Лыцаль и королевства четырех тронов

Глава 1. Облака

Лыцаль сидел на камне.

Не на каком-то особенном камне – просто на теплом камне у дороги, уходившей куда-то за холм, теряясь в вечернем тумане. Лыцаль воткнул копьё в землю, фиолетовый бантик на нём чуть покачивался от ветра, а он смотрел в никуда и иногда вздыхал – не громко, но всем телом, так что бока его немного опускались.

Подошел Джуст.

Джуст – пушистый и круглый, за что его все звали Зефиркой, хотя он делал вид, что это его немного обижает. Он сел рядом, поёрзал, устраиваясь на соседнем камне поменьше, и некоторое время они молчали вместе.

Это хорошее молчание.

– Чего грустишь? – спросил наконец Джуст.

– Нинаю, – ответил Лыцаль.

Джуст кивнул. Это очень понятный ответ.

– Про Свету думаешь?

Лыцаль немного помолчал.

– Я всегда про нее думаю. Даже когда не думаю.

– Это как?

– Ну вот идешь. Делаешь тык-тык. Враги разбегаются, всё нормально. А потом смотришь – облако красивое. И думаешь: «Вот бы она тоже видела это облако».

Джуст посмотрел на небо. Там действительно расплылось облако – рыхлое, розоватое от заката, немного похожее на барашка.

– Хорошее облако, – согласился он.

– Угу.

Помолчали еще немного.

– Слушай, – начал Джуст осторожно. – А вот если завтра. Прямо завтра. Ты за тот холм зайдешь, а она там стоит. Света. Вот прямо она, настоящая. Что тогда?

Лыцаль долго смотрел на холм.

– Испугаюсь, наверное.

– Чего?

– Не знаю. Что скажу не то. Или скажу правильно, но голос будет смешной. Или она посмотрит и подумает... – он помолчал. – Что я круглый очень.

– Ты и есть круглый, – хмыкнул Джуст.

– Я знаю, – вздохнул Лыцаль. – Я просто надеялся, что это не сразу заметно.

Джуст фыркнул. Лыцаль тоже – тихонько.

– Но ты бы подошел? – спросил Джуст уже серьезно.

– Подошел бы, – ответил Лыцаль, и в голосе его было что-то твердое, что всегда появлялось, когда дело доходило до главного. – Я всегда подхожу. Даже когда страшно. Это же... ну. Это же важнее, чем страшно.

Джуст посмотрел на него с теплом.

– А если она не такая? Ну, как ты себе представляешь?

Лыцаль задумался надолго, потер нос бронированным кулачком.

– Слушай, я ее вообще никак не представляю, – сказал он вдруг удивленно, будто только что это понял. – У меня нет картинки. Просто... есть ощущение. Что вот она есть где-то. И что, когда встречу, сразу пойму.

– А вдруг не поймешь?

– Тогда не поймешь, – просто ответил Лыцаль. – Но это не повод не искать.

Джуст задумчиво помолчал.

– Ты странный, – заметил он наконец.

– Ага, – согласился Лыцаль без обиды.

– Нет, я в хорошем смысле. Ты вот идешь. Делаешь тык-тык. Грустишь про облака. И при этом как будто всё у тебя нормально. Как ты так?

Лыцаль посмотрел на дорогу за холмом. На бантик, который качался на копье. На розовое облако, которое уже почти растаяло.

– Потому что путь хороший, – пояснил он тихо. – Даже если Светы там нет. Путь всё равно хороший. Встречаешь людей. Делаешь тык-тык плохим. Видишь облака. Сидишь вот с тобой на камне.

– И грустишь, – добавил Джуст.

– И грустишь, – согласился Лыцаль. – Но это же неплохо – грустить иногда. Это значит, что есть о чём.

Джуст ничего не ответил. Он просто сел чуть ближе.

Они досидели до темноты.

Потом Лыцаль вытащил копьё из земли, поправил бантик, и они пошли дальше – туда, куда вела дорога; туда, где, может быть, за новым холмом, в очередной деревне, у следующего колодца стояла и смотрела в небо девушка по имени Света.

А может, и не стояла.

Глава 2. Самая важная мысль за сегодня

Город был укреплен хорошо.

Три рва, два частокола, башни со стражниками, которые сейчас смотрели вниз с видом людей, уверенных в своей безопасности. Ворота дубовые, окованные железом. Флаги с черепами – не потому, что владелец города был особенно злодейским, просто флаги с черепами смотрелись солидно, все так делали.

У ворот стоял Лыцаль и думал.

Не о том, как штурмовать. Это как раз понятно – тык-тык, и готово. Он думал о другом.

Почему тык-тык работает?

Это началось сегодня утром, когда Джуст, жуя походную булочку, спросил между делом:

– А ты вообще зачем делаешь тык-тык?

– Ну, потому что плохие, – пояснил Лыцаль.

– А почему они плохие?

– Потому что делают всяко нехорошо.

– А ты откуда знаешь, что нехорошо?

Лыцаль открыл рот. Закрыл. Взглянул на копьё. Посмотрел на Джуста. Перевел взгляд опять на копьё.

– Зефирка, – протянул он медленно. – Зачем ты это спросил?

– Интересно просто.

– Я ведь теперь думать буду.

– Ну, думай, – пожал плечами Джуст и откусил еще булочку.

И вот он задумался.

Стражники на башне переглянулись в недоумении. Круглый рыцарь внизу просто стоял и не нападал. Это непривычно. Обычно они либо сразу лезут с лестницами, либо уходят. Этот же стоял и смотрел в землю, иногда шевеля губами.

– Эй! – окликнул один стражник. – Ты чего?

– Думаю, – крикнул Лыцаль снизу.

– О чём?

– О смысле.

Стражники переглянулись снова.

– О каком еще смысле?

– Тык-тык.

Повисла долгая пауза.

– Может, завтра придешь? – неуверенно предложил стражник. – Мы подождем.

– Не, я пришел уже, – возразил Лыцаль. – Просто подождите чуть-чуть.

Он размышлял так:

«Тык-тык – это не просто тык-тык. Вот копьё. Вот враг. Между ними – воздух. Потом воздуха нет, и враг получил тык. Но что происходит в этот момент? Что такое тык-тык в своей глубинной сути?

Это решение».

Лыцаль даже немного удивился этому выводу.

Потому что мог бы и не делать тык-тык. Мог бы стоять вот так у ворот и думать дальше. Или развернуться и пойти искать Свету в другом месте. Или сесть на камень и погрустить – это тоже хорошо иногда. Но он делал тык-тык, потому что решил: «Это неправильно, и я исправлю, и прямо сейчас готов это сделать своими руками, вот этим копьём».

Он почесал бок.

«Тык-тык – это согласие с собой», – решил Лыцаль.

Это когда внутри и снаружи одно и то же. Когда видишь, как это плохо, и делаешь что-то с этим, а не просто думаешь дальше.

Но тогда выходило, что тык-тык – это вообще про любое дело. Когда встаешь утром и идешь, хотя можно не идти. Когда говоришь правду, хотя проще промолчать. Когда садишься рядом с грустным другом и молчишь вместе с ним.

Это всё тоже тык-тык?

«Наверное, да, – определился Лыцаль. – Просто без копья».

Стражник сверху терпеливо ждал. Он уже сел на край башни и достал яблоко.

– Ну как? – поинтересовался он.

– Ну почти, – ответил Лыцаль.

Оставалось еще кое-что.

Если тык-тык – это решение, то почему одному делать его легко, а другому – страшно? Вот он, Лыцаль, идет на целый укрепленный город и не особенно боится. Ну город, ну стражники, ну тык-тык – всё понятно. Но стоило подумать о Свете – и сразу как-то того. Копьё в руках, а внутри всё равно что-то неуверенное, мягкое, незащищенное.

Почему тык-тык по городу проще, чем тык-тык по собственному страху?

Лыцаль долго стоял с этой мыслью.

Потом решил, что это, наверное, потому что город не может тебя разлюбить. Город – он просто город. А Света – она Света. Это другое. Это важнее. А чем важнее – тем страшнее тык-тык.

«Значит, – подумал Лыцаль, и это была, наверное, самая важная мысль за сегодня, – настоящий тык-тык – это когда страшно, но всё равно делаешь. Всё остальное – просто разминка».

Он поднял голову.

Стражник уже доел яблоко и глядел вниз с неожиданным интересом.

– Ну, придумал чего?

– Придумал, – сказал Лыцаль.

– И?

– Тык-тык – это когда страшно, но всё равно идешь.

Стражник помолчал.

– Слушай, – задумчиво протянул он. – Это... вообще-то глубоко.

– Я знаю, – сказал Лыцаль и взял копьё поудобнее. – Ладно. Погнали.

– Погнали, – обреченно согласился стражник и полез вниз предупреждать остальных.

Город взяли к обеду.

Лыцаль сидел потом на отвоеванной городской стене, болтал ногами и глазел на дорогу, которая уходила куда-то вдаль, туда, где, может быть, была Света.

Страшно.

Но он пойдет.

Это же и есть тык-тык.

– Зефирка, – позвал он вечером.

– Чего?

– Хорошо, что ты спросил утром.

– Ага, – Джуст зевнул. – Ты башню не сломал хоть?

– Немножко сломал.

– Ну и ладно.

Глава 3. Зефирка уходит

Утро было серое и немного сырое, как бывает после больших сражений, будто сам воздух устал и решил отлежаться.

Лыцаль проснулся не сразу.

Сначала он проснулся наполовину, понял, что жив, и это приятно. Потом проснулся еще немного, вспомнил вчерашнее тык-тык, и это было утомительно. Потом проснулся окончательно, потому что Джуст сидел рядом с собранным мешком и смотрел в сторону с видом человека, который уже всё решил, но еще не сказал.

Лыцаль взглянул на мешок.

Мешок настоящий. Завязанный. С вещами внутри.

– Ты куда? – в недоумении спросил Лыцаль.

– Ухожу, – сказал Джуст.

Лыцаль сел. Подумал. Потряс головой и решил, что не понял.

– Куда?

– Вообще. По своим делам.

Снова пауза. Лыцаль смотрел на мешок с таким выражением, будто мешок был лично виноват.

– У тебя есть свои дела? – удивился друг.

– Есть, – ответил Джуст, и в голосе его прозвучало что-то теплое, но твердое – примерно, как у Лыцаля, когда тот брал копьё и шел делать тык-тык.

Лыцаль этот голос хорошо знал.

Это был голос принятого решения.

Они помолчали.

Где-то вдалеке галка крикнула что-то свое, галочье и улетела по делам. Галке проще – у нее не было друзей, которые внезапно собирали мешки.

– Давно решил? – растерянно спросил Лыцаль.

– Давно думал, – пояснил Джуст. – Решил вчера.

– Вчера мы город брали.

– Я знаю. Я был там. Помнишь, я тебе башню поджег?

– Я просил не поджигать башню.

– Она сама загорелась.

– Зефирка.

– Ну немножко я, – признал Джуст.

Лыцаль вздохнул, потом снова взглянул на мешок. Мешок по-прежнему был собран и никуда не делся, он не собирался делать вид, что его нет.

– И куда ты? – спросил Лыцаль в третий раз, но теперь это был другой вопрос. Не «в каком направлении?», а «ну зачем же ты?».

Джуст это услышал. Конечно.

– Понимаешь, – начал он медленно, подбирая слова. – Я всё время рядом. Уже... долго. И это хорошо, ты не думай. Но я вдруг понял, что не знаю, куда сам иду. Я знаю, куда идешь ты. Новый город, следующий холм, а где-то там Света. А я?

Лыцаль растерянно молчал.

– Я не жалуюсь, – добавил Джуст быстро. – Я просто... у меня тоже, наверное, есть какой-то свой холм. Я просто ни разу не пошел его искать, потому что с тобой было понятно куда.

– Со мной разве понятно куда? – удивился Лыцаль.

– Ну, непонятно, конечно, но зато интересно, – пояснил Джуст. – Это немного разные вещи.

Лыцаль порывисто встал. Походил немного туда-сюда – не потому, что было куда идти, просто думать лежа не получалось, а думать стоя на месте тоже как-то неловко.

Внутри у него происходило сразу несколько вещей.

Первое – ему стало грустно. По-настоящему, не как вечером на камне, когда грустно, красиво и с облаками. А просто реально грустно, без украшений.

Второе – он злился немножко, но не на Джуста, а на саму ситуацию, которая была устроена несправедливо: вот ты идешь, делаешь тык-тык и думаешь, что некоторые вещи просто есть и будут всегда, а они вдруг берут мешок.

Третье – и это было самое неудобное – он понимал, что Джуст прав.

Это было особенно обидно. Когда кто-то уходит и при этом прав – это значительно хуже, чем когда уходит и просто так.

– Твой холм… Ты хоть знаешь, где он? – спросил Лыцаль наконец.

– Нет, – честно признался Джуст.

– И что там?

– Не знаю.

– И зачем тогда?

Джуст посмотрел на него с мягким укором.

– Лыцаль. Ты ищешь Свету. Ты знаешь, где она?

Пауза получилась неудобной.

– Нет.

– Ты знаешь, какая она?

– Нет.

– Ты знаешь, найдешь ли вообще?

Лыцаль открыл рот. Закрыл.

– Ты специально, – проворчал он.

– Немножко специально, – согласился Джуст.

Они помолчали еще раз. Это молчание было не такое хорошее, как обычно, в нём смешалось много всего, что оба понимали, но ни один не хотел называть вслух, потому что вслух это стало бы совсем настоящим.

– Ты вернешься? – спросил Лыцаль.

– Не знаю, – сказал Джуст. – Может, встретимся где-нибудь. Мир маленький.

– Мир большой.

– Но дороги одни и те же, – заметил Джуст. – Всегда в итоге одни и те же дороги.

Лыцаль внимательно посмотрел на него. Потом на мешок, потом на дорогу, которая уходила в сторону, противоположную его пути.

– Ты булочку взял? – заботливо спросил он.

– Взял.

– А воды хватит?

– Хватит.

– А копьё?

– Лыцаль, я же не воин.

– Ну так, – вздохнул Лыцаль. – Мало ли.

Джуст улыбнулся. Встал, подхватил мешок, и они обнялись – неловко, как обнимаются те, кто не очень умеет обниматься, но очень хочет.

Джуст ушел.

Лыцаль с тоской глядел ему вслед, пока он не стал маленькой пушистой точкой на дороге, а потом точка завернула за холм и пропала.

Стало слишком тихо.

Лыцаль постоял еще немного.

Потом поднял копьё, поправил бантик – тот чуть сполз за ночь – и посмотрел на свою дорогу. Она вела вперед, как всегда, с полным безразличием к тому, один ты или нет.

«Дорогам всё равно, – подумал Лыцаль. – Они просто ведут. Это ты решаешь куда».

Где-то там есть следующий город. Может быть, с черепами на флагах. Может, без – некоторые предпочитали флаги с орлами, что тоже смотрелось солидно.

Где-то там, может быть, ждет Света.

А может, и нет.

«Но теперь, – подумал Лыцаль, – у пути есть еще один смысл – дойти до того места, где дороги снова сойдутся. Где пушистая точка вдруг окажется за следующим углом и с мешком и скажет что-нибудь необязательное, например, о башне».

Это тоже своего рода тык-тык.

Идти, когда стало тише, это труднее, чем когда шумно.

Он пошел.

Вечером, на привале, помешивая котелок в полном одиночестве, Лыцаль вдруг понял, что всё время помешивал слишком быстро.

Джуст всегда говорил: «Медленнее мешай, не торопись».

Лыцаль начал мешать медленнее.

Каша получилась лучше.

– Ладно, – произнес он вслух, обращаясь ни к кому. – Зачтем.

Глава 4. Как становятся Лыцалями

Дорога тянулась длинная и в целом ни о чём.

Такие дороги – лучшие для размышлений. Когда вокруг интересно, думать не получается, всё время отвлекаешься на интересное. А когда вокруг просто поля, редкие деревья и одно упрямое облако, которое, кажется, идет в ту же сторону уже третий час, тогда думается само.

Лыцаль размеренно топал и думал.

Копьё на плече. Бантик покачивается. Дорога пылит под круглыми ногами.

Думал он, как это часто бывает в долгих одиноких дорогах, о начале.

Сначала, конечно, не было никакого копья.

Был просто он. Круглый, белый, без особых примет. Жил в небольшом месте, делал маленькие дела, ел обычную кашу по утрам – тогда еще без всяких философских наблюдений про скорость помешивания.

Лыцалем он стал тоже не в один момент.

Это важно, потому что в историях обычно бывает один прекрасный момент: герой смотрит на закат, играет торжественная музыка, и вот он уже герой. В жизни так не работает. В жизни сначала долго ничего, потом немножко что-то, потом опять ничего и только потом, гораздо позже, оглядываешься и вспоминаешь: «А, так вот оно когда началось».

Лыцаль мысленно оглянулся.

Первое тык-тык было случайным.

Он шел куда-то по своим делам – уже не вспомнить, куда именно, куда-то некуда, просто шел и увидел, что большой обижает маленького. Классическая ситуация, древняя, как сами флаги с черепами.

Лыцаль остановился.

Внутри у него произошло что-то простое, мол, это неправильно.

Не сложная философия, не взвешивание аргументов, а просто неправильно, и всё, и это очевидно, как очевидно, что небо сверху, а земля снизу, и незачем это долго обдумывать.

Он тогда еще не умел делать тык-тык. Копья не было. Он просто подошел и сказал: «Эй, хватит».

Большой посмотрел на круглого белого и засмеялся.

Лыцаль не засмеялся. Он остался стоять.

Это, как выяснилось, было важнее, чем казалось. Потому что большой смеялся-смеялся, а Лыцаль стоял и никуда не уходил, и в какой-то момент смех стал немного неудобным, – когда смеешься, а тот, над кем смеешься, просто спокойно стоит и смотрит, тогда это работает не очень.

Большой ушел.

Маленький зыркнул на Лыцаля и спросил:

– Ты чего?

– Нинаю, – сказал Лыцаль.

Это был честный ответ.

Копьё появилось позже.

Его подарил старый рыцарь, которого Лыцаль встретил на постоялом дворе. Рыцарь был очень старый, очень потрепанный и пил что-то из кружки с видом уставшего человека, у которого за плечами много всякого.

– Ты куда идешь? – спросил рыцарь.

– Туда, – Лыцаль махнул рукой в сторону двери.

– А зачем?

– Там неправильно. Хочу сделать правильно.

Рыцарь взирал на него долго. Потом поставил кружку, встал, кряхтя, и принес копьё – старое, тяжёлое, с красивой рукоятью.

– Держи, – сказал он.

– Зачем мне? – удивился Лыцаль.

– Чтобы делать тык-тык, – пояснил рыцарь.

– Что?

– Узнаешь.

Лыцаль взял копьё. Оно было неудобное и слишком длинное, и он сразу задел им дверной косяк, выходя, и рыцарь за спиной сказал что-то про молодежь.

Но Лыцаль копьё уже взял.

Первое настоящее тык-тык получилось совсем неуклюжим.

Это тоже важно знать, потому что в историях герои сразу делают тык-тык красиво: разворот, замах, полёт – и готово, все смотрят с уважением. Лыцаль сделал первое тык-тык и промахнулся. Потом сделал второе тык-тык и попал, но совсем не туда. Потом споткнулся и сел на землю с видом человека, который переосмысливает жизненные решения.

Враг в недоумении стоял и ждал, пока круглый встанет, потому что бить лежачего всё-таки как-то неловко даже для врага.

Лыцаль наконец-то встал.

Сделал третье тык-тык.

Попал.

Враг недовольно буркнул:

– Ладно, убедил.

И ушел.

Лыцаль постоял, посмотрел на копьё, потом на то место, куда направился враг, и почувствовал что-то странное – не гордость, не радость, а просто какое-то тихое да.

Вот так!

Как будто что-то правильно встало на место.

Небольшое, но свое.

Потом появился бантик.

Это отдельная история, и Лыцаль на ходу улыбнулся, вспоминая ее.

Бантик привязался из-за одной девочки лет семи, которая однажды увидела его копьё и сказала, что некрасивое.

Лыцаль посмотрел на копьё.

Функциональное. Острое. Проверенное в деле.

– Оно для тык-тык, – объяснил он.

– Всё равно некрасивое, – фыркнула девочка. – Подожди.

Она убежала и вернулась с фиолетовым бантиком – явно из своих запасов, потому что точно такой же был у нее в волосах.

– Вот! – воскликнула она и завязала. – Теперь красивое.

Лыцаль посмотрел на копьё с бантиком.

Это, объективно говоря, смотрелось немного странно.

– Спасибо, – растерянно протянул он.

– Пожалуйста, – ответила девочка. – Иди делай тык-тык.

Он пытался снять бантик потом. Один раз. Снял, взглянул на копьё без бантика, и копьё показалось ему каким-то не таким. Молчаливым. Строгим. Как будто обиделось.

Бантик вернулся на место.

С тех пор всегда с бантиком.

Лыцаль шел и думал обо всём этом, и придумалось ему вот что:

«Никто не становится лыцалем, потому что решил стать лыцалем. Это было бы слишком просто и поэтому неправда. Становятся постепенно – через случайные остановки там, где можно было пройти мимо. Через неловкие первые тык-тык, которые не попадали куда надо. Через подаренные копья и фиолетовые бантики от незнакомых девочек. Через друзей, которые идут рядом, пока не приходит время идти в другую сторону.

Лыцалем становишься – не когда берешь копьё.

Лыцалем становишься, когда понимаешь, что уже давно им был – просто не знал еще слова».

Облако всё еще плыло рядом.

Лыцаль взглянул на него с некоторым уважением. Облако явно никуда не торопилось и тоже имело свое мнение о правильной скорости движения.

– Ты куда? – спросил Лыцаль.

Облако не ответило, но немного изменило форму – стало похоже на что-то круглое.

– Понятно, – кивнул Лыцаль. – Компания.

Он поправил бантик и пошагал дальше.

Впереди был холм. За холмом – неизвестно что. Может, город. Может, просто еще один холм. Может… и Лыцаль старался не думать об этом слишком громко, чтобы не спугнуть что-то другое.

Кто-то.

***

Старый рыцарь с постоялого двора, если бы его спросили сейчас – помнит ли он того круглого, которому отдал копьё, наверное, сказал бы да.

И если бы спросили, мол, зачем отдал-то, наверное, ответил бы:

«Некоторые люди приходят, и сразу видно, что им нужно только копьё. Всё остальное у них уже есть».

А потом допил бы кружку.

Потому что рыцари не объясняют больше, чем нужно.

Это тоже входит в профессию.

Глава 5. Трактир «У Дороги»

Трактир назывался «У Дороги».

Не в смысле поэтического названия – просто кто-то когда-то повесил табличку «Трактир у дороги», как объяснение расположения, а потом это стало названием. Так бывает с самыми честными вещами – они не придумывают себе украшений.

Лыцаль вошел, потому что пахло булочками.

Это весомый аргумент.

Внутри было хорошо.

Тепло, немного дымно от очага.

Несколько столов, на стенах висели оленьи рога – не потому, что хозяин был охотником, просто рога на стенах смотрелись солидно, все так делали.

Лыцаль выбрал стол у окна, поставил копьё рядом, бантик поправил – дорога немного потрепала – и огляделся с видом человека, который, наконец, сел и теперь не встанет еще минут двадцать минимум.

Подошла официантка.

Лыцаль взглянул на девушку.

Здесь необходимо небольшое отступление.

Лыцаль, при всей своей наивности и округлости, был живым существом с жизнелюбивыми глазами, и официантка оказалась очень красивой. Это объективный факт, не требующий сложной аргументации, примерно как факт, что небо сверху или что башни лучше не поджигать.

Высокая, с рыжими волосами, убранными как попало, с ямочками на щеках, когда улыбалась, и улыбалась она часто, потому что это тоже часть работы, но улыбка была настоящая – такие не путаешь.

Лыцаль всё это увидел.

А потом внутри что-то спокойно сказало: «Не Света». И всё встало на свои места.

Не в смысле плохо. Просто – не она. Как бывает красивая песня, которая не твоя песня. Слушаешь, ценишь, но внутри тихо.

– Чего изволишь? – спросила официантка.

– Булочку, – попросил Лыцаль. – Пожалуйста.

– Одну?

Лыцаль чуточку помедлил.

– Три.

– Чай? Квас? Что покрепче?

– Чай, – ответил Лыцаль. – Горячий. И если можно, мёд.

– Можно, – кивнула она и ушла.

Лыцаль смотрел в окно. За стеклом дорога лежала как ни в чём не бывало, пыльная и бесконечная, и облако никуда не делось – висело поодаль, ждало.

«Верное облако», – подумал Лыцаль.

Булочки оказались вкусными.

Это важно сказать отдельно, потому что выпечка бывает разной, и плохая булочка – это маленькая тихая грусть, особенно когда ты один и прошел много дорог. А хорошая булочка – это почти как если бы кто-то сел рядом, ничего не говоря, просто сел.

Эти булочки оказались с корицей, чуть теплые, с хрустящим верхом и мягкие внутри, и Лыцаль ел их медленно, как Джуст учил: «Не торопись, дай каждому моменту побыть».

Мёд тоже был вкусным.

Лыцаль решил, что когда найдет Свету, обязательно приведет ее сюда или расскажет об этом месте. Или просто вспомнит сам, что однажды сидел вот тут, ел булочки с корицей, и было хорошо, и этого достаточно.

Потом стало нехорошо.

За соседним столом сидели трое. Лыцаль увидел их сразу, как вошел, такое трудно не заметить, вокруг них повис особый тип тишины, которую люди создают, когда хотят, чтобы их боялись. Трое в кожаных куртках с заклепками – не потому, что холодно, просто куртки с заклепками смотрелись солидно, все такие носили.

Они пили. Глазели. Комментировали.

Официантку.

Негромко, но достаточно, чтобы она слышала. Это было частью смысла, чтобы знала, чтобы стало неловко, чтобы понимала, что никуда не денется.

Лыцаль ел булочку и наблюдал.

Внутри происходило знакомое.

Это неправильно.

Не сложная философия. Просто – неправильно, и сразу, и очевидно, как все очевидные вещи.

Он пережевал. Запил чаем. Поставил кружку.

Встал.

Взял копьё – не угрожающе, просто взял, оно было частью его, как рука или нога, и подошел к столу этих троих нахалов.

Те посмотрели на круглого белого рыцаря с фиолетовым бантиком на копье и переглянулись. Переглядывание означало примерный диалог: «Ты видишь это?» – «Вижу». – «И я вижу». – «Ну и что делать будем?».

– Добрый день, – сказал Лыцаль.

– Чего тебе? – огрызнулся старший из троих. Он был широкий и привык, что Широкий решает вопросы.

– Веди себя нормально, – предупредил Лыцаль.

Пауза. Немая.

– Чего? – не понял Широкий.

– Ведите себя нормально, – повторил Лыцаль терпеливо, как повторяют очевидное. – Она работает. Вы мешаете. Это неправильно.

Широкий встал. Он был заметно шире Лыцаля, что само по себе уже достижение.

– Ты кто, вообще, такой?!

– Лыцаль, – представился Лыцаль.

– Чего?

– Лыцаль. Делаю тык-тык.

Широкий посмотрел на бантик. Потом на копьё. Потом снова на бантик – с таким видом, словно бантик являлся самой непонятной частью ситуации, а копьё как раз было понятно.

– Ты серьезно, – недоумевал он. Это был не вопрос.

– Угу, – буркнул Лыцаль.

Дальше он сделал тык-тык.

Не подробно – тык-тык редко требует подробностей. Важна не механика, а результат: трое вышли, дверь закрылась, в трактире стало тише и как-то просторнее, хотя размер его не изменился.

Лыцаль вернулся за стол.

Допил чай.

Чай немного остыл, но всё равно вкусный.

Официантка подошла сама.

Встала рядом, немного помолчала, потом сказала спасибо.

– Всё нормально, – смутился Лыцаль.

– Нет, правда. Они здесь каждую неделю. Хозяин боится с ними связываться, – пожаловалась девушка.

Лыцаль понимающе кивнул.

Это известная история – хозяева боятся, все делают вид, что не замечают, неловкость висит в воздухе, как дым от очага, и никуда не девается сама по себе. Кто-то должен открыть окно.

– Еще булочку? – предложила она. – За счёт заведения.

– Не надо за счёт, – отказался Лыцаль. – Я заплачу.

– Я настаиваю.

– Я тоже.

Она по-доброму взглянула на него. Улыбнулась – не рабочей улыбкой, другой.

– Ты странный.

– Мне говорили, – хмыкнул Лыцаль. – Но в хорошем смысле, я надеюсь.

– В хорошем, – заверила она.

Принесла четвертую булочку. Лыцаль заплатил за нее отдельно – принципиально.

Он уже стоял в дверях, когда она окликнула:

– Эй! Ты куда идешь?

Лыцаль подумал.

– Туда, – ответил он и махнул в сторону дороги.

