Лыткин и река времени

Глава 1.Штучный майор

Майор юстиции Лыткин вошёл в свой кабинет, как обычно, за полчаса до начала рабочего времени. Майору было ровно 45: сухое, симметричное, как зенитный прицел, лицо, глаза цвета холодного осеннего неба, прямой нос, тонкие губы под аккуратными, еловой веточкой, тёмными усами, и короткая стрижка. Общий пафос его лица отличался какой-то естественной серьёзностью и природным выражением подлинного трагизма, словно он уже родился таким.

И если Лыткин не всегда понимал, почему обязательно нужно смеяться над каким-либо анекдотом и не страдал от порицаемого всеми юмористами отсутствия чувства юмора, то и сам, в свою очередь, одним своим взглядом и видом мог легко наложить налёт трагизма на лица каких-нибудь сатириков или просто людей врождённой весёлости нрава.

Опять же, вряд ли Лыткин знал что-либо о специальных диетах или о значении слова «фитнесс», но динамика и очертание его фигуры, телесной конституции происходили, несомненно, от саванного гепарда. Его подтянутость, целесообразная, как у автоматного патрона, кипарисовая стройность не были результатом каких-либо специальных спортивных усилий, - это природа и служба.

Также было похоже, что и в одежде, которая была на нём, он уже появился на свет, и в этом одеянии его и приняла акушерка роддома. Строгой, элегантной и нарядной форме старшего майора НКВД обзавидывался бы любой современный модельер или представитель сексуальных меньшинств.

Фуражка с васильковой соразмерной тульей, малиновым околышем со звездой и лакированной трапецией козырька; удобная гимнастёрка «серый крем» с оригинальными накладными карманами; малиновые же петлицы с красными звёздами старшего майора с золотом по кантику; большие красно-жёлтые звёзды на каждом рукаве и грозным гербом на предплечье; портупея натуральной кожи с тренчиками на поясном и плечевом ремнях и кожаной же кобурой; синие галифе и чёрные офицерские сапоги – таков был наряд майора госбезапасности, в который одело его государство.

Хипстер делает безразличный вид, продолжая косить глазом на конкурента из НКВД. В гневе плюёт вслед майору пострадавший от тоталитаризма. А Джорджио Армани, задумчиво посмотрев на стихийного военного щёголя, достаёт блокнотик, карандаш и начинает рисовать эскиз очередного мирового бренда.

Лыткин подошёл к сейфу, открыл его, достал красивую финку с чёрной эбонитовой ручкой, подаренную ему начальником на сорокапятилетие, сел за стол и принялся внимательно рассматривать холодное оружие. «Какой модерновый дизайн. Вполне могла бы сойти за современное произведение, если бы эту финку не подарил Берия Сталину, когда тот в конце 30-х отдыхал в Абхазии». На основании клинка светилось клеймо – знак НКВД с мечом, серпом и молотом, а во всю его длину выгравирована надпись «Товарищу Сталину от товарища Берии». Достав из ящика стола пачку папирос «Кино», майор вынул из неё папиросу «Беломорканал» и закурил. Сквозь дым, с портрета на стене сзади, на курящего смотрел Дзержинский.

На тяжёлом письменном столе стояли чёрный карболитовый телефон, настольная лампа, печатная машинка, письменный прибор, дыропробиватель, картонные папки «Дело», бюстик Сталина, гранёный графин и такой же ребристый советско-древнеримский стакан.

На правой же части стола размещались широкий мониторUltraHD, клавиатура, мобильник «Nokian Hakkapeliitta» , ноутбук «Apple MacBook» , диктофон, принтер и ксерокс. Когда рассеялся папиросный дым, на стене, правее Дзержинского, явился портрет киногероя Жеглова и плакат-календарь «2010».

Зазвучал рингтон карболитового телефона, а именно сюита Свиридова «Время, вперёд!».

- Майор Лыткин слушает.

- Владимир Стаханович, Вас вызывает Геннадий Павлович, - сообщил женский голос

- Да. Сейчас буду.

Положив обратно в сейф дорогой сердцу подарок и заперев его, Лыткин вышел, закрыл ключом дверь с табличкой «Следователь по особо важным делам Следственного Комитета Лыткин Владимир Стаханович» и пошёл к Геннадию Павловичу.

* * *

Шествуя по коридорам Следственного комитета среди сотрудников в привычной и одинаковой форме современных следственных и карательных органов и людей в штатском, Лыткин выглядел самым большим начальником. Встречные почтительно здоровались, отдавали честь, женщины смотрели на статного и нарядного майора с уважением, а девушки даже с восхищением.

Общая картина этого шествия очень убедительно напоминала некий современный фантастический фильм, в котором все люди, перемигнувшись, решили оставить свою эпоху и скачком переместиться в некое будущее (допустим, в наше время). А вот над майором решили пошутить, «постебаться», ничего ему не сказали и оставили в эпохе той, прошлой (допустим, 30-х годах века двадцатого). Но служивый каким-то образом переместился вместе со всеми, но остался, всё же, прежним чекистом, в прежней форме и прежними моральными принципами. И было ясно видно, что это не чудак и не артист, но весьма серьёзный цельный человек, твёрдый и действующий.

Дойдя до двери из красного дерева и рифлёного стекла с табличкой «Руководитель Следственного Комитета РФ по Камышинской области Коновалов Геннадий Павлович», Лыткин вошёл внутрь.

- О, наш бравый майор пожаловал! – с уважением произнесла пожилая секретарша, имея право на такое приветствие в силу давнего знакомства с вошедшим, своего возраста и положения, - Здравствуйте, Владимир Стаханович.

- Честь имею, Галина Ивановна, - ответил ей Лыткин.

- Заходите, ждут.

Лыткин вошёл в кабинет современного интерьера. За столом для совещаний сидели: сам руководитель, полковник Коновалов, и незнакомый полковник прокуратуры в синей форме, в глазах которого, при виде вошедшего, застыли удивление и вопрос, сменившиеся лёгкой сардонической ухмылкой. Вполне возможно, синий майор обладал развитым чувством юмора.

- Знакомьтесь, это новый зампрокурора области, полковник Борис Вадимовович Ласточкин, - указывая на прокурорскокого ладошкой, поспешил сказать Геннадий Павлович, - Владимир Стаханович Лыткин, следователь.

Последовало короткое рукопожатие. Шеф продолжил:

- Вот какое дело, Володя. В Речном, это большое село, сто с лишним километров от города, часа два езды, сегодня утром личным охранником обнаружен труп известного бизнесмена, депутата Горсовета Калугина Виктора Григорьевича. Огнестрел, в собственном особняке. У него в Речном огромный мясной животноводческий и мясоперерабатывающий комплекс. Одних свиней – 30 тысяч, бараны там.., - полковник посмотрел на прокурорского, - Он в 90-х половину всех колхозов области разорил, обанкротил и скупил…

Геннадий Павлович задумался, вспоминая прошлое.

- Как сейчас помню, - продолжил он, - действовал Калугин комплексно, остроумно: рейдерские захваты в сговоре с местными властями и милицией. Старого председателя выдавили, хотя и тот жирный кусок ухватил. Раздали паи, потом выкупили, потом акции, векселя, арбитражный управляющий, банкротство и продажа новому собственнику, то есть этому самому Калугину. В общем, уважаемый человек, отличный менеджер по приватизации, кхе-кхе… Было раскулачивание, стало вокулачивание, ну, то есть эта самая приватизация, мать её… Коммунисты из правления только глазами хлопали, да головой туда-сюда вертели, хе-хе… Да, большой человек был: шумиха, резонанс, губернатор звонил, требует быстрого расследования, вот зампрокурора послал…

Жил убитый с дочерью Людмилой, она замдиректора комплекса. Бери эксперта, езжай на предварительное расследование. Местная полиция, администрация тебя встретят.

Геннадий Павлович взял со стола папку, подал Лыткину.

- Вот информация по Калугину, по комплексу. Сегодня вторник, работай там до субботы. Понадобится больше, - сообщишь. Созвонись с гаражом, запроси машину. Командировку оформим потом, некогда сейчас возиться. Эксперта отпусти, как закончит, желательно сегодня же. Вопросы есть?

- Никак нет, товарищ полковник, всё понятно. На месте разберусь.

- Тебе не впервой. Не забывай, дело под контролем губернатора. Ну, давай, удачи. Можешь идти.

- Есть, - классический майор отдал честь, крутнулся на месте и щёлкнул каблуками. Рыхлый белокожий Ласточкин с интересом просмотрел всё это.

Когда Лыткин вышел, зампрокурора, показав пальцем на дверь, снова ухмыльнулся и спросил:

- Что это за артист, Геннадий Палыч, почему он ходит в этом антиквариате? Кто вообще ему разрешил?

Коновалов поднял вверх палец и серьёзно сказал:

- Артист, не артист, а Лыткин - лучший следователь области, если не страны. Почти 100%-ная раскрываемость. Да, он немного сдвинулся на истории органов, жена даже ушла из-за этих его странностей. Но хватка и логика железные. А форму энкавэдэшную, в виде исключения, разрешил сам министр, в порядке преемственности традиций. Отец министра вместе с отцом Лыткина начинали на Гражданской, потом в ОГПУ, НКВД…

Да, Борис Владимирович, - глубоко вздохнув, добавил полковник, - плохо мы уставы знаем, строевой и физической подготовке не уделяем должного внимания… Совсем в бумажной работе погрязли, лишний вес набрали…

Глава 2. Речное: по следам преступления

Уже к обеду майор Лыткин с судмедэкспертом Григорием Карповичем на служебной легковушке въезжали в Речное. Дорога поднялась на холм, и пассажиры увидели живописную долину реки, вдоль которой на несколько километров растянулось большое село. Было заметно, что поселение состоит из двух частей: относительно новой, - с небольшой центральной площадью, административными зданиями, сквером, парой улиц из двухэтажных кирпичных домов (видимо, ещё сталинской постройки) и даже трёх панельных пятиэтажок. Ближе к реке дразнили селян и радовали глаз проезжающим несколько новорусских особняков самой амбициозной и причудливой архитектуры.

Другая, - старая, историческая часть была не тронута временем и являла собой зримое воплощение прошлого века: неширокие улицы с укатанной грунтовкой, тёмные бревенчатые дома (два двухэтажных), сараи, колодцы и колонки, водонапорная башня из старого кирпича с красной железной крышей, старая дощатая пристань, трёхкупольная церковь. За селом, километрах в двух, виднелись несколько огромных современных корпусов животноводческого комплекса. «Владения покойного Калугина», - констатировал Лыткин.

Но больше всего его привлекла река. Достаточно широкая, тёмно-синим изгибом она вплотную обходила село и, уже по прямой, уходила куда-то вдаль. На другом её берегу, почти у самой кромки воды, начинался высокий тёмно-зелёный хвойный лес. Мерцающая каким-то таинственным светом вода реки притягивала взгляд.

Следователя и эксперта встречали замглавы администрации Вера Ивановна, женщина средних лет, начальник сельского отделения, майор полиции Юрий Михайлович и участковый, лейтенант Вадим.

Увидев вылезаюших из легковушки командированных из города, Вера Ивановна удивилась:

- А зачем пожарный-то приехал? - кивнув на Лыткина, спросила она, - Инспектор МЧС из области только что был, в мае.

Убедившись, что прибывшие из центра – никакие не пожарные, а уполномоченные Следственного комитета и пробудут в селе несколько дней, замглавы сказала «пожарному»:

- У нас, конечно, есть гостиница, но по бытовым условиям это больше общежитие, которое полностью забито гастарбайтерами. Они на комплексе работают и строят ещё один корпус. Поэтому, Владимир Стаханович, мы поселим вас во флигеле в усадьбе директора школы Леонида Петровича Казакова. Это небольшой домик со всеми удобствами. Там вам будет очень удобно.

- Хорошо. Спасибо. Вера Ивановна, покажите, пожалуйста, шофёру, куда отвезти мой чемоданчик, а мы пройдёмся, - ответил аскетичный майор.

Затем четверо пешком, было недалеко, отправились на осмотр места убийства Калугина в его загородный особняк.

- Что ты думаешь обо всём этом, майор? Версии есть? – спросил по пути начальника отделения Лыткин.

- Да что тут думать. Или дела финансовые, грабь награбленное, или … амурные. Баб любил Калугин, ни одной юбки не пропускал. Тут дочь его, Людмила влюбилась в тракториста с комплекса, Сергея Хижняка. И любовь эта взаимная. Встречались они. Так Калугин избил тракториста, сказал, чтобы тот дорогу забыл к дочери, а потом, идиот, стал открыто домогаться его сестры, Леры Хижняк, она лаборанткой работает на свиноферме. Ну, всякое может быть, проверим.

- Ну, это уже кое-что, - кивнул головой Лыткин.

* * *

Одновременно затейливая и основательная архитектурная концепция роскошного терема из белого и охристого кирпича была призвана показать всем, что авторитетный владелец жилья собирался жить комфортно, долго и счастливо. Лыткина, эксперта и местных товарищей встретила бледная и заплаканная дочь Калугина, Людмила, молодая женщина лет двадцати пяти, и охранник Егор Мамаев, большой, в камуфляже, молодой человек, бывший спецназовец, работающий «на паркете». Выразив соболезнования хозяйке, все прошли внутрь, через гостиную в столовую.

Сам Виктор Григорьевич, гроза бывших советских колхозов, а ныне их владелец, но, увы, покойный, печально лежал на полу у обеденного стола, возле перевёрнутого полукресла. Тело лежало на животе, а из-под груди жертвы по полу растеклась лужица крови. Одет убитый был в футболку и спортивные брюки. На столе лежали строительные чертежи, какие-то финансовые документы, стояла начатая бутылка вина, бокал, ваза с с живописными фруктами: грушами, виноградом и сливами. По всей комнате на полу и даже на столе – осколки стекла разбитого окна столового помещения.

Много раз, по своим профессиональным обязанностям, видел Лыткин мёртвых неподвижных людей, еще несколько часов назад живых, деятельных и целеустремлённых. Но привычки и профессионального цинизма у майора так и не выработалось, потому что загадка и тайна смерти каждый раз так и оставалась для него неразгаданной, несмотря на то, что почти всегда выяснялись её земные причины и обстоятельства. Поэтому каждый раз, при виде подобных картин, Лыткин, каким-то неартикулируемым чувством, явно ощущал причины и обстоятельства какого-то более высшего, вневременного, порядка. Эти знаки метафизической, внекриминальной тайны читались во всей картинке с неподвижными застывшими телами, словно их хозяева отлучились куда-то в иные миры, и, несмотря на оставленное обездвиженное тело, продолжали, по убеждению майора, существовать. Сами же тела мёртвых людей выглядели несамодостаточно, как брошенная одежда того, настоящего, нетелесного владельца. Но тайна сия была хоть и созерцаема, но непостижима, не произносима, и поэтому ещё более таинственна, печальна и всегда настраивала Лыткина на философские размышления, мешавшие думать предметно, криминалистически.

Эксперт приступил к осмотру, а Лыткин с Людмилой, начальником полиции и участковым расположились в гостиной для опроса. Майор включил диктофон.

- Людмила, нам очень важно знать о случившемся. Кто, по вашему мнению, мог это сделать? – обратился к заплаканной женщине майор.

- Я ничего не могу сказать, потому что не знаю кто.., - пролепетала дочь убитого, уткнувшись в платочек.

- Людмила, вам лучше рассказать всё. Особенно про ваши взаимоотношения с Сергеем Хижняком, - ласково-убедительным голосом снова попросил Лыткин.

- Сергей тут ни при чём, - быстро сказала Людмила, - Он не способен на такое. Да, мы встречались, отец был против … наших отношений. Но потом эти отношения закончились.

- Когда закончились?

- Примерно за месяц до … сегодняшнего дня.

- А почему, если не секрет, они закончились?

- Сергей.., ну, вобщем, нашёл другую… Да и отец, честно говоря, был против.

- Хорошо, проверим. Что-нибудь можете сказать, во сколько, хотя бы примерно, убили Виктора Григорьевича? Слышали выстрел?

- Нет, я ничего не слышала. Правда ночью на улице тарахтел какой-то мотоцикл, или трактор…

В гостиную заглянул эксперт Роман Карлович:

- Владимир Стаханович, я закончил.

Лыткин поднялся и вышел к эксперту.

- Ну, что у тебя там?

- Дело нехитрое: убит выстрелом в окно с улицы. Стреляли из охотничьего ружья, ну или обреза. Улица заасфальтирована, но на траве остались следы съезда с дороги к забору. Сказать какой транспорт трудно, но, по-видимому, мотоцикл. Вот протокол.

- Хорошо, Карпыч, можешь езжать в город.

Вернувшись в гостиную, вызвали охранника.

- Труп босса обнаружил утром, часов в десять, - рассказал Мамаев, - Так поздно он ещё не вставал, решился сам заглянуть. Выстрела не слышал, но ночью, около двеннадцати всю округу разбудил какой-то громко тарахтящий мотоцикл.

- Кто, по вашему мнению, мог это сделать, - спросил майор.

- Трудно сказать. Были недоброжелатели в городе. Да и здесь, в Речном, честно говоря, местные шефа не очень-то жаловали. Грубоват был Виктор Григорьевич. Опять же разведён и женский пол очень любил. Для него это как охота: заприметит какую-нибудь и преследует, пока своего не добьётся. Никаких препятствий для него не было.

- А последнее увлечение по женской части?

- Местная, лаборантка свинофермы Лера Хижняк. Обхаживал её так, что она уволиться хотела.

- Это сестра Сергея Хижняка, возлюбленного Людмилы? – спросил Лыткин.

- Ну да, вы уже всё знаете, - развёл руками бодигард.

- Хорошо. Пока свободны.

Когда охранник ушёл, начальник отделения полиции обратился к Лыткину:

- Товарищ майор, может, пойдём в отделение, я там повестку выписал ещё одному важному свидетелю на два часа. Сейчас почти уже два..

- Да, конечно. Здесь, кажется, всё.

Когда правохранители выходили из дома Калугина, к воротам уже подъехала санитарная машина, из которой вышли люди в синих халатах с носилками. «Вот ведь, - подумал майор, - миллионер, владелец производства, хозяин бывших колхозов, депутат. И вот – носилки. Ещё один герой приватизации».

Юрий Михайлович и Лыткин пошли в отделение, а Вадима и ещё одного участкового отправили домой к Хижнякам на задержание Сергея.

Глава 3.Сержант из прошлого. Неожиданное приглашение

В отделении Лыткин и Юрий Михайлович подвели итог осмотра и допроса свидетелей: первым претендентом на роль преступника, без сомнения, был отвергнутый Калугиным возлюбленный его дочери, тракторист Сергей Хижняк, на задержание которого уже послали двух полицейских.

В кабинет заглянул дежурный:

- Товарищ майор, тут свидетель пришёл, Зотов.

- Давайте его сюда.

В кабинет вошёл парень лет двадцати пяти, при виде которого Лыткин остолбенел и буквально, не по-майорски, разинул рот. Он с удивлением уставился на вошедшего округлившимися глазами, словно тот был инопланетянин, вышедший из блестящей космической капсулы. Парень, в свою очередь, имел такой же удивлённый вид: с немым вопросом в глазах глядел он на живописного майора.

…Дело в том, что свидетель Зотов … был одет в форму сержанта НКВД, как будто только что перешагнул грань эпох из тридцатых в современность.

Начальник полиции с интересом наблюдал за этой эпохальной встречей двух коллег по огневым романтическим временам становления отечественной госбезопасности. Вся сцена, эмоции и внешность двух встретившихся, и вправду, были куда болееубедительны, чем постановки самых профессиональных академических театров.

Первым очнулся более опытный, и всё-таки старший по званию, Лыткин:

- Кто вы и что это? Почему вы так одеты?

- А вы почему, - неуверенно спросил, в свою очередь, сержант НКВД, показывая на мундир майора.

- Э-э-э, м-м-м… Отвечайте на вопрос, - вполне справедливо заметил Лыткин.

- Зотов Эдуард Львович, - отчеканил сержант, - Актёр я. Прямо со съёмок. Мы тут, в Речном, фильм снимаем про раскулачивание и коллективизацию в этом районе.

- А-а-а, вот оно что… Ну надо же, - уже спокойно и как-то более приветливо проговорил Лыткин. - Ну, хорошо, присаживайтесь. Расскажите, что вы видели вчера.

- В первом часу ночи я возвращался из села в старое Речное, в съёмочный лагерь. Шёл по тропинке вдоль дороги. Сзади, недалеко от меня, остановился мотоцикл «Урал» с коляской. Видимо, без глушителя, потому что ревел, как ракета. Водитель вытащил из люльки обрез ружья, я рядом был, видел, подошёл к реке и бросил его в воду. Потом сел и поехал дальше, в сторону старого Речного. Я пригнулся, чтобы он не увидел меня. Ну, вот, всё.

- Опознать его можете?

- Вряд ли, он в шлеме был, одни глаза были видны. Шлем оранжевого цвета.

- Хорошо, - сказал Лыткин, - Молодец, сержант, во время оказался в нужном месте.

Сержант отдал честь, а начальник отделения развёл руками, покачал головой и задумчиво посмотрел в окно.

Зотова отпустили, а вскоре пришёл участковый Вадим и сообщил, что ни Сергея, ни мотоцикла «Урал» в доме Хижняков нет. Сестра подозреваемого сказала, что брат как уехал вчера вечером, так и не появлялся. Вскрыли сейф для хранения оружия, охотничьего ружья там тоже не оказалось.

Лыткин нахмурился:

- Понятно. Завтра схожу сам, допрошу, посмотрю. И организуйте кого-нибудь из местных, чтобы поныряли в маске и в ластах на месте, которое покажет Зотов, ну, где Хижняк сбросил обрез. Самого – в розыск. Хотя, чувствую, далеко он уйти не мог.

Около пяти часов вечера Лыткин поужинал в кафе местной гостиницы и пошёл на квартиру, к месту постоя. Дом директора школы Казакова, в огороде которого стоял небольшой кирпичный домик-флигель, майору накануне показал начальник отделения, подтвердив, что уже есть договорённость о постое и вещи майора уже там. Хозяин, Леонид Петрович, пожилой вежливый человек, показал домик и дал майору ключи от него.

Жилище оказалось уютным, обустроенным помещением с подведённой водой и электричеством, из двух комнат: кухни и спальни, из окна которой можно было созерцать удивительно красивый деревенский пейзаж с зелёными квадратами огородов, сбегающими вниз к водной глади реки. На её другом берегу сразу же начиналась стена тёмно-зелёного хвойного леса. Большой разложенный диван, стол и два кресла дополняли интерьер спального помещения.

- Я тут часто работал по своим школьным делам, - указав на письменный стол, сказал Леонид Петрович, - А на следующей неделе ухожу на пенсию. Уже все дела сдал. Чай или еду можете готовить на газовой плите Бельё постельное в шкафчике. В буфете, если понадобится, имеются кастрюли, сковородка, посуда. Там же соль и сахар.

- Хорошо, Леонид Петрович, спасибо, - вежливо ответил уполномоченный. Он открыл чемодан, достал всё необходимое и собрал разложенный диван в одноместное койко-место.

* * *

Вечер. Предзакатное солнце окрасило заоконный пейзаж в тёмно-оранжевый марсианский цвет. Река, отражая закат, переливалась светящейся чешуёй, словно огромный рекламный баннер.

Лыткин включил настольную лампу и продолжил набирать с диктофона на свой ноутбук показания свидетелей, чтобы завтра распечатать в отделении и дать им на подпись. Дела, протоколы, документацию майор всегда вёл чрезвычайно аккуратно, чем не раз заслуживал похвалу от начальства.

Неожиданно в дверь постучали.

- Войдите.

В комнату вошли двое: молодая женщина с большими глазами серого, как у Лыткина, цвета, красиво очерченными полными губами и длинными каштановыми волосами, перехваченными резинкой. Одета она была в цветастое ситцевое ретро-платье и современную ветровку.

Мужчина, который следовал за ней, имел странный вид и весьма оригинальный стиль одежды. На его голове не имелось никакой причёски, а длинные, пепельного цвета, волосы по плечи, были растрёпанны. Загоревшее лицо, с лёгким инеем белёсой щетины на тёмной коже, дополняли рукотворные предметы: тёмные, идеально круглые очки с тонкими дужками и изящная деревянная курительная трубка, которую посетитель не выпускал из зубов даже во время говорения. Роскошные, прямо какие-то твёрдые, усы саблями. Одет вошедший был в оригинальную накидку-разлетайку, похожую на пончо, но на больших пуговицах, галифе с синими лампасами и хромовые сапоги на ногах. Лыткин слегка удивился такому наряду. Гости встали у дверей.

- Здравствуйте, товарищ майор! - твёрдо и уважительно произнёс странный посетитель, - Я - Железнов Осип Валентинович, режиссёр. Это – Вероника Молниевидная, шучу, Громова, актриса, - он показал на красавицу. Та широко открытыми глазами, не мигая и с интересом, смотрела на Лыткина, - Мы здесь, в старом Речном, снимаем фильм о трагедии раскулачивания в тридцатых годах в местном колхозе. По подлинным архивным документам.

- Присаживайтесь, - сказал Лыткин, указывая ладонью на диван, - Интересно. И что же?

Посетители сели. Режиссёр уже несколько торопливо и увлекательно, словно ворожил, продолжал:

- Разрешите, я коротко расскажу о сюжете: местная ячейка, комбед, раскулачивает конезаводчика, хозяина большого скотного двора Семёна Кулагина. Отнимают, то есть коллективизирует, всё имущество, дом, грозят хозяину ссылкой по второй категории. Тот подаётся в бега, а потом коварно убивает председателя колхоза Ефима Хижняка, который проживает в своём доме с дочерью Любой. Её вот Вероника играет. Эти сцены мы уже сняли.

Вероника подтвердила, медленно кивнув головой и по-прежнему не сводя с хозяина своих внимательных, и всё ещё удивлённых, больших глаз.

- Ну, вот. Областной НКВД посылает уполномоченного для расследования убийства. Люба Хижняк, то есть дочь убитого председателя, и приехавший майор влюбляются друг в друга. Прямо с первого взгляда, режиссёр посмотрел на Веронику, - Тут совершается покушение и на майора. Ранен.

- Вы это серьёзно? - спросил постоялец, - Что, так и было?

- Владимир Стаханович, можете посмотреть архивные документы, протоколы. А теперь самое главное. Вот как раз уполномоченного мы очень просим сыграть вас. Да-да, не удивляйтесь, пожалуйста. У вас фактура, типаж, форма. И вот какое удивительное совпадение – вы тоже уполномоченный. Это уже провидение. Нам про вас Зотов рассказал, который сержанта НКВД играет, местного помощника уполномоченного. Вы идеально подходите! Всего несколько сцен. Это не займёт много времени. Опять же, как ни странно, у вас даже фамилии совпадают, тот по архивам – майор НКВД Фёдор Николаевич Лыткин. Мы, конечно же, надеемся на ваше согласие. Ведь это история нашей страны, органов. Всё это переплетено с днём сегодняшним, актуально…

Лыткин немного опешил от свалившейся на него информации. Пожал плечами.

- Ну, не знаю, неожиданное предложение… Не играл я ни разу… Да и здесь, в Речном, я по другим делам. Хотя, надо признать, в чём-то похожим…

Он в лёгком замешательстве посмотрел на Железнова, потом на Веронику. Суровый майор и нежная женщина пересеклись взглядами. И вдруг и Лыткин, и Вероника почуствовали такое взаимопритяжение, некую телепатическую перекличку, как будто знакомы они были уже давным-давно. Некоторое время они были не в силах отвести глаз друг от друга.

- Вот что, - настойчиво и убедительно заговорил режиссёр, - Давайте так: мы вам оставляем сценарий. Вы знакомитесь с ним, с вашей ролью, завтра в 16.00 мы вас ждём на съёмочной площадке, в старом селе. Первая сцена – это приезд уполномоченного, майора Лыткина в Речное, знакомство с дочерью председателя, Любой.

Железнов указал на Веронику. Та покорно и умоляюще посмотрела на майора влажными немигающими глазами.

- Я уверена, - тихо и как-то загадочно сказала она, - лучше Вас никто не сыграет. Опять же … внутренние органы…

- Ну, хорошо, посмотрим.., - застенчиво сказал Лыткин, заворожённый её глазами и речью, - Но, пока твёрдо обещать не могу.

- Не будем вам мешать принять окончательное решение, до свидания, надеюсь, до завтра, - сказал Осип Железнов, - Посмотрите сценарий, Вам будет интересно.

Работники кинематографа поднялась, первым вышел режиссёр, Вероника же задержалась в дверном проёме, и, оглянувшись, ещё раз долгим просительным взглядом посмотрела на уже не такого сурового майора. Тот растерянно кивнул ей и машинально взял в руки стопку листов оставленного сценария.

«Ладно, допечатаю завтра, время имеется, - решил Лыткин и принялся читать сценарий, - Что это у них за фильм?».

С каждой строчкой история села Речного нежиданно для него самого затягивала майора всё больше и больше. Читая скупые описания интерьеров и натурных сцен, он явственно и очень точно представлял себе бытовую и идейную атмосферу тех далёких годов. А вникая в диалоги героев, - своего однофамильца (вот ведь удивительное совпадение!) уполномоченного НКВД, председателя колхоза, его дочери Любы (в сознании возник образ Вероники, её загадочный взгляд), других героев – жителей Речного, - Лыткин до такой степени перевоплотился в своего предполагаемого героя, что заранее знал, что он скажет и как поступит в следующую минуту.

Закончил читать он в четыре часа утра, и уже твёрдо знал, что примет предложение режиссёра, тем более время съёмок вполне позволяло расследовать убийство Калугина без ущерба для дела. Да и общая картина преступления уже вполне была ясна. Проспав часа три, майор встал, умылся, позавтракал купленными накануне бутербродами и пошёл в отделении полиции.

С реки веял чуть ощутимый ветерок, принося на улицы села речную свежесть и лёгкую дымку испарения с водной глади. Майор, сам того не замечая, смотрел на улицы Речного, деревья и дома сквозь призму прочитанного сценария. Как будто он шёл сквозь дымку какого-то мифа, и сам был его частью и его героем.

Глава 4. Дебют

Когда в отделении, одноэтажном кирпичном здании в центре Речного, собрались все сотрудники, приехал управляющий комплексом, молодой полный мужчина, и продолжился допрос свидетелей. Директор подтвердил то, что Лыткин уже узнал от начальника полиции: его заместитель, дочь Калугина, Людмила и Сергей Хижняк, простой тракторист и предполагаемый убийца, любили друг друга. Но Виктор Григорьевич был решительно против этого союза, напал на Хижняка с кулаками, уволил, а потом, словно в насмешку, начал цинично приставать к его сестре Валерии.

Приехал участковый Вадим. Он зашёл в кабинет с каким-то свёртком. Это был пластиковый мешок, из которого участковый вынул обрез охотничьего ружья и положил на стол перед Лыткиным.

- Вот, вчера вытащили из реки, куда его Хижняк забросил. Местные парни помогли.

Лыткин осмотрел оружие.

- Ствол и приклад отпилены недавно. Кто-нибудь опознал, что ружьё принадлежит Хижняку?

- Нет, ещё не успели опросить.

- Едем домой к нему. С кем он живёт?

- С матерью и сестрой Лерой.

Когда приехали в дом Хижняков, мать и сестра подтвердили, что самого Сергея нет уже второй день, где он - неизвестно. Посмотрев на обрез, мать заплакала, а Лера подтвердила, что это было ружьё брата.

Лыткин походил по двору, заглянул за штабель досок у стены бани и увидел там блестящую металлическую трубку. Это был снятый глушитель от мотоцикла «Урал». Когда вернулись в отделение, позвонил местный лесник и сообщил, что на таёжной дороге он нашёл брошеный мотоцикл «Урал», который, он знает, принадлежал Сергею Хижняку. «Угнали, наверное, пусть приедет, заберёт».

- Вспомнил, - сказал Юрий Михайлович, где-то в тайге есть охотничья заимка. А Хижняк был охотником.

- Вечером надо наведаться. Если Хижняка в избушке не будет, организуйте на ночь засаду и наблюдение.

- Есть.

Отдав вещдоки, - глушитель и обрез, - начальнику отделения, Лыткин пошёл на квартиру дописывать протоколы.

Около четырёх часов вечера Лыткин посмотрел на часы, потом на стопку листов сценария и задумался. «Чёрт его знает, идти или не идти? Вроде бы в служебной командировке… Где я и где кино? С другой стороны, тема уж больно интересная, да и время свободное имеется. Опять же наша история. С убийством почти закончено. Надо же, и фамилии совпадают… По архивам…».

Далее в сознании майора возник отчётливый образ актрисы Вероники, завораживающий спокойно-пристальный взгляд её больших глаз, полные губы, каштановые волосы, женственная фигура, волнистый и волнующий рельеф на ней. Он встал, затянул ремень с портупеей, одел фуражку, закрыл домик и пошёл по улице в старое Речное.

* * *

Среди некрашеных бревенчатых домов и тишины деревенских лужаек, с бродившими по ним курами и гусями, Лыткин быстро нашёл съёмочный лагерь по деятельной суете работников киносферы, довольно большому разноцветному автофургону и съёмочному оборудованию.

Лагерь представился майору как бы островком какого-то иного, увлекательного и притягательного мира, призванного оживить, вдохнуть некий новый смысл в окружающий его сонный покой российской деревни прошлого века, да и в жизнь самого Лыткина. «Господи, какой из меня артист?», - подумал он.

По радиусу съёмочную площадку окружали группки местных любопытствующих детей и взрослых. Отдельно расположились селяне в одеждах тридцатых годов, массовка: цветастый ситец платьев, светлые косынки на женщинах и девушках, глухие рубахи сдержанных цветов с поясным ремешком, сапоги бутылками, картузы и кепки на мужчинах. На полянке паслись две осёдланные лошади и три коровы, ходили рябые курицы.

Подойдя поближе, Лыткин увидел самого главного – режиссёра Осипа Железнова. Тот, в своём оригинальном одеянии, в очках, пончо на пуговицах и сапогах, сидел в дачном кресле, попыхивал трубкой и, одновременно, говорил. Перед ним на длинном и невысоком дощатом столе стоял, оббитый красной материей, гроб, в котором сидел смертельно бледный человек в чёрном костюме, курил сигарету и кивал головой, слушая режиссёра.

- Четвёртый дубль! Ещё раз повторяю, Артём, - назидал Осип сидевшего в домовине, - Ты даже выкинь из головы, что наш покойник – это просто лежишь в гробу с закрытыми глазами и всё, ничего не делаешь. Это халтура, любезный. Покойника, мёртвого надо и-грать, вжиться в него! Ты не просто покойник, ты – убитый классовым врагом председатель колхоза. Какое может быть равнодушие на твоём лице, пусть даже мёртвом? Как-то всё у тебя выходит абы как, без огонька, пассивно и спустя рукава. Кулак-убийца в бегах, коллективизация идёт крайне медленно, середняк недоволен, срыв хлебозаготовок, дочь - сирота… А он лежит-полёживает и в ус не дует.

- Дак ведь он же м-мёртвый, - неуверенно произнёс актёр.

- Ну, да. Ну, и что. Это особый человек, он - убеждённый коммунист. Он из могилы вылезет, когда узнает о колхозных делах, о низких темпах коллективизации, о дочери…

Покойник почесал затылок и озадаченно спросил:

- Может мне, Осип Валентинович, нахмуриться и приподняться на локтях?

Маэстро посмотрел на артиста, как на классового врага.

- Я оценил твою шутку, Артём, - зловеще произнёс он, - но в этой картине нет места юмору. Чтобы это в последний раз было, юморист хренов! Мы что, страшилку про зомби снимаем, что ли? Да, роль небольшая, но очень ответственная и, я бы сказал, весьма драматичная. И это не эпизод, а именно роль: он живой не появляется, зритель только и в гробу его видел. В общем, иди, подумай хорошенько и постарайся, порепетируй покойника-председателя, уходящего от селян в последний путь. Завтра сделаем ещё дубль.

