявил, что напишет письмо, и с поддержкой Оде, и с осуждением Вячеславу:
- Нельзя так венчанный брак осквернять, нельзя! – запричитал он, но быстро успокоился, начав рассуждать, как образумить брата. Святослав заметил, что без Анастасии Володша реже ссылается на Святое Писание, и чаще пытается сообразить по-житейски.
Поговорив обо всём, они разошлись. Один обратно в церковь, другой в княжеские терема. Там Перенег и Глеб кидали кости, играя на щелбаны.
- Что, бездельники, получше занятия не нашли? – улыбнулся вошедший Святослав.
- А что тут ещё делать, тять? – затряс чашку мальчишка, уже видевший Киев, а потому не рвущийся восторженно гулять по городу. Чернигов был совсем не хуже. – Где Святополк? Я бы с ним поиграл.
Перенег брынькнул ему пальцем по губам, как по струнам:
- Прекращай к отцу по-детски обращаться, чай уже не дитё. Он отец.
- Святополк со своей матерью, великой княгиней в церкви.
Глеб недовольно поморщился:
- Он же старше меня, почему до сих пор с мамой ходит?
- Тебя забыли спросить! В церковь ходят с кем угодно, - Святослав подсел к ним третьим, - сам-то по маме ещё не соскучился?
- Нет! – расплылся Глеб, довольный, что совсем как взрослый отправился путешествовать с отцом.
- А я уже соскучился, - вздохнул князь, подперев щёку кулаком.
Вечером он всё-таки нашёл Изяслава, и они уселись поговорить после ужина. За трапезой присутствовало слишком много людей: бояр, купцов, дружинников – поэтому пришлось подождать минуты поудобнее. Святослав не стал рассказывать Всеволоду о небольшом конфликте, вышедшем в Новгороде, да и сейчас старался не вспоминать об этом. В конце концов, не теперь, так позже он и сам бы поехал в Тмутаракань, ведь там давно не было никого из Киева, а за порядком следить необходимо.
- Как чудь повоевали? – между делом, безмятежно, без акцентов и упрёков спросил Святослав.
- Отменно! Очень хорошо, - потёр ладони Изяслав, - прикидывались они голью нищей умело! Мы с Остромиром дошли до Солнечной Руки, это такой осек, чудь зовёт его по-своему Кедипив. А уж там! Серебра, злата! Несколько сундуков увезли. Они как будто бы торговать не умеют, копят там у себя, словно богам своим старым на потеху таскают. А уж сколько мы чёрной лисицы набили! Зверья – полны леса. В общем, варягов есть на что задабривать.
«Не святилище ли вы там разорили? – подумал Святослав. – Ведь если это было капище какое, то языческие сокровища будут проклятыми. Верю ли я в это? Не знаю, совсем недавно ещё, да и до сих пор кое-где, народ считает, что всё сбывается, и старые боги своей власти не потеряли».
- Свят, - подошёл к нему старший, подвыпивший за ужином и потому размягчившийся, - ты не обижаешься на меня?
- За что же? Нет.
- Да показалось мне, что разговор наш в Новгороде был резок.
- Я, должно быть, выразился не так, ты имел право думать, что я сказал плохое.
- Нет-нет, я знаю, Свят, ты плохого не скажешь, только если не подумав. Хочешь жене своей драгоценностей чудских набрать?
- Спасибо, Из, да она не носит их часто, так что ни к чему.
- Как знаешь. А Ладушке моей понравились! Не обессудь, да меня уже в сон клонит, пойду я к ней… - пригладив бороду, двинулся к двери каган. Святослав уговаривал себя промолчать, но не выдержал:
- Из!
- Да?
- Ты бы… к Олисаве шёл.
Остановившийся Изяслав, которому предложение не пришлось по душе, попытался придумать какой-то смешной, под настроение, ответ, ничего не сочинил и пробормотал:
- Хотел бы – шёл.
- Но раньше же хотел…
- То когда было? Всё меняется! Олисава была молода и пригожа.
- Так и ты не помолодел, Из.
- Я – князь! – поднял он палец и, негодуя, вернулся назад. – Почему я не могу делать того, что хочу? Даже челядь спит друг с другом без разбора, я хуже неё, что ли?
- Разве что как она! Зачем же уподобляться? – Святослав пожалел, что опять выразился криво, с намёком на своё превосходство, на то, что Изяслав равен черни. Попытался исправиться: - Потому мы и должны вести себя иначе, чтоб пример подавать! Откуда челяди узнать, что такое благородство и праведность, если с нас примера нет?
- Избавились от Илариона! Ты мне за него будешь нотации всюду читать? – замахав руками, Изяслав опять отошёл к выходу. – Ты что ж всегда недоволен тем, что я делаю? Не нравлюсь тебе?
- Да причём тут ты! Я и Вяче то же самое сказал! Он там, в Смоленске, в разгул подался! Не подобает так вести себя Ярославичам! Да и вообще добрым мужам.
- Как Ярославичи себя ведут, так им и подобает! – мёды выпитые, сначала сделавшие его нежнее и сговорчивее, теперь забурлили и подняли в крови бурю. – Ты, давай-ка, учитель выискавшийся, езжай в Тмутаракань! Там командуй! Хозяйствовать нравится? Не надо мной, понял? Хозяином подальше от меня будешь!
- Из… - но каган вышел и хлопнул за собой дверью.
Святослав покачал склонённой головой. Характер старшего брата за месяцы, прошедшие со смерти отца, менялся в худшую сторону. Он всё сильнее ощущал власть и даруемую ею вседозволенность. Кто мог возразить ему, наказать его? Только Бог выше кагана. Выходит, Гертруда права, и остаётся только молиться.
Примечания:
[1] Шёлковые ткани из Византии
[2] В те времена так называли моржовые клыки, а иногда и находимые бивни мамонтов
[3] Арабские дирхемы были главной валютой Восточной Европы того времени, поскольку добыча серебра ещё фактически не была разработана. Стоимость монет зависела не от номинала, а веса. Карманные весы на Руси археологи находят начиная с Х века
[4] Одна из княжеских резиденций недалеко от Киева, в сторону Переслава, упоминалась в главе про охоту
[5] Кстати, буквально до ХХ века медицина даже не ассоциировала выкидыши с физическими перенагрузками, а в старину действительно считали, что выкидыши – это какой-то грех матери
Глава двадцать первая. «Дальше от дома»
Перенег вытащил на крыльцо сундук с вещами, тяжело его опустил и выпрямился, глядя на льющий дождь. Из-под крыши высовываться совсем не хотелось. Застёгивая на плече корзень[1], следом вышел Святослав.
- А Глеб где? Никак ещё не собрался?
- Собрался, да ускакал, как кузнечик, со Святополком куда-то.
- Найди его, ехать пора, - велел князь и, выдохнув, неприязненно прищурился на водоносные тучи, извергавшие из себя холодную мокрую труху. Затуманенный влажностью воздух заползал за ворот, орошал бороду. В постель бы свою, под шкуры, к тёплому боку жены! Подтянув рукавицы, он поправил меч. Князья, покойный отец и Изяслав, и младшие братья, любили подбивать свои плащи мехом, делать их богаче и красивее, но не Святослав. Ему пошили на коже, из войлока, приспособили сзади капюшон. Выглядело грубо, по-разбойничьи, и весило немало, зато в дороге согревало и спасало от любой непогоды. Такой и подстелить на голую землю можно – не сразу промёрзнет или намокнет.
Накрыв голову, подхватив сундук, Святослав медленно пошёл по двору, вдоль теремов, в сторону спуска к пристани. Из-за дождя ноша скользила в руках, и он остановился, чтобы перехватить её поудобнее. Остановился у крыльца женской части хором, и вдруг, откуда не возьмись, неподалёку раздалось:
- Уезжаешь, князь?
Это была Красмира. Жавшаяся у опоры, подпирающей козырёк, она с жаром смотрела на мужчину, который бы и не заметил её, не подай она голоса. Тонкие пальчики перебирали кисточку пшеничных волос на конце толстой косы. Такие же пшеничные ресницы, длинные как лапы водомерки, обрамляли серо-зелёные большие глаза, привлекшие не одного мужчину.
- Да, уезжаю, - улыбнулся, оглядываясь в ожидании Перенега с сыном, Святослав.
- Едва день побыл в Киеве…
- Когда гостишь – главное не загоститься, чтоб не надоесть никому.
- Далеко теперь путь держишь?
- В Тмутаракань.
- О! – приближённая к великокняжескому двору, всегда пытавшаяся быть в курсе событий, слушавшая и наблюдавшая, Красмира была довольно образованной девушкой: - Там теплее сейчас?
- Должно быть.
- Хотела бы и я там побывать.
- Не женское это дело – колобродить по миру, на ком дом будет, если и вы в дорогу снарядитесь?
- Я ещё не замужем, у меня нет того очага, возле которого требуется сидеть, - зарделась Красмира, но не от стыда. Самоуверенная и гордая, смущаться она почти не умела, а вот гореть чувствами – да.
- Подыщем тебе мужа, не бойся, - хохотнул, подмигнув, Святослав, прекрасно понимая причину её нахождения здесь, отражавшуюся на её юном лице, во взгляде, в интонации.
- А если… - на мгновение замерев от нерешительности, она избавилась от неё в такой же краткий миг: - А если бы ты, князь, как ваш пращур Владимир, был язычником, и мог бы себе хоть сто жён взять, ты бы на мне ещё женился?
Святослав поглядел на неё ласково, почти по-отечески, подперев бока мощными ладонями.
- Если б я был как наш пращур Владимир, я бы поступил как он – крестился бы и остался при единственной позволенной Господом Богом жене.
Красмира опустила взгляд, огорчённая, что в таком откровенном и честном порыве сердца её разоблачили, но не поддержали. Да и что было разоблачать, когда она, не скрываясь и не таясь, почти прямым текстом сказала мужчине всё, что думалось, что хотелось? Неужели же её, первую красавицу Киева, не захотел бы он увидеть своей? Что такого в его негодной жене, стареющей бабе, что говорит он такие речи, от которых тянет царапать этот деревянный столб, кусать свои пальцы, предлагать себя уж не обязательно и женой! Вон, Ладка, прижилась с каганом, дороже Олисавы ему, на сносях ходит, подарки получает, все ей кланяются, так что ж в том освящённом браке? Какой в нём смысл? Если нет свободного князя, чтобы княгиней стать, так хоть по любви быть с тем мужчиной, которого сама выбрала!
- Ты, девушка, нескромных речей не веди, - обратился к ней Святослав, окончательно ломая крылья и растаптывая надежды, - не к лицу девице такое, другой кто ведь дурное может подумать или плохо отнестись к тебе.
Из-за спины Красмиры, из покоев Гертруды, показался старик отец Антоний. Услышав чьи-то шаги, она обернулась, увидела его и, вспыхнувшая и задрожавшая, сдерживающая слёзы, умчалась внутрь. Святослав вздохнул и поклонился священнику. Тот, игнорируя дождь, спустился с крыльца и подошёл к отчаливающему Ярославичу:
- Доброй тебе дороги, князь! Божье благословение! Длань Его пусть ведёт и защищает тебя от невзгод.
- Благодарю, отче, ты бы не стоял на холоде – захвораешь.
Старику уже было за семьдесят, он был сух и щупл, но глаза сияли ясностью, а в несогбенной спине ощущались силы. Вокруг него собиралась целая община, образовался монастырь, настолько глубоко и привлекательно толковал Антоний учение Христа и Слово Божье. Недаром именно он и рукоположил Леонтия, уехавшего в Ростов – большой авторитет был у этого святого человека. Но для Святослава, чтившего и церковь, и монастыри, и священников, всё равно оставалось далёким и непонятным отшельничество, когда мужчина выбирал затворничество и молитвы, а не женщину, оружие и собственный дом. Текущая в венах Ярославича варяжская кровь сопротивлялась негласно этому чужому, иноземному менталитету, пришлой культуре, к которой не было никакого отклика. Если все начнут молиться и пойдут в монастыри, что ж, род людской прервётся? Для того ли Бог создал всё живое, чтобы истребить его службою себе? Но Лика была христианкой, и христианство для Святослава относилось к неприкосновенному, как часть души его несравненной гречанки.
- Всё в руках Божьих, - ответил Антоний. И, со свойственным ему неравнодушием – тем и зажигал, заинтересовывал своих последователей, привязывал к себе – обратился к далеко не последнему вопросу, взволновавшему в эти дни многих: - Слышал ли ты, князь, о том, что произошло между Львом Девятым и патриархом Михаилом?
- Как не слышать! Слышал.
- И что о том думаешь?
- Думать о подобном дело не княжеское, а богословское.
- Зря! Зря так мнишь, - закачал головой старик. – Как раз напротив, дело это – дело рук людей не церковных, а если и церковных, то думающих не о душе, а о власти да стяжательстве, суетном и мирском.
- Почему? – удивился Святослав, из разговора с Всеволодом так до конца и не уяснивший, что там с пресным хлебом было не так?
- Потому, - взяв под локоть Ярославича, Антоний не шептал, а говорил без боязни, чётко и с напором, да только всё равно вокруг никого не было, а идущий дождь приглушал голоса, не давая им разноситься, - что за патриархом стоит император Византийский Константин, а за Львом – император Римский Генрих[2], которому Лев приходится родственником! Веришь в то, что кому-то по-настоящему важно, каким хлебом причащаться? Что это важно Господу нашему?
- Я так понял, что конфликт именно из-за этого…
- А-а! – отмахнулся, щёлкнув задними зубами, Антоний. Некоторых боковых у него уже не было. – Нет никакой разницы. Что посолонь, что противосолонь[3] ходи – Господу всяко любо, а вот то, что неподалёку от Рима земли принадлежат Константинополю – вот это и служит яблоком раздора!
- Что ещё за земли?
- Япигия[4] и Калабрия. Они подчиняются Византии. Чтобы они вышли из-под власти Константинополя, Рим стал распространять свои идеи – латинянство, со своими обрядами, своим языком. Это не потому, что оно так правильнее или вернее, а потому, что Рим хочет владеть этими землями – вот и всё!
- Вот оно что… - нахмурился Святослав. И вспомнил приходившие оттуда вести: - Но там же сейчас всюду захватывают земли норманны?
- Да, а Рим и Константинополь, вместо того чтобы объединиться и дать им отпор, разругались! – Антоний вздохнул. – Я говорил с великим князем, но ты догадываешься, какой я получил ответ?
- Что он не хочет в это вмешиваться? – хмыкнул Святослав. Он и сам бы не стал, норманны точно такие же варяги, как их собственные предки, пришедшие завоёвывать богатства, славу и новые земли. Что в том такого? Пройдёт десяток – другой лет, и они так же примут христианство, вольются в общий мир, как произошло это с Русью. А вообще… он встретил Киликию, потому что они воевали с Византией и, предложи ему занять чью-то сторону по зову совести, он бы сейчас выбрал не Рим или Константинополь, а тех самых норманнов, кто вызывал в нём неподдельную симпатию.
- Почти. Что ему всё равно. Но я рад был это слышать – рад! Потому что нельзя хвататься за один из двух принципов – за пресный или квасной хлеб – как за доказательство своей правоты. Сама постановка вопроса неверна! Не о том спорят, не ради того. И вы, князья, должны занять нейтральную сторону, не поддерживать ни Рим, ни Константинополь, не усугублять это всё!
- Да я бы и рад… но от меня вряд ли что-то зависит.
- Я был и у великой княгини, - Антоний указал назад, - она, латинянка, считает правым Льва!
- Как же это? Ведь на службы она ходит по греческому обряду…
- Да! Ходит. А в душе поддерживает Рим. Это неправильно. Когда спорят два дурака – нельзя поддерживать ни одного, - святой отец перекрестился, - пости мя Господи, раба грешного, и да упокоится душа римского патера Льва, о мёртвых худое не говорят…
- Он умер? – удивился Святослав.
- Да, ещё весной, но его легаты завершили дело анафемы.
- Безумие какое-то!
- То-то и оно! Интерес – тленный, земной, повод – божественный. А ведь это святотатство, вплетать в свою мелочную борьбу Бога!
- Согласен.
- Ты, Святослав Ярославич, храни Бога в душе, люби его, делай всё по-божески, будь милосердным, терпеливым, смиренным аки агнец, щедрым для сирых и убогих, и никогда не держись за догматы, слышишь? Слово Божье – оно ведь живое! Но нему мир создался за шесть дней! Слово животворяще, как же можно его записать и учинять вражду из-за него? Нет, вражда только из-за словес человеческих бывает, по недоумению. Обещай не вступать в церковные распри!
- Обещать не могу, отче, потому как всё равно ещё до конца не разобрался во всём. Но твоему совету следовать постараюсь, я знаю, что в твоих устах истина, и не годится из-за Бога воевать. Разве для того во имя Христа утопили, сожгли и порубили всех идолов? Для очередных споров? Нет.
- Я знал, знал, что в тебе не ошибусь! Ну, в добрый путь! Не задерживаю тебя более.
Святослав дотащил сундук до пристани, пару раз чуть не поскользнувшись на размокшей земле, и только тогда увидел, что от Детинца спускается Перенег с Глебом, а их сопровождают Изяслав со Святополком. Надо же! Брат снова забыл обиду и решил проститься? Над ним, образовывая навес, челядины несли на высоких палках какую-то плетёнку, так что на кагана не попадало ни капли воды. «Какая блажь! Как изнеженный младенец» - подумал Святослав. Как такой князь в поход воев водить будет?
- Уезжаешь? – добродушный и весёлый, подошёл Изяслав.
- Уезжаю, - младший из двух Ярославичей не стал говорить «как ты и велел», раз уж старший делал вид, что всё происходит само собой, чуть ли не без его ведома.
- Надеюсь, путь не будет слишком трудным!
Перенег затаскивал дорожные сумы и сундук на струг. Несколько дружинников уже устроились на нём, создав импровизированный шатёр в центре для укрытия от дождя. На соседний заводили партию связанной чуди, мелочно пересчитываемой полнотелым, лоснящимся купцом.
- А ты говорил, - указал Изяслав брату на рабов, - что не надо идти на них! Гляди. Хороший товар, в Царьграде заплатят золотом.
Святославу не хотелось смотреть. Воевать он воевал – убивал противников и врагов, но никогда не боролся с детьми, женщинами и стариками, не вмешивал их, делая жертвами побед и поражений. Война – дело мужчин, их амбиций, силы, любви и ненависти, представлений о правде и собственном величии, измеряющимся в распространении власти.
Разве не в каждом человеке, даже язычнике, живёт душа? Что ж их, как баранов, гонят стадом, безмолвным и лишённым свободы? Под влиянием Лики он стал приходить к таким выводам, раньше не рассуждавший о справедливости или несправедливости захватов и трофеев. К тому, что есть слуги – челядь и холопы, он относился нормально, но к продаже людей, как вещей? Было в этом что-то неестественное.