– Там ничего особенного нет, – сообщила девушка. – Я знаю, я здесь выросла.

– Может, теперь появится, – предположил Лыцаль.

Она весело засмеялась.

Лыцаль улыбнулся и вышел.

Дорога ждала – пыльная, длинная, ни о чём.

Облако никуда не делось.

Лыцаль топал и думал, что у сегодняшнего дня было три хороших булочки, одна принципиально оплаченная – четвертая, правильное тык-тык и улыбка, искренняя – самая настоящая.

Это был хороший счёт.

Он вспомнил еще об одном.

Вот эта девушка – красивая, добрая, с настоящей улыбкой – не Света. И это не было грустно. Это просто не она, и это нормально, и она хороша сама по себе, и мир большой, и в нём много добрых и милых людей, и от этого поиск не становится бессмысленным, а делает его богатым.

Каждый человек, встреченный на пути, был не Светой.

Но каждый был кем-то.

«И это, – отметил Лыцаль, – уже немало».

***

За его спиной официантка убирала со стола и думала о том, что странные круглые рыцари с фиолетовыми бантиками – это, пожалуй, лучшее, что случалось с этим трактиром за последние несколько лет.

Девушка не знала его имени, но булочку с корицей с тех пор стала делать чуть лучше.

На всякий случай.

Вдруг вернется.

Глава 6. Озеро. Рыбак. Вопрос, который не отпускает

Озеро появилось неожиданно.

Дорога шла-шла, потом вдруг кончилась – не в смысле обрыва, а в том смысле, что стала тропинкой, тропинка заросла просто травой, а трава привела к воде. Озеро лежало тихое, серебристое, немного сонное, как кот на солнечном подоконнике. Камыши шуршали по краям. Утки где-то в середине озера занимались своими утиными хлопотами с видом полной загруженности.

Облако, которое шло с Лыцалем уже несколько дней, наконец, встретило своих и растворилось в компании других облаков над водой.

– Ну и хорошо, – сказал Лыцаль. – Иди отдыхай.

Он сел на берегу, снял сапог – один, потому что второй снимался труднее и не всегда стоило начинать, и некоторое время просто глядел на воду.

Вода смотрела обратно.

Они понравились друг другу.

Рыбак находился чуть левее.

Лыцаль заметил его не сразу, тот сидел неподвижно, как предмет местного пейзажа, вросший в берег. Удочка в воде, шляпа надвинута, рядом ведро. Поза человека, который здесь давно сидит и уходить не планирует.

Лыцаль посмотрел на него с уважением – неподвижность давалась ему самому с трудом, он всегда куда-то шел или о чём-то думал, а просто сидеть – это отдельное искусство, которым он не очень владел.

Он обулся обратно и подошел.

– Здравствуй, – приветствовал Лыцаль.

– М, – промычал рыбак, не поворачиваясь.

Это тоже приветствие. Лыцаль его принял.

Он сел рядом на берегу – не вплотную, на приличном расстоянии, потому что к незнакомым людям с удочками надо подходить, как к диким животным: тихо, не резко, оставляя пространство.

Они помолчали.

Это получилось нейтральное молчание – не хорошее и не плохое, просто двое у воды.

Прошло некоторое время.

Поплавок лежал на воде и ничего не делал. Вода была тихая. Утки переместились немного правее.

– Клюет? – спросил Лыцаль.

– Нет, – буркнул рыбак.

– Жалко.

– Не особенно.

Лыцаль повернулся. Рыбаком оказался мужчина лет пятидесяти, широкий, с руками, которые привыкли к работе, с лицом, умеющим молчать. Усы. Куртка с карманами. В общем, рыбак, всё как положено.

– Ты давно здесь? – спросил Лыцаль.

– С утра.

– И всё не клюет?

– Всё не клюет.

– И ты не уходишь.

– Не ухожу.

Лыцаль подумал.

– Зачем ты рыбачишь? – спросил он.

Рыбак, наконец, повернулся. Взглянул на круглого белого рыцаря с фиолетовым бантиком на копье. Посмотрел с выражением человека, который за пятьдесят лет жизни видел разное, но вот это – впервые.

– Как зачем? – удивился мужик. – Рыбу ловить.

– А ты любишь рыбу ловить?

Пауза.

Пауза хоть и небольшая, но в ней поместилось много всего.

– Конечно, – сказал рыбак, и это прозвучало примерно на треть убедительно.

Лыцаль просто глянул невзначай на поплавок, а тот лежал себе, ничем не озабоченный.

Тогда Лыцаль не стал спорить, но спросил:

– А рыбу есть любишь?

– Не очень, – ответил рыбак.

– А готовить ее?

– Терпеть не могу чистить и жарить.

– А сидеть вот так, ждать?

Рыбак помолчал дольше.

– Мокро, – заговорил он наконец. – Комары. Спина затекает. Поплавок этот… смотришь-смотришь...

– Но ты рыбачишь, – констатировал Лыцаль.

– Рыбачу, – согласился рыбак с интонацией человека, которого только что поймали на чём-то, но он еще не решил – признаваться или нет.

Помолчали еще немного.

Лыцаль не торопил. Он вообще-то заметил, что люди говорят важное не тогда, когда их спрашивают, а чуть позже, когда поймут, что торопить никто не будет.

Рыбак достал из кармана бутерброд. Пожевал. Предложил Лыцалю, тот отказался вежливо, потому что булочки из трактира еще помнились.

– Все мужики рыбачат, – пояснил рыбак наконец.

Это было сказано так, как говорят слова, вроде одновременно всё объясняют и ничего не понятно.

– Все? – спросил Лыцаль.

– Ну. Почти все. Вот Сёмка рыбачит. Петро рыбачит. Дядя Вась всю жизнь рыбачит. Говорят, рыбалка это... – рыбак сделал неопределенный жест рукой, означавший что-то вроде того, мол, ну, ты понимаешь.

– Что? – спросил Лыцаль, который не понимал.

– Ну. Это. Мужское. Природа. Единение. Удочка, вода, тишина, – рыбак произнес это как заученное, как текст, который читал где-то и запомнил.

– И как тебе единение?

– Комары кусают, – проворчал рыбак.

Лыцаль кивнул с серьезным видом.

– Понятно.

Рыбак посмотрел на него сбоку.

– Ты смеешься, что ли?

– Нет, – честно ответил Лыцаль. – Я правда понял. Ты рыбачишь потому, что надо быть, как мужики.

– Ну... примерно.

– И тебе не нравится.

– Ну... примерно.

– И ты всё равно приходишь.

– Каждую субботу, – сообщил рыбак с обреченностью человека, который сам себе назначил наказание и теперь честно его исполняет.

Лыцаль подумал об этом.

Это, если честно, немного грустно, но не так грустно, как могло бы быть, потому что в этом была своя логика. Люди часто делают вещи не потому, что хотят, а потому, что так устроен мир вокруг, и войти в этот мир иногда важнее, чем делать только то, что нравится. Это был взрослый компромисс, и Лыцаль с высоты своей наивности смотрел на него с уважением, как смотрят на сложную вещь, которую не понимаешь до конца, но чувствуешь, что она настоящая.

– А Сёмке нравится? – спросил он.

– Сёмке? – рыбак подумал. – Честно? Не знаю. Он говорит, что нравится.

– А Петро?

– Петро говорит, что тоже нравится.

– А дядя Вась?

– Вась говорит, что это смысл жизни. Каждый раз говорит.

– И ты веришь?

Рыбак почесал затылок.

– Вась, – сказал он осторожно, – пьет с пятницы. Ему к субботнему утру всё – смысл жизни.

Лыцаль засмеялся – тихо, не обидно.

Рыбак тоже, немного.

После смеха молчание стало другим – более свободным, как бывает, когда двое нашли что-то общее, пусть и небольшое.

Поплавок по-прежнему лежал без движения и, кажется, гордился собой.

– Слушай, – заинтересовался рыбак, – а ты сам куда идешь? С копьём, с бантиком.

– Туда, – махнул Лыцаль.

– Понятно, – произнес рыбак таким тоном, что было ясно, ему как раз непонятно, но спрашивать дальше он не будет. Это тоже уважение, только молчаливое.

– Ищу кое-кого, – пояснил Лыцаль.

– Потерял?

– Не находил еще.

Рыбак переварил это.

– Женщина? – спросил он.

– Наверное, – сказал Лыцаль.

– Всегда женщина, – подтвердил рыбак с интонацией, в которой было намешано много всего сразу: усталость, тепло, ирония, что-то похожее на нежность и еще что-то, чему Лыцаль не знал названия, но чувствовал, что оно важное.

Прошло еще немного времени.

Солнце переместилось. Утки вернулись. Поплавок лежал.

И тут рыбак сказал негромко, как будто между прочим, но Лыцаль сразу услышал, что это не между прочим:

– И от жены заодно отдыхаю.

Лыцаль не ответил сразу.

Это была фраза с весом. Такие фразы бросают, как будто небрежно, но на самом деле несут долго и кладут осторожно, потому что в них правда, а правду просто так не бросают.

– Она плохая? – спросил Лыцаль осторожно.

– Хорошая, – рыбак ответил сразу, без паузы. И в этом «сразу» было много: что он действительно так думает, что не жалуется, что просто говорит как есть.

– Тогда зачем отдыхать?

Рыбак смотрел на него. Долго. Потом взглянул на воду.

– Ты женат? – спросил он.

– Нет.

– Живешь с кем?

– Один. Друг был, ушел по своим делам.

– Понятно, – хмыкнул рыбак.

И опять это «понятно» было сказано в том смысле, что ты не поймешь, но я объясню.

Он помолчал, собираясь с мыслями не потому, что мыслей не было, а потому, что их накопилось много, и они привычные, обжитые, но и вытащить их наружу для незнакомого круглого рыцаря оказалось непросто.

– Понимаешь, – рыбак, наконец, заговорил. – Она хорошая. Правда. Двадцать три года вместе. Детей вырастили. Хозяйство. Всё. Она хорошая.

– Но ты отдыхаешь, – сказал Лыцаль.

– Но я отдыхаю, – согласился рыбак. – Потому что... – он помолчал. – Ты когда-нибудь ел хлеб каждый день?

– Ел.

– Хороший хлеб?

– Бывало.

– Вот. Хлеб хороший. Ты его любишь. Но иногда хочется не только хлеб. Не потому, что хлеб плохой. Просто тишины хочется. Своей. Где только ты и поплавок, и комары.

Лыцаль смотрел на поплавок.

– И даже комары – твои, – повторил он медленно, пробуя мысль на вкус.

– Именно, – подтвердил рыбак, и в голосе его было облегчение человека, которого наконец-то правильно поняли. – Вот эти комары – мои. Никто их мне не организовал, никто не спрашивает, мол, ну как там комары, ты поел, ты не замерз, почему удочку так держишь. Просто я и комары. И тишина.

– И поплавок, – добавил Лыцаль.

– И поплавок, – согласился рыбак. – Который не клюет.

– И это хорошо.

– Это хорошо, – сказал рыбак и впервые за весь разговор улыбнулся по-настоящему, широко. – Понял теперь?

– Понял, – ответил Лыцаль.

И правда, понял что-то важное, о чём раньше не думал, потому что не было повода.

Они еще помолчали.

Хорошее молчание – то самое, которое возникает, когда сказали всё, что хотели, что надо, и теперь просто сидят. И это тоже здорово!

Лыцаль смотрел на воду, и внутри у него тихо начиналось нечто.

Мысль.

Не громкая. Не срочная. Но настойчивая, как поплавок, который вдруг дергается после долгого ничего.

«А я бы отдыхал от Светы?» – он не хотел развивать эту мысль.

Она пришла сама, без разрешения, как все важные мысли. Они никогда не спрашивают, удобно ли сейчас.

Лыцаль сидел и глазел на воду, и мысль разворачивалась внутри медленно, как раскрывается что-то большое в маленьком пространстве.

Света – она где-то там, впереди, за холмами, в конце дороги или не в конце, а просто в каком-то месте. Она была для него всем чем угодно. Целью. Причиной идти. Именем, которое он произносил вслух иногда просто так, чтобы оно было. Она образ – не лицо, не голос, а ощущение, что вот есть кто-то, кто увидит то же облако и поймет, почему оно важное.

Она была – ответом.

Но рыбак говорил, что хлеб, разумеется, хороший, но всё равно нужна тишина без хлеба.

Значит ли это, что и от ответа нужна иногда тишина?

«Стал бы я отдыхать от Светы?» – Лыцаль честно задавался вопросом.

Он умел думать честно, это было не всегда приятно, но он привык. Честная мысль не всегда красивая, но она настоящая, и с настоящим можно работать, а с красивым, но ненастоящим – только любоваться, и это совсем другое дело.

Итак.

Если бы Света была – прямо сейчас, рядом, настоящая, – он бы сидел здесь один у озера?

Наверное, нет.

Хорошо.

А хотел бы иногда?

И вот тут уже сложнее ответить.

Потому что Лыцаль был честным и понимал – да, наверное, иногда хотел бы. Не потому, что она плохая, – она же еще даже не существует конкретно, трудно быть плохой, не существуя, а просто потому, что он такой. Ему нужна дорога. Ему нужно иногда идти и думать, и чтобы рядом было только облако. Ему нужна тишина, которая его тишина, без чужих слов в ней, пусть даже хороших слов.

Это разве делало его плохим?

Он не считал, что плохим.

Рыбак же неплохой: у него двадцать три года вместе, дети, хозяйство, хорошая жена. И он любит ее, насколько Лыцаль мог понять. И при этом ему нужны субботы с комарами.

Может, это и есть то, как оно устроено?

– Слушай, – обратился Лыцаль.

– М, – откликнулся рыбак.

– Ты жалеешь, что женился?

Рыбак даже не думал.

– Нет, – ответил он сразу.

– Но скучаешь иногда по тому, как было до?

Рыбак помолчал уже дольше.

– По свободе скучаю, – пояснил он осторожно. – Не по одиночеству. По свободе.

– Это разное?

– Очень разное. Одиночество – это когда никого нет, и это плохо или хорошо, по-разному бывает. А свобода – это когда ты сам решаешь. Встал и пошел куда хочешь. Никто не ждет к ужину. Никто не спрашивает, почему поздно.

– И ты скучаешь по этому.

– Скучаю, – признал рыбак. – Но, – он поднял палец, – знаешь, что я понял за двадцать три года?

– Что?

– Что когда она болела три года назад – серьезно болела, мы очень боялись, и я тогда понял, что вся эта свобода мне даром не нужна. Что лучше пусть будет сто лет «почему поздно», чем один день без нее.

Лыцаль молчал.

– Вот тебе и рыбалка, – пояснил рыбак и пожал плечами – просто, без пафоса, как говорят о вещах, которые давно поняли и больше не удивляются.

Лыцаль уставился на поплавок.

Поплавок лежал.

Внутри разворачивалась дальше та же мысль, но теперь с новым слоем, как слои в хорошем пироге.

Получалось вот что…

Он ищет Свету. Ищет ощущение, что кто-то есть, что не один, что облако можно показать, и поймут. Это одно.

Но одновременно он идет. Один. И в этом одиночестве есть что-то его, только его, что он не хочет отдавать полностью. Дорога. Тишина. Собственные мысли без чужих слов в них.

Значит, он хочет одновременно и Свету, и субботы с комарами?

Можно ли хотеть одновременно?

Лыцаль предположил, что, наверное, да, что это не противоречие, а просто устройство. Что человеку нужен человек рядом и пространство, где он сам по себе, и это вовсе не значит, что человек рядом лишний, это значит, что пространство нужно обоим, иначе они начнут задыхаться и злиться, и хлеб станет не хлебом, а чем-то обязательным и тяжёлым.

А субботы с комарами – это способ, чтобы хлеб оставался хлебом.

«Может, рыбак ходит сюда не от жены, – подумал Лыцаль, – а ради жены. Чтобы вечером вернуться, и это было хорошо обоим».

– Слушай, – начал он снова.

– М?

– Ты когда домой приходишь после рыбалки. Как тебе?

Рыбак молчал секунду.

Потом на лице его появилось выражение, которое Лыцаль не сразу прочел, а потом догадался, и оно оказалось тихим довольством. Не громкое счастье, не восторг, а просто – хорошо, правильно, свое.

– Она обычно суп варит, – рассказал рыбак. – К вечеру. Я прихожу, сапоги снимаю, и пахнет супом. И она не спрашивает ничего сразу, дает сесть сначала. Она знает, что мне надо сначала просто сесть.

– Знает, – повторил Лыцаль тихо.

– Двадцать три года, – напомнил рыбак просто.

Вот оно!

Лыцаль понял вдруг – не умом, а как-то иначе, глубже, что то, что он ищет, это не просто кто-то. Это кто-то, кто знает. Кто знает, что сначала надо сесть. Кто знает про облака. Кто понимает, что тишина нужна не против него, а просто нужна, и не обижается, и варит суп.

И кому – он тоже будет знать что-то свое, что это ее.

Это и была Света.

Не лицо. Не голос. Не идеальная фигура в воображении.

А взаимное знание. Тихое. Нажитое.

Но нажитое – это значит долго. Это значит двадцать три года и болезнь, и «почему поздно», и субботы с комарами. Это значит – не найти, а построить.

«Значит, Свету нельзя найти, – догадался Лыцаль с некоторым изумлением. – Ее можно только... сделать. Вместе с кем-то. Из кого-то, кто сначала не Света, а просто человек».

Это было неожиданно.

Это немного меняло всю экспедицию.

Он сидел тихо с этой мыслью довольно долго.

Рыбак не мешал. Он был хорошим рыбаком в смысле умения молчать, даже если не был хорошим рыбаком в смысле ловли рыбы.

Поплавок, наконец, дернулся.

Оба посмотрели.

Дернулся еще раз.

Рыбак взял удочку. Подождал. Подсек.

На крючке билась небольшая рыбка – серебристая, обыкновенная, явно не ожидавшая такого поворота в своей рыбьей судьбе.

Рыбак снял ее с крючка.

Взглянул.

Опустил обратно в воду.

Рыбка секунду висела неподвижно, как будто не веря, потом сообразила и ушла в глубину.

– Мелкая, – объяснил рыбак.

– Ты поэтому отпустил? – спросил Лыцаль.

– Нет, – буркнул рыбак и снова забросил удочку. – Просто не хотел везти домой. Пришлось бы чистить.

Лыцаль засмеялся.

Рыбак тоже засмеялся.

Солнце начало клониться – не садиться еще, но намекать, что день идет к концу и пора бы определяться с планами.

Лыцаль встал. Размялся. Поднял копьё.

– Спасибо, – сказал он.

– За что? – удивился рыбак.

– За разговор.

– Я почти ничего не говорил.

– Достаточно, – произнес Лыцаль.

Рыбак посмотрел на него снизу вверх с тем выражением, которое бывает у людей, когда они не понимают до конца, но чувствуют, что произошло что-то правильное.

– Найдешь свою, – прозвучало не как пожелание – как констатация. Уверенно, как говорят о вещах очевидных.

– Думаешь? – спросил Лыцаль.

– Такие находят, – заверил рыбак. – Которые ищут не потому, что надо, а потому, что иначе не могут.

Лыцаль подумал и заметил:

– Ты философ.

– Я рыбак, – хмыкнул рыбак. – Это одно и то же, если рыба не клюет.

Лыцаль шел от озера и размышлял.

Думал о том, что Свету нельзя найти готовой, ее можно только построить, медленно, из обычного человека и времени, и совместных супов, и суббот с комарами, и болезней, и вопросов «почему поздно», и смеха, и молчания.

Это казалось немного страшным или трудным.

Но это делало поиск не бессмысленным, а наоборот, более точным. Теперь он знал, что ищет не готовый ответ. Он ищет человека, с которым захочется строить.

Это совершенно другая задача.

Гораздо сложнее.

Интереснее.

К вечеру он нашел место для ночлега – старый сарай у дороги, сухой внутри, с сеном. Лег. Смотрел в темноту.

Подумал о рыбаке, тот сейчас, наверное, снял сапоги у двери, и дома пахнет супом, и она не спрашивает сразу, дает сначала сесть.

«Вот бы…» – подумал Лыцаль.

И заснул.

***

Рыбка, которую отпустили, плыла в глубине озера и размышляла о своем.

О том, что мир большой и непонятный, и иногда тебя вытаскивают на воздух, а потом отпускают обратно, и непонятно зачем это было, но, наверное, зачем-то.

Примерно то же самое думал Лыцаль.

Только он был на суше и без чешуи.

В остальном похоже.

Глава 7. Облако вернулось. История Зефирки

Утром облако было уже тут.

Лыцаль вышел из сарая, потянулся, посмотрел на небо, и облако висело над дорогой с видом, который можно было прочитать так: «Ну что, пошли, что ли?». Оно было то же самое – рыхлое, чуть вытянутое с одной стороны, немного похожее на барашка, если смотреть прищурившись.

– Ты вернулось, – обрадовался Лыцаль.

Облако не ответило, но поплыло чуть вперед – не быстро, в темпе неторопливого рыцаря с копьём.

– Ладно, – сказал Лыцаль. – Я понял.

Дорога была скучной.

Это бывает – дороги не все одинаковые. Некоторые красивые, с видами, с мостиками через речки, с деревнями, где пахнет хлебом. А некоторые – просто поля. Потом еще поля. Потом поля с кустом. Потом снова поля, но уже без куста, как будто куст был случайностью и извинялся за то, что был.

Идти по такой дороге можно, только если думаешь.

Конечно, Лыцаль думал.

Вспоминал сначала о рыбаке – додумывал вчерашнее, раскладывал по полочкам, таких внутри было не очень много, но для важного всегда находилось место. Потом додумал, разложил, и стало тихо.

Тогда появилось другое.

Пришло само, как обычно приходитвоспоминание, когда дорога скучная и голова свободная. Теплое, немного смешное, свое воспоминание.

Джуст.

Они познакомились давно.

Настолько давно, что Лыцаль иногда с трудом вспоминал, а как оно было до Джуста? Было ли вообще что-то до, или он просто всегда был, как копьё, как бантик, как облако – часть пути, часть пейзажа, часть того, что называлось все вместе.

Но было, конечно. Было и до.

И было конкретное утро, когда это до закончилось.

Лыцаль тогда сидел у дороги и ел яблоко.

Не потому, что был особенно голоден, просто нашлось яблоко, и есть яблоко утром у дороги – это приятно и ни к чему не обязывает. Он сидел, с хрустом кусал яблоко и никуда особенно не торопился, что само по себе редкость, обычно всегда было куда торопиться, всегда находилось тык-тык, которое надо сделать.

И тут из кустов вышел Джуст.

Вышел – это громко сказано. Он скорее возник, потому что Джуст умел появляться внезапно в местах, где его не ждали, с видом человека, который тут и раньше был, просто вы не замечали.

Лыцаль посмотрел на него.

Джуст был другим.

Совсем.

Здесь необходимо описание, потому что Джуст по прозвищу Зефирка заслуживает описания.

Он был пушистый – не в смысле шерсти, а в смысле общего впечатления, которое он производил: мягкий, округлый, теплый на вид, как то, что непременно хочется взять в руки и держать. Отсюда и прозвище – Зефирка, и он делал вид, что обижается, но прозвище подходило настолько точно, что обижаться на него было – как обижаться на собственное отражение.

При этом Джуст был острым.

Не внешне. Внешне – Зефирка весь мягкий. Но внутри у него была такая точность мысли, такое умение сказать одним словом то, на что другие тратят десять, даже иногда казалось – он видит насквозь, и не злобно, а просто видит, и всё.

Лыцаль был – наивный. Джуст был – точный.

Лыцаль был – порыв. Джуст был – пауза перед порывом.

Лыцаль делал тык-тык сначала, думал потом. Джуст думал сначала, потом думал еще немного и только потом говорил, что, может, не надо тык-тык, давай попробуем вот так.

Иногда Лыцаль слушал.

Иногда уже было поздно слушать.

Итак, однажды Джуст вышел из кустов.

Посмотрел на Лыцаля. На яблоко. На копьё с бантиком. Снова на Лыцаля.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответил Лыцаль.

– Ты куда?

– Туда, – Лыцаль кивнул в сторону дороги.

– Зачем?

– Надо сделать тык-тык.

Джуст сел рядом – без спроса, без объяснений, просто сел, как садятся люди, которые решили, что сядут.

– Я с тобой, – заявил он.

Лыцаль посмотрел на него.

– Ты меня не знаешь.

– Ты тоже меня не знаешь, – резонно возразил Джуст.

– Куда ты идешь вообще?

– Пока – туда, – Джуст кивнул в ту же сторону, что и Лыцаль. – Потом посмотрим.

Лыцаль подумал.

Логика в этом была – своеобразная, но была. И потом – яблоко уже заканчивалось, пора вставать. А идти одному или идти с кем-то – это два разных идти, и второе обычно лучше, даже если ты этого не знаешь еще.

– Ладно, – согласился Лыцаль.

Встал. Взял копьё.

Джуст встал следом.

Они пошли.

Вот так это было.

Первое время они приглядывались.

Не враждебно – просто, как присматриваются незнакомые люди, идущие в одну сторону, и они пока не знают, что из этого выйдет. Лыцаль иногда косился на Джуста, тот шел ровно, не отставал, не торопил, глядел по сторонам с тихим интересом ко всему.

– Ты давно идешь? – спросил Лыцаль.

– Давно, – сказал Джуст.

– Один?

– Один.

– И как?

Джуст подумал.

– Думается хорошо, – сообщил он. – Но разговаривать не с кем.

– Ты сам с собой не разговариваешь?

– Разговариваю. Но я всегда знаю, что сам себе отвечу. Неинтересно.

Лыцаль засмеялся. Это было понятно, он тоже иногда начинал думать вслух и заканчивал там же, где начинал, по кругу, потому что голова знала свои собственные ответы наизусть.

– А ты давно один? – спросил Джуст.

– Всегда, – ответил Лыцаль.

– Нравится?

Лыцаль хотел сказать – да, нормально, привык. Но Джуст смотрел с той своей точностью, которую Лыцаль тогда еще не знал, но уже чувствовал, что врать этому человеку как-то не получится, не потому что нельзя, а потому что бессмысленно.

– Нет, – буркнул он.

– Мне тоже, – сказал Джуст просто.

И на этом первый разговор закончился.

Но что-то в нём щелкнуло – тихо, как щелкает замок, когда ключ подошел.

Разница между ними обнаруживалась постепенно, как обнаруживается всё настоящее – не сразу, а в мелочах.

Лыцаль, например, вставал рано.

Очень рано – когда небо еще серое и птицы еще не решили, стоит ли начинать. Вставал, так как лежать неинтересно, и дорога ждала, потому что где-то там встретится тык-тык, которое не сделается само.

Джуст вставал – потом.

Не поздно, но и не рано. Он вставал тогда, когда считал, что достаточно поспал, и это время каждый день случалось немного разным, и никакой дорогой или тык-тыком его нельзя было сдвинуть раньше.

– Уже светло, – говорил собранный Лыцаль, стоя у потухшего костра.

– Угу, – говорил Джуст из-под плаща, не открывая глаз.

– Надо идти.

– Надо, – соглашался Джуст. – Иди пока, я догоню.

– Ты всегда говоришь «догоню».

– И всегда догоняю.

Это правда. Джуст всегда догонял: через полчаса, через час появлялся на дороге сзади, пушистый и свежий, с булочкой, которую непонятно где брал, и шел дальше как ни в чём не бывало.

Лыцаль злился первые несколько раз.

Потом перестал – понял, что это бесполезно и, кроме того, за то время, пока он злился, Джуст успевал придумать что-нибудь полезное.

С тык-тыком тоже была разница.

Лыцаль при виде неправильного брал копьё и шел. Сразу. Это неправильно – значит, тык-тык – значит, станет правильно. Цепочка короткая и понятная.

Джуст смотрел на неправильное, думал и иногда говорил: «Подожди».

– Почему подожди? – горячился Лыцаль. – Вот же неправильно, надо тык-тык.

– Надо, – соглашался Джуст. – Но смотри, если сейчас тык-тык, то вон тот уйдет и вернется с друзьями. А если сначала вон туда зайти и закрыть ворота, потом тык-тык – тогда им некуда уходить.

Лыцаль смотрел. Думал. Видел, что Джуст прав.

Шел закрывать ворота.

Потом делал тык-тык.

Выходило лучше.

– Ты умный, – говорил Лыцаль без зависти, с простым уважением.

– Я просто не тороплюсь, – отвечал Джуст. – Это разные вещи.

– Но результат тот же.

– Результат иногда тот же, – поправлял Джуст. – Но путь короче. И башни целее.

Лыцаль вспомнил несколько башен и не стал спорить.

Зато у Лыцаля имелось то, чего не водилось у Джуста.

Джуст думал хорошо. Но он думал о том, что есть. Про ситуацию, про ворота, про то, куда уйдут враги. Конкретно. Точно.