Усопший кивнул и начал вылезать из гроба. Увидев красавца-майора, Железнов поднял руку в приветствии:

- А вот и товарищ Лыткин! А мы уже ждём вас, желательно на съёмки не опаздывать. Ну, как настроение? Как по работе?

- Спасибо, нормально.

- Ну и славно. Через десять минут приступаем к съёмкам. Сцена приезда в Речное уполномоченного майора Фёдора Лыткина, знакомство с Любой, дочерью убитого председателя (Осип показал на мертвеца Артёма, вытирающего белое лицо мокрой тряпкой) и её допрос. Сценарий вы знаете.

- Да, всё прочитал, и, знаете, мне понравилось.

- Ну, ещё бы, тема – актуальна, герой – глыба! Вероника, подойди сюда.

Как только появилась Вероника, сердце майора наполнилось тревожно-сладкой истомой.

- Здравствуйте, Владимир Стаханович. Рада вас видеть. Мы ждали. Будем работать вместе, - кротко промолвила молодая женщина.

Красивая и обаятельная актриса с ясным лицом, большими серыми глазами, круглым аккуратным носиком с тонкой переносицей и сочными губами посмотрела на застывшего майора своим долгим серьёзным взглядом, излучающим что-то загадочное и невысказываемое.

Чуть полноватая фигура Вероники с рельефными и очень женственными формами, похожая на какой-то созревший, сочный и очень сладкий плод, идеально гармонировала с её нарядом. Одета она была по моде тридцатых годов. Короткий жакет из коричневого крепжоржета с накладными карманами был одет поверх крепдешинового синего платья в мелкий красный цветочек с большим отложным воротом. Посередине неглубокого декольте переливалась поддельными камнями красивая брошь. На голове – круглый малиновый берет, из-под которого на шею и щёки ниспадали блестящие каштановые волосы. При этом причёска воспринималась и как целое, и, одновременно, различался каждый отдельный волосок. На стройных белых ногах как влитые сидели кремовые туфли-лодочки, надетые на трогательные белые носочки. Это было настолько сексуально (Лыткин не любил этого слова), насколько и живописно.

- Я готов, Вероника, с удовольствием, - тихо проговорил укрощённый этим видением бравый энкавэдэшник и отвёл взгляд.

- Оцените одежду, майор, - сказал режиссёр, указав на Веронику, как на манекен, - шили по спецзаказу, по тем ещё выкройкам. Всё-таки дочь председателя. Хотя.., вряд ли так в деревне одевались… Но картинка изумительная.

Ну, начнём. Вы на коне с вещмешком поднимаетесь по грунтовке на вершину холма и спускаетесь в село. Рядом с вами, тоже на коне, Алексей, сержант, местный представитель НКВД и ваш помощник. Его Эдик Зотов играет, ну, вы помните, он у вас свидетель какой-то… Спускаетесь с холма медленно, шагом, говорите об убийстве…

Подъезжаете к дому покойного председателя, молодцами соскакиваете с коней и входите в дом. Там убитая горем Люба. Вы знакомитесь, опрашиваете её, потом остаётесь у неё на постой. Текст помните?

- Да, сейчас просмотрю ещё раз.

- Так, Вероника уже готова. А скакать вы умеете, Владимир Стаханович?

- Как это?

- На лошади кататься.

- Да, я и сейчас по выходным в конный клуб хожу. Зачем забывать классическую выучку.

- Тогда всё в порядке. Хотя сегодня никакого скакания у вас не будет, Вероника, иди в дом! Товарищ майор, повторите ещё раз сценарий, там длинный диалог о коллективизации.

- У меня хорошая память, Осип Валентивич, я всё помню.

- Ну, и хорошо.

* * *

Наконец, приступили к съёмке. Оператор с открытого УАЗика нацелился камерой на вершину холма. Лыткин с сержантом Алёшой на лошадях ожидали команды на обратном склоне зелёной сопки. С высокого синего неба солнце ярко освещало лесостепной холмистый ландшафт речной долины.

- Внимание! Приготовились! – крикнул Железнов в мегафон, сидя неподалёку в плетёном кресле. На холм поднялась девушка-ассистент с хлопушкой-нумератором.

- Мотор!

- Есть!

- Камера!

- Есть!

Девушка Женя с хлопушкой, на которой было написано название фильма - «Отобрать и поделить» - произнесла номера сцены, кадра и дубля, хлопнула палками и, вильнув ягодицами, ушла в сторону. Режиссёр махнул рукой:

- Начали!

После этой команды Лыткин с сержантом слегка пришпорили коней и шагом начали подниматься на холм. Внизу их поджидал съёмочный, без верха, УАЗик с оператором и перебравшимся туда режиссёром. Наконец, въехали на вершину.

Что-то вдруг непонятное произошло с майором. Он не увидел ни съёмочной группы, ни джипа, ни оператора с камерой, ни режиссёра. Не было никакой съёмочной группы, никого. Все куда-то исчезли.

Впереди раскинулось поле, одинокие деревья по обочинам дороги, в конце которой раскинулась панорама села Речное с деревенскими бревенчатыми избами, хозяйственными постройками, с вращающей крыльями древянной же мельницей (откуда она взялась?), большим скотным двором, стадом коров и лошадей на околице, шедшими к реке на водопой. У пристани стоял белый пароход с большим гребным колесом и дощатые лодки. Там, где до съёмок распологалось Речное-новое с кирпичным сельсоветом, площадью и пятиэтажками, желтело пшеничное поле.

Лыткин резко остановил коня. Сержант также остановился и недоумённо посмотрел на уполномоченного из области.

- А где …э-э-э..? – растерянно спросил Лыткин, указывая на пейзаж.

- Что, товарищ старший майор? – озадачился сержант, переводя взгляд с начальника на село и обратно.

- Ну, люди, группа, сельсовет.., - нерешительно, и внимательно наблюдая за Лёшей, уточнил майор.

- А-а, сельсовет. Вон там, посерёдке. У сына Кулагина, Егора, дом под комунну экс.., отобрали. А люди все на скотном, понятно, работают, а кто картоху полет. А дом председателя там же, у сельсовета.

- Да, что-то я.., - майор тряхнул головой, приосанился, поправил фуражку, - Ладно, всё отлично, погода, говорю, хорошая… А что, сержант, - строгим голосом спросил он, - Как у вас идёт коллективизация? Какую думку середняк думает? Голова у вас не кружится от успехов?

- Да идёт себе, родимая, помаленьку. Инвентарь весь, сеялки-молотилки, мельница, коровы, лошади, то есть скот весь уже …э-э-э… ну, стал коллективом. совецким. Колхоз попёр, ещё четыре трактора недавно пришли: «Фордзон» и «СТЗ», во, силища, сеялки, молотилки моторные… Середняк вроде за нас, но как-то косо посматривает. «Да, говорит, сильная власть, уважаем. С голоду бы только не помереть, а так поддерживаем и одобряем. Совсем заел кулак-кровопивец». Но это ничего, прижмём контру, - кого сошлём, кого шлёпнем.

- Ну, со «шлёпнем» поосторожнее, это область решает. А поприжать классового врага надо.

- Ещё как поприжали, - нахмурился сержант,– земля сейчас вся уже считай отошла к колхозу. Лошади, коровы, телеги, сеялки, веялки, бороны, хомуты, даже кнуты абаб.., абаб…

- Обобществили, - помог майор.

- Мы с Ефим Пантелеичем, Свистовым и щегловской тройкой нагрянули к кулаку нашему, Орлову, - улыбаясь, поведал начальнику сержант, - изъяли всё, даже горшки и ухваты, бельё тёплое с этого кулачья и их выродков поснимали, ложки, вилки… А помощник мой, Свистов, вытащил из печи горшок с кашей, и этой кашей давай в иконостас швыряться, хе-хе А горшок изъял в пользу коллектива. Вот это я понимаю, - сознательность. У него раньше хозяйства не было, уехал в город, записался в комсомол, активом стал. Ему отец в город написал, что, мол, «тройка последний хлеб отбирает, с семьёй не считаются», а Свистов ему отписывает: «Хоть ты мне и батька, ни слова твоим подкулацким песням не поверил. Я рад, что тебе дали хороший урок. Продай хлеб, вези излишки - это мое последнее слово». Вот это сознательность! Его опять в деревню, на раскулачивание и на колхоз по линии НКВД. А кем был бы Свистов, если бы марксизма не было и революции? Теперь он – интеллигентская прослойка. Тридцать три семьи определили как кулаков и выселили их по второй категории. Подкулачников пока оставили.

- Ну, посуду-то вы это зря, конечно. И иконы тоже… Это пергибы на местах. А как же вы председателя своего, Хижняка, не уберегли? Ведь за него спросить могут. И тебя, сержант, в первую очередь, - спросил Лыткин.

Алёша покраснел, потом побледнел, широко открыл глаза и, несильно бия себя кулаком в грудь, скорбно сказал:

- Товарищ старший майор, ведь я и так от Ефим Пантелеича не отходил. А тут послали на два дня в соседнюю деревню, Лощинино, местному комбеду подсобить. Тут и воспользовался вражина кулацкая, Кулагин Семён. Мы ж его полностью экс… раскулачили, скота столько, у-у-у… Он ночью в окно и выстрелил в товарища председателя. А потом пропал куда-то, сбёг.

- Как ночью? Как в окно? – неподдельно удивился майор.

- Часов в двеннадцать ночи, подкараулил и пальнул из обреза в окно. Прямо в сердце попал. Дочь, Люба, уже ничего не могла сделать.

Их лошади шли шагом, приближаясь к Речному. Лыткин как-то погрузился в себя, иногда посматривая на своего помощника, как будто видел его впервые Потом несильно махнул рукой и спросил:

- А сейчас Семён Кулагин где?

- Я думаю, у родственников где-то прячется, в соседней деревне, в Щегловке. Надо бы, товарищ старший майор, нагрянуть туда ночью.

- Обязательно нагрянем, - согласился Лыткин, переваривая инсайдерскую, не по сценарию, информацию. Затем всё-таки не удержался от лишних вопросов, тихонько спросил снова:

- А что, сценарий изменили что-ли?

- Какой сценарий, товарищ майор? – искренне удивился Алёша.

- Да это я так.., - смутился Лыткин, и тут же, забывшись, поведал собеседнику, - А мы уже, Эдик, окончательно узнали, кто этого босса речновского, Калугина, убил.

- Кулагина, что ли? Ну, да, узнали. Семёна и Люба видела в окно.

Помолчав, Лыткин вдруг спросил:

- А скажи, сержант, кино вам в село возят? Любишь кинематограф?

- Кино все любят. Недавно вот привозили, «Вставайте, мёртвые», про наш Осовиахим. Всё село пришло в клуб.

- А знаешь что такое фильм, как его снимают, показывают?

- Ну, аппарат такой, трещит, светит…

- Кино, Алёша, – начал доходчиво объяснять Лыткин, - это много фотокарточек, картинок на такой прозрачной плёнке. И вот, когда они движутся…

- Приехали, товарищ старший майор, - перебил познавательную лекцию Лыткина сержант, - это дом покойного Ефима Пантелеича, там сейчас одна Люба, его дочь живёт.

Среднего размера бревенчатый добротный дом виднелся среди садовых деревьев за забором с большой калиткой. Приехавшие вошли в неё, прошли по дворовому дощатому настилу и постучались в избу.

* * *

Дверь открыла темноволосая заплаканная девушка в жакете и синем платье в красный цветочек. Это была Люба-Вероника. Молодая женщина выглядела такой жалкой и убитой горем, что майор, в порыве душевной страсти, быстро подошёл к ней и приобнял в порыве сострадания.

- Вероника…

- Я не…

Лыткин опомнился, отлепился от женщины и вернулся к двери. Сержант прошёл в помещение, сел за стол. Посередине комнаты на табуретках стоял красный гроб с лежащим в нём покойным, злодейски убитым кулачьём, председателем Ефимом Пантелеивичем Хижняком, отцом Любы. Лицо покойника было напряжено, губы поджаты, брови нахмурены, на скулах, нет-нет, да и поигрывали желваки. Но Лыткину, не сводившему глаз с Вероники, было не до покойника. У стены стоял стол с выточенными на токарном станке ножками, пара табуреток, металлическая кровать с набалдажниками и толстой периной на ней, стёганым одеялом и несколькими подушками. На стене висел «Табель-календарь на 1934 год» со списком «выходников» внизу листа.

- Кх-кх… Здравствуйте, Люба. – снова обратился старший майор к удивлённой Любе.

- Здравствуйте. – кротко ответила та.

- Я – уполномоченный из области старший майор НКВД Лыткин Влад… Фёдор Николаевич. Алексея вы уже знаете, - майор указал на сержанта. Люба кивнула.

- Мы, конечно, сочувствуем, скорбим вместе с вами. Но, всё-таки расскажите ещё раз, что ты видела, что знаешь о смерти отца?

Люба долгим взглядом посмотрела на него, вздохнула:

- Уже темно было, часов одиннадцать. Отец сидел вот здесь, за столом, сахар колол пестиком. В окно выстрелили, прямо в сердце попали, - Люба уткнулась в полотенце и снова заплакала, - Я прибежала, а от окна Семён Кулагин побежал в огород.

В этот раз, Лыткин, вспомнив сценарий, смело положил ладонь на плечо плачущей дочери председателя:

- Люба, я понимаю твоё горе, но это необходимо для следствия.

- Да, я понимаю, - сказала она и почему-то погладила руку майора.

Лыткин сел за стол, усадил Любу напротив и, увидев, что та успокоилась, спросил:

- А что было между тобой, Люба, и Егором Калугиным, сыном этого убийцы, раскулаченного Кулагина, вашего местного мироеда? Только скажи всю правду, я уже многое знаю от сержанта Чеботаренко.

- Он всегда домогался до меня, угрожал, а потом даже сватался, но отец его выгнал. Ну а потом их раскулачили, – сказала Люба.

- А где сейчас Егор?

- Не знаю, но я его очень боюсь, Фёдор Николаевич. Грозился, что не отстанет от меня. Он и так мне проходу по селу не давал.

- Да-а, дела. Ну, что будем делать, Алексей? - обратился к сержанту Фёдор Иванович.

- Товарищ старший майор, я этого Егора знаю с детсва, сам батрачил у них. Он всегда дрался, смелый и злой, гадина. Он от Любы не отстанет. Надо бы кому-то здесь остаться, пока не поймаем самого папашу и его сынка. Нельзя её одну оставлять. Мне-то в сельсовете надо быть, нового председателя охранять, а вам, если хотите, тут бы, в доме, остановиться: и постой здесь хороший и засаду организовать на младшего Кулагина. Одной ей здесь опасно оставаться.

Лыткин обратился к девушке:

- Люба, боязно за тебя, можно я останусь у тебя на постой на несколько дней? Семён и Егор Кулагины прячутся где-то: или в Щегловке, или даже в селе. И вполне возможно, он придёт сюда.

– Да, конечно. Дом большой, а у меня ведь больше никого нет. Распологайтесь. Я Егора очень боюсь.

- Ну, вот и хорошо.

Сержант встал:

- Разрешите идти?

- Сегодня мы, сержант, ещё сходим к Кулагиным. А завтра ночью нагрянем в Щегловку, к родственникам. Мы должны взять контру. Я чую, что они там.

Алёша вышел. Лыткин повернулся к Любе и решительно и проникновенно сказал:

- Мы обязательно поймаем и накажем преступников по всей строгости закона!

Как только он произнёс эти слова, то тут же сильно вздрогнул от громкого неожиданного крика:

- Стоп! Снято! Отлично!

Ошарашенный Лыткин повернулся к дверному проёму, ведущему в другую комнату, и увидел какого-то человека с кинокамерой, другого с яркой лампой в руках, лохматого гражданина в экзотическом пончо и очках и рыжую симпатичную девицу в ветровке и леопардовом платье.

- Кто вы? – грозно спросил их старший майор. Компания невольно замерла. Затем Лыткин повернулся к Веронике, указал пальцем на съёмочную группу и строго задал ей вопрос, - Люба, отвечай немедленно, что это за буржуазная контрреволюционная сволочь у тебя в доме?

Тут начал подниматься и вылезать из гроба бледный покойник-председатель. Майор в ужасе уставился на него, быстро достал из кобуры револьвер и направил на ожившего председателя

* * *

Целых две минуты потребовалось Лыткину, чтобы он вернулся в себя и из Фёдора Николаевича снова превратиться во Владимира Стахановича, а экзотичного недеревенского вида люди - в оператора Геогиевича, осветителя, режиссёра Осипа Железнова и его симпатичную ассистентку Женю. Все они понимающе улыбались, а шеф показывал большой палец. Лыткин смущённо опустил голову и махнул рукой.

- Майор, вам бы артистом быть, а не следователем. Потрясающе! Станиславский гордится вами. Только вот отсебятины, Владимир Стаханович, не надо: где вы в сценарии видели, чтобы майор Фёдор Лыткин допытывался у сержанта НКВД, каким образом устроено кино, киноплёнка? Да и другие моменты… Хотя, ничего страшного, смонтируем. Уверен, лучше уже сыграть нельзя.

- Да, тут я, конечно, немного заигрался.., - согласился Лыткин, - А вы-то куда исчезли, куда спрятались?

Трое киноработников переглянулись.

- То есть, как это? Мы всегда рядом были.

Лыткин вторично махнул рукой.

- Передохнём? - предложил оператор.

Вся креативная компания вышла на улицу, на свежий воздух.

Вечерело. Солнце, толстые лучи которого были видны невооружённым глазом, по мере приближения к западу, увеличилось в размерах, окрашивая горизонт и кроны деревьев в жёлто-розовый цвет. В прозрачном воздухе парили невесомые пушинки и паутинки. От земли веяло густым теплом. По улице села неторопливо двигалось стадо отъевшихся за день на лугах и напоенных речной водой круглобоких коров. Всё это сказочное, мифологическое пространство было проникнуто какой-то первобытной гармонией.

- Перерыв, - громко сказал Осип, вернув всех в реальность, - отдохнём, перекусим, потом доснимем сцену спора и драки Хижняка с сержантом. Остальные актёры на сегодня могут быть свободны.

На зелёной полянке, у калитки дома, стояли автофургон, УАЗик, паслись две лошади, суетились люди из съёмочной группы. На большом столе, окружённом дачными креслами и табуретами, стояли чайные чашки, блюдо с пирогами, какие-то закуски. На примусе закипел большой чайник, из которого ассистентка Женя начала разливать кипяток.

Все отправились рассаживаться за стол, а Лыткин и Вероника, вышедшие из дома последними, задержались у клумбы, расположенной на улице у забора палисадника. На ней росли крупные жёлтые цветы на высоких крепких стеблях.

Есть такое явление, когда недавно познакомившиеся мужчина и женщина вдруг становятся словно приклеенными друг к другу, обособляются от остальной компании и, как заворожённые, ведут бесконечные диалоги, полностью погружаются в автобеседу, улыбаются, кивают друг дружке головами и т.д., совершенно отключаясь от ситуативного контекста, своих друзей, коллег и окружающей среды.

Это называется «ворковать». Вполне может быть, что такое некомпанейское поведение и называется любовью с первого взгляда. Сразу после съёмок для Лыткина и Вероники вся широкая и разнообразная картина мира сузилась до двух окошек, в одном из которых – зрелых лет бравый майор, в другом сияла своей красотой молодая красивая актриса. Разумеется, беседа сопровождалась безусловным и нечувствительным переходом на «ты», общим понятийным языком, взглядами на жизнь, биохимическими процессами и другими многозначными пустяками, как то: встречные движения рук, взгляды, полные неподдельной симпатии, частые случайные прикосновения, улыбки по пустякам…

- Смотри, Володя, как солнышки, - певуче говорила Вероника, дотрагиваясь до шарообразных махровых яркожёлтых цветов, - Да, верно, - красота в простоте, как и всё гениальное. А я знаю, как они называются: «голдболл», золотые шары. Какие высокие и красивые, правда?

- Такие же красивые, как ты, Вероника, - журчал офицер, - Я как-то к цветам равнодушен, а вот женщины, я знаю, их обожают. А давно ты актрисой работаешь?

- Цветы – это прекрасно. Пять лет. Осип меня из модельного агенства переманил: «Что за работа, говорит, ходишь по доскам, как живая приманка, ноги заплетаешь. У тебя талант, а у меня роль для тебя есть». А вот муж против был.

- Дак вы.., ты замужем?

- Вот уже два года как развелись. Очень уж ревнивый был. Совершенно не давал самосовершенствоваться.

- Бывает, - радостно сказал Лыткин, - Какое совпадение, я тоже как два года в разводе. Жена ни с того, ни с чего вдруг собралась и ушла. Значит, ты одна. А что, Люба, Егор этот сильно пристаёт? Сейчас, когда ты без отца осталась, он ещё больше тебя преследовать будет. Но ты не бойся, я всегда рядом.

Вероника наморщила лоб, сложила губы трубочкой и вопрошающе посмотрела в землю:

- Какой Егор? Да и папа мой жив-здоров, Володя. Он в цирке работает.

Майор махнул рукой, приложил ладонь к сердцу:

- А-а, в цирке? Ты уж прости меня, Люба! Это я всё о сценарии думаю, а за папу твоего я рад, хотелось бы познакомиться.

- Не вышел из образа, понимаю, - сказала Вероника, - Познакомимся, почему нет. А какие у тебя увлечения?

- Сейчас к тебе очень влечёт, - открыто признался Лыткин, - Правда, Лю… Вероника, как тебя увидел – сердце ёкнуло. Я почти тридцать лет в органах, с самой молодости, сначала в прокуратуре, сейчас вот в следственном комитете. А вообще, очень интересуюсь историей. Особенно советского периода. Почему и решил в вашем фильме участвовать. Всё это очень для меня интересно.

- Вот, значит, откуда форма такая … красивая и строгая. Должна признаться, Володя, при первой встрече ты тоже мне сразу же понравился. Может, пойдём, закусим чего-нибудь? – наконец заметив стол с коллегами, предложила Вероника.

- Да как-то… Мест там, я смотрю, уже нет. У меня, на квартире, бутерброды вроде остались. Поужинать хватит… Готовить есть где, а вот со временем…

- Эх, командировочный. А давай, я тебе, Володя, что-нибудь домашнее приготовлю. Магазин ещё открыт, зайдём, купим продуктов, а потом, если пригласишь меня в гости, я приготовлю настоящий домашний ужин. Мой кулинарный конёк – это лагман, лапша такая самодельная с мясом и овощами. Всем очень нравится, как я его готовлю.

- Обожаю лагман. Блюдо сложное, но очень замечательное по вкусу. Я уже и забыл, когда и ел-то его в последний раз. Сердечно приглашаю тебя, Вероника, в мой домик, куда меня поселили, порадовать холостяка домашней едой.

Всё так же продолжая непрерывно разговаривать (тема и содержание беседы им были безразличны, главное – звучащая речь собеседника), и, не сводя глаз сдруг с друга, они неторопливо отправились прочь от площадки, по направлению к магазину.

Режиссёр Осип, равнодушно посмотрев им вслед, хмыкнул и сказал, указывая пальцем на пару:

- Как быстро снюхались…

- А что, надёжный мужчина, - ответила ассистентка Женя, смотря на удалявшуюся статную пару - И симпатичный.

Глава 5. Лагман как прелюдия

Выйдя из магазина с пакетами, наполненными овощами, мукой и мясом для лагмана, а также бутылкой вина, Лыткин и Вероника, всё также беспрерывно и неутолимо разговаривая, не торопясь пошли по сельской улице к усадьбе Леонида Петровича.

Казалось, что и без того уютное жилище майора преобразилось от присутствия красивой деятельной женщины, разноцветного натюрморта на столе из помидор, моркови, болгарского перца, зелени, макарон, мяса и прочих овощей и продуктов.

Вероника в фартуке и косынке помешивала шипящие и благоухающие мясо и овощи в советского образца чугунной жаровне, Лыткин раскатал тесто и резал его на длинные узкие полоски.

- Лагман, Володя, это универсальное блюдо: сразу и первое, и второе, - ворковала женщина, - Лучше не придумаешь. Секрет этого отличного блюда – в мясной подливе и самодельной лапше, которая у нас, кажется, вполне получилась.. А вот овощи добавлять к жареному мясу надо в определённой последовательности. Думаю, у меня получится. А много ты, Володя, преступников задержал?

Майор, в форменной рубахе, тренировочных брюках и тапочках, уже накрывал стол в комнате, перенося туда посуду из кухни. В настоящее время он как бы выпал из жёстких рамок повседневной готовности к выполнению служебных обязанностей и наслаждался давно забытым уютом семейного быта, запахом готовившегося блюда и волнующей своим очарованием, такой близкой и домашней, Вероникой. И происходило это с ними в живописной сельской местности, в уютном деревянном домике на берегу реки, как будто построенном специально для них.

- Думаю, что за без малого тридцать лет много. Особенно в лихие девяностые, когда богатства страны делили и приватизировали. Сколько таких Калугиных поубивали, которые очень захотели стать собственниками, - Лыткин помолчал, усмехнулся, - А сейчас вот занимаюсь сплошной коллективизацией и раскулачиванием Кулагиных, хе-хе… на фоне сплошной приватизации. Чудно. Эх, Россия. Осип говорит, что он некоторые фамилии из архивных документов немного изменил. Хижняки эти… А у тебя, Люба, какая любимая роль? Извини, - Вероника.

- Первая моя роль была в спектакле «Чиполлино», графиня Вишенка. Это которая, кроме оброка, заставила всех овощей-крестьян платить за воздух и дождь. Потом её …э-м-м … раскулачили. А любимая – Комиссар в «Оптимистической трагедии». Это последняя экранизация, снятая Осипом. Мне удалось из моряков-анархистов сделать настоящих идейных красноармейцев. Грандиозный фильм. Героическая роль, хотя по жизни я отнюдь не комиссар.

- Слышал об этом фильме, но как-то пропустил. Обязательно посмотрю. Я вот тоже, ты, наверное, заметила, вжился в роль особо уполномоченного, как будто всю жизнь готовился к ней. Признаться, съёмки, сам процесс, меня захватили.

- Да, у тебя явный артистический талант. Я реально почувствовала, что твой Лыткин, ну, тот, Фёдор, сразу же влюбился в мою Любу, то есть в меня. Можно так сказать?

- Конечно, можно. Лыткин действительно влюбился в тебя. Тем более они и по сценарию влюбляются друг в друга без памяти.

Проходя в очередной раз мимо Вероники с двумя стаканами в руках, Лыткин остановился, посмотрел Веронике в глаза:

- Тут мука у тебя, - сказал он и стёр пальцами мучной след с щеки девушки. Потом его ладонь сама собою скользнула на затылок гостьи, другой рукой со стаканами, майор привлёк её к себе и, крепко прижав к себе, накрыл её губы своими в долгом поцелуе.

- Я, кажется, влюбился в тебя, милая, - сказал майор.

- И я тоже, - прошептала Вероника с затуманенным взором и полуприкрытыми глазами. Потом слегка пошатнулась на ставших вдруг ватными коленях.

- Что с тобой, - Лыткин поддержал её крепким объятием.

- Да, так, ничего.., - глубоко дыша, ответила она, - Просто я … давно не была с мужчиной… Давай ужинать.

Влюблённые сели за стол. Лыткин налил вина и произнёс что-то вроде тоста:

- Вероника, это удивительно и крайне неожиданно для меня, что мы встретились тут, в Речном. У меня и в мыслях не было, что человека моей профессии и моего возраста может врасплох застигнуть такое романтическое подростковое явление, как любовь с первого взгляда. Однако, это случилось, я впервые испытываю это чувство в полной мере. И вижу, что это взаимно. Давай выпьем за нас, за нашу любовь.

- Да, Володя, у меня тоже такое ощущение, что я знаю тебя давным-давно, только мы как-то потеряли друг друга на долгое время и, вот сейчас, снова встретились после долгой разлуки…

Лапша с бульоном, мясом и овощами и вправду оказалось изумительно вкусной. Ужинали долго, симфония беседы не замолкала, темы возникали сами собою. Говорили о кино, о съёмках, о сценарии, о себе, и просто о жизни вообще. Даже телесная близость на какое-то время отодвинулась на второй план.

Потом, очнувшись от нахлынувших чувств, Вероника указала на окно, на яркую полную луну, пребывающую в уже тёмном, ночном небе. Женщина посмотрела на часы:

- Ничего себе - половина двенадцатого! – удивилась она, - Что это со мной и со временем? Володя, ты проводишь меня?

- Какой смысл сейчас возвращаться в лагерь, - отреагировал ромео Лыткин, - Ты взрослый человек. Оставайся у меня, Вероника, а завтра с утра и провожу.

Снова разложив диван и постелив постель, майор сел на стул, а Вероника разделась догола и, явив Лыткину светящуюся в лунном свете прекрасную фигуру и большую волнующую грудь, нырнула под одеяло. Детектив не заставил себя долго ждать, быстро разделся и последовал за ней.

* * *

Утомлённые страстными уже плотскими чувствами и ласками, влюблённые заснули только перед рассветом.

В полвосьмого утра чуткого майора разбудил звонок мобильного телефона. Звонил начальник сельского отделения полиции Юрий Михайлович:

- Владимир Стаханович, только что взяли Сергея Хижняка, в лесу, на заимке. Вот он, у нас.

- Хорошо, буду через минут сорок.

- Что случилось, - сквозь сон спросила горячая и расслабленная Вероника.

- В отделение вызывают, преступника задержали, - ответил майор.

- Ну что ж, проводишь меня немножко, до поворота?

- Конечно, дорогая, да и по дороге нам.

Они вышли на утренний прозрачный воздух. В речной долине и по руслу водоёма стелились слои белесого тумана. Самой реки не было видно. Время для влюблённых-первовзглядников остановилось. Оба чувствовали себя в какой-то невесомости, отрешёнными от всего земного и несколько хмельными и приятно утомлёнными от проведённой ночи, как-будто только что выпили по большому бокалу сладкого шампанского. Расстались у поворота на старое Речное.

- Ну, до вечера, любимый, - сказала Вероника, - в четыре часа съёмки. Я, мы ждём.

- Да, до вечера, Вероничка, - Лыткин поцеловал её долгим, хмельным же, поцелуем.

Юрий Михайлович и лейтенант ждали его в отделении. Лыткин достал диктофон. Привели беглого, на сто процентов подозреваемого, Сергея Хижняка. Это был худощавый, высокий парень, лет под тридцать, с серыми глазами и короткой стрижкой, чем- то похожий на Лыткина.

- Ну, что темнить будешь, или сознаешься сразу? – спросил майор.

- А что тут темнить? – ответил подозреваемый, - Я убил Калугина, и нисколько не жалею об этом. Бандит в законе. Как только его земля носила. Как втроём с охранниками одного избивать – тут он смельчак. Сестру мою изнасиловать пытался, думал, что всё с рук сойдёт, скотина…

- Так, вот тебе бумага. Опиши всё подробно, ваши отношения, за что убил, как организовал убийство.

- Майор, - обратился Лыткин к начальнику отделения, - Сегодня надо провести следственный эксперимент, сейчас он всё опишет и поедем. Потом подозреваемого – в обезьянник, завтра утром увезите его в город.

- Есть.

Увидев в окно привезённого на эксперимент Сергея в наручниках, Людмила Калугина заплакала и ушла в дальнюю комнату. На проведение следственного эксперимента и заполнение бумаг ушёл почти весь день. Когда всё закончилось, Лыткин зашёл на квартиру, пообедал оставшимся лагманом, набрал протоколы, почитал сценарий и пошёл в старое Речное на съёмки следующих сцен.

Глава 6. Аспекты кинореальности

На съёмочной площадке царила уже знакомая суета: лохматый Осип Валентинович с дымящейся трубкой в зубах уже назидал очередного актёра – молодого парня в косоворотке, плисовых штанах, хромовых сапогах, стёганом на вате жилете и чёрном бархатном картузе:

- Ты, Аркаша, переполнен классовой ненавистью. Советская власть в лице председателя, органов, уполномоченного этого НКВД забрали всё ваше имущество, на твоих глазах убивают отца. Это полный жизненный крах. Все твои мысли и действия мотивированы одним всепоглощающим чувством – местью! Это должно отражаться и в выражении твоего лица, когда ты стреляешь в уполномоченного.

Аркаша сделал зверское лицо, сжал челюсти, оскалился и поднял брови вверх до упора. Его вытаращенные глаза сверкнули натуральной злобой.

- Переигрывать тоже не следует, Аркадий, - оценив перевоплощение, сказал Осип, - Егор Кулагин – это не Бармалей из детской сказки. Значит так: губы сожми в ниточку, брови следует, наоборот, нахмурить.

Лыткин подошёл к ним и остановился сбоку, за спиной назидаемого Аркаши. Мэтр, заметив майора, кивнул ему и сказал:

- Минуточку.

Потом посмотрел на актёра, снова перевёл взгляд на Лыткина, задумался на секунду и сказал:

- Аркаша, посмотри, кто пришёл.

Аркаша-Егор обернулся, и, увидев майора, тут же крепко сжал губы, до упора нахмурил брови и впился в него взглядом, полным ненависти. Лыткин, в свою очередь, непроизвольно сжал кулаки, подался корпусом вперёд, глаза его стали как дула двух пистолетов.

- Да-да-да! – закричал Осип, - вот теперь, Аркаша, у тебя отлично получилось. Убедительно. Так и будешь играть. Теперь ступай, позови отца твоего Семёна, … ну, то есть Никишина, он в гримёрке. А твоя сцена завтра, готовься, вживайся. Приветствую вас, Владимир Стаханович!

Оба действующих лица расслабились, растерянно посмотрели на режиссёра, пожали друг другу руки, после чего сын Семёна побрёл к павильону.

- Ну что, товарищ майор, - продолжил Осип, - сегодня следующие сцены. Сценарий, диалоги вы знаете, но напомню: вы с сержантом выслеживаете Семёна Кулагина в соседней деревне. Он будет один вот в этом доме, - указал Осип на избу неподалёку. - У вас пистолет заряжен? Разрядите. У вас какой? Наган. Подберём холостые. Короткая схватка, и Фёдор Лыткин убивает этого классового врага, выстрелив из револьвера по архивным документам. И вторая сцена, сегодня же: признание майора в любви к Любе Хижняк. Кстати, куда это вы её увели вчера? Я понимаю чувства, всё такое, я не против, но чтобы эти, так сказать, отношения не помешали творческому процессу.

Офицер смутился и кивнул головой. Подошли сержант Алексей и дородный, крепкий мужчина средних лет, одетый как Аркаша, но в картузе с более высокой тульёй, чем у «сына» и более длинной бородой из конского волоса. Осмотрев Семёна, Осип сказал ему:

- Евгений Александрович, картуз не носили на затылке, это вам не бескозырка моряцкая. Натяните его на голову поплотнее, чтобы козырёк был как раз над бровями. Вот как у майора фуражка. Женечка принесите холостые от нагана, Владимир Стаханович, разоружайтесь, то есть разрядите своё оружие и зарядите холостыми.

Наконец, всё было улажено, все были готовы. Приступили к съёмкам. Бородатый Семён вошел в дом, а уполномоченный с сержантом засели с пистолетами наизготовку: один - в палисаднике, недалеко у крыльца, другой застыл сбоку окна, распластавшись спиной по стене дома и очень красиво подняв руку с пистолетом по направлению к этому окну. Оператор с камерой выбрал позицию видимости обоих героев с улицы.

- Мотор!

- Есть!

- Камера!

- Есть!

Женя с хлопушкой, как обычно, произнесла номера сцены, кадра и дубля, хлопнула палками. Режиссёр, сидевший на улице под деревом, махнул рукой:

- Начали!