- Золото слёз не окупит, - сказал Святослав, - и я останусь при своём, что поход тот был ни к чему. Но на то была твоя воля, а ей все мы подчиняемся.
Изяслав поджал губы. Глеб попрощался с двоюродным братом и прыгнул на борт, с удалью проигнорировав лежавшую доску, хотя расстояние было такое, что мог и рухнуть в Днепр. Но сумел, перескочил и, гордо вздёрнув подбородок, оглядел присутствующих – все ли видели его залихватское мастерство? Святослав ему улыбнулся, не ругаясь. Что для матери было бы глупостью, для отца – проявление отважности.
- До весны, Из, - протянул ему ладонь брат, и тот, не мешкая, пожал. Рад был поскорее сплавить того, в ком подозревал конкурента? Святослав не знал, как доказать свою преданность, как доказать кагану, что не претендует на его место, не мечтает сместить его, что доволен своим Черниговом и тем, как устраивается, обживается там с семьёй.
- До весны, Свят, - похлопал старший младшего по плечу, и остался стоять со своим Святополком на берегу, наблюдая, как отходит от берега рядок лодок, уплывающих в тёплый край. Может, он и сам бы хотел поплыть с ними, оставив промозглый Киев, скучную жену, нудных святых отцов и многочисленные великокняжеские дела? Изяслав любил младшего брата, и подозрения, что тот для него опасен, рождались редко, не без внешних наущений, намёков, слухов. Чаще он ощущал зависть к спокойствию, уверенности Святослава, к умению того завоёвывать авторитет, к тому, как у него всё всегда складывалось и получалось. И было очевидным, что без Святослава сейчас не решатся многие дела, что только ему можно доверить улаживание некоторых вопросов. Поэтому почти всегда Изяслава терзало в присутствии того два противоположных желания: отправить подальше, и оставить при себе.
- Тять, а правда, что в Тмутаракани зимой снега нет? – спросил быстро переключившийся на дальнейшее Глеб. Он всего раз махнул оставшимся на причале и устремил взор вперёд, на рьяное течение Днепра.
- Правда.
- С ума сойти! А почему?
- Там не бывает настолько холодно.
- Я понял, а почему там холодно не бывает?
- Бог решил, что люди там заслуживают больше тепла.
- Избранные они там, что ли? – хмыкнул Перенег. – Почему это им тепла больше отвесили?
- Где ж избранные? – с детской непосредственностью не согласился Глеб. – Они снега никогда не видят! Бог, наверное, совсем их не любит.
Святослав промолчал. Вот поэтому он никогда и не лез в богословские вопросы. Как там можно разобраться, если одно и то же для кого-то выглядит наградой, а для кого-то – наказанием? Поэтому и каганский титул его совсем не влёк. Как можно быть выше всех и устанавливать закон, если элементарно не способен разобраться, что хорошо, а что – плохо? И отец Антоний был, конечно, прав. Пресный хлеб или квасной – какая разница? Главное, чтоб хлеб вообще был, потому что с ним, в отличие от снега, было проще. Если хлеба нет – это голод и наказание. Хотелось верить, что люди достаточно здравомыслящи, чтобы не устроить огромного раскола и не начать испытывать ненависть друг к другу из-за подобной ерунды. Новый папа Римский, пришедший на место Льва Девятого, должен помириться с патриархом Михаилом. Не должна ссора двух людей влиять на целые империи!
Примечание:
[1] Тёплый плащ-мантия
[2] Император Священной Римской империи Генрих III в 1046 – 1056 гг.
[3] По ходу солнца, и против движения солнца
[4] Греческое название Апулии
Глава двадцать вторая. «Ещё дальше от дома»
Дождь долго сопровождал их. Затянутое серым холщовым полотном небо, казалось, вот-вот ляжет на плечи и обратит земли в непроглядные лабиринты тумана, что часто стоят над болотистыми чащобами. Даже ночью, когда струги причалили к берегу, продолжало лить и некуда было сунуть ноги так, чтобы исчезло ощущение сырости, словно в сапогах хлюпали лужи. Кое-как разведя костёр под навесом, путники пытались обогреться, а вот обсушиваться было бесполезно. Палая листва потеряла багряно-золотые краски и, коричневая, увядшая, жухлая, прилипала к подошвам, подолам плащей, клади, забивалась всюду.
Только на закате второго дня стало проясняться. Глеб как будто бы уже видел в светлой полосе на горизонте целый новый мир. Святослав улыбнулся его жадному взору, устремлённому вперёд.
- Море скоро узришь, - сказал он сыну.
- Оно большое?
- Огромное! Вода во все стороны – и нет другого берега.
- Страшно…
- Да, моря следует бояться. Его нужно уважать. Иначе оно затянет. Скольких оно забирает!
Святославу хотелось, чтобы сын рос отважным, но не бесстрашным до безрассудства. Глеб не должен был воспринимать всё пустым и беззаботным приключением, пусть понимает, что не всё просто в жизни, не всё – забавы и развлечения. Детским играм приходит конец. Когда-нибудь ему хозяйничать в Чернигове или Тмутаракани, а то и тем, и этим вместе, князь пока не знал, станет ли делить между сыновьями свои владения. Но в любом случае Глеб будет старшим, которого обязаны слушаться остальные, а потому его и надо крепче других уму-разуму учить.
Очередная остановка была на удобном пологом берегу, куда прибивались все судна, следовавшие по Днепру вверх или вниз. Там отдыхали торговцы, посланники, странники, раскинулось небольшое поселение, охраняемое дозорными – ещё со времён князя Владимира посылались на эти дальние, южные рубежи богатыри, сторожить от кочевнических набегов и вовремя подавать весть об их приближении.
Поужинав, Святослав оставил Глеба с Перенегом, несмолкаемо умеющим припоминать разные весёлые случаи, и решил пройтись. Иногда он любил побыть в одиночестве, подумать, посмотреть, понаблюдать. Как ещё понять людей, если не наблюдая за ними? Как понять природу, предвещающую грозу или снег, если не наблюдать за ней? Народная мудрость накапливалась, превращаясь в приметы, и по ним угадывалось, откуда подует ветер, хорош ли будет урожай. С людьми так же – можно научиться предсказывать, как они себя поведут. Святославу не нравилось то, что он угадывал в Изяславе и Вячеславе. Первый склонен к возвеличиванию себя, и чем больше будет получать власти, тем хуже станет его характер. Второй склонен к порокам, и чем больше получит удовольствий, тем патче захочет новые и новые.
- Князь, светлый князь! – донёсся где-то рядом негромкий голос. Святослав очнулся от своих дум и огляделся. Ни к кому больше здесь обращаться так не могли.
Глаза нашли источник слов. В нескольких метрах от него расположился ветхий протекающий навес, под которым разместили пленённую чудь, что везли в Царьград. Оттуда-то, от бородатого грязного старика, прилетел шёпот. Святослав подошёл к ним, тесно жавшимся от холода друг к другу, связанным людям.
- Откуда знаешь, что я князь?
- Услышал, когда нас мимо вели, в Киеве, ты с братом своим говорил, Ярославичем.
- Откуда язык наш знаешь?
- Я, князь, старейшиной был. Мы с Новгородом договоры имели, торговали, пока не изменилось всё…
Святослав нахмурился. Приглядевшись, он заметил, что это вовсе и не старик, а мужчина немногим старше его самого, только обращение с ним и те условия, в которые пленные попали, превратили его в совершеннейшего чумазого дикаря, постаревшего раньше времени.
- Я слышал, о чём вы говорили, - продолжил быстро бывший старейшина, - что ты отговаривал от похода…
Пуще прежнего опустившиеся брови черниговского князя заставили замолчать. Святославу ни к чему было, чтоб их братские распри и споры выходили за пределы теремных стен.
- И что ж? – позволил он продолжать.
- Князь, ты моя последняя надежда! Хочешь – казни меня за дерзость, убей! Да только забери себе мою дочь, не отправляй её в рабыни чужеземцам! Пропадёт ведь! - он указал на такого же покрывшегося коростой ребёнка неясного пола, одни светлые глаза хлопали из-под слипшихся волос, топорщившихся во все стороны.
Не желал Святослав вмешиваться в какие-либо дела Изяслава, но когда речь зашла о невинном ребёнке – сердце его дрогнуло. Разве узнает каган о произошедшем так далеко от Киева? Ладонь легла на мошну, привязанную к поясу.
- Сколько ей вёсен?
- Одиннадцать, светлый князь!
- Она на нашем языке говорит?
- Понимает многое, говорит не очень-то.
Голова Святослава завертелась в поисках каганских людей, ответственных за пленников.
Некоторое время спустя, жаривший над походным огнём зайца Перенег перестал крутить вертел и умолк, видя, что Ярославич возвращается не один.
- А дальше-то что?.. – поторопил его Глеб, ожидавший развязки очередной побасенки. Воевода кивнул ему за спину. Княжич обернулся и увидел отца. Поднялся. На вопрошающие взгляды Святослав коротко ответил:
- Ну, Глеб, будет тебе с кем в дороге дружбу водить.
- Кто это? – поморщился мальчишка, явно не испытывавший расположения к неприятно пахнущему существу: - Фу, воняет!
- Её зовут Ауле, она поплывёт дальше с нами.
- Её?! Это девчонка?!
- Да.
- Ярославич, - покачал головой Перенег, - тебе, ужель, мало забот? Ты где её взял?
- Купил, - пробасил Святослав лаконично.
- Зачем, поведай мне, Христа ради?!
- Христа ради и купил.
Перенег вздохнул, вернувшись к жарке мяса. По соседству было множество таких же разведённых огней, вокруг которых кучковались дружинники, рабочий люд, гребцы, лодочники, чужестранцы. Пились мёды, гоготали нетрезвые, изредка буянили, но их быстро утихомиривали. Подобное походному лагерю, готовому приютить нуждающихся в крове, поселение имело в стороне и несколько изб, огороженных частоколом. Там обитали зажиточные местные, держащие хозяйства, а то и боярин или тысяцкий, способный за плату кормить или доставать что-нибудь необходимое, вроде коня, седла, одежды, обуви – мало ли что понадобится в долгой дороге бредущим неведомо откуда и куда? И непременно там должна была быть истопня[1], в которую Святослав и повёл своё внезапное приобретение.
Отмытая, девочка оказалась белёсой, как выцветшая на солнце: светлые ресницы, брови, волосы цвета топлёного молока. Вид у неё сразу стал опрятным и приятным. Князь заплатил и за то, что дали помыться, и за новое, чистое платье, которое велел достать. Однако, поразмыслив, он послал за штанами и рубахой её размера. В дороге окружать будут одни мужчины, его дружинники наполовину состоят из варягов, а у них одиннадцать лет – возраст подходящий для того, чтобы покуситься на тело, не начавшее толком формироваться. А впрочем, варяг, славянин, немец или хазарин, мужчины-воины всех мастей вдали от дома не ведают людских законов, голодны без женского внимания и потому охочи до любых утех. Поэтому Святослав переодел Ауле в мальчишку, накинул на голову капюшон плаща и попросил:
- Не показывай никому, что ты девочка. Поняла?
Обрамлённые будто заиндевевшими ресничками голубые глаза внимательно посмотрели на него и, переварив что-то, чудская дочь старейшины кивнула.
Добравшись до Днепровских порогов[2], перешли на волок. Леса оставались позади, а вперёд расстилалась голая степь, приносившая неустанные ветры, которым не было здесь преград. Святослав попросил сына присматривать за их спутницей и по возможности учить её говорить, но Глеб смутился Ауле, едва увидел отмытой и пригожей. Она же и вовсе пыталась быть незаметной и держаться подальше ото всех.
Вместе с ветрами понемногу приходило тепло, и с каждым днём чистое, голубое небо посылало согревающие лучи, снившиеся недавно в промозглых шатрах. Земля уже не чавкала под ногами, а тихими шорохами вела вдоль Днепра упругой, укрытой подсыхающей травой дорогой. Разговоры повеселели, настроение приподнялось. Приближение невиданного многими прежде края очаровывало, раззадоривало, подгоняло. Даже Святослав, тянувшийся домой, в какой-то момент обрадовался, что вновь увидит те места, куда впервые когда-то прибыл, чтобы двинуться на Византию. Его охватила сладкая ностальгия, вернувшая в дни молодости, когда самый старший брат был жив, правил отец, он сам был абсолютно свободен от всего: ответственности, обязательств, обещаний. Как бы ни любил он Киликию и детей, миг желания вернуться в ту безалаберную юность всё равно настиг. Нет, Святослав не жалел ни о чём, но кто не захотел бы попасть хоть ненадолго в ту пору, когда не было на коже шрамов, на душе грехов, на уме – досады и разочарований? Засыпая, он гадал, сильно ли изменились виданные годы назад места, как вдруг раздалось:
- Нападение! – а следом за ним, сразу же, лязг металла.
Князь подскочил, выхватив из ножен меч, всегда оставляемый рядом, в пределах вытянутой руки. Ночь была глубокая, чёрная, так что едва различались контуры людей. Перенег в секунду пробудился и тоже выхватил оружие.
- Разбойники? – бросил он вопрос, и сам тут же ринулся в бой.
- Тятя, что это? – послышался голос сына, услышав который Святослав замер, не решившись последовать за воеводой. Обернувшись, он нашёл сына и нащупал его плечо:
- Бери Ауле и к стругам, понял?
- Ты будешь биться? Я тоже хочу!
- Делай, что велено! – крикнул на него Святослав и подтолкнул прочь, туда, где ложилась спать девочка. Глаз выколи, а не видно, встала она или нет? Теперь уже времени проверять всё и убеждаться в чём-то не было, Ярославич поспешил к своим дружинникам, отбивавшимся от кого-то в казавшихся днём дружелюбными, пустых полях.
Святослав ворвался в гущу сражения, где сшибались друг с другом древки и лезвия, плечи, груди, лбы. Важно было не перепутать своих и чужих, поэтому князь окликал по именам воев, служивших ему не первый год. Нападавших оказалось вдвое больше, чем их, но они были хуже вооружены и не так умелы, среди них от силы трое или четверо имели мечи, остальные атаковали чуть ли не вилами и дубинами. Видимо, расчёт был на неожиданность, и дозорный вполне себе сплоховал, забив тревогу одновременно с появлением врага непосредственно среди них. Святослав заметил Перенега и встал к нему спина к спине; вдвоём они перебили человек шесть нападавших, после чего оторвались друг от друга и покосили ещё по паре. Схватка была яростной и горячей, раздавались стоны и предсмертные хрипы. Но, как всегда и бывает, казавшаяся для участников долгой и изматывающей, она на деле не продлилась и получаса – напавшие были повержены. Княжеский меч, обагрённый кровью, не убирался, крепко торча в руке Святослава, зашагавшего среди убитых, чтобы удостовериться: опасности больше нет. Отыскав шевелящегося, он приподнял его за грудки одной десницей, потребовав сказать, кто такие, но неизвестный хрипел и из шеи его сбоку лилась кровь, говорить он уже не мог. Чтобы не мучился, князь перерезал ему горло.
- Наших трое полегло, - подошёл к нему Перенег, пересчитавший людей и сделавший перекличку, - плюс постовой заспавшийся.
- А их сколько было?
- Если никто не убежал, то тут двадцать восемь лежит.
Святослав поднял голову в сторону Днепра, зашагал туда, услышав, как беспокойно забилось собственное сердце:
- Глеб? Глеб?!
Из темноты, из-за обсушенного на берегу струга, высунулась одна голова, за ней – вторая:
- Мы здесь, отец!
Радуясь темноте, скрывшей его страх, Святослав закрыл на мгновение глаза и выдохнул. Потом открыл, обняв подбежавшего первенца.
- Кто это были? Разбойники, да?
- Наверное, Глеб, кому ещё здесь шастать? – посмотрел на оставшуюся в стороне девочку: - Цела?
Она кивнула. Думал ли её родитель, что, отдавая князю дочь, подвергнет её такой опасности? В Святославе затаилось предчувствие, смутная догадка, что всё это не просто так, и эти нападавшие накинулись бы не на любых странников. Но если они поджидали именно их, то зачем и почему?
Едва рассвело, стоянку надо было снимать. Утреннее солнце позволило разглядеть следы ночной битвы. Кровь засохла и чёрными пятнами лежала на траве, к трупам стали слетаться птицы. Одного из погибших дружинников, что был христианин, взялись хоронить – выкопали неглубокую могилу. Князь рассматривал недругов, ища в них какие-нибудь признаки, угадывая происхождение – кто такие, откуда? Но ничего особого и примечательного не находилось, обычная разношерстная ватага, какие сбиваются вместе, чтобы грабить и жить по своему усмотрению подальше от княжеских правды и ряда.
Святослав заметил Ауле, сидевшую на корточках у одного из мертвецов. Не испугавшаяся, она что-то заинтересованно разглядывала.
- На что смотришь? – приблизился к ней князь. Она подняла к нему лицо, стараясь всегда вертеть головой так, чтобы с неё не спадал капюшон. Потом наклонилась обратно и провела пальцем по шитому поясу убитого:
- У нас похоже вышивают.
- Похоже? – Святослав присел рядом, поглядел на то, о чём говорила девочка. В народе принято было творить узоры на одежде, они считались амулетами или обозначали какой-то статус, холост или женат, богат или беден, какого бога почитает. Да, таких изломов линий и подобия изображений стрел-лучей Святослав не видел ни у русинов, ни у вятичей, ни у норманнских людей.
Перенег был тут как тут, стоило почуять любопытное:
- Нашёл что, Ярославич?
- Среди них была чудь, - он взглянул на своего друга и воеводу. Тот понял, что это что-то значит, но что именно – только силился уразуметь.
- И?
Встав, Святослав отвёл его в сторону, чтоб никто не слышал:
- Откуда бы ей тут оказаться? Среди пленных таких не было, это не беглые, да они бы и не успели – отстали же от нас.
- Стало быть… её кто-то сюда послал? – смекнул Перенег.
- Кто-то послал.
- Кто?
Князь ещё раз бросил взор на полёгших при вероломном, ночном налёте наёмников – а кем они ещё могли быть? На некоторых висели кресты, на одном – молот Тора. Догадки были одна другой хуже. Первым же на ум пришёл Изяслав – самое неприятное всегда лезет в голову первым. Брат понахватал в походе в полон и боеспособных мужчин, мог ли он настолько обозлиться на Святослава, чтобы направить к нему убийц? С чудью водил дела и Всеслав Чародей – стал бы он замышлять покушение? Для чего? Чернигов ему не получить, а вот Киликию… Святослав сжал незаметно под плащом кулаки. А был ещё Ростислав, обобранный на рать в три тысячи воинов, а ранее – на целый Новгород. Ростов, где он теперь княжил, сплошь был населён чудью.