Лыцаль думал о том, чего еще нет. Про то, каким должно быть. Про то, что неправильно, но не потому, что вот этот конкретный человек делает плохо, а потому что, вообще, так не должно быть устроено.

Джуст как-то сказал:

– Ты знаешь, ты странно устроен.

– Знаю, – ответил Лыцаль.

– Ты всё время как будто видишь мир не таким, какой он есть, а таким, каким он должен быть. И злишься, что эти миры не совпадают.

– Не злюсь, – возразил Лыцаль.

– Ну, не злишься. Расстраиваешься.

– Немного, – признал Лыцаль.

– И ты идешь делать тык-тык, чтобы они совпали.

– Ну да.

– Это хорошо, – сказал Джуст после паузы. – Просто устаешь, наверное.

– Иногда, – согласился Лыцаль.

– Тогда хорошо, что я есть, – заметил Джуст без скромности, но и без хвастовства. Просто как факт. – Я помню, какой мир есть. Ты видишь, каким он должен быть. Вместе нормально ориентируемся.

Лыцаль подумал, что это, пожалуй, лучшая формулировка их дружбы из всех возможных.

Была еще история с картой.

Лыцаль никогда не пользовался картами – не потому, что не умел, а потому что карта говорила куда идти, а он шел куда надо. Это были иногда разные направления, и Лыцаль выбирал второе без колебаний.

Джуст карты любил.

У него была своя – потрепанная, много раз сложенная, с пометками, которые он делал по дороге. Он разворачивал ее на привале и смотрел с удовольствием, как человек, знающий, где находится.

– Мы вот тут, – говорил он, показывая пальцем.

– Хорошо, – отвечал Лыцаль.

– Если идти прямо, будет болото.

– Обойдем.

– Вот здесь обойдем, тут тропинка – сэкономим полдня.

– Хорошо.

– Ты вообще смотришь?

– Смотрю.

– Куда смотришь?

– На карту.

– Что видишь?

Лыцаль честно взглянул на карту.

– Много линий, – отвечал он. – И твой палец.

Джуст складывал карту с видом человека, которому не привыкать.

– Просто иди за мной, когда скажу свернуть, – говорил он.

– Хорошо, – соглашался Лыцаль.

И сворачивал. И полдня экономилось. И болото оставалось по левую сторону невостребованным.

Смеялись они по-разному – это Лыцаль тоже вспоминал с теплом.

Лыцаль смеялся сразу – громко, всем телом. Если смешно, он не раздумывал, смеяться или нет, просто смеялся, и всё.

Джуст смеялся – с задержкой.

Иногда значительной. Иногда что-то происходило смешное, и все хохотали, а Джуст не смеялся, ну а потом, через пять минут, посреди тишины вдруг начинал тихо хихикать сам, когда все уже забыли.

– Ты чего? – спрашивал Лыцаль.

– Вспомнил, – говорил Джуст.

– Что?

– Ну то, что смешно.

– Это пять минут назад было.

– Я знаю. Я только сейчас дошел.

Лыцаль никогда не понимал этого механизма: как можно не засмеяться сразу, а потом дойти, но уважал его. Наверное, потому что Джуст в целом много чего понимал с задержкой, зато понимал до конца, и это было надежнее, чем понимать сразу, но поверхностно.

Был один вечер – Лыцаль помнил его отдельно, ярко, как помнят вещи, которые стали важными не сразу, а потом.

Они сидели у костра. Поели. Молчали таким хорошим молчанием, какое у них к тому времени уже выработалось, своим.

И Джуст вдруг спросил – тихо, без подготовки:

– Ты веришь, что найдешь ее?

Лыцаль не спросил кого, они к тому времени уже говорили о Свете, и Джуст слушал всегда внимательно, с той своей точностью.

– Да, – сказал Лыцаль.

– Почему?

Лыцаль задумался.

– Потому что иначе зачем идти? – произнес он наконец.

– Можно идти и не найти, – заметил Джуст. – Это не делает путь плохим.

– Я знаю. Но я всё равно верю, что найду.

– Это наивно, – пояснил Джуст. Не обидно – просто точно.

– Я знаю, – согласился Лыцаль.

– Но ты всё равно веришь.

– Всё равно.

Джуст посмотрел на костер.

– Хорошо, – произнес он. – Это хорошо – верить наивно. Умные люди не верят наивно. Они взвешивают вероятности. И поэтому часто никуда не идут.

– А ты? – спросил Лыцаль. – Ты веришь во что-нибудь наивно?

Джуст молчал долго.

– В тебя, – сказал он наконец. – Немного.

Лыцаль не нашелся что ответить.

Просто сидел.

Костер трещал по-доброму.

Этого было достаточно.

Лыцаль топал по скучной дороге среди полей и думал обо всём этом, и вот что ему надумалось:

«Люди, которые тебя дополняют, – они не те, кто на тебя похож. Похожие – это как смотреть в зеркало, интересно первые пять минут, а потом ты уже знаешь, что там. Дополняют те, кто другой. Кто видит то, что ты не видишь. Кто медленный, когда ты быстрый, кто тихий, когда ты шумный, кто помнит карту, когда ты идешь куда надо».

Джуст был его картой.

Не в том смысле, что указывал куда идти, – Лыцаль всё равно шел куда надо. Но карта делала это «куда надо» немного точнее. И болота оставались по левую сторону.

Он вдруг спохватился: «А Света, она какая будет? Тоже другая? Тоже дополняющая?»

Наверное, да. Наверное, именно так это и работает: не ищешь того, кто такой же, ищешь того, с кем вместе получаешься полный.

Один – и чего-то не хватает.

Вместе – и всё на месте.

Облако плыло рядом.

Дорога тянулась.

Поля сменились перелеском – небольшим, молодым, с запахом хвои и сырой земли.

Лыцаль шел и где-то в середине перелеска вдруг произнес вслух – просто так, никому:

– Зефирка.

Слово повисело в хвойном воздухе и растворилось.

Лыцаль поправил бантик.

– Найди свое, – сказал он.

И отправился дальше.

***

Ну а Джуст в это время сидел у какой-то своей дороги и ел булочку.

Смотрел на свой горизонт.

Тоже думал.

Потом с задержкой, как всегда, тихо засмеялся.

Вспомнил что-то смешное.

Что именно – не важно.

Важно, что было хорошо.

Глава 8. Деревня у Темного леса

Деревня называлась Малые Кривцы.

Не в смысле того, что жители все кривые, – просто деревня стояла на кривой дороге, которая здесь заканчивалась и дальше не вела никуда, просто упиралась в лес и молчала. Лес был темный, старый, густой – из тех лесов, которые видят тебя раньше, чем ты успеваешь посмотреть на них.

Лыцаль пришел под вечер.

Деревня была небольшая – домов двадцать, колодец посередине, огороды, пара телег у забора. Обычная деревня. Но что-то в ней было не совсем обычное – Лыцаль почувствовал это сразу, еще не поняв, что именно.

Потом понял.

Люди друг другу помогали.

Вот это было необычно – не потому, что редкость вообще в мире, а потому, что было видно, что это произошло недавно. Как бывает заметно на лице человека, который только что перестал хмуриться: мышцы еще помнят хмурое, улыбка еще немного новая, непривычная, но искренняя.

Тетка у одного забора передавала что-то тетке у другого забора, и обе улыбались немного удивленно, как будто сами не ожидали от себя.

Мужик помогал соседу чинить крышу. Сосед говорил спасибо. Мужик говорил, мол, не за что. Оба выглядели слегка озадаченными этим обменом.

Дети разных дворов играли вместе – это, может, было бы нормально, но матери смотрели на это с таким облегчением, как глядят на то, чего долго не случалось.

К Лыцалю подошел сразу – быстро, как будто ждал, невысокий плотный мужчина с лицом старосты. У старост особенное лицо: озабоченное, но при этом привыкшее к озабоченности, как рабочая одежда, которая не парадная, но своя.

– Рыцарь? – спросил он, глядя на копьё.

– Лыцаль, – поправил Лыцаль.

– Лыцаль, – повторил староста без вопроса. – Хорошо. Нам нужен Лыцаль. Ты к нам или мимо?

– Смотрю пока, – ответил Лыцаль.

– Посмотри, – одобрил староста и сделал приглашающий жест в сторону деревни. – А потом поговорим. Накормим.

Слово «накормим» было произнесено правильно – не как приманка, а как честное предложение. Лыцаль его принял.

За столом в доме старосты было тепло и пахло щами.

Щи хорошие – с капустой, но в этот раз Лыцаль был морально готов, поэтому воспринял нормально.

Пока ел, слушал.

Рассказывал сам староста, иногда перебивала жена – крепкая рыжая женщина с интонацией человека, знающего больше, но позволяющего другим тоже говорить из вежливости.

История такая.

Малые Кривцы – деревня старая. И вражда в ней была тоже давняя. Не злая, не кровная – просто накопленная, как копится пыль в углу, незаметно, но потом глянешь – и уже слой.

Семья Петровых и семья Ворониных не разговаривали двадцать лет из-за межи, которую передвинули еще деды, и никто уже точно не помнил, в чью пользу и насколько, но обижались исправно.

Кузнец Матвей и кузнец Андрей – оба кузнеца на одну деревню, что само по себе было источником напряжения, смотрели друг на друга, как два кота на один забор.

Бабка Синицына говорила про бабку Лопухину такое, что даже заборы краснели, а бабка Лопухина отвечала с процентами.

И так далее, и так далее… Обычная деревня, простая жизнь, люди живут рядом и друг другу мешают, и это нормально, и всегда было нормально.

– А потом появились пауки, – сказал староста.

– Большие? – спросил Лыцаль.

– Большие, – подтвердила жена старосты с интонацией: ты не представляешь, насколько большие.

– Насколько?

Мужчина помолчал. Показал руками – сначала немного, потом подумал, показал больше.

– Вот примерно.

– Это большой паук, – согласился Лыцаль.

– Это очень большой паук, – сказал мужчина. – И таких несколько. Они в лесу. Раньше в лесу никого такого не было. Ну, волки, ну, кабаны – обычное. А тут эти. Стали выходить на опушку. Пугать. Одну корову утащили. Лесник наш пошел посмотреть – вернулся без шапки и с таким лицом, что мы три дня не спрашивали.

– Лесник сейчас где?

– Вон сидит, – жена кивнула в угол.

В углу сидел немолодой тихий человек и пил чай с отсутствующим видом. Шапки на нём не было.

Лыцаль решил пока не подходить.

– И что произошло с деревней? – спросил он.

Потому что это был главный вопрос – не пауки, а то, что он увидел, входя.

Староста и его жена переглянулись.

– Сами удивляемся, – выпалила жена.

– Как появились пауки, – сказал мужчина медленно, – так Петровы с Ворониными на следующей неделе забор вместе починили. Просто пришли и починили. Молча. Оба сделали вид, что так и надо.

– А кузнецы?

– Кузнецы теперь работают по очереди: один день – один, второй день – другой. Сами договорились. Андрей говорит Матвею: «Ты сегодня, я завтра, ладно?» – Матвей отвечает: «Ладно». Двадцать лет не разговаривали, а тут – «ладно».

– А бабки?

Жена махнула рукой.

– Бабки вообще теперь сидят вместе на лавочке. Вместе. Рядом. И разговаривают. Мы с мужем смотрели и не верили.

– О чём разговаривают?

– О пауках, – сказал мужчина. – Все о пауках говорят. Каждый вечер. Как вышли, куда ходить нельзя, как корова пропала. Всё про пауков.

Лыцаль кивнул.

Внутри начиналась та самая – настойчивая мысль.

Но пока он ее не трогал. Пусть подождет до леса.

– Вы хотите, чтобы я пошел в лес? – поинтересовался он.

– Если можешь, – попросил мужчина.

– Тык-тык? – спросил Лыцаль.

– Если получится.

– Попробую.

Лесник в углу поднял голову, зыркнул на Лыцаля, хотел что-то сказать, потом опустил голову обратно в чай.

– Что он хотел сказать? – тихо спросил Лыцаль у старосты.

– Вероятно, удачи, – предположил мужчина.

– Вероятно?

– Или – не ходи. Трудно понять. Он со дня шапки говорит мало.

Утром Лыцаль отправился в лес.

Деревня провожала – не толпой, просто люди стояли у своих калиток и смотрели. Петровы и Воронины стояли рядом. Кузнецы тоже рядом. Бабки рядом сидели.

Бабка Синицына сказала:

– Ты это. Осторожно там.

Бабка Лопухина добавила:

– Шапку держи крепче.

Лыцаль поправил бантик и вошел в лес.

Лес был настоящий, темный.

Не пугающий сразу – сначала просто лес, деревья, тропинка, птицы. Но постепенно деревья росли гуще, свет пробивался реже, птицы галдели тише, пока не пропали совсем. Тропинка стала тоньше, потом превратилась в намек на тропинку, потом намек тоже закончился.

Лыцаль брел и думал.

Мысль, которую он не трогал со вчерашнего вечера, теперь никуда не делась и ждала. Он ее взял в проработку.

Людям нужны враги.

Вот с чего началось.

Не в том смысле, что люди плохие и любят враждовать, – нет. А в смысле, что люди устроены так, что им нужно что-то, против чего надо стоять вместе. Что-то большое, общее, снаружи. Когда оно есть – люди смотрят туда. Когда его нет – люди начинают глазеть друг на друга.

А смотреть друг на друга долго – трудно.

Потому что, когда смотришь на человека рядом долго и пристально, – начинаешь видеть всё. И хорошее, и плохое, и межу, которую передвинули деды, и двух кузнецов на одну деревню, и старые слова, что бабки говорили друг про друга. Всё это никуда не девается – просто лежит и ждет, когда будет не на что больше взглянуть.

Пауки появились, и всё это сразу стало маленьким.

Спорная межа исчезла в сравнении с пауком. Два кузнеца – это совсем мелочь, когда корову утащили. Бабкины обиды – сущий пустяк перед общим страхом.

Паук оказался больше всех былых ссор вместе взятых.

Лыцаль топал и думал дальше.

Получалось неудобно.

Потому что если людям нужен враг снаружи, чтобы дружить внутри, то что делать, когда врага нет? Специально искать, что ли? Это же нехорошо – искать врага, чтобы было против кого дружить.

Но и без врага они начинают враждовать между собой.

Это был замкнутый круг. Некрасивый круг.

Лыцаль переживал: «Почему так устроено?»

И думалось ему вот что:

«Может, дело не во враге. Может быть, дело в том, что людям нужна общая вещь. Не обязательно враг – просто что-то важное, что больше каждого из них по отдельности. Что-то нужное, из-за чего они пустяковые проблемы видят маленькими, а не большими».

Враг – это самый простой способ сделать общую вещь. Быстрый. Работает сразу. Не требует думать: вот враг, вот мы, всё понятно.

Но можно же и по-другому.

Общее дело. Общая радость. Что-то, что строят вместе, а не против чего стоят вместе.

Только это гораздо труднее.

Труднее, потому что требует от людей не страха, а желания. Страх приходит сам, его не надо выбирать. А желание надо выбирать каждый раз.

«Это как тык-тык, – подумал Лыцаль, – когда не страшно. Когда страшно – легко решиться. А когда не страшно – надо решаться просто так, из себя, без внешнего толчка. Это труднее. Но это и есть настоящее».

Он остановился, потому что на ветке перед ним растянулась паутина.

Большая. Очень аккуратная. Геометрически почти совершенная – концентрические круги, радиусы, всё симметрично, всё на месте. Красивая, если честно. Объективно красивая.

В центре паутины сидел паук.

Он был большой.

Лыцаль взглянул на него. Паук уставился на Лыцаля – всеми восемью глазами, что создавало ощущение, что тебя рассматривают сразу с нескольких точек зрения.

– Привет, – сказал Лыцаль.

Паук не ответил, но и не убежал. Они глазели друг на друга некоторое время.

Лыцаль думал.

Паук ничего не делал плохого прямо сейчас. Сидел в своей паутине. Паутина была красивая. Паук, вероятно, находился у себя дома. Лес был его домом задолго до того, как рядом появилась деревня.

С другой стороны – корова.

– Корова была лишней, – заявил Лыцаль пауку.

Паук выжидающе смотрел.

– И пугать людей не надо. Они и без того пугаются.

Пауку, судя по всему, было нечего возразить – или было, но он не счел нужным.

Дальше в лесу встретилось еще несколько пауков.

Были они все большие, все с паутинами, все уставились на Лыцаля своими многочисленными глазами с выражением, которое трудно было прочитать, не злобным, не добрым, просто очень нечеловеческим, потому что пауки устроены иначе и смотрят на мир иначе, и это их право.

Тык-тык было – Лыцаль не будет об этом подробно рассказывать.

Не потому, что скрывает, а потому что это работа. Работа не всегда требует подробностей. Пришел, сделал что надо, ушел. Бантик немного пострадал – паутина липкая, но в целом обошлось.

Он выбрался из леса к вечеру.

Деревня встретила его – все вышли, даже лесник, даже бабки с лавочки. Стояли у опушки и смотрели.

Лыцаль подошел.

– Ну? – спросил староста.

– Сделал тык-тык, – сообщил Лыцаль.

Выдох – коллективный, деревенский, облегченный.

Бабка Синицына перекрестилась.

Бабка Лопухина тоже, и они посмотрели друг на друга, и обе немного засмеялись, не зная почему.

Вечером снова накрыли стол, снова щи.

Лыцаль ел и переживал, как сказать то, о чём думал в лесу.

Надо ли говорить?

Полезно ли?

Решил, что надо. Он всегда говорил, что думает, это было частью устройства.

– Можно скажу кое-что? – спросил он.

– Говори, – сказал мужчина.

– Вы, пока пауки были, хорошо жили. Дружно. Вместе.

– Ну, – согласился мужчина осторожно.

– Теперь пауков нет.

– Ну?

– И что теперь будете делать?

Тишина.

Не обиженная – думающая.

Жена старосты смотрела на мужа. Муж уперся взглядом в стол. Где-то за стеной, на улице, слышно было, как бабки разговаривают, – еще разговаривают, еще сегодня.

– Ты к чему? – спросил мужчина наконец.

– К тому, – произнес Лыцаль осторожно, – что вы теперь умеете. Забор чинить вместе умеете. По очереди работать умеете. Рядом сидеть умеете. Паук это всё не сделал, – это вы сами сделали. Паук только дал повод.

Помолчали.

– Повод ушел, – пояснил Лыцаль. – Но умение осталось. Если захотите.

Мужчина смотрел на него внимательно и долго.

– Легко говорить, – проворчал он наконец. Не грубо – честно.

– Знаю, – подтвердил Лыцаль. – Я не говорю, что легко. Я говорю, что можно. Это разные вещи.

Утром он уходил рано.

Деревня еще спала почти, – только петухи зашевелились, и туман поплыл.

Но бабка Синицына уже сидела на лавочке.

Одна.

Лыцаль поравнялся с ней, кивнул.

– Уходишь, – сказала она. Не спросила.

– Ухожу.

– Куда?

– Туда, – Лыцаль кивнул в сторону дороги.

Бабка помолчала.

– А Лопухина придет, – добавила она вдруг. – Она всегда в восемь приходит. Мы теперь в восемь сидим.

– Хорошо, – ответил Лыцаль.

– Не знаю, хорошо ли, – проворчала бабка. – Она всё равно несносная.

– Но вы сидите.

– Но мы сидим, – согласилась бабка с интонацией, в которой несносность и тепло были перемешаны в равных долях.

Лыцаль улыбнулся.

Поправил бантик.

Пошел.

Дорога снова была – никуда особенно, вперед.

Поля. Туман. Облако догоняло – немного отстало с утра, теперь нагоняло деловито.

Лыцаль топал и думал последнюю мысль про деревню.

Может, дело не в том, чтобы не было врагов.

Может, дело в том, чтобы научиться выбирать общее – без врага. Просто так. Из себя. Так как рядом живешь, потому что одна дорога и одно небо над головой.

Это почему-то трудно.

Но бабки сидят в восемь.

Уже.

Это не ничего.

Лесник в то утро нашел свою шапку.

Она висела на ветке у опушки.

Аккуратно.

Как будто кто-то повесил специально.

Он долго рассматривал ее.

Потом взял.

Надел.

И ничего никому не сказал, ведь некоторые вещи лучше оставлять без объяснений.

Глава 9. Чародейка Алиса

Она появилась на дороге прямиком сверху.

Не в смысле, что с холма, а в буквальном смысле – буквально сверху, из воздуха, со звуком, который можно описать как пф-ф-ф-бум, и с легким запахом фиолетового дыма, который Лыцаль потом еще долго не мог точно описать, но не потому, что запах был неприятный, а просто не знал, как пахнет фиолетовый, но именно так.

Лыцаль остановился. Даже опешил.

Перед ним стояла девушка – высокая, в темном плаще с капюшоном, который она не носила, а несла, как носят вещи, которые важны не для тепла, а для образа. Волосы темные, растрепанные, но не потому, что не причесывалась, а потому, что причесывалась, но волосы имели свое мнение. В руке посох с камнем на конце, камень слабо светился – не ярко, не для освещения, просто так, чтобы было видно, что непростой.

Она смотрела на Лыцаля.

Лыцаль глазел на нее.

Облако остановилось тоже – с видом зрителя, занявшего хорошее место.

– Ты кто? – спросила она первая. Голос четкий, быстрый, с интонацией человека, который задает вопросы не чтобы спросить, а чтобы уже знать.

– Лыцаль, – ответил Лыцаль.

– Что за имя?

– Хорошее имя.

– Это не имя, это должность.

– Это я, – сказал Лыцаль просто.

Она прищурилась. Посмотрела на копьё. На бантик. На копьё еще раз.

– Бантик зачем?

– Нравится.

– На боевом оружии?

– Оружие не обязано быть скучным, – возразил Лыцаль.

Она открыла рот. Закрыла. Это был первый раз за утро, когда она сразу не нашлась что сказать, и по выражению лица было видно, что она это заметила, и что ей это не понравилось, и что она взяла на заметку.

– Алиса, – представилась она. – Чародейка.

– Знаю, – ответил Лыцаль.

– Откуда?

– Дым фиолетовый. И посох светится. Обычные люди так не появляются.

– Умный, значит, – заметила она таким тоном, каким говорят: «Ну-ну, посмотрим».

– Нет, – сказал Лыцаль. – Просто наблюдательный.

Она пошла рядом.

Не спросила можно ли – просто пристроилась в шаг, как Джуст когда-то, хотя совершенно на Джуста не похожая. Джуст ходил тихо. Алиса шла с разговором, с жестами, с посохом, который время от времени выпускал маленькие искры, когда она что-то говорила особенно энергично.

– Куда идешь? – спросила она.

– Туда, – показал Лыцаль.

– Конкретнее.

– По дороге.

– Это не ответ.

– Это честный ответ.

Она недоверчиво покосилась на него.

– У тебя есть карта?

– Нет.

– Компас?

– Нет.

– План?

– Нет.

– Что у тебя есть? – спросила она с интонацией человека, который составляет опись имущества, и опись выходит неутешительная.

Лыцаль перечислил:

– Копьё. Бантик. Облако вот.

Она кинула взгляд на облако.

Облако посмотрело обратно.

– Облако твое? – спросила она с осторожностью человека, который не хочет признавать, что его удивили, но всё-таки удивился.

– Не мое, – ответил Лыцаль. – Просто идет рядом.

– Давно?

– Давно.

– Почему?

– Не знаю. Наверное, нравится.

Алиса посмотрела на облако еще раз – уже с другим выражением, в котором профессиональный интерес боролся с нежеланием показывать экспертный интерес.

– Облака так не делают, – сказала она.

– Это делает, – пояснил Лыцаль.

– Значит, заколдованное.

– Или просто хочет идти.

– Облака не хотят.

– Может, это особенное, – предположил Лыцаль без спора, просто как факт, который есть и объяснять необязательно.

Алиса смотрела на облако с выражением человека, получившего задачу без условий, а от него непременно ожидали ответа.

Она решила оставить облако на потом и вернулась к главному:

– Так куда всё-таки идешь?

– Я же сказал.

– Туда – не направление.

– Вперед – это направление, – возразил Лыцаль. – Всё остальное уточняется по дороге.

Она остановилась.

Прямо посреди дороги, резко, так что Лыцаль сделал еще два шага и тоже притормозил, оглянулся.

Она смотрела на него с выражением, можно сказать, сложным. В нём смешалось изумление и раздражение, и что-то похожее на любопытство, которое она явно не планировала испытывать.

– Ты серьезно так живешь, – недоумевала она. Это был не вопрос.

– Угу, – буркнул Лыцаль.

– Без плана?

– Без плана.

– Без цели?

– С целью. Просто цель не про место.

– А про что?

– Про человека.

Она смотрела на него секунду. Потом пошла снова – быстро, догоняя.

– Какого человека?

– Свету.

– Что за Света?

– Не знаю точно.

Посох дал особенно яркую искру.

– Ты ищешь человека, которого не знаешь, – протянула она медленно, как повторяют чужие слова, чтобы убедиться, что правильно расслышали.

– Угу.

– И даже не знаешь, как выглядит?

– Нет.

– И где живет?

– Нет.

– Существует ли вообще?

– Наверное, существует.

– Наверное, – повторила она с интонацией, которую можно было потрогать руками, столько в ней всего собралось. – Ты идешь, наверное, искать «не знаю кого» в направлении туда?

– Да, – подтвердил Лыцаль.

– И тебя это устраивает?

– Да.

Она некоторое время просто шла и молчала, что, судя по всему, давалось ей с видимым усилием, как бывает у людей, которые умеют молчать, но не любят.

Потом взмахнула рукой, и из посоха вылетело несколько искр, рассыпавшись над дорогой мелкими звездочками, они погасли.

Это, как понял Лыцаль, был способ выражать эмоции.

– Я тебя сейчас немного поколеблю, – объявила она.

– Хорошо, – согласился Лыцаль.

– Ты понимаешь, что искать неизвестно кого неизвестно где – это не романтика, это просто неэффективно?

– Понимаю.

– И тебя это не смущает?

– Нет.

– Почему?

– Потому что эффективность – это про результат, – пояснил Лыцаль. – А я пока про путь.

– Путь без результата – это прогулка.

– Хорошая прогулка, – согласился Лыцаль.

Она зыркнула на него – остро, быстро, так смотрят, когда проверяют: это наивность такая, или человек притворяется?

Убедилась – не притворяется.

И это ее, кажется, разозлило больше, чем если бы притворялся.

– Ты понимаешь, – проговорила она с расстановкой, – что без плана можно просто ходить кругами? Всю жизнь? И прийти ниоткуда в никуда?

– Можно, – согласился Лыцаль.

– И?!

– И это тоже жизнь.

– Это бессмысленная жизнь!

– Почему? – спросил Лыцаль без спора, просто искренне интересуясь.

Она открыла рот.

Закрыла.

Из посоха вылетела искра сама по себе, без взмаха, видимо, на автомате.

– Смысл, – начала она, собираясь назидательно вещать, – это когда есть цель, и ты к ней идешь. Точка А, точка Б. Ты знаешь, где А, ты знаешь, где Б, ты знаешь дорогу. Всё остальное – хаос.

– У меня есть точка А, – сказал Лыцаль.

– Где?

– Вот! – он показал под ноги. – Здесь. Сейчас.

– А где Б?

– Б появится.

– Само?!

– Не само. Я найду.

– Как найдешь, если не знаешь где?!

– Буду идти и смотреть, – ответил Лыцаль с такой спокойной уверенностью, что Алиса на секунду потеряла нить собственного аргумента.

Потом нашла.

– Это не стратегия!

– Это жизнь, – пояснил Лыцаль.

– Жизнь должна быть организована!

– Кем?

– Тобой!

– Я и организую, – сказал Лыцаль. – Встаю утром, иду, делаю тык-тык, если надо; ем булочки, если есть; думаю про Свету. Всё организовано.

Алиса уставилась на него в замешательстве.

В ее взгляде отражалась сложная внутренняя работа.

– Ты невозможный, – выдала она наконец.

– Мне говорили, – хмыкнул Лыцаль. – Но в хорошем смысле, я надеюсь.

– В непонятном смысле, – фыркнула она.

Они двинулись дальше.

Алиса молчала минуты три – это был, судя по всему, личный рекорд, и давался он с видимым усилием, потому что на лице у нее всё время что-то происходило: брови двигались, губы чуть сжимались, посох искрил вполсилы.

Потом она не выдержала и попросила:

– Расскажи про Свету.

– Я не знаю про нее много, – признался Лыцаль.

– Расскажи, что знаешь.

– Ощущение, – сказал Лыцаль.

– Какое?

– Что есть кто-то, кто увидит то же облако и поймет, почему оно важное.

Алиса с сомнением взглянула на облако, пожала плечами.

Облако было обычное. Рыхлое. Немного похожее на барашка.

– Оно не особенно важное, – заметила она.

– А для меня важное, – не согласился Лыцаль.

– Почему?

– Идет рядом, – пояснил Лыцаль. – Давно. Никуда не делось.