Сержант Алексей, сидевший во дворе, крадучись поднялся на крыльцо и, громко постучав рукоятью револьвера в дверь, встал за дверной косяк:

- Кулагин, Семён, выходи с поднятыми руками! Мы знаем, что ты там!

В ответ из дома раздался оглушительный выстрел. Пуля навылет пробила дверь, оставив на ней дыру в окружении вздыбившихся белых щепок.

- Сопротивление бесполезно, кулацкая морда! Дом окружён, выходи, сволочь, или сдохнешь через две минуты!

Но опять никакого ответа не последовало, в доме было тихо. Подождали ещё. Пауза затянулась. Опять нарушался сценарий. Старший майор Лыткин по-прежнему в напряжённой гимнастической позе стоял у окна, прижавшись к стене и показывая рукой с пистолетом на окно. Сержант также слился со стеной сбоку от дверного проёма. Режиссёр, с некоторой тревогой понаблюдав эту сцену, поднёс к губам мегафон и оглушительно рявкнул:

- Никишин! Ты что там, уснул, мать твою! Уматывай из дома! Тебя люди ждут!

Но снова зависла пауза космической тишины. Режиссёр приказал остановить мотор. Уставший Лыткин присел на завалинку. Сержант Алексей, улыбаясь, облокотился на перила крыльца и начал осматривать двор. Осип поднялся со своего дачного удобного кресла и в негодовании направился к калитке. Как только он подошёл к ней и открыл, собираясь войти во двор, дверь дома с грохотом, словно от порыва урагана, распахнулась. Словно кукушка из часов, появился грузный Семён Кулагин с ружьём в руках, и, громко топая сапогами по дощатому настилу, побежал на выход из усадьбы. Добежав до Осипа, стоявшего в калитке, беглый кулак встал перед ним как вкопанный. Минуту они в недоумении смотрели друг на друга. Первым очнулся Осип:

- Ну, и как это понимать, Евгений Александрович? – тихо и грозно спросил кинематографист, - Ты что, вчера опять самогонку с местными пил?

- Нет-нет, Осип Валентинович.

- А что ты там, в этом доме, затих как мышь? Уже десять минут, как ты должен валяться на грядке с пробитым сердцем, - напомнил маэстро.

- Понимаю, виноват, - сконфуженно проговорил недобитый кулак, - Но, понимаете, я забыл, куда я должен бежать – в дверь, или в окно. Вот и пытался вспомнить. Решил, что в дверь.

- А вот и неправильно решил. Тебя майор ждал-ждал под окном… Сценарий надо знать на-зу-бок!

- Да я выучил, а как выстрелил в дверь – растерялся.

- Ладно, - сказал поостывший Осип, - переснимаем.

На этот раз всё прошло как по маслу. Лыткин влёт сбил вылетевшего из окна Семёна. Тот, полежав в картофельной ботве, поднялся и все пошли на улицу к довольному Осипу.

- Хорошо получилось, - сказал режиссёр, - Сейчас небольшой перерыв, и делаем любовную сцену. Женечка, завари всем кофе.

* * *

Режиссёр, Лыткин, Алексей, подошедшая Вероника, Женечка, отец и сын Кулагины сидели за круглым походным столиком под раскидистой черёмухой, пили кофе.

- Вот ещё одного человека убили. Хоть и кулак, а всё-таки человек, - сказал Осип, с сочувствием посмотрев на Никишина.

Все на минуту задумались.

- А вот скажи, Владимир Стаханович, - как-то непривычно серьёзно и проникновенно продолжил режиссёр, - Как, по- твоему, почему так получается в нашей истории: после Гражданской, ну, там, в двадцатых – тридцатых занялись раскулачиванием, коллективизацией… Сколько людей зажиточных, а то и богатых, но в общем-то честных, порядочных и работящих расстреляли, сослали, поломали жизнь, отобрали всё. Не спорю, на общее благо страны, народа. Ваш брат, ОГПУ, НКВД там, органы в этом активно поучаствовали. Понимаю, тоже в своём большинстве искренние и порядочные люди, помогали стране. Ты же не отрицаешь это, Стаханович?

Лыткин настороженно и изучающе посмотрел на говорившего:

- Не отрицаю, - ответил он и, немного помолчав, добавил, - И не отрекаюсь.

- Хорошо, - примирительно продолжал Осип, - Вот наступило желанное благосостояние, ну, относительное. А в девяностых вдруг опять делёж ранее отобранного и общенародного. Опять новые кулаки появились, и опять жертвы, кровь, бандиты-предприниматели. Но органы уже на стороне этих новых-старых? Что это у нас за история такая?

- Какая история там, политика будет дальше, я не знаю, - тихо, но очень убедительно для присутствующих, произнёс майор, смотря на режиссёра, как мать смотрит на ребёнка, - Это всё вода течёт, а берега будут одни и те же…. А вот как, Осип Валентинович, насчёт съёмочного процесса?

Выражение лица режиссёра тут же сменилось с философски-задумчивого на деловито-бодрое:

- Что это мы расселись, лясы точим, - с административным укором оглядел он всех присутствующих, - где оператор, где все? Вероника, готова? Заходи в свой дом. Сцена признания в любви уполномоченного к Любе.

Началось всеобщее движение.

- Начали!

* * *

Группа, во главе с Осипом, расположилась у входа в горницу. Уполномоченный Фёдор Лыткин сидел за столом в белой исподней рубахе, галифе, сапогах и чистил ствол револьвера особым шомполом. Люба стояла у печи и помешивала большой деревянной ложкой что-то булькающее в чугунке.

- …А потом, Любаша, я закончил курсы краскомов и меня повысили в звании, - уже по-свойски рассказывал молодухе о своей жизни уполномоченный, - Матушке моей уже девяносто, говорит: «Когда же ты, Фёдор, навоюешься, как же я хочу с внучками понянчиться». А я что: то война, то революция, то опять война. Тут коллективизация наступила, раскулачивание, перестройка .., ну, то есть перестроил я родительский дом, сейчас большой, добротный… А жены так себе и не завёл. Была одна, но это так… Не сошлось у нас. А Кулагина этого, Егора, мы обязательно прижмём. Сильно домогался он тебя?

- Да, было, Фёдор Николаевич. Когда в село по надобности случалось выйти, проходу не давал. Никого не боялся, - отвечала Люба, помешивая и оглядываясь на статного офицера.

- Люба, я хочу сказать тебе, что сразу, как увидел тебя в твоей избе, то сразу, тут же, влюбился без памяти. Такое со мною впервые. Прости меня, а я тебе глянулся?

Люба уже перестала мешать и просто стояла у печи.

- Фёдор.., я.., я тоже тебя.., чёрт! – девушка машинально поднесла руку к плите, обожглась, отдёрнула и затрясла ею в воздухе.

- Что? Что с тобою, ненаглядная?

Подбежав к ней, Лыткин взял её руку в свою. Подув на горячий пальчик Любы, майор вдруг, без всяких предисловий, завёл одну руку за спину девушки, другой взялся за её затылок, и они впились друг в друга долгим страстным поцелуем, как стали целоваться влюблённые в фильмах девяностых, когда разрешили взасос, и, обиженная невинным поцелуем в щёку комсомолка перестала хлестать по щеке незадачливого тракториста в фильмах советских.

Дочь покойного председателя как-то тоже вошла во вкус, страстно прижала к себе уполномоченного, и они впились друг в друга долгим, откровенным даже для такого эпизода, поцелуем. Казалось, оба были настолько талантливыми артистами, что стали как-бы единым целым, и всем присутствующим стало даже немного тревожно за целостность их губ и зубов. Осип взял листы бумаги со стола и, посмотрев в сценарий, пожал плечами.

Но этим дело не кончилось. Вдоволь насладившись дивным поцелуем, Лыткин, вполне логично, подхватил уже всю Любу сильными руками и понёс этот ценный груз в соседнюю комнату. Там стояла большая металлическая кровать с блестящими шарами на спинках, высокой периной и большими подушками. Панцирная сетка со скрипом прогнулась под тяжестью двух тел

- Стоп-стоп-стоп, а что это вы укладываетесь? Это не по сценарию. Самодеятельность опять. Да и не делалось это так быстро в те времена…

Майор оставил возлюбленную, сел на кровать, посмотрел на режиссёра осоловевшими глазами.

- Ну что ты, в самом деле, Осип, как не мужик.., - с укором сказал он.

- Стаханович, очнись. Съёмки, съёмки сейчас идут! Ты в фильме! Поднимайся, Вероника, что за непрофессионализм? В «Комиссаре» ты вон как отбивалась от военных мужиков, а здесь сама на майоре повисла.

Мгновенный переход в состояние безумной вакханки компенсируется у женщин таким же быстрым переходом к рациональности и благоразумию. Вероника быстро встала с кровати, поправила причёску, огладила одежду:

- Извини, Осип. И вправду, что-то мы … заигрались. Больше такого не повторится.

Осип кивнул:

- Понимаю. В общем и целом всё хорошо. Переснимем только сцену первого, хе-хе, поцелуя. Но без всяких вулканических страстей. Сдержанно и скромно. Всё по моей команде.

Пересняли удачно. Подув на любин палец и сказав «Я люблю тебя, Люба», уполномоченный осторожно обнял её и аккуратно приступил к лобзанию.

- Всё-всё, отлипайтесь, - помог им маэстро, - Отлично. Целомудренно, по-деревенски.

Потом он сел, задумчиво посмотрел на влюблённую пару.

- М-да… Георгич, - обратился он вдруг к оператору, - А всё-таки зря мы остановились в первом дубле. Представляешь, какая-бы порнушка получилась шикарная. А-ля тридцатые: изба, он – суровый майор НКВД, она – дочь председателя, красавица. Опять же кровать никелированная, перина …

- Как вам не стыдно, Осип Валентинович! - вспыхнула Вероника.

- Мне? Стыдно? – удивился киношник.

- Осип Валентинович, поосторожней. Речь идёт о чести женщины, - серьёзно сказал Лыткин.

Режиссёр с оператором в удивлении посмотрели друг на друга и откровенно расхохотались.

Отсмеявшись, Осип глубоко вздохнул и сказал:

- Ладно, на сегодня всё. Все свободны. Вероника, отпускаю тебя до одиннадцати завтрашнего утра. Будем снимать деревенский быт: доение коровы, подойник, прялка, стирка белья… А вечером, Владимир Стаханович, сцена задержания Егора Кулагина. До свидания.

Глава 7. Любовь реальная, земная

Уже очень похожие на благополучную семейную пару, Лыткин с Вероникой привычно зашли в сельский магазин и уже не стали размышлять о новых сложных кулинарных изысках и приготовлениях, необходимых при первом свидании в качестве некого предварительного ритуала, гастрономической прелюдии. Как-то само собой, не сговариваясь, решили не церемониться, а просто купили два кило замороженных пельменей и, в сильном желании наконец-то побыть наедине, душевно и физически, направились в уютное гнёздышко лыткинского жилища.

Зайдя в домик, счастливые влюблённые тут же отключились от всего внешнего, и на данный момент, лишнего: от съёмок, от работы, своих обязанностей и даже от пельменей. Одежда была сброшена быстро и в одну кучу. Казалось даже, что на красивой и строгой гимнастёрке Лыткина, скомканной и смешанной вместе с женским бельём, появилась печать некой обиды: аккуратный хозяин никогда не поступал с нею подобным образом, то есть поставил в один ряд благородную, и по уставу, военную принадлежность с, тоже, конечно, красивыми, но легкомысленными дамскими шмотками с чёрти какими цветами и изображениями на них.

Разгорячённые страстями тела Лыткина и Вероники жадно переплелись на разложенном диване и представляли собою единое трудовое целое, являя этакий нерушимый естественный союз между мужчиной и женщиной. Причём Лыткин, со своими двигающимися ягодицами, выглядел смешноватым, но мужественным и энергичным, а вот соподчинённая мужчине Вероника, с раскинутыми по сторонам руками и рассыпавшимися прядями пышных волос, являла собою прекрасное зрелище женской красоты в её древней актуальной естественности.

На заключительном, десертном, этапе любовного процесса сосредоточенное лицо женщины порозовело, глаза и рот были полуоткрыты, брови чуть нахмурены, как будто она почувствовала в себе нечто инородно-приятное и постигала, в связи с этим, какую-то метафизическую тайну. Её искренние постанывания невозможно было повторить ни в одной роли. Голова девушки двигалась по подушке туда-сюда, красивые груди прыгали как баскетбольные мячи, а белые ноги возвышались, словно портовые краны, над трудившимися между ними ягодицами Лыткина.

Завершив, наконец, энергичную часть, они лежали в состоянии заслуженного покоя и гармонии, обнявшись и пребывая в неком плавном нисходящем полёте.

- А представляешь, Володя, как было бы забавно, - сказала, улыбаясь и со смешком, Вероника, - если бы Осип с Георгиевичем действительно засняли на плёнку всё, что у нас сейчас с тобой было?

- Забавно? Я бы тогда ему и камеру разбил, и морду, - умиротворённо произнёс майор.

- Зачем? Ты ведь сам меня на кровать потащил перед камерой. А я бы посмотрела на такое кино, - кокетливо и чуть с вызовом, сказала девушка, - Правда, интересно, как мы со стороны смотримся?

- Да, что-то со мной происходит. В кошмарном сне, как говорится, не приснилось бы. Майор Лыткин в порнографическом фильме… Вероника, не надо никаких камер. Тебе что, со мной так, по-нормальному, плохо что-ли?

- О чём ты говоришь, мне никогда не было так хорошо. Пойду, сварю пельменей, проголодался небось? – Вероника начала вставать.

- Полежи ещё немного.

Вдруг из горки одежды, лежащей на полу, заиграла музыка Свиридова «Время, вперёд!». Это быд рингтон мобильного телефона, о существовании которого Лыткин, признаться, совсем позабыл. Он протянул руку, нашарил мобильник в нагрудном кармане гимнастёрки, нажал на кнопку.

- Да, слушаю.

Звонил начальник полиции Речного Юрий Михайлович.

- Владимир Стаханович, тут такое дело… Хижняк, Сергей, совершил побег…

- Какой побег? Вы что, шутите? – не поверил Лыткин.

- Никак нет. Его в УАЗике повезли в город, отъехали от села километра три, остановились по нужде, а подследственный сумел убежать, к реке влруг ринулся, Вадим за ним. Тот нырнул, а вынырнуть не вынырнул, всё обыскали…

- М-да, ну вы даёте, дело раскрыто, а виновника нет. Ладно, давайте до утра, а там будем искать. Всё равно я его поймаю.

- Что случилось, Володя? Потеряли кого-то?

- Подследственный сбежал из-под конвоя. Было такое на моей памяти. Вот ведь растяпы. Ничего, от Лыткина ещё никто не уходил.

Вероника с уважением посмотрела на партнёра и взъерошила ему короткие сталистые волосы прелестной женской рукой.

Поужинав пельменями, «молодые» опять легли и, проворковав ещё часа два, наконец, уснули.

Глава 8. Сон Лыткина в летнюю ночь

На вольном воздухе, на обширной поляне, похожей на классический американский газон, возле уже знакомого Лыткину дома, где жили председатель речновского колхоза со своей дочерью Любой, стояли два длинных стола, накрытых нарядной скатертью. На них – тарелки, блюда, подносы с деревенской снедью, мясо, картошка, котлеты, курица, овощи, поросёнок целиком, крупные ломти хлеба, графины, бутылки и бутыли с самогоном и медовухой, гранёные стаканы.

За столами расположилось много людей в одежде тридцатых. Среди пирующих Лыткин узнал весь состав съёмочной группы, других, знакомых ему, и не совсем, людей.

Сидели, ели-пили и веселились за одним столом: сержант Алексей (Зотов) в форме, здоровёхонький председатель колхоза Ефим Хижняк, оба Кулагиных: отец Семён, сын Егор, какая-то девушка в платке и много сельчан-колхозников обоего пола.

За другим столом праздновали: убитый, но воскресший в сновидении, Калугин Виктор Григорьевич в безрукавке из медвежьей шкуры и высоком картузе с лаковым козырьком. Рядом с ним улыбались, по одну сторону – дочь Людмила, по другую – Лера Хижняк. Обе в вышитых, как в самодеятельности, сарафанах. Далее следовали: начальник речновского отделения Юрий Михайлович в милицейской форме майора, участковый Вадим в матросском костюме, жевал что-то тракторист Сергей Хижняк с надвинутой на глаза кепкой, охранник Калугина мощный Егор Мамаев в рабочей спецовке на лямках, директор школы Казаков Леонид Петрович, на постое которого был Лыткин. Одет он был в коричневую вельветовую куртку и шляпу пирожком. Далее смеялась ассистентка Женечка с ярко накрашенными губами, опять же в матроске. Оператор Георгич, в кожаной пилотской куртке и шлеме, держал полстакана самогона и огурец, администратор съёмок и какие-то другие люди веселились и закусывали.

Музыкальным фоном широкого застолья служили негромкие наигрыши на гармонике в исполнении начальника Лыткина, руководителя Следственного комитета Коновалова Геннадия Павловича, наряженного в чесучёвый пиджак и украинскую рубаху-вышиванку.

«Что же они празднуют? - подумал Лыткин, - Видимо, советский праздник какой-нибудь». Как бы в ответ на его вопрос, в конце первого стола он вдруг увидел пару, несомненно, молодожёнов. А именно: себя и Веронику. Жених, сам Лыткин, был одет в модный приталенный пиджак. Идеально смотрелся на кремовой сорочке шёлковый тёмно-синий галстук с объёмным узлом. «Это определённо от Версаче», - констатировал про костюм сновидец, знать не знавший ни о каких марках и брендах. На его руке сверкали золотом и бриллиантами какие-то дорогие часы. Средней длины тёмные волосы были уложены в модельную, с отливом, причёску. «Что это со мной? Кто меня так вырядил? - недоумевал в тоске Лыткин, - Почему они меня не расстреляют?».

Удивительно красивая и нарядная Вероника, стоящая рядом, в белоснежной фате с букетиком ландышей, в совершенно прозрачной блузке и в длинных, по локоть, розовых перчатках, выглядела, словно произведение кондитерского искусства – восхитительно и аппетитно. «Где моя форма? – в тревоге спохватился майор, - когда это я успел переодеться?». И тут же увидел свой мундир, одиноко висящий на плечиках на гвозде, вбитом в стену дома председателя. «Рано или поздно, порнография приводит именно к этому», - с ужасом подумал Лыткин.

Внезапно раздался какой-то громкий звон. Это кто-то из пировавших довольно сильно стучал ложкой по графину. Все умолкли и посмотрели на звонаря. Лыткин только сейчас заметил этого гостя: длинные волосы, круглые очки, трубка во рту, накидка с большими пуговицами. «Это же Осип Железнов, режиссёр! Почему я его раньше не заметил?» - подумал Лыткин. Кулак Семён Кулагин, указав пальцем на режиссёра, хохотнул и громко сказал:

- Товарищи, тише! Наш весельчак деревенский, Иоська, хочет чё-то сказать, послушаем, товарищи!

Все пировавшие затихли, повернулись к желающему взять слово Иоське. Тот медленно и как-то величественно, словно король Лир, встал на ноги, одетые в защитные галифе и обутые в сапоги. В правой руке Осип держал гранёную рюмку с ножкой. Затем, также медленно, проделал следующее: стащил с головы свою шевелюру, которая оказалась длинноволосым париком, сдёрнул пышные усы, под которыми были тоже усы, но уже более аккуратные и светло-рыжеватого цвета. Далее Осип-Иоська снял очки и накидку-пончо, явив знакомый всему миру, скромный, без всяких знаков и регалий, полувоенный френч цвета топлёного молока с накладными карманами.

В результате всех этих разоблачений, в Речном, возле дома председателя, на свадьбе Лыткина и Вероники явился сам Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Сталин.

У Лыткина перехватило дыхание. «Как и чем я заслужил присутствие товарища Сталина на своей свадьбе?», - недоумевал и, одновременно, был переполнен гордостью и самоуважением, спящий майор. На поляне зависло космическое безмолвие. Даже воробьи перестали чирикать, а коровы и лошади, пасшиеся неподалёку, оставили поедание травы и повернули свои головы к столам. Наконец, опомнившись, гости переглянулись и принялись энергично хлопать в ладоши.

Сталин жестом остановил громкое приветствие, пригладил указательным пальцем усы.

- Товарищи. Ми, всё село, очень рады за тебя, Фёдор. Что у тебя всё так в жизни хорошо сложилось: ты выучился на режиссёра, у тебя красавица жена. Ви с ней тоже нарожаете хороших детей, на радость самим себе, всему селу и всей нашей огромной советской стране!

Снова раздались энергичные аплодисменты. Сталин взял паузу и хитро прищурился, дабы всем было видно, - великий человек готовится смешно пошутить. Колючие глаза сверкнули чем-то похожим на веселье. Шлёпанье ладоней затихло. Слегка погрозив пальцем брачующимся, весёлый серьёзный человек, воткнув в воздух кривой палец, выложил, наконец, в молчащую и внимающую публику свой остроумный юмор:

- Только не сильно увлекайтесь порнографией.

Старательному трудовому смеху за столами не было предела. Наконец, добросовестно и правдиво, словно под пыткой, отсмеялись.

- А что-то водка у вас горчит, - опять прозвучало смешное иносказание генсека.

- Горько! Горько! – закричало несколько человек.

Лыткин обнял Веронику и поцеловал её в губы. Зазвучала сюита Свиридова «Время, вперёд!»

На этом месте майор проснулся, точнее, очнулся, так как, пребывал в состоянии полусна-полубодрствования. Оказалось, что в этом состоянии он уже вовсю целовал тёплые губы такой же полуспящей Вероники. И окончательно разбудила его сюита Свиридова «Время, вперёд!», то есть сигнал вызова его мобильного телефона.

Глава 9. Река времени

Уже вполне обретший реальность, майор взял телефон.

- Здравствуй, Володя, - поздоровался с Лыткиным мужской голос, - ну, как ты там, как здоровье, а главное, наши дела?

- Спасибо, у меня всё хорошо, - сдержанно и нейтрально ответил Лыткин.

- Лаконично. А больше ничего сказать не хочешь?

- Э-э-э… А что вы хотите услышать?

- Слушай, майор, хватит валять дурака. Докладывай, что с расследованием дела Калугина!

- А-а, это вы, Геннадий Павлович… Извиняюсь, товарищ полковник, не узнал сразу.

- Ну, ты даёшь, что это с тобой? Начальство не узнаёшь? Заработался, наверное, чувствую.

- Да, есть такое, немного заработался, - подтвердил Лыткин, глядя на разомлевшую, полуобнажённую утреннюю Веронику, - В общем, Геннадий Павлович, убийца Калугина найден, задержан. Это некто Хижняк, местный тракторист. Всё это на любовной почве. Убил Калугина за то, что тот грубо приставал к его сестре. Да и сам Хижняк был в отношениях с дочерью Калугина, Людмилой. В общем, всё сугубо личное.

Так вот: задержан-то он задержан, но тут такая неприятность случилась…

- Я в тебе не сомневался, Владимир Стаханович. А что случилось-то?

- Конфуз. Местные конвоировали убийцу в город, на УАЗике, ну и, побег совершил Хижняк недалеко от Речного. Но долго не пробегает. Фотографии развешали по всему району… Найдём.

- Тьфу! Вот тебе раз! Лучше бы ты сам его отвёз. Тут губернатор звонил, интересовался ходом дела. Ну, что, продлеваем командировку. Сколько тебе нужно?

Вероника положила белую руку на грудь майора, закинула на него прелестную полную ногу.

- Давайте пока дней на пять, на неделю. Всё равно найдём этого Хижняка. Да и в документации надо порядок навести, - неожиданно для себя цинично произнёс майор, похлопав по ягодице прекрасную обнажённую Веронику.

- Хорошо, даю тебе ещё пять дней. Чтобы этого Хижняка из-под земли достали! Только давай оперативнее. Тут другие дела ждут. Попозже перезвоню. Всего хорошего.

- Да, до встречи, товарищ полковник.

- Начальство? – спросила Вероника, всем телом прижавшись к следователю.

- Оно самое, - ответил Лыткин, - Дорогая, давай одеваться, мне надо в отделение. Я тебя провожу. Они крепко обнялись.

Бодрые, удовлетворённые жизнью и самими собою, майор с актрисой вышли на улицу. Солнца не было видно. Природа и пространство преобразились: дул тёплый, ровный и упругий ветер. Небо было закутано светло-серым покровом, ниже которого, почти у самой земли, быстро двигался слой из уже тёмно-серых рваных туч-облаков и, словно скатерть, стащенная со стола, скатывался куда-то за горизонт. С появлением на этом слое-скатерти тёмного пятна дождевого облака, на лица и руки шедших начали падать одиночные капли тёплой влаги.

Поверхность реки из водной глади превратилась в скульптурное панно из островерхих водных пирамидок свинцового цвета, а когда порывы плотного ветра усиливались, речная вода дробилась, дрожжала, приобретая мелкоячеистую структуру, похожую на помехи экрана старого телевизора.

Созерцая реку, майор СК-НКВД вдруг явственно увидел в ней философско-поэтический образ. «Река, текущая вода, - сделал он запоздалое для искусства, но совершенно новое лично для себя, открытие, - это видимое материальное время, преходящее, изменчивое, но одинаковое в своей водной основе. И это время-вода всегда содержит в себе все эпохи одновременно, все временные слои, каждый из которых может в любую минуту выйти на поверхность. Это зависит от погоды. И от Бога…».

Оставаясь обдуваемой, но неизменяемой погодой, статуей, Лыткин посмотрел на Веронику. Женщина стояла, поджав плечи и засунув руки в наглухо застёгнутую ветровку. Выбившимися из причёски прядями её волос хаотично, как хотел, играл ветер. Трепетал от вольных дуновений подол её платья, фактурно облепив великолепные ноги хозяйки.

- Пошли, Володя, - сказала она, - О чём задумался-то? Нудачное время выбрал, любимый. Дождь, наверное, скоро.

- Да, наверное, я грубоватый для тебя, -продолжал вещать поэт в Лыткине, - тебя, вон, ветром всю растрепало, а я стою, как монумент.

Только суровый майор произнёс это, как очередной порыв ветра сорвал с его головы фурагу, отбросил метров на пять от владельца и быстро, словно колесо легковушки, покатил по улице по направлению их движения.

Лыткин сразу же очнулся от философски-образных размышлений и незамедлительно начал погоню за своенравным предметом одежды. Он, как гепард, с места развил приличную скорость и через сотню метров настиг сбежавшую фуражку. Вернулся он к Веронике с плотно надвинутым на лоб головным убором и с очищенной от всякого романтизма самой головой. Женщина весело и задушевно смеялась.

- В чём дело, Люба? – поинтересовался майор.

- Володя, извини, но как же смешно это было! Особенно, когда ты бежал, нагнувшись и растопырив руки. Ты ловил эту фуражку, как живую курицу. Монумент так бы не смог.

- Пошли, смешливая ты моя, - сказал майор, обняв девушку за плечи.

- До встречи на съёмках, Володя, - сказала Вероника.

- Ладно. Ох уж, эти съёмки…

Глава 10. Реальность против Кинематографа

Проводив Веронику, Лыткин пришёл в отделение. Юрий Михайлович читал бумаги, а участковый Вадим сидел на телефоне. Все встали в приветствии.

- Как вы умудрились допустить этот побег? – начал с порога Лыткин, - Звонил полковник, я сквозь землю готов был провалиться. Да и вам отвечать придётся, особенно, если не поймаем беглеца в ближайшее время.

- Я сам в непонятках, - сказал майор полиции, - вроде обыскали, закрыли как следует. Но Хижняку удалось убежать от Вадима, когда тот его вывел отлить. Нырнул и нет его. Может, утонул?. Всех, кого надо, в округе обзвонили, фотографии размножили, расклеили.

- Ещё раз на заимку надо съездить, к матери с сестрой сходить, к родственникам, друзьям. А кто у этого Хижняка был дед? – вдруг спросил Лыткин.

- Отец рассказывал, - ответил Юрий Михайлович, - что отец хижняковского отца был первым председателем нашего речновского колхоза. Его вроде бы кулаки убили.

- Колхоза, который отжал, то есть приватизировал, покойный Калугин. Да-а.., понятно, - сказал Лыткин, - К Хижнякам я схожу сам. Вы проверьте других родственников и заимку.

- Есть.

После разговора с Лерой Хижняк, тихой миловидной девушкой, какой-то значимой информации не появилось. Сестра перечислила родственников и друзей брата в Речном и близлежащих деревнях, пообещала сообщить, в случае, если Сергей появится. Во время опроса Лыткин не сводил глаз со старой пожелтевшей фотографии в деревянной рамке на стене, на которой была запечатлена девушка, поразительно похожая на Веронику.

- Извините, а кто это на фотографии, - наконец спросил Лыткин.

- Это бабушка, - ответила Лера.

Закончив, в общем-то, безрезультатный разговор, Лыткин вышел на улицу, чуть отошёл от дома и зашёл в калитку соседнего дома. Навтречу ему вышла женщина преклонных лет в белом платке, спортивном костюме и тяпкой в руках. Поздоровались. Майор представился, женщина тоже.

- Вы, Галина Петровна, соседа вашего, Сергея Хижняка, знаете?

- Конечно, его все знают. Он по весне, вредитель, канавку выкопал для талой воды, да так, что она вся у меня в огороде оказалась. Пол усадьбы затопил мне!

- Он в розыске по тяжёлому преступлению.

- Да все знают. Калугина убил.

- Так вот, Галина Петровна, если он появится у себя дома, и вы его увидите, очень прошу вас позвонить лично мне, или в полицейский участок. Вот телефоны.

- Конечно, конечно, позвоню, если увижу. Человека убить, отвечать надо.

После Хижняков Лыткин позвонил Юрию Михайловичу и сообщил ему, что пошёл домой доделывать протоколы, другие документы. Майор пообедал оставшимися пельменями и занялся документами.

День прошёл быстро. Глянув на часы, Лыткин увидел, что было уже без пятнадцати четыре. Он быстро собрался и пошёл в старое Речное, руководствуясь двойным желанием: поскорее увидеть любимую и снова ощутить в процессе съёмок то необычное состояние перевоплощения, которое требовал от него интереснейший художественный фильм об истории страны, об истории органов. Сам не замечая того, Лыткин становился артистом со всеми сопутствующими этой профессии осложнениями.

* * *

Он подошёл к площадке в тот момент, когда доснимали сцену, где Егор Кулагин (артист Аркаша), красивый молодец в плисовых штанах и бархатном картузе, цинично ухмыляясь, обнимал и насильно тянул к себе упирающуюся Любу-Веронику на фоне кустов и деревьев возле сруба колодца. Люба раскраснелась, растрепалась и пыталась всячески избавиться от приставалы: отдирала от себя его липучие руки, отгибая по очереди его пальцы со своего плеча, по-женски несильно отталкивала некультурного лакомку в грудь. Но всё это сопротивление было бесполезно, и борьба шла с переменным успехом, – длинные руки чубатого ухажёра были сильны и быстры. Всё это напоминало какую-то разновидность японского единоборства. «Что это такое, - нервно подумал подоспевший майор, - этого эпизода в сценарии вообще нет».

Осип Валентинович, сидя в кресле, возле снимающего оператора, смотрел на эту вялотекущую мудрёную борьбу как-то недовольно-скучающе. Лыткин подошёл к нему.

- Осип, а что сценарий изменился? Что-то я не помню такой сцены, - спросил у него следователь.

- А, майор, здравствуйте, - ответил режиссёр, - Да, решились на импровизацию. Перед арестом Егор выслеживает Любу у колодца и пытается овладеть ею, потому что слепая любовь в его сердце усиливается чувством мести за убитого отца. Это немного украсит драматизмом его примитивную и жадную душу. Как-то так. Готовьтесь к съёмке, Владимир Стаханович.

- А-а-а, - проникся замыслом Лыткин и быстро продолжил - Но он не должен овладеть ею. Это ещё больше прибавит драматизма его жадной душе.

- Нет-нет, конечно, слабо ему овладеть, - посмотрев на советчика, согласился Осип и поднёс к губам мегафон, - Люба, Егор, это не борьба страстей, а школьник пристаёт к однокласснице. Давайте-ка поэнергичнее! Особенно ты, Люба. Решительнее сметай его поползновения, твёрже отказывай этому классовому антагонисту.

- Совершенно верно, - быстро согласился Лыткин, - Но этот Егор – сильный мужик, и Любе трудно решительно отказать. Может, Осип Валентинович, тут случайно выходит к колодцу уполномоченный и помогает Любе?

- Нет-нет, что вы! Вы встретитесь в следующей сцене, по сценарию. Сейчас закончим эту и будем дальше снимать. «Ну, точно как Сталин», - подумал про себя майор, недовольно поглядывая на Осипа.

Люба-Вероника начала очень энергично, отчаянно махать руками в воздухе, даже попав один раз по морде насильника и сбив на землю его новый картуз. И пока Егор, всё ещё плотоядно улыбаясь, наклонился, чтобы поднять хорошую вещь, девушка, подобрав подол платья и крича «Помогите!», всё-таки убежала по тропинке, ведущей в деревню, оставив на земле вёдра и коромысло.Егор, надев головной убор, постоял, энергично хватанул рукой воздух, мощно и коротко, словно Кинг-Конг, прорычал, выразив тем самым сожаление о неудавшемся мероприятии.

- Стоп! Снято! Так-то лучше! – прокричал Осип, с чем не мог не согласиться тоже талантливый Лыткин.

- Ну, вот. Передохнём малость, - сказал утомлённый режиссёр, - Женечка, чаю всем и сушек!

* * *

Напившись чаю, группа приступила к к следующему этапу творческого процесса. Снималась сцена доноса на Егора и его ареста. Лыткин услышал уже знакомые, но каждый раз по-новому волнующие слова:

- Мотор!

- Есть!

- Камера!

- Есть!

Далее следовала Женя с хлопушкой. Режиссёр с оператором, расположились у окна любиной избы. Осип махнул рукой:

- Начали!

Уполномоченный Фёдор Лыткин с сержантом Алексеем обустраивали жилище пока одинокой, не замужней, девушки, дочери покойного председателя. Кряхтя, на полусогнутых ногах, они перетаскивали в главную большую комнату тяжёлый коричневый комод из другой комнаты.

- Куда его ставить, Люба? – напряжённо спросил Лыткин.

Из комнаты вышла красиво одетая молодая хозяйка в белом, обмотанном вокруг головы, платке.

- А вон там за столом, у стены, - показала она пальцем.

В дверь постучали. Люба открыла, и в комнату зашёл незнакомый светловолосый человек среднего возраста в гимнастёрке без знаков различия, галифе, начищенных сапогах и мятой кепке. На лице его блуждала какая-то снисходительная к окружающему миру, улыбка. Он снял кепку и поздоровался:

- Доброго здоровья, хозяева. Товарищ старший майор, я к вам по очень важному делу.

- Это мой помощник на непостоянной основе на полставки, Свистов, - сказал сержант, - Что тебе, Мартин?

- Слушаю вас, товарищ, - сказал старший майор.

- Вы же Егора Кулагина ищете?

- Да, а вам что-то известно?

- Как же, известно. Час назад его у Мартыновых видели, родственников его.

Лыткин с Алексеем переглянулись.

- Спасибо, товарищ Свистов, что донесли. Алексей собирайся, поехали.

Сам уполномоченный одел гимнастёрку, ремень с портупеей, вытащил из кобуры наган, переломил его, крутнул барабан, посмотрел, поставил ствол на место и сунул его опять в кобуру.

- Выезжаем!

- Фёдор Николаевич, - сказала Люба, - Осторожней там, берегите себя.

- Да уж, постараемся, - ответил майор и приобнял женщину за плечи.

* * *

Они вышли из дома. Оператор Георгиевич, сняв камеру со штатива, следовал за ними. У крыльца стояли две лошади под уздой и УАЗик без верха. Бравые чекисты прыгнули на коней, а Георгиевич взобрался на машину, не сводя камеры со всадников. Пришпорив коней, Лыткин с Алексеем сделали большой круг по улицам старого Речного и подъехали к дому, стоящему рядом с домом председателя, где они только что снимали сцену с информатором Мартином.