Все трое были ему родичами, все трое имели причины на него злиться и желать от него избавиться, но только в ком-то одном набралось подлости и ненависти столько, что он заплатил негодяям и отправил их по следам Святослава. Перенег понял по выражению молчаливого лица Ярославича, что дальнейшие вопросы излишни.
- Мы обязательно выведаем, кто это сделал, - процедил князь, - а теперь давай собираться, осталась более лёгкая половина пути. И более тёплая. Глеб! Идём, поможешь подтолкнуть струги на воду.
Примечания:
[1] Баня. Славянские названия её именно «истопня», «купальня» или «мыльня», слово «баня» пришло с христианством из греческого языка и начало закрепляться как раз в XI веке
[2] Не существуют на данный момент, затоплены из-за строительства ГЭС в ХХ веке. До этого представляли собой известные с древности 9 перепадов высот, где река превращалась фактически в водопады и движение по ней становилось невозможным
Глава двадцать третья. «Тмутаракань»
Сурожское[1] море покоилось лазурью под ясным небом. Пересекать его было приятно; прежний путь по земле забывался в лёгкой корабельной качке, сдобренной тёплым солнцем. Снятые плащи валялись на сундуках – здесь не замёрзнуть.
- Вон она – Тмутаракань! – произнёс один из бывалых дружинников, упоённо вглядывающийся в дымчатую, плавно проявляющуюся даль.
Чем ближе был берег, тем отчётливее становился силуэт оборонительной стены и белого камня домов за нею. Выстроенный некогда греками, город и теперь наполовину населялся ими, сохраняя непривычные киянам[2] или новгородцам черты. Акрополь[3] сиял под жёлтыми лучами, согревая взгляды.
На набережной сверху уже толпились праздные горожане, изучая приближающихся гостей. Они ещё не знали, что плывёт к ним не гость, а хозяин – князь Черниговский и Тмутараканский, забравший себе в далёкой и неизвестной местным делёжке наследства их землю. Святославу шум приближающегося города слышался сливающимся с шёпотом волн, словно из-под ног вылетали людские голоса, а с холма стекал морской плеск, перебирающий обточенную водой гальку.
Подошвы ступили на твердь. Воздух был совсем иной, не днепровский, а солёный, по-особенному свободный, но непривычный. Дорога через степь отучила от изумрудной зелени, поэтому редкие деревца почти не удивляли – они росли лишь в частных двориках и богатых садах, а древесиной если и пахло, то от кораблей. Всё пронзалось светом, всё светлело под открытыми небесами и ни на что, казалось, не падали тени.
- А всё же, тут лучше будет перезимовать, - сказал Перенег потягиваясь, пока спускался по сходням, - благодать-то какая!
Святослав промолчал, выискивая глазами встречающих или людей, заведующих делами Тмутаракани. Но любопытствующие, видневшиеся ещё издалека, оказались любопытствующими в принципе, а не конкретно ими. Портово-торговый город жил постоянно приплывающими и отбывающими суднами, и для его жителей было в порядке вещей наблюдать за этой кровеносной системой общества. Купцы толпились на берегу, обсчитывая свои мешки, амфоры и сундуки, раскрывая их, проверяя товары. Никому не было дела до мужчины, выглядящего не самым дорого одетым, совсем не так, как князь, а вот его дружина, состоявшая в том числе и из норманнов, привлекала взгляды, но и не вызывала опасения, как в былые времена – мало ли, в Царьград наниматься плывут? Крупно досаждавшие Риму, у некоторых византийцев они вызывали нынче дружелюбие.
Путники поднялись по вытесанным в скале ступеням, и с каждым шагом вверх обзор на море делался прекраснее. Горизонт ликовал искрами золота в голубой воде, неслись по ней судёнышки побольше и поменьше. Белые чайки, распахнув крылья, ныряли в волны или перекрикивались над ними. Спешащие туда-сюда люди толкались и задевали прибывших, так что один дружинник чуть не схватился за меч, чтобы расчистить князю путь. Но Святослав остановил его. В Новгороде жили надменные бояре и гордый народ, но и те замирали, останавливались, чтобы отметить появление князя, здесь же о нём ровно никто не знал.
Мощённые улицы поражали Глеба, распахнувшего рот и шаркающего ступнёй по плиткам. Идя по ним, он не выдержал и подёргал отца за рукав:
- Тятя, они что, на улицах живут? Почему пол даже под открытым небом?
- Это для удобства, Глеб. Так грязи меньше, когда дожди пройдут.
Преодолев несколько саженей, мальчишка почесал затылок:
- А почему у нас тогда так не сделано?
- У нас – это где? – повёл бровью Святослав.
- Ну… в Чернигове. Или Киеве.
- Тмутаракань – это тоже у нас.
- И всё же…
- Не всему всюду быть одинакову. Хорошо выстланные дороги приводят не только добрых людей, Глеб, но татей, врагов и злодеев.
- Больше грязи – шире морда, - взлохматил волосы княжича Перенег, смеясь, - чистые помыслы не всегда в чистой одёжке. Сам же с братьями любишь по лужам прыгать!
- Да, но лужи ведь и за городом можно найти.
Сориентировавшись по направлениям, Святослав со своими спутниками вышел на оживлённую площадь. Оглядываясь, попытался понять, куда идти дальше, к кому обратиться? Не взобраться же на стену и не закричать: «Я ваш князь! Приехал к вам!». Крепкие каменные дома были похожи друг на друга и, в отличие от Киева, Новгорода или Чернигова, где безошибочно угадаешь княжеские терема, тут было непонятно, где обитают главные? И кто они в отсутствие князя? Где жил стрый Мстислав? Неподалёку, на углу, стояло двое явно знатных мужчин. Они беседовали о чём-то, и Святослав решил поинтересоваться о том, что искал.
- Здравствуйте, добрые мужи!
Разговор смолк. Две пары глаз устремились на него. Один покачал головой, разводя руками.
- Как не вежливо не отвечать… - процедил Перенег, сам уже готовый схватиться за оружие. Но вдруг мужчина сказал что-то, да на другом языке. Явно спросив о чём-то. Теперь пришла пора Святославу покачать головой и развести руками.
- На каком же они говорят? – удивился дружинник за княжьей спиной.
- Не знаю, Харлунд, не успел разобрать.
- Вы говорите по-гречески? – спросил второй из беседовавших на нём же.
- О! Да, немного, - отозвался Ярославич, благодаря в мыслях жену, научившую его своей родной речи.
- В таком случае, лучше говорите на нём, - посоветовали ему, - большинство поймёт вас скорее так.
- Тогда не подскажите, где я могу найти… главного в городе?
- Главного в городе? – мужчины переглянулись. – Главного по торговой части или военной? – видя специфику свиты Святослава, уточнил горожанин.
- Вообще. Кто отвечает за всё?
- Вы имеете в виду архонта?
Святослав знал, что под этим званием по-гречески может подразумеваться и князь.
- Да, что-то вроде.
- Здесь нет одного такого человека. Есть главы торговых сообществ: греческой, хазарской, русинов, армянской. Мы принадлежим к последней. Есть так же старейшины касожских общин, они держатся архонтессы Татианы…
- Архонтессы Татианы? – удивился Ярославич. – Кто это?
- Дочь покойного архонта Мстислава.
- Она ещё жива?![4] – изумился Святослав. Почему столько лет о ней не было ничего слышно? С одной стороны ясно – она женщина, и не могла наследовать отцу, с другой – почему не приехала к родичам в Киев, под защиту? Или она вышла здесь снова замуж? – Где я могу её найти?
Армянские торговцы указали ему направление, объяснив, как именно пройти к её жилищу.
- Перенег, ступай, - подтолкнул воеводу князь, - предупреди о моём прибытии! Надобно повидать сестрицу…
Жилище оказалось небольшим дворцом с мраморными колоннами, белоснежными ступенями, барельефами и орнаментами. Пол в главной зале, где их приняли, украшала мозаика – виноградная лоза с гроздями спелых ягод вилась вокруг изображения какого-то языческого бога. Сама Татиана Мстиславовна представляла собой статную женщину под пятьдесят лет, носящую византийские одежды, но покрывающую голову по традиции русов.
- Я удивлена, что-то кто-то из Киева добрался сюда, - произнесла она после приветствий, оглядев хорошенько приезжих.
- Я удивлён не меньше тому, - поклонился Святослав, - что все эти годы мы ничего о тебе не знали!
- А что вы хотели обо мне знать? – женщина опустилась на каменную скамью, напомнившую Ярославичу царьградские триклинии. Указала на соседнюю, разрешая присесть и ему. Он воспользовался приглашением, оставив остальных стоять. – Твой сын? – указав на Глеба, спросила княгиня.
- Да, старший.
- Похож.
- Я не имел в виду некие сведения о тебе, но то, что сама твоя жизнь окружена нашим неведением – вот что нелепо! – однако хотя бы то, что Татиана говорила не на греческом, а на языке русов, его несколько успокаивало. – Отец знал о том, что ты здесь?
- Думаю, что да. До своей смерти мой отец упоминал меня, когда они обменивались вестями. А после мне никто не присылал сообщений и писем. Когда вы ходили в поход на Византию, то сюда никто не заглянул, если не считать Ярославовых людей, требовавших денег на содержание войска и кораблей. Не показавшись тут ни разу, он демонстрировал, что чувствует себя хозяином и властелином Тмутаракани…
- Но он им и являлся после смерти стрыя Мстислава, - напомнил Святослав.
Татиана на него долго смотрела, не то ища в глазах слабину, не то излишнюю дерзость, не то пытаясь своими донести что-то.
- Ты прибыл править Тмутараканью? – задала она прямой вопрос.
- По праву князя Черниговского.
- Чернигов отделился от нас сразу же после отцовой смерти. Стрый Ярослав повыгонял оттуда многих приближённых отца, верного ему воеводу – все они бежали сюда, те, кто не перешёл служить кагану, - язвительно произнесла это слово женщина.
- Я не ведал… мал тогда был.
- Ваш отец осмелился перебраться в Киев, только когда умер мой – до того опасался нападений. Потому и в Чернигове поспешил убрать каждого, кто казался ему ненадёжным.
Это неприятно было слушать, но хотя бы насчёт отцовской осторожности по отношению к Мстиславу и его доверенным Святослав знал.
- Правильно ли я понимаю, сестра, что ты против моего появления здесь? Против моего вокняжения в Тмутаракани?
- Я? – Татиана скорбно засмеялась. – Моё мнение ничего не значит здесь, Святослав! Даже будь я «за». Но я и не «против». Чего ради? Кому я должна передать престол отца? Брат мой умер ещё до родителя, не оставив наследника, сама я детей не имею – смерть забрала моего мужа слишком быстро после свадьбы. Неужто я не понимаю, что только вы, Ярославичи, можете наследовать Тмутаракань?
- Но в словах твоих я как будто бы слышу сомнение.
- Я думаю, что ты слишком поздно приехал и момент упущен – кто здесь подчинится тебе? Да, воеводы моего отца умерли до этого дня, но старшее поколение, из тех, кто остался, хранят ему верность и чтут его, они до сих пор ненавидят Ярослава и всё, что с ним связано. Младшее поколение не знало никакого князя, молодые привыкли к свободе и не пожелают чужака, указывающего, как им жить. Вы их устраиваете номинально – где-то там, по одному названию князья. Каждый городской квартал живёт сам по себе. Был тут у нас ставленник Ярослава – один доместик…
- Тысяцкий? – постарался понять значение греческого термина Святослав.
- Да, что-то вроде воеводы. Известие о кончине Ярослава укрепило знать, они надавили на него, тот и сбежал.
- Просто сбежал?! Не велев дружине отстаивать и защищать правду? Закон?
- Здесь много богатых людей, Святослав. Они заплатили дружине достаточно, чтобы та не вмешивалась.
Князь задумался. Было над чем.
- Стало быть, тут что-то вроде самовластия сейчас?
- Можешь называть это и так. Константинополь по духу ближе тмутараканцам, чем Киев, он оказывает большое влияние, все купцы смотрят туда. Касожские племена, которые подчинил мой отец, за время его правления стали не воинственны по отношению к нам и влились в нашу жизнь, но слушаться греков совершенно не желают. Козары[5] - в основном жиды – держатся особняком, они вечно конфликтуют с армянами. Это не говоря об агарянах[6], а их тут немало.
- А что же русы? Их нет совсем?
- По сравнению с остальными – не сыскать. Русы не умеют торговать, а чем ещё здесь заниматься?
- От того не умеют, что занятие сие хоть и полезное, но подлое, - нахмурился Святослав, покосившись на Глеба, чтобы тот услышал и запомнил. – А как же решаются общие вопросы? Вот, хотя бы, дороги мостятся как?
- Так и мостятся – каждый квартал пытается перещеголять другой. Но иногда старейшины сходятся – на площади, обсудить что-то или судить кого-то. Как это у вас называют? Вече.
«Мало было новгородских проблем и Остромира! – возмутился Святослав в мыслях. – Так ещё вечевые настроения в Тмутаракани!». Отвлекло его появление служанки, на греческом спросившей у Татианы по поводу обеда. Та ответила так же, после чего девушка удалилась.
- Странно это, - не одобрил князь, - что в нашем княжестве сплошь иностранная речь да чужеземные слова. Спору нет, и в Киеве послы и торговцы говорят на других языках, и служба ведётся церковная с не всем ясными выражениями, ведь веру мы приняли такою, какая дарована Богом, но чтобы в теремах, вот так, в быту?
- Тогда тебе ещё многое покажется странным. Тмутаракань притягивает самых разных людей, и всем им надо как-то договариваться. Ромейцы влиятельны, богаты, учёны, они повсюду – не удивительно, что их вера, язык и культура перенимаются особенно охотно. Да и не забывай, что изначально именно греки основали на этом скалистом берегу поселение. Посмотри, - указала она на мозаику на полу, - это бог Гермес, и ему сотни лет!
- Так и что же с того? Они эти земли потеряли в честных битвах. Уже прадед Святослав, чьё имя я ношу, отвоевал Тмутаракань не у них!
Татиана удержала усталый вздох. Сначала она не хотела и озвучивать то, что рвалось на язык, но потом, найдя двоюродного брата смышлёным и разумным, поделилась мнением:
- Жаль, что женщин не допускают к управлению. Насколько меньше войн бы было!
- Наша прабабка Ольга с тобой бы не согласилась, - улыбнулся Святослав, - жестокость её обхождения с древлянами общеизвестна.
- Она мстила за мужа, - сверкнули глаза Татианы. В этом послышалась если не скрытая угроза, то давняя, непрощённая обида. Вдовою женщину сделал бой между Мстиславом и Ярославом, и наверняка она винит не своего отца, а их.
- Ты хотела бы отомстить нам за вдовство? – чтобы избежать недоговорённостей и неожиданностей, глаза в глаза, напрямую пошёл Святослав.
- Первые годы во мне жило это желание, - потухла она так же быстро, как и вспыхнула, - но во мне говорила не любовь, я слишком мало успела узнать о человеке, с которым вступила в брак, чтобы страдать так, как страдала Ольга, потеряв супруга. Я горела злостью, подстрекаемой родичами мужа, воеводами отца, требовавшими продолжать борьбу и захватить всю Русь.
- Почему же ты больше не вышла замуж? – понял это из всего сказанного князь. – Прости, если вопрос мой некрасив…
- Я выходила замуж, чтобы мы получили мир с касогами. Потом… потом были предложения, но все они имели те же цели – корыстные. Кто-то хотел возвыситься и приблизиться к отцу, с кем-то отец хотел заключить союз, но в союзники просились столь многие, что выбор в пользу одного лишил бы дружбы остальных. Брачные обещания тянулись годами, а после смерти отца я осталась предоставленной сама себе. И не захотела терять независимость, - приподняв подбородок, мужественно и с попыткой не выглядеть глупо, с сомнением в том, что у неё выходит производить впечатление, Татиана выговорила это не так гордо, как планировала. Скорее с претензией, смазанной неуверенностью. Было очевидно, что власть, на которую она рассчитывала, оставаясь незамужней, уплыла из её рук. Женщину просто не спросили, какую роль она хочет играть. Её вычеркнули из политического сюжета.
- Женщине без мужа приходится трудно… - украдкой начал Святослав.
- Я достаточно живу на свете, чтобы видеть, как трудно приходится и с ними.
Они замолчали. Да, князь тоже видел судьбу Олисавы, а теперь и катящуюся в пропасть жизнь Оды, если Вячеслав не одумается. Не всем женщинам везло с браком, и даже княжеской волей ничего не поделаешь.
- Ты могла бы мне помочь разобраться со старейшинами и торговыми главами? – сменил направление беседы Святослав. – Представить их, рассказать, что тебе известно. Я прибыл сюда не для того, чтобы лишить тебя твоего положения, не думай. Ты останешься княгиней и дочерью великого воина и князя Мстислава. И я буду прислушиваться к твоим советам, поскольку ты старшая сестра и всё знаешь о Тмутаракани.
- Ну, не всё, - тотчас с женским увядающим кокетством отмахнулась она. «Вот такие моменты мягкости и деланной скромности и не дали ей держать в кулаке знать, - отметил Святослав, - прабабка Ольга едва ли даже улыбалась кому-либо». – Завтра же я могу представить тебе Дюрги[7], брата моего покойного мужа…
- Славно. Он же… князь у касогов?
- Да, сейчас выше него среди них нет.
- Буду рад познакомиться с ним, - Ярославич поднялся, - что ж, не смею дольше утруждать своим присутствием…
- Не беспокойся, я никуда не тороплюсь, - поспешила задержать его Татиана. Расчёт на уважительное к ней отношение сработал. С нею давно никто не считался, а, судя по её признанию в тяге к независимости, ей хотелось иметь значимость. Решать что-то. – Может быть, останетесь отобедать? Накроют на всех, и на твою дружину.
Святослав переглянулся с Перенегом, в первую очередь стремящимся везде поесть после дороги. Потом поймал голодный взор сына, очарованного всем, что видел в Тмутаракани, даже внезапно обнаруженной стареющей родственницей. Возможно, в молодости Татиана была прелестна, но для красоты не хватало характера и большей глубины интеллекта, поэтому с юностью выветрились и привлекательные черты.
- С удовольствием, сестрица. А… будет наглостью, если я попрошу позволения остаться у тебя? Пока совершенно не знаю, где сможем остановиться.
Никаких повалуш в городе замечено пока не было, а если и есть помещения для воинов, то они могут быть заняты тмутараканской стражей. Женщина помешкала недолго, после чего повела плечами с ужимкой-ухмылкой:
- У меня не женский монастырь, почему бы нет? Дом большой, а челяди я много не держу, и нижние комнаты пусты.
Дом этот, по всей вероятности, был княжеским, где некогда обитал Мстислав, и с помощью нехитрой просьбы о гостеприимстве, Святослав проник туда, где ему и положено было быть. Без скандала и выдворения той, что уже жила в нём.