Алиса посмотрела на облако дольше, чем следовало бы, ведь у нее всё по плану, и некогда глазеть на облака.

– И Света… Она поймет это, – произнесла она медленно. Не вопрос – просто повторила задумчиво.

– Надеюсь, – улыбнулся Лыцаль.

– А если не поймет?

– Тогда это не она.

– Так просто?

– Так просто.

Алиса прошла немного молча.

– Это очень ненаучный способ искать человека, – сообщила она.

– Люди ненаучные, – уточнил Лыцаль.

– Некоторые очень даже, – сказала она с намеком на себя.

– Ты тоже ненаучная, – произнес Лыцаль спокойно.

– Я чародейка, я очень даже научная, у меня конспекты, таблицы, система классификации заклинаний по семи параметрам!

– Ты появилась из фиолетового дыма посреди дороги, – напомнил Лыцаль.

Алиса опешила, и возникла пауза.

– Это рабочий метод перемещения, – пояснила она с достоинством.

– Громкий.

– Эффективный.

– У тебя волосы в трёх местах торчат, – хмыкнул Лыцаль. – После перемещения.

Она схватилась за волосы, они действительно торчали – в трёх местах, как он и говорил. Она попыталась пригладить. Упрямые волосы не согласились.

– Это не важно, – отмахнулась она.

– Конечно, – согласился Лыцаль.

– Ладно, – сказала она минут через десять, когда смирилась с волосами и с тем, что посох не перестает искрить в присутствии этого круглого невозмутимого рыцаря. – Давай я тебе объясню, как надо правильно.

– Давай, – не спорил Лыцаль.

– Если хочешь найти человека – нужен план. Пункт первый: описание. Кого ищешь, основные характеристики. Пункт второй: ареал. Где такие люди водятся, сужаем географию. Пункт третий…

– Алиса, – перебил Лыцаль.

– Что?

– Ты любишь кого-нибудь?

Пауза.

Большая пауза.

Посох дал самую яркую искру за всё утро.

– Это… – смутилась она, – не относится к теме.

– Относится, – возразил Лыцаль. – Когда любишь, у тебя есть план?

– Я... это другое.

– Почему другое?

– Потому что чувства – это не то же самое, что поиск человека, это…

– Я ищу, потому что чувствую, – объяснял Лыцаль. – Что она есть. Что найду. Это не план. Это знаешь как? Вот ты делаешь заклинание. Ты знаешь, что оно сработает?

– Я знаю, потому что изучила теорию и практику, и…

– Но в момент, когда делаешь, ты просто знаешь. Внутри. Без таблиц.

Алиса открыла рот.

Медленно закрыла.

Посмотрела на посох.

Посох не искрил.

– Это нечестно, – буркнула она тихо.

– Что нечестно?

– Использовать хорошие аргументы, – добавила она. – Когда ты такой... такой...

– Какой?

– Круглый! – произнесла она с интонацией человека, который хотел сказать что-то другое, но в последний момент выбрал нейтральное.

Лыцаль посмотрел на себя.

– Ну да, – согласился он.

Они дошли до развилки.

Одна дорога шла прямо – туда, куда шел Лыцаль, туда – это поля и дальше неизвестно. Вторая уходила направо – к городу, судя по дыму на горизонте.

Алиса остановилась.

– Мне туда, – она кивнула направо. – Там библиотека. Мне нужен том двенадцатый из серии расширенных комментариев к классификации трансформационных заклинаний. Он там. Я точно знаю, я узнавала заранее, у меня записано.

– Хорошо, – одобрил Лыцаль.

– Это называется план, – пояснила она. – Видишь? Цель, место, время.

– Вижу, – вздохнул Лыцаль.

– И это правильно!

– Наверное, – кивнул Лыцаль.

– Не «наверное», а точно!

– Для тома двенадцатого – точно, – согласился Лыцаль. – А вот для Светы – не знаю.

Она смотрела на него.

В ее взгляде боролось несколько вещей, и неясно, кто победит.

– Ты меня бесишь! – выдала она наконец. Честно, без злобы, как говорят – факт.

– Знаю, – ответил Лыцаль.

– Ты невозмутимый, как это, – она махнула рукой на облако.

– Спасибо.

– Это не комплимент!

– Я всё равно принял как комплимент.

Она глазела на него еще секунду.

Потом неожиданно засмеялась.

Не тихо, не вежливо, а по-настоящему, с запрокинутой головой. И в этом смехе было столько живого, что посох расцвел искрами, как фейерверк, и облако над головой у Лыцаля на секунду стало розовым, что выглядело объективно красиво.

– Невозможный! – фыркнула она, отсмеявшись. – Совершенно невозможный.

– В хорошем смысле, – сказал Лыцаль.

– В непонятном, – повторила она. Но теперь в «непонятном» прозвучало что-то теплое.

Она уже повернула на свою дорогу, уже сделала несколько шагов – быстрых, четких, у нее всё было быстро и четко, но остановилась.

Обернулась.

– Слушай, – позвала она.

– М?

– Вот ты идешь. Без плана. Ищешь непонятно кого. И ты – спокойный. Тебе не страшно?

Лыцаль подумал.

– Страшно иногда, – ответил он.

– И?

– И всё равно иду.

– Почему?

– Потому что страшно – это не причина не идти, – объяснил Лыцаль. – Это просто погода. Идешь в дождь – мокро. Идешь со страхом – страшно. Идешь всё равно.

Алиса смотрела на него.

Долго.

Посох не искрил.

– Я иногда боюсь, – призналась она. – Что мой план правильный. Что том двенадцатый на месте. Что всё по расписанию. Но что я при этом что-то пропускаю. Что-то, что не входит в классификацию.

– Облака, – сказал Лыцаль.

– Например, – согласилась она тихо.

Помолчали.

– Иди за своим томом, – напомнил Лыцаль. – Он важный.

– Важный, – подтвердила она.

– Но иногда смотри на облака, – посоветовал Лыцаль. – Между пунктами плана.

Она глядела на него еще секунду.

Потом кивнула – коротко, по-деловому, как соглашаются с разумным предложением.

Повернулась.

Пошла своей дорогой – быстро, с посохом, с торчащими волосами, которые так и не согласились лечь.

Лыцаль смотрел ей вслед.

Потом пошел своей дорогой.

Думал: «Вот еще один человек. Другой совсем. Острая, быстрая, с планами и классификациями, с фиолетовым дымом и несогласными волосами. Не Света. Но хороший человек».

Путь снова стал богаче на одного человека.

«И это, – думал Лыцаль, – и есть то, зачем надо идти. Не только ради конца. Ради всех, кто встретится по дороге».

Облако невозмутимо плыло рядом.

Лыцаль ласково посмотрел на него.

– Ты розовое было, – сказал он. – Когда она смеялась.

Облако не ответило.

Но стало чуть более округлое, чем обычно.

Довольное, что ли.

***

Алиса дошла до города.

Нашла библиотеку.

Нашла том двенадцатый.

Он был на месте – именно там, где записано.

Она села читать.

Но сначала на секунду посмотрела в окно.

На небо.

На облака.

Одно было рыхлое, чуть вытянутое с одной стороны.

Немного похожее на барашка, если смотреть прищурившись.

Алиса прищурилась.

«Похоже», – подумала она.

И открыла том двенадцатый.

Но прищур – остался.

Глава 10. Сэр Родрик Праведный Гнев

Лес начался незаметно.

Сначала деревья просто стали реже – это было нормально. Потом реже и темнее – это тоже терпимо. Потом темнее и без листьев – это становилось уже менее приятно. Потом Лыцаль понял, что уже давно идет среди мертвых деревьев: голых, черных, скрюченных, как пальцы людей, словно они хотели что-то сказать и не успели. И небо между ними было не ночное нормальное небо, а какое-то неправильное – серо-лиловое, с луной, которая светила слишком ярко и слишком холодно, как фонарь в морозный день.

Лыцаль топал и старался не смотреть вниз.

Под ноги смотреть не стоило.

Он один раз взглянул и там увидел кости. Не страшно расположенные, не специально, – просто лежали, как лежат давно никому не нужные вещи. Но всё равно – кости.

Лыцаль перестал опускать взгляд под ноги.

Облако над Мертвым лесом стало серым и как-то съёжилось – плыло теперь ниже обычного и чуть ближе, как будто ему тоже было неуютно.

– Знаю, – сказал Лыцаль облаку. – Мне тоже.

Он немного боялся.

Это важно сказать честно, без украшений, потому что Лыцаль умел быть честным даже с самим собой, особенно когда это было неприятно.

Он боялся Мертвого леса. Боялся костей под ногами. Боялся луны, которая светила не так. Боялся звуков, а звуки были тихими, неопределенными, такими, которые мозг немедленно превращает в самое плохое, что умеет придумать.

Внутри у него творилось примерно следующее: одна часть говорила: «Разворачивайся, дорога обойдет лес, необязательно тащиться через середину. Зачем вообще сюда зашел?». Другая часть молчала и просто переставляла ноги. Третья часть – маленькая, но настойчивая – говорила: «Это неправильный лес, здесь что-то случилось, и кто-то должен был через него пройти».

Третья часть, как обычно, победила.

Но первая не замолкала.

Он услышал звук раньше, чем увидел.

Металл, много металла и что-то еще, сухое, костяное, клацающее. И голос звучал один, мужской, низкий, произносящий что-то с интонацией человека, который делает важное дело и вполне собой доволен.

Лыцаль осторожно вышел на поляну.

И остановился.

Посреди поляны сражался паладин.

Это было правильное слово – именно сражался, не дрался, не отбивался – именно сражался, как в историях, как на картинках, которые рисуют в книгах о великих рыцарях. Высокий, в белых с золотом доспехах, с мечом, который светился собственным светом – не ярко, но ровно, уверенно. И этот свет отбрасывал на мертвые деревья тени, которые почему-то не пугали, а наоборот, делали темноту чуть менее темной.

Вокруг него были скелеты.

Много скелетов.

Очень много.

Они лезли со всех сторон – неторопливо, методично, как лезет что-то, что никуда не спешит, потому что никуда и не опаздывает. Паладин двигался между ними с такой точностью и уверенным спокойствием, что это смотрелось почти красиво: шаг, удар, разворот, еще удар. Меч описывал дуги, и там, где он проходил, скелеты рассыпались с тихим сухим звуком.

Но скелетов было много.

А паладин один.

И Лыцаль, стоя за деревом и честно признавая внутри, что скелеты – это именно то, чего он боится больше всего в Мертвом лесу. Ночью при холодной луне он увидел простую вещь.

Это было неправильно.

Один против многих.

И значит…

Ноги сами понесли, потому что голова в такие моменты лучше не думает, а соображает потом, когда уже поздно передумывать. Лыцаль вышел на поляну, перехватил копьё и сделал то, что умел делать лучше всего.

Тык-тык.

Потом еще тык-тык.

Потом несколько тык-тык подряд, быстро, потому что скелеты не ждали и не собирались ждать.

Паладин краем глаза заметил подмогу, но не остановился, не отвлекся, просто чуть изменил угол движения, как меняют угол, когда знают, что правый фланг прикрыт.

Они никогда не сражались вместе.

Но получилось так, как будто сражались давно.

Скелетов становилось меньше.

Это был хороший процесс, и Лыцаль сосредоточился на нём, потому что сосредоточенность помогала не думать о том, что это скелеты, а видеть, что это просто неправильное, которое надо сделать правильным. Тык-тык – рассыпался. Тык-тык – рассыпался. Паладин справа делал то же самое своим светящимся мечом, только с большей торжественностью и в более красивой технике.

Последний скелет рассыпался с особенно громким звуком, будто хотел уйти с достоинством хотя бы в звуке.

Стало вдруг тихо.

Паладин опустил меч.

Посмотрел направо – на круглого белого рыцаря с фиолетовым бантиком на копье, стоявшего среди костяной пыли с видом человека, который только что сделал что надо и немного удивился, что остался жив.

Пауза нужна, чтобы отдышаться.

– Вовремя, – сказал паладин.

– Угу, – согласился Лыцаль.

Костер развели быстро. У паладина имелось всё для этого, как и должно быть у человека, пришедшего в Мертвый лес с намерением в нём задержаться.

Огонь горел хороший. Живой. В Мертвом лесу веселый огонь был особенно жарким по контрасту, как бывает тепло особенно горячим после холода.

Лыцаль сидел и приходил в себя.

Паладин снял шлем.

Лыцаль посмотрел.

Рядом человек, которому можно было дать и пятьдесят, и шестьдесят лет, и разница не имела значения, потому что он выглядел именно на столько, сколько положено. И это правильно и хорошо. Широкий, с лицом, прорезанным не столько морщинами, сколько выражениями: здесь смех и забота, еще что-то тяжёлое, пережитое и оставшееся. Борода аккуратная. Глаза – светлые, внимательные, с тем особым качеством, которое бывает у людей, видевших многое и не испугавшихся.

– Сэр Родрик Праведный Гнев, – сказал он. – Паладин ордена Очищающего Света. Ты слышал, может.

Сэр Родрик представился сразу полным именем, с достоинством, но без высокомерия.

– Слышал, – кивнул Лыцаль.

– Хорошее слышал или разное?

– Хорошее, – честно ответил Лыцаль.

– Уже неплохо, – обрадовался Родрик с удовлетворением человека, который не тщеславен, но репутацией дорожит по праву. – А ты кто, добрый человек?

– Лыцаль.

Родрик подождал продолжения.

Продолжения не последовало.

– Просто Лыцаль?

– Просто Лыцаль.

– Из какого ордена?

– Ни из какого.

– Странствующий рыцарь?

– Наверное.

– Куда странствуешь?

– Туда, – Лыцаль махнул в темноту за деревьями.

Родрик посмотрел в темень. Темнота ничего полезного не сообщила.

– Ясно, – сказал он, и в этом «ясно» прозвучала добродушная ирония человека, которого уже мало что удивляет.

Потом Родрик взглянул на копьё.

Просто посмотрел – сначала, как на оружие, оценивая. Потом что-то изменилось во взгляде. Он посмотрел иначе – внимательнее, ближе, с тем выражением, словно вдруг узнаёшь что-то давно не виденное.

– Можно? – спросил он.

Лыцаль протянул копьё.

Родрик взял. Повернул у огня. Смотрел на рукоять долго, пальцами нашел что-то, какой-то узор или знак, невидимый снаружи.

Лицо у него стало другим.

Не плохим. Просто с таким выражением, когда прошлое вдруг оказывается рядом, неожиданно, без предупреждения.

– Где ты взял это копьё? – спросил он тихо.

– Подарили, – ответил Лыцаль. – Старый рыцарь. На постоялом дворе.

– Старый рыцарь, – повторил Родрик. – А как он выглядел?

Лыцаль описал, как смог. Потрепанный, молчаливый, с кружкой.

Родрик выслушал. Кивнул медленно.

– Сэр Сервалион, – сообщил он.

– Ты знаешь его?

– Знал, – подтвердил Родрик и поправил себя: – Знаю. Надеюсь, что знаю.

Он вернул копьё – бережно, как возвращают вещь, которая значит больше, чем выглядит.

– Это его копьё, – пояснил он. – Мы вместе служили. Давно. Потом пути разошлись – у каждого своя дорога, ты понимаешь. А потом он пропал. Не умер – пропал. Это разные вещи.

– Разные, – согласился Лыцаль.

– Значит, жив, – заметил Родрик. Не вопрос, а вывод. – Сидит на постоялых дворах и раздает копья молодым рыцарям. Это на него похоже.

– Он говорил, что некоторым людям нужно только копьё, всё остальное у них уже есть.

Родрик грустно смотрел на него.

Долго.

– Эх, Сервалион, – вздохнул он тихо и с теплом. – Всегда умел видеть.

Помолчали.

Хорошее молчание – у костра, в Мертвом лесу, который стал чуть менее мертвым от огня.

– Зачем ты здесь? – спросил Лыцаль.

– Чистить, – ответил Родрик просто. – Этот лес мертвый давно. Что-то здесь случилось – не сегодня, не вчера, давно. И с тех пор так и стоит. Мертвый, скелеты, луна. Нехорошо.

– Ты один пришел?

– Один.

– На всё это? – Лыцаль неопределенно кивнул на рассыпавшихся скелетов.

– Сколько надо, столько и пришел, – произнес Родрик с интонацией, которая была не хвастовством, а просто фактом. – Я паладин тридцать лет. Привык.

– Не страшно?

Родрик посмотрел на него с интересом.

– А тебе было страшно? – спросил он в ответ.

– Очень, – честно ответил Лыцаль.

– И пришел всё равно.

– Ну. Неправильно же было – один против многих.

Родрик смотрел на него еще секунду, потом улыбнулся – широко, по-настоящему.

– Эх, молодежь, – сказал он. – Я в твои годы тоже так: страшно, и всё равно идешь. Потом страшно меньше. Потом – совсем не страшно. Но знаешь что?

– Что?

– Лучше, когда страшно, – согласился Родрик. – Когда перестает быть страшно, начинаешь быть неосторожным. Страх – это уважение к опасности. Убрать страх совсем – значит перестать уважать.

Лыцаль подумал об этом.

– А ты боишься еще чего-нибудь? – спросил он.

– Боюсь, – признался Родрик без паузы.

– Чего?

– Сделать неправильно то, ради чего пришел, – пояснил он. – Не скелетов. Не смерти. Что окажется – что всё, что делал, делал не так. Или не то.

– И?..

– И хожу всё равно, – сказал Родрик. – Тридцать лет хожу.

Помолчали…

– Расскажи про себя, – попросил Родрик, подбросив ветку в костер. – Откуда, куда, зачем?

Лыцаль рассказал.

Не всё и не подробно, но только главное. Про копьё от Сервалиона. Про тык-тык, и что оно значит. Про Джуста, который ушел по своим делам. Про то, что идет вперед без карты и без плана, потому что путь важнее, чем пункт назначения.

Родрик слушал и хорошо слушал, по-настоящему, не ожидая, когда можно будет говорить самому.

– Без плана, – повторил Родрик задумчиво.

– Да.

– Эх, молодежь, – хмыкнул он, но тепло, без поучения. – Я в твои годы тоже карт не признавал. Мне мастер говорил, мол, Родрик, карта – это не слабость, карта – это инструмент. А я ему отвечал, что у меня есть меч и правда. Зачем карта?

– И что мастер?

– Три раза заблудился в одном и том же лесу, – ответил Родрик. – Потом согласился с картой.

Лыцаль засмеялся.

Родрик тоже.

– Но я понимаю тебя, – заметил Родрик. – Есть пути, которые нельзя на карте нарисовать. Они у каждого свои. Мой никто не знал заранее – ни я, ни мастер, ни орден. Просто шел, и оказывалось.

Лыцаль посмотрел на него.

– А Света? – спросил Родрик.

– Ты слушал внимательно.

– Тридцать лет паладин, – пояснил Родрик. – Слушать важнее, чем говорить. Говорить я научился быстро. Слушать – долго учился.

Лыцаль рассказал про Свету.

Про ощущение, что она есть. Про облако, которое хочется показать. Про то, что рыбак у озера сказал, мол, Свету нельзя найти готовой, ее можно только построить. Про то, что он ищет не человека с нужными характеристиками, а человека, с которым захочется строить.

Родрик слушал, и лицо у него было такое, каким бывает лицо у людей, которые слышат что-то давно знакомое, но забытое.

– Хорошо говоришь, – сказал он тихо.

– Я просто говорю, как думаю.

– Это редкость, – заметил Родрик. – Большинство говорит как надо. Или как принято. Ты говоришь так, как думаешь.

– Это плохо иногда, – признался Лыцаль.

– Иногда, – согласился Родрик. – Зато честно.

Помолчал.

– Я был женат, – начал он рассказ. – Давно. Она умерла не от войны, от болезни, это всегда обидней, когда от болезни, потому что не с кем драться. Двадцать лет прошло.

Лыцаль молчал – правильно молчал, не торопил.

– Я тогда думал – найду другую, – продолжал Родрик. – Потом думал – не найду. Потом перестал думать и стал ходить чистить леса. И знаешь что?

– Что?

– Ты правильно говоришь про строить, – сказал Родрик. – Это правда так. Мы с ней строили – долго, криво иногда, ссорились, мирились. И то, что получилось, – это было наше, только наше, ничьё больше. Такие вещи не находят. Их делают.

– Ты скучаешь?

– Каждый день, – ответил Родрик просто. – Но не больно уже. Просто есть. Как шрам. Болел, зажил, остался.

Костер задорно трещал.

Мертвый лес стоял вокруг, но теперь в нём было меньше мертвого или казалось меньше, что примерно одно и то же.

– Можно спросить? – обратился Лыцаль.

– Спрашивай.

– Ты три дня здесь, пришел чистить этот лес, – сказал Лыцаль. – Один. Тебе не было одиноко?

Родрик подумал.

– Одиноко, – признался он. – Но одиночество бывает разным. Есть пустое одиночество, когда никого нет, и это плохо. А есть полное – когда ты один, но с собой. Понимаешь?

– Понимаю, – сказал Лыцаль и правда понял, вспомнив свои долгие дороги между встречами.

– Я давно научился быть с собой, – сказал Родрик. – Это не сразу получается. Поначалу сам с собой – неприятная компания. Потом привыкаешь. Потом даже нравится.

– А копьё Сервалиона? – поинтересовался Лыцаль осторожно. – Ты хочешь его найти?

– Хочу, – произнес Родрик. – Но он сам исчез. Сервалион всегда делал, что считал нужным, и никогда не объяснял. Это его право. Найдемся – хорошо. Не найдемся – значит, у него своя дорога.

– Как Джуст.

– Как твой Джуст, – согласился Родрик. – Эх, молодежь. Думаете, что друзья, которые ушли, – это потеря. А они просто в другом месте. Дружба не пропадает от расстояния. Она не географическая.

Лыцаль думал об этом.

– Ты мудрый, – заметил он.

– Старый, – поправил Родрик. – Это иногда одно и то же. Иногда нет. Я знал старых дураков – очень опытных дураков, с богатым опытом глупости.

Лыцаль засмеялся.

– Я в твои годы, – сказал Родрик, – думал, что мудрость – это когда знаешь ответы. Сейчас думаю, мудрость – это когда знаешь, какие вопросы важные. Ответы – они часто сами приходят. А вот правильный вопрос задать – это труднее.

– Какой самый важный вопрос? – спросил Лыцаль.

Родрик смотрел на него.

Долго.

– Ты уже его задаешь, – сказал он. – Каждый день задаешь. Куда иду и зачем? Большинство людей не задают – боятся ответа. Или не думают, что вопрос есть. Ты идешь и спрашиваешь на ходу. Это правильно.

Рассвет начинался медленно, как рассветают места, непривычные к свету. Небо за мертвыми деревьями стало серым, потом серо-розовым.

Родрик встал – тяжело, как встают тела, которые много сделали и помнят об этом.

– Мне дальше, – сказал он. – Лес большой. За один день не управлюсь.

– Один справишься?

Родрик посмотрел на него с доброй иронией.

– Тридцать лет справлялся.

– Я могу помочь, – предложил Лыцаль.

– Знаю, – ответил Родрик. – Но у тебя своя дорога. Туда, – он кивнул в сторону выхода из леса. – Света не будет ждать, пока ты Мертвые леса чистишь.

– Может, подождет, – сказал Лыцаль.

– Может, – согласился Родрик. – Но ты иди. Каждый должен идти свой путь. Я свой. Ты свой.

Он надел шлем. Взял меч.

Посмотрел на Лыцаля последний раз – долго, внимательно, с тем выражением, когда хотят запомнить.

– Слушай, – окликнул он.

– М?

– Когда найдешь Свету, не торопись делать из нее что-то большое и окончательное сразу. Просто – будь рядом сначала. Смотрите на облака вместе. Этого достаточно для начала, – посоветовал Родрик.

– Хорошо, – согласился Лыцаль.

– И скажи ей про рыбака, – добавил Родрик. – Про субботы с комарами. Пусть знает сразу.

– Зачем сразу?

– Чтобы та, которая останется, осталась, зная об этом, – пояснил Родрик просто. – Лучше меньше, но честно. Чем много, но потом сюрприз.

Лыцаль кивнул.

Это было правильно.

Родрик ушел в глубину леса.

Через минуту оттуда донесся знакомый звук: металл и сухое костяное клацанье, и голос паладина – ровный, спокойный, деловой.

Работал Родрик.

Лыцаль постоял.

Облако появилось над деревьями – потрепанное, явно переночевавшее в Мертвом лесу без удовольствия, но живое.

– Пойдем, – позвал Лыцаль.

Вышел из леса.

Впереди расстилалась дорога – обычная, пыльная, утренняя. Поля. Небо становилось голубым от края, медленно, с достоинством.

Лыцаль шел и думал о Родрике.

О том, что тридцать лет – это долго, и за тридцать лет можно устать и сломаться, и стать другим. А Родрик не стал. Остался собой – только больше себя, плотнее, как дерево, которое росло долго и стало крепче.

Это тоже был вид тык-тыка.

Не копьём.

Просто – оставаться собой, когда всё вокруг предлагает стать другим.

***

Сэр Родрик Праведный Гнев чистил Мертвый лес три дня.

На четвертый день лес перестал быть мертвым.

Не сразу – сначала появилась трава, маленькая, несмелая.

Потом птица – одна, потом другая.

Потом на голых ветках проклюнулось что-то зеленое.

Родрик стоял посреди леса, который начинал оживать, и думал о том, что некоторые вещи просто требуется прийти и сделать.

Без плана.

Без карты.

Просто прийти и сделать.

«Эх, молодежь», – подумал он.

И отправился дальше.

У него была своя дорога.

Глава 11. Стена, которой нет

Деревня была маленькая и теплая.

Не в смысле климата – в смысле того особого качества, которое бывает у мест, где люди живут давно и знают друг друга так хорошо, что уже не замечают. Деревня была теплая, как старый свитер, немного тесноватый, с вытянутыми рукавами, но свой, и без него холодно.

Лыцаль зашел за водой и хлебом.

Вышел через два часа с водой, хлебом, тремя пирогами, которые ему дала тетка у колодца, рассказала о болезни соседской козы, историю про то, как сын старосты женился неудачно…

Это обычная деревня.

Мужик увидел Лыцаля у колодца и пригласил: «О, рыцарь, давай к нам, жена пирогов напекла, одни не съедим». И произнес это с такой простой искренностью, что отказаться было бы странно.

Ужин был у Матвея.

Матвей – широкий, громкий, добрый, с бородой, которая жила немного отдельной жизнью. У него был голос, рассчитанный на пространство больше, чем одна комната. За столом собралось семеро.

Матвей. Жена его Прасковья – маленькая, быстрая, с руками, которые никогда не останавливались. Двое сыновей – шумных, локтястых. Дочка лет двенадцати смотрела на Лыцаля с серьезным научным интересом. Тёща – молчаливая, всё замечающая. И сосед Фрол пришел, как будто случайно, но явно знал про пироги заранее.

Лыцаль сел.

Ему сразу положили всего и много.

Первые десять минут было просто хорошо.

Пироги оказались отличные. Тепло. Огонь в очаге плясал. Разговор завязался сам собой про деревню, про дорогу, про погоду, что в этом году непонятная.

Потом начался допрос.

Не злой – добрый, искренний, совершенно беззастенчивый допрос, так ведут себя люди в маленьких деревнях, когда приходит кто-то новый и интересный.

– Ты откуда? – спросил Матвей.

– Издалека, – ответил Лыцаль.

– А конкретнее?

– Оттуда, – Лыцаль кивнул в неопределенную сторону.

– Один идешь?

– Один.

– Зачем один? – Матвей искренне не понимал. – Одному плохо.

– Иногда нормально, – пояснил Лыцаль.

– Нет, – возразил Матвей убежденно. – Одному всегда плохо. Вот я без Прасковьи – три дня был в городе по делам. Три дня! Извелся весь.

– Потому что рубашки сам стирать не умеет, – буркнула Прасковья, не поднимая глаз от пирога.

– И поэтому тоже, – согласился Матвей без смущения. – Женат?

– Нет.

– Почему?

– Ищу, – признался Лыцаль.

– Кого ищешь?

И понеслось.

Лыцаль отвечал.

Он был вежливый человек и не умел грубить, поэтому отвечал – честно, коротко, на всё. Про Свету. Про путь. Про то, что не знает, куда точно идет.

Деревня слушала с нарастающим интересом.

– Свету ищешь? – переспросила тёща, которая до этого молчала. – Света это хорошо. У нас в деревне есть одна Светлана, вдова, хозяйственная…

– Я не конкретную, – начал Лыцаль.

– Конкретная лучше, – перебила тёща. – Неконкретных не бывает. Все конкретные.

– Светлана старовата ему, – заметил Фрол, который тоже молчал до этого, копил. – Вот у моей племянницы есть подруга…

– Фрол, – позвал Матвей.

– Что Фрол, хорошая девка…

– Он сам ищет.