На этот раз сержант устроил засаду у окна дома, а Лыткин поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Никакого ответа не последовало. Майор толкнул дверь. Она оказалась открытой. Он тихо, с наганом наизготовку, вошёл в дом, прошёл сени, зашёл внутрь, осмотрел все комнаты. Пусто, в доме никого не было. Лыткин вышел на крыльцо, спрятал оружие в кобуру, облокотился на перила, задумался.

- Егор, выходим, - подсказал в мегафон режиссёр.

Из сарайчика, стоящего напротив крыльца, вышел нарядный детина с обрезом в руках. Увидев его, Лыткин дёрнулся было доставать наган из кобуры. Но Егор упредил это действие, направив обрез на уполномоченного. Раздался выстрел. Неожиданно реальный Лыткин почувствовал реальную же, острую и обжигающую, боль на предплечье правой руки. Не выпуская пистолета, он схватился левой рукой за всамделешную некиношную рану и произвёл два холостых выстрела в Егора Кулагина. Сквозь пальцы руки, зажимающей ранение, сочилась настоящая, его, Лыткина, кровь.

Майор собрался с силами и крикнул:

- Всё равно тебе не уйти, вампир трудового народа!

Почуствовав, что дело нечисто, Осип крикнул:

- Стоп! Что там у вас? Стаханович, ты что, действительно ранен?

- Да, задело. Вот, собака! - ответил майор, очень недружелюбно посмотрев на Аркашу-Егора.

Все присутствующие с вопросительным удивлением также уставились на молодого кулака.

- Аркадий, что всё это значит? Ты чего удумал? В тюрьму захотел? Брось обрез! – приказал Осип.

Аркаша растерянно и с недоумением посмотрел на ружейный обрез и с испугом отбросил его от себя, на землю.

- Сам ничего не понимаю, - произнёс побледневший стрелок, - Я не знал, я не нарочно…

С уполномоченного стащили гимнастёрку. К счастью, пуля прошла касательно, и рана оказалась небольшой. Руку быстро перевязала бинтом плачущая Вероника.

Осип подошёл к лежащему на земле, оружию, поднял его, осмотрел.

- Что это за обрез? Насколько я помню, у нас такого не было. Где вы его взяли?

Тут сержант Алексей, переминаясь с ноги на ногу и покачивая плечами, сказал:

- Осип Валентинович, это мы с Женей выпросили у участкового Вадима на время съёмок. Подходящего не нашлось. У нас их два, и оба уже были в кадре. Ну, вот мы и решили подыскать… Он нам выдал под расписку. Это обрез Хижняка.

- Вы что, сдурели? – отреагировал первым Лыткин, - это же вещдок, да ещё оружие, да ещё с боевым патроном! Этот расп…й Вадим все инструкции нарушил! Это тюрьма!

- Так, тише, - решительно сказал Осип, - надо разобраться и как-то выйти из положения, а то кранты всему творческому процессу и фильму в целом. Да ещё тюрьмы тут… Хорошо выпросили этот обрез, будь он не ладен. И, по всей видимости, с боевым патроном. Ну и лейтенант, ну даёт. Кто только у нас в полиции служит? Дальше. Женя, почему ты не перезарядила его холостым патроном?

- Осип Валентинович, я перезарядила, клянусь вам!

Режиссёр снова повернулся к Аркаше:

- Аркадий, что скажешь, как объяснишь, что в нём оказался настоящий, боевой?

- А-а-а, начинаю понимать, - ответил кулак, сын кулака, - Я спросил Женю: «Где обрез?», она говорит «Иди, возьми. На столике, в палатке лежит. Там, говорит, холостой». Я пошёл, гляжу, лежит обрез и рядом с ним, на столике, патрон. Я и подумал, что это и есть холостой. Вытащил, который был в нём и вставил этот, который лежал. А это, оказывается, и был его родной, настоящий.

- Женя, ты хоть понимаешь, что ты натворила? – строго сказал Осип, машинально вспомнив фразу какого-то политика из телевизора, - Какого чёрта ты не убрала боевой, а оставила рядом с оружием? Владимир Стаханович мог быть реально убит. Его невинные раны на твоей совести!

Женя побледнела, покраснела и заревела:

- Да, я виновата, - проговорила она сквозь рыдания, - Осип, Владимир Стаханович, простите меня, дуру! Кто знал, что он его опять туда сунет…

- Женя! Перед лицом невинно пострадавшего Владимира Стахановича, объявляю тебе …м-м-м… строжайший выговор! С самым последним предупреждением! М-м-м… Как это.., профессиональное, так сказать, несоответствие занимаемой должности! - твёрдо заключил Осип, косясь на майора.

- А ты Аркадий, чума на твою голову, как ты мог своими корявыми руками (Аркадий нахмурившись, внимательно посмотрел на свои пальцы) заменить холостой патрон на боевой? Дьявол, дьявол тобою двигал! Как ты теперь сможешь искупить свою вину? Как ты собираешься жить с этим дальше? Как, я спрашиваю!

- Ну, получилось так…- развёл руками Аркаша, - Что мне теперь, Осип Валентинович, кровью блевать, что-ли? Случайно же. Простите, Владимир Стаханович.

С минуту все помолчали

- Владимир Стаханович, что будем делать? - мужественно продолжал Осип, - Что мы сейчас будем делать в этой трагической ситуации, в этот час испытаний, которое ниспослал нам всем, нашему фильму, Господь?

- Ну, это как бы нарушения сплошные, - глухо и нерешительно произнёс майор, - я-то ладно, рана пустяковая, а вот инструкции и уставы все нарушены… Оружие огнестрельное… Халатность…

- Уставы… Перед уставами я немею.., - трагически вздохнув, опять процитировал кого-то Осип, - Но, скажу вам, Владимир Стаханович, как художник художнику, путь к настоящему шедевру часто бывает извилистым и м-м-м…

- Тернистым, - подсказал оператор Георгиевич.

- Именно. Съёмки свернут. Фильм зарубят. Женя, Аркадий, да и я, в конце концов, будем сидеть в зоне и пилить деревья. Я уж не говорю про вашего коллегу, лейтенанта Вадима, которого разжалуют в рядовые и … тоже посадят в тайгу. А ведь фильм получается прекрасный. О наших доблестных органах, о нашей непростой истории, об истории наших непростых доблестных органов… Поэтому, прошу вас, подумайте, Владимир Стаханович, об этих двух чашах весов.

Осип закончил и, пока майор задумчиво и нахмурившись смотрел в землю, подмигнул Веронике, исказил лицо в убеждающей гримасе, показывая ей пальцем на Лыткина.

- Володя, может быть правда, доснимем фильм… Да и людей жалко. Видишь, это всё было ненарочно, такая нелепая случайность. Мне мою роль очень жалко, да и ты так великолепно сыграл, да все, все так старались. Искусство кино – оно такое непредсказуемое.., как сама жизнь. Тебе больно?

- Да что я, не понимаю что ли, - ещё подумав некоторое время, сказал Лыткин, - Конечно, это дело надо замять. Хотя, мне очень трудно … поступиться принципами и своими обязанностями. Опять же злого умысла во всём этом нет. И ради общего дела, конечно, всю эту историю надо бы замять. Только, Осип Валентинович, смотрите за оружием лучше.

- Ну, слава Богу! – воскликнул режиссёр, - С собой, уважаемый товарищ майор, с собой всегда в чемодане буду таскать всё оружие! Ну, что, сделаем перерыв и доснимем эпизод. Вы сыграли очень здорово, удивительно реалистично в сцене ранения. Только в конце вы не стреляете, майор, а просто арестовываете Егора Хижняка, у которого уже не остаётся патронов.

- Да уж, куда реалистичнее, - заметила Вероника, поглаживая плечо Лыткина.

Эпизод досняли, реально раненый Лыткин арестовал Егора, связал ему руки, отвёл в усадьбу председателя и запер его в стайке для скота, чтобы потом конвоировать в город. Строение было крепкое, бревенчатое с одним маленьким окошечком и массивной дверью. Продев в кованое кольцо засова дужку амбарного замка, Лыткин провернул ключ и положил его в карман. Закрытие выглядело очень профессионально.

- Стоп! Снято! – крикнул Осип, - вот так-то лучше. Хорошо! Пошли пить чай.

После окончания очередного этапа творческого процесса, попив с группой чаю, майор и актриса уже привычно последовали по маршруту «площадка - магазин – домик в огороде». Перевязывая, взятым из аптечки бинтом, руку майора, Вероника сострадательно заглядывала в глаза любимому, поглаживая больную руку.

От приятной слаженной работы голышом влюблённые, - легкораненый офицер и его медсестра, - отказаться, разумеется, не смогли.

Глава 11. Тонкие материи

Расслабленная и удовлетворённая пара, обнявшись, лежала на диване в своём, ставшим уже столь родным, уютном гнёздышке на берегу Реки времени, как, с некоторых пор, стал именовать её про себя Лыткин.

Командировочному было немного неудобно перед Леонидом Петровичем за стихийно появившегося, фактически второго, жильца. Но хозяин оказался тактичным и понимающим человеком. И однажды, встретившись с парой во дворе, бывший директор школы, не подав никакого вида, уважительно поздоровался с разнополыми постояльцами. А войдя в домик, майор с красавицей сразу же увидели на диване вторую подушку, заботливо выделенную им для удобства проживания пожилым сельским интеллигентом.

Лыткин лежал, задумавшись и нахмурив брови.

- О чём ты думаешь, Володя? – спросила девушка, как и всякая, по-настоящему любящая, быстро научившись интуитивно различать нюансы душевного состояния возлюбленного.

- Да, у меня есть вопрос. Не знаю, как тебе сказать.

- Ой, Федя! Тьфу, Володя! - живо встрепенулась Вероника, посмотрев на него глазами, полными счастья, - Наконец-то! Честно говоря, я ждала этого, начиная сразу после первой встречи с тобой. Задавай смело! Я заранее согласна.

- Кх-кх. Милая, я понимаю тебя, но это не совсем то, о чём ты подумала.

Девушка разом сникла, лицо приняло какое-то обречённо-покорное выражение. Она поднялась, села на край кровати.

- Понимаю. Извини, - сказала она, - Я всё-таки, дура, думала, что ты хочешь жениться на мне.

- Поверь, милая моя Вероника, я тоже очень хочу, чтобы ты стала моей женой, я уже и во сне видел нашу свадьбу, но.., - Лыткин сделал паузу, с трудом подыскивая слова, - Я, как бы это сказать, побаиваюсь, что ли…

- Побаиваюсь? – переспросила Вероника, - Главное ведь то, что мы по-настоящему любим друг друга. Чего ещё-то? Ты что, ещё не разобрался в своих чувствах?

- Поверь, в моём возрасте, - ответил Лыткин, - я уже вполне научился отличать удовольствие от телесных утех, не спорю, весьма приятных, от полной настоящей любви, в которой телесная близость – это необходимое, но всё-таки приложение. В своих чувствах я отчётливо разобрался. И так же твёрдо знаю, что и ты любишь меня.

- «В моём возрасте…». Тебя, значит, волнует разница в возрасте? Володя, ты живёшь как-то не в ногу со временем. Сейчас всем на это наплевать, а мне - в первую очередь. И было бы наплевать в любые времена, когда бы мы не встретились. Ну не тяни, говори, в чём причина? Неужели всё-таки в возрасте?

Было видно, что Лыткин, лёжа на диване с обнажённой Вероникой, да ещё после предельно откровенного акта, вдруг как-то растерялся и застеснялся. Было заметно, что его мучили какие-то гамлетовские терзания. Научно-исследовательский интерес женщины накалился до предела.

- Отвечай, что у тебя за тайны. Ты скрытый маньяк? Оборотень в погонах?

- Скажешь тоже. Я нормальный человек. Но любовь – это очень тонкая материя… Дело не в возрасте, а …в росте, - наконец-то раскололся следователь.

- В смысле? В каком ещё росте? – пытливо, стараясь не вспугнуть допрашиваемого, разматывала клубок Вероника.

Суровый майор сделал вдох и, окончательно прижатый к стенке, выпалил:

- Ты на три сантиметра выше меня!

В этом признании было столько горькой обиды и отчаяния, что Вероника невольно положила свою ладонь на свою же голову, и, в растерянности и недоумении, пожала плечами:

- И что? Это преступление? В чём я виновата, Володя? – растерянно спросила она.

- Зачем тебе нужно иметь такой рост? Тебе, что, трудно было стать чуть покороче? Мне придётся подбивать каблуки, а это не по уставу! – вдруг понесло майора. Но он тут же спохватился, - Тьфу! Прости! Ты ни в чём не виновата. Это я, скорее, виноват, что немного не дотянул в росте, а теперь уже вряд ли получится. Пойми, в постели – это одно, а когда мы идём по улице, и смотрят люди, они думают, что я карлик, смеются про себя. Я же чувствую! Мужчина обязан быть хоть чуть-чуть выше женщины. А я, что, неполноценный, получается? А ведь я, Вероника, – твой защитник! - опять же с некоторым укором сказал Лыткин.

Страдание исказило мужественное лицо чекиста. Вероника, впервые видя Лыткина столь пафосным и из-за неё же страдающим, сначала смотрела на него широко открытыми глазами и с крайней степенью удивления. Затем черты её лица напряглись, явно сдерживая какое-то мощное давление, которое с большой силой должно было вот-вот вырваться у неё изнутри, из её груди и утробы.

«Зря я всё это затеял, - пожалел о признании Лыткин, смотря на неё, - Бедная, сейчас начнётся бабий рёв, истерика».

Из открывающегося рта Вероники вырвались первые отрывистые звуки. Но они были совсем не похожи на звуки рыдания и обиды. Затем звуки и подземные толчки её тела стали чаще. Она схватилась за живот, и стало окончательно ясно, что это был затяжной гомерический и откровенный хохот, как может хохотать молодая, физически здоровая и не отягщённая житейскими заботами, женщина. Сотрясаясь, Вероника указала пальцем на своего визави.

Лыткин стеснительно и криво улыбался, как восьмиклассник, который поспорил с дружками и, набравшись героической дерзости, развязанно и криво улыбаясь, предложил «той тёлке», - высокой холёной топ-модели, - «пройтись с ним в кусты».

Вероника зашлась в смехе. Когда приступ хохота ослаб и подходил к концу, женщина, чуть отдышавшись, произнесла:

- Володя, может мне стесать себя, ну, подкоротить сантиметра на три. Только вот не знаю, откуда – сверху или снизу. Ну, ты ребёнок!

Окончательно затихнув, она серьёзно спросила любимого человека:

- Все проблемы решаются. Как будем решать эту, с ростом?

- Милая, я знаю, как решить, но как-то стеснялся тебе сказать. Я заметил, что во внерабочее время все туфли у тебя на толстом каблуке, а вот те лодочки, в которых ты снимаешься, они на тонкой подошве. Когда ты в них, рост у нас одинаковый. Не носи, пожалуйста, обуви на толстой подошве.

- Вот, дурачок, что ж ты раньше не сказал. Завтра же их выкину и пойду в обувной за нужными, - серьёзно ответила Вероника.

- Было бы неплохо. Извини за мой, …как это.., комплекс.

- Представить не могу, что три сантиметра моего роста могли бы помешать нам… Теперь проблема решена?

- Вполне, - ответил Лыткин и торжественно закончил, - Милая Вероника, предлагаю тебе мою руку и моё сердце! Ты согласна?

- Да, любимый! – немедленно ответила она и добавила, - какая же тонкая материя, эта любовь.

Проворковав ещё с часок, счастливая пара решила отойти ко сну.

Но уснула только женская половина. Мужская же, по-прежнему о чём-то напряжённо размышляла, созерцая жёлтую полосу лунного света, начинавшуюся из окна и упиравшуюся в настенный коврик. Дождавшись пока женщина повернулась на другой бок, к стене, майор тихонько встал и пошёл на кухню.

Глава 12. Ночной анализ

Вероника проснулась немного заполночь. Она повернулась к Лыткину, захотела обнять его, но её рука легла на пустое место. Женщина приоткрыла глаза. На кухне горел свет настольной лампы. Приподнявшись на локте, она увидела, как за кухонным столом, спиной к ней, сидел майор в майке и что-то писал.

- Володя, - позвала она, - ты, что это, ночью вздумал работать? Завтра бы с утра и сел за свои бумаги, а то ведь и съёмки ещё. Отдохнул бы.

- Дорогая, у меня тут очень важное дело, - озабоченно ответил Лыткин, - Ты знаешь, я провёл небольшой следственный анализ, ну, логическое расследование, что ли, и сделал удивительное открытие. Если хочешь, может спать. А хочешь узнать – иди сюда. Тебя это тоже касается, как и вообще, нас всех.

- Анализ? Ночью?

Заинтригованная Вероника, уже зная непростой характер возлюбленного, встала, накинула халат (женщины быстро обживаются в расположении холостяков) и подошла к майору. Тот сидел с ручкой в руке, склонившись над большим листом бумаги, склееным из четырёх листов поменьше, формата А4. На листе была нарисована какая-то сложная схема-таблица со множеством овалов, квадратиков и кружков, в которые были вписаны имена знакомых и незнакомых Веронике людей: «Калугин В.», «Кулагин С.», «Кулагин Е.», «Осип», «Алексей», «Хижняк С.», «Хижняк Е.», «Людмила», «Люба», «Лыткин Ф.», «Я, Лыткин В.» и ещё много других, с какими-то пометками внизу имени. В одном овальчике было и имя «Вероника»., от которого шли стрелки к обоим Лыткиным, Любе, Аркадию и Осипу.

Внизу листа – какие-то пометки. А в середине всей этой диспозиции находился прямоугольник побольше, разделённый надвое. В одной части было крупно написано «РЕАЛЬНОСТЬ», в другой – «КИНО». От прямоугольника шли стрелки ко всем другим элементам схемы. Разнообразными стрелками были связаны и остальные имена. Линии стрелок также были снабжены надписями.

Вероника подошла к столу, взъерошила волосы майора, села на стул напротив автора, посмотрела на мудрёную таблицу.

- Что это?

- Помнишь, вчера я хотел задать тебе вопрос? Ну, до руки и сердца. Знаешь, какой вопрос? Он такой: тебе не кажется, что съёмочный процесс, кино – это не совсем кино? Точнее, совсем не кино.

- А что? – спросила женщина, нахмурив брови.

- Сам пока точно не знаю. Некая реальность, похожая на нашу. Но никак не искусство.

- Ну, да, мы реально его снимаем. А вот искусство или нет, ты уж извини, Володя, не тебе судить. Ты в киноискусстве совсем недавно, а Осип уже шестой фильм снимает. У него звания, он лауреат всяких там фестивалей, ему даже большую кинематографическую сову присудили…

- Да нет, я не об этом. Осип очень талантливый режиссёр. Но понимаешь, я как следователь со стажем, и смею думать, что неплохой следователь, начинаю видеть некоторые закономерности в соотношении событий, людей и персонажей в снимаемом фильме и в реальности, которая за фильмом. Как-то всё уж чересчур зеркально получается, параллельно и … равноценно, что ли.

- Ну, да, - подтвердила Вероника, - фильм ведь снимается по реальным событиям. Знаешь, сколько Осип Валентинович архивов перекопал. Он всех актёров замучил этими архивами. Каждый из нас может уже историю Камышинской области того периода написать.

- Нет, нет, Вероника. Опять ты мыслишь как-то … привычно, стандартно, что ли, извини. Я имею в виду не ту, историческую, реальность, а нашу сегодняшнюю жизнь, нашу реальность, в том числе и нашу с тобой.

- Как это?

- Ну, ладно, смотри. Тот Лыткин, Фёдор, мой герой, старший майор, приезжает в Речное из области расследовать убийство председателя Хижняка Ефима. У Хижняка осталась дочь Люба, которую играешь ты. Так?

- Так, всё правильно.

- Ну дак и я, Владимир Лыткин, майор Следственного комитета (форму НКВД мне разрешили носить за особые заслуги) тоже командирован в Речное для расследования убийства Калугина, владельца свинокомплекса. Меня это тогда ещё удивило, когда вы с Осипом при первой встрече рассказывали сценарий. Здесь я встречаюсь с тобой. Ты играешь Любу.

- Ну, да.

- Тот Фёдор Лыткин сразу влюбляется в Любу, она – в него и, соответственно, я реальный сразу же влюбляюсь в тебя, а ты – в меня. Я прав?

- На сто процентов, - ответила Вероника, - Я только увидела тебя, меня как магнитом…

- Подожди, Люба. Дальше. Калугина речновского убил Сергей Хижняк из обреза в окно. Это здесь, в этой реальности, я расследую. А председателя Хижняка в фильме, то есть на съёмках, убивает Ку-ла-гин Семён. И тоже из обреза и тоже в окно. Каково?

- Да, действительно, странно всё это. И как-то зловеще.

- Но ещё более странно, Люба, что из обреза Сергея Хижняка, из которого убит Калугин, Егор, теперь уже Кулагин ну, то есть, Аркаша, реально ранит меня, Лыткина. Точнее, двух Лыткиных – меня, Владимира и того, исторического, киношного, Фёдора. Тут как бы две реальности пересекаются в одной точке. Вот, смотри, на схеме, - Лыткин ткнул пальцем в нужное место.

- Фе.., Володя, может они, эти параллельные реальности, у тебя пересекаются, а у меня они что-то все смешались в голове. А, вообще, что ты волнуешься-то? Ну и пусть будут две. Это лучше, чем ни одной. Что ты собираешься делать-то с этими реальностями?

- Люба-Люба… Да я понять всё это хочу. Я – следователь, Вероника! Они, эти два временных пласта, пересекались ещё два раза: когда ко мне пришёл свидетель актёр Эдик Зотов, то есть в фильме - он сержант НКВД Алексей. И когда я реально на съёмках потащил тебя в кровать, чтобы реально .., ну, понимаешь… Я тогда никакой съёмочной группы в доме не видел. Думаю, что и ты тоже никого не видела. Мы с тобой были там, в той реальности.

- Да, действительно, никого там не было. Правда, откуда они появились возле нашей кровати? Вот ведь, шпионы, ничего не дали нам сделать … реального. А я бы посмотрела на такую интересную реальность … из другой реальности, - задорно улыбнулась девушка.

- Ты опять, Вероника. Вот только порнографией заниматься не надо, - вспомнил и озвучил наказ Сталина в сновидении майор.

- Ладно, ладно. Извини.

- Всё дело в том, что все эти мои умозаключения имеют и практическое значение.

- Да? И какое?

- Во-первых, если Егор Кулагин преследует и пристаёт к Любе, то и в реальной, нашей жизни, он может приставать уже к тебе, Вероника. Я видел с каким он далеко нехудожественным интересом хватал тебя за плечи, за… Он что, этот актёр, Аркаша, ухлёстывал за тобой?

- Ты ревнуешь. Это неплохо. Но давай в меру. Я никогда не дам тебе повода к ревности. Запомни, я люблю только тебя. Аркашу этого знать не знаю, его Осип из другого города пригласил на фильм.

- Хорошо. Во-вторых, логика соотношения событий двух времён говорит о том, что если сегодняшнего Сергея Хижняка арестовали, а он по дороге в город совершил побег, то и этот твой, извини, Егор-Аркаша Кулагин точно также должен сбежать. Всё дублируется в этих реальностях, мать их. Но по сценарию Аркашу просто арестовывают и сразу садят в тюрьму. Вот посмотрим, изменит ли Осип сценарий для пущего драматизма, как он говорит и часто делает это. Вот завтра утром начнутся съёмки, посмотрим, что он скажет об Аркаше Кулагине. Побежит тот, или нет.

- Действительно интересно. Осип часто меняет сценарные планы. А сам, что ты думаешь, Володя, почему они смешиваются, пересекаются эти времена?

- Тут надо быть хорошим философом, чтобы обобщить всё это, сделать вывод и понять общую идею. А я просто могу собрать факты, вывести закономерности, указать на вероятного преступника. Я следователь. Но, не знаю, у меня есть ощущение, что всё, что здесь, в Речном происходит, и на съёмках, и в жизни, и у нас стобой, каким-то образом связано со здешней рекой. Кстати, а как она называется?

- Понятия не имею, Володя. Да как-то и не интересовалась. А причёт тут река-то?

- М-да, и у меня тоже не было надобности знать её название. Не знаю, пока ничего не могу сказать определённого про эту реку. То ли она каким-то образом меняет время, эпохи, то ли она сама и есть время… Странно всё это. А теперь давай ложиться и досыпать. Завтра вставать рано, работы полно.

- Пошли.

Проснулись они довольно поздно, в девятом часу, позавтракали, Лыткин проводил Веронику до развилки на старое Речное, а сам пошёл в отделение.

Глава 13. Забытый в кино

Солнечное утро в Речном было свежо и прозрачно, как будто за время тёмной ночи произошло обновление всего мироздания. Деревенский пейзаж светился первозданными, по-преимуществу зелёными, красками. Чирикали воробьи. То там, то тут своей незамысловатой хриплой песней давали знать о себе деревенские петухи. Река неторопливо несла свои воды вдаль, сверкая солнечными бликами.

Режиссёр Осип Валентинович сидел в кресле у стола в палисаднике домика, где он пребывал на постое на время съёмок. Солнце уже начинало нагревать воздух, поэтому маэстро снял своё запашное пончо, под которым оказалась белая свободня сорочка с широкими рукавами. На столе стояло блюдо с бутербродами, лежала стопка распечатанной бумаги, часть сценария режиссёр держал в руках, читал и, время от времени, что-то помечал в нём карандашом.

Из дома вышла ассистентка Женечка, в шёлковом халатике, с ненакрашенным, довольно милым и ещё заспанным лицом. В руках она несла две чашки кофе на блюдцах. Поставив напиток на стол, она села напротив шефа.

- Какое прекрасное утро, Осип Валентинович, - сказала она, жмурясь от солнечного света.

- Да, утро ещё то.., - размышляя о чём-то, ответил Осип. Он отложил бумаги, взял кофе, отхлебнул, и посмотрел на Женю.

- Коллективизация, Женя, пойдёт не так-то просто, - сказал он, - много врагов у этого революционного мероприятия, в топке которого сгорят много жизней. Как с той, так и с другой стороны. Она пойдёт с переменным, успехом, поступательно.

- Конечно, Осип Валентинович, сменить один вековой народный уклад на другой – это вам не … не чашку кофе выпить, - веско поддержала шефа Женечка.

Осип отхлебнул кофе, посмотрел в чашку, снова первёл взгляд на собеседницу:

- Поэтому, Женя, я считаю, что сценарий надо немного изменить, подправить. А именно: сын убитого кулака Кулагина, Егор, должен совершить побег. До того, как его увезут в город и расстреляют. Это добавит в сюжет динамики и подлинного драматизма. Его, конечно, потом опять поймают, но коллективизация не должна идти так быстро и успешно, как бы нам этого ни хотелось. Что ты думаешь по этому поводу?

- Полностью согласна. Пусть она идёт поступательно, а он пусть бежит. Всё-таки три серии полнометражных, а по времени не дотягиваем.

- Решено, - подвёл итог творческого совещания Осип, - он убежит, … сделав подкоп, подземный ход из сарая, и скроется в лесу, за рекой.

Тут в калитку вошла явно чем-то встревоженная Вероника и направилась к столу.

- А вот и невеста наша пожаловала, - весело сказал Осип, - Ну, что, скоро свадьба-то, Вероничка? Как там, эротику-то отрепетировали со Стахановичем? Снимать можно уже? Шучу, шучу…

- Осип Валентинович, подождите, - быстро заговорила девушка, показывая рукой на улицу, - Я сейчас проходила мимо дома Любы, ну, где она по фильму. Там кто-то в этой, как её, стайке, колотит по стенам, кричит как-то страшно, рычит…

Осип сложил губы трубочкой, наморщил лоб, посмотрел в небо.

- Так это, наверное, Егор Кулагин, то есть Аркаша, - поправив очки, рассудительно предположил он, - Видимо, мы вчера его закрыли во время съёмок, как кулака, а потом забыли, пошли все пить чай ко мне. Да, точно, это он шумит. То-то, вчера вечером, когда всё затихло, мы как.., я как уже спать улёгся, слышал какие-то стуки по улице. Так, знаете, раньше сторожа по ночам стучали в специальные такие колотушки… Наверное, скучно ему там стало… Женя, киска, плесни ещё кофейку. Вероника, будешь кофе?

- Осип Валентинович, - умоляюще сказала Вероника, - Выпустите его быстрее! Полсуток в сарае один, голодный, темно!

- Не надо торопиться, Вероника. Нечего ему было в уполномоченного стрелять… И потом, как мы его выпустим? Кто его посадил туда? У кого ключ от замка? Уж, не у твоего ли бравого майора? – Осип подмигнул просительнице, - И вообще, это весьма полезно для творческого процесса: насидится, наскучается по воле, а потом, знаешь, как достоверно побег совершит! Мы.., я решил ему побег устроить.

Вероника махнула рукой, лихорадочно достала из сумки мобильник, быстро набрала номер.

- Да, - ответили на том конце связи.

- Володя! Аркадий…

- А-а-а, ты уже узнала! - обрадовался Лыткин, - Подтвердилось? Не волнуйся. Ну, что, этот Аркаша будет побег совершать? Всё-таки изменил Осип сценарий!

- Володя, какой побег? Какой сценарий? Ты Аркадия, как вчера запер в стайке, так он до сих пор там сидит, стучит, ругается… Ты ключ от замка с собой забрал. Немедленно приезжай, его надо срочно освободить!

- М-да… Ключ… Да, действительно, вот он. А что ты так за него печёшься? Ладно-ладно, еду.

- Хорошо, - сказал Осип, - Можно сейчас же и сцену побега снять, зачем откладывать в долгий ящик. Пошли к дому председателя.

* * *

Возле стайки во дворе любиного дома, у бревенчатой стены с окошечком, стояли Осип, Женя, Вероника, Георгиевич, сержант Алексей (ему так понравилось щеголять в энкавэдэшной сержантской форме, что он её практически не снимал и во внерабочее время), другие артисты.

- Как вы, б…дь, могли забыть про меня? – с отчаянием в голосе говорил Аркаша из застенков, - Я ведь специально к вам приехал! Мог бы сниматься сейчас у Михалкова, но ведь выбрал тебя, Осип Валентинович!

- Не ругайся, Аркаша, тут женщины. Сам знаешь, бывают накладки. А что, страшно, поди, там было? Ночь, холодно, одиночество, далёкая одинокая звезда в окошечке… Вот о чём в такой ситуации человек думает? Что ты ощущал?

В ответ послышалось приглушённое рычание.

На полицейском УАЗике подъехал Лыткин. Подойдя к стайке, поздоровавшись и оглядев собравшихся, он достал ключ и приготовился было открывать замок.

- Погоди, Стаханович, - сказал Осип, - давай, я. Постой в сторонке.

Режиссёр открыл замок, снял засов и открыл дверь, выпуская из неё невезучего узника. Весь какой-то всклоченный, пыльный и бледный, с красивым картузом в руках, Аркаша направился было в сторону Лыткина. Тот, сжав кулаки, и смотря прямо в лицо опасности, тоже подался вперёд. Но Осип, предвидя это движение души и тела, схватил кулака в крепкие объятия.

- Так, Аркаша, дорогой, угомонись, успокойся, приди в себя, не делай очередную глупость!

Аркаша послушно остановился, но закричал в сторону майора, энергично грозя пальцем:

- Ты это специально сделал, гад ревнивый! Ты мне ещё ответишь за это!

Осип, дав выпуститься первому пару, отпустил откинувшегося зека, но зная тонкости дипломатии и психологии человеческой, тут же в ответ закричал на Аркашу:

- Ты майору спасибо скажи и в ножки поклонись! Знаешь, сколько лет дают за покушение на сотрудника НКВД такого ранга, да ещё с огнестрелом?! Тебя бы жена родная и все родственники забыли, пока бы ты вышел с тайги! А тут, ему такой подарок – и суток не отсидел, и ещё что-то возмущается! Так что помолчи и благодари Владимира Стахановича за то, что ты на свободе!

Это прозвучало так убедительно и логично, что даже все присутствующие посмотрели на буяна неодобрительно и с укором. Аркаша разом успокоился, как-то совестливо потупился.

- Извините, Осип Валентинович. Стаханович, извини… Но и меня поймите…

- Конечно, конечно, Аркадий, - сказал Осип, - Ещё бы тебя не понять, представляю: холодный, голодный, одинокая звезда в оконце…

- Далась вам эта одинокая звезда, Осип Валентинович, - сказал Аркаша, - Не до неё было, да и облачно было. Скорее, одинокая крыса.

- Крыса была? – с интересом переспросил режиссёр, - Тогда ты был должен с нею подружиться, так все узники делают… Вы уж, майор, простите его порывы.

- Да, я что, не понимаю, что ли… Извините, Аркадий, я и вправду совершенно забыл о вас…

- Так, коллеги, перерыв, то есть, поешь, Аркаша, а потом сцена побега, - сказал Осип, - тебе и грима-то не надо.

Аркашу накормили толстыми бутербродами, помидорами, которые предусмотрительно взяла для заключённого Женя, напоили чаем из термоса. Лыткин с Вероникой сидели на крыльце, наблюдая, как на лавочке во дворе пирует Аркаша

- Что я тебе говорил, - обратился Лыткин к Веронике, - Осип изменил сценарий. Сейчас Аркаша позавтракает и совершит побег. Вот они, дорогая, эти две реальности, и они снова пересеклись, когда я забыл его отпереть и забыл ключ в кармане. Ведь по сценарию он сидит в этом сарае примерно полсуток.

- Да, действительно, очень увлекательно, - вздохнула женщина, потом пристально посмотрела на собеседника, - А вот, скажи, Володя в сценарии вроде бы нет сцены свадьбы уполномоченного и осиротевшей дочери председателя Любы. И как тогда эта свадьба сможет удвоиться в этой, нашей реальности?

- А, ты об этом. На этот счёт можешь не волноваться, милая, - майор приобнял любимую за плечи, - Я уже решил, что распишемся с тобою здесь же, в Речном, в местном отделении загса, должен же он быть в поссовете такого большого села. А потом здесь же и сделаем, ну, свадебный обед в кругу твоих, а теперь уже и моих, друзей. Я отпуск возьму недели на две, у меня этих отпусков целых три, не потраченных. А потом, по закону двух реальностей, Осип добавит к сценарию эту нашу свадьбу. Как тебе такое?

- Володька, любимый, - прижалась к майору Вероника.

* * *

Георгиевич уже подготовил свою камеру и стоял в дверном проёме бревенчатой стайки. Осип с Аркашей вошли внутрь. Здесь давно не держали скот, было сухо и относительно чисто. В углу находилась примятая копна сена, на которой, видимо, и провёл ночь Аркаша. Из окошка бил плотный луч дневного света, так что было достаточно светло.

- А что, очень даже неплохой ночлег, с деревенской романтикой, - сказал Осип.

- Да уж, шутите? - ответил актёр.

- Всё равно света маловато, - сказал Осип, - Есть, чем посветить, Аркаша?

- Есть, - ответил тот, достал зажигалку с фонариком и подал шефу.

- Так-так-так, - произнёс режиссёр, - побег-побег-побег…

Он осветил фонариком массивные брёвна стен, толстые плахи пола без единой щели.

- Ну, что ж. Сцена ареста и заточения уже снята. Придётся в администрации просить трактор с ковшом. Сделаем траншею-подкоп под этот каземат. Дисковой пилой выпилим часть доски пола, закроем гнилушкой… Хотя подожди.

Осип выглянул из двери во двор.

- Товарищ майор, пока вы не уехали, можно вас на минуту, нужна консультация, как специалиста.

Лыткин присоединился к исследователям.