- Ты так добра, - поклонился он, - тогда принесём свои вещи.
Примечания:
[1] Древнерусское название Азовского моря
[2] В древних летописях жителей Киева всегда называли кияне, а не киевляне
[3] Центральная укреплённая часть города на возвышенности
[4] О дочери князя Мстислава Тмутараканского Татьяне ничего не известно после того, как погиб в битве при Листвене её муж, сын касожского князя Редеди, поэтому все дальнейшие события, связанные с этим персонажем – выдуманы мною
[5] Хазары и козары – одно и то же, в зависимости от языка
[6] Так очень долго называли мусульман и арабов
[7] Все Юрии в древнерусских летописях зовутся именно Дюрги или Гюрги
Глава двадцать четвёртая. «Зима»
Киликия положила ладонь на печную стену. Тепло тронуло кожу, но стоило чуть отдалиться, как оно уже не грело так сильно.
- Софья, растопи пожарче! Чего тут в охолоди какой-то сидим?
- Слушаюсь, княгиня, - отправилась челядинка за поленьями.
Боярыня Мария посмотрела на Лику, не похожую на озябшую. Давно отвыкшая от климата Царьграда, она имела достаточно горячую кровь, чтобы не мёрзнуть.
- Ты бы накинула что, княгинюшка, - всё же сказала Мария.
- Я не о себе волнуюсь, - взгляд указал на детей, игравших на расстеленных шкурах, - не дай Бог простынут!
- Да, с дитятками-то одни заботы! Это уж я знаю… - боярыня пригорюнилась, вспомнив о своих чадах, умерших младенцами или малолетними от разных хворей. Один сын у них с Ильёй остался. Лика поняла, о чём та задумалась, и постаралась увести разговор подальше:
- Как же зимой тяжело! Никаких вестей не дождёшься, - посмотрев на слюдяное окошко, плотно заделанное до весны, княгиня потёрла его, но всё равно ничего толком было не видать, белая пелена застлала город и округу. Метель кружила и хороводила, загоняя всех под крыши.
- Оно иногда и хорошо, о дурном тоже не узнаешь.
- Пусть дурное обойдёт нас стороной, - перекрестилась Лика. Все её молитвы были направлены на Святослава и Глеба, отправившихся так далеко, да ещё по осенней ненастной погоде! Добрались ли? Не случилось ли что в пути? Как ей узнать об этом? Хотелось иметь крылья и летать, чтобы видеть происходящее в мире.
- Мам, когда Глеб вернётся? – недовольно стукая деревянной лошадкой, спросил Рома. Ему было неинтересно с младшими, он всегда тянулся к старшему брату и предпочитал игры с ним.
- С птичьими стаями, мой хороший. Как птицы к нам вернутся, так и они с отцом.
- А когда это будет? Скоро?
- Роман, ну что ты пристал к матери? Она же тебе ответила! – осадила его боярыня. Тот нахмурился и, надувшись, продолжил цокать конём по полу. – Уж скоро и этого из детской выселять, а, княгинюшка?
- Отец вернётся, сам решит, - отрезала Лика и подсела к Вышеславе, потрогав её ручки – не замёрзли? Нет, кажется, она зря запаниковала, что печь стынет. Но лучше пусть будет немного жарче, чем студить детей. Ребёнок в её животе на днях первый раз пошевелился – вот уж кому точно зима ни по чём! Привыкшая, что эти счастливые моменты всегда делила со Святославом, Киликия скучала по нему невыносимо, но крепилась и не показывала вида, как одиноко ей по ночам, как не хватает его рядом, чтобы посоветоваться, поговорить, пожаловаться, ощутить поддержку. Он оставил ей надёжную охрану, верного Алова со Скагулом, Яна Вышатича, часть дружины, и всё же не то это было, не то, когда он держал её руку, когда можно было спрятаться за его спиной и ни о чём не думать, предоставив ему распоряжаться хозяйством и людьми. А без него всё лежало на ней.
Несмотря на отсутствие князя и гостей – по сугробам ни одного путника не дождёшься, даже торговля замерла, - трапезы у них проходили весело. Киликия настояла, чтобы Алов приводил к столу свою семью. Бояре сначала приняли Илдекен – бывшую печенежскую рабыню – в штыки, молчаливым бунтом выказывали неприятие, не смотрели в её сторону, морщились. Говорить с ней и не требовалось – она сама едва ли произносила слово даже в кругу семьи, хлопотливая, безмолвная и безграмотная, из-за чего отчётливо понимала своё место и никуда не совалась, но и терпеть её присутствие было им в тяготу, так тряслись над благородством своей северянской крови. Хотя это касалось скорее стариков и мужей, приблизившихся к сединам; дети и внуки их вырастали среди печенегов, пришедших сюда ещё с князем Мстиславом тридцать лет назад, и частью тут осевших. Многие после его смерти отчалили в сторону Тмутаракани, но не все, и Алов был не единственный в округе, женатый на дочери кочевника. Именно его суровый, медвежий взгляд норманна вынуждал бояр мириться с чем бы то ни было, тем более неподалёку от отца всегда находился и юный, но уже хорошо владеющий мечом Скагул.
Лика недолюбливала бездеятельное и ленивое боярство, что черниговское, что киевское. Оно не занималось военным ремеслом, презирало духовенство, не считало за людей торговцев, эксплуатировало холопов и ремесленников, за чей счёт жило. И при этом редко когда поддерживало князей, защищающих их же, бояр, дома, их угодья, их земли. Наоборот, самые родовитые бояре вечно пытались показать, что имеют какой-то больший вес, что к ним надо прислушиваться, им надо уступать лучшие места, что князья чуть ли не в их услужении. Всё это напоминало и придворную паутину Константинополя, где сотни вельможных бездельников, жирных нахлебников тянули на себя одеяло, жаждали славы, власти, возвышения, манипулировали императором, угрожая ему заговорами и покушениями. Но там, в Константинополе, Лика была лишь дочерью купца, и не имела отношения к интригам и бестиарию тщеславной охлос, прикидывающейся аристес[1].
Тем не менее, княгиня постепенно завоевала симпатии многих женщин. Жена Севого Мария, после появления Яна Вышатича с женой Марией, ставшая прозываться Старшей, чтобы в кругу своих не путаться, буквально боготворила Киликию за её ум, сноровку, жизнерадостность. Она вдохновила и несколько других боярынь на такое же отношение, а когда одна стала злословить о княгине, немедленно о том доложила. Лика не любила сплетни и разговоры за спиной, поэтому созвала всех, кто присутствовал при дурных словах о ней, и спросила с распустившей язык, чем ей не угодила? Женщина растерялась, покраснела, и чуть не проглотила то, чем молола ещё недавно без раздумий и остановок. Не знавшая, для чего её позвали, она ощутила горький стыд под взорами присутствующих, а те, так же не предупреждённые, немедленно встали на сторону княгини, открестившись от распускания слухов.
- Если я не мила тебе, - сказала Лика боярыне, - я тебя не неволю тратить на меня время и делить со мною стол. Только в глаза говори, чем обидела?
Мявшаяся, жавшаяся и кое-как совладавшая с собой, боярыня Феодора еле слышно произнесла:
- Прости, княгиня, бес попутал! При дочери моей, девице ещё, сказала ты тогда об удах, прости Господь, так я обозлилась! Прости, из-за дочери я разволновалась и посмела…
- Так что же, выходит, это я язык излишне распускаю? – улыбнулась Киликия, не отводя взгляда от женщины. Та задёргала головой, как будто бы отрицая, но очень уж нервно и угодливо.
- Нет, нет, княгиня! Просто дочь моя…
- Рано её ещё приглашать в нашу женскую? Или тебе и самой, всё-таки, неприятно было слышать то, что я говорю?
Феодора замолкла. Сказать, что дочери не место в женской – это лишить ту нахождения среди нарочитых, а вернётся ли оно потом, неизвестно. Кому хочется потерять свой угол у княжеского стола? Сказать, что самой неприятно – опять княгиню обидеть.
- Я поняла тебя, Феодора, - вздохнула Лика, хоть та ничего так и не произнесла, - я воспитана так, а ты – иначе. Это не повод нам с тобой ругаться и оговаривать друг друга. Дочь свою ты воспитываешь так, как считаешь нужным, и я при ней больше не скажу недозволенного. На том и забудем об этом, но коли повторится за моей спиной злой наговор – не спущу этого.
Боярыня едва не рухнула ей в ноги с благодарностями. Конфликт был исчерпан, а о Киликии утвердилось мнение, как о доброй и мудрой хозяйке, так что каждая женщина стала приходить к ней за советом или делиться чем-то, не таясь и не умалчивая. Жаловались на мужей, не знали, как образумить детей, как поступить с челядинкой или имуществом. Впрочем, и челядь относили в основном к нему же, от чего Киликия пыталась переучать, объясняя, что раз уж приняли христианство, то по-христиански должны и всех людей считать равными. Каждый человек – живая душа, беден он или богат, безроден или знатен. Боярыни делали вид, что понимают и принимают, кивали, но спустя несколько дней вновь кричали на прислужниц, могли замахнуться на них рукой или вовсе не обращать на них внимание, как на безмолвную скотину. После замечаний Лики вздрагивали, крестились и спешили на службу в церковь, молясь о том, чтоб Господь послал им христианской добродетели. Уставая от невежества, непонимания, алчности, гордыни, зависти и злобности многих, кем приходилось себя окружат помимо приближённых по сердцу, добрых и верных людей, вроде Марии Старшей, Алова и его семьи, Киликия добиралась до супружеской кровати, захватывая с собой дочку, обнимала её и засыпала, мечтая поскорее дождаться весны.
Дети же от выпавшего снега были в восторге. Когда метель улеглась, улицы и дворы оживились. Пахотные работы забылись до следующего года, дел у народа поубавилось, и молодые бегали играть в снежки, съезжать с ледяных горок на салазках, катать друг друга на санках. Лика эти развлечения тоже любила и, не глядя на то, что княгиня и в положении, с удовольствием садилась в сани, чтобы промчаться немного на морозном ветру, слушая смех сыновей и дочери. Как она только жила в Царьграде без снега? Это настоящее чудо, не сравнимое ни с чем. Замёрзшие реки превращаются в дороги, и по ним вновь оживает движение. Запряжённые лошади издали позвякивают колокольцами, и этот звон сразу всех бодрит и заставляет оживляться – кто-то едет! Странники ли, гости, с новостями или без. Засыпанные снегом крыши теремов дымят из труб белым дымом, и порой кажется, что это пурга поднимается к небу, что снежинки столбом летят снизу вверх, а не наоборот.
Перед рождественским постом все постарались как следует наесться скоромного, употребляя мяса и мёды больше обычного. За столами сделалось тоскливее – сушеные ягоды, соленья да рыба по особым дням, и это было ещё одним поводом не сидеть дома, а гулять, разметывая сугробы, протаптывая в них тропинки, возводя снежные крепости. С нагулянным аппетитом лучше и вкуснее шла самая однообразная пища.
Княжеский двор до темна резвился за городским частоколом, там, где к Стрижени налили высокую ледяную горку. На выставленных скамьях сидели старые бояре – старухи боярыни предпочитали сидеть в тёплых теремах – меж скамьями горели костры, над которыми, в походных котлах, грелись отвары из трав и кореньев, разливавшиеся в кубки и подносившиеся к подмёрзшим губам и проголодавшимся ртам. Ребятня, как стая воробьёв, с шумом и гамом без устали носилась туда-сюда.
Киликия подошла к задумчивому Алову, наблюдавшему за всеми со стороны.
- Об Альвхильд, по-прежнему, нет никаких известий?
- Нет, княгиня, - покачал он большой головой на массивной шее, - едва ли она жива теперь… А если жива, и по своему почину покинула отчий дом без разрешения, то лучше бы ей живой мне не попадаться!
Лика замолчала. Она не поддерживала, конечно, блуда, безбрачных связей, но почему мужчины считают себя в праве отнимать жизнь женщин за проступки? Их, мужчин, убить за измену и любовные соития до свадьбы некому. И в монастырь отправляют лишь девиц, но не юношей. Но самое худшее, что здешние жены, матери, считали правильным и справедливым самое суровое наказание для распутниц. Княгиня не видела, чтоб хоть одна вступилась, если вдруг застигнутую за грехом девицу отец жестоко наказывал. А если бы вдруг, не дай бог, Вышеслава была соблазнена каким негодяем, когда подрастёт? «Нет, Свят никогда на неё руки не поднимет, - уверенно подумала Киликия, - и я не позволю упрятать её в монастырь. Нет, наша дочь не будет подчиняться этим однобоким, оправдывающим мужчин законам».
- Давыд! – отвлеклась она, увидев, как сын нашёл где-то сосульку и пытается погрызть. – Перестань, брось!
Отобрав у мальчика безвкусный леденец, Лика посмотрела на Олега, сидевшего на руках кормилицы, потом на Вышу, игравшую с Софьей.
- А где Рома? – вертанулась она кругом, нигде не видя неугомонного своего отпрыска. – Мария! Лиза! Где Рома?
Женщины, боярыня и челядинка, тоже принялись озираться. Лиза растерянно сказала:
- Только что был здесь…
- Да что ж такое! – придержав живот, княгиня двинулась промеж людей, выискивая свою вечную головную боль, своего самого суетливого и тормошного ребёнка. Впрочем, кто знает, какими подрастут другие? Каким родится очередной? – Рома! Рома! Где Роман? Ян Вышатич, не видел?
Молодой воевода отрицательно повёл лицом.
- Он убежал к горке, с другими детьми, - сказал Скагул, подойдя к ней.
- Спасибо! – сменив направление, Киликия прибавила шагу. Не хватало оставлять без присмотра этого вездесущего чертёнка! Скагул двинулся следом.
Заснеженный берег пестрел детьми от мала до велика. Всматриваясь в их головки и одёжки, Лика никак не могла разглядеть родную. Где же он?
- Рома! Роман! – покличила она. Бояре покосились на неё. Не престало княгине орать, как простолюдинке! Что ж она, кого из девок послать не могла? – Да где же ты? – пробормотала Лика и, придержав юбку, аккуратно села на горку, чтобы скатиться вниз.
- Княгиня! – не успел её придержать Скагул и, приставленный охранять семью Святослава, снова поторопился за ней.
Ступив на замёрзшую Стрижень, Киликия начала волноваться не на шутку. Романа нигде не было. Вылавливая из толпы мальчишек, она заглядывала им под шапки и убеждалась, что это не он. Снова не он. Наконец, повернувшись в ту сторону, где река впадала в Десну, она увидела одинокий силуэт с палкой. Невысокая фигурка стукала себе под ногами лёд, как будто бы пытаясь воткнуть свой посох.
- Рома! – крикнула Киликия и рванула вперёд в тот же момент, в который сын на глазах пошатнулся и, подкашиваясь, стал уходить вниз, под надломившееся ледяное покрытие Стрижени. – Рома!!!
Не думая больше ни о чём, кроме того, что если течение утянет его под лёд, то сыну конец, Лика разбежалась и, прыгая вперёд, повалилась и протянутой рукой успела схватить ребёнка за пальцы.
- Мама! – перепуганный, отчаянно сразу же завизжал он, плача и барахтаясь. – Мама! Помоги!
- Держу, держу! – ощутив резкую боль в животе, которым ударилась, Лика потянула сына на себя. Лёд стал хрустеть и трескаться и под ней. – Ромочка, не брыкайся, осторожнее!
Она попыталась потянусь его на себя. Обернувшись, увидела приближающегося Скагула:
- Стой! Лёд не выдержит! Не подходи!
Юноша немедленно сообразил и отступил, ища глазами какой-нибудь длинный шест, большую деревяную балку.
- Мама! – заплакал уже от холода Рома. Ледяная вода промочила одежду, сковывала движения.
- Осторожнее, осторожнее! – Лика подцепила его второй рукой и, вопреки разрастающейся где-то в организме боли, сцепила зубы и вытянула сына к себе, прижав скорее к груди. – Тише, тише, не шевелись, Ромушка, не шевелись…
- Мам! – уткнувшись в неё, захныкал он.
- Всё хорошо, тише, - но предательский звук ломающегося льда вывел её из спокойного оцепенения и, понимая, что сейчас раскол пойдёт дальше, Лика отодвинула от себя сына. Под их двойным весом лёд не выдержал. Княгиня толкнула со всей силы в сторону Скагула Романа, и тотчас рухнула в ледяную воду сама, замечая, как белоснежная поверхность реки, на которой она только что была, покрылась алой кровью.
Полоцк
Всеслав вошёл в душную, чадящую от жгущихся трав комнату сестры. Нейола сидела в состоянии, похожем на транс. Перед ней были разложены странные инструменты её ведьмовства: пучки сушенных кореньев и веток, кости животных, камни, деревянные дощечки, на которых вырезались какие-то символы. Уста девушки мелко перебирали неясные слова. Князь посмотрел на неё, будто не слышавшую его прихода, не шелохнувшуюся. Вздохнув, решил пройтись, разглядывая необходимые для разных ритуалов и обрядов предметы. Он не часто заглядывал к сестре, предпочитая наведываться к тем девицам, с которыми можно было удовлетворить его вечно похотливую по-звериному плоть. Ночь без женщины для него была напрасно прошедшей, но в последнее время страсть немного поутихла, потому что Всеслав не мог получить в постель одну, наиболее желанную.
На стене висело изображение солнца, а перед ним горел открытый очаг. Перед очагом разложены были какие-то фигурки. Князь присел, разглядывая пять тряпичных кукол. Трогать не стал – мало ли что сестра с ними делала? Она лучшая вайделотка из ныне существующих. Может, последняя настоящая, способная творить чародейства и языческую магию.
Пять кукол были в юбочках, и лежали достаточно близко к огню, чтобы нагреться и рано или поздно сгореть. «Интересно, почему их пять? – задумался Всеслав. – Да, сыновей у Ярослава осталось пять, но в юбочках они не ходят, в отличие от их жён…». Их жён! Всеслав поднялся с корточек, осознав, что сестра наводит порчу или пытается извести жён родичей.
- Нейола! – не разбираясь, которая кукла какую княгиню изображала, вскричал Всеслав и отопнул их ногой от огня подальше.
Девушка открыла свои чёрные, бездонные глаза. Они были полны злобы, потому что она поняла по звукам, что он испортил. Они встретились взглядами.
- Ты с ума сошла?! – указал Всеслав на пол и разбросанные миниатюры княгинь. – Ты что делаешь?!
- Это ты что делаешь? Мы с тобой решили, что на самих Ярославичей хворь и проклятье наводить нельзя – они наша кровь, и мы сами можем пострадать. Но извести их жён, чтобы не дали больше потомства, я могу! И собираюсь это сделать!
- Нет! – Всеслав ещё раз пнул одну куклу подальше в угол, потом вторую в другой. – Нет, ты этого делать не будешь!