– Сам ищет плохо, – настаивал Фрол. – Мужики сами ищут всегда плохо. Им надо помогать.

Лыцаль ел пирог и думал, что хорошо, что Джуста нет. Джуст бы сейчас улыбался.

Дочка двенадцати лет – ее звали Маняша, и в ней было что-то от Алисы, та же острая прямота, только без посоха…

Девочка положила подбородок на руки и спросила:

– А эта Света – она знает, что ты ее ищешь?

Все замолчали.

Лыцаль подумал.

– Нет, наверное.

– Странно, – фыркнула Маняша. – Ищешь человека, а он не знает. Как посылка, которую отправили, но адрес не написали.

– Маняша, – остановила Прасковья.

– Что? Я просто говорю.

– Это образно хорошо, – сказал Лыцаль серьезно. – Но посылки ждут на месте. А я иду.

– А вдруг она тоже идет? – предположила Маняша. – И вы ходите кругами и не встречаетесь?

Лыцаль взглянул на нее.

Маняша смотрела обратно с видом человека, задавшего нормальный вопрос, ожидая нормального ответа.

– Это, – протянул Лыцаль медленно, – хороший вопрос.

– Я знаю, – фыркнула Маняша.

После ужина Матвей предложил:

– Оставайся ночевать, у нас места есть. Куда на ночь глядя?

Лыцаль остался.

Ему дали угол за занавеской – небольшой, с лавкой и тюфяком. Здесь было хорошо: тепло, тихо, пахло деревом и чем-то домашним, и неопределенным.

Лыцаль лег и вытянулся с удовольствием.

Закрыл глаза.

Открыл, потому что за занавеской что-то происходило.

Занавеска была просто занавеской.

Кусок ткани. Между двумя кольцами на веревке. Она закрывала угол от остальной комнаты и создавала пространство, которое формально отделяло, а фактически оставалось частью общей комнаты с очень либеральным пониманием слова отдельно.

Через занавеску слышно было всё.

Матвей разговаривал с Прасковьей – негромко, но слышно. Говорили про хозяйство, про сено, про то, что старший сын стал задумчивым, и надо понять, что это значит. Прасковья говорила быстро и по делу. Матвей рассуждал медленно и с чувством. Это был разговор людей, которые так уже двадцать лет беседуют и знают, как он закончится еще до того, как начался, и всё равно толкуют о своем, потому что это не про информацию, а про – быть рядом.

Потом сыновья в соседней комнате поспорили про что-то – не громко, но слышно.

Потом тёща кашлянула.

Потом скрипнула доска.

Потом всё затихло, но затихло не пусто, а наполненно, как бывает в домах, где много людей, и все спят.

Лыцаль лежал за своей занавеской и думал.

Вот оно.

Стена, которой нет.

Занавеска – это не стена. Стена – это когда камень или дерево, толщина, тишина с другой стороны, свое пространство, которое твое и только твое, и никто в него не входит без спроса.

Занавеска – это договоренность.

Тонкая, условная, существующая только потому, что все согласились делать вид, что она существует. За занавеской – твое. По эту сторону – общее. Все знают, что это ненастоящая граница, и всё равно ее соблюдают, потому что уважение – это не про толщину стен, а про желание не мешать.

Лыцаль думал об этом, и думалось ему вот что...

У него всю жизнь была стена.

Настоящая, своя, переносная. Он носил ее с собой везде. Он мог идти с Джустом месяцами, есть у одного костра, спать рядом, разговаривать про важное, и при этом у него была стена. Не потому, что не доверял. Не потому, что прятался. Просто стена была частью его самого, как копьё и бантик. Место, где он один, и это только его.

Джуст это знал и не лез.

Это и было хорошей дружбой – не той, которая без стен, а той, которая уважает стены.

Но вот здесь, за этой занавеской, Лыцаль вдруг подумал: «А Света?».

Со Светой тоже стена будет?

Он думал честно, как всегда.

С одной стороны, стена ему нужна. Это он знал точно. Ему нужно пространство, которое только его, где тихо и никто не спрашивает, как дела и куда идешь. Рыбак и его субботы с комарами – вот это оно.

Но с другой стороны.

Матвей и Прасковья говорили через занавеску, и это было хорошо. Несмотря на то, что слышно. А может, благодаря тому что слышно. Потому что слышимость была не нарушением, а близостью. Знать, что рядом дышит кто-то свой. Слышать голос, даже когда слов не разобрать.

Это тоже было нужно.

Значит, нужны обе вещи: и стена, и занавеска.

Стена – когда надо по-настоящему одному. Занавеска – когда одному, но не одиноко.

И Света – она должна понять разницу. Когда он за стеной – не трогать. Когда за занавеской – слышит, и хорошо, и можно говорить.

Лыцаль подумал, что это сложно объяснить.

Потом подумал, что если Света настоящая, то и объяснять не придется. Она сама поймет. Как Прасковья, которая не лезет к Матвею, когда он молчит, но всегда рядом, когда он говорит.

Двадцать лет – и знает когда стена, когда занавеска.

Вот оно.

За занавеской было тихо.

Лыцаль смотрел в темноту над собой – темнота деревенская, уютная, пахнущая деревом и чужой жизнью, в которой он был сегодня гостем.

Он подумал: «А хорошо было бы иметь вот это. Не чужое, свое. Свой дом. Свой очаг. Свою занавеску, с другой стороны которой кто-то есть».

Это была непривычная мысль.

Он всегда думал про путь. Путь был – дорога, горизонт, следующий холм. Дом в этой картине не помещался, дом – это остановка, а он шел.

Но вот сейчас, за чужой занавеской, он вдруг понял, что дом – это не остановка. Дом это место, откуда идешь и куда возвращаешься. Одно не мешает другому.

Можно ходить далеко и еще иметь, куда прийти.

Рыцари в историях всегда куда-то шли. Но в историях не писали, что было, когда они возвращались. А они непременно возвращались – к кому-то, к чему-то. Иначе зачем было уходить?

«Может, Света – это не только то, куда идти, – подумал Лыцаль, – но и куда возвращаться?»

Это было что-то новое.

Это было важное.

Он положил это на ту же полочку, что рыбак и Родрик, и облако, где хранились вещи, что Лыцаль понял в дороге и которые еще пригодятся.

Утром за столом снова собрались все.

Прасковья уже гремела, сыновья уже шумели, Маняша уже смотрела на Лыцаля с научным интересом.

– Выспался? – спросил Матвей.

– Хорошо спал, спасибо, – ответил Лыцаль.

– У нас шумно, – сказал Матвей без извинения, просто как факт. – Привыкли уже. Тишина у нас только тогда, когда все болеют. Тогда тихо и всем плохо.

– Мне не мешало, – улыбнулся Лыцаль.

– Хорошо, – кивнул Матвей, садясь и придвигая к себе хлеб. – Оставайся еще на день. Куда торопиться?

– Мне идти, – возразил Лыцаль.

– Ну и пойдешь послезавтра. Сегодня отдохни. Поешь нормально. На дороге разве нормально можно поесть?

– Я нормально ем.

– Один – ненормально, – заверил Матвей убежденно. – Один всегда на ходу и абы что. Вот у нас поешь – это нормально.

Лыцаль посмотрел на стол.

Накрытый стол был полон всего. Не потому, что праздник, просто – обычное утро в доме, где умеют готовить и любят кормить.

– Ладно, – согласился Лыцаль. – Сегодня останусь.

Матвей просиял.

Прасковья кивнула, не поднимая глаз, она знала, что останется, еще со вчера, просто ждала, пока дойдет.

День был тихий.

Лыцаль помог Матвею с забором не потому, что попросили, просто забор явно нуждался в помощи, а стоять рядом и не помочь – было бы странно. Матвей был доволен и говорил без остановки про деревню, про соседей, про жизнь вообще – не потому, что было что сказать особенно, а потому что молчать не умел и не хотел.

Лыцаль слушал.

Это было хорошо. Чужая жизнь как она есть, без прикрас, со всеми заборами и козами и неудачно женившимися сыновьями старосты.

В какой-то момент Матвей остановился, посмотрел на него и спросил:

– Слушай, а ты чего молчишь всё время?

– Слушаю, – ответил Лыцаль.

– И не скучно?

– Нет.

– Большинству людей надо говорить, – заметил Матвей. – А ты слушаешь.

– Говорить тоже могу, – пояснил Лыцаль. – Просто ты говоришь интересно.

Матвей посмотрел на него с выражением человека, которого похвалили неожиданно и приятно.

– Ты хороший, – произнес он. – Необычный, но хороший.

– Мне говорили, – усмехнулся Лыцаль.

Вечером, уже когда Лыцаль собирался и прощался, Маняша догнала его у двери.

– Я думала про посылку, – сказала она.

– Про какую посылку?

– Про Свету. Я вчера говорила, что посылка без адреса. Но я неправильно выразилась.

– Почему?

– Потому что посылку отправляют, – серьезно пояснила Маняша. – А ты идешь сам. Это больше, как... – она думала секунду. – Как два человека, которые оба смотрят на одну звезду. Они не знают друг про друга, но смотрят на одно.

Лыцаль взглянул на нее.

– Тебе двенадцать лет? – спросил он.

– Одиннадцать, – уточнила Маняша. – Скоро двенадцать.

– Это хорошая мысль, – заметил Лыцаль.

– Я знаю, – подтвердила Маняша.

Лыцаль с улыбкой вышел на дорогу.

Облако висело над деревней – ждало, как и всегда, с видом существа, у которого есть время.

– Идем, – позвал Лыцаль.

Пошел.

Думал про занавеску. Про стену, которой нет, и стену, которая есть, и про то, что важно знать разницу. Про то, что дом – это не остановка, а точка возврата. Про две звезды и одну звезду, на которую смотрят двое.

Про Маняшу, которой одиннадцать лет, и она, кажется, уже понимает о жизни больше, чем многие взрослые.

«Дети, – подумал Лыцаль, – часто говорят важное, потому что не знают еще, что это важное, и поэтому не боятся говорить. Потом вырастают и начинают бояться».

Жалко.

***

Матвей вечером сказал Прасковье: «Хороший рыцарь приходил».

Прасковья согласилась, что хороший.

Матвей уверенно заметил, что Лыцаль найдет свою Свету.

Прасковья подтвердила: «Найдет».

Матвей удивился: «Как ты знаешь?»

Прасковья ответила просто, что такие всегда находят.

Матвей подумал и сказал: «Это Родрик говорил похожее, наверное».

Прасковья спросила: «А кто такой Родрик?»

Матвей ответил: «Не знаю, само пришло».

Прасковья велела: «Ложись спать».

Матвей лег.

За занавеской было тихо.

Хорошей тишиной.

Глава 12. Настоящий

Трактир назывался «Золотой Петух».

Не потому, что там был золотой петух, – петух был деревянный, крашеный когда-то желтым, облезший до состояния петуха неопределенного цвета. Но название прижилось, потому что названия живут дольше причин, по которым возникли.

Лыцаль вошел, потому что хотел есть.

Это была хорошая и достаточная причина.

Внутри оказалось людно.

Несколько столов, предостаточно историй, обычный трактирный гул, в котором все говорят, и никто особенно не слушает. Лыцаль огляделся, нашел угол, сел, положил копьё рядом; бантик немного запылился в дороге, но держался, фиолетовый, свой.

Заказал еду.

Стал ждать.

И тут вошел Он.

Его появление было устроено.

Не в том смысле, что кто-то устраивал, а в том смысле, что сам он появился именно так, именно в этот момент и с нарочитой паузой в дверях, которая длилась секунды три и была явно намеренной. Три секунды в дверях – это не «вошел и огляделся», это «вошел и дал всем время заметить, что вошел».

В трактире заметили.

Парень был красивый.

Это надо признать честно, без зависти, как факт: очаровательный, высокий, с тем особым качеством людей, знающих, что они красивые, и поэтому выстраивают вокруг этого всю остальную личность. Одет – изысканно, очень хорошо, не богато – кричаще, а богато со вкусом, что труднее и дороже. Плащ темно-синий с серебряной застежкой. Сапоги начищенные – в трактире, после дороги, но начищенные, это было отдельным достижением или некоторой странностью, смотря как воспринимать. Меч на поясе – шикарный, с украшенной рукоятью, с ножнами тиснеными.

Он прошел к лучшему столу – не спросил, занят ли, просто прошел и сел с видом человека, для которого лучшие столы всегда свободны в силу естественного порядка вещей.

Трактирщик подошел сам. Быстро.

Парень заказал, не спрашивая цену, что тоже было частью образа.

Лыцаль ел свою похлебку и наблюдал.

Не специально – просто трактир небольшой, и не заметить было трудно.

Парень огляделся – медленно, с тем особым взглядом, который говорит не «интересно, кто здесь», а «на кого мне взглянуть снизойти». Взгляд скользнул по трактиру, как рука по полке – небрежно, оценивая.

Остановился на двух путниках за соседним столом.

– Далеко идете? – спросил он, но не с интересом, а с интонацией скучающего человека, потому что молчание его не устраивает, а ответ не важен.

Путники сообщили, что в такой-то город.

– А, – протянул парень. – Там ничего особенного нет. Я был.

Путники кивнули вежливо.

Парень взглянул на старика у окна.

– Дед, ты чего тут сидишь, место занимаешь? – спросил он без злобы, легко, как говорят шутку, смешную только для того, кто говорит.

Старик зыркнул на него и ничего не ответил. Продолжил неторопливо жевать.

Парень пожал плечами, мол, не понял шутки, бывает, и стал есть сам.

И тут его взгляд упал на Лыцаля.

Возникла пауза.

Парень смотрел на круглого белого рыцаря с фиолетовым бантиком на копье.

Ну а Лыцаль ел похлебку.

– Это что за бантик? – спросил парень.

Не агрессивно, а с тем особым светским пренебрежением, которое хуже агрессии, потому что агрессия хоть честная.

– Бантик, – ответил Лыцаль.

– Вижу, что бантик. Зачем?

– Нравится.

– На копье?

– Копьё мое, – заметил Лыцаль.

Парень смотрел на него секунду. Потом улыбнулся той улыбкой, которую тренируют перед зеркалом, что означает: ну ладно, чудак, живи. И отвернулся.

Трактир чуть выдохнул.

Лыцаль доел похлебку.

Потом пришел конь.

То есть конь оставался снаружи, привязанный, это всем стало известно, потому что конь был такой, что его слышали и видели, и в каком-то смысле чувствовалось его присутствие. Большой вороной жеребец, настоящий, боевой, широкий в груди, с гривой ухоженной, со сбруей, начищенной, как и сапоги хозяина.

Трактирщик, проходя мимо, сказал восхищенно:

– Хорош конь!

– Знаю, – хмыкнул парень. Просто. Так говорят об очевидном.

– Боевой?

– Боевой, – кивнул парень.

– Много сражений прошли?

Пауза.

Маленькая, но Лыцаль ее заметил.

– Достаточно, – буркнул парень.

За соседним столом к этому времени прибавился еще один человек – Гнат, местный, судя по тому, как его все знали. Гнат был разговорчивым и любопытным и вопросы задавал без задней мысли, просто потому что хотел знать.

– А вы куда путь держите, господин? – спросил Гнат у парня.

– По делам, – ответил парень.

– Рыцарским?

– Рыцарским.

– А какой орден, если не секрет?

Снова пауза.

Уже чуть длиннее предыдущей.

– Я странствующий, – сказал парень.

– О! – воскликнул Гнат уважительно. – И много постранствовали?

– Достаточно.

– А в каких краях бывали?

– В разных.

Лыцаль заметил, что «достаточно» и «в разных» были универсальными ответами, которые звучат как информация, но таковой не являются. Это умело. Этот человек научился отвечать, не отвечая, и делал это с таким видом, что собеседник чувствовал себя неловко, оттого что спросил.

Гнат и впрямь почувствовал себя неловко.

Замолчал.

Потом Гнат – добрая душа, неугомонная, повернулся к Лыцалю:

– А вы, господин рыцарь?

– Иду, – сказал Лыцаль.

– Куда?

– Туда.

– Один?

– Один.

– И давно странствуете?

– Давно.

– Много сражений было?

– Было, – сказал Лыцаль. – Тык-тык делал.

Гнат моргнул.

– Чего делали?

– Тык-тык. Копьём. Когда неправильно – делаю правильно.

– А, – протянул Гнат. – Понятно.

Было видно, что не очень-то понятно, но Гнат оказался воспитанным.

Красавец у своего стола слушал это с выражением человека, нашедшего неожиданное развлечение.

– Тык-тык, – повторил он с той своей улыбкой. – Серьезная техника.

– Работает, – заметил Лыцаль.

– Уверен?

– Угу.

Пауза.

– А ты много сражался? – спросил Лыцаль.

Тишина в трактире стала чуть более тихой.

Парень посмотрел на него.

– Достаточно, – произнес он.

– Конкретнее? – спросил Лыцаль. Не агрессивно, а с искренним интересом, потому что он правда хотел знать, он всегда хотел знать.

Пауза получилась длинная.

Не неловкая – нет, парень умел держать паузы, это было частью образа. Но в этой паузе появилось что-то другое, не то, что в предыдущих. До этого чувствовалась уверенность. В этой сквозило что-то чуть другое.

– Я только начинаю, – сознался парень наконец.

Голос был тот же – ровный, поставленный. Но слова другие. Не «достаточно» и не «в разных краях».

Трактир это заметил – не громко, не насмешливо, просто заметил.

– Хорошее начало, – кивнул Лыцаль.

Парень посмотрел на него – на этот раз иначе. Без деланной улыбки из зеркала. Просто посмотрел.

– Ты так говоришь, – начал он медленно, – как будто это нормально.

– Это нормально, – подтвердил Лыцаль.

– Я вот, – лощёный парень кивнул на себя: на плащ, на сапоги, на меч, – выгляжу...

– Хорошо выглядишь, – согласился Лыцаль.

– А за душой ничего еще особо нет, – это он прошептал тихо, не для трактира, может, для Лыцаля, или вообще ни для кого, просто вслух.

Трактир деликатно занялся своими делами.

Лыцаль встал, взял похлебку и кружку и пересел за стол к парню.

Не спросил – просто пересел. Как Джуст когда-то.

Парень уставился на него.

– Как тебя зовут? – спросил Лыцаль.

– Виль, – представился парень. И без титула, без «господин» – просто Виль.

– Лыцаль, – сказал Лыцаль.

– Я знаю, – произнес Виль. – Слышал.

– Конь твой настоящий, боевой?

– Настоящий, – сообщил Виль. – Отец дал. Отец много сражался. Конь от него.

– Хороший конь.

– Хороший, – согласился Виль. – Конь лучше меня пока. Конь знает, что делать. Я только учусь.

Лыцаль понимающе кивнул.

– Это честно, – заметил он.

– Это глупо, – признался Виль с горечью, самой настоящей, без образа, первая искренняя вещь за весь вечер. – Выгляжу как рыцарь. Говорю как рыцарь. А как доходит до дела, пока только конь рыцарь.

– Все так начинают, – пояснил Лыцаль.

– Ты тоже?

– Я первое тык-тык вообще промахнулся, – рассказал Лыцаль. – Второе – попал не туда. Третье – попал. Это было три раза подряд.

– И что враг?

– Ждал, пока я встану, – хмыкнул Лыцаль. – Потому что лежачего бить неловко было даже ему.

Виль глазел на него.

Потом засмеялся – не по-светски, искренне, первый раз за вечер по-настоящему.

Они еще немного помолчали.

Хорошим молчанием – тем, которое бывает, когда два человека только что нашли что-то общее, и теперь это общее просто есть между ними, не требует слов.

– Зачем ты так? – спросил Лыцаль.

– Как так?

– Ну. Вид. Стол лучший. Старика задел зачем-то.

Виль помолчал.

– Привычка, – сказал он. – Когда не знаешь, что внутри, делаешь снаружи. Если снаружи выглядит правильно, может, и внутри подтянется.

– Подтягивается? – уточнил Лыцаль.

– Нет, – буркнул Виль. – Снаружи становится лучше. Внутри – как было.

– Потому что внутри не от снаружи зависит, – пояснил Лыцаль.

– А от чего?

– От того, что делаешь, – ответил Лыцаль. – Не от того, как выглядишь, когда делаешь.

Виль уткнулся в кружку.

– Легко говорить, – посетовал он. – Ты круглый, с бантиком, тебе нечего изображать.

– Почему нечего?

– Ну. Ты такой. Вот такой и есть.

– Ты тоже такой, – сказал Лыцаль. – Просто еще не знаешь какой.

Эту мысль Лыцаль не планировал говорить, она вырвалась сама, как выходят вещи, когда говоришь честно – без подготовки.

Виль поднял голову.

– Как это?

– Ну, – начал Лыцаль, думая на ходу. – Вот я. Я не всегда был Лыцалем. Я сначала просто был. Потом делал разные вещи. Потом оказалось, что я вот такой. Не потому, что решил быть таким. Потому что делал, и получилось.

– А если делаешь и получается не то, что хочешь?

– Тогда делаешь по-другому, – убеждал Лыцаль.

– А если снова не то?

– Снова по-другому.

– А если…

– Виль, – оборвал Лыцаль. – Ты сколько раз пробовал?

Пауза.

– Ни разу особо, – признался Виль тихо. – Всё собираюсь.

– Вот! – воскликнул Лыцаль. – Конь у тебя есть. Меч есть. Плащ хороший. Теперь надо ехать и делать. Плохо сначала будет.

– Это обнадеживает, – буркнул Виль.

– Зато честно.

Виль смотрел на него – уже совсем без образа, без зеркальной улыбки, просто парень двадцати с небольшим, у которого хорошие доспехи и пока мало всего остального.

– А ты куда идешь? – спросил он.

– Туда, – показал Лыцаль.

– Это не ответ.

– Это мой ответ, – возразил Лыцаль. – Ищу кое-кого.

– Кого?

– Свету.

– Это человек?

– Человек.

– Знаешь где?

– Нет.

– Знаешь, как выглядит?

– Нет.

– Знаешь…

– Нет, – прервал Лыцаль. – Ничего не знаю. Иду и ищу.

Виль с изумлением уставился на него.

– И ты говоришь мне про казаться и быть, – проговорил он медленно.

– Да.

– Ты идешь непонятно куда искать непонятно кого – без карты и плана, – сказал Виль. – А я хотя бы знаю, куда еду.

– Куда?

– В следующий город.

– Зачем?

Пауза.

– Посмотреть, – пожал плечами Виль. – Вдруг там что-то случится.

– Вот, – хмыкнул Лыцаль. – Мы одинаково едем. Просто ты думаешь, что знаешь куда, а я знаю, что не знаю.

Виль думал об этом.

– Это, – сказал он наконец, – очень неудобная мысль.

– Привыкнешь, – пообещал Лыцаль.

Они еще посидели.

Виль стал другим за этот час – не хуже и не лучше, просто тише, так бывает, когда снимаешь тяжёлую вещь, которую нес долго и не замечал, что тяжёлая.

Старик у окна допил свое и, уходя, остановился у их стола, посмотрел на Виля.

– Конь у тебя добрый, – сказал он. – Я в лошадях понимаю. Хороший конь дурному хозяину не достается.

И ушел.

Виль смотрел ему вслед.

– Я его задел, – смутился он.

– Задел, – согласился Лыцаль.

– А он вот так.

– Вот так, – кивнул Лыцаль.

Виль молчал секунду.

– Это специально он?

– Не знаю, – ответил Лыцаль. – Может, просто правда думает про коня. Старики часто говорят просто, что думают. Это у них от долгой жизни – перестают болтать лишнее, говорят только настоящее.

– И что это значит – настоящее?

– Что конь у тебя действительно хороший, – пояснил Лыцаль. – И ты, может, тоже.

Утром Лыцаль вышел из трактира.

Облако было тут – никуда не делось, висело над «Золотым Петухом» с видом существа с бесконечным терпением.

– Заждалось? – спросил Лыцаль.

Облако немного поплыло вперед.

– Идем, – согласился Лыцаль.

Сзади послышался цокот копыт, Виль выводил коня. При свете утра конь оказался еще лучше, чем вечером: живой, крупный, с умными глазами.

Виль увидел Лыцаля. Поздоровался.

Плащ был тот же – темно-синий с серебром. Сапоги начищенные. Меч на поясе.

Но что-то изменилось.

Лыцаль не сразу понял, что именно, потом понял – осанка. Вчера осанка была поставленная, выученная, для других. Сегодня – просто его, чуть менее идеальная и поэтому настоящая.

– Ты куда сейчас? – спросил Виль.

– Туда, – Лыцаль кивнул на дорогу.

– Я туда же, – сообщил Виль. – До развилки.

– Идем, – позвал Лыцаль.

Они шли рядом – Лыцаль пешком, Виль на коне, и это смотрелось немного смешно по соотношению размеров, но никто не комментировал.

– Слушай, – обратился Виль, – а это облако твое?

– Не мое, – ответил Лыцаль. – Просто идет.

– Давно?

– Давно.

– Зачем?

– Нравится, наверное.

Виль смотрел на облако.

– Странное, – решил он.

– Хорошее, – возразил Лыцаль.

Виль взглянул еще.

– Слушай, – удивился он. – А как ты его различаешь? Ну, что это то же самое облако, а не другое?

Лыцаль посмотрел на облако.

Задумался.

– Не знаю, – сказал он честно. – Просто чувствую, что то же самое.

– А если другое давно уже?

– Тогда это тоже хорошее облако, – решил Лыцаль.

Виль задумался об этом.

– Это, – сказал он наконец, – философски.

– Это просто, – пояснил Лыцаль.

На развилке они остановились.

Виль направо. Лыцаль прямо.

– Ну, – сказал Виль.

– Ну, – ответил Лыцаль.

– Найдешь свою Свету.

– Найду, – заверил Лыцаль. Просто. Уверенно. Как всегда.

Виль смотрел на него секунду.

– Как ты так? – поразился он. – Вот так: найду – и всё! Без сомнений.

– Сомнения есть, – пояснил Лыцаль. – Просто они не главные.

– А что главное?

– Идти.

Виль кивнул.

Медленно, по-настоящему – не по-светски, не для образа, не красуясь.

– Удачи, – пожелал он.

– И тебе, – напутствовал Лыцаль. – Делай тык-тык, когда будет надо. Сначала плохо выйдет.

– Знаю уже, – сказал Виль.

– Потом лучше.

– Это обнадеживает больше.

Разошлись.

Лыцаль шел прямо. Задумчиво, неторопливо.

Думал о том, что быть и казаться – это не всегда противоположности. Иногда казаться – это способ нащупать, кем хочешь быть. Виль выглядел как рыцарь, вел себя как рыцарь – может, это не ложь, а предчувствие. Заготовка. Форма, в которую еще не налито содержание, но форма уже правильная.

Плохо, когда казаться – вместо быть.

Нормально, когда казаться – до того, как быть.

Разница в том – идешь ли навстречу содержанию или прячешься за формой от него.

Виль, кажется, понял разницу.

Или начинает понимать.

Это уже немало.

Облако плыло рядом.

Лыцаль посмотрел на него.

– Ты то же самое или другое? – спросил он.

Облако не ответило.

Плыло себе – рыхлое, чуть вытянутое, верное.

– Не важно, – решил Лыцаль. – Всё равно хорошее.

И потопал дальше.

***

Виль доехал до следующего города.

Там случилось кое-что.

Не скажем, что именно, – это его история, не наша.

Но плащ после этого оказался немного порван.

И сапоги не были начищены.

И меч не только в ножнах болтался.

Конь смотрел на хозяина с видом, который можно было прочитать так: «Ну вот, наконец-то».

Кони понимают такие вещи.

У коней просто времени больше думать, пока идут.

Глава 13. Корона четырех тронов

В лагерь Лыцаль попал по ошибке.

Не в том смысле, что хотел попасть в другое место, а в смысле, что дорога шла через лес, но вдруг лес кончился, и вместо обычного поля показалось необычное поле. С шатрами, кострами, людьми в доспехах, знаменами, лошадьми, телегами, запахом железа и еще чего-то тяжёлого, что бывает там, где много людей, и они завтра будут делать серьезные вещи.

Лыцаль остановился.

Огляделся.

Его никто не остановил – в большом лагере перед большой битвой слишком много суеты, чтобы замечать одного круглого рыцаря с копьём. Он шел, и все думали, что он чей-то. А он был ничей. Просто переходил через поле.

Потом он увидел камень.

Хороший камень – большой, плоский, у края лагеря, с видом на небо.

Сел.

Поднял голову.

Облако было тут, то самое, верное, рыхлое, немного похожее на барашка.

– Ну и хорошо, – сказал Лыцаль.

И стал думать.

Лагерь гудел вокруг него, как большой живой механизм.

Точили мечи – длинный равномерный звук, методичный, как дыхание. Чинили доспехи – короткие металлические удары, деловые. Переговаривались командиры – голоса низкие, быстрые, с той особой интонацией людей, говорящих о вещах, где ошибка дорого стоит.