- Как вы думаете, можно каким-либо образом сбежать из этой крепости? – спросил режиссёр.

Лыткин взял фонарик, ещё раз осветил пол и стены.

- Я предлагаю подкоп, - обратился к нему Осип, - Взять трактор, дисковую пилу…

Лыткин поднял луч фонарика на потолок.

- Так я и думал. Он должен быть здесь - сказал эксперт, - вон на потолке, у стены люк-дверца на чердак с вертушечкой. Значит, где-то должна быть и лестница.

Действительно, осветив ещё раз помещение, они увидели концы лестницы, поставленной на бок вдоль стены и заваленной копной сена, на которой мотал срок Аркаша.

- Аркадий, возьмите её, приставьте к стене под люком и откройте его.

Аркаша с удивлением, и как-то смущаясь, вытащил лестницу, приставил к стене, поднялся и открыл вертушечку дверцы. Та распахнулась вниз.

- Лезьте на чердак, там, на торце крыши, есть дверца во двор. В неё селяне сено закидывают для сушки. А потом с чердака это сено сразу скидывают на корм скоту, - консультировал Лыткин, - открывайте её и прыгайте во двор, там не высоко.

Аркаша проделал, что сказано, и спрыгнул во двор, прямо под ноги ожидавших его Осипа и майора. Встал, отряхнулся. Вся группа смотрела на него как-то равнодушно и снисходительно.

- Не ушибся? – заботливо спросил режиссёр.

- Вот ведь, как оно, - как можно беспечнее и веселее проговорил Аркаша, - А я, дурак, - официально признался он, - не догадался сразу…

Актёры и персонал опять с сожалением посмотрели на него.

- Нет-нет-нет. Ты всё сделал правильно, что героически остался в застенках. Вот сейчас ты с удовольствием и со знанием дела сыграешь побег. Вот, что значит специалист, - с уважением посмотрев на майора, сказал Осип.

Сцену побега сняли быстро и достоверно. Егор Кулагин выпрыгнул с чердака во двор. Пригнувшись и озираясь по сторонам, беглый кулак бежал по картофельному полю в сторону реки и леса.

Режиссёр явно давал отбежать ему на приличное расстояние. Потный, задыхающийся актёр из последних сил месил ногами рыхлую почву огорода. Поле спускалось к самой реке, и кулацкий сын был уже в десятке метров от кромки воды. «Он, что там, опять забыл про меня, или издевается?» – подумал Аркаша и оглянулся. Но режиссёр с оператором стояли на возвышенности, у дома, и смотрели в его сторону.

- Стоп! Снято! – наконец, сказал в мегафон Осип и почему-то добавил, - Блистательно!

Закончив этот нешуточный спринт, Аркаша остановился и, тяжело дыша и обливаясь потом, посмотрел на заманчивую, обещающую свежесть и прохладу, воду реки. Он быстро скинул с себя древнее одеяние и почти с берега нырнул в глубокую воду. Приятная свежесть обволокла разгорячённое тело. Вынырнув, поплавав, понаслаждавшись приятной свежестью, он вылез на берег, одел штаны, сапоги и, взяв под мышку свёрток с остальной одеждой, пошёл к дому.

Глава 14. Дубль ареста Хижняка

На большом, с длинными грядками, огороде Лера Хижняк занималась прополкой. С делянок помидоров, лука, баклажан, петрушки и прочего полезного овоща она выдёргивала длинные бодыли грубой щирицы, лохматые корни пырея, колючего осота и цепляющегося за подол платья подмаренника.

Сложив готовую партию сорной травы в ведро, Лера направилась с ним к специальной яме в углу огорода, где эти вредители со временем превращались в полезный компост. Подойдя к траншее, девушка вдруг услышала тихий голос из соседних кустов смородины, обращённый к ней:

- Лера, сестрёнка, Лера…

Она остановилась, поставила ведро вверх дном, присела на него и начала всматриваться в ягодные заросли:

- Серёжка, ты что ли? Ты где?

- Я тут, правее смотри.

Лера, наконец, рассмотрела Сергея. Тот просто сидел на земле под раскидистым кустом смородины. Брат был заметно похудевший, небритый, в вязаной чёрной шапочке. Одет он был в защитного цвета форму и берцы. По всем параметрам похож он был на скрывающегося дезертира.

- Серёж, тебе опасно тут находиться. Тебя полиция ищет. Следователь из области к нам приходил, про тебя распрашивал. А как ты убежал-то из этой машины?

- Да постучал, сказал, что по нужде. Они выпустили, даже наручники сняли, представляешь. Я кубарем по берегу к реке, прыгнул в воду, только меня и видели. Но это не главное, Лерка. Ты знаешь, я деда нашего видел?

- Во сне что-ли?

- Нет, наяву, в реальности, как тебя, только мёртвого.

- Ты что несёшь-то? «Мёртвого в реальности…». Болеешь, наверное, голодный.

- Да я и сам поверить не мог. Но, что есть, то есть. Поверь, я не больной, я в здравом уме. Ну, вот. Прыгнул в реку, нырнул как можно глубже и продержался под водой, сколько мог. Потом вынырнул, посмотрел на берег там никого нет, ни лейтенанта, ни водителя, ни машины. И знаешь, село наше какое-то другое стало: пристань новая, у неё пароход стоит новёхонький, избы, срубы – всё новое. Я обсох немного, пошёл в село. Село, Речное наше, но совсем другое, как будто новее, но старое по постройкам, одни деревянные дома. Я потом уже прочитал на плакате «1932 – решающий год коллективизации!». Трактора, техника вся – советские, допотопные, но новые. Все в одежде советских времён, ну, знаешь, рубахи, фуражки, сапоги, даже лапти видел. А я один в камуфляже, иду такой… Дед какой-то спрашивает: «Что это у тебя за одежда? Мудрёная какая-то, словно в помои упал…», я говорю «Защитная, для маскировки», «Да, говорит, на куче мусора тебя видно не будет».

- Серёга, хватит сочинять, у тебя от голода видения начались, - тревожно сказала Лера.

- Да, говорю тебе, нормальный я. Ничего я не сочиняю. Ну, слушай. Выхожу на площадь у сельсовета. Там народ собрался. Подхожу, кого-то хоронят, гроб стоит, трибуна деревянная, речи говорят. Я спросил у женщины одной: «Кого хоронят?». Она говорит: «Не местный, что ли? Председателя нашего, Ефима Павловича Хижняка». Мне аж дурно стало. Подошёл поближе к гробу, ё-моё, там дед наш лежит, как на фотокарточке. Точно он! Его убил какой-то кулак по фамилии Кулагин. Почти как у нашего бывшего кабана, Калугина, гореть ему в аду, представляешь?

- И что же потом?

- Мне так жалко деда стало. Я и на похоронах был. Могила его на старом кладбище, ну, тогда ещё новом, у реки. Сейчас я знаю где, надо сходить. На поминки я не пошёл, чужой всё-таки, да и одежда…

Лера испытующе посмотрела на брата:

- Ой, не знаю, как-то всё это… Фантастика какая-то… Ну, хорошо, а здесь-то, как опять оказался?

- Иду с похорон, сам не знаю, что делать. Слышу, сзади кричит кто-то. Посмотрел, - военный какой-то, или милиционер. В синей фуражке, но не офицер, может, сержант, я их формы не знаю. «Стой, кричит, руки вверх! Ты кто такой?». Я как бросился бежать к реке, слышу выстрел сзади. Добежал, нырнул с разбегу, как в прошлый раз. Выныриваю, уже в сегодня, вот, в наше село. Пообсох немного, дай, думаю, к нашим схожу. По смородине сюда с реки пробрался.

- Не знаю, - с сомнением сказала Лера, - что-то уж очень всё на фантастику похоже…

- Заладила, - недовольно ответил брат, - фантастика, фантастика! Было всё это, было!

- Тише, не кричи. Что сейчас- то думаешь делать? Мы с мамкой испереживались. Она все глаза проплакала. Ты понимаешь, что ты убийца, преступник. Твои портреты по всей округе расклеены. Побег опять же… Ох, Серёга, Серёга… Зачем ты это сделал?

- А что мне было делать, Лерка? Спокойно утереться, когда эта свинья избила меня? Когда он тебя чуть не изнасиловал? Мы с Людой любили друг друга. Что сделано, то сделано. Думаю, до города как-нибудь добраться, а потом уеду на Север, завербуюсь в какую-нибудь артель. Я узнавал, там много таких. Только вот переодеться надо в другое, денег сколько-нибудь, ну, и пожрать чего-нибудь. Иди, собери всё, что есть, я тут подожду. Потом в бане до вечера перекантуюсь, а там пешком пойду в город, по лескам.

- Охо-хо, ладно жди.

- Матери скажи, что я здесь, но сама пусть ни в коем случае не выходит. А то запалят.

Лера встала и пошла в дом.

** *

Лыткин с Юрием Михайловичем сидели в кабинете участка. Перед ними, на столе, лежали листовки с изображением Сергея Хижняка и со словом «Розыск» над ним. Тут же лежал злополучный обрез Хижняка, который майор привёз с собой со съёмок. Решали, что делать с лейтенантом Вадимом за его, по всей очевидности, преступное отношение к следствию, к вещдокам, к оружию.

- Может, погодим с рапортом, товарищ майор? – сказал Юрий Михайлович, - Вадима я три года знаю. Добросовестный, исполнительный. Чёрт его дёрнул одолжить этот обрез для фильма. За деньги, как думаете?

- «Одолжил…». Ничего себе, это вещественное доказательство, обрез ружья! Может, взятка была, может, не было. Эти артисты – само красноречие, кого хочешь уговорят на что угодно. Профессия такая. Смотри: Хижняк совершил побег, опять Вадим упустил. Обрез, главная улика пропала, - снова Вадим. Не много ли ошибок и совпадений для одного лейтенанта? Тут что угодно можно подумать. Ему реально тюрьма светит.

- Но обрез-то, вот он, - заметил Юрий Михайлович.

- А Хижняк, преступник и убийца, где? Если бы его не упустили, дело можно было замять. Конечно, жаль лейтенанту карьеру портить.

Только он произнёс это, как зазвонил лыткинский мобильник. Номер был незнакомый.

- Да, слушаю, майор Лыткин.

- Здравствуйте! Вы просили позвонить…

- Здравствуйте, а кто это?

- Товарищ.., это Галина Петровна, соседка Хижняков. Вы просили.., а он пришёл. Сергей Хижняк.

- Галина Петровна, спокойно. Где сейчас находится Сергей Хижняк?

- Он в огороде у себя, сидит в смородине, в кустах, разговаривает с сестрой.

- А где вы сейчас находитесь?

- Я зашла, позвонить. Дома сейчас.

- Галина Петровна, побудьте пока дома, не выходите во двор, или огород. Сейчас мы будем.

- Хорошо.

- Майор, срочно выезжаем на задержание! Хижняк объявился, в огороде своём находится.

* * *

Лера, озабоченная поручением брата, прикидывала, что и как она сейчас соберёт. Как только девушка зашла на веранду, тут же, мгновенно, почувствовала себя в крепких мужских объятиях, и с крепко зажатым, чьей-то ладонью, сзади, ртом.

- Не вздумай кричать, Лера, - спокойно, но убедительно сказал Лыткин, - Пошли в дом.

Войдя под заботливой мужской опекой в дом, Лера увидела начальника местной полиции майора Юрия Михайловича, стоявшего у стола, за которым сидела молчаливая заплаканная мать. Лыткин отпустил девушку, посадил рядом с матерью.

- Я пошёл, майор, - сказал он, вытаскивая из кобуры револьвер.

- Может, вместе?- спросил Юрий Михайлович.

- Нет, караульте этих. Ни выбежать, ни закричать они не должны.

Лыткин вышел из дома, тихо прошёл в огород, встал у зарослей смородины и громко, опять же убедительно, крикнул:

- Хижняк! Вставай, выходи, руки поднял! Даже не думай бежать. Всё кончено.

Словно напуганный медведь в малиннике, Сергей, треща кустами, вскочил на ноги и бросился по смородине вниз огорода, скача семимильными шагами прямо по грядкам…

Но майор Лыткин, ожидавший любого развития событий, сорвался с места, как гепард за оленем, вмиг нагнал беглеца и толкнул его в спину. Хижняк, пролетев приличное расстояние, пробороздил землю и замер, словно сбитый самолёт.

- Встал, - приказал майор.

Хижняк поднялся. Лыткин, не сводя с него ствол, протянул наручники.

- Одевай.

Когда задержанного выводили на улицу и садили в УАЗик, вышли плачущие мать и сестра Хижняка. Лыткин сел на переднее сиденье, обратился к сестре:

- За недоносительство и укрывательство вы, Лера, тоже будете наказаны, - сказал он и хлопнул дверью.

Глава 15. Аркаша становится рецидивистом

Довольный, выкупавшийся Аркаша, с голым торсом, не спеша шёл вверх по пологому картофельному полю к дому киношного председателя, неся под мышкой свёрток с одеждой. Под ярким солнцем на его голове лаковый козырёк добротного картуза сиял ярким нимбом.

Но что-то вдруг заставило Егора-Аркашу остановиться, медленно, внимательно и с удивлением оглядеть пейзаж и окружающие окрестности. Дорогу ему преградила полоса высоких чёрно-жёлтых подсолнухов, которых десять минут назад здесь и в помине не было. «Я же вдоль по реке не плавал. Где лежала одежда, там и вылез…», - в полной растерянности подумал он. Продолжая вглядываться в какую-то уже малоузнаваемую, но знакомую по рельефу, местность, Аркаша находил всё больше и больше поводов для недоумения и подсознательной тревоги. «От жары может? Миражи ещё там бывают…», - вспомнил он школьную географию и познавательные передачи по телевизору.

Но всё-таки он был достаточно развит, чтобы ощутить, что изменилось и само пространство, воздух, окружающий мир и даже восприятие времени. Оно стало каким-то более вязким, замедленным, а воздух более свежим. Аркаша немного испугался этих перемен. И было отчего.

Поднявшись ещё немного вверх по огороду, он увидел за домом председателя высокую дощатую каланчу из новых струганых досок, которой также до купания не было. Дом председателя претерпел изменения. Он был светлее, новее, деревья в палисаднике были маленькие, во дворе появился сруб колодца, злополучная стайка, место заключения, также была новая. Бегало много куриц, среди которых прохаживался разноцветный петух.

Озадаченный этой неожиданной сменой декораций, Аркаша направился было к крыльцу, чтобы посмотреть, что там, в доме, а потом уже пойти к дому Осипа для продолжения съёмок. У калитки стояли две осёдланные лошади. Как только актёр вошёл во двор, дверь дома распахнулась, и на крыльцо вышел сержант Алёша-Эдик. «Надо же, как Эдик сжился со своей формой, - подумал, глядя на сержанта, Аркаша, - сидит, как родная».

Как только сержант увидел Аркашу, он лихорадочно вырвал из кобуры свой наган и направил его на молодого кулака.

- Руки подыми, сволочь! – очень серьёзно крикнул он, - Что, кобель, всё-таки припёрся к Любе?

Судя по интонации голоса, на художественную условность этот приказ был не похож. Аркаша нервно огляделся по сторонам. Может, он сразу попал в творческий процесс, и уже снимают очередную сцену его повторного ареста после побега. Но ни оператора, ни режиссёра вокруг не наблюдалось. «Шутка», - подумал Аркаша.

- Привет, Эдик! Сдалась мне эта ваша Люба. А где все? – беззаботно спросил он.

Однако «Эдик», а точнее, замначальника речновского совхоза по линии НКВД, подойдя поближе к артисту, навёл револьвер в его голову и твёрдо сказал:

- Если не подымешь руки, кулацкая гадина, я прострелю тебе башку!

Аркаша, заметно побледнел, криво улыбнулся, но послушно поднял руки.

- А теперь одевайся, и не вздумай бежать!

Аркаша одел рубаху, безрукавку. На шум во дворе из дома вышли Фёдор Кулагин и Люба. Выглядели они в своих одеждах тоже очень органично и весьма реалистично.

- Что тут такое, Алёша? - спросил майор, увидел Егора-Аркашу, - Вот тебе раз!

- Как мы и думали, Фёдор Николаевич, Кулажонок пожаловал к Любе, наглая морда и буржуйский наймит!

- Владимир Стаханович, - арестованный Аркаша повернулся к крыльцу, - Что тут происходит? Что с Эдиком-то? Шутки какие-то плоские. На солнце перегрелся, что ли?

Но и «Владимир Стаханович» также не собирался упражняться в юморе. Он как-то жестоко улыбнулся и сказал:

- Что, к Любе пришёл, кобель? Вот ты и попался. Будут тебе, лишенец, и шутки, и «на солнце перегрелся». Соучастие в убийстве представителя власти – раз, саботаж хлебозаготовок – два! По первой категории пойдёшь, как миленький.

- Владимир Стаханович, Эдик, это я а – Аркадий, артист. Люба, скажи ты им!

Девушка молча отвернулась, а оба чекиста недобро рассмеялись.

- Ты дурочку не включай. Что, сумасшедшим прикинуться решил, артист? Алёша, обыщи его, и в стайку до завтра.

- Руки! – ещё раз скомандовал сержант, подошёл к пленнику и ловко прошёлся ладонями по одежде. В руках у него оказались пачка сигарет «Winston», зажигалка и две купюры по пятьдесят рублей.

Алёша передал всё это Лыткину.

- Ага, - сказал тот, рассматривая результаты обыска, - какие-то папиросы сплошные, без мундштука, название буржуйское. Что, хозяева дали, наймит? А это что за колбочка стеклянная с жидкостью? Что это, отвечай, контра?

Уже вполне понимая, что все эти сцены – не игра, а вполне взаправду, Аркаша-Егор ответил:

- Это зажигалка, в ней жидкий газ, прикуривать.

- Не свисти. Прикуривают от спичек. Разберёмся. А это что за деньги? Написано по-русски, монгольские что ли?

- Российские.

- Ну, ты точно артист, ишь, закрутил хвостом. Разберутся. Сержант, в стайку его до завтра, под замок,а мы с тобой к Кулагиным. Ещё раз обыск сделаем.

Сержант открыл массивную дверь стайки и втолкнул туда Аркашу. Он в который раз услышал лязг засова, звук закрывающегося замка и топот отъёзжающих лошадей.

На этот раз стайка была вполне обжита деревенской скотиной. Пахло навозом, сеном, в кормушке насыпан овёс, в клети стоял подросший жеребёнок.

Сама жизнь и пережитые только что потрясения побудили Аркашу к интеллектуальным усилиям. Он задумался: «Так, что-то неладное случилось, и очень похоже, что это не розыгрыш, а самая настоящая реальность. Так, с какого момента всё изменилось с того Речного на эту советскую древность? Правильно, с того момента, когда я вышел из реки, в которую нырнул. Значит, … надо попробовать нырнуть ещё раз, чтобы попасть обратно, в своё, так сказать, время. Бежать, бежать, во что бы то ни стало! А то ведь расстреляют не по-киношному».

Сделав это вполне логичное умозаключение, Аркаша осмотрел помещение. Всё правильно, в углу, вдоль стены, лежала, лестница. Актёр уверенно, уже с опытом специалиста по побегам из этой стайки, проделал знакомую процедуру: взял лестницу, поставил её под дверцу в потолке, вылез на чердак и спрыгнул в, казалось, безлюдный двор. Но как только он очутился на земле, тут же увидел Любу, которая у стайки, чуть в стороне, как раз на пути в огород, вешала на верёвку выстиранное бельё из таза.

Размышлять и вступать в бесполезный диалог не имело смысла. Аркаша, схватив удачно оказавшийся здесь же, у стены, топор, тигром бросился на ничего не ожидающую женщину сзади, повалил на землю, и, приставив к её лицу лезвие колуна, зловеще приказал:

- Только попробуй крикнуть, убью!

Затем он быстро перерубил бельевую верёвку, связал напуганной до смерти девушке ноги и руки, взял из таза какую-то тряпку, сделал из неё кляп, засунул в рот своей жертве и закрепил его, перевязав другой тряпкой. Дальше надо было без промедления бежать к реке, снова купаться, точнее нырять. Аркаша встал, сделал два шага, но остановился, обернулся и горячо и убедительно сказал, на прощание, связанной девушке:

- Вы с ума тут посходили с этой коллективизацией! Невинных людей.., - он махнул рукой, - Ничего у вас не получится! И запомни, тебя зовут не Люба, а Вероника, твоего майора – Владимир Стаханович, Алёшу – Эдик, а я никакой не Егор Кулагин, а Аркадий Неустроев! Поняла?

Люба, с кляпом во рту и вытаращенными глазами, на все сто согласилась с сумасшедшим кулаком-бандитом и энергично закивала головой. Аркаша побежал вниз по огороду, к реке, и с разбегу, прямо в одежде, нырнул в воду.

* * *

Вынырнув, Аркаша отнюдь не поспешил сразу вылезать на берег. Подгребая руками, некоторое время он оставался на одном месте, поворачиваясь вокруг своей оси и внимательно приглядываясь к окрестностям. Никаких подсолнухов в огороде и каланчи за домом председателя не было. Далеко, на повороте реки, была видно шоссе, и различались ехавшие по нему автомобили. Аркаша с облегчением выдохнул и поплыл к берегу, на котором лежала его одежда. Начал выходить на берег.

Как только он ступил на твёрдую почву, тут же увидел бегущих к нему сверху, от дома, и что-то кричащих, майора Лыткина, сержанта Алёшу и режиссёра Осипа в белой рубахе пузырём. Аркаша машинально попятился обратно, под защиту водной стихии. Бегущие и орущие приближались. Актёр решительно вошёл в воду и отплыл, на всякий случай, на безопасное расстояние. Наконец, трое добежали и встали у кромки воды.

- Покупался, освежился? - язвительно спросил Осип, - Ты, что, нас в гроб вогнать хочешь? Где ты был, твою мать!

- Да я, это, …понырял… - ответил Аркаша.

- Ничего себе понырял! - закричал режиссёр, - Ты что, водолаз с аквалангом? Тебя не было минут двадцать. Мы думали, что ты уже на том свете, утонул! Ради Бога, не делай так больше! Вылезай, Аркадий, пошли работать.

Аркаша, как-то недоверчиво посмотрев на коллег, сказал:

- Я вылезу, но только после того. как сержант скажет, как зовут его самого, реального, не киношного и как зовут товарища майора.

Стоящие на берегу переглянулись в недоумении.

- А ты, что же, Аркаша, забыл, как их зовут? – спросил Осип, - Вот видишь, что значит нырять подолгу. Не делай так больше. Сержант, ответь на вопрос подсудимого, хе-хе…

Алёша, сардонически улыбаясь, показал на майора и сказал:

- Знакомься, Аркадий, майор НКВД и Следственного комитета Лыткин Владимир Стаханович и твой покорный слуга актёр Зотов Алексей Львович. Полегчало?

- Ну, это другое дело, товарищи, - действительно с облегчением произнёс Аркаша и стал выбираться на берег. Воскресший утопленник оделся, и они все вместе пошли обратно к дому.

- Сейчас сразу же и снимем сцену повторного ареста Егора Кулагина после побега, и его закрытие в каталажку, - сказал Осип.

- Опять арест и стайка! - возмущённо сказал Аркаша, - Сколько можно бежать? Его когда-нибудь, наконец, выпустят?

- На этот раз это последний побег и последний арест, Аркаша. Не волнуйся, после этого ареста тебя, то есть Егора, посадят уже окончательно, а потом расстреляют.

- Ну, спасибо хоть на этом. Что-то мне эта беготня порядком надоела.

- Ты актёр, Аркаша, это твоя работа. Ты что, сценарий не знаешь? Всего два побега.

- Каких два? Владимир Стаханавич арестовал, я полсуток отсидел в стайке. вышел. Снова посадили, сбежал, Потом опять, … а ну, да. И вот сейчас снова арест и опять, теперь уже окончательная посадка. И что, снова в эту стайку?

- Аркаша, да ты прямо на глазах рецидивистом становишься! Нет, теперь не в эту стайку. Все уже знают про люк. Майор отведёт тебя, Егора то есть, в другой сарай.

- Осип Валентинович, я хочу, чтобы вы дали расписку в том, что сразу же, по остановке камеры, вы меня сразу же выпустите.

- Ага, вдвоём с распиской вам не скучно сидеть будет, хе-хе… Да шучу я, шучу. Что ты, Аркаша, теперь мы уже научены горьким опытом. Слово даю!

- Не шутите так. Верю. И скажите майору и сержанту, чтобы они вернули мне мои сигареты, зажигалку и сто рублей.

- Господа, - сказал Осип, - отдайте Аркадию его вещи и деньги.

Лыткин с удивлением посмотрел на просителя:

- Аркадий, что-то я не помню, чтобы занимал у вас сто рублей… Да и не курю я вообще.

- Аркаша, - иронично улыбаясь, сказал Алёша, - ты там нырял, наверное, головой об дно ударился. Какие сигареты-деньги?

- А.., это.., извиняюсь, я перепутал… - смущённо проговорил Аркаша.

Они подошли к дому, во дворе которого их ждала вся оставшаяся съёмочная группа.

- Значит, так, - сказал Осип, - движимый животным инстинктом, Егор Кулагин, крадучись и озираясь, проникает во двор, высматривает в окно предмет своего вожделения, Любу, словно, извиняюсь, кобель высматривает свою сучку. Тут выходят майор с сержантом, видят Егора и арестовывают его. Заключение в сарай доснимем завтра, надо найти подходящую, основательную кутузку. А то, я подозреваю, Егор-Аркаша уже весьма навострился в этих побегах. Рецидивист, одним словом.

На этот раз сцена была снята быстро. Актёр Неустроев очень талантливо сыграл «классового врага». Его ненависть и, одновременно, страх перед представителями советской власти были выше всяких похвал. После съёмок Осип, сам не зная почему, заставил всех троих пожать друг другу руки.

Глава 16. Креативное озарение Осипа

Вероника ещё лежала на диване, а Лыткин прохаживался опасной бритвой по намыленным щекам, когда комнаты домика огласила бодрая мелодия «Время, вперёд!». Майор взял телефон. На дисплее высветилось имя звонившего: «Геннадий Павлович».

- Да, Геннадий Павлович. Здравствуйте, товарищ полковник, - сказал Лыткин.

- Здравия желаю, Владимир Стаханович. Ну, что, тебя поздравить можно. Преступник, Хижняк этот, уже в СИЗО. Начальство довольно, губернатор приказал благодарность тебе объявить. Оперативно сработал.

- Благодарю, товарищ полковник.

- Думаю, к обеду сегодня подъедешь, тут дело нарисовалось по терроризму. Да и с Хижняком надо закончить.

- Геннадий Павлович, тут, извиняюсь, такое дело… Мне срочно необходимо сейчас взять две недели отпуска, по семейным, так сказать, …и творческим обстоятельствам. У меня три непотраченных отпуска. Прошу дать мне эти две недели. Мне тут, в Речном, надо задержаться по крайней необходимости.

- Вот тебе раз! Стаханович, ты же разведён, по каким семейным? По каким ещё творческим? Ты что там, книгу пишешь, или картины? Не узнаю тебя, ты всегда был безотказным, Лыткин. Что случилось-то?

- Да, понимаете, тут фильм снимают, из Москвы приехали… И я в нём одну роль играю, майора НКВД… Про раскулачивание в тридцатых кино, про историю органов госбезопасности…

- Ты – актёр?! У тебя – роль?! Ну, даёшь! С трудом верится, никогда не ожидал от тебя такого! А, наверное, форма твоя киношникам приглянулась, уговорили?

- Почему форма-то только? – уклончиво ответил Лыткин, - Принципы мои, характер. У меня. это.., талант оказался.

- Ха-ха-ха… Майор Лыткин – звезда экрана! С ума сойти! Ну, ладно. Володя, надеюсь, ты в кинематограф не уйдёшь из Следственного комитета? А причём тут семейные-то ещё?

Лыткин помолчал, потом сделал резкий выдох.

- Я женюсь, товарищ полковник, - объявил он в трубку.

Майор посмотрел на диван. Вероника, опёршись локтём на подушку и подперев рукой голову, с интересом, не мигая, смотрела на Лыткина и вслушивалась в разговор.

- То …то есть, как это, «женюсь»? – ещё больше удивился Геннадий Павлович, - Кто это тебя там охмурил? Селянка какая-нибудь смазливая? Рассказать кому – не поверят. Кто? Лыткин с табором цыганским в загул ушёл!

- Зачем вы так, товарищ полковник? – спокойно сказал Лыткин, - Я здесь нашёл свою любовь. Она – актриса, познакомились на съёмках. Я ешё в жизни такой женщины не встречал. В четверг расписываемся, ну, и мероприятие небольшое свадебное, с коллегами по съёмочной группе.

- Э-э-э… С коллегами? Смотри там, Володя, ты уже не юноша. Надеюсь, всё обдумал хорошенько. А вообще, почему бы и нет. В любом возрасте надо устраивать личную, семейную жизнь. А то ходишь один… М-да! Ну, что ж, раз такая стихия, даю тебе две недели. Приедешь, напишешь заявление задним числом. Как раз Зайцев вышел с отпуска, как-нибудь закроем всё. Хм, вот ведь как… Ну, давай, удачи тебе и всего хорошего! До встречи.

- До свидания, Геннадий Павлович.

Лыткин положил телефон, чуть улыбаясь и покачивая головой, посмотрел на Веронику.

- Володька, любимый, - сказала она, - я так счастлива! А если в четверг регистрация, надо бы подготовиться. В поссовет сходить, продукты там…

- В Поссовет я сегодня зайду. Подам заявление от нас, сейчас напишем. Паспорт у тебя с собой. Дай его мне. Никакого месяца, Вероника, ждать мы не будем. А продуктами завтра с утра займёмся. И Осипа надо в известность поставить. Попросим, чтобы после обеда в четверг съёмки отменил.

- Да, дорогой. А сейчас, я – в старое. Потом ты придёшь, и с Осипом Валентиновичем поговорим вместе.

- Да. А я сейчас в отделение. Надо документы оставшиеся забрать, да пригласить коллег на свадебный обед.

** *

Войдя в кабинет начальника полиции, Лыткин поздоровался с Юрием Михайловичем и Вадимом, взял из шкафчика документы по делу Калугина и начал их просматривать.

- Ну, что, Владимир Стаханович, с Калугиным всё ясно, - сказал начальник, - Преступление практически раскрыто. Когда, извините, домой думаете, товарищ майор? Отметить бы надо окончание командировки, раскрытие и знакомство наше. Как вы на это смотрите?

- Положительно, Юрий Михайлович. Но вместе с раскрытием и знакомством, мы, товарищ майор, отметим заодно и ещё одно очень важное событие в моей жизни, которое состоялось благодаря командировке в ваше замечательное селение, а именно – моё бракосочетание. Здесь, в Речном, я встретил женщину, с которой решил связать свою дальнейшую жизинь, - с некоторым пафосом поведал Лыткин.

- Да, Вероника – очень приятная женщина, - поддержал майор полиции, - Вот видите, как всё здесь удачно у вас сложилось: и в фильме хорошем снялись, и спутницу жизни нашли. Это не грех отметить.

Лыткин весьма удивился:

- А вы-то откуда знаете про кино и про Веронику, - спросил он..

- Товарищ майор, ведь это село. Тут все про всех знают. Событий-то мало, а жить надо. Поэтому всё-всё тщательно отслеживается всеми селянами.

- М-да. В таком случае, приглашаю вас отметить мою женитьбу в четверг, ну, что-то вроде свадебного обеда, в старом Речном, в два часа, у дома председателя.., то есть, там сами увидите.

- Да, знаем, знаем, где, Владимир Стаханович.

- Вот и хорошо.

Юрий Михайлович посмотрел на лейтенанта Вадима. Тот что-то писал за столом.

- Товарищ лейтенант, вы ничего не хотите сказать Владимиру Стахановичу.

Вадим быстро встал на ноги:

- Да-да. Ну, во-первых, поздравляю вас с женитьбой! Во-вторых, - молодой лейтенант замялся, уставился глазами в пол, - Владимир Стаханович, я вам очень и очень благодарен за то, что вы не подали рапорт за мои грубейшие нарушения с вещдоками и конвоированием. Обещаю, что больше такого не повториться никогда!

- Лейтенант, вам повезло, что вся эта история хорошо закончилась, мы с вашим начальником решили не предавать огласке эти непростительные промахи, не портить вам карьеры. Но это должно послужить вам хорошим уроком на будущее.

- Да, конечно, ещё раз простите и большое вам спасибо.

Уладив все дела в отделении, Лыткин пошёл в старое Речное.

** *

За обочиной деревенской улицы в белом пластиковом кресле сидел Осип с мегафоном в руке и внимательно наблюдал, как несётся вскачь небольшой табун осёдланных лошадей с всадниками в давнишних одеждах и вооружённых, кто чем, - кто ружьями, кто обрезами, а кто револьверами. Среди кавалеристов были люди, одетые и в гражданскую сельскую одежду, и в бойцов в форме красноармейце и милиционеров. Предводитель этой конницы, сержант Алёша, одной рукой держал повод лошади, другой, воздетой над головой, размахивал здоровенным чёрным маузером. Вся эта мчавшаяся во весь опор, взрыхляющая землю тяжёлыми копытами, кавалерия и вооружённые седоки выглядели очень впечатляюще и грозно. Стайка деревенских собак с лаем сопровождала это конное воинство.

- Сергеич, - кричал в громкоговоритель режиссёр, - поправь бороду, приклей к щеке правую сторону! Алёша, а ты что счастливый такой! Вы за матёрой лесной бандой гонитесь со стрельбой! Аркаша, где твой картуз? Сними эту бейсболку и выкинь изо рта сигарету, на перерыве не накурился что-ли! И поменьше пылите, я тут задыхаюсь уже!

Лыткин подошёл к режиссёру, кивнул в приветствии. Осип пожал ему руку:

- Отрепетировать сначала решили погоню за речновской бандой, - пояснил он, - совсем ушла культура скакания на лошадях.

- У меня к вам дело, Осип Валентинович, - сказал майор.

Осип кивнул. Доехав до конца улицы, которая уходила в степь, конники повернули назад, чуть постояли, и, снова пришпорив лошадей, ринулись обратно по улице мимо режиссёра. Подъезжая к Осипу, они открыли громкую пальбу из всех видов оружия. Лыткин даже реально почувствовал некоторую опасность и напрягся.

- Каскадёр, работай! - опять закричал Осип, - И покрасивее, поэффектнее!

Скачущая с краю этой гоп-компании лошадь со всадником на ней, вдруг, как подрубленная, резко споткнулась на скаку и, перевернувшись через голову, тут же снова вскочила на ноги, громко фыркая. Наездник, как-то умело пригнувшись, тоже сделал два быстрых кувырка по земле и лёг на неё, раскинув руки. Лыткину стало жалко и боязно и за животное, и за человека .

- Осип Валентинович, - обратился он к главному, - они же кости себе переломают, как это делается?

- Не переживай, Стаханович, - успокоил Осип, - они оба специалисты, умеют падать как надо. Вон, выше копыта на передней ноге, видишь, шнур привязан? Каскадёр дёргает за него и получается такой смотрибельный, эффектный трюк. А лошадь всё уже знает, у неё голова большая, хе-хе… Так что всё по плану.

Всадник встал, взял лошадь за уздечку и отвёл в сторону. Отряд доехал до другой стороны улицы, развернулся и остановился.

- Перерыв, передохнём! – огласил все окрестности в мегафон Осип, - Потом повторим ещё раз и съёмка!

Всадники спешились.

- Да, Владимир Стаханович, внимательно вас слушаю.

- Э-э-э… Видите ли, - серьёзно и основательно начал майор, - Дело в том, что мы с Вероникой решили пожениться, - он сделал паузу, ожидая реакции со стороны собеседника.

Осип пожал плечами:

- Так это и по сценарию прописано. Тут мы ничего менять не собираемся. Что ещё за сомнения? Только жениться.