- Из-за неё? – Нейола едко ухмыльнулась. – И кто из нас ещё сошёл с ума, брат?
- Я говорил тебе, чтобы ты оставила её мне!
- Самую плодящуюся? – поморщилась Нейола и поднялась, оправляя длинное платье. – Давай, жди, пока она родит Святославу столько отпрысков, что ни тебе, ни твоему сыну никогда не увидать киевского стола! – девушка подошла к очагу и бросила туда щепотку чего-то пахучего. Извиняющимся взглядом посмотрела на символическое солнце. – Сейчас Корочун[2], тёмные боги лучше всего слышат наши просьбы, у них больше всего силы, пока Сварог уходит на покой. Я могла бы столько сделать! – Нейола обернулась через плечо на брата. – Мужчины всегда слабы своим зудящимся удом! И ты не исключение! Если бы вы не шли у него на поводу, добивались бы гораздо большего!
- И чего ради? Чтоб как ты не ведать никаких удовольствий? – повёл чёрной дугой брови Всеслав. – Каждому своё, сестра.
- Ты знаешь, что моё девство даёт мне силы.
- И озлобляет тебя до невозможности. - В дверь постучали. – Войдите! – разрешил князь, словно это были его покои. Нейола промолчала, но недовольно отвела глаза.
Вошла челядинка, в полумраке не сразу нашедшая, в какую сторону поклониться. Увидев Всеслава, обратилась к нему:
- Любава родила, князь.
Он некоторое время стоял неподвижно, как не понимающий, какое отношение имеет к этому событию? Потом отмер.
- Кто? Мальчик или девочка?
- Мальчик.
- Благодарю. Можешь идти, - махнул он девице, и та растворилась. Любава была его возлюбленной до того, как он увидел Киликию. Простая девушка, он встретил её в деревне, возвращаясь с охоты. Она оказалась невестой кузнеца, но это князя не остановило – соблазнил её и увёз к себе в терем. Несколько месяцев пылал страстью, не выпуская из своих объятий, но в конце концов остыл. А последствие явилось сейчас. – Сын, стало быть… - не без гордости произнес Всеслав.
- Как назовёшь?
Недолго подумав, князь ответил сестре:
- Глеб[3].
Нейола вспыхнула:
- Как её первенца?! – если бы слова умели превращать в яд, они бы кипящей пеной полились изо рта вайделотки. – Может, ты ещё и покрестишь его?!
- А если ради признания нас в Киеве понадобится это сделать? Тоже будешь против?!
Сестра разве что не задохнулась от осквернения веры их предков, но в то же время жажда власти и тщеславие её были достаточно сильны, чтобы не воспротивиться однозначно подобному решению.
- Только если ты не кривишь душой, и именно это сам посчитаешь причиной…
- Пойду, проведаю Любаву, - направился на выход он, чтобы не слушать нотации. На пороге задержался: - Будь ласкова, не повторяй своих обрядов.
Сжав кулаки, Нейола так сомкнула челюсти, что скулы чуть не свело от напряжения. Тем не менее она покорно поклонилась, показывая брату, что считается с его волей.
Всеслав шёл на женскую половину теремов. Там жило несколько его наложниц, к которым ходил по настроению. Но ни на одной он не был женат и жениться не намеревался. Что за христианские глупости, связать себя узами с одной женщиной, чтобы только её дети считались законными и имели право называть его отцом? Нет, все его сыновья и дочери были равны в своих правах, все могли получить от него наследство, все должны будут стать княжичами и княжнами. Язычники из народа, правда, женились и по языческим традициям, но он-то князь, ему положено не лишать такой чести, как возлежание на княжеском ложе, как можно большее количество девушек.
Не дойдя до светлицы Любавы, Всеслав услышал горькие всхлипы и понял, что кто-то плачет. Поозирался. Звук доносился из тёмного угла. Шагнув ему навстречу, князь разглядел Альвхильд, уткнувшуюся в ладони. Её плечи подрагивали.
- Что случилось? – спросил он её. Девушка, застигнутая врасплох, резко выпрямилась. От жара стыда на щеках обсохли слёзы.
- Князь! Нет, ничего…
- Зачем ты обманываешь? Я же видел, что ты плакала.
- Нет, я…
- Ну же, ты можешь сказать мне всё, - улыбнувшись, он положил ей руку на плечо. Раскосые печенежские глаза матери и острые норманнские черты отца делали её очень привлекательной. Но Альвхильд молчала. – Бедная девочка, я – хозяин здесь, и являюсь защитником всех обделённых и обиженных. Если ты поделишься со мной своей печалью, я постараюсь помочь тебе.
- Я не смею…
- Ты скучаешь по дому?
- Да… то есть, нет. И это тоже. Но дело… дело… в том…
- Кто-то обидел тебя? – догадался Всеслав. Альвхильд стыдливо осунулась и спрятала глаза. – Переплут?
Вновь начиная дрожать и всхлипывать, девушка отвернулась:
- Я не нужна ему больше! Он… он… ходит к другим женщинам!
- Ну-ну, - князь сжал её плечо и, развернув к себе, обнял. Стал гладить по волосам. – Мужчины таковы, девочка моя, что им постоянно нужно что-то новое. Это не значит, что ты не нужна ему больше. Это значит, что ему иногда нужно что-то ещё.
- Я… я думала, - удерживая рыдания, лепетала она, - что он женится…
- Альвхильд, - назидательно, с лёгким укором Всеслав оторвал её от своей груди на вытянутых руках и посмотрел в глаза, - ты же видишь, у нас это ни к чему. Для чего все эти свадьбы, венчания? Что они дают?
- Честное имя…
- А разве ты совершила что-то дурное, чтобы опорочить своё имя? Я ничего такого не заметил.
- Но…
- Ты смелая и отважная девушка, Альвхильд. В тебе ничего не изменилось от того, что Переплут отправился к какой-то другой. Ты всё так же красива, молода и умна.
- Я… я даже не знаю… - успокаиваясь, покраснела она ещё гуще, когда Всеслав вытер её щёку от слезы.
- Знаешь, что? Ступай в мои покои и подожди там, хорошо? Мы с тобой поговорим по душам, и я, верь мне, сумею тебя убедить, что никаких причин для расстройства нет. Договорились? – он приподнял её лицо за подбородок. Альвхильд робко кивнула. – Ступай!
Отпущенная, девушка мелко пошагала в указанном ей направлении. Всеслав азартно улыбнулся вслед уходящей, закусив от пробуждающегося вожделения губу. В конце концов, у него сегодня родился сын, и требуется отметить это как-то.
Примечание:
[1] Охлос по-гречески «толпа», низшее население, а аристес «знать», избранные, благородные
[2] Как раз период рождественского поста и сам языческий праздник зимнего солнцестояния. Корочун – от слова «короткий», самый короткий день в году
[3] С сыновьями Всеслава в истории большая путаница, поскольку они упоминаются в разном порядке и не совсем ясно, всегда ли они называются только по крестильному имени, или и по данному при рождении (как например Рогволод, старший сын, скорее всего по-христианскому имени был Борисом, но некоторые историки считают, что Борис – это другой сын, а Рогволод – это только Рогволод). Но если взять самую распространённую версию последовательности сыновей Всеслава, то будет Рогволод, а затем Глеб, Роман, Давыд и ещё двое. Мне показалось любопытным, что у Всеслава сыновья частично названы так же и в том порядке, что и у Святослава Черниговского, что послужило одной из причин выстраивания именно такой любовной линии в произведении
Глава двадцать пятая. «Зимовка»
Обещанная Татианой встреча была устроена в саду её дворца. Дюрги пришёл поговорить со Святославом, вернее, вежливо выслушать его, поскольку не был расположен к принятию в Тмутаракани нового приезжего князя.
- Мы, касоги, уважаем не каждого, - сказал он, прогуливаясь с собеседником среди тронутых палевым налётом осени деревьев и вечнозелёных самшитов, - чтобы занять среди нас какое-то место, нужно доказать, что ты его достоин.
- И как же это доказывается? – поинтересовался Святослав.
Дюрги пожал плечами. Это был немного тучный мужчина, чуть младше Татианы, с сединой на голове и чёрной-чёрной густой бородой.
- Покойный князь Мстислав Владимирович победил моего отца в схватке, и за ним безоговорочно признали силу и авторитет.
- Я бы вызвал тебя на поединок, - улыбнулся Ярославич, - но не могу драться с тем, кто годится мне в отцы.
- Да, в твои годы я бы и сам не задумываясь решил всё делом, а не словом.
- Однако, Дюрги Редедевич, словами иногда решать лучше, без кровопролития. Сила хороша, но для защиты дома и там, где она уместна, а зря кулаками махать нечего.
- Разговоры – женское дело, Святослав. У нас мужество не стало измеряться по-новому. Велеречивость и пустословие оставим ромеям, этим льстивым и лживым людям.
- Не любишь их?
- Как и киевлян. Ярослав не совался в битвы сам, не проявлял личной храбрости, только водил руками и пальцем всем указывал.
- Отец был хром большую часть жизни, это мешало ему быть на равных с воинами, - заступился Святослав за родителя, - кто бы ринулся на врага, заранее зная, что проиграет?
- Но ты, я вижу, не хромец?
- Что ж, тогда… есть ли у тебя сын? Я готов потягаться.
Касожский князь взглянул на черниговского. Они были примерно одного роста, не то, что Редедя, некогда слывший богатырём, гигантом. Впрочем, и они не малы – локтя четыре[1] с лишком.
- Есть. Твоих примерно лет.
- Тогда не будем больше тратить время на болтовню, раз не желаешь, - остановился Святослав, - говори, где и когда – сражусь с ним, как у вас и полагается.
Татиана была удивлена, когда Ярославич, не прошло и пятнадцати минут, вернулся в дом.
- Уже всё обсудили?
- Всё да не всё, - на его губах расцвела улыбка, - завтра пойду завоёвывать наше княжество, сестрица.
Для поединка выбрали песчаный берег у самого моря. Святослав пришёл только с Перенегом, оставив Глеба под присмотром Татианы и дружинников, а со стороны касогов явилось десятка два родичей, в том числе и сам Дюрги. Сын его, крещённый Иваном, выглядел крепким и матёрым, разве что на полпальца ниже Ярославича.
- Во что ты вечно ввязываешься, Свят? – сетовал Перенег, наблюдая темноглазых, бородатых мужчин, выстраивающихся кругом по периметру будущей арены.
- А что такого? За своё же бьюсь, в чём я не прав?
- Убьёт он тебя, что я твоей княгине скажу?
- Ничего не придётся. Убить он меня не сможет.
- Откуда такая уверенность?
Святослав пожал плечами, скинув с себя рубаху.
- Ну, Иван, на мечах или кулачным боем?
- На мечах не по-нашенски, - ответил за него Дюрги, - умение махать железкой не то, что сила рук!
- Как скажете, - отвязав от пояса ножны, Святослав разулся и, босой, в одних штанах, вышел на песок. – Я готов.
- Я тоже! – шагнул навстречу Иван Дюргиевич.
Родичи его вытянулись, напряжённо затаив дыхание перед боем.
- С Богом, - перекрестился Ярославич и, поцеловав нательный крест, висевший на груди, ринулся вперёд. Они с соперником схватились, оба полуголые, удалые, лихие. Словно и не прошло десятилетий, и Мстислав с Редедей вновь схлестнулись за первенство.
Пытаясь ухватить один другого, мужчины протягивали руки, подцепляя соперника, но ловко уворачивались. Выпады и рывки, отдёргивания и удары сыпались то без устали чередой, то с паузами, чтобы присмотреться и продумать следующий ход. Иван был толстокож и мощен, но в его грузных плечах и спине, тяжёлых ногах Святослав угадал небольшую неповоротливость. Да, он постройнее будет и полегче, но это не поможет завались его, если не дать подобраться. А он не даст. Тмутаракань – его наследство, и должно достаться ему, но не насилу, а через добровольное подчинение власти.
Иван дёрнул его за ногу, но Святослав сразу же схватил того за руку и повалил за собой. Они упали вместе, и песок облепил вспотевшие тела. Волны плескались под боком, выбрасывая пену. Перекатываясь, как и эти волны, мужчины силились взять верх. Докатившись до воды, они расцепились и принялись молотить друг друга кулаками. Сначала черниговский князь ударил противника по лицу, потом касожский. У обоих на губах заалела кровь, добавив солёного привкуса к морской соли, осевшей на лицах. Святослав закинул назад мокрые волосы и вытер тыльной стороной ладони красные капли с бороды. Он должен победить, потому что дать Тмутаракани отсоединиться от остальной Руси – это подарить её Византии, которая рано или поздно посчитает ничейный город своим. Касоги зря думают, что, избавившись от киевской власти, обретут свою собственную, у них не хватит сил противостоять Константинополю.
Подгоняемый этими мыслями, укрепляемый верой в то, что придерживается правильной стороны, Святослав опять бросился на Ивана и, найдя уязвимое место в его медлительности, повалил на колени. Заломив тому руку за спину, своей он обхватил его шею, сжав локтевым изгибом. Иван, со всей энергией пытавшийся вырваться, постепенно стал слабеть, хватая ртом воздух. Свободная рука, бьющая Святослава, взметнулась вверх, пытаясь за что-нибудь зацепиться или ища спасения.
- Хватит! – раздался голос Дюрги.
Ярославич разжал удушающие объятья и отпустил соперника. Тот, закашлявшись, тяжело дыша, повалился вперёд, выставив ладони, и остался сидеть, согнувшись. Святослав обернулся к касогам, половина из которых смотрела на него с ненавистью и яростью. Другая половина – с восхищением и уважением. В глазах Дюрги была равная смесь всех этих чувств. Но он нашёл в себе мужества произнести:
- Ты победил, Святослав.
Вытерев лоб, черниговский князь подошёл к нему и протянул руку:
- Тогда – мир, Дюрги Редедевич?
Тот пожал его ладонь:
- Мир, Ярославич.
- И, может, поговорим, наконец? – тепло улыбнулся Святослав.
Они вернулись во дворец Татианы всем скопом. Быстро накрыли столы, впрочем, довольно скромные – начался Рождественский пост. Но пища всё равно была разнообразной, сюда привозили фрукты и орехи, заморские лакомства из постных продуктов, и подкреплялись сытно и вкусно. Хозяйка тоже села с гостями, не желая пропустить что-нибудь важное. Сел за стол и Глеб.
- Должен признать, - заговорил Дюрги, - ты не такой киевский князь, каких я представлял.
- Я и не киевский, - поправил Святослав, - я владею Черниговом. И Тмутараканью.
- Для меня все вы там – оттуда – были одинаковые. После гибели брата…
- Меня ещё на свете не было, когда случилась битва при Листвене, должен ли я как-то отвечать за это?
- Ты – сын нашего врага.
- Правда[2], записанная отцом, не приветствует кровную месть и наказывает за неё. Жизнями за жизни не наплатишься. Должна быть вира.
- А серебром разве жизнь окупишь?
- Её ничем не окупишь, Дюрги Редедевич, поэтому не стоит множить смерти и злобу.
Помолчав, тот добавил:
- И всё-таки… трудно тебе будет, Святослав. Хорошо, я тебя признаю и моя семья – мой род, - сопровождавшие его мужчины молча и хмуро ели, призывая всё своё смирение. Видно, Иван всё-таки был лучшим их борцом, и поражение его не оставляло надежды. – Но здешним людям нужен тот, кто будет отстаивать их интересы. Не киевские или черниговские.
- Я не собираюсь поступаться интересами Тмутаракани во благо других княжеств. Интерес у нас у всех должен быть общий – спокойная Русь без усобиц, способная отбиться от любого недруга. Если каждый будет тянуть в свою сторону, мы ослабеем, разорвёмся на части и падём перед какими-нибудь кочевниками или Византией. Ты сказал, что не любишь ромеев, Дюрги Редедевич, так неужто думаешь, что Тмутаракань без Киева, Чернигова, Новгорода устоит и не утечёт в их лапы? – Касожский князь задумчиво молчал. – Я слышал, что, когда мы ходили в поход на Царьград, здесь недовольны были сбором на корабли и оружие?
- Да, больше всего, конечно, ромейцы, - кивнул Дюрги, - разве могли они поддержать поход против своей же родной земли? Едва бунт не учинили! А из наших многие присоединились и уплыли воевать в Византию.
- Так, значит, мы всё-таки на одной стороне?
- Был бы ты нашим, - сказал один старик, сидевший рядом с Дюрги, - каким Мстислав тогда стал. Дочь свою здесь укоренил браком…
- Моей дочери четыре весны лишь будет, - развёл руками Святослав.
- Ты сам ещё молодой мужчина, - продолжал старик, - и, останься в Тмутаракани и обженись, это многое бы поменяло…
- Я жену уже имею, - строже прервал его Ярославич, понимая, куда касоги клонят. Проникаясь к силе и умелости князя, они хотят сделать его своим защитником, своим полководцем. Представителем своего народа, который пренебрежёт другими землями ради их возвышения или, хотя бы, сохранения их общества в неприкасаемости. – Вон у меня жених сидит.
Глеб понял, что речь о нём, тем более что отец на него и посмотрел. Вытянулся и, краснея до самых ушей, рта не смог раскрыть. Святослав кивнул Дюрги:
- С сыном твоим я славно познакомился. А дочери у тебя есть подходящего возраста? Сосватай моему Глебу невесту, и будет у вас свой князь.
- Дочери имеются, - располагаясь всё больше к черниговскому князю, Дюрги позволил себе улыбнуться, - и подходящего возраста найдём.
Один из многочисленных вопросов был улажен. Святослав был принят касожскими родами, среди которых быстро распространилась весть о поединке и его исходе. Но проблем оставалось немало.
- Ты мудр, как и твой отец, - сказала ему как-то утром Татиана, увидевшая, что он куда-то уходит.
- Разве? – остановился черниговский князь.
- Хитрость твоя незаметна, но я её вижу.
- Главное, что я оказался силён, как стрый, - намекая на Мстислава, просиял Ярославич. Губа уже заживала и позволяла без боли ею шевелить.
- Да, сила в мужчине важна, - согласилась она, польщённая комплиментом покойному отцу, - ты снова идёшь к Дюрги?
- Нет, хотел навестить греческих старейшин… - Лицо Татианы покривилось: - Что такое?
- В таком виде? Как воин?
- А разве я – не он? – оглядел свой обычный потрёпанный путешествиями и переездами наряд Святослав.
- Если ты хочешь заслужить уважения у торговцев, а не у касогов, тебе лучше переодеться.
- Во что?
- Во что-нибудь очень богатое, что затмит их собственную роскошь, - женщина, сама уже под властью обаяния двоюродного брата, искренне собиралась помогать ему во всём. Не будь он ей столь близким родственником, и будь ей хотя бы лет на двадцать меньше, лучшего мужа было бы не сыскать. Но теперь оставалось опекать его, подобно стареющей тётушке, испытывая скорее материнские чувства. – Торгаши… они силу боятся, а не уважают. Уважают они того, кто способен овладеть ещё большими богатствами, чем они.