Двигались обозы. Ржали лошади. Где-то молился священник – негромко, но слышно, слова уходили в небо, как дым от плохих дров.

Лыцаль слышал краем уха, пока брел через лагерь, как кто-то объяснял кому-то: два королевства, корона четырех тронов, сто лет спора, завтра решается, одна битва, победитель получает всё.

Сто лет.

Одна битва.

Завтра.

Лыцаль смотрел на облако и думал о природе войны.

Вот два королевства.

Много людей. Люди эти в основном обычные. Едят кашу. Любят кого-нибудь. Устают к вечеру. Взглядывают иногда на небо. Может, тоже на облака – кто знает.

Завтра эти люди будут убивать друг друга.

Не потому, что злые. Не потому, что хотят убивать. А потому что сто лет назад кто-то с кем-то не договорился или договорился и передумал, и с тех пор это так и тянется. Договор, обида, претензия, наследование, право, честь.

Корона четырех тронов.

Лыцаль думал: «А корона знает, что всё из-за нее? Наверное, нет. Корона – это металл с камнями. Металл с камнями не знает ничего. Люди придумали, что она важная, – и поэтому она важная, – и поэтому завтра».

Как это странно устроено.

Но думал Лыцаль дальше, стараясь быть честным с обеих сторон. Может быть, корона не про корону. Может, она знак. Символ того, что кто-то главный, кто-то решает, кто-то отвечает. Без такого знака – каждый сам, и это тоже плохо, но это другой вид беспорядка, тихий и глубокий.

Людям нужны знаки.

Флаги с черепами – не потому, что злодейские, просто смотрятся солидно. Короны – не потому, что металл тяжёлый, а потому что все видят и понимают – вот этот главный, договорились.

Может, война за корону – это война за право говорить от имени многих.

Это немного лучше, чем просто металл с камнями.

Но всё равно завтра люди, которые сейчас едят кашу и любят кого-нибудь, будут убивать друг друга.

И это было тяжело думать.

Лыцаль разглядывал облако.

Облако плыло себе – ни за каких королей, ни против, просто плыло.

– Эй!

Лыцаль повернулся.

Рядом с камнем стояла девушка.

Молодая – лет двадцати, не больше. Красивая – не той красотой, выстроенной намеренно, а той, которая просто есть и никуда не девается, даже когда человек стоит с корзиной и смотрит с легким раздражением. Волосы темно-рыжие, убраны наспех. Глаза карие, быстрые, всё замечающие. На щеке маленькая ссадина – не от боя, видно, что от ящика или угла телеги, просто рабочая отметина.

Одета не богато, но опрятно – юбка плотная, блуза заправлена, фартук с карманами, из которых торчало разное и полезное.

Вся она была такая живая. Очень живая, что рядом с ней воздух казался чуть более настоящим.

Не Света.

Лыцаль это почувствовал сразу, как чувствовал всегда: тихое внутреннее «не она», которое не было обидным, просто было.

Но человек хороший, это тоже было сразу понятно.

– Ты чего тут сидишь? – спросила она.

– Думаю, – ответил Лыцаль.

– На облако смотришь и думаешь?

– Угу.

– О чём думаешь?

– О войне.

Она взглянула на него. Потом на облако. Потом снова на него с тем выражением, которое бывает, когда встречаешь что-то настолько неожиданное, что сначала непонятно: смеяться или спрашивать дальше.

– Мирна, – представилась она. – Маркитанка.

– Лыцаль.

– Знаю, – сказала она. – Ты через весь лагерь прошел с бантиком на копье. Тебя заметили. Поговорили.

– Что говорили?

– Разное, – Мирна села рядом на край камня без приглашения, поставила корзину на землю. – Что странный. Что круглый. Что бантик фиолетовый. Что ищет какую-то Свету. Что был в Мертвом лесу и помог Родрику Праведному Гневу, – она произнесла это обычно – перечислила, как список.

Потом посмотрела на него внимательнее.

– Про Родрика правда?

– Правда, – кивнул Лыцаль.

– Он легенда, – сообщила Мирна. – Я видела его однажды. Он большой.

– Большой, – согласился Лыцаль.

– И ты с ним в Мертвом лесу воевал?

– Немного.

– И ты сидишь на камне, и глазеешь на облако, – констатировала Мирна. – Завтра – самая большая битва за сто лет. Двадцать тысяч с одной стороны, восемнадцать – с другой. Все бегают, все точат, все готовятся. Вон, смотри, – она показала рукой на лагерь, на всё это движение и гул, и механизм войны. – А ты сидишь. Как будто более важного нет.

– Облака важны, – пояснил Лыцаль.

Мирна укоризненно смотрела на него.

– Объясни, – потребовала она.

– Завтра, – начал Лыцаль медленно, – будет битва. Это большое и настоящее. Я не говорю, что нет. Но вот это облако – оно тоже настоящее. И оно сейчас. Завтра его не будет – будет другое. А это сейчас. И если не посмотреть сейчас, потом не посмотришь на это же. Оно уйдет.

– Битва тоже уйдет, – заметила Мирна.

– Битву запишут, – пояснил Лыцаль. – Корона четырех тронов, сто лет, великое сражение – это останется в книгах. Облако не запишут. Оно просто было – и ушло. Только для тех, кто смотрел.

Мирна молчала секунду.

– Это странная логика.

– Это моя логика.

– Ты вообще воевать завтра будешь? – спросила она. – Или так – пришел, посидел, ушел?

– Буду, – сказал Лыцаль.

Мирна уставилась на него.

– Почему?

Лыцаль думал.

– Потому что неправильно, – выдал он наконец.

– Что неправильно?

– Не знаю еще точно, – честно признался Лыцаль. – Но войду – увижу. Если неправильно – сделаю правильно. Это всегда так.

– Ты не знаешь, за кого воевать, – проговорила Мирна медленно. – Ты не знаешь, что там будет. Но ты пойдешь и будешь выбирать, где неправильно?

– Угу.

– И делать тык-тык?

– Угу.

Мирна смотрела на него долго.

– Слышала про тык-тык, – сказала она. – Говорили. Думала – шутят.

– Не шутят, – признался Лыцаль.

– Тебе не страшно? – спросила Мирна.

– Страшно, – ответил Лыцаль.

– И ты всё равно спокойный.

– Страх – это погода, – пояснил Лыцаль. – Идешь в дождь – мокро. Идешь со страхом – страшно. Идешь всё равно.

Мирна взирала на него с тем особым выражением, которое бывает, когда слышишь простую вещь, сказанную так, что она вдруг перестает быть простой.

– Все остальные, вот все, – она снова показала на лагерь, – они боятся по-другому. Шумят. Точат лишний раз. Пьют. Клянутся в чём-нибудь громко. Это всё, чтобы страх не слышать.

– Знаю, – подтвердил Лыцаль.

– А ты его слышишь?

– Слышу. Он тихий, когда не прогоняешь. Громкий, когда прогоняешь.

Мирна задумалась об этом.

– Я боюсь завтра, – сообщила она вдруг. Не жалуясь, просто сказала. – Я не воюю. Я торгую, перевязываю, помогаю. Но всё равно боюсь. Крови много будет.

– Ты останешься здесь? – спросил Лыцаль.

– Здесь, – вздохнула Мирна. – Куда я денусь? Это мое дело – быть здесь, когда плохо.

– Это тоже тык-тык, – заметил Лыцаль.

Мирна посмотрела на него.

– Это другое.

– Тык-тык бывает и без копья, – произнес Лыцаль. – Это когда неправильно, и ты делаешь правильно. Ты делаешь правильно. Просто по-своему.

Мирна долго молчала.

– Ты странный, – сказала она наконец.

– Мне говорили.

– Нет, я в хорошем смысле, – произнесла она быстро. – Просто странный. У тебя всё простое. Страх – погода. Тык-тык – и без копья бывает. Облака – важны. Всё просто.

– Это непросто, – возразил Лыцаль. – Это я долго думал.

– По дороге?

– По дороге.

– Далеко прошел?

– Далеко, – кивнул Лыцаль. – И еще далеко идти.

– Про Свету расскажи, – попросила Мирна.

Лыцаль взглянул на нее.

– Ты тоже слышала?

– Говорили, – кивнула Мирна, – что ищет Свету – неизвестно кто, неизвестно где, неизвестно как выглядит. Смеялись некоторые.

– Пусть смеются.

– Я не смеялась, – сказала Мирна. – Мне интересно. Расскажи.

Лыцаль рассказал.

Про ощущение, что она есть. Про облако, которое хочется показать. Про рыбака и его субботы с комарами, и что Свету нельзя найти, а можно только построить. Про Родрика, что дом – это не остановка, а куда возвращаться. Про Маняшу одиннадцати лет, что это как два человека, которые смотрят на одну звезду.

Мирна слушала внимательно, не перебивала.

Когда он замолчал, она долго смотрела на облако.

– Ты ее уже любишь, – заключила она тихо.

– Люблю, – согласился Лыцаль просто.

– Кого-то, кого не встретил.

– Кого-то, кто есть, – поправил Лыцаль. – Встретил или нет – это уже потом.

– Как ты так можешь?

– Не знаю, – сказал Лыцаль. – Просто могу.

Мирна уставилась на него.

В ее взгляде было много всего сразу. Что-то теплое. Что-то немного грустное. Что-то похожее на то, как бывает, когда видишь вещь, она красивая, но не твоя, и ты радуешься, что она просто есть, но она не твоя, и это нормально.

– Она счастливая будет, – предположила Мирна. – Твоя Света. Когда найдешь.

– Надеюсь, – сказал Лыцаль.

– Не надейся, – посоветовала Мирна. – Знай. Ты вон Мертвый лес прошел. Ты завтра на битву пойдешь, не зная за кого. Ты облака видишь, – она встала, подобрала корзину и добавила: – Такие находят. Я в это верю.

– Почему веришь? – спросил Лыцаль.

Мирна подумала.

– Потому что, – вздохнула она, – если такие не находят, тогда совсем грустно жить.

Она уходила быстро, деловым шагом, с корзиной, обратно в гудящее живое нутро лагеря.

На полдороге остановилась. Обернулась.

– Завтра, – крикнула она, – если неправильное увидишь, не жди, пока совсем неправильно станет. Сразу тык-тык.

– Знаю, – отозвался Лыцаль.

– И с камня слезь до рассвета, – добавила она. – А то затопчут.

Мирна ушла.

Лыцаль смотрел ей вслед.

Хороший человек.

Не Света.

Но хороший.

Лагерь гудел.

Точили мечи – равномерно, методично. Чинили доспехи – деловые удары, короткие. Молился священник. Ржали лошади. Командиры говорили о вещах, где ошибка стоит дорого. Где-то пели – негромко, походную, не для радости, а чтобы голоса были рядом в темноте.

Большой живой механизм войны готовился.

Завтра он заработает иначе – быстрее, страшнее, а потом остановится. И будет победитель. И будет побежденный. И будет корона на чьей-то голове. И Лыцаль будет где-то в середине всего этого делать тык-тык там, где неправильно, не зная заранее, где именно, просто зная, что непременно увидит.

Так всегда.

Лыцаль сидел на камне.

Смотрел на облако.

Облако плыло, никуда не торопясь, в своем темпе, рыхлое и верное, немного похожее на барашка, если смотреть прищурившись.

Лагерь готовился к битве.

Облако висело над Лыцалем.

Лыцаль сидел.

И этого сейчас было достаточно.

***

Мирна задумчиво брела через лагерь с корзиной.

Думала о том, что странные круглые рыцари с фиолетовыми бантиками говорят простые вещи.

Про страх, который погода.

Про облака, которые важны.

Про любовь к тому, кого не встретил.

Она дошла до своей телеги.

Поставила корзину.

Посмотрела на небо.

Облако было рыхлое, чуть вытянутое.

Немного похожее на барашка.

– Ишь ты, – фыркнула Мирна.

И продолжила работать.

До рассвета было много дел.

Глава 14. Король и Лыцаль

Родрик нашел Лыцаля на том же камне.

Он не успел слезть, просто вдруг рядом оказалась большая тень и сказала:

– Ты.

Лыцаль поднял голову.

Родрик стоял в полном доспехе, белом с золотом, при мече, при всём и смотрел на него сверху вниз с выражением, которое было сложно прочитать сразу. Потом выражение сложилось в теплое изумление человека, который не ожидал, но рад.

– Ты как здесь? – спросил Родрик.

– Дорога шла через лес, – пояснил Лыцаль.

– Ты говорил уже про лес, – сказал Родрик. – В прошлый раз Мертвый лес. Теперь военный лагерь.

– Разные леса, – сказал Лыцаль.

Родрик смотрел на него секунду, потом засмеялся – громко, по-настоящему, так что несколько человек поблизости обернулось.

– Жив, здоров, бантик на месте, – Родрик и хлопнул его по плечу – не легко, по-рыцарски, так что Лыцаль немного осел. – Хорошо. Идем.

– Куда?

– К королю.

– Зачем же к королю?

– Потому что ты здесь, – сказал Родрик просто. – А здесь мой король. Значит – к королю. Это порядок.

– А если я не хочу к королю?

Родрик посмотрел на него.

– Лыцаль, – позвал он.

– М?

– Вставай!

Они направились через лагерь.

Родрик шел, как ходят люди, которых знают, – широко, уверенно, и лагерь расступался не потому, что боялся, а потому что уважал. Это разное расступание, и сразу видно какое.

Рядом с Родриком Лыцаль выглядел контрастно. Круглый, белый, с бантиком на копье, примерно по плечо паладину. Как если бы рядом с дубом шел очень уверенный гриб.

– Ты воевать завтра? – спросил Родрик на ходу.

– Да, – ответил Лыцаль.

– За нас?

– Где неправильно будет – там и буду.

Родрик покосился на него.

– Это не ответ на вопрос «За кого?».

– Это честный ответ, – возразил Лыцаль.

– Королю так не говори.

– Почему?

– Потому что король, – произнес Родрик тоном человека, который объясняет очевидное.

– И?..

– И короли не любят, когда воины сами решают, за кого.

– Но я сам решаю, – напомнил Лыцаль.

Родрик помолчал и пояснил:

– Знаю, поэтому говорю, с королем надо осторожно. Он хороший человек. Но он король. Это – как хороший человек, привыкший, что все вокруг него.

– Понял, – кивнул Лыцаль.

– Вряд ли, – вздохнул Родрик. – Но идем.

Королевский шатёр был большой.

Не кричащий, а именно большой, с достоинством, с гербом над входом, со стражей, которая стояла так, что сразу понятно: за этим полотном иной воздух, определенные правила, другой разговор.

Внутри горели хорошие свечи.

Стол с картами. Советники по стенам – тихие, внимательные, с лицами людей, умеющих молчать на людях и говорить потом наедине.

И король.

Его звали Альдрик.

Лет пятидесяти, может, чуть меньше, он из тех людей, которым возраст идет, как идет интересная работа хорошему инструменту. Не грузный – плотный. Не суровый – серьезный. Лицо умное, с усталостью не от слабости, а от долгого груза, который давно несешь и привык, но тяжесть никуда не девается.

Глаза серые, внимательные.

Он взглянул на Лыцаля так, как смотрят люди, привыкшие видеть людей и делать выводы быстро.

– Родрик, – сказал он. – Кого привел?

– Лыцаль, – представил Родрик. – Странствующий рыцарь. Воевал со мной в Мертвом лесу. Хороший боец.

– Лыцаль, – повторил король. Не вопрос – попробовал слово на вкус. – Из какого рода?

– Ни из какого, – ответил Лыцаль.

Началось тихое движение среди советников. Не громкое – просто воздух чуть изменился.

– Из какого ордена? – спросил король.

– Ни из какого.

– Под чьим знаменем?

– Ни под чьим.

Король смотрел на него. Во взгляде не было гнева, только изучение. Так разглядывают незнакомое, но потенциально интересное.

– Ты пришел в мой лагерь – без рода, без ордена, без знамени, – начал он медленно. – И завтра хочешь воевать.

– Да.

– За меня?

Пауза.

Небольшая, но все заметили заминку.

– Где неправильно – там и буду делать правильно, – пояснил Лыцаль.

Тишина в шатре стала другой – напряженной.

Не злой, но плотной. Советники глазели в разные стороны с одинаковым выражением людей, ожидающих развязки.

Король уставился на Лыцаля.

Лыцаль смотрел на короля.

– Ты понимаешь, что сказал? – поинтересовался король тихо. Не угрожающе – с той особой тихостью, которая бывает у людей, привыкших, что их тихость важнее чужого крика.

– Понимаю, – произнес Лыцаль.

– Ты в моём лагере. Под моей защитой. Ешь мой хлеб. И говоришь, что не знаешь – воевать ли за меня.

– Я не ел ваш хлеб еще, – уточнил Лыцаль. – Если поем – тогда буду ваш должник. Пока не ел.

Советник слева издал звук, похожий на задушенный кашель.

Родрик закрыл глаза на секунду.

Король взирал на Лыцаля еще долгую секунду.

Потом – и это было неожиданно – в уголке его рта что-то дрогнуло. Не улыбка. Предшественник улыбки.

– Логично, – буркнул он сухо. – Хорошо. Тогда объясни мне, странствующий рыцарь без рода и ордена, что значит, где неправильно. Ты собираешься сам решать, что правильно на моём поле битвы?

– На поле битвы я буду делать тык-тык, – ответил Лыцаль.

– Что?

– Тык-тык, – повторил Лыцаль. – Копьём. Там, где надо.

Советник справа теперь уставился в потолок.

– Родрик, – позвал король, не поворачиваясь.

– Ваше величество, – отозвался Родрик с интонацией человека, ожидавшего примерно этого.

– Он всегда так говорит?

– Всегда, ваше величество.

– И это работает?

– Исключительно хорошо, ваше величество.

Король разглядывал Лыцаля.

– Тык-тык, – повторил он еще раз, как будто пробовал слово и не решил еще – смешное оно или серьезное.

– Сядь, – приказал король.

Лыцаль сел. Король уселся напротив. Советники остались стоять – это была беседа другого уровня, не для стоявших.

– Я воюю за корону, – пояснил король. – За право. За то, что мое по закону и крови уже сто лет. Ты понимаешь это?

– Понимаю, – ответил Лыцаль.

– И тем не менее не знаешь, воевать ли за меня.

– Я не знаю пока, что будет на поле, – начал объяснять Лыцаль. – Я не знаю, что случится. Может, всё будет правильно, и я буду воевать за вас всю битву. Может случиться что-то неправильное, и я сделаю правильно. Может, это совпадет. Может, нет.

– А если не совпадет?

Лыцаль думал честно.

– Тогда не совпадет, – сказал он.

Король смотрел на него с таким выражением, словно ему давно никто не говорил подобных вещей в лицо.

– Ты не боишься меня, – заметил он. Не вопрос – наблюдение.

– Боюсь немного, – честно признался Лыцаль.

– Немного.

– Вы большой, и у вас армия, – пояснил Лыцаль. – Это немного страшно. Но страх – это погода. Идешь всё равно.

– Страх – погода, – повторил король медленно.

– Угу.

– А если я прикажу тебя казнить прямо сейчас за дерзость?

– Тогда я не буду воевать завтра, – сказал Лыцаль. – И вы потеряете одно тык-тык. Это ваше право – терять.

Тишина.

Настоящая, такая полная, что стало слышно, как горят свечи.

Родрик стоял с выражением человека, который видит, как падает башня, и не может ничего сделать.

Советники не дышали.

Король смотрел на Лыцаля.

Лыцаль уставился на короля.

Потом король засмеялся.

Не предшественник улыбки – настоящий смех, короткий, неожиданный для всех, включая, кажется, самого короля. Он смеялся секунд пять, потом остановился, зыркнул на советников, те немедленно уставились кто куда.

– Одно тык-тык, – повторил он. – Значит, ты себя в тык-тык оцениваешь.

– Одно тык-тык – это немного, – согласился Лыцаль. – Но честно.

– Большинство людей в твоем положении говорили бы – я великий воин, я стою тысячи, возьмите меня и победите.

– Я не знаю, сколько стою, – признался Лыцаль. – Одно тык-тык – это точно. Остальное увидим.

Король смотрел на него с новым выражением – то же самое изучение, но теперь в нём появилось что-то еще – интерес другого качества.

– Родрик говорит – ты хороший боец.

– Родрик добрый, – заметил Лыцаль.

– Родрик никогда не добрый в оценках воинов, – возразил король.

– Значит, немного приукрасил, – сказал Лыцаль.

– Я не приукрашивал, ваше величество, – произнес Родрик с достоинством.

Король встал, прошелся – не нервно, просто думал в движении, это у разных людей по-разному происходит, а вот Альдрику нужно было ходить.

– Ты странный человек, – сделал он вывод. – Без рода, без ордена, без знамени. Со своей правдой, которую сам решаешь. В моём лагере говоришь мне в лицо, что не знаешь, за меня ли воюешь.

– Да, – согласился Лыцаль.

– Это либо очень глупо, – предположил король, – либо очень честно.

– Второе, надеюсь, – вырвалось у Лыцаля.

– Большинство людей говорят мне то, что я хочу слышать, – произнес Альдрик, не жалуясь – констатируя, с той усталостью от долгого груза. – Это удобно. Иногда. И всегда ненадежно. Потому что человек, который говорит, что я хочу слышать, – говорит так, потому что я король. Уберите корону, и скажет другое.

Лыцаль молчал.

– А ты, – продолжал король, – говоришь то, что думаешь, независимо от короны.

– Корона красивая, – заметил Лыцаль. – Но это металл с камнями. Правда от нее не меняется.

Советник слева снова издал звук.

Король остановился.

Смотрел на Лыцаля долго.

– Металл с камнями, – тихо прошипел Альдрик.

– За которым стоит право говорить от имени многих, – добавил Лыцаль. – Это важно. Я понимаю – зачем. Просто корона сама по себе – металл. Важны люди, которые под ней.

Пауза.

Долгая.

– Откуда ты это знаешь? – изумился король. И это был настоящий вопрос, не риторический.

– Думал сегодня, – сообщил Лыцаль. – На камне. На облако смотрел.

Король сел обратно.

Медленно, как садятся, когда много думают.

– Родрик говорит, ты ищешь кого-то, – поинтересовался он. – Свету.

– Ищу.

– Давно?

– Давно.

– Нашел?

– Нет еще.

– И продолжаешь искать?

– Да.

Король поглядел на него.

– Я искал когда-то, – проговорил он тихо – так тихо, что советники не услышали, это было сказано только Лыцалю. – Давно. Нашел. Потом стал королем.

Альдрик помолчал.

– Королям трудно быть просто людьми. Все вокруг видят корону. Она первая, ты потом.

Лыцаль молчал – правильно молчал, не торопил.

– Даже она, – вздохнул король. – Иногда.

Это было сказано так, что стало ясно – это тяжёлое, это носится давно, обычно это не говорят никому.

– Это одиноко, – посочувствовал Лыцаль.

– Да, – подтвердил король просто.

– Значит, завтра вы воюете не только за корону, – решил Лыцаль.

– А за что еще?

– За право, чтобы вас иногда видели без нее, – пояснил Лыцаль. – Чтобы было место, где вы просто человек. А не металл с камнями.

Тишина.

Совсем другая тишина.

Король смотрел на Лыцаля.

Долго.

В его взгляде происходило что-то – сложное, внутреннее, то, что происходит, когда кто-то назвал вещь, которую ты знал, но не называл.

– Ты, – сказал он, наконец, очень тихо, – странный человек.

– Мне говорили, – признал Лыцаль.

– В каком смысле говорили?

– В хорошем, надеюсь.

Король глядел на него еще секунду.

Потом – первый раз за весь разговор – улыбнулся по-настоящему. Не приклеенной улыбкой короля, не для советников. Просто – улыбнулся.

Он встал.

Подошел к столу с картами. Постоял над ними.

– Родрик, – позвал Альдрик обычным голосом – рабочим, командирским.

– Ваше величество?

– Твой странный друг воюет завтра на правом фланге. С тобой.

– Слушаюсь, ваше величество.

– И, Родрик.

– Ваше величество?

– Если он на поле решит, что где-то неправильно, – не мешай.

Родрик посмотрел на короля. Потом на Лыцаля. Потом снова на короля.

– Слушаюсь, – ответил он с интонацией человека, которого это не удивило, но было приятно.

Король повернулся к Лыцалю последний раз.

– Одно тык-тык, – хмыкнул Альдрик. – Завтра увидим, сколько стоит.

– Посмотрим, – согласился Лыцаль.

– Иди. Поешь. Хлеб мой – значит, завтра мой должник.

– Честно, – заметил Лыцаль.

Они вышли.

Лагерь гудел: всё тот же механизм, всё та же подготовка, всё те же костры, голоса и звук точильного камня по металлу.

Родрик шел рядом молча.

Долго молча.

Потом буркнул:

– Металл с камнями.

– Ну, – кивнул Лыцаль.

– Ты королю сказал, что его корона – металл с камнями.

– Я говорил, что важны люди под ней, – поправил Лыцаль.

– Это одно и то же.

– Это разное.

– Лыцаль.

– М?

– Тридцать лет я паладин, – продолжил Родрик. – Тридцать лет при королях, при орденах, при великих людях. – Он помолчал. – Я ни разу не видел, чтобы человек сказал королю «металл с камнями» и вышел из шатра своими ногами.

– Я добавил о праве говорить от имени многих, – пояснил Лыцаль.

– Это спасло.

– Это правда была, – заметил Лыцаль. – Я правда так думаю.

Родрик смотрел на него сбоку.

– Знаю, – вздохнул он. – Поэтому и спасло.

Они нашли костер.

Сели. Кто-то принес хлеб – королевский, как и было сказано. Лыцаль взял. Съел. Стал должником честно.

– Эх, молодежь! – воскликнул Родрик.

– Ты это всегда говоришь.

– Потому что всегда уместно, – пояснил Родрик. – Я в твои годы тоже говорил королям правду в лицо. Один раз чуть не казнили.

– Что спасло?

– Родрика Праведный Гнев не казнят, – произнес Родрик. – Это плохо для репутации короля.

– А меня?

– Тебя спасло другое, – сказал Родрик. – Ты его увидел. Человека. Не короля – человека. И он это почувствовал. Они все чувствуют. Просто давно никто не смотрел.

Лыцаль думал об этом.

– Одиноко быть королем, – пришел он к выводу.

– Одиноко, – согласился Родрик. – Большинство одиночеств от высоты. Чем выше, тем меньше тех, кто смотрит в глаза, а не на корону.

– Ты смотришь в глаза?

– Стараюсь, – ответил Родрик. – Но я паладин тридцать лет. У меня тоже своя корона – невидимая. Репутация. Орден. Это тоже иногда вперед меня заходит.

– А Сервалион?

Родрик улыбнулся – тепло, немного грустно.

– Сервалион всегда смотрел в глаза, – сказал он. – Поэтому и пропал, наверное. Такие долго на одном месте не сидят.

Помолчали.

Хорошим молчанием – у костра, перед битвой, двое уже один раз воевали вместе и знают, что это значит.

Облако висело над лагерем.

Ночное, почти невидимое – угадывалось по тому, как закрывало звёзды.

Лыцаль смотрел на него.

– Облако твое? – спросил Родрик.

– Не мое. Просто идет со мной.

– Я помню, ты говорил, – кивнул Родрик. – В Мертвом лесу не было облака.

– Было, – уточнил Лыцаль. – Съёжилось просто. Ему там неуютно было.

Родрик взглянул на облако.

– Завтра здесь тоже будет неуютно, – заметил он.

– Знаю, – вздохнул Лыцаль.

– И всё равно будешь тут?

– Буду.

– И облако будет?

Лыцаль посмотрел на него, на облако – верное, рыхлое, оно никуда не делось.

– Будет, – сказал он.

Родрик кивнул.

Так кивают, когда что-то важное сказано и добавить нечего.

***

Король Альдрик после того, как все ушли, стоял над картами.

Долго стоял.

Советник – старый, верный, умеющий молчать, подошел тихо.

– Странный рыцарь, ваше величество.

– Странный, – согласился король.

– Опасный разговор был.

– Был, – кивнул король.

– Могло плохо кончиться.

– Могло, – сказал король. – Но не кончилось.

– Почему вы его не остановили, ваше величество? Когда про металл с камнями.

Король помолчал.

– Потому что, – произнес он наконец, – он смотрел на меня.

– Все смотрят на вас, ваше величество.

– Нет, – возразил король. – Они видят корону. А он смотрел на меня.

Советник молчал.

– Иди, – повелел король.

Советник ушел.

Король стоял над картами еще долго.

Потом поднял голову.

Посмотрел на потолок шатра – туда, где за полотном было небо.

Облако или звёзды.

Металл или люди.

Завтра.

Глава 15. Великий Тык-Тык

Рассвет начинался слишком тихо.

Это была неправильная тишина – не та, утренняя, мирная, когда птицы еще думают, начинать ли. Эта тишина была – перед. Все знали, что перед. И от этого знания тишина становилась плотной, как воздух перед грозой, когда гроза еще за горизонтом, но уже чувствуется каждой частью тела.