- Да нет, Осип Валентинович, я не про фильм. Мы решили с Вероникой расписаться, зарегистрироваться в реальности, здесь, в Речном, стать мужем и женой по жизни… Этого в сценарии нет. Мы.., полюбили друг друга.

- А-а-а… Ну, что же, дело хорошее. Получается, что я и написал вам сценарий… Только ты её, Стаханович, от творчества не очень-то отвлекай. А то, семья там, дети… А у неё талант. Надо же, как кино в реальность переходит… Волшебная сила! Поздравляю!

- Спасибо. И у меня к вам просьба, предложение… Осип Валентинович, регистрация в четверг, в двенадцать часов. А после неё мы хотим организовать мероприятие, свадебный обед, что ли, для всей съёмочной группы, для моих новых друзей, коллеги мои из полиции местной придут. Мы стол организуем. Как вы на это смотрите?

- А что, Вероника давно в нашем коллективе, я её в трёх фильмах снимал. Да и передышку всем дать надо. Гульнём. Съёмки уже к концу движутся. Значит, в четверг, в двенадцать? Хорошо.

- Застолье будет, я думаю, у дома председателя, там поляна хорошая. Готовить начнём завтра вечером, - сказал Лыткин.

- Отлично!.

Закончив важный разговор, майор повернулся и пошёл было к дому председателя, где квартировала его невеста. Но, пройдя несколько шагов, он вдруг услышал встревоженный голос Осипа:

- Постой-постой, Владимир Стаханович! Вернись-ка ко мне.

- Присаживайтесь, - Осип указал на пластиковое кресло, стоящее рядом. Майор сел. Режиссёр постучал пальцами по подлокотнику, посмотрел на Лыткина с добрым прищуром, душевно улыбаясь.

- А что, Стаханович, правда очень интересно и удивительно, что сценарий, где уполномоченный Лыткин знакомится с Любой, а потом у них любовь и они, в конце концов, женятся и уезжают в город? Вот ведь, совпадение какое…

- Да, действительно, как по писаному у нас с Вероникой получилось, - согласился жених.

- А почему бы, товарищ майор, - со свежей улыбкой сказал Осип, - нам не сделать обратное превращение, чтобы, наоборот, реальность плавно перетекла в кино? У нас полный метр, три серии, время ещё осталось. Сценарий нам никто не помешает … подправить.

- Как это? Куда вы хотите реальность обратно засунуть?

- Я, Владимир Стаханович, имею в виду свадьбу вашу с Вероникой, ну, обед свадебный. Мы её организуем, не как банкет, а как гулянку тридцатых. Костюмы, стол, песни под гармонику. Возьмём и заснимем всё это на камеру, а потом в фильм вставим. Тут кругом одна польза: и на свадьбе отгуляем, женим вас, и сцена натуральная получится. Правда, здорово это я придумал?

Лыткин замялся, не зная как отреагировать на такой неожиданный режиссёрский креатив:

- …Даже не знаю, неожиданно как-то всё это… Всё-таки событие у нас. Что же это будет, свадьба или съёмки? Играть что ли нам, всем, или веселиться?

- Да не переживай, Стаханович, расслабься. Конечно, веселиться, хохмить, играть. Одежда только на всех будет давнишняя, ну, и за разговором надо будет следить, а так всё по-правдашнему. Как художник художника, ты меня, надеюсь, поймёшь. Корни любого искусства – в реальности.

- Да я, в общем, не против. А почему бы и нет, если для фильма, для искусства…

- Вот и прекрасно, - подвёл итог Осип, - Значит, договорились. Тогда до четверга, съёмки я отменю. Готовьтесь с невестой, Владимир Стаханович, удачи вам!

Глава 17. Конец холостяцкой жизни

Утро пятницы выдалось прозрачно-солнечным, небесно-бирюзовым и безветренным. Всё живое содержание Речного – люди, животные и птицы - готовились к очередному насущному повседневному промыслу. Часть сельского людского ресурса потянулась к свинокомплексу, кто-то, по-преимуществу, женщины, с утра занялись домашним хозяйством и огородами, мелкие детишки уже завтракали в детсадовской столовой толчёнкой с сосиской. Ещё продолжали спатьбездельничавшие на каникулах школьники и небольшая «группа по интересам» взрослых – алкоголиков и просто бытовых пьяниц.

Брачную регистрацию высокого гостя из области и известной артистки Администрация назначила на одиннадцать часов. Без четверти одиннадцого брачующаяся пара уже сидела в полицейском УАЗе возле усадьбы директора речновской школы. Настроение перед судьбоносным событием было вдохновенно-тревожное. Лыткин был одет в выглаженную, безупречно подогнанную к фигуре, форму старшего майора НКВД. Все ремни на нём были подтянуты ещё на одну дырочку. Начищенные сапоги были похожи на чёрное зеркало, и, когда он наклонялся, чтобы ещё раз убедиться в их чистоте, то на их глянцевых носках жених видел отражение своего лица.

Вероника весьма органично пребывала в образе модной красавицы из далёких тридцатых. Белая юбка ниже колен с вышитыми гладью небольшими розами, белая же шифоновая блузка с аппетитным декольте на высокой груди, окружённым кольцами кружев, тёмные колготки и туфли-лодочки с тонкой подошвой на ногах. На голове – бело-туманная короткая, до середины спины, фата. Каштановые перламутровые волосы ниспадали на румяные щёки и шею красавицы-невесты. Весь салон машины благоухал загадочным ароматом неведомых духов.

На переднем сиденье, рядом с водителем, сидел, также выглаженный и тщательно выбритый, сержант НКВД Алёша-Эдик с большим фотоаппаратом на шее и роскошным букетом цветов – шафрановых роз и фиолетовых гладиолусов, окружённых легким белоснежным облачком мелких гипсофил . Помощник тоже с удовольствием поглядывал то на свои блестящие сапоги, то с некоторой завистью оглядывался на красно-жёлтые нарукавные звёзды майора. Форма ему явно нравилась, он искренне, по Станиславскому и Осипу Валентиновичу, вжился в мундир сержанта и уже постоянно ходил в нём.

Подъехали к зданию сельской Администрации. На крыльцо вышла полная, но, по-своему, стройная женщина среднего возраста с фундаментальными телесными формами, похожая на древнеримскую богиню Земли Терру. В руках она держала букет цветов.

- А вот и молодожёны, - сказала она, протянув им букет, - Все военные, красавцы! Добро пожаловать. Это была инспектор отдела ЗАГСА села Речного.

Лыткин, Вероника и Алёша прошли в вестибюль, затем в небольшой специальный кабинет со столом и диваном. Инспектор забрала паспорта жениха и невесты и вышла, попросив их подождать пару минут. Троица, находясь под впечатлением важности момента, тихонько сидела на диване. Зашла другая женщина и протянула Лыткину бумаги:

- Вот журнал актовых записей, прочитайте внимательно, всё ли верно, и распишитесь.

Новобрачные прочитали и расписались.

- А сейчас подождите ещё немножко, печати в паспорта поставят, оформят свидетельство и зарегистрируем, - сказала женщина и вышла.

- Алёша, что ты сидишь, - сказала Вероника, - сфотографируй нас.

Сержант навинтил на аппарат какой-то длинный многосоставный объектив, навёл его на позирующих и озарил комнатку ослепительной вспышкой со звуком старой открывающейся двери.

Дверь открылась и женский голос произнёс:

- Пройдёмте.

Молодожёны и Алёша прошли в большой кабинет, застеленный ковровыми дорожками. За столом со свежевыправленными документами, паспортами и Свидетельством о браке, стояла улыбающаяся богиня земли. Слышались приглушённые звуки какой-то музыкальной композиции.

- Дорогие жених и невеста! – презентативно улыбаясь, торжественно и тщательно артикулируя, произнесла она, демонстрируя столичным гостям культурный уровень речновских чиновников - Мы рады приветствовать вас в Речном, на официальной церемонии бракосочетания.

Настоящая любовь подобно жизни, дается раз и навсегда. И самое главное для каждого человека – её не упустить. Увидев невесту Веронику, жених Владимир не мог и подумать, что способен на такие чувства. - очень артистично декламировала чиновница, - Увидев жениха Володю, невеста Вероника еще не знала, что встретила того, с кем будет чувствовать себя так легко, уверено и надежно. Посмотрев ей в глаза, он навсегда остался в её сердце. Не отведя взгляд, она задела его душу. И всё стало понятно без слов. Ведь если душа нашла отражение в другом человеке, значит, в твоем сердце появилась любовь. Такая простая и обычная, но такая сильная и настоящая.

«Господи, откуда она всё знает, как у нас всё было? – с удивлением подумал Лыткин, - И про глаза…»

- Уважаемые молодожены. На пороге новой жизни прошу ответить, является ли ваше желание стать супругами искренним, взаимным и свободным.

Жених, прошу ответить Вас.

- Да, - свободно и уверенно сказал Лыткин.

- Да, - точно также, но чуть скромнее, произнесла Вероника.

- Вы объявили, - продолжила Терра, - о своём твёрдом намерении жить вместе в любви и согласии на протяжении всех дней, подаренных вам судьбой. Прошу Вас скрепить Ваш союз подписями на акте о регистрации Вашего брака.

Жених с невестой расписались в документе.

- В знак верности и любви прошу вас обменяться кольцами, древним символом, таким простым и священным. Пусть эти кольца всегда напоминают вам, что ваша любовь бесконечна.

Лыткин взял со стола заранее принесённые футлярчики, достал кольцо и одел его на палец Вероники. Та проделала то же самое с другой коробочкой.

- Владимир и Вероника, объявляю Вас мужем и женой. В знак объединения прошу скрепить Ваш союз поцелуем, жених может поцеловать невесту.

Лыткин осторожно приобнял и поцеловал, теперь уже на веки свою, женщину.

- Отныне ваш брак законный. Сегодня вы положили начало долгой, счастливой жизни, где будут крепкие семейные отношения, взаимопонимание, любовь и уважением. Жених, Вам, как главе новой родившейся семьи, и невеста, Вам, как хранительнице домашнего очага, я вручаю ваш первый семейный документ - Свидетельство о регистрации вашего брака. Это единственный документ, который дается один на двоих. Храните его, и пусть он каждую минуту вашей жизни говорит вам о том, что рядом есть человек, который всё верно поймет, и сердце, которое правильно рассудит.

На протяжение всей речи, Алёша, словно сверканием молний, освещал присутствующих и интерьер, вспышками своего фотоаппарата.

- Счастья вам семейного, здоровых детишек и благополучия! – закончила речь инспектор.

Выходя из здания администрации после всех этих церемониальных государственных отправлений, Лыткин явственно почувствовал, что в его жизни наступил какой-то новый этап, о котором он, смирившись с жизнью холостяка, и не подозревал. Он как будто вернулся в свои юные и молодые годы, и Бог дал ему возможность начать всё заново, с чистого листа, со своей первой, по-настоящему любимой, девушкой. Примерно то же самое ощущала и Вероника.

- Володя, - сказала она, - мы теперь муж и жена.

- Угу, - ответил муж.

- А теперь самая интересная и аппетитная часть! – сказал сержант, - В старое Речное! Там уже всё накрыто.

Глава 18. Тематический банкет

Полицейский УАЗ с новобрачными и Алёшей подъехал к дому председателя. Увидев открывшуюся картину, Лыткин слегка опешил. На большой поляне перед домом стояли длинные, буквой «П», столы, накрытые белой скатертью и заставленные блюдами деревенской кухни. Но за столами пока ещё никого не было. Все гости, человек тридцать, собрались у сцены-помоста, на котором стоял небольшой стол. Рядом с ним находилась, сколоченная из ДСП, трибунка.

За столом с табличкой «Президиум» стояли: Осип Валентинович в будёновке, чёрной кожаной куртке, галифе и сапогах, ещё двое товарищей в таком же одеянии и, почему-то, богатырь в настоящей кольчуге, тяжёлом шлеме с красной звездой и с мечом на поясе. Сзади заседавших, на двух жердинах, возвышался плакат: «Красная свадьба – рождение ячейки коммунистического общества!» и комсомольское знамя. Все присутствующие уже заканчивали исполнять государственный гимн:

- …Лишь мы, работники всемирной

Великой армии труда

Владеть землей имеем право,

Но паразиты - никогда!

И если гром великий грянет

Над сворой псов и палачей,

Для нас всё также солнце станет

Сиять огнем своих лучей.

Это есть наш последний

И решительный бой;

С Интер-националом

Воспрянет род людской!

В стороне от этого великолепия стоял операторский УАЗ, с которого Георгиевич снимал красное торжество на камеру. Трое приехавших и водитель подошли к оператору и встали сзади в качестве зрителей.

Закончив петь, Осип увидел приехавших молодожёнов и быстро пошёл к ним навстречу. Подойдя к жениху с невестой, он быстро заговорил:

- Здравствуйте, поздравляю! Видите, как мы тут всё здорово организовали? Так, Вероника, быстро в фургон переодеваться! Там юбка чёрная, гимнастёрка и красная косынка. Ты же комсомолка. Тебе, Стаханович, и переодеваться не нужно. А потом – на сцену. Невеста, поживей!

Вероника пошла в фургон, а Лыткин, с весьма недовольным тоном, сказал режиссёру:

- Осип, вообще-то у меня свадьба, важное жизненное событие! Я не ожидал такого увидеть. Зачем свадебный обед в балаган превращать?

- Владимир Стаханович, - убедительно заговорил Осип, - Это уникальный шанс и удивительное совпадение – твоя женитьба и съёмки достоверного свадебного советского обряда! Где ты видишь балаган? Какое вдохновение, энтузиазм! Жили же люди! Какая преданность идеалам революции, коммунизма! Посмотри на столы. Мы тут тонну продуктов закупили у населения! Это будет настоящее кино! Ну, то есть свадьба, что-то вроде тематического банкета… Майор, люби себя в искусстве!

- Ну, не знаю.., свадьба же… - растерянно сказал чекист.

Вышла, переодетая в комсомолку и заметно помолодевшая, Вероника. В её глазах светился девичий комсомольский задор. Лыткину начинало нравиться. Он увидел Веронику в каком-то новом историческом и даже эротическом свете. Взяв жениха-офицера под руку, пара, вместе с Осипом, взошли на сцену.

- Товарищи! - громко обратился к затихшей публике глава президиума Осип, - Сегодня мы стали свидетелями знаменательного события в жизни двух замечательных советских людей: коммуниста, уполномоченного областного НКВД старшего майора Лыткина Фёдора Николаевича и комсомолки, ударницы, нашей односельчанки Любы Хижняк!

Публика дружно захлопала в ладоши.

- Товарищ Лыткин смоотверженно выполнил свою задачу: уничтожил и арестовал кулаков и саботажников из нашего Речного, наших непримиримых классовых врагов, очистил от них нашу коммуну, наш колхоз. Как стало свободнее и легче дышать!

Товарищ майор везде найдёт и обезвредит вездесущего врага социализма: врага классового, вредителя, саботажника и убийцу, мракобеса и фанатика, развратника, пьяницу и сифилитика, совратителя молодёжи и недобитого буржуя!Люба, сознательная комсомолка, постоянно перевыполняет трудонормы, ударница, день ото дня она повышает своё самообразование в нашей избе-читальне. Хочет поступать в техникум без отрыва от производства. Она будет верной комсомольской подругой и единомышленницей товарищу Лыткину!

Эта прекрасная сознательная пара нарожает нам, советской стране, сознательных граждан, колхозников и рабочих, воспитают детей честными гражданами СССР.

Я уверен, что Любин героический отец, злодейски убитый из-под подворотни рукой классового врага, Ефим Хижняк, сейчас благославляет этот брак с небес… Кхм… То есть, я хотел сказать, председатель из своей могилы … голосует обеими руками за этот советский брак!

Мы, все, также с удовольствием присоединяемся к покойному отцу и желаем Фёдору Николаевичу и Любе счастливой трудовой семейной жизни!

Последние слова оратора утонули в шуме аплодисментов.

- А сейчас, в этот знаменательный день, мы хотим, сделать молодожёнам полезные подарки от общественности. Одеяло стёганое – от женотдела комбеда, три интересных книжки: «Азбука коммунизма», «Дочь революции», «Вопросы быта» и новый тулуп – от сельсовета, - Осип махнул рукой оператору Георгиевичу, сложил накрест руки, «останови съёмку», и продолжил, - От коллег по творческому цеху, Владимир Стаханович и Вероника, мы решили подарить вам вот этот универсальный японский кухонный комбайн!

Все подарки вынесли и положили на стол. Опять раздались аплодисменты.

- Но это ещё не всё, - остановил рукоплесканье Осип, - От себя лично, я хочу подарить вам вот эту путёвку, - недельная экскурсия-путешествие на теплоходе вот по этой реке (он показал рукой на реку), по её историческим и природным достопримечательностям. Корабль делает остановку в Речном завтра в пятнадцать ноль ноль, Отправление с причала.

Опять захлопали.

Растроганый Лыткин вышел на авансцену, прижал ладонь к сердцу, поклонился и сказал:

- Я всем вам очень благодарен, моему коллективу, коллегам, друзьям. Спасибо за хорошие слова, за подарки. Со своей стороны, мы с Любой обязуемся любить друг друга, ударно трудиться, жить честно, воспитывая детей честными гражданами СССР!

- На этом торжественную часть разрешите закончить. А теперь прошу всех к столу! – провозгласил Осип.

* * *

Накрытые только что столы представляли собой зримое изобилие сельской кулинарии. Жених с невестой сняли с карточек весьма приличную сумму денег и ассистентка Женя с актёром Аркашей с энтузиазмом наскучавшихся в полевой жизни людей, закупили, для исторической достоверности, гору всяких деревенских продуктов у жителей половины села. Осип даже подумал о том, что не слишком ли роскошная эта кухня для скудных на еду тридцатых. Но всё-таки оставил, как есть, памятуя о том, что всё-таки Люба – дочь председателя, а Лыткин – высокий чин областного НКВД. Готовить наняли двух поваров из кафе речновской гостиницы.

На столах, среди призывно возвышающихся из чистого прозрачного стекла бутылок, бутылей, графинов, фужеров, кувшинов и квадратных десятириковых штофов с водкой, вином, самогоном, хмельной, на чабреце, брагой, медовухой, медовыми и ягодными настойками, располагались тарелки, блюда, подносы, салатницы, утятницы и кастрюли с кулинарными чудесами сытной деревенской кухни на основе мяса, картофеля, рыбы и овощей, как то: жареное, переливающееся сочной коркой, мясо кусками, переложенное запечёными красно-коричневыми от жары, клубнями картофеля, толстые и тонкие, закрученные и прокипевшие в жире, загогулины различных аппетитных колбас, холодец на плоских тарелках и тарелками поменьше с тёртым хреном и горчицей, мясные рулеты, румяные пироги, смазанные желтком, курники, рыбники и расстегаи.

Живописные пирамиды жареных и паровых рубленых котлет, щедро обсыпанных зелёным луком, петрушкой и укропом на широких блюдах, пускали над столом ароматный мясной пар. Продолговатые глиняные корытца были наполнены солёными и жареными дарами леса, грибами всякого рода: жёлтыми лисичками, сверкающими маленькими шляпками, маслятами, коричневыми опятами, мясистыми белыми груздями.

В глубоких фарфоровых чашах радовали глаз всевозможные салаты: вечный, но всегда актуальный помидорно-огуречный с луком, красивый салат с сельдью, картошкой и яйцом, разноцветные с морковью, свёклой, свежей капустой и клюквой, хрустящий и сочный с белыми грибами, сухариками и копчёной рыбой. Тушки куриц, гусей и уток со светло-коричневой, запечёной в больших духовках, кожей, являли своим видом идею древнего, целостного приготовления добычи. В прозрачных кувшинах соблазнительно светились освежающие напитки: квасы на зверобое и мяте, морсы, клюквенные и брусничные, янтарные компоты.

А женщины уже несли чугуны с красно-жёлтым горячим борщом и тазики с дымящимися пельменями ручной лепки.

Заметно повеселевшие и добродушно галдящие (много ли человеку надо), гости расселись за столами, один на один со всей этой кулинарной роскошью. Зазвенели рюмки, фужеры и бутыли.

- Нет-нет, мне вина, - говорили некоторые женщины, закрыв ладошкой водочные рюмки.

- Ну, что, Степаныч, начнём с первачка, - говорили некоторые мужчины.

- Какой салатик интересный! Это, наверное рыба копчёная с грибами, положи-ка мне его, - говорили некоторые женщины.

- Вон тот кусок свинины и хлеба подай, - говорил Степанович.

Осип Валентинович постучал вилкой по фужеру:

- Георгич, - обратился он к оператору, - всё, пока хватит снимать. Ещё один эпизод, - пляску под гармонь, - и заканчивай. Иди, покушай.

Дорогие жених и невеста! Товарищи! Коллеги! Я, мы все очень рады за вас, Владимир Стаханович и Вероника, что вы полюбили друг друга и решили соединить свою жизнь, свою судьбу в одно целое, в одну семью! Желаем вам любви, простого человеческого счастья, взаимопонимания и здорового потомства! – Осип сделал паузу, улыбнулся, - Теперь вы можете и, я бы даже сказал, обязаны, хе-хе, заниматься друг с другом эротикой и даже порнографией на вполне законной основе! Творческих вам успехов в этом деле! В добрый путь! Счастья!

Осип приложился к большому фужеру с красным напитком, за ним, перечокавшись, последовали все гости. Лыткин и Вероника отпили шампанского. «Почти как в том сне, - подумал майор, - только как-то всё наоборот».

- Горько! – рявкнул через весь стол какой-то толстяк.

- Горько! Горько! – охотно и весело подхватили присутствовавшие.

Новобрачные встали, майор обнял ясноглазую задорную комсомолку и приложился к её губам долгим поцелуем. Прозвучал аплодисмент, и застолье продолжилось с новой силой.

Около пяти часов вечера солнце уже заметно сдвинулось к горизонту, но от нагретой за день земли, и, по-прежнему сиявшего дневного светила, было жарко и душно. Энергия свадебного банкета, праздника души и живота, пошёл на спад. Гости, по одному и парочками, постепенно расходились по домам. Оставшиеся, самые стойкие, были, имея в виду степень опъянения, вполне готовы, вели между собой малопонятные невнятные беседы и наливали ещё, явно уже лишнее. На первопричину сельского пира, жениха и невесту, уже никто не обращал внимания, достаточно было видеть и слышать собеседника.

- Володя, знаешь что.., - сказала Вероника, глядя на уставшего, потного Лыткина, - А давай сходим на речку, самое время искупаться. Хлопотный сегодня день. Да и заканчивается уже всё. А ночевать останемся здесь, в доме.

Лыткин отнёсся к предложению жены положительно.

- Конечно, пошли, никто и не заметит нашего отсутствия.

Они встали и пошли во двор, по направлению к огороду.

- Вы куда собрались, молодые? – спросил вышедший из дома совершенно трезвый Осип.

- Пойдём искупнёмся, что-то жарко уж очень, устали. Надо освежиться. Пошли с нами, Осип, - пригласила Вероника.

- Нет-нет, спасибо, мне надо организовать уборку, завтра съёмки. А вы далеко не заплывайте и глубоко не ныряйте. А то у нас уже один нырнул и пропал на полчаса.

- Сейчас, Володя, я зайду, одену купальник, он у меня здесь, в доме, - сказала Вероника.

- Только оденься также, комсомолочка ты моя! Тебе идёт.

Наконец, оба пошли по склону огорода вниз, к реке.

Глава 19. Свадебное путешествие по историческим местам

Они подошли к водоёму, с облегчением сняли с себя верхнюю одежду, присели на траву.

- Вов, смотри, смотри! – вдруг воскликнула женщина, показывая на реку - кораблик какой красивый плывёт! Давай его достанем!

По воде, метрах в десяти от берега, плыл маленький модельный двухпалубный теплоход, очень красивый и тщательно, с мастерством, сделанный. Когда судно поравнялось с ними, Вероника позвала Лыткина:

- На таком мы завтра поплывём. Володя, давай достанем, бегом!

Они синхронно ринулись к воде, пробежали по ней некоторое расстояние, вздымая фонтаны брызг и, вместе же нырнули в воду, почувствовав долгожданную освежающую прохладу. Вынырнув на поверхность, Лыткин и Вероника, сделали несколько взмахов руками и, … они увидели не маленький модельный пароходик, а большой настоящий пассажирский речной пароход с двумя палубами и большим гребным колесом на левом борту. Красной краской на борту было написано даже название: «Маршал Берия».

Лыткин и Люба в удивлении переглянулись.

- Может это оптический обман? – сказала Вероника.

- Вряд ли, он настоящий, просто мы его не сразу заметили, - ответил реалист Лыткин.

Корабль медленно проплыл мимо купающихся. Молодожёны же повернули к берегу, вышли, легли животами на траву и проводили взглядами уходящее судно.

- Странно, - сказал майор, - в наше время назвать таким именем корабль, хоть и впровинции…. Хотя, наверное, это для пиара и привлечения туристов. Помнишь, я говорил тебе о двух реальностях, точнее даже о трёх: о реальности съёмок, о нашей реальности и о реальности тридцатых. Вот сейчас, можно сказать, две из них опять совпали. Завтра мы едем на пароходе, а это реальный привет из истории.

- Да, и вправду странно всё это. Осип меняет сценарий, и эти изменения происходят в нашей жизни…

Ещё немного поплавав, они решили пойти домой. Как-то вдруг быстро наступили предзакатные сумерки. Ещё когда они вышли на берег после плавания за корабликом, солнце уже клонилось к закату, теперь оно нависло огромным малиновым шаром над самой чертой горизонта.

- Воздух какой-то другой, - сказала Вероника, - лёгкий и разряженный, как в горах.

- Да, что-то такое есть, - согласился муж.

Они оделись, и, поднявшись немного вверх по склону, по направлению к дому, вдруг в удивлении остановились.

- Володя откуда здесь подсолнухи? – прозвучал в тишине голос Вероники.

- Сам ничего не понимаю, - ответил офицер.

На их пути стояла широкая делянка высоких подсолнухов, из-за которых тропинка с реки прижалась к самому забору.

- Что-то не нравится мне всё это. Ладно, пошли в дом. - тихо сказал Лыткин.

Они вошли во двор, где их ждали очередные сюрпризы. Дом председателя светился белыми, недавно оструганными брёвнами, так же как и другие надворные постройки: амбар, банька, сарай, хлев-стайка. Из стайки послышалось тихое ржание лошадей. Железного забора из рабицы и гаража из бетона не было. На широком дворе стояла телега с сеном. На стене стайки, на больших металлических костылях висели хомуты, сбруя, коромысла, другие древние инструменты. Рядом стояли деревянная бочка и ушаты разных размеров.

Но и на этот крестьянский двор уже шагнул прогресс: между домом и деревянным частоколом стоял музейный по модели, но новехонький по техническому состоянию, трактор. Машина с металлическими, без всякой резины, колёсами с какими-то лопаточками по ободу, радовала глаз высокой выхлопной трубой, мощным моторным капотом, с литыми буквами «FORDSON» на передней части. Рядом стоял большой металлический плуг.

- Осип, наверное, перед окончанием съёмок решил полностью освоить бюджет фильма. Это же надо! Откуда он приволок этот трактор, дом как-то освежил, как новый, - сказала Вероника.

- Осип тут не причём, - спокойно промолвил майор, - Здесь так всё и есть. Это, Вероника, не декорации.

- То есть, как это? Было же всё по-другому.

- Было всё именно так, как сейчас. Хочешь сказать, что Осип пол огорода подсолнухов за три часа насадил?

- Да, действительно. Но как же такое возможно? Что происходит, Володя?

- Вероника, дорогая, просто мы в другом времени, в прошлом, в тридцатых. И это произошло после купания. После реки. Помнишь, я говорил? Река состоит из временных, исторических слоёв, эпох… Ладно, пошли в дом.

Они поднялись на крыльцо и вошли внутрь.

* * *

В сенях на полу и столе стояли кадушки, пара деревянных ларей, ручная маслобойка, старая прялка с колесом и педалью, ступа с пестом, ручные жернова. Открыв тяжёлую деревянную дверь, оббитую войлоком, Лыткин и Вероника вошли в дом и снова попали в какой-то этнографический музей.

На большом прямоугольном столе, накрытым вышитой скатертью, стоял медный красноватый самовар, горела, накрытая жёлтым шарообразным абажуром с кистями, керосиновая лампа. Вдоль стола, по одну сторону, стояла скамейка, по другую – табуретки и стулья. Абажур с электрической лампочкой свешивался и с потолка. На крашеном полу лежали, словно дорожки в парке, вязаные из лоскутов половики. Новоиспечённые супруги ходили по комнате, словно экскурсанты, и с интересом рассматривали эту живую историю деревенского быта. Майор вспомнил свой кабинет в СК, и на сердце его потеплело. В углу, у печки, висел медный рукомойник с большим тазом на табурете под ним.

Сама русская печь являла собой отдельное произведение прикладного искусства. Арочный подпечик, под полкой шестка, был забит осиновыми поленьями. Полукруглый тоннель пода светился жарким красным светом догорающих в горниле поленьев. Печка топилась, но жарко в доме не было. На поде стоял, источающий аппетитный пар, чугунок. Лыткин открыл его, посмотрел, понюхал. Это варились щи. Лежак сзади печи был покрыт тулупом и стёганым одеялом. В печурках, - небольших оконцах в стенах печи, - стояли два литых чугунных утюга, на большой полке рядом – горшки, крынки, чугунки и медники. Под полкой – ухват, кочерга и хлебная лопата. Справа от входной двери располагались кадушка с медным ковшом, новая прялка, веретёна. Далее стоял основательный буфет со столовой посудой. В углу, над столом, вместо домашнего иконостаса, на стене приклеен плакат с двумя женщинами городского и сельского вида в спецовках на фоне фанерного самолёта с крупной надписью «Работница и колхозница, становись в ряды красного креста и красного полумесяца. Овладевайте техникой санитарной обороны СССР! Крепите санитарную авиацию!».

Вероника рассматривала кухонную утварь и посуду, а Лыткин пошёл в большую гостиную комнату, зал. Там стоял круглый стол, накрытый кружевной скатертью с абажуром, раскрытой книгой и какими-то документами на нём. На стене висел плюшевый ковёр с оленями, под ним – кожаный диван. Рядом с ним большой сундук, окованный железными полосами, шифонер. На стене закреплена чёрная тарелка радиодинамика в окружении фотопортретов Ленина, Сталина, Берии и Ворошилова.

Лыткин подошёл к полке с книгами, пробежал взглядом по корешкам: «К.Маркс, Ф.Энгельс. Собрание сочинений», «В.И.Ленин. Собрание сочинений», «И.В.Сталин. Избранные речи», «Диалектический материализм и исторический материализм», «Клара Цеткин. 8 марта – шаг к мировой революции», «Автотракторные двигатели. Справочник инженера-механика».

На столе лежала раскрытая книга Розы Люксембург «О социализме и русской революции», картонная папка с какими-то исписанными листами. Вдруг за керосиновой лампой Лыткин увидел лежащие на столе, совсем инородные для этого интерьера, предметы: сене-белую пачку сигарет «Winston», пластиковую зажигалку и две денежных купюры по пятьдесят рублей. Майор взял сигареты в руки, задумался и вспомнил слова Аркаши: «…Пусть они вернут мне сигареты, зажигалку и сто рублей». «Вот оно что. Значит, Аркадий уже побывал здесь. Он же ходил купаться и тоже нырял в реку».

Вошла Вероника.

- А, что, неплохо жили в тридцатых, - сказала она, - вещи такие интересные…

- Не забывай, здесь живёт председатель, а ты – его дочь. Для простых колхозников и зажиточных людей тридцатые – это голод, тюрьма, а то и смерть… Поэтому там, в нашем времени, необходимо примирение, это наша общая история… А тут, чёрт подери, уже следующая революция подоспела! То коллективизация, то приватизация, мать их!

- Приватизация, Володя, - это исправление ошибки коллективизации, - сказала жена.

- Да, да… Да ну их всех! – ответил Лыткин.

- Что будем делать? Пойдём, обратно в реку нырнём? – спросила женщина.

- Удивительная она, эта река. Река времени. В одном русле текут все эпохи. Я думаю, Вероника, давай останемся на некоторое время, посмотрим, проникнемся духом, так сказать. Ведь сейчас мы как бы исторически и реально замещаем тех жильцов этого дома. Нырнуть никогда не поздно.

- Как скажешь. Тем более, мы вроде как в свадебном путешествии на пароходе. По реке времени, – согласилась Вероника.

Вечером они попили чай с хлебом, найденным в берестяной коробке и отправились в спальню, на никелированную кровать, чтобы провести на ней свою первую брачную ночь.

** *

В шесть часов утра молодожёнов разбудил какое-то громкое рычание и треск. Это заработало всесоюзное радиовещание. Вероника с Лыткиным внимательно выслушали радионовости. Диктор, чересчур выразительно и с какой-то напряжённой убедительностью эстрадного гипнотизёра, говорил:

- Полным ходом идёт второй год второго пятилетнего плана! Это пятилетка «коллективизации и народного просвещения». Широчайшие массы трудящихся - строителей социализма – полны энтузиазма и решимости воплотить в жизнь планы, поставленные нашей коммунистической партией! По всей стране развиваются мощные индустриальные центры, новые отрасли промышленности: химическая, станко-, тракторо- и авиастроительная. За полтора года построены десятки доменных печей, шахт, электростанций.

На полную мошь заработал главный конвейер станкостроительного завода «Красный пролетарий».

Ленинский район столицы досрочно выполнил годовой промышленный план. Ивановская промышленная область завершила зернопоставки и засыпала семена. В колхозы области вошли 174 кулацких и середняцких хозяйств, а общий годовой план СССР перевыполнен уже на 70,3 проц.

В Москве завершается прокладка первой линии метрополитена. Завершается строительство Магнитогорского и Кузнецкого комбинатов, тем самым будет создана вторая металлургическая база страны.

За годы второй пятилетки наша страна, по существу, прекратила ввоз сельскохозяйственных машин и тракторов, покупка которых за рубежом в предыдущую пятилетку обошлась в 1150 млн. рублей. Столько же средств было тогда истрачено и на хлопок, теперь также снятый с импорта.

- Вон, когда импортозамещение началось, - сказал Лыткин.

- Идёт ликвидация остатков капиталистических элементов на деревне и завершение коллективизации крестьянских хозяйств. А теперь прослушайте Третий концерт Рахманинова для фортепиано в исполнении Якова Флиера.

Встав и одевшись, семейная пара, села завтракать. Хозяйка нарезала хлеб, а Лыткин достал из печи ещё тёплый чугун со щами.

- Щи суточные. Роскошное блюдо, - объявил он. В дверь постучали. Майор подошёл к двери, открыл её.

На пороге стоял сержант Алёша собственной персоной. Какие-то трудноуловимые изменения произошли в его облике. Военная форма на нём была более заношена и местами засалена, фуражка мята, сапоги не чищены. Видно было, что назначение одеяния – отнюдь не его эстетическая уникальность, что всегда выставлял на вид окружающим щёголь Алексей, а сугубо утилитарное, служебно-бытовое. Физиономия была заметно полнее обычной, плохо выбритой, без всегдашнего иронически прищуренного взгляда. Но Лыткин обрадовался несказанно:

- О, Эдик! И ты здесь! Тоже нырнул? – радостно спросил он, - Это перемещение – просто чудо какое-то! Заходи, посмотри, тут в доме целый музей. А чего у тебя вид какой-то помятый, небритый? Видать погуляли вчера хорошо. Как тебе банкет?

- Вы о чём это, товарищ старший майор? Алексей я.., - нахмурившись и пристально посмотрев на Лыткина, угрюмо ответил Алёша, - Никуда я не нырял, никакого банкета не видел. Вы о чём это?