- Спасибо за совет, сестрица, да только… вряд ли я привёз с собой что-то подобное.
- Я поищу у себя, - успокоила его Татиана, - подожди немного.
Золототканные византийские одежды нашлись в её закромах. Святослав никогда прежде не надевал ничего подобного, и, хотя длинное мужское платье с тяжёлым поясом было легче доспехов, ему в нём было неудобно, неуютно, как в чём-то женском. Блеск золота и искрящиеся каменья, вшитые в воротник и пояс, вызывали отторжение. Алчность всегда была чужда Святославу, а сейчас он и вовсе испытал какое-то неприятное чувство излишка, вычурности, дурновкусия.
- Клянусь, никогда ещё так сильно не хотел отправиться в поход, спать под открытым небом и пить воду из рек, как сейчас, - пожаловался он Перенегу, когда они шли в греческий квартал. Застёгнутая на плече фибула пускала солнечных зайчиков на прохожих. – Мы глупо выглядим.
- Согласен, - Перенегу тоже нашлась одежонка в этом духе, только слегка попроще. Мечи же они оба оставлять дома отказались, и те болтались под мятелями[3], скрытые из-за несоответствия остальному наряду.
Святослав сумел скрыть внутреннее ощущение дискомфорта и был принят вместе со своим воеводой у одного из самых успешных купцов города. От князя не укрылось, как оглядели его с ног до головы, прежде чем пригласить за стол. Заговорили, само собой, по-гречески.
- Мы уже слышали о твоём приезде, архонт, - лукаво улыбался торговец, - чему обязаны?
- Приехал посмотреть, всё ли здесь ладно, не нуждаетесь ли в чём?
- Мы? Нуждаемся? – мужчина переглянулся со своим помощником или секретарём, а затем с ещё одним купцом, приглашённым на эту беседу. – Насколько я знаю, это Русь обычно испытывает нужду, не имея собственных ни серебра, ни злата. Для того и ходила извечно на Константинополь, чтобы иметь хоть что-то. Так, может, и в этот раз что-нибудь нужно вам, архонт?
- Нам? Да, пожалуй. Кажется, у вас тут нет ни одной школы…
- Как же это? – хохотнул торговец. – При каждом монастыре обучают грамоте.
- Странно.
- Что странно, архонт?
- Что школы есть, а русской речью мало кто владеет, - посмотрел ему в глаза Святослав. Ему удалось чуть-чуть сконфузить грека, опять пробежавшегося глазами по присутствующим:
- Здесь учат ромейской письменности.
- Почему?
- То есть? – грек не растерялся, но не знал, как ответить более понятно, и при этом не разозлить князя. Слепым он не был и заметил торчащее из-под мятеля оружие. – Потому что на ней удобнее вести дела. Все ведут их здесь на ромейском, ведь и вся торговля – с Византией.
- Не вся, но большая её часть, да, - кивнул Святослав. – А иногда она прерывается, как десять вёсен назад, и лучше было бы для такого случая владеть своей.
Купцы явно подавились этим «своей», ведь для них греческая письменность таковой и была.
- Уж не в этом ли настоящая причина? – задался вопросом другой купец, маленький, лысенький и кругловатый, лоснящийся от достатка и тайного пренебрежения рождественским постом. – Не задумали ли в Киеве новой войны с Византией? – «Да что ж такое! – обругал их в мыслях Святослав. – Везде представляюсь приехавшим из Чернигова, но для них я всё равно посланник Киева. С одной стороны, это хорошо, что Русь видится им сплочённой, но с другой мне трудно проводить дела так, как планировал». – Последний раз, когда сюда приезжали люди из Киева, как раз эти самые десять вёсен назад, началась война.
Первый купец, Анастос, хозяин дома, хмыкнул:
- Если это так, то всё закончится как в тот раз. Византия сильна как никогда и разобьёт корабли русов ещё быстрее. Напрасная затея.
- Да, мы знаем, что Византия сейчас непобедима, - собрав волю в кулак, безмятежно продолжал Святослав, при этом думая, как же некрасиво со стороны этих торговцев зарабатывать здесь, обогащаться здесь, а нахваливать страну по другую сторону моря, восхищаться ею, обожествлять её. «Вот и сидели бы там!». – Смею напомнить, что брат мой, князь Переяславский, женат на дочери императора, - купцы почтительно опустили взгляды, - да и моя княгиня – ромейка.
- В самом деле? – оживился Анастос. – Так вот, откуда ты, архонт, владеешь нашим языком?
- Да, мы с братом владеем им. И, раз уж мы заговорили о наших дорогих супругах, вы напомнили мне о моём тесте, - Святослав назвал имя отца Киликии. Лица вокруг побледнели. Благодаря сыновьям, рассудительности и трудолюбию, за годы семья Лики стала одной из богатейших в Царьграде и вдоль побережья. Торговлю они вели всё шире, добывая самые невиданные и востребованные товары, у них были свои корабли, лавки в десятках городов, дома. Имя её отца, вытеснившего нескольких поставщиков в императорский дворец за прошедшие десять лет, знали все. – Я думал пригласить его сюда, чтобы расширять торговлю. Иногда я, действительно, в чём-то нуждаюсь, серебре или злате, одежде или оружии, а он всегда всё сумеет достать, - напоказ погладил Святослав своё драгоценное платье, намекая об источнике его происхождения.
- Архонт! – изменился в голосе Анастос. Любезный и внимательный, он указал на окружающие их всех предметы в трапезной зале. – Неужели ты думаешь, что я не достану тебе чего-то, если ты будешь нуждаться? Неужели ты думаешь, что мы, тмутараканские купцы, уступим константинопольским? При всём уважении к твоему тестю, зачем ему торговать здесь тем, что и без того у нас имеется? – «Если торгаши, как сказала Татиана, уважают лишь богатство, - подытожил Святослав, - то ненавидят они больше всего на свете конкуренцию». – Он напрасно потратит время, у него пропадёт товар! У нас есть всё! Хочешь – проверь! Скажи, что ты желаешь?
- Школы. Обучающие русской грамоте, - повторил первоначальное предложение Святослав. – Тесть-то мой, живя в Царьграде, её тоже не знает, поэтому, если вы, живя тут, сумеете её подучить и сами, мне его приглашать не потребуется, - князь поднялся, - я тут до весны пробуду, успею проверить, всё ли вы в силах предоставить. Благодарю за обед!
Перенег, греческого не понимающий, спросил у Святослава, когда они вышли:
- На чём всё закончилось?
- На том, что они будут делать Тмутаракань русским княжеством.
- Будут? – удивился воевода.
- А куда им деваться? Не хотят же без прибыли остаться.
- Ты пригрозил закрыть их лавки?
- Хуже! Я пригрозил открыть новые другим купцам.
Перенег переварил то, что сказал ему Святослав и, дойдя до смысла, засмеялся:
- Ох хитёр ты, в самом деле, Ярославич!
- Закрой я их лавки – они взбунтуются и начнутся возмущения, направленные на меня, на княжескую власть, а при открытии лавок другим грекам, им самим пришлось бы пытаться закрыть что-то, вызывая гнев на себя. И эти ромейцы переругались бы между собой.
- Я бы на это посмотрел.
- Не станут подчиняться, будь уверен – посмотрим, - пообещал Святослав, уже продумывая следующие свои действия, ведь предстояли разговоры ещё с двумя влиятельными диаспорами города.
Примечания:
[1] Четыре локтя – 180 см, один локоть – 45 см
[2] Имеется в виду Русская правда, первый законодательный документ на Руси, созданный при Ярославе Мудром
[3] Мятель – разновидность плаща
Глава двадцать шестая. «Тянущаяся зимовка»
Армянский квартал, перезванивающийся ювелирными молоточками, пах пекарнями. Все тесные улочки выходили к главной, заканчивающейся церковью. Старейшины пожелали говорить после службы – среди них были не только купцы и главы ремесленнических групп, но сепухи[1] и даже вардапет[2]. Многие стали перебираться сюда девять лет назад, после того как император Константин захватил столицу Армянского царства Ани, и оно распалось на несколько княжеств. Можно было понять, какие отношения из-за этого властвовали между этим и греческим кварталом. Святослав, придя на переговоры, хотел сыграть на затаившемся недружелюбии.
- Приехав сюда, я успел заметить, что ромеи как будто бы хозяйствуют в городе.
- Верно заметил, - согласился с ним один из ювелиров. Говорили они притом на греческом. – А где они нынче не хозяйствуют?
- В Киеве?
- Ой ли? – прищурился купец с низкими бровями, смуглый и носатый. – Я был там со своим товаром весны три-четыре назад. Ромеев не меньше, чем здесь.
- Тогда приглашаю тебя поторговать в Чернигове – там ты их сыщешь едва ли, разве что пару священников. Жене моей, Киликии, что-нибудь продашь, - намеренно на этот раз назвал княгиню по имени Святослав. Присутствующие мужчины неуловимо взбаламутились, зашушукавшись на задних рядах. На передних сделать это было неудобно, а потому важный сепух переспросил:
- Киликии?
- Да, она родом оттуда, в честь чего и была названа, - кивнул Ярославич. Разве он солгал? Лика родилась и выросла в Царьграде, но отец-то её приехал из провинции-тёзки.
Присутствующие как будто бы потеплели. Несмотря на то, что в провинции жили разные народы, повсюду допускали ту же ошибку, уравнивая всё киликийское с армянским. Князь женат на одной из них! Значит, ему будут ближе их интересы. Носатый купец принял приглашение:
- Если зовёшь, князь, отчего бы не приехать?
- Буду рад, милости прошу, - отведав постного лаваша с зеленью, закусив сочной грушей, Святослав продолжал, - слышал, у вас тут школа есть?
- Есть, - гордо выпятил грудь какой-то мужчина. Возможно, он водил туда своих детей. – Её открыли два ученика Григора Пахлавуни[3]!
- Прости моё невежество, не знаю, кто это.
- Учёный муж! Очень учёный! Знает языки, Священное писание! Он живёт в Санаине[4], открыл там академию.
- Академию? – удивился Ярославич.
- Да! – красуясь собственными знаниями, большая часть которых ни о чём не говорила князю, тот уточнял: - Как у Платона в Афинах. Там изучают математику и философию.
- Ромейскую? – полюбопытствовал Святослав. Не чтобы обидеть, а чтобы заставить задуматься.
- А разве есть иная? – усмехнулся ювелир.
- Не верю, что украшения да посуду вы делаете лучше ромеев, а философии своей не заимели! – изобразил недоумение князь. Общине это польстило и вместе с тем пристыдило. Но не всех. Вардапет, полный достоинства, сказал:
- У каждого народа есть, чему поучиться. Армения приняла христианство, и Византия последовала её примеру. Отчего же нам не изучать их философию?
- И то верно! – закивали мужи, соглашаясь и приветствуя авторитет своего священнослужителя.
«А здесь есть мудрый человек, с которым надо держать ухо востро» - отметил Ярославич и произнёс:
- Твоя правда. Все мы друг у друга стараемся перенимать лучшее. На ваш взгляд, благородное собрание, есть ли что-то, чему можно поучиться у русов?
Вопрос озадачил. В раздумья погрузился каждый, кто не пытался обговорить это с соседом. Видя, что армяне либо не решаются сказать, либо не находят ничего стоящего, Святослав нарушил молчание сам:
- Я предложу вам свой вариант. Русы объединили земли от Варяжского моря до Русского[5], не дали ляхам Червенские земли, что они хотели отобрать, не дали печенегам разорять впредь сёла и поля, освободили от хазарского господства местные народы и сроднились с касогами. Не раз успешно ходили мы на Царьград, и, хотя последний поход оказался неудачен – я сам побыл там немного пленником – мы не уступили Византии своих земель и отодвинули ромеев от себя настолько, что и они зовут море более не Гостеприимным[6], а именно Русским. Со времён пращуров умеем мы давать отпор врагам и недругам, укрепляясь. Так, я предлагаю объединиться вам с нами, чтобы научиться давать отпор тоже. Тем более, многие враги у нас могут быть общие, - не называя прямо греков, сказал Святослав. Мужчины опять с минуту играли в переглядки. Потом заговорил вардапет:
- У всякого народа бывает время для возвышения, а после - для падения. Когда-то Римская империя расстилалась до этих самых земель, затмив державу Александра Македонского. Затем она пала. Великая Армения властвовала над огромными просторами, но потом её потеснила Византия. Даже если Русь сейчас ширится, то придёт момент, когда и она потеряет своё величие. Тут нечему учиться, ишхан[7]. Таковы Божьи законы, что время сеять – и время собирать, время находить – и время терять, время смеяться – и время плакать.
Духовное лицо обладало должным смирением и, чтя Святое писание, где рассказывалась история еврейского народа, изгнанного со своей земли, вардапет не мог не провести параллель с нынешним положением армян, теснимых где ромеями, где арабами, где сельджуками. Святослав догадался, что вряд ли его переубедит воинственным кличем, а вот надавить на самолюбие сепухов очень даже можно.
- Согласен с тобой, отче. Мудрый не станет противостоять Божьему промыслу. Но пока Господь возвышает кого-то – он на его стороне, а, значит, быть на стороне сильного – это быть на Божьей стороне.
- Однако, - усомнился ювелир, - Русь ещё не повергает Византию ниц. С чего вдруг думать, что она не будет разбита вскоре ромеями, если те пожелают?
- С того, что ромеи и сами считают – будущее здесь, на Руси, - видя ухмылки и недоверчивые выражения, Ярославич бросил: - Они собираются изучать славянскую грамоту в своих школах. Выискали уже наставников среди здешней братии.
Ему удалось удивить. То, что всюду распространяющие свою культуру греки вдруг решились на такой шаг – было чем-то особенным, если не невероятным, то трудно вообразимым.
- Если это так… - протянул сепух.
- Это так – можете в следующем месяце пойти и убедиться, что преподавание идёт на языке русов. – Святослав посмотрел на этого мужа, по всей очевидности бывшего воина, повидавшего не одну битву. – Они, несомненно, захотят вступить в мою дружину, но что такое ромеи? Разве они надёжны? Позволить им влиться в свою дружину я могу, но предпочёл бы, чтобы ваши юноши, ваши азаты[8] присоединились ко мне, обороняли Тмутаракань наравне с нами.
- Быть воином для мужчины почётно, - со знанием кивнул сепух. – У меня есть сыновья… Я приведу к тебе двоих, ишхан. Это верно, что нельзя давать ромеям хозяйствовать всюду, сколько это будет продолжаться? Не для того я покинул Ани, чтобы терпеть их здесь!
- Прошу, только не устраивайте склок и драк, - обратился к ним Святослав, - в спокойствии и благополучии города и наше с вами благополучие.
- Мой младший внук, - отозвался ювелир, - не склонен к ремеслу, я всё думал, чем его занять? Не возьмёшь ли ты и его в дружину?
- Я буду рад каждому, - улыбнулся Ярославич и, как будто бы случайно вспомнив, сказал: - Да, только в моей дружине все команды, приказы, всё общение проходит на русской речи, ведь в ней кого только нет! И печенег, и норманны, ляхи, и картвел, и аланы. По-гречески они не говорят. Так что вашим юношам надо будет уж как-то подучить язык. Смогут?
Вардапет, внимательно слушавший беседу, заметил, что все смотрят на него, как на распространителя знаний и вершителя подобных дел. Он развёл руками:
- Коли мы берём философию у ромеев, не вижу причин, по которым нельзя было бы взять и языка у русов.
Рождество в Тмутаракани встретилось под погоду, обычно стоявшую в Киеве серединой осени. На солнце накапливалось тепло, но без него возникала прохлада, от которой накрывались плащами – не кутались, а просто оберегались от сквозняков с остывшего моря, потемневшего и будто углубившегося. С окончанием поста пошли пиршества и богатые празднования, так что Святослав только и успевал ходить по гостям или приглашать кого-либо к Татиане. Та не была против. Ведшая уединённый образ жизни, она оживилась и радовалась тому, что оказалась в центре событий, а в доме появились голоса, люди, дети. Глеб бегал в догонялки и наперегонки не только с местными мальчишками, но и Ауле. Пока девочка прикидывалась в пути пацанёнком, он успел к ней привыкнуть, и в Тмутаракани, хотя её переодели в платье, воспринимал уже как друга.
- Ты действительно женишь его на дочери Дюрги? – спросила как-то за обедом Татиана, посмотрев на княжича, уплетавшего перепёлку.
Святослав подумал несколько мгновений, наблюдая за сыном. Потом перевёл взгляд на двоюродную сестру.
- До этого ещё вёсен восемь, а то и десять. Доживём – увидим.
- Но слова твои были серьёзны? Я бы не хотела, чтобы ты обманывал моих родичей…
- Я говорил серьёзно. У Глеба пока ещё нет невесты…
- Я сам хотел выбрать! – немного возмутился тот, повернувшись к отцу. – Как ты!
- Я не сам выбирал, - возразил Святослав, - мне приказали.
- Кто? Дедушка?
- Душа и сердце, - засмеялся Ярославич.
- Твоя супруга, должно быть, счастливая женщина, - заметила Татиана.
- Хотел бы, чтобы это было так.
- Ты познакомился с ней в Константинополе?
- Да.
Татиане было очень интересно слушать истории любви, узнавать, как у кого сложилась жизнь, даже если это походило на сбор сплетен. Но Святослав не доставлял ей удовольствия подробностями. Она знала, что он не поддастся ни на какие уловки, поэтому прекратила допрос.
Князь сходил к хазарам, но там столкнулся с изворотливостью и хитростью, пользуясь которыми пытались вертеть им в своих целях, а не наоборот. Иудейские торговцы подстрекали его к ненависти против греков и армян, агарян и касогов, делали это осторожно, вкрадчиво, подливая вина и очаровывая дружелюбными разговорами. Обвинявшие византийцев в хрематистике[9], они вызывали в душе Святослава смех. Уж кому бы говорить об этом! У них в Тмутаракани имелись должники, обязавшиеся вернуть взятое чуть ли не в двойном размере, и такого же должника они пожелали слепить из князя, когда тот попросил снабдить дружину деньгами на мечи, коней, шлемы и кольчуги.
- Дадим, князь, как не дать? – среди них немало говорило на языке русов, с тех пор как Святослав Игоревич почти сто лет назад разбил каганат в пух и прах. – Под процент.