Лыцаль стоял на правом фланге рядом с Родриком.

Смотрел на поле.

Поле вроде обычное. Трава, утренний туман низко над землей. Где-то в тумане ромашки – маленькие белые, совершенно не понимающие, что сегодня здесь будет.

Лыцаль уставился на ромашки.

– Думаешь? – спросил Родрик.

– Думаю, – кивнул Лыцаль.

– О чём?

– О ромашках.

Родрик посмотрел вниз. Увидел ромашки.

– Эх, молодежь, – сказал он тихо, но без иронии. Почти нежно.

Лыцаль думал о ромашках и о природе Великого Тык-Тыка.

Это была большая мысль и появилась не утром, а шла с ним давно – с того момента, как он вошел в лагерь и понял, что здесь происходит. Просто утром, перед битвой, она стала окончательной.

Вот оно как устроено!

Маленькое неправильное: один человек обижает другого – это обычное тык-тык. Подошел, сказал: «Эй, хватит!», или копьём, если не понимают. Быстро, локально, понятно.

Но бывает неправильное, которое копится долго.

Не один человек обижает другого. А много людей обижают много других людей. Долго. Сто лет. И каждый раз казалось: вот это само рассосется, вот это потерпим; вот это не настолько страшно, чтобы делать тык-тык прямо сейчас.

И так – сто лет.

Пока неправильного не становится столько, что оно заполняет всё пространство вокруг, и уже непонятно, где оно начинается и где заканчивается, и кто виноват больше, а кто меньше, и можно ли вообще разобрать это руками.

Тогда приходит Великий Тык-Тык.

Не потому, что кто-то хочет. А потому что давление стало таким, что выхода нет – либо взрывается само, хаотично, страшно, либо делаешь управляемый Великий Тык-Тык и потом из обломков строишь новое.

Разрушить, чтобы построить.

Это ужасно.

И одновременно – иногда единственный путь.

Лыцаль смотрел на ромашки, которые ничего этого не знали и просто цвели.

– Родрик, – позвал он.

– М?

– Война – это самое неправильное, что есть.

– Да, – ответил Родрик просто.

– Но она случается.

– Случается.

– Значит, иногда неправильное необходимо.

Родрик помолчал.

– Иногда, – начал он, – это не значит, что правильно. Это значит, что других путей не осталось. Или не нашли вовремя. Или нашли и не пошли.

Он помолчал еще, потом добавил:

– Большинство войн можно было остановить раньше. Маленьким тык-тык в нужный момент. Но не остановили. И теперь – вот.

– Вот, – согласился Лыцаль.

– Ты поэтому идешь сегодня? – спросил Родрик. – Понял это?

– Понял, что это случилось, – ответил Лыцаль. – И раз случилось, то надо, чтобы закончилось правильно. Иначе всё это зря. Если Великий Тык-Тык, то хотя бы чтобы потом было лучше, чем до.

– Это не гарантируется, – Родрик грустно покачал головой.

– Знаю, – вздохнул Лыцаль. – Но я буду делать свое тык-тык. А там посмотрим.

Затрубили.

Сначала с одной стороны – низко, длинно, как выдох очень большого существа. Потом с другой стороны – в ответ, тем же тоном, как бывает, когда двое говорят одно и то же разными голосами.

Туман на поле шевельнулся.

Ромашки остались, где росли.

Лыцаль перехватил копьё.

Бантик поправил – он всегда поправлял бантик перед. Это ритуал. Маленький, свой, ничего не значащий для исхода битвы и много значащий для него лично.

– Готов? – спросил Родрик.

– Нет, – честно ответил Лыцаль.

– Я тоже, – признался Родрик. – Тридцать лет, и всё равно нет.

– И?..

– И идем, – сказал Родрик.

Потом было – много.

Это сложно описывать битву словами, потому что битва – это не слова. Битва – это звук и движение, и пыль, и металл, и голоса, которые непонятно чьи, и земля под ногами, которая вдруг становится другой – мягче там, где не надо.

Лыцаль делал тык-тык.

Много тык-тык.

Больше, чем обычно, намного больше. Это был не один город с черепами на флагах – это целое поле, где всё двигалось, и всё происходило громко и одновременно.

Он не думал о правых и неправых – некогда тут было думать, думается после.

Он только видел, мол, вот здесь неправильно – тык-тык. Вот правильно – не трогаю. Вот кто-то упал – помог встать. Вот кто-то окружен – туда.

Это не стратегия.

Это просто его работа – видеть неправильное и делать правильное.

Маленькое свое тык-тык внутри Великого.

Родрик воевал рядом – красиво, как в историях: светящийся меч, точные движения, тридцать лет опыта в каждом шаге. Лыцаль воевал рядом – не красиво, не как в историях, а просто упрямо и прямо, и туда, где надо.

Они не разговаривали – некогда, слишком громко, не то место.

Но чувствовалось, когда рядом. Как тогда в Мертвом лесу – никогда не воевали вместе, а получается, как давно.

Это было – хорошо думать потом.

Сейчас некогда.

День тянулся.

Солнце поднялось, стало жарко, потом пошло вниз – медленно, равнодушно, солнцу нет дела до королей и корон, и Великих Тык-Тык.

Ромашки на краю поля – Лыцаль видел их краем глаза несколько раз – стояли.

Это почему-то было важно.

Посреди всего этого большого и страшного росли маленькие белые ромашки и просто цвели.

Никто их не защищал. Никто не воевал за них специально. Просто не дошло до них. Или дошло, и они выжили. Или судьба. Или случайность.

Они стояли.

И это было, как облако. Как что-то маленькое и настоящее посреди большого и тяжёлого.

Лыцаль сделал тык-тык и порадовался – хорошо, что стоят.

К вечеру стало тихо.

Но не сразу – постепенно, как стихает гроза. Сначала реже, реже, потом – отдельные звуки, потом – тишина.

Затрубили с обеих сторон – другим голосом, не утренним. Утром – выдох перед. Сейчас – выдох после.

Войска расходились.

Медленно, тяжело, как расходится всё тяжёлое.

Победителя не было.

Это бывает – когда обе стороны достаточно сильны, чтобы не проиграть, и недостаточно напористы, чтобы победить. Первый день без итога. Завтра снова. И, может, послезавтра.

Великий Тык-Тык не заканчивается в один день.

Это тоже было тяжело думать.

Лыцаль стоял на поле.

Родрик был рядом – живой, с несколькими новыми царапинами на доспехах, усталый той глубокой усталостью, из тех, после которых спишь, и всё равно они остаются.

– Жив, – сказал Родрик. Не вопрос – проверка.

– Жив, – ответил Лыцаль.

– Цел?

– Почти.

– Это хорошее «почти» или плохое?

– Терпимое, – сообщил Лыцаль.

Родрик кивнул.

Они постояли молча – посреди поля, которое утром было обычным полем с ромашками и туманом, а сейчас стало другим. Измененным. Таким, что запомнит этот день навсегда, как запоминают места, где произошло большое.

– Завтра снова, – произнес Родрик.

– Да, – вздохнул Лыцаль.

– Готов?

– Так же, как сегодня утром.

– То есть нет.

– То есть нет, – согласился Лыцаль. – Но пойду.

Родрик мельком взглянул на него.

– Эх, молодежь, – сказал он. Тихо. Без иронии. Совсем.

Лыцаль пошел по полю – не к лагерю сразу, просто туда, куда ноги понесли.

Поле было – другое. Земля разбита. Где-то дымилось что-то. Где-то убирали – тихо, деловито, это тоже чья-то работа, тяжёлая, необходимая.

Лыцаль топал и смотрел под ноги.

Думал.

Думал о том, что Великий Тык-Тык – это всегда, потому что вовремя не сделали маленький тык-тык. Потому что терпели, откладывали, надеялись рассосется. Потому что маленький тык-тык неудобен – надо подойти, надо сказать, надо столкнуться с тем, что не хочется. Проще не замечать.

Пока не замечать становится невозможно.

И тогда – вот это поле.

Это была мысль, которую он хотел запомнить. Не потому, что она красивая, она была некрасивая, тяжёлая, из тех, что давят. Но важная.

Делай маленький тык-тык вовремя.

Не жди Великого.

Он почти дошел до края поля.

Остановился.

Посмотрел вниз.

Ромашки стояли.

Не все – некоторых не было, примято, разбито, это было честно и понятно. Но некоторые выстояли. Маленькие белые, с желтыми серединками, совершенно живые.

Лыцаль смотрел на них долго.

Потом сел рядом – прямо на землю, рядом с ромашками, осторожно, чтобы не помять те, которые выжили.

Снял шлем.

Поставил копьё рядом: бантик пыльный, потрепанный, но фиолетовый всё равно, держится.

И просто сидел.

Ромашки были важны.

Не потому, что красивые, хотя красивые. Не потому, что редкие, ромашки везде растут – обычные цветы.

Важны, потому что выжили.

Посреди Великого Тык-Тык, посреди всего, что было сегодня на этом поле, они просто стояли и остались живы. Не героически, не назло кому-то и не потому, что сражались. Просто их не задело. Или задело, а они всё равно цвели.

И вот в этом было что-то очень важное, что Лыцаль не сразу мог назвать, а потом назвал.

Жизнь не спрашивает разрешения.

Она просто есть. Продолжается. Посреди самого страшного, тяжёлого, большого маленькая белая ромашка стоит и цветет. Не знает про корону четырех тронов. Не знает про сто лет спора. Не знает про Великий Тык-Тык.

Знает только – надо цвести.

«И это было, – думал Лыцаль, – может, самое важное из всего, что он знал. Значит, пока цветут ромашки, еще не всё потеряно. И если после всего самого страшного осталась хоть одна живая маленькая вещь, – это уже начало следующего».

Ромашки важны почти так же, как облака.

Облака – это куда смотреть. Ромашки – это зачем идти.

Облако появилось над полем.

Серое, немного растрепанное. Видно, что сегодняшний день и облаку дался. Плыло низко, чуть неуверенно, как плывут в конце тяжёлого дня.

Лыцаль посмотрел на него.

– Видело? – спросил он.

Облако плыло.

– Я тоже, – вздохнул Лыцаль.

Помолчал.

– Ромашки выжили, – сказал он облаку. – Смотри.

Облако посмотрело – или казалось, что посмотрело; с облаками никогда не знаешь точно.

– Завтра снова, – произнес Лыцаль. – Но сейчас ромашки. Это важно, что они есть.

Облако висело тихо. Хорошей тишиной.

Пришел Родрик.

Встал рядом. Посмотрел на Лыцаля, сидевшего с ромашками.

Ничего не сказал.

Сел рядом – тоже осторожно, чтобы не примять.

Сидели вдвоем.

Двое рыцарей на краю поля после первого дня Великого Тык-Тыка, рядом с ромашками, которые выжили, под облаком, которое никуда не делось.

– В твои годы… – начал Родрик.

– Ты тоже сидел с ромашками? – удивился Лыцаль.

Родрик помолчал.

– Нет, – покачал он головой. – В мои годы я после битвы точил меч и пил с братьями по оружию.

– И как?

– Шумно, – хмыкнул Родрик. – И пусто немного, – он тоже смотрел на ромашки. – Это лучше.

– Угу, – кивнул Лыцаль.

Темнело.

Лагерь за их спинами разгорался кострами – живой, шумный, готовящийся к ночи перед завтрашним.

Поле лежало тихое.

Ромашки закрывались на ночь – маленькие белые, по-своему мудрые.

– Родрик, – позвал Лыцаль.

– М?

– Когда это всё закончится. Война. Корона. Всё... – Он помолчал. – Ромашки вырастут снова. На всём поле.

– Вырастут, – согласился Родрик.

– И облака будут.

– Будут.

– Значит, не зря.

Родрик смотрел на поле.

Долго.

– Значит, не зря, – подтвердил он наконец. Тихо. Твердо. Как говорят вещи, в которые верят не потому, что доказано, а потому что иначе нельзя идти.

Лыцаль встал.

Поднял копьё. Надел шлем. Взглянул последний раз на ромашки.

Одну – маленькую, боковую, на тонком стебле, осторожно сорвал.

Рассмотрел.

Потом засунул под бантик на копье: рядом с фиолетовым белая ромашка – немного нелепо и очень правильно.

Родрик наблюдал за ним.

– Эх, – вздохнул он.

– Молодежь? – спросил Лыцаль.

– Нет, – улыбнулся Родрик. – Просто эх. Хорошее эх.

Они направились в лагерь.

Облако плыло следом – верное, растрепанное, свое.

На копье Лыцаля рядом с фиолетовым бантиком белела ромашка.

Поле оставалось за спиной – тяжёлое, измененное, завтрашнее.

Но ромашки на его краю стояли.

И этого было достаточно, чтобы идти дальше.

***

Той ночью Мирна собирала корзины после дня работы.

Тяжёлого дня.

Проходя мимо края поля, остановилась.

Увидела ромашки.

Постояла.

Сорвала одну.

Держала в руке, пока добиралась до лагеря.

Не знала зачем.

Просто важно было держать.

Что-то живое.

После такого дня.

Важно.

Глава 16. Враждебный лагерь. Королева Матильда

Лыцаль заблудился.

Точнее, мир так решил, что Лыцаль заблудился.

Сам Лыцаль считал, что пошел туда, куда хотел, немного подальше от шума лагеря, чуть в сторону, где можно было подумать без металлического звона в ушах. Он брел и думал, и не глядя куда именно, и лес немного повернул, и темнота была одинаковая с обеих сторон.

А в итоге он вышел на свет костров.

Костры горели такие же.

Шатры раскинулись такие же.

Люди в доспехах были такие же уставшие.

Лыцаль огляделся.

Флаги вдруг оказались другие – не те, что он помнил. И герб не такой. И общее ощущение новое – не враждебное, просто это другой лагерь.

«Хм», – подумал Лыцаль.

Пошел дальше.

Никто его не остановил. В огромном лагере перед большой продолжающейся битвой слишком много своих дел, чтобы останавливать каждого круглого рыцаря с копьём. Он топал себе, и все думали, что он чей-то.

Он был ничей.

Просто шел.

– Ты.

Лыцаль остановился.

Голос был знакомый – быстрый, четкий, с интонацией человека, который уже всё решил и сейчас произнес вслух для порядка.

Из-за шатра вышла Алиса.

Та же темная мантия. Те же несогласные волосы – в трёх местах торчат, Лыцаль проверил сразу – да, три. Посох с камнем. Камень светился привычно, вполсилы – фоновый режим.

Алиса смотрела на него.

Лыцаль глазел на нее.

– Привет, – сказал Лыцаль.

– Ты как здесь? – удивилась Алиса. Не вопрос – требование объяснений.

– Забрел немного не туда, – пояснил Лыцаль.

– Это вражеский лагерь, – сообщила Алиса.

– Я догадался.

– Ты догадался, – повторила она с интонацией, в которой было много всего, в основном изумление различных оттенков. – Ты догадался, что попал во вражеский лагерь. И продолжаешь идти.

– А куда возвращаться – уже одинаково, – хмыкнул Лыцаль. – Темно. Лес. Я решил – что уж теперь.

– Что уж… – повторила Алиса. Медленно. Как повторяют вещи, которые нужно произнести вслух, чтобы убедиться, что правильно услышали.

Посох дал искру.

– Ты невозможный, – сказала она.

– Ты говорила, – напомнил Лыцаль.

– Ты не меняешься.

– Ты тоже, – заметил Лыцаль и посмотрел на торчащие волосы.

Алиса схватилась за прическу.

Пригладила, волосы не согласились.

– Это от перемещения, – сообщила она.

– Знаю, – сказал Лыцаль.

Они отошли немного в сторону – за шатёр, туда, где не так людно.

– Ты здесь зачем? – спросил Лыцаль.

– По делу, – ответила Алиса.

– Какому?

– Консультирую королеву, – произнесла Алиса с видом человека, для которого это совершенно обычная вещь. – Магическое сопровождение кампании. Пункт семь моего текущего плана.

– Хорошо спланировано.

– Отлично спланировано, – поправила Алиса. – Пункт один – получить заказ. Пункт два – изучить театр военных действий. Пункт три…

– Алиса, – перебил он.

– Что?

– Я рад тебя видеть.

Пауза.

Алиса уставилась на него.

В ее взгляде происходила быстрая внутренняя работа – такая же, что всегда, когда он говорил что-то простое и искреннее, и она не знала сразу, как на это реагировать, потому что простое и искреннее не входило в ее классификацию реакций.

– Я тоже, – буркнула она. Быстро. Почти сердито. – В смысле – неожиданно приятно. Неожиданно.

– Я понял, – улыбнулся Лыцаль.

– Хорошо, что понял.

– Облако со мной, – сообщил Лыцаль и задрал голову.

Алиса тоже посмотрела вверх.

Облако висело над вражеским лагерем с абсолютным безразличием к тому, чей это лагерь.

– Оно за тобой пришло, – решила Алиса.

– Всегда приходит.

– Это ненаучно.

– Я знаю.

– Я проанализировала его в прошлый раз, – сказала Алиса. – После того как мы расстались, составила таблицу характеристик. Ни одна классификация не подходит.

– Оно особенное, – пояснил Лыцаль.

– Оно аномальное, – фыркнула Алиса. – Это другое слово для того же явления, но с научной точки зрения точнее.

– Ладно, – согласился Лыцаль. – Аномальное.

Алиса смотрела на него.

Потом взглянула в сторону большого шатра – центрального, с гербом, со стражей.

Потом снова на Лыцаля.

У нее было выражение лица, словно появилась идея и она уже знает, что идея либо очень хорошая, либо очень плохая, но пока не знает которая.

– Идем, – позвала она.

– Куда?

– К королеве.

– Зачем?

– Потому что это интересно, – сказала Алиса. – И потому что у меня сегодня нет пункта в плане на случайную встречу со знакомым рыцарем во вражеском лагере, а это значит, что это судьба, а судьбу я в план не вношу принципиально, но и игнорировать не могу по научным соображениям.

Лыцаль уставился на нее.

– Это сложная логика, – заметил он.

– Это моя логика, – сказала Алиса.

– Я не хочу к королеве.

– Я знаю, – фыркнула Алиса. – Идем!

Она взяла его за рукав и повела.

Лыцаль пошел следом – не потому, что хотел, а потому что рукав уже тащили, и было как-то неловко отставать.

Стража пропустила Алису без слов, она здесь работала, ее знали.

На Лыцаля посмотрели.

– Со мной, – сказала Алиса тоном, не допускающим обсуждения.

Пропустили.

Внутри королевского шатра всё выглядело иначе, чем у короля.

У Альдрика всё было рабочее. Карты, советники, функциональность. Красиво в смысле качества, а не в смысле украшений.

Здесь же было красиво именно в смысле украшений. Ткани тяжёлые, свечи хорошие, цветы живые – непонятно откуда в военном лагере, но вот стоят. Всё это вместе говорит, что здесь живет человек, для которого красота – это не роскошь, а язык. Способ говорить с миром.

И в центре всего этого сияла красотой королева Матильда.

Лыцаль взглянул.

Потом еще раз, но не потому, что не рассмотрел с первого, а потому что некоторые вещи требуют второго взгляда просто, чтобы принять как факт.

Королева действительно красивая.

Очень.

Той красотой, которая не случайная и не только природная, – это красота выстроенная, осознанная, ставшая частью власти. Высокая, прямая, с темными волосами, убранными безупречно, в отличие от непослушных Алисиных. У королевы волосы слушались, и было понятно, что они это делали из уважения. Глаза темные, острые, привыкшие смотреть и решать.

Лет тридцать пять. Может, сорок. Возраст не важен – она была из тех людей, у которых возраст не про количество лет.

Она посмотрела на Алису.

Потом на Лыцаля.

На бантик.

Снова на Лыцаля.

– Алиса, – обратилась она. Голос – низкий, ровный, так говорят люди, привыкшие, что их слышат с первого слова. – Это кто?

– Лыцаль, ваше величество, – представила Алиса. – Странствующий рыцарь. Интересный человек. Я подумала…

– Он из лагеря Альдрика, – сказала королева. Не вопрос.

– Технически, – пояснила Алиса, – он ни из чьего лагеря. Он сам по себе.

– В моём лагере?

– Немного заблудился.

– Немного, – повторила королева с той интонацией, с которой повторяют слова, когда находят их недостаточными.

Она взирала на Лыцаля.

Лыцаль глазел на королеву.

– Ты понимаешь, – произнесла она медленно, – что ты в лагере противника? Накануне продолжения битвы. С оружием.

– Понимаю, – ответил Лыцаль.

– И?..

– И здравствуйте, – приветствовал Лыцаль.

Тишина просто замерла.

Алиса закрыла глаза.

Посох дал тихую искру – сочувствующую.

Королева уставилась на Лыцаля с выражением человека, который встретил нечто настолько неожиданное, что система обработки информации взяла секунду на перезагрузку.

– Здравствуй, – сказала она наконец. Автоматически. Потом как будто удивилась, что вообще ответила. – Ты не боишься?

– Немного боюсь, – честно признался Лыцаль. – Вы красивая, и у вас армия. Это сочетание немного пугает.

Алиса открыла глаза, уперлась взглядом в потолок.

– Ты мне льстишь, – холодно произнесла королева.

– Нет, – возразил Лыцаль. – Я говорю, что вижу. Вы очень красивая – это правда. Армия есть – это тоже правда. Это не лесть, а наблюдение.

– В чём разница?

– Лесть говорят, чтобы понравиться, – пояснил Лыцаль. – Я говорю, потому что правда.

Королева смотрела на него.

– Садись, – приказала она.

Он сел.

Алиса встала чуть в стороне с видом человека, который привел гостя на вечеринку и только сейчас начал понимать, что что-то пошло не по плану. Посох искрил тихонько – тревожно.

– Ты воевал сегодня, – сказала королева. Не вопрос.

– Да.

– За Альдрика.

– Там, где было неправильно, – уточнил Лыцаль.

– Это одно и то же.

– Необязательно.

Королева требовательно взглянула на него.

– Объясни.

– Я не воюю за королей, – ответил Лыцаль. – Я делаю тык-тык там, где неправильно. Сегодня неправильное было на стороне вашего противника, там я и был. Завтра посмотрю.

– Завтра, – промолвила королева очень тихо, – ты снова можешь оказаться против меня.

– Может и так быть, – согласился Лыцаль.

– Ты понимаешь, что говоришь это мне. В моём шатре. В моём лагере.

– Понимаю.

– И тебя это не беспокоит.

– Беспокоит немного, – сознался Лыцаль. – Но правда не меняется от того, беспокоит меня говорить ее или нет.

Королева встала.

Она ходила, думая, как Альдрик, только иначе. Альдрик ходил широко, по-солдатски. Она ходила точно, каждый шаг выверен, это движение человека, у которого всё было под контролем, включая собственные шаги.

– Алиса говорит, что ты интересный человек, – сказала она.

– Алиса добрая, – заметил Лыцаль.

– Я не добрая, – буркнула Алиса от стены.

– Немного добрая, – настаивал Лыцаль.

– Это не… – начала Алиса.

– Тихо, – прервала ее королева. Не грубо – просто.

Алиса замолчала.

Королева остановилась напротив Лыцаля.

– Ты странствующий рыцарь без ордена и рода. Воюешь там, где считаешь нужным. Говоришь, что думаешь, независимо от последствий, – она окинула его испытующим взглядом. – Это либо большая глупость, либо большая смелость.

– Родрик тоже так говорил, – сказал Лыцаль.

– Ты знаешь Родрика Праведный Гнев?

– Да.

– Он на стороне Альдрика.

– Да.

– И ты – с ним?

– Сегодня был с ним, – сказал Лыцаль.

Королева смотрела на него долго.

– Ты не лжешь, – сделала она вывод.

– Нет.

– Совсем?

– Совсем.

– Почему?

Лыцаль подумал.

– Потому что ложь – это когда говоришь одно, а думаешь другое, – пояснил он. – Это тяжело. Надо помнить, что сказал. Надо следить. Устаешь. Проще говорить, что думаешь, тогда помнить не надо, оно само.

Королева взирала на него с выражением человека, которому объяснили очевидную вещь с такой стороны, что она перестала быть очевидной.

– Тебе говорили, что ты странный? – поинтересовалась она.

– Часто.

– В каком смысле говорили?

– В хорошем, надеюсь, – робко улыбнулся Лыцаль.

– Алиса, – позвала королева, не обернувшись.

– Ваше величество, – откликнулась Алиса с интонацией человека, ожидающего приговора.

– Зачем ты его привела?

– Я... подумала, что это интересно, ваше величество.

– Интересно, – повторила королева.

– Он... необычный.

– Я заметила.

– Я думала…

– Ты думала, – фыркнула королева, – что будет забавно. Привести ко мне рыцаря, который говорит всё, что думает, чтобы посмотреть, что будет.

Пауза.

– Примерно, ваше величество, – смутилась Алиса.

– И как тебе?

– Я немного сожалею о решении, – призналась Алиса.

– Это первый раз, когда твой план не работает?

– Это не план, ваше величество. Это была импульсивная идея.

– У тебя бывают импульсивные идеи?

– Редко, – сказала Алиса. – Когда рядом вот он.

Она кивнула на Лыцаля.

Лыцаль не возражал.

Королева вернулась к своему месту. Села.

Взирала на Лыцаля долго – так смотрят, когда думают о чём-то большом.

– Ты воевал сегодня, – сказала она. – Видел поле.

– Видел.

– И что думаешь?

Лыцаль думал честно, как всегда.

– Думаю, что это было необходимое неправильное, – рассудил он.

– Необходимое неправильное, – повторила она. – Интересная формулировка.

– Война – самое неправильное, что есть, – сказал Лыцаль. – Люди, которые едят кашу и любят кого-нибудь, убивают друг друга. Это неправильно. Но иногда неправильного в мире накапливается столько, что маленький тык-тык уже не помогает. И тогда приходит Великий Тык-Тык. Не потому, что хорошо. Потому что по-другому уже нельзя.

Королева слушала.

– И ты думаешь – это Великий Тык-Тык?

– Да, – сказал Лыцаль.

– Из-за чего, по-твоему?

– Не знаю всей истории, – честно ответил Лыцаль. – Но сто лет – это долго не договариваться. За сто лет можно было найти слова. Не нашли. Или не захотели. И теперь вот это поле.

Королева холодно взирала на него.

– Ты говоришь, что мы виноваты, – произнесла она. Тихо. Опасно тихо.

– Я говорю, что виноваты оба, – пояснил Лыцаль. – Сто лет – это не один человек. Это много людей, которые каждый раз выбирали не договариваться. С обеих сторон.

Тишина.

Алиса у стены перестала дышать.

Посох не искрил – посох затаился.

Королева смотрела на него.

Долго.

Очень долго.

В ее взгляде происходило что-то сложное, многослойное, так случается, когда человек слышит правду, которую знал, но не позволял себе знать.

– Ты понимаешь, – заметила она тихо, – что другие люди за такие слова не выходят из королевских шатров?

– Понимаю, – ответил Лыцаль.

– И говоришь всё равно.

– Вы спросили, что думаю, – заметил Лыцаль. – Я думаю это. Говорить другое было бы неуважением к вопросу.

Пауза.

– Неуважением к вопросу, – повторила она.

– Вы умная, – заметил Лыцаль. – Вы и так знаете, что я скажу правду, и правда всегда неудобная. Но вы спросили. Значит, хотели правду. Дать вам вместо правды красивые слова – значит думать, что вы не справитесь с правдой. Это было бы неуважением.

Королева смотрела на него.

– Ты только что объяснил мне, – проговорила она медленно, – почему сказал мне неприятную вещь, как будто это комплимент.

– Это и есть комплимент, – сказал Лыцаль. – Настоящий.

Алиса у стены медленно выдохнула.

Посох дал одну осторожную искру.

Королева сидела – прямая, неподвижная, глядя на круглого белого рыцаря с потрепанным бантиком и ромашкой на копье.

– Ромашка откуда? – вдруг спросила она.

– С поля, – ответил Лыцаль. – Выжила. Я взял, чтобы помнить.

– Что помнить?

– Что пока есть ромашки – не всё потеряно.

Долгая пауза. Напряженная.

– Ты воевал сегодня на этом поле, – сказала она. – И взял ромашку?

– Да.

– Зачем?

– Потому что она важная, – пояснил Лыцаль. – Почти такая же, как облако.

Королева с удивлением посмотрела на него.

– Облако?

– Мое, – сказал Лыцаль и кивнул вверх. – Идет со мной. Давно.

Королева перевела взгляд на потолок шатра – туда, где за тканью было небо.

– Я не вижу облака, – возразила она.

– Оно там, – настаивал Лыцаль.

Что-то изменилось в королеве.

Не снаружи – снаружи она была всё такая же прямая и по-королевски безупречная. Но что-то внутри чуть сдвинулось. Так сдвигается что-то тяжёлое, когда его долго толкают, и вот оно пошло – не упало, просто тронулось с места.