Лыткин смутился, приложил ладонь ко лбу, махнул рукой и сказал:

- Не обращай внимания, сержант, забудь. Что-то не дошло до меня… Сон сегодня плохой приснился, будто мы в реку с тобой ныряли. Заходи, давай, с нами позавтракай. Веро.., Люба налей служивому тарелку щей.

- Бывает, - сказал сержант, проходя на кухню.

Вероника разлила щи по тарелкам, нарезала каравай хлеба, взяв его из буфета.

- Какая вкуснятина, - сказал Лыткин, хлебая суп, - целые сутки томился. Плохо, что сегодня этот рецепт уходит в прошлое. Сейчас все привыкли полуфабрикатами питаться.

- Какими …фабрикатами? – снова задал вопрос Алёша.

- Да это я так…

Некоторое время едоки насыщались молча. Наконец, Лыткин, желая разведать контекст здешних событий, чтобы снова не попасть впросак, спросил сержанта весело и беспечно:

- Ну, что, сержант, как у нас дела? Доложи обстановку.

- Обстановка терпимая, - поведал Алексей, - Егора, Кулагина, вот, вчера как мы с вами арестовали, так допросили сразу же. Протоколы сегодня рано утром дописали, товарищ майор, надо их подписать. Теперь уже не сбежит. Сегодня же утром отправим его в город под конвоем. Председатель на машине в область едет.

- А ловко мы его вчера взяли, да, Аркаша? – подмигнул сержанту Лыткин.

- Могли бы и половчее, Фёдор Николаевич. Свистову Кулагин сильно ногу зашиб, хромает теперь.

- Ну, как без ранений в нашем деле, - примирительно сказал собеседник, - Так, а что у нас на сегодня, напомни наши планы.

- Дак известно, вчера ещё говорили. Сейчас в сельсовет пойдём, вам бумаги у председеталя, Мирона Семёновича, на раскулачивание надо подписать. Справку о браке вашем с Любой Степанович тоже выправил, надо забрать. Допросим Кулагина в последний раз. А после обеда пойдём у Климова инвентарь экс., ну, раскулачивать его пойдём. Вы ещё хотели телеграмму в область дать, что задерживаетесь.

- Да помню я, помню, Алёша, как же не помнить? Конечно, пойдём, подпишем.Ведь Мирон Семёновичу сейчас нелегко, всё-таки только заступил на должность, - Лыткин осторожно покосился на Алёшу, тот кивнул, - Подпишем, раскулачим, телеграмму дадим. Сделаем! Люба, а ты чем сегодня займёшься?

- Сейчас зерно водой залью, разбухнет, курей накормлю. Белку в стадо надо отвести, проспали сегодня. Потом шерсть начешу, да прясть начну, - услышал, весьма удивлённый таким быстрым перевоплощением Вероники и её знанием деревенской жизни, Лыткин.

- А завтра с утра на колхоз, картоху полоть, потом лён драть, - лихо добавила, улыбаясь, новоиспечённая селянка. «Что значит талант!» - подумал её муж.

- Дерут лыко, Любовь Ефимовна, а лён чешут, - заметил Алёша.

- А я могу и лён, и лыко отодрать! – весело подмигнув, ответила Люба-Вероника.

- А в сельсовет нам ко скольки? – спросил Лыткин коллегу.

Алёша отломил хлебную корочку с белым мякишем на ней, домакал этим кусочком остатки щей в тарелке, положил в рот, тщательно прожевал, отправил далее по горлу в пищевод, затем звучно отрыгнул всей утробой, - не очень культурно, но вполне естественно и основательно, - и сказал:

- Хлебушко - калачу дедушка. Благодарствую, хозяева, А в сельсовет сейчас и пойдём, товарищ майор.

- На здоровьице, Алексей батькович, - певуче ответила Люба-Вероника.

- Да, опять чуть не забыл! – вспомнил что-то гроза кулаков, - Товарищ майор, помните, когда первый раз взяли Егора здесь, у вашего дома? У него изъяли вещдоки: папиросы там какие-то сплошные, буржуйские, колбочку с жидкостью и монгольские деньги. Их надо в кулёк завернуть и тоже к делу приобщить.

- Да-да, сейчас, - сказал Лыткин, сходил в зал, вынес изъятое и подал сержанту. Тот ещё раз внимательно рассмотрел каждую вещь. Открыл пачку, понюхал.

- Чудное курево. Пахнет вкусно.

- Они называются «сигареты», Алексей. А это фильтр, чтобы никотин задерживать. Да возьми ты одну, закури, - предложил Лыткин, видя интерес курильщика.

- Ну, разве только одну, - не удержался Алёша, вынул сигарету, полез за спичками.

- А ты, сержант, прикури от зажигалки, - подсказал Лыткин и подвинул её к нему. Алёша взял приборчик, повертел в руках.

- Педальку чёрную нажми.

Вспыхнул огонёк

- Хы… - сержант мотнул головой, прикурил, выпуская дым, поводил пальцем по горлу и груди, - А ничего так, цепляет. Но махра позабористей будет.

Он взял пятидесятирублёвую купюру, рассмотрел с обеих сторон.

- Баба какая-то сидит, дворец. Ошиблись тут с годом: тысяча девятьсот девяносто один. Наверное, двадцать один. Нет, это не монгольские, тут по-русски написано. А, дак это же бандитские деньги! Помню, в гражданскую все, кто не попадя, деньги печатали.

Он завернул вещдоки в газетный кулёк.

- Пойдёмте, товарищ майор. До свидания, Люба.

Глава 20. В сельсовете

Лыткин с Алёшей шли по широкой улице Клары Цеткин села к зданию сельсовета. Для майора Старое Речное как-будто совершенно обновилось за одну ночь. В своём прошлом оно, конечно, выглядело новее. Над светлыми бревенчатыми избами, преимущественно новой постройки, возвышались высотные сооружения: новая пожарная каланча и огромный, крашеный суриком, бак водонапорной башни. Почти все дома села заимели водопровод.

Через проём улицы Лыткин увидел реку. Её таинственные воды сверкали и переливались под ярким утренним солнцем. Полноводная молчаливая река.

Чекисты прошли сельский магазин, покрытый декором из мелких дощечек, свежеокрашенных в зелёный цвет, миновали малолюдную, но, как ни странно, действующую церковь, ещё немного прошли по улице и вышли на центральную площадь Речного, находившуюся на пересечении двух больших улиц. Лыткин с интересом рассматривал встречных и ходивших по площади людей, их внешность и одежду. В каком-то отношении он ощущал себя вполне туристом, вот только задавать вопросы экскурсоводу было запрещено.

На середине сельского форума стоял отлитый из чугуна, чёрный, с человеческий рост, памятник Ленину. Сама площадь была окружена фасадами общественных зданий большого поселения: одноэтажная деревянная изба-читальня имени Клары Цеткин с небольшой копией роденовского «Мыслителя» перед крыльцом, с большими дверьми и похожая на бывшую конюшню, деревянной школой имени Клары Цеткин с большими окнами классов, больница с кленовой аллеей перед ней, почта и небольшое кирпичное строение милиции.

- А что это у вас так много всяких объектов названо именем Клары Цеткин, - спросил Лыткин, - улица, изба-читальня, школа?

- Умная была женщина, да и звучит по-революционному, - ответил сержант.

В центре этого кольца возвышалось большое двухэтажное кирпичное здание с белыми колоннами, полукруглым крыльцом, и терассой на втором этаже. По всей видимости, это было бывшее помещечье имение. У входа в здание, на правой стене, одна над другой располагались официальные таблички: «Сельская организация ВКП(б)», «Сельсовет с.Речного», «Правление колхоза «Красный гигант». Территория, начиная с правого и левого крыльев здания, была огорожена большим забором и покрыта высокой крышей. За досками забора было видно различное сельскохозяйственное добро: телеги с длинными оглоблями и деревянными колёсами, конные плуги и бороны, куча хомутов и упряжи, другой инвентарь и инструмент, а также горки разного рода одежды и всевозможной домашней утвари: посуда, мебель, половики, материя в рулонах и просто комках и т.п. «Экспроприация», - догадался Лыткин.

Майор с Алёшей прошли по коридору до двери с табличкой «Зам. начальника политотдела колхоза по линии НКВД Чеботаренко А.Л.» Сержант открыл дверь ключом и они вошли в кабинет. Это была небольшая комната с одним окном, письменным столом с печатной машинкой и телефоном на нём, сейфом, шкафом с полками и портретом Дзержинского. Лыткин сел на стул, Алёша за стол и набрал двузначный номер:

- Свистов! Ко мне машинистку и заключённого Кулагина Егора, - дал команду сержант и обратился к старшему, - Сейчас, товарищ майор, последний допрос сделаем под запись и отправим его в город.

Через некоторое время в кабинет вошли девушка-машинистка в строгом костюме, арестованный Хижняк со связанными кожаным ремнём руками и конвоир. Машинистка села за стол, на место Алёши, тот - на стул напротив кушетки, на которой расположился Егор Кулагин. Лыткин с интересом рассматривал его. Сын кулака был копией артиста Аркаши, но копией более приземлённой, адаптированной к реалиям эпохи. Отсутствовали в его образе некая картинность и киношность, свойственных его двойнику из будущего. Заросшее чёрной короткой бородой и усами, полноватое лицо, угрюмый взгляд карих глаз исподлобья, мятый картуз и порядком запачканные грязью красная рубаха и безрукавка.

Зато его охранник, рядовой Свистов, светился каким-то тихим счастьем и юмором. Одет он был в военную форму без знаков различия и кепку рабочего. Голубые глаза с прищуром и тонкие капризные губы на его гладковыбритом лице имели выражение надменной снисходительности, усмешки и некой заповедной тайны, секрета, известному только его обладателю. Конвоир тоже сел на стул у двери кабинета.

- Кулагин, - начал допрос сержант, развернув кулёк и показав подозреваемому сигареты, зажигалку и деньги, - чьи это вещи?

- Откуда я знаю, - глянув на них, глухо сказал Егор.

- Вот только не надо запираться! – прикрикнул следователь, - Когда тебя арестовали в первый раз, эти вещи нашли у тебя в карманах. Есть свидетели: товарищ майор и Люба Хижняк.

-Какой первый раз? Я даже не знаю, что это ты мне показываешь, Лёшка. Откуда это может быть у меня? Ага, тоже мне, свидетели, майор и его жена. Сговорились, небось.

- Я тебе не Лёшка, а товарищ сержант! Ты, что, хочешь сказать, что не совершал побега. и у тебя не было этих вещей?

- Какой ещё побег ты хочешь мне приклеить? И вещи не мои. Во всём, о чём вчера говорил, признаюсь. Хлеб прятал, корову зарезал, две телеги переломал, семенное в муку перемолол. Но вот убивать, никого не убивал и не бежал ниоткуда. А Ефима батя убил, не я, да.

- В отрицаловку пошёл, гад! Ничего, в городе во всём признаешься. Мартин, уведи его.

- Встать! Пошёл! – с удовольствием скомандовал Мартин Свистов.

Конвойный и подследственный вышли. Машинистка закончила печатать, положила текст на стол и тоже вышла.

- А почему Мартин? Вроде свой, деревенский?

- Он даже в паспорте имя сменил с Мартына на Мартина. В честь аргентинского революционера, как его, Хосе де …м-м-м… Сан Мартин.

- А-а-а…

Они подписали протокол и пошли к председателю сельсовета и колхоза в одном лице.

- По-срочному, - сказал Алёша секретарше в приёмной. Доложив, та вышла и сказала:

- Входите, товарищи.

Их встретил высокий серьёзный человек со шрамом на щеке, саблевидными усами и волнообразным русым чубом, закинутым на затылок. Одет Мирон Семёнович был в военный китель и галифе. На стене, за столом висели портреты Сталина, Ворошилова и Будёного. «Старый рубака», - подумал Лыткин.

- Здравия желаю, майор, - поприветствовал председатель, - Здравствуй, сержант.

Поздоровались, присели за стол. Мирон Семёнович положил перед Лыткиным стопку каких-то документов, взял в руки чернильницу и перьевую деревянную ручку.

- Вот, подпишите, Фёдор Николаевич.

- А я же вчера протоколы ареста и допросов уже подписал, - сказал майор.

- Да нет, это постановление Комиссии по коллективизации и раскулачиванию, во вторник-то заседание проводили, по Климову-то, - сказал председатель.

- Э-э-э.., …м-м-м.., что-то запамятовал.., - наморщил лоб Лыткин.

- Ну, постановили Климова Тимофея сегодня раскулачить, а имущество его обобществить. Хватит этой контре кровь батрацкую пить!

- А, ну да, вспомнил, - вынужден признаться майор, подвинул листы к себе, достал из нагрудного кармана ручку и лихо подписал Постановление.

Председатель посмотрел на Лыткина, перевёл взгляд на чернильницу с деревяшкой у себя в руках. Алёша тоже удивлённо уставился на руку Лыткина.

- А чем вы это так быстро пишите, и без чернил, товарищ майор? – спросил он, рассматривая подпись, - и ровно как.

- А, это ручка шариковая, сейчас только-только начинают выпускать, в городе купил. Очень удобно. Дарю! У меня ещё есть. - быстро сообразил Лыткин, протягивая ручку Мирону Семёновичу.

- Большое спасибо. Вот ведь, куда прогресс двинул, - улыбнулся тот. Потом снова стал серьёзным, - И ещё. Тут такое дело: из самой Москвы к нам, в Речное, приехали двое творческих работников, кинематографистов, оператор и режиссёр. Имеют документ от самого Наркома. «Всем государственным органам на местах всячески содействовать данным товарищам в их работе по съёмкам документального фильма о ходе коллективизации в глубинке. … Кроме любых объектов военного назначения». То есть вам, Фёдор Николаевич и Алексей, придётся взять их с собою на раскулачивание Климова. Киношники здесь, в культмассовом секторе, у Бори Храпченко.

Председатель приоткрыл дверь в приёмную и сказал:

- Катя, пригласи кинематографистов из Москвы. На весь Союз покажут, - продолжил он, - Вы уж там в грязь лицом не ударьте, всё обыщите, всё выгребите.

Лыткин с Алёшей озадаченно переглянулись. Через минуту дверь кабинета открылась, и … Лыткин обомлел. В кабинет вошли режиссёр Осип Валентинович и оператор Георгиевич с футляром от кинокамеры и штативом с тяжёлой деревянной треногой. На Осипе было лёгкое матерчатое пончо с синими пуговицами, чёрные простецкие штаны, заправленные в кожаные сапоги. На голове – синий же берет с небольшим меховым шариком. На лице – аккуратная бородка и усы. Георгиевич был в гимнастёрке, военных же штанах, но волосы на его голове были не седые, а тёмные. И опять же в их теперешнем обличии отсутствовал налёт некого креативного «эго», некого глянца 21 века, а были они какими-то запылёнными, тусклыми и по-бытовому неряшливыми.

- Познакомьтесь, товарищи, - сказал председатель, - Это товарищи из Москвы, из Союза кинематографистов, режиссёр Максим Октябрьский и оператор Степан Холменко. Товарищи, это – уполномоченный из областного НКВД старший майор Лыткин Фёдор Николаевич и его помощник, заместитель начальника политотдела нашего колхоза «Красный гигант» по линии НКВД Алексей Чеботарёв.

Все пожали друг другу руки.

- Сегодня, в четырнадцать ноль ноль, вы все вместе и пойдёте на проведение экспроприации и киносъёмки у кулацкого элемента и эксплуататора Климова Тимофея.

- Хорошо, - сказал режиссёр, - сейчас двенадцать часов. Давайте встретимся здесь в половине второго.

- Договорились, - ответил Лыткин.

Глава 21. Приватизация наоборот

От сельсовета двинулись к усадьбе Климова на двух подводах, на которых лежали верёвки, пустые мешки, деревянный щуп с толстой проволокой на конце. Впереди ехал сержант, управлявший поводьями. Рядом с ним, по бокам повозки сидели Лыткин, режиссёр Максим Октябрьский с портфелем в руках и оператор Степан Холменко с расчехлённым киноаппаратом «Eyemo», установленном на штативе с треножником. На второй телеге восседали по-детски улыбающийся Мартин Свистов и милиционер из местных с винтовкой за плечами. Встречные селяне и жильцы домов по Клары Цеткин провожали обоз в основном недобрыми взглядами.

- Упырь, единоличник, - набирался праведного классового гнева Алёша, - упирается до последнего от вступления в колхоз, питает явную ненависть к нам, советской власти. Восемь батраков на него ишачат полулегально. Родственники мы, говорят. А тут в Речном, считай, все родственники. Три лошади, три коровы, свиньи, овцы, земельный надел. Инвентарь свой. Издевается классовый враг над нами под самым носом у нас! А ведь пришло чёткое указание партии – ликвидировать кулака как класс!

Дом Климовых, добротной постройки, на высоком каменном фундаменте с различными пристройками: хлевом, сенником, конюшней и амбаром был окружён высоким частоколом с большими глухими воротами со столбами-брёвнами по бокам и жестяным карнизом над ними. В ворота умело встроена небольшая дверь с железным кольцом.

Подъехали. Алёша соскочил с телеги, подошёл к двери и затарабанил по ней кулаком:

- Хозяева! Климов! А ну, открывайте ворота! А то сейчас забор разнесём!

Во дворе раздался злобный отрывистый лай собаки. Сержант вытащил свой наган из кобуры. Через минуту послышался женский окрик, лязг цепи. Лай прекратился, задвигался засов с той стороны двери. Наконец, показался хозяин – матёрый жилистый мужчина с усами и бородой, в безрукавке, ситцевой рубахе, казацких штанах с лампасами и сапогах. На голове, несмотря на тёплую погоду, - красноверхая каракулевая кубанка.

-Чё надо, голодранец? – тяжёлый взгляд Климова встретился с жёстким взглядом чекиста.

- Ворота открывай, кулачина! – внушительно произнёс Алексей, - Это экс … проприация твоего кулацкого имущества в пользу народа и советской власти, нашего колхоза. Вот постановление комиссии.

Тимофей Климов порывисто шагнул за ворота, вплотную к сержанту:

- Жопу вытри своей бумажкой, голодранец! – еле сдерживаясь от физических действий, выпалил хозяин.

Алексей приставил дуло револьвера к горлу Климова:

- Ещё секунду постоишь, и шлёпну тебя здесь же - за сопротивление властям при исполнении. Или в лагеря пожизненно, - твёрдо ответил чекист.

К воротом быстро подтянулся и остальной отряд. Лыткин со Свистовым направили на Климова револьверы, милиционер снял и передёрнул винтовку. Оператор, подгоняемый Октябрьским, быстро установил аппарат на треногу, направил на сцену у ворот, и камера, затрещав, начала снимать. Хозяин отвёл взгляд, плюнул, скрипнул зубами, отошёл от двери и, погремев засовами ворот, распахнул их во всю ширину.

В обширном дворе на ровной, плотно утрамбованной земле, стояли две телеги с запряженными лошадьми, бороны, сеялки, ходили куры, стояли верстак, мешок с мукой, кадушки, корыта, на верёвке сушилось бельё, вялилась рыба, на дощатом поде сушился крупный репчатый лук. Под навесом, на летней печке у входа в огород, парили большие чугуны, испускавшие аппетитный мясной запах. Всё это было окружено большими поленницами дров и фасадами хозяйственных построек, яблоневым садом и большим огородом.

В общем, всё говорило о зажиточной семье, сытной жизни и достатке у этих эксплуататоров, в то время как крестьянская беднота и городской пролетариат страдал от тяжёлой работы и недоедания. Гости, конечно, были возмущены такой вопиющей несправедливостью. Исключая разве что Лыткина. Ему, почему-то, было немного грустно.

Как только Алёша переступил линию ворот, пёс в дальнем углу двора,запертый в своей будке плахой с подпёртым колышком, громко гавкнул два раза и свирепо зарычал. Затем плашка с колышком отлетели прочь и из конуры, похожей на небольшой деревенский домик, выскочил огромный, лохматый и оскалившийся, волкодав. Зверь какими-то прыжками ринулся на сержанта. Лыткин среагировал мгновенно. Даже не прицеливаясь, он выстрелил влёт и, подкошеная пулей, зверюга свалилась почти под ноги Алексея.

- Спасибо, товарищ майор, - сказал тот и обратился к сидевшему на скамье хозяину, - Ты это нарочно устроил, гад? Тимофей промолчал.

- Замечательно! – крикнул режиссёр, - Вы прямо как ковбой, Фёдор Николаевич.

Лыткин приосанился. Он уже полюбил и узнал, как надо сниматься.

- Свистов, выводи лошадей с телегами, - скомандовал сержант, - Там, в конюшне, ещё жеребёнок-однолетка, я знаю. Его тоже на выход.

- Отставить! - сказал решительно Лыткин, посмотрев на испуганных мать и детей, - жеребёнок пусть останется. Он ещё не рабочий.

Алёша кивнул недовольно скривившемуся Свистову, уже выводившему на улицу изъятый гужевой транспорт. Далее на телеги погрузили два плуга, борону, сеялку, приводную мельницу. Из стайки вывели двух коров, семь овец, отвели к телегам, привязали к ним коров. Втроём ловко стреножили овец, положили на телегу. Когда дошла очередь до дома, Тимофей Климов, сидевший на скамейке, подпёр голову руками и уставился потухшим взглядом в землю. Его жена, сидевшая на крыльце, заревела и, закрыв голову руками, уткнулась в колени. К её вздрагивающей спине прильнули тоже заплакавшие дети.

Доблестные сознательные ликвидаторы, с мешками в руках, уверенно прошли мимо них внутрь дома.

- Всё это пойдёт в общенародную собственность, колхозу, - малоубедительно и сам не зная зачем, громко сказал Лыткин. Мать с детьми заревели ещё сильнее. Из дома слышались грохот мебели и звон посуды. Наконец, идейные добытчики стали вытаскивать из дома на улицу мешки, набитые одеждой, тряпьём, посудой и прочей домашней утварью, продукты из погреба: солёное, сало пластами, варенье в деревянных бочонках, мёд, квашеную капусту, свёрнутые и перевязанные верёвкой перины, одеяла, тулупы. Один мешок во дворе развязался и из него выпали детские полушубки, игрушки и бельё.

- Отнеси назад … А то совсем уж как грабители, - сказал Лыткин нёсшему мешок милиционеру.

- А как же наши, крестьянские, советские дети? – искренне спросил тот.

- Ничего, накормим и оденем. Ты не слышал команды?

- Есть.

Мартин Свистов, услышав это, остановился со своей ношей и как-то пристально, поджав губы, но с полуулыбкой на них, посмотрел на Лыткина. Майор перехватил взгляд. Практичный марксист сладко улыбнулся и пошёл дальше.

Всё было уложено на повозки, получились две, гружёные с горкой, телеги. Как будто кто-то куда-то переезжал, или бежали куда-то беженцы.

- А теперь, Мартин, неси щуп, - сказал Алёша и обратился к Кулагину, сидевшему в глубоком ступоре, - Ну, где зерно прячешь, говори по-хорошему!

Раскулаченный, похоже, вообще ничего не слышал. Он сидел, зажав голову ладонями, и методично покачивал туловищем.

Свистов, с Алёшей и стражем порядка, уверенно пересёк двор, вошёл в калитку на огород, завернул направо и с масляной улыбкой воткнул щуп совсем неглубоко в землю у изгороди, отделявшую двор от огорода. Щуп со стуком ударился во что-то твёрдое. Коллеги сыщика-всезнайки взяли лопаты и начали споро отбрасывать рыхлую землю с указанного места, достигнув вскоре желанной цели.

Окончательно расчистив пространство заклада, все увидели большой длинный ларь, сколоченный из толстых досок с закрытой на щеколду массивной крышкой. Свистов наклонился, открыл запор, и, поднатужившись, поднял крышку. Тугие мешки с зерном, по восемь штук в ряд и пять в глубину, лежали в этом секретном хранилище. Октябрьский с оператором долго снимали работу землекопов, а затем всё это хлебное изобилие. Переноску тяжёлых мешков с пшеницей снимали уже со стороны телеги в перспективе идущих со двора грузчиков. Лыткин всё это время задумчиво стоял во дворе. «Сто процентов, - решил он, глядя на сноровистых ликвидаторов, - в наши, двухтысячные, они будут судебными приставами и коллекторами» и оглянулся на плачущих мать с детьми. Мать продолжала судорожно всхлипывать, а вот дети уже нет, - они, как и Лыткин, задумчиво смотрели на всё происходящее, как будто читали какую-то взрослую книгу.

- Будьте вы прокляты с вашей властью, - крикнула носильщикам жена Кулагина.

- Молчи, Варвара! – сказал ей муж и опять закрыл своё лицо ладонями.

Маэстро Октябрьский подошёл к нему, похлопал рукой по плечу и вежливо попросил:

- Будьте добры, Трофим, зыркните злым взглядом на камеру, понимаете, кадр нужен. - показав на стоящего неподалёку оператора и отойдя в сторону. Климов вздрогнул, поднял голову, и с искажённым от горя и ненависти лицом, посмотрел на Степана с камерой.

- Спасибо, Трофим. Очень, очень впечатляет. Я, конечно, извиняюсь.

- Придёшь в колхоз, - сказал на прощание Климову Алёша, - главным скотником будешь. Мы тебя ждём.

Наконец, процесс обобществления был закончен. Когда доблестный отряд уже усаживался на телеги, Свистов спрыгнул с обоза, и, сказав «Подождите маненько», направился опять во двор Климовых. Он прошёл мимо законно ограбленного семейства к печке под навесом, взял ухват, снял с плиты чугун с варившимся мясом, и, с глумливой улыбкой, вернулся к команде с этим дымящимся блюдом.

- Ещё один продукт кулацкий к коллективу отошёл, - сказал он, усмехаясь, - Зря, что-ли, таскали. Похарчеваться надо бы. Боря доставай ложки вон из того мешка.

Лыткин спрыгнул с телеги, вплотную подошёл к Свистову:

- А ну, быстро поставил, где взял, сволочь!

- Товарищ майор, как же…

- Не услышал, что я сказал? Отнеси и поставь. – спокойно повторил уже не приказ, а вежливую просьбу Лыткин, после чего от него повеяло, явно ощущаемым всеми присутствующими, холодом, словно из глубокого погреба.

Свистов, как-то недобро посмотрел на командира, романтически улыбнулся и нехотя пошёл обратно к дому.

Наконец, подводы, сполна загруженные кулацким конфискатом, двинулись обратно к сельсовету. Жена Климова с детьми всё ещё сидели на крыльце, обнявшись и уже тихо плача. Сам Тимофей встал, зашёл в амбар и вышел оттуда с бутылью самогона. Взяв медную мерку, он снова сел на скамейку под деревом и откупорил бутыль.

* * *

- Коней – под навес, …а почему сено не экспроприировали? Обычно коней вместе с кормом коллективизуют. Хорошо, что колхоз в этом году много заготовил. Телеги пусть тут стоят, зерно в амбар, одежду, постельное снесите тоже под навес, все продукты, и картошку – в хранилище под амбаром, зерно – в сам амбар, - давал указания грузчикам Мирон Семёнович, председатель «Красного гиганта», на небольшом дворе сельсовета, куда отряд по раскулачиванию привёз добро Тимофея Климова. Сам двор был порядком завален подарками от кулаков колхозу в ходе предыдущих акций по восстановлению социальной справедливости. Изъятое еле-еле помещалось на площадке. Режиссёр с оператором поснимали триумфальную разгрузку, разобрали киноустановку и ушли по своим делам.

- Сержант, - обратился председатель к Алёше, - сегодня подготовь протокол по успешному раскулачиванию Климова, составь подробную опись изъятого, завтра принесёшь, подошьём. Это всё пронумеруй суриком, кроме продуктов. Весь инвентарь, предметы. На мешках с зерном поставь букву «З», на картошке – «К» и номер по порядку.

- Ладно, - ответил тот, - Отобрать легче, чем потом с этими бумажками возиться. Мартин, неси сурик и кисточку, начинай рисовать. Да, и сторожить сегодня ты выходишь, не забыл?

- Как можно, товарищ сержант, я завсегда свой долг выполню, - бодро ответил Свистов, чётко приложив руку к голове с кепкой.

- Мирон Семёнович, а почему здесь, у сельсовета, на площади столько добра лежит и простаивает без дела? Могут и своровать, – спросил Лыткин, - Это можно сразу же передать колхозу, на его двор, конюшни и склады, колхозникам? Тем более, сейчас идёт заготовка кормов, прополка, вывоз навоза, скоро уборочная, транспорт любой нужен, питание механизаторам… Тем более, Мирон Семёнович, получается, что вы передаёте всё это от себя – самому себе, от председателя сельсовета – председателю колхоза.

- Да ну, что вы, майор. Это будет разгильдяйство и халатность. По закону – это разные организации. Ждём циркуляра из области, - приказа о форме сдачи-приёмки, отчётности. Никакой анархии! Вот будет приказ, документация, и сразу же передадим.

- Но ведь всё это нужно сегодня. Передать в производство, а потом оформить задним числом, ведь протоколы и описи имеются.

- Нельзя. Не могу. Могут и уголовное дело завести.

- Почему?

- Потому, что июль, август – это месячник борьбы против очковтирательства, волокиты и кумовства, - пояснил председатель, - Ревизия везде на местах, контролёры из района и области. Если я один, но дважды председатель, то это - голимое кумовство. А если я включу в отчёт изъятое у кулаков, но не оприходованное в колхозе, то это – очковтирательство. Конечно, то, что я тяну с передачей добра колхозу, это может быть волокитой, но уже не с моей стороны, с формой отчёта тянут район и область. А пока будут разбираться, у кого волокита, этих контролёров и самих могут привлечь за волокиту, хе-хе… Даже смешно, - сказал он, махнув рукой, - Но лучше не смеяться. Социалистическая законность ещё молодая, но дюже строгая. Кстати, надо от вас, со двора покойного Ефима Павловича трактор сюда пригнать, тут его некуда было ставить, сейчас местечко освободилось. А то мало ли чего… А когда домой думаете вернуться, товарищ старший майор, в область?

- На несколько дней ещё задержусь. Тоже документацию, дела кое-какие доделать необходимо.

- Вот ведь, Фёдор Николаевич, вы тут у нас и судьбу свою нашли. Приехали холостым, а уезжаете с молодой женой, с нашей, речновской!

- Да, здесь, у вас, я нашёл своё счастье, - скупо улыбнулся Лыткин, - Ладно, пойду. Кстати, Мирон Семёнович, давно хотел спросить, а как называется река здешняя?

- А так и называется – Река.

- Не может быть!

- Может, майор, может. Так и называется.

- Хорошо. До свидания

- Покеда, майор.

Лыткин повернулся, сделал было шаг, и споткнулся о присевшего на корточки человека. Это был Мартин Свистов, собиравший с земли рассыпавшийся из мешка картофель. Он быстро и картинно упал на локти, встал, поморщился, потёр плечо:

- Чуть не зашибли, товарищ старший майор!

- А что это ты уселся за самой спиной?

- Да, вот, мешок дыроватый попался, - показал рядовой, масляно улыбнувшись.

- Ну-ну, - произнёс Лыткин, о чём-то подумав, и пошёл со двора.

Глава 22. Первая докладная

Домой, то есть в дом председателя, майор пришёл в пятом часу. По двору ходили, ещё не виданные Лыткиным, рябые куры, разноцветный петух- красавец, в дальнем углу, на подстилке из сена, словно в зоопарке, притулились два больших индюка. Хозяин прошёл в дом, как на экскурсию в музейное помещение. На поде, в печи, вкусно пах разогретый чугунок. На столе стояла глиняная миска с белой квашеной капустой и мочёными яблоками, тарелка с огуречно-помидорным салатом на посолнечном масле, лежал каравай свежеиспечёного хлеба и небольшая крынка, наполненная чем-то янтарно-жёлтым. «Похоже на масло», - он поддел палцем золотистую субстанцию и попробовал. Это было невероятно вкусное сливочное масло. «Странно, а говорили, что в тридцатых чуть ли не повальный голод был», - подумал он и посмотрел на зеркало-трюмо перед собой. Перед ним стоял вооружённый майор НКВД без тени юмора на лице. Он прошёл в зал, заглянул в спальню, но молодой жены в доме не было.

Лыткин снял фуражку, гимнастёрку, надел найденную в комоде ситцевую рубаху серого цвета, вышел на крыльцо и присел на ступеньку. Прислушавшись, он услышал звуки льющейся жидкости и тихого женского голоса, доносившихся из дверейбревенчатого хлева. Майор встал, прошёл по двору и вошёл в дверь. Картина, которую он увидел, умилила его. Вероника, сидя на стульчике в длинной юбке и обтягивающей, в мелкий цветочек, деревенской блузе с частыми пуговочками, сноровисто доила корову. Тугая струя молока вспенивала поверхность густо белой жидкости в ведре.

- А, Володя, пришёл, - сказала доярка, - А я сутра печь растопила, кашу с гуляшом сварила, потом масло сделала в маслобойке, у-у-у, вкуснотища. Одну корову в стадо отвела, одну оставила, у неё вымя аж разбухло. Это самое необычное свадебное путешествие в истории человечества. Суперэксклюзивное.

Она взяла ковшик, зачерпнула молока, протянула мужу:

- На-ка, попей, парное, тёплое.

-Как ты быстро освоилась! Как будто родилась и выросла здесь, Вероника. Вот где раздолье для Осипа, для съёмок.

- Тут сами предметы подсказывают, что надо делать. А что, - сказала жена, - можно и ему, и группе организовать сюда творческую командировку, как думаешь?

- Да я уже думал об этом. Но тут всё сложнее… Дело в том, что, каким-то образом, перемещаться во времени, в эту эпоху, могут, по моим наблюдениям, только люди, имеющие какое-то отношение к этой местности, к этим событиям, в которых сейчас находимся мы с тобой. А какой принцип этих отношений, я ещё не могу уловить.. Ведь другие жители, и из этой эпохи, и из нашего времени, двухтысячных, спокойно купаются в реке, ныряют и хоть бы хны, никуда не пропадают, не перемещаются… Мне кажется, никому про реку пока говорить не надо.

- Да, действительно интересно. Не надо, значит, не надо.

Вечером они сидели на крыльце и любовались насыщенным золотисто- малиновым закатом, отражённым грандиозными перистыми облаками. Лыткин делился своими общими ощущениями от здешнего места, времени и пространства:

- Здесь я ощущаю себя словно внутри какого-то древнего мифа. Время более медленное, вязкое. И пространство плотнее, более обвалакивающее, что-ли, чем там, в нашем будущем. Ты заметила, что здесь все движения людей, их жесты, мимика, даже эмоции как-то заранее заданы, стереотипны, ограничены по количеству, словно буквы в алфавите. Как будто они заранее чётко расписаны каким-то великим режиссёром. И все очень довольны этим расписанием, с большим удовольствием и сознательно выполняют, играют этот … суперсценарий. При этом как-то враждебно относятся к вольностям проявлений человеческого. Социальная и нравственная жизнь в этом времени гораздо легче, понятнее, согласись Вероника, нежели в нашем свободном устройстве. Типажи устойчивые, предсказуемые, как в народной сказке, само общество дружно решает: он – страдалец за народное счастье, тот – злодей и эксплуататор и так далее. Очень интересная эпоха. Всё разумно, рационально, никакой рефлексии и декаданса. И при этом, удивительно, - издают Достоевского, я сам видел на полке в избе «Преступление и наказание». Но есть и скользкие типы, но опять же их видно невооружённым глазом. Например, Свистов со своей улыбочкой, всех готов пересажать и ограбить под фанфары коллективизации, а вот социализм, государство в целом его почему-то любит, загадка… А воздух здесь более разряженный, вольный, дышится легче. «Где так вольно дышит человек…»

- Чем только может обернуться эта лёгкость нравственного бытия, ты не забыл? - ответила Вероника, - Пойдём в дом, молоко надо в крынки перелить, вёдра возьми.

- Что да, то да, - ответил философ, - пойдём.