Процент! Пообещав подумать, Ярославич ушёл. Послал спустя пару дней Перенега, объявив, что ромеи и армяне дадут серебра достаточно, так что вопрос снят. Следующим вечером во дворец Татианы прислали трёх прекраснейших юных дев, лет пятнадцати, обученных танцам и – по желанию – многому другому. Хазары просили обдумать Святослава ещё раз, обещая значительно снизить процент и предоставить сразу товары. «Теперь они хотят подсунуть оружие и всё необходимое плохого качества, назвав этому высокую стоимость? А потому, даже с низким процентом, заработают столько же». Святослав не позволил девам сплясать в зале, объяснив их провожатому, что остановившаяся тут же его дружина – дикая и варварская, манер совсем не знающая, распалившись от зрелища женской плоти повредит красавицам, потеряв самообладание. Что касается сниженного процента, то к чему он, если другие дают без него вовсе?
Иудеи заподозрили блеф. Предусмотрительные, они стали узнавать, какие именно купцы собирались давать серебро князю и, никак не находя таковых, убеждались, что торг не проигран. Но у Святослава и на этот случай был выход. Собравшись якобы устроить смотр – это он объявил только касогам и другим вступившим недавно в его отряд местным, Ярославич попросил явиться не облачёнными, а принести всё в сундуках. Он знал, что жидовские соглядатаи обязательно наблюдают за всем происходящим в городе, как наблюдали за этим византийцы – не здешние ромеи, нет, а присылаемые прямо из Константинополя люди, постоянно пытавшиеся проводить тут политику, выгодную по ту сторону моря.
Принеся и свои запасы мечей, луков, щитов, шлемов тоже, уговорив Татиану предоставить набитые монетами сумы из закромов её отца, Святослав устроил спектакль с «получением» необходимого от диаспор. Понявшие, что остаются на обочине жизни Тмутаракани, чьё сплочающееся население решает общие дела и договаривается в обход них, хазары сдались, и противостояние, длившееся целый месяц, закончилось безвозмездным подарком князю некоторой значительной суммы, которая должна была покрыть расходы на коней и остальное, что ещё не успело приобрестись.
Следившая за всем этим Татиана окончательно покорилась властной, но относительно мягкой руке князя Черниговского, так умело сводящего и разводящего людей, сходящегося с ними, улаживающего конфликты. Особенно её поразило, как он отверг юных прелестниц, присланных иудеями. Никогда прежде не видела она такой выдержки у мужчин, и теперь была готова заделаться его верной помощницей, советницей и хранительницей его интересов. За все дни пребывания у неё, Татиана не была обижена ни словом, ни взглядом, а окружалась почтением и заботливым участием.
- Кстати, сестрица, - Святослав закончил обед, но не спешил встать из-за стола, - ещё просьба у меня к тебе будет, если не напряжёт она тебя, будь ласкова – исполни.
- Слушаю тебя, брат.
- Девочка – Ауле, можно будет оставить её на твоё попечение, когда уеду?
- Конечно! Это совсем простая просьба, не волнуйся, - улыбнулась женщина.
- Благодарю тебя. Не хочу тянуть её в обратную дорогу через степь и по Днепру, не для девиц такие похождения.
- Когда ты собрался отбывать? – не без печали спросила Мстиславова дочь.
- Как поплывут суда вверх по реке, так и отбуду. Не загощусь, если получится.
- Я вовсе не против и не гоню тебя.
- Меня гонит желание оказаться в Чернигове.
- А что на следующую зиму? Опять вернёшься? – в голосе отчётливо звучала надежда.
- Посмотрим. Я бы хотел.
Святослав осознавал, что наведённый порядок требует поддержания. И за лето-то неизвестно, что приключится без его присутствия! Год пропускать никак нельзя. Он посмотрел побежавшему из зала, наевшемуся Глебу в спину. Будь сын постарше! Можно было бы оставить его здесь следить за всем, но пока оставить некого. Алова уже прикрепил к жене, назначить Перенега воеводой Тмутаракани – самому без верного человека под рукой остаться. Разве что Яна Вышатича, если хорошо проявит себя, оставлять впредь при Киликии, а Алова сюда перевести… да нет, у него такая большая семья, не потащит же он их всех с собой! А без семьи перебираться негоже.
Сколько ни решал проблем Святослав, сколькие вопросы ни улаживал – появлялись новые и новые. Вот она – княжеская власть, которую многие так хотели. А ему, по-прежнему, милее были времена на Волыни, где они с Ликой никому не были интересны, жили по-простому, горя не знали. Но от судьбы не увернуться, и что даёт она, то приходится ловить, чтоб оно не обрушилось на голову, раздавливая.
В ожидании весны, Святослав каждый день посматривал на море – когда начнёт светлеть – и задирал лицо к небу, сверяясь с перелётными птицами. Те никак не хотели двинуться на север, забирая его с собой.
Примечания:
[1] Младший класс дворянства в Армении, сыновья и младшие отпрыски в знатных родах, иногда могли быть чем-то вроде рыцарей
[2] Духовное лицо армянской церкви наподобие архимандрита
[3] армянский государственный деятель, поэт, философ, переводчик и популяризатор античной литературы, годы жизни примерно 990 – 1059, т.е. на момент повествования он ещё жив
[4] Древний монастырь в одноимённом селе в Армении
[5] В оригинале летописей, разумеется, с одной «с» - Руськое
[6] Греческое название Чёрного моря – понт Эвксинский (Гостеприимное море)
[7] Князь
[8] Низший слой знати, дословно «свободные», выступали вооружёнными всадниками и наёмниками
[9] С греческого что-то вроде «искусства обогащения», можно сказать, жажда к наживе, предпринимательский дух
Глава двадцать седьмая. «Весна»
- Глеб, держи меч крепче! – напутствовал Святослав, упражняя сына. Его-то самого не отец учил, а дядьки и воеводы, кто придётся. Из-за этого разнообразия менторов, советчиков и тренеров, вероятно, и обрёл он мастерство, с которым редкий противник тягался. – Не так высоко! Ты открываешь свой бок для удара, не стоит этого делать, если не хочешь содержимое своего брюха собирать с земли.
Из дома в сад выглянула служанка. Она увидела сквозь кусты на площадке тренирующихся мужчин и, подойдя к ним, поклонилась:
- Князь, к тебе гость.
- Какой гость? – обернулся Святослав, опуская клинок.
- Ромей, по виду купец.
- Перенег, смени меня, - попросил он друга и, сунув меч в ножны, пошёл за девушкой.
В зале стоял знакомый торговец, с которым ему довелось договориться.
- Анастос? – несколько удивился Ярославич, но любезно приветствовал его: - Доброго дня! Какой удачный случай привёл тебя ко мне?
- Боюсь, что случай как раз не очень удачный, архонт.
Видя по лицу, что намечается что-то серьёзное, Святослав указал ему на скамью:
- Присядешь?
- От таких вестей – невольно! – купец принял приглашение, подождав, чтобы князь всё-таки сел первым.
- Что за вести? И откуда?
- Из Константинополя.
- Как же они пришли? Море ещё неспокойно…
- Сухим путём, через земли абхазов и картвелов.
- Стало быть, новость неотлагательная, раз преодолена такая дорога?
Не оттягивая больше, Анастос произнёс:
- Император скончался.
Святослава сковала секундная растерянность. Как в миг опасности, в бою, бывает, вспоминаешь разом слишком многое, что проносится перед твоим мысленным взором, так и тут поток раздумий, сомнений и опасений сорвался лавиной. Умер Константин, отец Анастасии – их величественная, гарантийная родственная связь с Византией. То, что создавало высокий престиж семье Ярослава в империи. У Константина не осталось более детей, и если не родственники его займут престол, то Анастасия более никто. Всеволод женат на простой девице, ничем не отличной от любой другой гречанки.
- А кто… наследовал ему?
- Феодора, сестра покойной императрицы[1].
- Она собирается замуж? – представить, что править будет женщина, единолично, было невозможным.
- Неизвестно пока, об этом ничего не сказано. Нынче она не замужем.
- Давно случилась эта скорбная потеря?
- Недели через две после Рождества[2].
Подсчитав и прикинув, Святослав озвучил:
- То есть, уже месяц прошёл…
- Да, что-то, вероятно, могло измениться, но об этом мы узнаем так же нескоро.
- Императрица ведь уже не молода?
- Вёсен семьдесят! Стара.
- Не она ли поспособствовала кончине Константина? Он был значительно моложе.
- Кто знает, архонт? Но вряд ли. Император давно мучился со здоровьем, излишки губили его тело, он отекал, едва ходил, а тут, говорят, захворал и слёг. И не поднялся.
Святослав посмотрел на Анастоса. Они были по разные стороны перемены. Русы теряли многое, и понимающие это ромеи могли вновь попытаться выйти из-под их власти. Рискнут ли они развязать конфликт, из-за которого начнётся очередная война? Но купец пришёл известить о смерти Константина, выказывая предусмотрительность и угодливость – страховался на случай любых поворотов. Вдруг Феодора вспомнит о дочери императора и назначит её преемницей? Шанс равен нулю, и всё же.
- Спасибо, что сказал мне об этом, Анастос.
- Я посчитал, что ты должен знать.
Ещё раз поблагодарив мужчину, Святослав пригласил его на обед, но тот отказался, сославшись на дела. Князь посидел некоторое время в тишине, осмысляя и размышляя, потом вернулся к сыну и дружинникам, всё так же машущим клинками кто с большей, кто с меньшей ловкостью. Постояв и посмотрев на них, он чётко и коротко произнёс:
- Император Константин умер.
Движения прекратились и лязг стих.
- Как? Убили, что ли? – наивно и прямо спросил Перенег.
- Да вроде бы нет. Заболел и умер.
- Это отец стрыни[3] Анастасии? – уточнил Глеб, в своих детских заботах пока ещё далёкий от понимания причинно-следственных связей, а потому не интересующийся и не запоминающий без надобности каких-то далёких людей, кем бы они ни были.
- Да, осиротела наша Настасьюшка, - вздохнул Святослав и не стал добавлять, что осиротели без покровительства Константина очень многие.
Улавливая настроение князя, Перенег подошёл к нему и спросил негромко:
- И что теперь будет?
- Вот бы знать!
Дни плавно удлинялись, оставляя позади незаметную зиму. Первые корабли начали преодолевать Понтийское море[4], но сходившие с них не рассказывали ничего нового. Феодора взяла в свои руки власть, опираясь на приближённых евнухов и Льва Параспондила, по чину протосинкелла[5], своего духовного доверенного, взявшегося наводить порядок после разгульной жизни Константина, но никакой речи не шло о существенных переменах в империи. По крайней мере, из прежних дипломатических установлений; мир с русами она не трогала, правда, и о далёкой Анастасии не вспоминала.
- Ты уже словно не здесь, - заметила Татиана, найдя Святослава на террасе за садом. Он смотрел на берег, соприкасающийся с прозрачной водой, как обычно о чём-то рассуждая. – Не терпится уехать?
- Недели две осталось, и тронемся, - улыбнулся князь. – Ты бывала в Чернигове когда-нибудь?
- Полжизни назад, когда умер отец. Уж почти два десятка вёсен отсюда никуда не уезжаю.
- Ты родилась здесь?
- Нет, - покачала она головой, устремляясь взором вдаль, чтобы нарисовать на ней воспоминания, - в Киеве.
- Неужели?!
- Да, ещё при деде нашем, Владимире. Немного помню его… Отец всегда стремился к ратным подвигам, рвался в походы и воевать с кем-нибудь, смотреть белый свет, завоёвывать новые земли. Вот дед и женил его пораньше, надеясь успокоить нрав, но не тут-то было. Когда родился брат, а следом я – отец всё-таки умчался в эти края, собрав отряд таких же охочих до битв, как сам. Он был удачлив в любых схватках, и вскоре возымел тут громкую славу. Нравилось ему жить без надзора кагана, делать, что хочется. Как тебе известно, он разбил тут и хазар, и касогов, и ясов. Всех, кого встретил, повоевал и победил. Поэтому, после смерти матери, не захотел возвращаться, а наоборот нас сюда забрал. Тогда как раз распри за великокняжеский стол начались. Борис и Глеб погибли…
- Ты и их знала? – подивился Святослав.
- Бориса совсем не помню, я была ещё крошечной, когда он отбыл Ростовом владеть. А Глеба видела, он был ласков со мной, видимо, жалея детей, оставленных отцом, увлечённым походами.
- Все, кто их знал, говорят, что они были кроткими и добрейшими юношами.
- Я в это верю. Кто бы ни убил их – совершил страшное злодеяние.
Они переглянулись. В роду все знали эти слухи, что, якобы, на самом деле вовсе не Святополк подослал к ним убийц, а Ярослав, позже оклеветавший потерпевшего поражение Святополка и сваливший всю вину на него. В Киеве не смели озвучивать другие версии, но здесь, в Тмутаракани, узаконенную версию без страха ставили под сомнение. Святослав не стал осаживать Татиану, их отцы были постоянными соперниками, и она в любом случае будет плохого мнения о покойном Ярославе.
- Брат, позволишь ли дать тебе совет? – спросила она.
- Я каждый твой совет принимаю как милостивое даяние и храню, - поклонился князь.
- Борис и Глеб… были лучше и моего отца, и твоего. Именно поэтому они погибли. Понимаешь? Для них братская любовь была важнее власти, - подготовившись и тщательнее подобрав слова, Татиана положила руку на плечо Святослава: - Ты лучше своего отца. И лучше многих из причастных к власти, кого я видела. Но не ставь доброту в борьбе с негодяями выше победы, не пытайся сохранить честь перед теми, кто её не ведает. Если они покусятся на что-то – отвечай и борись.
- Я… понял тебя, сестрица, - похлопал он по руке женщины и, решив позволить себе родственные чувства, взял эту ладонь и пожал. Не такой уж и поверхностной она умела быть, замечала важное и иногда оказывалась прозорливой. Вести себя не всегда умела, давая волю чувствам, слабея перед лестью, желая нравиться, и всё же житейской мудростью Бог не обделил. - Но я сделаю всё возможное, чтобы усобиц на Руси больше не было. Довольно нам и внешних врагов.
- Они часто не так страшны, как враги внутренние.
- К сожалению. Но хотя бы ты, сестрица, я надеюсь, будешь мне верным другом?
- Всем сердцем, брат! Не знаю теперь, как только могла тебя принять сначала так холодно?
Святослав обнял её, надеясь, что отношение к нему не изменится за время его грядущего отсутствия.
И вот весна наступила. В Тмутаракани раньше, чем выше по Днепру, но в путь уже можно было отправляться. Преодолевая степь, подоспеют к схождению с реки льда, если что – пару дней постоят лагерем, переждут.
Глеб в нетерпении метался по дворцу, будто впитывая каждый уголок в память. В нём завелась неутомимая непоседливость, так что он даже не замечал, что подруга его игр – Ауле, угрюмо печалится, предчувствуя разлуку. У девочки кроме них, кто был с нею добр, не осталось близких.
- Как ужаленный! – бросала она ему, скрещивая на груди руки и, не разделяя радостного предвкушения, уходила куда-нибудь.
Один из княжьих дружинников, Харлунд, влюбился в касожскую девушку и, женившись за период зимовья, отпросился остаться в Тмутаракани. Ради того, чтоб родичи невесты позволили свадьбу, норманн принял христианство. Ярославич всегда отмечал ту лёгкость и простоту, с которой многие язычники обращались в новую веру – если это требовалось для улаживания какого-то дела. Христиане же, напротив, своим упрямством (при проповедовании смирения) и несговорчивостью провоцировали немало ссор и склок.
Укладывая вещи, Перенег сетовал:
- Ох уж эти женские чары! Скоро ни одного товарища со мною не останется!
- Не гунди, - засмеялся Святослав, - у мужчины подходит возраст, когда пора бы и обзавестись семьёй. И ты однажды в это угодишь.
- Ни за что! К чему мне этот камень на шею? Семья! Ею заниматься надо, а я не хочу.
- С кем же ты на старости останешься?
- Твоих внуков буду ратному делу учить.
- Ну… что ж, пожалуй, я не против такого исхода.
Татиана вошла к ним попрощаться. На глазах её поблёскивали сентиментальные слёзы. Если раньше она считала, что к лету жизнь в городе оживает, то на этот раз всё было ровно наоборот. Прекратится детская беготня по дворцу, не будет громогласного хохота дружины, выпивающей за ужином. Ни разу, под зорким руководством Святослава, ни один из его воинов не позволил себе лишнего, ни побуйствовать, ни поскандалить, и оттого Татиане делалось спокойно от присутствия в своих стенах этих гостей. А ещё не наступившее отсутствие уже пробуждало тревогу.
Они троекратно расцеловались в щёки. Ярославич повторно попросил быть для Ауле доброй защитницей и покровительницей, не нагружать излишне работой и не отправлять к низшей челяди, после чего, взгромоздив на себя сундук, двинулся с остальными своими спутниками к пристани и кораблям, ждавшим их, чтобы перевести через Сурожское море. Горожане сбежались из разных кварталов, чтобы поглядеть, как отчаливает князь, архонт, ишхан. Вся Тмутаракань успела узнать, кто он такой, но, что важнее, большая её часть сумела признать в нём это. Да, кто-то смотрел на него с неприязнью и затаившимся гневом, кто-то мечтал, чтобы он не вернулся, а кто-то, напротив, надеялся, чтобы этого князя Бог сохранил подольше. Святослав же, наконец, отринул все думы прочь и грезил домом. Нет – дом у него мог быть где угодно, хоть на Волыни, хоть здесь, в Тмутаракани. Была бы Киликия рядом. И именно к ней уже устремились все его мысли.
- Соскучился по братьям, сестре, матери? – поднимаясь на борт следом за княжичем, спросил того Перенег.
- Соскучился! Столько рассказать им хочу!
- Да уж, рассказов хватит до середины лета! А, Ярославич?
Святослав кивнул молча, вдыхая полной грудью, как вырвавшийся из-под воды. Не вслушивался уже ни во что, не приглядывался ни к чему. На стругах ли, на коне, пешком – главное двигаться вперёд! Не откладывать больше. Они ехали на север первыми по размерзающемуся пути, и это грозило дополнительными трудностями: безлюдьем, несущимися по течению льдинами, голодными волками. Не забыв о нападении, подстроенном кем-то, Святослав заместил в дружине потерянных воинов и даже нанял сверх того нескольких колбягов[6].
Преодолев первый отрезок пути по морю, путники сошли на берег и заночевали в поселении, где жили рыбаки и плотники с подмастерьями, тем и занимавшиеся, что строили судна или ремонтировали старые. После многолюдной торговой Тмутаракани сразу будто очутились в другом мире. После захода солнца сделалось тихо. Кроме редкого лая собак и далёкого воя дикого зверя, ничего не мешало сну.
Учтя осенний опыт, Святослав выставлял по два дежурных. Один другого всегда толкнёт и помешает задремать. За рыбацким поселением началась степь, наливающаяся молодой, сочной травой. Преодолев несколько десятков поприщ[7], отряд увидел на горизонте в восточную сторону низкие дымки и тёмную линию – кочевники подступали своими ордами на выпас.
- И чего им не сидится там, откуда они родом? – погрызя травинку, сплюнул Перенег.