– Алиса говорила, что ты ищешь кого-то, – вспомнила она.

– Свету.

– Расскажи.

Лыцаль взглянул на нее.

– Зачем вам?

– Потому что, – начала королева, и первый раз за весь разговор в ее голосе было что-то еще, кроме власти, – мне интересно. Просто интересно. Не как королеве.

Лыцаль понял.

Рассказал.

Коротко – про ощущение, что она есть. Про облако, которое хочется показать. Про рыбака и субботы с комарами. Про то, что Свету нельзя найти, а можно построить. Про Маняшу и две звезды.

Королева слушала.

По-настоящему слушала, а не с видом человека, который ждет своей очереди говорить, а так, как внимают важным словам.

Когда он замолчал, она долго сидела тихо.

– Ты ее любишь, – сказала она наконец.

– Люблю, – признался Лыцаль.

– Кого-то, кого еще не встретил.

– Кого-то, кто есть.

– Ты в это веришь?

– Да.

– Просто веришь. Без доказательств.

– Облако идет со мной без объяснений, – произнес Лыцаль. – Ромашки выживают на поле битвы без причины. Может, Света тоже существует без доказательств. Просто есть.

Королева долго взирала на него.

Что-то в ее взгляде было неожиданным и для нее самой. Что-то тихое и немного далекое, как смотрят, если вспоминают что-то давнее.

– Иногда, – сказала она тихо, – я думаю, что корона – это тоже облако. Идет со мной. Давно. Я не просила.

Пауза.

– Но несете, – заметил Лыцаль.

– Несу.

– Потому что надо или потому что хотите?

Возникла очень долгая пауза.

Самая долгая за весь разговор.

– Раньше хотела, – вымолвила она. – Сейчас – надо. Это разные вещи.

– Разные, – согласился Лыцаль. – Но обе настоящие.

Королева встала.

Подошла к выходу из шатра. Откинула полог – впустила ночной воздух, запах лагеря, далекие костры.

Посмотрела на небо.

– Облако твое там, – сообщила она.

– Я знаю, – ответил Лыцаль.

– Как ты знаешь, не видя?

– Оно всегда там, – пояснил Лыцаль. – Это достаточная причина знать.

Королева стояла у выхода. Спиной к нему, лицом к ночи.

– Ты завтра будешь воевать, – сказала она.

– Буду.

– Там, где неправильно.

– Да.

– Это может быть снова против меня.

– Может.

– И ты говоришь это мне?

– Вы снова спрашиваете, – сказал Лыцаль. – Я снова отвечаю правду. Это уважение.

Она молчала долго.

– Иди, – разрешила она наконец. – Алиса проводит.

Пауза.

– И Лыцаль…

– М?

– Найди свою Свету, – напутствовала она. Тихо. Без королевской интонации – просто. – Такие должны находить.

Они вышли из шатра.

Алиса шла рядом – быстро, молча, с видом человека, который пережил что-то и еще не решил, как к этому относиться.

За лагерем она остановиласьв темноте.

– Ты! – рыкнула она.

– М?

– Она могла тебя казнить, – сокрушалась Алиса. – Три раза могла! Я считала.

– Три? – переспросил Лыцаль.

– Про виноватых с обеих сторон – это раз. Про то, что завтра, может, против нее – два. Про корону, которая надо, а не хочется, – три. Три момента! Я каждый раз думала – всё, – перечислила Алиса.

– Но не всё, – хмыкнул Лыцаль.

– Не всё, – согласилась Алиса. – Знаешь почему?

– Почему?

– Потому что она умная, – пояснила Алиса. – Очень умная. И ей давно никто не говорил правду. Все говорят, что она хочет слышать. А ты – что думаешь.

– Это неуважение – говорить людям не то, что думаешь, – заметил Лыцаль.

– Я знаю, – кивнула Алиса. – Ты объяснял. Королеве тоже объяснил.

– Она поняла, – напомнил Лыцаль.

– Поняла, – согласилась Алиса. – Она всегда понимает. Просто обычно некому объяснять.

Они дошли до края лагеря.

Лес начинался тут же – темный, обычный, ночной.

– Тебе туда, – сказала Алиса. – Прямо, потом левее, выйдешь к реке, вдоль реки – к лагерю Альдрика.

– Ты знаешь дорогу?

– Я всегда знаю дорогу, – фыркнула Алиса. – У меня карта!

– Хорошо иметь карту.

– Хорошо иметь облако, – сказала она. Без иронии.

Лыцаль взглянул на нее.

– Ты тоже смотрела на небо у нее в шатре, – догадался он.

– Смотрела, – призналась Алиса.

– И?..

– И оно там было, – ответила она тихо. – Я не верю в ненаучные вещи. Но оно там было.

– Я знаю, – пожал плечами Лыцаль.

Алиса смотрела на него секунду.

– Иди, – сказала она. – И завтра осторожнее. Война – это не тык-тык в деревне.

– Я знаю.

– Знает он, – проворчала Алиса. – С ромашкой на копье идет воевать.

– Ромашки важны, – возразил Лыцаль.

– Почти как облака?

– Почти как облака.

Алиса взглянула на ромашку – потрепанную, немного завявшую, но белую, еще живую.

– Иди, – буркнула она. – До рассвета успеешь.

Лыцаль пошел в лес.

Прямо, потом левее.

Облако плыло над деревьями – верное, ночное, свое.

***

Королева Матильда стояла у открытого полога шатра еще долго после того, как они ушли.

Советница – старая, умная, умеющая молчать – подошла тихо.

– Странный рыцарь, ваше величество.

– Странный, – согласилась королева.

– Говорил дерзко.

– Говорил честно, – поправила королева. – Это другое.

– Вы могли…

– Могла, – кивнула королева. – Но не хотела.

Советница молчала.

– Он говорил, что мы виноваты, – сказала королева тихо. – Обе стороны. Сто лет.

– Это дерзость, ваше величество.

– Это правда, – вздохнула королева. – А правда не перестает быть правдой от того, что неудобна.

Пауза.

– Завтра битва, ваше величество.

– Знаю, – ответила королева.

Матильда взирала на небо.

Облако там было – рыхлое, чуть вытянутое.

Ничьё.

Или чьё-то одного.

– Иди, – велела она советнице. – Мне надо подумать.

Советница ушла.

Королева стояла и думала.

Про сто лет.

Про то, что Великий Тык-Тык происходит, потому что вовремя не сделали маленький.

Про ромашки, которые выживают на полях битв.

Про облака, которые идут за теми, кто смотрит.

Долго думала.

До самого рассвета.

Интерлюдия. Поле между

Послы пришли на рассвете.

Трое – в цветах королевы, с белым флагом, с тем особым выражением людей, которые несут важное и немного боятся, что важное не примут.

Родрик их встретил у края лагеря. Выслушал. Отправился к королю.

Альдрик не спал.

– Послы королевы Матильды, – доложил Родрик.

– Письмо?

– Письмо.

Альдрик читал долго – не потому, что длинное, а потому что читал несколько раз. Потом положил на стол. Посмотрел на огонь.

– Она пишет, что есть разговор важнее короны.

– Да, ваше величество.

Долгое молчание.

– Родрик.

– Да, ваше величество.

– Лыцаль вчера ночью был в ее лагере.

– Был, ваше величество.

– И утром она пишет про разговор важнее короны.

– Совпадение, ваше величество.

Альдрик зыркнул на него.

– Ты сам-то в это веришь?

Родрик подумал.

– Нет, ваше величество.

Альдрик взял письмо снова.

– Скажи послам – приду.

Место выбрали посередине.

Временный шатёр – без гербов обеих сторон, просто полотно, и несколько стульев. Слуги работали молча, быстро. Такие шатры ставят редко, и каждый раз это важно, – они знали.

Поле вокруг было вчерашним. Земля помнила.

Альдрик приехал первым с Родриком и двумя советниками, без армии. Это был жест. Родрик оценил.

Матильда появилась со стороны второго лагеря через несколько минут. С Алисой – та держалась чуть позади с посохом и сосредоточенным видом человека, который занят классификацией происходящего. И двое советников.

Они остановились друг напротив друга.

Пауза.

Вот такая особая пауза возникает, когда два больших человека видят друг друга первый раз вблизи, после того как долго смотрели через поле.

– Ваше величество, – обратился Альдрик.

– Ваше величество, – сказала Матильда.

Зашли в шатёр. Вдвоем. Советники остались снаружи.

Родрик и Алиса встали по разные стороны от входа.

Молчали.

Потом Алиса заметила негромко, в пространство:

– Необычно.

– Да, – согласился Родрик.

– Вчера еще воевали.

– Да.

– Думаешь, договорятся?

Родрик глянул на шатёр.

– Оба умные, – рассудил он. – Оба устали. Оба понимают про империю…

Пауза не затянулась, и он продолжил:

– И оба разговаривали с одним и тем же человеком прошлой ночью.

– Это ненаучная причина, – фыркнула Алиса.

– Это человеческая причина, – пояснил Родрик. – Иногда нужен кто-то, кто скажет очевидное. Просто потому, что привыкли, никто не говорит.

Алиса взглянула на шатёр.

– Он не планировал, – сказала она наконец.

– Знаю.

– Просто заблудился.

– Как всегда.

Она помолчала.

– Я внесу это в отдельную категорию, – решила она. – Явления, не поддающиеся классификации, но достоверно существующие.

– Хорошая категория.

– Там уже есть его облако, – сообщила Алиса.

Внутри шатра было тихо.

Альдрик и Матильда сидели по разные стороны стола – не враждебно, просто по разные стороны. Смотрели друг на друга.

– Вы написали – разговор важнее короны, – начал Альдрик.

– Написала.

– Это смелые слова для человека, который воевал за нее два дня.

– Смелые слова иногда приходят поздно, – вздохнула Матильда. – Это не делает их неправдой.

– Что случилось?

– Ко мне вчера ночью попал один человек, – сказала она. – Случайно. Мы разговаривали.

– Лыцаль, – догадался Альдрик.

Матильда посмотрела на него с легким удивлением.

– Вы знаете?

– Я знаю, когда его нет в лагере, – ответил Альдрик. – Это заметно.

– Он говорил вам то же, что и мне?

– Вероятно, – прикинул Альдрик. – Он говорит всем одно и то же. Правду.

– Неудобную.

– Именно.

Матильда разглядывала стол.

– Сто лет, – обронила она тихо. – Он сказал, что за сто лет можно было найти слова.

– Мне говорил про металл с камнями, – признался Альдрик. – Что корона – это металл. Важны люди под ней.

– И вы не казнили его.

– Хотел, – честно сказал Альдрик. – Потом понял, почему не хотел.

– Почему?

– Он смотрел на меня, – пояснил Альдрик. – Не на корону. На меня. Это редкость.

Матильда медленно кивнула.

– Мне тоже говорил, что давать красивые слова вместо правды – неуважение. Потому что, значит, думаешь, что человек с правдой не справится, – вымолвила королева.

Возникла задумчивая пауза.

– Конфедерация, – сказал Альдрик. Прямо. Без подготовки.

Матильда посмотрела на него.

– Вы быстро.

– Я думал эту ночь.

– Я тоже, – созналась она.

– И?

– И пришла к тому же.

Молчание закономерное.

Но здесь что-то случилось.

Потому что советник Альдрика – старый, молчаливый, служивший тридцать лет при дворе, приоткрыл полог шатра и тихонько сообщил:

– Ваше величество. Прошу прощения. Генерал Вайс просит слова.

Альдрик строго зыркнул на него.

– Потом!

– Он говорит, это срочно, ваше величество. Армия ждет приказа. Люди не понимают, что происходит. Начинается... – советник подобрал слово, – брожение.

Альдрик встал.

Матильда тоже поднялась.

Они взирали друг на друга: два человека, которые только что нашли общий язык, и теперь стояли на краю того, чтобы потерять взаимопонимание. Потому что там, снаружи, был генерал Вайс и армия, которая не понимает. И у Матильды тоже была армия, которая не понимала.

Армии не ждут.

– Одну минуту, – сказал Альдрик советнику.

Советник исчез.

Альдрик посмотрел на Матильду.

– Если я выйду сейчас, – начал он тихо, – они будут ждать приказа. И приказ будет один из двух.

– Знаю, – подтвердила Матильда.

– Мы не договорились еще. Ни о чём. Только поняли, что думаем одно.

– Знаю.

– Этого недостаточно для мира.

– Знаю, – ответила она в третий раз. И что-то в ее голосе – не страх, что-то другое, жёстче – заставило его остановиться.

Она подошла к столу.

Взяла чистый лист – он лежал там для писарей, пустой.

Взяла перо.

Написала несколько строк. Быстро, без раздумий – так пишут то, что давно знают наизусть.

Протянула ему.

Альдрик читал.

Это было не соглашение. Не документ. Просто несколько слов, что переговоры начаты, что обе стороны намерены продолжить, что до результата действует перемирие.

Внизу стояла ее подпись.

И место для его.

– Этого хватит генералу Вайсу? – спросила Матильда.

Альдрик посмотрел на лист, потом на нее.

– Хватит, – решил он.

Взял перо. Подписал.

Вышли вместе – это тоже был жест, неплановый, просто вышли одновременно, потому что оба двинулись к выходу.

Советники с обеих сторон наблюдали.

Родрик смотрел с пониманием.

Алиса созерцала происходящее.

Генерал Вайс – широкий, красный от ожидания, стоял в стороне и тоже наблюдал.

Альдрик подошел к нему, отдал лист.

Вайс читал. Лицо его менялось: недовольство, непонимание, попытка понять, что-то похожее на облегчение, которое он явно не планировал чувствовать.

– Перемирие, ваше величество? – уточнил он.

– Перемирие, – подтвердил Альдрик.

– До каких условий?

– До тех, которые мы определим, – ответил Альдрик. – Иди сообщи людям.

Вайс уставился на короля, потом взглянул через поле – на лагерь Матильды.

– А они? – спросил он.

– Они тоже, – успокоил Альдрик.

Вайс постоял еще секунду.

Потом кивнул коротко, по-военному и отправился исполнять приказ.

Матильда наблюдала это краем глаза. Шепнула что-то своему советнику, и тот тоже поспешил в сторону своего лагеря.

Они снова стояли рядом – Альдрик и Матильда, и по-королевски взирали, как два человека несут по лагерю одно и то же слово.

Перемирие.

– Это еще не мир, – сказал Альдрик тихо.

– Нет, – согласилась Матильда. – Но это первый день без войны за сто лет.

Пауза. Многозначительная.

– Достаточно для начала, – заметил Альдрик.

– Достаточно, – согласилась она.

***

Родрик нашел Лыцаля у реки.

Тот сидел на берегу и смотрел на воду. Копьё рядом – ромашка на бантике почти засохла, но белая всё равно.

– Ты слышал? – спросил Родрик.

– Слышал, – кивнул Лыцаль.

– Перемирие.

– Да.

Родрик сел рядом.

– Альдрик хочет тебя видеть, – сообщил он. – Говорит, хочет сказать спасибо.

Лыцаль смотрел на воду.

– Я ничего не сделал, – произнес он. – Я просто говорил, что думал.

– Знаю, – кивнул Родрик. – В этом-то и дело.

Помолчали.

– Родрик, – позвал Лыцаль.

– М?

– Перемирие – это еще не конец. Они еще будут спорить. Договор, условия, кто кому что должен.

– Будут, – согласился Родрик.

– И может, не выйдет.

– Может.

– И тогда опять.

– Может, – вздохнул Родрик. – Но сегодня – не опять. Сегодня первый день.

Он посмотрел на реку с прищуром и добавил:

– Эх, молодёжь. Ты хочешь, чтобы тык-тык всегда был окончательный. Один раз – и готово. Так не бывает. Иногда тык-тык – это просто открыть дверь. А что за дверью – это уже другие люди, другое время.

Лыцаль думал об этом.

– А ты останешься? – спросил он. – Здесь. Помогать.

– Останусь, – сказал Родрик просто. – Это моя работа. Не битвы – это, – он кивнул в сторону лагерей. – Пока люди договариваются, кто-то должен стоять рядом и следить, чтобы никто не передумал раньше времени.

– Это скучная работа.

– Это важная работа, – возразил Родрик. – Скучная и важная. Это часто одно и то же.

Лыцаль встал.

Поднял копьё. Поправил бантик, ромашка держалась.

– Иди к Альдрику, – напомнил Родрик. – Потом уходи. Тебе здесь больше нечего делать.

– Знаю, – кивнул Лыцаль.

– Света не будет ждать вечно.

– Подождет немного, – ответил Лыцаль. – Она терпеливая.

Родрик удивленно взглянул на него.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю, – ответил Лыцаль. – Просто чувствую.

Родрик покачал головой с той улыбкой, которая появлялась только тогда, когда речь шла о Лыцале.

– Эх, – усмехнулся он.

– Молодёжь? – спросил Лыцаль.

– Нет, – хмыкнул Родрик. – Просто эх. Хорошее эх.

***

Алиса догнала Лыцаля у края лагеря.

– Подожди!

Он остановился.

Она подошла – быстро, деловым шагом, с посохом, с блокнотом, зажатым под мышкой. Волосы торчали в трёх местах. Он проверил сразу.

– Тебе от королевы, – сказала она. – Передаю дословно: «Иди ищи свою Свету. Хватит воевать на чужих войнах».

Лыцаль смотрел на нее.

– И еще, – добавила Алиса чуть тише. – Она сказала: «Ромашки выживут. Я позабочусь».

Пауза.

Лыцаль посмотрел на ромашку, на копьё.

– Хорошо, – кивнул он.

– Это всё, – сказала Алиса, но не уходила.

– Алиса?

– Что?

– Ты здесь останешься?

– Консультирую переговорный процесс, – сообщила она. – Пункт восемь текущего плана…

После паузы ответила:

– Да. Останусь.

– Это важная работа.

– Я знаю, – фыркнула она, потом добавила чуть тише, без плановой интонации: – Мне интересно, как это будет. Два королевства. Я хочу посмотреть.

– Запишешь в блокнот?

– Всё запишу, – подтвердила Алиса. – Отдельный раздел. Явления политические, не поддающиеся стандартной классификации.

Лыцаль улыбнулся.

Алиса смотрела на него секунду.

– Иди, – махнула она рукой. – У тебя своя дорога.

– У тебя тоже.

– У меня план, – поправила она, но в голосе было что-то теплое. – Это лучше.

– Иногда, – согласился Лыцаль.

Он повернулся.

– Лыцаль, – позвала она.

– М?

– Облако твое, – она кивнула вверх. – Ждет.

Он задрал голову.

Облако висело над краем лагеря – рыхлое, чуть вытянутое, с видом существа, у которого бесконечное терпение, и оно никуда не торопится.

– Оно не мое, – усмехнулся Лыцаль.

– Знаю, – улыбнулась Алиса. – Просто идет.

***

Мирна разыскала его сама – у ворот лагеря, уже с вещами.

Она шла с пустыми корзинами, работа не останавливалась даже в день перемирия, может, особенно в этот день, и увидела его издалека. Остановилась.

Подошла.

Они смотрели друг на друга.

– Уходишь, – сказала она. Не спросила.

– Ухожу.

– Куда?

– Туда, – Лыцаль кивнул на дорогу.

– Всё туда, – произнесла Мирна, но без иронии, с такой интонацией говорят про вещи, которые понимают и принимают.

Помолчали.

– Слышала про перемирие, – сообщила она.

– Да.

– Говорят, ты...

– Я ничего не сделал, – отмахнулся Лыцаль.

– Говорили, что ходил к королеве ночью.

– Заблудился.

– Ага, – фыркнула Мирна с тем выражением, которое означало ну-ну. – Заблудился. Прямо в королевский шатёр.

– Темно было.

– Темно, – согласилась она. – Бывает.

Она смотрела на него с тем живым быстрым взглядом, который всё замечал.

– Нашел свою Свету? – поинтересовалась она.

– Нет еще.

– Но идешь?

– Иду.

Мирна кивнула.

Потом неожиданно полезла в корзину. Достала булочку. Протянула.

– Утром пекла, – сказала она. – С корицей. Возьми.

Лыцаль взял.

– Спасибо.

– Не благодари, – смутилась она. – Просто ешь нормально. На дороге разве поешь нормально?

– Матвей тоже так говорил, – вспомнил Лыцаль.

– Кто такой Матвей?

– Хороший человек, – пояснил Лыцаль. – Громкий. С большой бородой.

– Понятно, – кивнула Мирна. – Таких много. Их всех беспокоит, что другие едят ненормально…

Она помолчала и добавила:

– Они правы обычно.

Лыцаль откусил булочку.

Булочка оказалась вкусной.

– Мирна, – окликнул он.

– М?

– Ты останешься?

Девушка посмотрела на лагерь. Там шатры, костры, воины, которые медленно начинали понимать, что сегодня не будет боя.

– Куда я денусь, – пояснила она. – Это мое дело. Пока люди – я здесь.

Она помолчала и добавила:

– Потом посмотрим. Может, и я куда-нибудь.

– Куда?

Мирна пожала плечами.

– Не знаю…

Потом чуть улыбнулась – быстро, своим мыслям.

– Туда. Как ты.

Лыцаль взглянул на нее.

– Ты хороший человек, Мирна.

– Я знаю, – сказала она без ложной скромности. – Иди. Дорога не ждет.

– Дороги ждут, – усмехнулся Лыцаль. – Им всё равно.

– Тогда Света ждет.

– Она терпеливая.

– Откуда знаешь?

– Чувствую.

Мирна смотрела на него еще секунду.

– Найдешь, – заверила она. Так же, как говорил рыбак, не пожелание – констатация. – Такие находят.

Лыцаль пошел.

Мирна смотрела ему вслед, пока он не стал маленькой круглой точкой на дороге. Потом точка завернула за холм.

Она еще постояла.

Потом подобрала корзины и отправилась обратно.

Работа не останавливалась.

Но на ходу – быстро, пока никто не видел, она взглянула на небо.

Облако уходило за холм.

За той же точкой.

«Ишь ты», – подумала Мирна.

И пошла работать.

***

Конфедерация двух королевств была подписана через семь дней.

Родрик стоял в зале, когда ставили печати. Смотрел не на документ – на людей вокруг. На советников, которые всё еще не верили до конца. На генерала Вайса, тот стоял в дальнем углу с видом человека, который перестал понимать мир, но решил с этим жить. На Алису, она всё записывала, но иногда поднимала голову и смотрела на Альдрика и Матильду с тем выражением, которое у нее возникало, когда явление не укладывалось в классификацию.

Альдрик подписал первым.

Матильда – следом.

Они не в этот момент не следили друг за другом, так как оба смотрели на документ. Но потом подняли головы одновременно. И кивнули – коротко, по-деловому. Как кивают люди, у которых впереди много работы, и оба это понимают.

Родрик подумал: «Вот оно. Не торжество. Не победа. Просто – первый день другого мира».

Потом все начали работать.

Империя на востоке наблюдала за происходящим с выражением, которое трудно описать словами. Примерно так смотрит человек, который долго ждал, что двое поругаются, а они взяли и договорились.

Историки потом написали про дальновидность монархов.

Про стратегическое мышление.

Про неизбежность союза перед лицом внешней угрозы.

Никто не написал о круглом рыцаре, который заблудился ночью в лесу.

Такие вещи не входят в историю.

Они просто случаются.

Тихо.

Между делом.

Как ромашки, которые выживают.

Как облака, которые идут за теми, кто их видит.

Просто – есть.

И меняют всё.

Эпилог Сон у дороги

Лыцаль заснул у костра.

Не сразу – сначала лежал и глазел на веселый огонь, и огонь смотрел обратно, и они понравились друг другу. Потом огонь стал меньше, и звёзды стали ближе, и граница между думать и спать растворилась незаметно, как растворяется сахар в теплом чае.

Во сне явилась дорога.

Это была его дорога – пыльная, длинная, с холмами по краям. Он топал по ней и знал, что это сон, но не хотел просыпаться, потому что сон был хороший, один из тех, которые чувствуются правдой, даже когда знаешь, что нет.

Она сидела на камне.

Не на каком-то особенном – просто на камне у дороги. Как он сам когда-то сидел. Копьё воткнуто рядом – без бантика, просто копьё, она смотрела в никуда и иногда вздыхала, не громко, но всем телом.

Лыцаль остановился.

Она не была лицом. Это важно сказать честно: он не увидел лица, как не видят лица в снах, которые важнее картинки. Была – она. Просто она. Теплая, живая, своя, как бывает своим запах дома, когда возвращаешься издалека.

Он сел рядом.

Она не удивилась.

Они помолчали хорошим молчанием, которое не требует заполнения.

– Ты долго, – сказала она наконец.

– Я знаю, – ответил Лыцаль.

– Я не жалуюсь, – произнесла она быстро. – Просто говорю.

– Знаю, – повторил он снова. – Еще немного.

Она взглянула на него – не лицом, а как-то иначе, как смотрят в снах, всем собой. И в этом взгляде было что-то такое, что Лыцаль почувствовал, как чувствуют тепло: не видишь, не трогаешь, – просто есть.

– Ты изменился, – заметила она.

– Наверное.

– Нет, – поправила она. – Ты стал больше собой. Это не изменился. Это – дошел.

Лыцаль думал об этом.

– Ты видела облако? – спросил он.

– Видела, – кивнула она. – Оно смешное немного. Рыхлое.

– Оно верное.

– Я знаю, – обронила она тихо. – Я тоже смотрела на него. Иногда. Не знала, что это твое.

– Оно не мое, – пояснил Лыцаль. – Просто идет рядом.

– Может, оно между нами? – предположила она. – Посередине. И ты с одной стороны смотришь, и я с другой. Как Маняша говорила – два человека и одна звезда.

Лыцаль удивленно взглянул на нее.

– Ты знаешь про Маняшу?

– Я знаю всё, что ты думаешь, – сказала она просто. – Во сне. Это честно: я же – это ты немного. Пока не встретились по-настоящему.

Он хотел спросить, а ты где, как тебя найти, в какую сторону идти. Все вопросы были готовы, выстроились внутри в очередь.

И он не спросил.

Потому что понял – она не скажет. Не потому, что не хочет. А потому, что она и сама еще – это дорога, холм, следующий поворот. Она – не место. Она – направление.

– Ты не боишься? – спросил он вместо этого.

– Чего?

– Что я не такой. Что приду – и не то.

Она помолчала.

– Ты сидел с ромашками после битвы, – сказала она. – Ты отпустил рыбку, которая была мелкая. Ты сказал королю, что его корона – металл с камнями, и вышел своими ногами.

Она сделала паузу и призналась:

– Нет. Не боюсь.

– Я круглый, – предупредил Лыцаль.

– Я знаю, – утешила она. И в голосе ее было что-то теплое и немного смешливое. – Я в курсе.

– И всё равно не боишься?

– И всё равно.

Они помолчали еще.

Костёр во сне трещал – или это настоящий костёр уже просачивался обратно, и где-то птица чирикнула что-то свое, птичье.

– Скоро? – спросила она.

Лыцаль глянул на дорогу.

На холм впереди. На то, что за холмом, темнота, туман, следующее неизвестное.

– Скоро, – пообещал он.

– Хорошо, – ответила она. Просто. Без нетерпения – просто хорошо, как говорят, когда знают, что будет, и этого достаточно.

Лыцаль хотел сказать еще что-то важное, что носил давно. Он не знал точно, что это было. Что-то про облако. Про путь. Про то, что он шел, и каждый человек на дороге был не она, но каждый был кем-то, и это сделало его – больше собой, как она сказала.

Она его опередила.

– Я знаю, – сказала она тихо. – Ты думаешь, а я знаю. Иди.

Лыцаль проснулся.

Костёр почти догорел – угли красные, тихие. Облако висело над поляной, ночное, едва видимое, угадывалось лишь по тому, как закрывало звёзды.

Лыцаль лежал, наблюдая за ним.

Думал, что она видит то же самое облако. Где-то там. С другой стороны.

Это было странно и хорошо одновременно.

Он встал. Поправил бантик: ромашка рядом с ним уже засохла немного, но держалась, белая, своя. Взял копьё.

Посмотрел на дорогу.

Она уходила вперед – пыльная, длинная, равнодушная к тому – светло или темно, один ты или нет; нашел, что искал, или еще нет.

Еще нет.

Но скоро.

Лыцаль зашагал вперед.

Облако поплыло следом.

Где-то далеко – за холмами, за рекой, за следующим городом и еще одним за ним – кто-то проснулся в темноте.

Полежал.

Посмотрел на окно.

За окном плыло облако – рыхлое, чуть вытянутое, немного похожее на барашка, если смотреть прищурившись.

Она прищурилась.

«Похоже», – подумала она.

И закрыла глаза обратно.

Но не заснула сразу.

Лежала и думала о чём-то – не ясном, не оформленном, а просто о чём-то теплом и далеком.

Как будто кто-то где-то идет.

И скоро…