- Говорят, они плодятся, как насекомые, так что не хватает всем места, - откликнулся другой дружинник. Парень-печенег, что служил Святославу, не смог оставить это замечание без ответа:
- Отец рассказывал, что иногда бывали засухи там, в сторону Волги. Скоту нечего было есть, и мы вынуждены были сниматься с места.
- Но приходили вы с войной!
- Ну, будет! – заставил их прекратить зарождающуюся ссору Ярославич. – Всякий народ, всякий люд ищет, где ему лучше. И мы не с хлебом-солью на Хазарию и Византию ходили. Андрей, - назвал он печенега по крестильному имени, хотя родным было Адыргул, - Как думаешь, что за племена идут?
- Должно быть торки, они часто паслись по соседству и иногда присоединялись к нашим кочевьям прежде.
О торках дозоры доносили лет пять назад. Они подошли к границам, но не осмелились их пресечь. «Может, первая версия и была верной, - подумал Святослав, - родятся они где-то обильно, раз волнами захлёстывают такие широкие просторы».
По всему движению вдоль Днепра вверх, отряд постоянно видел на востоке дымящиеся костры и сотни голов в табунах, стадах и отарах. А если у них враждебный настрой? Небольшая дружина не сможет совладать с сотнями, пусть даже плохо вооруженными. Налетят, сметут, раздавят, расстреляют из луков, и никто не найдёт потом в бескрайних полях заклёвываемые воронами и терзаемые волками трупы. Святослав никогда не боялся боя, но признавался себе, что ситуация его беспокоит.
И всё же они продвигались, никем не трогаемые. Иногда близость кочевников была совсем нешуточной – слышались голоса, болтающие на чужом языке, и можно было разглядеть лица разложившихся на постой мужчин, женщин и детей. Облегчение охватило сердца, когда завиделись башни и укрепления на том берегу Днепра, по реке Рось. Ярослав Владимирович отодвинул сюда со Стугны охранные дозоры с сигнальными огнями[8], подальше от Киева, поселил пленённых после усобицы со Святополком ляхов, чьи сыновья и внуки почти полностью обрусели, продолжая жить в этих окраинных поселениях.
- Свои! – обрадовано сказал Перенег и припустил коня. Глеб хотел было поскакать с ним рядом, но Святослав окликнул сына, велев ехать в середине отряда. Не потому, что первому положено было ехать князю, а потому, что в центре безопаснее будет при внезапном нападении.
За укреплённым частоколом будто гудел улей. Переплывший на струге и впущенный внутрь деревянной крепости, Святослав со своими людьми увидел значительное усиление постовой башни. Значит, тоже опасались крупного нашествия, предупредили кого-то из князей и получили подкрепление. Старший над ратью поведал:
- На том берегу, поприща на два выше, сам Всеволод Ярославич стоит!
«Брат рядом!» - предчувствуя первую приятную встречу, оживился Святослав. Пообедав, он собрал дружину и перевёз её обратно. Поздним вечером добрались до раскинувшегося лагеря, в котором вовсю шла работа – строительство ещё одной башни и укреплений. Воины указали в сторону, где находился князь, но, не дойдя до него, Святослав столкнулся с Шимоном Офриковичем. Обрадовавшись друг другу и обнявшись, они остановились.
- Что же происходит тут? – кивнул на восток Ярославич.
- Да что и всегда! Тесно им там, в степях, вот и лезут, подобно саранче.
- Пытались напасть?
- Уж попытались бы они у меня! Как заслышали о приближении, я тысячу на тот берег, сам с двумя сюда.
- Испугались?
- Вероятно, - вздохнув и почесав бороду, Шимон добавил: - Торки, правда, говорят не драчливы. Но их давит другое племя, кто куманами их зовёт, кто команами, а кто половцами. Вот этих, рассказывают, так много, что степь становится черна.
- Не утешительное известие.
- А что делать? Лучше знать, чем не знать.
- Твоя правда, - простившись с ним ненадолго, оставив ему Глеба, чтоб посмотрел, как всё устроено, Святослав дошёл до шатра брата, где тот уже укладывался спать. Отведя полог, князь спросился: - Можно?
- Свят! – обернувшись, Всеволод поправил расстёгнутую рубаху. – Вот уж не ждал! Дай поцеловать тебя!
- И я не ожидал видеть тебя здесь, - они расцеловались в щёки, по-христиански, трижды.
- Но ты знаешь, почему всё так?
- Успел понять по увиденному, а потом и поведали.
- За что Господь посылает нам вечно это испытание? Думали, с печенегами разобрались, и заживём спокойно, и вот – опять!
- Это для того, чтоб духом не обратиться в мякину, - посмеялся Святослав, - кто живёт без забот и хлопот, как садовый цветок, тот потом, подобно ему, при дуновении ветра и жарком солнце вянет.
- Ты так рано едешь – не опасен ли был путь? Не пострадал?
- Обошлось. Вот, завидев орды беспокоился, но, к счастью, напрасно, - князь Черниговский понимал, что едет первым с полуденной стороны, и ему придётся быть вестником грустной новости.
- Благодарю тебя за Шимона Офриковича снова, Свят! Думаю, что торки бы могли решиться на нападение, если бы не его вооружённые воины. Не будь его здесь, и я бы не знал, где взять силы для отпора[9]?
- Благодарность ни к чему, лишь бы на благо Руси и нашему спокойствию, - Святослав присел на низкую скамеечку, застланную покрывальцем, - но раз уж тут Шимон, ты зачем Переяславль покинул?
- Во-первых, разве не князь должен войска направлять? Предводительствовать?
- Оно так.
- Во-вторых, дома я докучаю сейчас Настеньке, - смущённо посмеялся Володша, - лучше тут побуду.
- Она не оправилась ещё от потери нерождённого чада?
- Немного. Мы постились по всем правилам, исповедовались и перед Рождественским постом, и после, ни одной службы не пропустили, но она, во искупление грехов, решила продлить аскезу. Вот, надеюсь, когда вернусь – воссоединимся с нею, - князь вновь сконфузился, отводя глаза, - прости, что говорю о таком сокровенном, семейном, но тяготой не с кем было больше поделиться, - Всеволод перекрестился, словно откровенность была очередным грехом.
- Я понимаю тебя, - улыбнулся Святослав, - сам себя монахом чувствую, всю зиму без жены. От Вячи что-нибудь слышно?
- Писал ему, и он мне, но не виделись. В грамотках его всё складно, не жалуется.
- А супруга его?
- Как же я ей напишу? А он о ней не упоминал.
- Попросил бы Анастасию – она бы написала, - собравшись с мыслями, Святослав решился, - весть я везу из Византии, из Царьграда пришедшую. Неутешительную весть.
- Что случилось? – серьёзно взглянул на него брат.
- Настин отец умер, император Константин.
- Господи! – перекрестился Всеволод и, сомкнув веки, быстро прочитал молитву за упокой. – Как невовремя! - сорвалось с его губ следом.
- А что, было бы более подходящее время для его смерти?
- Нет, конечно, нет, - покачал он головой, - это всё мои думы о самом себе, грешном. Сразу как-то помыслилось, что теперь ведь Настенька пост продлит трауром…
- Он умер вскоре после Рождества, уж больше двух месяцев прошло!
- Да, но она-то узнает об этом только сейчас! Она после смерти нашего отца сорок дней постилась, а то её собственный скончался!
- Ну, что сказать? Терпи, Володша, - Святослав поднялся, - ладно, не буду более отрывать ото сна, и сам пойду на покой, завтра продолжать путь.
- В Киев поедешь?
Об этом князь Черниговский заранее успел не раз подумать.
- Нет, потом. Сначала до детей и Лики доберусь. Не хочу больше задерживаться.
Двое суток спустя, наконец, показался Чернигов. Обсушив на причале вёсла, гребцы стали выбираться со струга, но князь спрыгнул первым, не дождавшись сходней. Никаких гонцов вперёд не высылал, даже быстрого Перенега не отправил предупредить о своём приезде, оставил их с Глебом далеко позади, мчась на холм и здороваясь на лету с боярами или дружинниками, которые его узнавали и удивлялись, что за странный князь правит в их городе? Никаких церемоний, почётного въезда, торжественного возвращения! Бежит, как мальчишка, будто и не князь вовсе, а мелкий посыльный. Вот вам и сын стяжателя и любителя роскоши и важности, Ярослава! Яблоко от яблони, оказывается, далеко способно укатиться.
Достигнув теремов, Святослав через ступеньку взмыл на крыльцо и, напугав внезапностью двух челядинок, пронёсся дальше – на женскую половину. Чуть не снёс на повороте Алова, задержался на секунду, пожал тому руку и, не успел воевода и рта раскрыть, как князь уже исчез.
Дверь в светлицу распахнулась. От нерассчитанной силы громыхнула о стену. Женщины и девицы вздрогнули, выпустив из рук шитьё и вышивание. Глаза Святослава сразу же нашли Киликию, сидевшую у окна в окружении детей. Ничего он больше не видел, кроме неё, её ясных голубых глаз, встретившихся с его взглядом.
- Выйдите, - велел князь, и, хотя тон не был грозным, повторять не пришлось. Нарочитые и челядь потянулись ручейком на выход, торопливо и сбиваясь в дверном проёме. Подождав, когда останутся одни, Святослав сделал шаг вперёд, прошептав: - Лика…
- Святослав… - поднялась она и, зарыдав, бросилась ему на грудь. – Сокол мой, князь ты мой любезный, друг мой милый!
Руки обвили его шею, едва дотянувшись, чтобы сомкнуться. Ярославич нагнулся, схватив жену в охапку, закрыв глаза и втягивая её родной аромат. Роман и Давыд прилипли к их ногам, голося «тятя, тятя приехал!». Младшие ещё так не реагировали, за месяцы подзабыв, как выглядит отец. Вышеслава забилась в угол, недоверчиво поглядывая на здоровенного мужчину с красиво подровненной бородой.
- Жизнь моя, ангел мой, - Святослав, поцеловав Лику в уста, схватил её руки и стал покрывать поцелуями. Ах, если бы не дети здесь! Не посмотрел бы на этот раз, что ещё не сходил в баню. – Что ты плачешь? Я же вернулся.
- Прости меня, муж мой, прости! – не в силах вынести его взора, она спрятала лицо в складках мужнего кафтана, орошая тот слезами.
- За что? Ласточка моя, что я могу простить тебе?
- Я… я… - оторвавшись от него, Киликия не могла подобрать слов. Ей невыносимо было произносить «я потеряла нашего ребёнка». Едва язык подступал к первому звуку, как глаза заливались солёной пеленой.
- Что? Господи, Лика, не пугай меня! Что случилось?
Мотая головой, она посмотрела на люльку, в которой сидел младший Олег. Потом на других детей. Княгиня призывала понять самостоятельно, пересчитав по головам их ребятишек. Святослав, однако, как это свойственно бывает людям, не знающим, чего именно от них хотят, не замечал очевидного. Радость от встречи с женой затмила разум, и всё, что он думал сейчас – думал за него неудовлетворённый и жаждущий мужчина, чьи ладони чесались добраться до гладкого и тёплого тела. Лика взяла одну из этих ладоней и сместила её с талии на свой ровный живот. Продолжая глотать слёзы, она вновь вспомнила, как достал её из ледяной воды Скагул, как принесли её, истекающую кровью, в мытню[10]. Бабка Малева не один час пыталась достать пошедшего наружу, но криво развернувшегося недоношенного ребёнка, который задохнулся и умер, до того, как появился на свет. Потом она сумела остановить кровь и кое-как привести в порядок княгиню. Та жутко ослабла, но выжила, и ещё с две недели пролежала без памяти, в горячке, из которой вышла не без помощи всё той же знахарки. Хотя домашние и окружение перепугались, что княгиню они вот-вот потеряют. Пробуждение из лихорадочного бреда вернуло Киликии осознание случившегося, и ещё несколько дней она лежала, горько сокрушаясь о потере, не желая вставать и разговаривать с кем-либо.
- Ребёнок, - понял, наконец, Святослав, и сам завертел головой, ища новорожденного.
- Его… нет, - выговорила Киликия и вся сжалась, словно боль преждевременных схваток вернулась.
- Господи, - выдохнул князь и крепко-крепко обнял жену. – Господи, Лика, я должен был быть рядом. Моя вина, что оставил тебя, я не должен был…
- Я не уберегла его, любимый, это я виновата!
- Нет, нет, прекрати, ты здесь ни при чём.
- Я… поскользнулась, упала, ударилась… - Лика не собиралась рассказывать, что бежала за Ромой. Достаточно было того, что боярыня Мария Старшая раз упрекнула мальчика в том, что тот едва не погубил мать. Княгиня запретила ей произносить такое, отчитала и попросила забыть всех, почему она упала под лёд. Да, она потеряла одного ребёнка, но спасла другого, и Роман стал для неё ещё более ценным, ведь ради него в жертву принесена другая жизнь.
- А где были Скагул, Алов?! – вспыхнул Святослав.
- Я сама виновата! Они зорко берегли меня, но всё случилось по моей вине.
- Ох, Лика, - целуя лицо жены, князь стянул с неё платок и растрепал волосы, привычно любуясь ими, гладя и наслаждаясь ощущением их упругой шелковистости, - как ты сама? Сильно расшиблась?
- Ничего, мелочь, уже всё прошло. Как Глеб? Он с тобой?
- Плетутся где-то сзади с Перенегом, - махнул рукой через плечо Святослав, - всё в порядке.
- Я так переживала за вас!
- Что за нас переживать? Мы за себя постоять умеем.
- Господи, душа моя вернулась на место, - зажмурившись, Лика тесно прильнула к мужу. Он ласково накрыл её своими объятьями:
- Я тебя больше не оставлю. Поеду в Тмутаракань – и ты со мной поедешь. В Киев – и ты со мною.
- Хоть к дьяволу на рога, Святослав, - выдавила она первую с момента выкидыша улыбку. Ей действительно казалось, что будь муж рядом, ничего бы плохого не было. Когда они вместе – всё хорошо. Беды подстерегают разделившихся.
- Как бы дьявол сам к нам не явился – слышали тут о приблизившихся кочевниках?
- Слухи доходили. Всё серьёзно? – успокаиваясь от одного присутствия князя, Лика чувствовала, как возвращаются прежние силы, как бодрость просыпается в теле, и она вновь готова не только думать, планировать, но даже шутить.
- Их очень много.
- Сохрани Господь, - перекрестилась княгиня.
- Бережёного Бог бережёт. Надо укрепляться. Всеволод строит защитные башни по границе. Если кочевников много, то и нас должно быть не меньше, объединить надо силы всех княжеств, и Полоцка, и Ростова. Сейчас никак нельзя ругаться и распадаться, с таким соседством, - помолчав, Святослав вспомнил: - Да, ещё и император Константин умер.
- Так невовремя… - повторила с другим смыслом Лика слова Всеволода, чем вызвала смех Ярославича. – Над чем ты смеёшься?
- Не обращай внимания. Но, надеюсь, мы с тобою по нему траур носить не будем?
- А надо?
- Нет, совершенно ни к чему, - всё так же весело заверил князь, введя супругу в лёгкое недоумение. Прежде он не бывал так легкомысленен со смертями! Что на него нашло? – Ну, а у вас тут какие дела творились? От Иза или Вячи было что?
- Ох, своих забот хватало, - отмахнулась Киликия, - и нет, они не писали. А! Яну Вышатичу от брата недавно пришло письмо. Сестра его – Янка, захворала и скончалась по холодам, под Сретение[11].
- Невеста Ростислава?!
- Да, Ян Вышатич хотел поехать, но передумал. Брат написал ему, что Ростислав не в себе от горя, обвиняет неведомо кого, что её извели, закрывается, никого не хочет видеть.
- Жаль и девицу, и его, - произнёс Святослав, - но это разорвёт его связь с Вышатой окончательно, я надеюсь. Как жестока жизнь, что некоторые трагедии приносят пользу!
- Не говори так. Сиюминутно – допустим, но как Божий промысел может быть жесток?
- Мама! – вбежал в покои Глеб, и супругам пришлось разняться. Обняв старшего сына, Лика вновь чуть не заплакала, удержавшись волевым усилием. Он начал с порога рассказывать какие-то истории, удивившие его в пути и в Тмутаракани вещи, описывать новых знакомых, стрыню Татиану, передавать восторг от впервые увиденного моря. Рома перебивал его вопросами и своими новостями, так что поднялся шум и гам, усугублённый заревевшим Олегом. Киликия бросилась его успокаивать, шикнув на сунувшуюся нянюшку, желавшую помочь. Но семья черниговского князя хотела побыть друг с другом, без посторонних.
И пусть в далёком Константинополе могли назревать перемены, пусть орды кочевников подходили по степи всё ближе к городам и сёлам Руси, Святослав и Киликия знали, что пока они держатся за руки и с любовью смотрят глазами в глаза – они всё смогут преодолеть.
Примечания:
[1] Константин Мономах правил по праву мужа императрицы Зои, именно она и её сестра Феодора были императорскими дочерями и наследницами, но Зоя умерла ещё в 1050 году, и её вдовец правил единолично, не отдав власть Феодоре
[2] Константин Мономах умер 11 января 1055 года, до перехода на новое время XX веке Русь и Россия отмечали Рождество 25 декабря
[3] Стрый – дядя по отцу, а стрыня или стрыя, соответственно, тётя, как и вуйна – тётя по матери, подобно вую
[4] Ещё одно название Чёрного моря у русов
[5] Церковная должность, приближённая к патриарху
[6] В византийских источниках колбяги упоминаются наряду с варягами, как наёмнический народ; большинство историков в связи с этим относит их к скандинавам или финнам, но есть теория (лично мне кажется более вероятной, потому что будь колбяги тоже скандинавы, не было бы смысла отличать их от варягов), что колбяги – это искажённое тюркское «кульбек», военный человек, и они происходили как раз из южных народов: печенегов, тюрок-сельджуков, яссов, касогов и разных степных кочевников
[7] Поприще – мера длины, предшествующая версте, равнялась так же где-то 1 км; со временем «поприще» изменило смысл, и мы его сейчас употребляем не так, как первоначально
[8] Известная ещё со времён Древнего Китая система предупреждения о приближении неприятеля существовала на Руси со времён Владимира Святого
[9] На столкновение с торками в 1055 году у историков две точки зрения: одни считают, что сражение всё-таки произошло и князь Всеволод победил, другие считают, что противники так и не решились вступить в схватку, а только постояли друг против друга и разошлись. Я принимаю последнюю точку зрения не из-за её бОльшей убедительности, а потому что она больше подходит к сюжету, показывая рассудительность и действия Святослава правильными и продуктивными
[10] В древности роды чаще всего принимали именно в таких местах, в банях, где проще всего было всё вымыть и прибрать после всех процедур
[11] Православный праздник, отмечается 2 февраля
Спасибо за чтение
Вернуться к книге