* * *

Вечером, после ужина, пара расположилась в большой комнате. Вероника полулежала на диване и довязывала шерстяной носок, который был ею найден в комоде. Пришлось вспомнить свои навыки в этом женском полезном занятии, которым когда-то научила её бабушка.

Лыткин сидел за столом с горевшей керосиновой лампой под абажуром, перебирал и рассматривал бумаги с рукописным текстом из папки уполномоченного. Как ни крути, теперь этим уполномоченным был он.

- А вот интересно, - повернулся к жене Лыткин, - почему все они воспринимают меня как тридцателетнего, ведь отцу в 1934 году было 30 лет, и он был уже майором. Я что, в сорок пять выгляжу как тридцатилетний?

- Наверное, ты не его сын, может, ты – его внук, - пожала плечами жена.

- Опять не состыкуется, отец – Стахан, он родился в 1934-м. В этот же год, как дед женился на его матери, Любе. Дед с 1904 года, отец – с 34-го, я родился в 1954-м, отец совсем молодой был…

- Володя, только опять кружки-квадратики со стрелками не рисуй, не надо заморачиваться. Есть, что есть. Надо бы уже нам возвращаться в своё родное время, - сказала Вероника.

- Ладно, потом разберусь. Но ведь факт, что деду в 1934-м было тридцать, - не унимался Лыткин, - Значит… Что это значит? С нашим возвращением в это время, они все здесь тоже начинают по-другому воспринимать окружающее!

- Володя, хватит, не нравятся мне все эти вычисления, и так проблем хватает.

- Хорошо, отложим, - согласился Лыткин и снова стал перебирать бумаги.

Тут были написанные от руки три протокола изъятия с описями, черновик отчёта в областное НКВД на имя начальника, полковника Волчкова, протоколы собрания сельсовета и комиссии, а так же допросов и ареста Аркадия Кулагина, каких-то других людей, протоколы задержания и убийства Кулагина-старшего, командировочное удостоверение, другие документы.

В самом конце стопки майор обнаружил один весьма интересный документ, написанный каким-то уже другим почерком и явно малограмотным человеком. Озаглавлен он были «Докладная». Лыткин с интересом прочёл его, сделав для себя целое открытие.

«Упалнамоченому обласного НКВД товарищу старшиму маёру Лыткину Ф.Н. от рядовова Свистова М. К. Докладная. Щитаю сваим коммунистичиским долгам заивить вам товарищ маёр, што сиржант Чибатаренко Алексей злосно нарушает нашу социалистичискую законость, как то:

1. Крестьянина-мироеда Сивко Матвея низаконо причислил к сиридникам, а тот имеет две лошади, две каровы, пять овец, ещё скот и птицу. Дом у него хороший.

2. Сиржант вернул кулацким паследышам Алёхиным два тулупчика и два мешка картохи, а колхозные бидняцкии дети голодуют без харча и мёрзнут зимой, вот.

3. Чибаторенко увёл жену колхозника Лаптева и живёт с ней на виду у всиго Речнова. Отрицательный пример.

4. Часта сиржант Чибатаренко выпалняет сваи обязаности выпимши или с пахмелья. Эта ж органы НКВД.

Всегда гатов служить Советскай власти по линии НКВД в селе Речном.

Рядовой на полставки по линии НКВД Свистов Мартин. 15 июля 1934 года».

«Вот ведь тварь, - прочитав донос, подумал Лыткин, - хотя чему удивляться, во все времена такие были, будут и есть. Ладно, что-нибудь придумаем с этим».

Глава 23. Вторая докладная Свистова

Рано утром следующего дня Лыткин собирался в сельсовет, а Вероника разогревала в неугасающей печи чугунок, чтобы накрыть мужу завтрак и пойти в хлев вывести коров к общему стаду.

В дверь постучали. Майор подошёл, отворил. На пороге стоял улыбающийся московский режиссёр в своём экзотическом одеянии, с кожаным портфелем. Хозяин на некоторое время застыл, созерцая образ Октябрьского. «Встретил бы его в наше время, наверняка не отличил бы от Осипа, - подумал он, - разве только подумал бы, что тот приболел, или похудел немного».

Режиссёр замялся, указал рукой за спину майора:

- А можно к вам? Поговорить надо.

- Да, конечно, товарищ Октябрьский, - спохватился Лыткин, запуская посетителя, и показывая на стул, - А как вас по отчеству?

- Максим Демьянович.

- Позавтракайте с нами, или, может быть, чаю?

- Нет, спасибо, Фёдор Николаевич. Я вообще-то по делу.

- Ну, что ж, слушаю вас, - сказал Лыткин, подумав, - «Видать от этого режиссёра с его съёмками ни в какой эпохе не скроешься».

- Мы, то есть наша небольшая съёмочная группа, сегодня, через два часа, уезжаем из Речного, сначала в область, Камышинск, а потом на родину, в Москву. Съёмки о коллективизации успешно закончены. Вот и вы в них немного поучаствовали. Будет хорошее документальное кино, - как-то издалека начал маэстро, присматриваясь к майору.

- Ну что ж, поздравляю, работа ваша нужная, вся страна узнает о работе органов советской власти на местах.

- М-да, - режиссёр постучал пальцами по столу, - Даже не знаю, как начать…

- Да уж как-нибудь начните, Максим Демьянович. Что-то хотели мне сказать?

- Да. Мы с оператором жили тут, на постое, в доме вашего коллеги, Мартина Свистова.

- Ну, хорошо, где-то жить надо. Может, всё-таки, чаю? – видя непонятное ему волнение собеседника, вежливо предложил майор.

- Знаете, вчера этот Свистов привёз на свой двор на подводе какие-то мешки, штук пять и стаскал их в погреб.

-Ну и что, - ответил чекист, - Мало ли что по хозяйству надо, сейчас и картошку подкапывать начинают. Наверное, решил пораньше копать. Тем более, он сегодня охранять заступил.

- Но это ещё не всё, - очень стеснительно продолжил Октябрьский, - Дело в том, что Свистов … мешки эти ночью и привёз… Мы с Георгиевичем не спали, фотоплёнку проявляли…

Лыткин замолчал, внимательно посмотрел на артиста, перевёл взгляд в пол, задумался. В комнате повисла тишина.

- Охраняют они на пару с председателем, через ночь. Председатель воровать не будет. Да и пронумеровано всё, - сам себе сказал Лыткин, забыв даже о госте.

- Да вот опять не всё получается.

- Что ещё, Максим Демьянович?

- Георгиевич, оператор, когда ракурсы выбирал во дворе, увидел, что Свистов нескольким мешкам по два одинаковых номера нарисовал. Увидел и снял на камеру. А потом Свистов переставил мешки, ну, потусовал. Их так и снесли в амбар.

Тут Лыткин встрепенулся, шлёпнул ладонью по столу, глубоко вздохнул и,как-то дозировано улыбнувшись, сказал:

- Вы даже не представляете, Максим Демьянович, какую большую услугу вы оказали органам, советской власти и всему советскому народу!

- Вы только не подумайте на меня, товарищ старший майор, что я доносчик. Просто готовую плёнку в Москве будут просматривать ваши коллеги, каждый кадр. Ну, вы понимаете, … зачем и нам, и вам напрасно страдать…

- Я сразу всё понял, - ответил догадливый Лыткин, - Вы очень правильно поступили, всё равно вам большое спасибо! Чай так и не будете? Ну, тогда ещё раз спасибо и до свидания? – майор пожал Октябрьскому руку. Тот пошёл до дверей, на выход, а Лыткин направился было в комнату, к документам, как вдруг услышал голос режиссёра:

- Но и это ещё не всё, уважаемый Фёдор Николаевич.

Лыткин остановился, повернулся к уходящему гостю:

- Уж не нашли ли вы, Максим, в Речном, в доме у Свистова, логово иностранных разведок?

Режиссёр улыбнулся:

- А по вашему виду не скажешь, что вы любите юмор и склонны пошутить?

- Где вы увидели в моём вопросе юмор, товарищ артист, - нейтрально спросил Лыткин и равнодушно, бесчувственно посмотрел на него глазами волка, выслеживающего добычу откуда-то издалека.

-Извините, - немного испугавшись, быстро ответил тот, - Дело в том, что сегодня рано утром мы с Гергиевичем занимались ремонтом аппарата, у Свистова, дома. Ну и к нам в комнату зашёл хозяин, присел на стул и долго сидел, как бы что-то желая от нас. Ну, то-сё, говорил, рассказывал много всякого, и, между прочим, нелестно о вас отзывался, но всё какими-то намёками: мол, если из города, то думают, что всё по коллективизации лучше делают. А вот мы, чекисты на местах, тоже не лыком шиты, выгребаем для советской власти у классового врага всё, до последней крошки и нитки, ничего не оставляем богатеям-кровососам. Всё – трудовому голодающему народу. Не то, что некоторые, - тулупы оставляют, мясом их кормют. Ну, вы понимаете, на что это Свистов намекал… Некоторые, говорит, для того и в начальники рвутся, чтобы добро себе присвоить.

А потом попросил меня выйти с ним на минуту в сени. Там он говорит мне, что знает, что у всех москвичей высокая сознательность, тем более у работников искусства. Я еле выдержал свистовские речи. И в заключении говорит: «У меня к вам огромная пролетарская просьба. Вы же сегодня уезжаете. Как будете проездом в Камышинске, передайте областному управлению НКВД вот этот конверт. В нём очень важные сообщения по линии органов». Я говорю, хорошо, товарищ Мартин, обязательно передам. Вот, Фёдор Николаевич, это письмо.

С этими словами режиссёр Октябрьский извлёк из своего портфеля серый конторский конверт и протянул его майору.

- Вы наверняка оцените информацию, которая изложена в нём, и дадите этому посланию …м-м-м… правильный ход.

- Я постараюсь. Благодарю вас, - кратко ответил Лыткин, приняв конверт.

Наконец, хозяин с гостем распрощались окончательно, и майор собрался было пойти в комнату за стол, чтобы ознакомиться с эпистолярным творчеством бдительного рядового. Вскрыл конверт.

На сложенной вдвое бумаге Лыткин увидел знакомый почерк. Кстати, каллиграфия была неплохая, - буквы ровные и округлые, с приятным наклоном, как пишут студентки училищ, но вот орфография и грамматика принадлежали явно старательному деревенскому парню из низов, героически и упорно стремящемуся к просвещению и самообразованию через ликбез, подобно какому-нибудь Мартину Идену, или Ломоносову. Или же современным молодым людям, презирающим жизненную рутину, семейный быт и одержимым идеей туманного и абстрактного личностного роста и самосовершенствования. Типа виртуозного владения горным велосипедом, получения трёх высших образований (юриста, экономиста, психолога) и постижения тайн астрала, глобала и ментала, буддийских практик, в которых, через вдумчивое созерцания собственного пупка, можно достичь невиданных высот в деле полного отказа от своего надоевшего «Эго» для абсолютного слияния с мировой гармонией. Подобное, но малоосознаваемое, желание, а именно, стать идеальным начальником, генсеком и Монте Кристо в одном лице, явно двигало и рядовым Свистовым. При этом в его голове каким-то образом, причудливо, уживалась со всем этим ясная и вот-вот осуществлённая идея коммунизма, как царства всеобщего благоденствия, в которую он искренне и религиозно верил. И его можно было понять: кому же не хочется жить «хорошо» и круто? Акакием Акакиевичем не хочется быть никому.

Информация явно передавалась фонетической транскрипцией. «Олбанский» существовал и тогда.

«Начальнику обласнова управления НКВД гениралу Волчкову от рядовова Свистова М. К. Докладная. Щитаю сваим коммунистичиским долгам заивить вам товарищ гинерал што в калхозе «Крастный гигант» и селе Речное тварятся безабразия злосно нарушаетца наша социалистичиская законость.

1. Сиржант по линии НКВД Чибатаренко Алексей жилеет эксплотатаров сиридников и кулаков. Аставляет им народную собсвенасть ввиде адёжи и харчей. Пиянствует самагон и живёт с чужими жонами.

2. А ваш пачинёнай каторово послали раследавать убийство старава предсидателя маёр Лыткин упустил убийцу. Развратничает не по-социалистически с дочкай убитаво предсидателя Любай использует в ней плады революцыи. Аставляет кулакам еду и коней.

3. И новай председатель ворует колхозное дабро. Самому себе перидаёт добро, расписувается за сдал – принял это кумовство, занимаеца валакитой. Нет штоба приструнить беспарядки.

Прашу праверить эти мои сигналы и беспащадна присечь их. Всигда гатов служить дабром законасти и Советскай власти по линии НКВД в селе Речном. Рядовой на полставки по линии НКВД преданый народнаму социализму Свистов Мартин. 19 июля 1934 года».

Прочитав эпистолу, Лыткин разгладил документ ладонью и прикрепил канцелярской скрепкой к первому посланию. «Хватит чморить бизнес!», - почему-то пришла ему в голову фраза из его времени. Затем положил обе докладные в папку, аккуратно завязал тесёмки, встал, одёрнул гимнастёрку, надел фуражку и вышел из дома.

Глава 24. Свистов переходит в резерв

Придя в сельсовет, майор сразу направился в кабинет председателя. Там уже сидел Алёша.

- Здравствуйте, товарищи, - сказал Лыткин.

- Здравия желаю, товарищ старший майор, - сержант встал, Мирон Семёнович протянул руку, поздоровались.

- А Свистов где? – спросил прибывший.

- Придёт, чуть погодя. Он с ночного дежурства, сторожил двор, - ответил Алексей.

- А как его можете характеризовать? – вдруг спросил Лыткин.

-Да, рядовой и вправду трудится добросовестно, - заметил председатель, - Мартин хоть немного и странный, но службу несёт практически и днём, и ночью. При изъятии он не заменим – хоть ночью отправь, всё вынюхает, выгребет и привезёт. Талант. Надо бы подумать о его поощрении, наградить хоть полушубком каким, ближе к зиме, или почётной грамотой.Как думаешь, сержант?

- Почётной – это уже слишком, полушубка с него хватит. Да, исполнительный, мне подсобляет по дому всегда с большим удовольствием. В самодеятельности сызмала участвует. Он как в хору нашем речновском заголосит, с ним что-то делается сразу. Единственное место, где его улыбы блажной не увидишь – это когда они «Интернационал» исполняют: глаза выпученные, горят, слёзы текут, рот так открыт, что кишки видно, туловом раскачивает, как пьяный… В общем, верующий человек.

Лыткин посмотрел на них внимательно и задал ещё один странный вопрос:

- Не сомневаюсь, что певец он отменный, а вот как у него с литературным творчеством?

- Да что за вопросы, майор, - пожал плечами Мирон Семёнович, - какая там литература. Он в тридцатом из города приехал с хорошей характеристикой от комсомола. Правда, ликбез там с горем пополам окончил, грамотёшкой плохо владеет, но это не такой уж недостаток… Скорее достоинство – наша кость… Зато переписывает хорошо, аккуратно, почерк – залюбуешься. А почему разговор-то о Свистове возник?

- А вот у меня другие факты есть о его литературном творчестве.Посмотрите-ка, - с этими словами майор открыл папку, достал доносы и положил на стол перед сидевшими. Те наклонились над бумагами, молча прочитали один лист, переглянулись, ознакомились со вторым. Затем растерянно замолчали, как-то потускнели и как будто стали старше по возрасту и, соответственно, мудрее.

- Ну и собака, - тихо произнёс председатель.

- Пригрел змеюку на груди, - также тихо сказал Алёша, - какой я, б..дь, ротозей! Что делать будем, товарищ старший майор?

- Знаю, что. Но это ещё не всё, - сама собою выскочила у майора фраза Октябрьского.

И Фёдор Николаевич кратко, но информативно поведал присутствующим о визите режиссёра и его с ним разговоре. Помолчали ещё некоторое время.

- А я ещё подумал тогда, - наконец промолвил председатель, - чего это он так настырно в ночную охрану напрашивается, особенно после очередной экспроприации и не по графику. «Ведь вы говорит, Мирон Семёнович на ответственной государственной работе, вам утомляться на ночных не гоже». Я думаю, надо же, какая высокая пролетарская сознательность. Как нож в спину! Я такого даже на войне не встречал. Кстати, он сейчас должен подойти, - посмотрев на часы, сказал председатель.

- Ничего пока ему не говорите, - твёрдо сказал Лыткин, - сегодня Свистов как высокосознательный сам себя раскулачивать будет.

Дверь кабинета приоткрылась:

- Извините, Мирон Семёнович, пришёл Мартин Свистов, просит принять.

- Через пять минут запустите.

Эти пять минут собравшиеся провели в тихих разговорах, после чего Мирон Семёнович позвонил кому-то по внутренней связи.

Наконец, председатель опять взял трубку телефона, но, посмотрев на Алексея, не поднял её, а сказал:

- Алёша, зная твой характер, предупреждаю, - не вздумай вспыхнуть и испортить дело. Пойдика-ка лучше к окошку, на улицу погляди.

Сержант подошёл к окну, сложил руки на груди, задумчиво уставился на хоздвор. Председатель что-то приказал и объяснил какому-то Гаврилову и крикнул секретарю - «Запускай!».

* * *

Вошёл сияющий Мартин Свистов в военной форме с кобурой и в городской модной кепке, единственной на всё село. Приложил руку к голове и радостно крикнул:

- Здравия желаю, товарищи!

Алёша у окна передёрнул плечами.

- Да ты садись, садись! Чего на ногах-то стоять, - тоже весело сказал председатель.

Свистов присоединился к «товарищам».

- Как дежурство прошло?

- Да всё хорошо.

- Ну и отлично, Мартин, так держать! Какие планы на день?

Дверь приоткрылась и секретарша сказала:

- Я извиняюсь, Мирон Семёнович, но пришёл Гаврилов, срочно просит принять по важному делу…

- А-а-а, как же я позабыл, зови его.

В кабинет вошёл серьёзный мужчина в гимнастёрке, отдал честь и сказал:

- Мирон Семёнович, дело не терпит отлагательства. Ещё вчера циркуляр пришёл, срочно надо сверить номера личного оружия и отправить отчёт в область.

- Да, конечно, извини Гаврилов, из головы вылетело, Товарищи, - сказал он, - Надо срочно сдать товарищу Гаврилову свои револьверы для сверки серийных номеров. Это займёт буквально пять минут. Выложите оружие на стол. Вам, товарищ майор, не надо, у вас своя контора.

С этими словами председатель положил на стол свой наган. Алёша, старательно смотря в сторону, подошёл и положил на стол свой рабочий инструмент. Свистов вытащил из кобуры револьвер, положил его к уже лежавшим. Гаврилов подошёл, раскрыл холстяной мешок, который был у него в руке, собрал арсенал, засунул его в мешок и направился к выходу.

- Гаврилов долго не задерживай, сегодня оружие пригодится.

- Да я мигом, Мирон Семёнович.

Когда ответственное лицо вышло, председатель продолжил:

- Итак, о планах на сегодня. Сейчас, товарищи, после совещания, нам предстоит произвести конфискацию имущества у кулака Лепёхина. Протокол оформим после, сейчас некогда, - сказал глава администрации и подмигнул Свистову.

Тот, понимающе кивнув головой, засветился, заулыбался ещё больше.

- Этот Лепёхин, вроде бы, где-то рядом с тобой, Мартин, живёт? Что за фрукт?

- Сосед мой, товарищ председатель. Та ещё вражина затаилась. Удивляюсь, как его раньше не почистили: аж три коровы у мироеда, два коня, овец, я уже пересчитал, одиннадцать. Знаю, где хлеб может прятать. А дом! Из лиственницы, на века! Дети сытые, холёные, тогда как пролета…

- Ну, вот и хорошо! – прервал его Мирон Семёнович, - прям сейчас и едем. Чего нам ждать-то ещё.

В дверь постучали. Показался Гаврилов с мешком. Он прошёл к столу, достал оружие, разложил на столе.

- Видите, как быстро, - сказал он, обращаясь к председателю, - Всё в порядке, номера сверены.

Каждый из трёх хозяев оружия взяли свои револьверы. Алёша с председателем небрежно сунули их кобуру. Свистов же осмотрел свой с улыбкой любящего родителя, крутнул барабан, зажмурился и выслушал тихий треск вращения этой прилады и только потом, неторопясь, положил в кожаное приспособление.

- Пожалуй, и я с вами проедусь, прогуляюсь, - сказал Мирон Семёнович, - а то всё одни бумаги, да коровники с полями.

* * *

Наконец, выехали на тех же двух подводах. Первой правил сержант Чеботоренко, пассажиром был председатель и милиционер, второй управлял Свистов в компании с Лыткиным, сидящим на задке повозки. Подъезжали к жилищу Мартина. Это был средней руки особняк, не новый и не старый, аккуратный, огороженный невысоким забором из струганых досок, внутри которого был обычный двор, со стайкой, курятником, но каким-то необычно длинным строением, типа сарая, двери которого были во дворе, а заканчивался он где-то в огороде. Двор от огорода отделял ряд каких-то буйно растущих кустарников.

Когда начали равняться с домом рядового на полставки, первая телега вдруг стала заворачивать к подворью самого конфискатора, Мартина.

- Нет-нет! – предупредительно крикнул Свистов, - Товарищ сержант следующий, Лепёхина следующий! Тут я живу, неужто забыли?

- Да нет, правильно едут, - услышал Свистов позади себя голос приезжего майора. Он обернулся и обомлел. Лыткин, полулёжа на задней части телеги, невозмутимо смотрел на него. Вглядевшись в глаза майора, возница вдруг явно почувствовал, что перед ним, в лице Лыткина, был не классовый, а какой-то другой, более глубинный, враг, - вечный и метафизический.

- Совет тут порешил тебе тулуп выдать за безупречную службу. Понятно, что надо убедиться, что ты в нём нуждаешься, и у тебя, Свистов, нет в наличии такой одежды. Чистая формальность. Заворачивай.

Всегдашняя улыбка на лице Мартина сменилась выражением растерянности и недоумения.

- Я ж по справедливости хотел.., - он быстро вытащил свой револьвер, направил на беспечного майора и нажал на курок. Раздался выстрел. Тут же Лыткин неторопясь поднял руку, которую не было видно за туловищем, и медленно направил на стрелявшего свой наган.

- Такой хороший актёр, как ты, - спокойно сказал Лыткин, наученный кинематографическим опытом, - перед съёмкой всегда должен убедиться, что его оружие заряжено холостыми. Ты, Свистов, этого не сделал, но мы позаботились о твоей безопасности. За меня переживай у меня не холостые. Заворачивай.

Свистов ошарашенно посмотрел на свой грозный револьвер,ставший вдруг бутафорской железкой. Разжал кулак и бесполезный металл упал на телегу.

- Я ж по справедливости хотел…

Как ни странно, сидящий на крыльце своего дома с уже связанными руками, Свистов пришёл в себя и вёл себя спокойно и рассудительно, как обычно, немного только поубавилось сияния в его победоносной улыбке. И пока Алексей, председатель и Лыткин выводили из хлева двух коров, коня, запихивали в мешки кудахтавших кур, выносили из необычного по архитектуре сарая мешки с красными буквами «З» и «К», а так же сельхозинвентарь, новенькую швейную машинку «Зингер» и патефон с инвентарными отметинами, ясноглазый пролетарский Монте Кристо, ничем не смущаясь, рассудительно и как ни в чём ни бывало говорил:

- Подумайте сами, товарищи, я рисковал своей жизнью во имя социальной справедливости, служил нашей кровной Советской власти. Вон сколько добра на сельхоздворе добыл для трудящихся. Я – народный избранник, меня народ поставил, и для меня тоже должна быть народная демократическая справедливость. Я несу в себе зародыш коммунизма.., и потому пролетариат поделился со мной по потребности.

«Дак это же чиновник-коррупционер, - думал Лыткин, с удивлением узнавая типаж из своего времени, - Тогда, по логике вещей, скоро у нас государство начнёт возрождать колхозы и МТС».

Он остановился у крыльца и спросил Сократа-самоделкина:

- Слушай, ты, зародыш коммунизма, а как ты думаешь, что тебе будет за все твои деяния. Уж не расстрел ли?

- Не-е-е.., - Мартин ласково и снисходительно посмотрел на майора, -Учитывая мои заслуги и высокую сознательность, понизят в чине, поставят на вид, ну ещё чего-нибудь за перегибы на местах, конфискация уже идёт… Я ведь шибко раскаиваюсь и добровольно указал и выдал добро народу. Поймите, товарищ майор, меня власть любит, потому что я её понимаю и искренне разделяю её великие цели. Я, так сказать, плоть от её плоти. Я говорю о власти в целом, а не о каком-нибудь отдельном человеке. Ну, понизят временно…

- А куда тебя понижать, ты и так рядовой, Свистов?

- Как куда? – вправлял мозги не достаточно сознательному и сообразительному собеседнику Свистов, - Может быть, из органов отстранят на время, дак работы – край непочатый! Скорее всего, на преподавательскую работу бросят, учителем.

- Куда-куда? – опешил майор.

- На ликбез. Избачом буду, в избе-читальне. Я грамотный, сознательный, комсомольцы в области меня знают. Буду молодёжь воспитывать, учить, просвещать. Советская власть, она ведь экономная и разумная, так просто своими кадрами не разбрасывается.

- А ты ведь меня убить хотел, при исполнении.

- На это никто внимания не обратит. Это внутренняя дискуссия о путях социализма. А будете настаивать, товарищ старший майор, вас же и обвинят за склоку внутри коллектива: мусор из дома лучше не выносить. Органы – это лицо. Порочить лицо нельзя. Тем более, вы – старший по званию, должность ответственная, областная, должны всё понимать.

«Это явно не ум, не мудрость и не логика, - весьма удивляясь речам Свистова, думал Лыткин, и чувствуя себя дурачком - Это что-то другое. У него вообще нет какой-либо рефлексии, рациональности. Он – органическая часть революции и советской власти. Это какая-то мистика коммунизма. Это тебе, Владимир Стаханович, не кружки-квадратики со стрелками рисовать».

- А если я сейчас руки тебе развяжу и пристрелю здесь же, за попытку к побегу? – спросил он.

- Товарищ старший майор, как вы думаете, почему у вас такое высокое звание, а я всего лишь рядовой на полставки? – вопросом на вопрос ответил Свистов, - Хотя я тоже в революции с юных лет и даже отца своего не пожалел ради наших великих идеалов?

- Почему же? – выдержанно спросил Лыткин.

- Никогда не сможете убить меня таким образом. Потому, что вы река на карте, река, когда на неё смотришь сверху, с холма, например. Неизменная и вечная река. А я – вода в этой реке… Не может река против воды пойти…

- Мутная ты какая-то вода, красновато-мутная. Из какого же ты источника?

- Не важно, товарищ старший майор, из какого. В реке все источники перемешаны.

- Ну, всё, закончили с сараем, товарищ майор, - сказал подошедший к беседующим Алёша, - Вот контра, две подводы нагрузили, как у Климова! Предатель и наймит!

- Признаю свои ошибки. Но на это надобно смотреть сквозь бинокль диалектики. Нельзя быть такими догматами, у социализма должно быть человеческое лицо, перестраиваться надо на ходу, товарищи… - ответил Свистов.

- Будет тебе и диалектика, и перестройка, - как в воду глядел, ответил арестованному философу Мирон Семёнович, -.Дом осмотрим и поедем назад, дел много.

* * *

Войдя в дом, Лыткин с интересом осмотрел жилище этого подкованного полпреда и авангарда ревмасс. На кухне всё было как в обычных сельских домах: стол, лавка, пара стульев, печка, полки с посудой, всё чисто и аккуратно, холостяцкий минимализм.

А вот горница-гостиная походила как раз на избу-читальню. В углу - что-то наподобие иконостаса, большой дощатый стенд с портретами классиков, любовно оформленный. Наверху пирамиды – старообрядческого обличья Карл Маркс, за ним - похожий на Салтыкова-Щедрина, Энгельс, ниже – какие-то три иностранца в камзолах и жабо, физически здоровые, но с лицами цирковых карликов («А, это же Марат, Дантон и Робеспьер», - догадался Лыткин), под ними – портреты Ленина, Троцкого, Дзержинского, Сталина, Берии и несколько рядов неизвестных Лыткину и похожих на русских писателей 19 века, людей, но со взглядом не обращённом в себя, как у писателей, а, напротив, устремлённым исключительно вовне, куда-то вдаль, взглядом, порывистым, блестящим и уверенным, как будто где-то внутри, в душах этих людей, давно проведено электричество, всё уже освещено и упорядочено, все тайны раскрыты и высмеяны, душевные изгибы и закоулки вычищены «Доместосом», стерилизованы медицинским спиртом, весь старый хлам и мусор выкинут на помойку истории, и осталось всего ничего – пропылесосить остальное человечество, воплотить эту сияющую внутреннюю чистоту на всей грешной Земле и зажить, наконец, как следует.

Было и фото двух женщин, шедших куда-то, взявшись под руку. Одна, повыше, была похожа на втихушку выпивающую (но в меру) пенсионерку со слегка растрёпанной причёской, старческим румянцем на щеках и в капоте. Другая, пониже и в шляпе, весьма напоминала современную Владимиру Стахановичу артистку сатирических жанров. «Да, Цеткин и Люксембург», - опять угадал Лыткин, правда, сомневаясь, кто из них кто.

По правую сторону помещения стояли крепкие самодельные стеллажи преимущественно с книгами на политико-приключенческую тематику: Ленин, Маркс, Фенимор Купер, Троцкий, «Робинзон Крузо», Сталин, «Граф Монте-Кристо», Майн Рид, опять Сталин, дореволюционный альбом «Репродукции обнажённой женской красоты», «Овод» и даже Плеханов и Гюго. Читать Свистов действительно умел. В конце одной полки к стенке боковушки, прижатые фолиантом с названием «Как нам реорганизовать Рабкрин» одиноко ютились тощие, но зато новенькие и нечитаные, «Униженные и оскорблённые» Достоевского.

- Ни разу у него в доме не был, - сказал Алёша, - И когда только этот гад успевал и воровать, и Маркса читаь?

Он подошёл к комоду, и начал поочерёдно открывать длинные тяжёлые ящики. В первом хранились два каких-то купеческих фарфоровых столовых сервиза, с расписными блюдами, тарелками, супницами. Второй содержал аккуратно уложенные стопки мужских рубах и штанов и красивого женского нижнего белья. Следующий ящик был наполнен всякой всячиной: комнатными статуэтками, шкатулками, карманными и наручными часами, лежали щипцы для завивки волос, серебряный бритвенный прибор, запонки, брелоки и тому подобные бытовые радости.

Алёша сунул руку дальше в конец ящика и вытащил колоду больших красочных порнографических карт. Лыткин не был опытным ценителем женской телесной красоты, но даже ему избражённые на этих фото женщины показались малопривлекательными.. «Может быть, тогда этой сексуальности не было и вовсе, - подумал он, - все детали женской телесной конституции нацелены на главное – рождение и вскармливание детей. А вот то ли дело у нас: насмотрятся дети порно, а потом не знают, с какой стороны к бабе подойти, как просто взять и познакомиться, поговорить, одну самку в ней и видят. Да и их заставили себя считать исключительно «сексуальным объектом».

Последний, четвёртый ящик, оказался запертым на внутренний замок. Алёша сходил в сени, принёс какой-то металлический инструмент, похожий на большую стамеску, сунул его в щель наверху ящика возле замка, поднатужился, и торец этой ёмкости с треском выдвинулся вперёд. Открыли полностью.

В коробе покоились отрезы дорогого сукна, материи, шерстяной ткани цвета хаки для формы высшего командного состава, светлосиние брюки с лампасами красного цвета, кожаная генеральская амуниция, фуражка из серо-стальной ткани с красным околышем и специальной генеральской кокардой с золотистым филигранным шнуром, всевозможные знаки различия для высших командиров, звёзды, вышитые красным шёлком с золотистой окантовкой, петлицы, шевроны, нарукавные знаки, золочёные форменные пуговицы, галуны и ромбы. Всё говорило о том, что владельца этого имущества вот-вот ждёт большое повышение по службе, и полковник уже явно примерял мундир и красовался перед зеркалом в генеральской форме.

- Ну и артист, ну и колдун! – почему-то именно так Алёша охарактеризовал Свистова, вытаскивая всю эту форменную роскошь и складывая в мешок. Сложив и пошарив рукой в углах ящика, он вытащил вдруг последнюю находку, - красивую жестяную конфетную коробку, довольно увесистую. Открыли. Заблестели, заиграли светом сокровища, не литературные, монтекристовские, а вполне чувственные, реальные: колбаски царских золотых монет, купеческие перстни, кольца, драгоценные часы, портсигары и много чего ещё.

У Алёши глаза полезли на лоб, а Лыткину подобное сочетание вещй и ситуаций уже были знакомы: генеральские погоны и лампасы, дорогие гражданские костюмы - борьба с коррупцией – обыск - золото, кирпичи денежных купюр, ювелирные коллекции - спокойное презрение в глазах обладателей сокровищ с седыми висками – суд - три года колонии-поселения с конфискацией – свобода – должность советника или эксперта…

Сделали опись, составили протокол.

Когда с гружёными подводами подъехали к сельсовету, Лыткин обратился к Алёше:

- Бери милиционера, Свистова, председательскую машину, водителя, разреши, Максим Семёнович, и конвоируйте его сразу в область, к Волчкову. Здесь его держать нельзя.

- Есть, - с готовностью ответил сержант.

- Езжайте, - подтвердил председатель.

Лыткин с Мироном пошли опечатывать изъятые сокровища. Затем, посмотрев вслед отъезжающего ГАЗа, они заперлись в кабинете правления. Начальник достал из стола графин с перцовой настойкой, два стакана, три огурца, каравай и кусок сала.

* * *

Домой Лыткин пришёл уже в пятом часу, слегка утомлённый солнцем и перцовой настойкой. Поднявшись на крыльцо и войдя на веранду, он увидел Веронику в сельском наряде, развешивающей на верёвке пучки каких-то трав для сушки.

- А, Володя, - сказала она, - сейчас ужинать будем. А у нас гость.

- Кто это?

- Заходи, увидишь, - ответила жена, улыбнувшись.

Майор открыл дверь, вместе с Вероникой зашёл на кухню. У стола, на лавке сидел …сержант Алёша и ел яблоко.

- Вкусные какие, - сказал он, - Здравствуйте, товарищ майор.

- Ты что, уже из города, или ты не поехал? – в недоумении спросил Лыткин, - а кто Свистова и золото конвоирует?

- Какого Свистова? – серьёзно спросил сержант, - Какое золото? Вы что, тут уже золото нашли?

- Ты мне не темни, Чеботоренко! Отвечай, что случилось? Почему ты здесь?

- Мне Вероника молока налила, Владимир Стаханович. Никогда не думал, что такое вкусное молоко бывает, - словно продолжал издеваться над начальником подчинённый.

- Я тебе сейчас.., - Лыткин шагнул к беспечному сержанту и тут же остановился, как вкопанный, - Как «Вероника», какой я тебе… Ты, что… Люба, объясни, кто это?

- Да Вероника я, Вероника, - ответила тоже весёлая жена, - Володя, это не Алёша, это Зотов Эдик, он к нам оттуда …э-м-м… занырнул.

- Вот тебе раз, - сделал открытие майор, - Значит, ты тоже знаешь о реке? А ты как узнал?

- Да тоже решил сегодня освежиться, - ответил Эдик-Алёша, - Ну, и вот, вынырнул у вас в колхозе… Вероника мне всё рассказала.

- И ты даже не удивлён, что это какая-то неслыханная фантастика?

- Было немного странно, пока жена ваша не рассказала. Ну и что? Здесь не так уж и плохо. Вкуснее всё, экологичней… С такой чудесной рекой можно такие дела провернуть… Но я не за этим. Владимир Стаханович, надо бы вам, нам назад домой нырнуть. Там вас все потеряли. На пароход вы не сели, Осип Валентинович волнуется, последние эпизоды доснимать…

- От этого Осипа с его оператором ни в какие эпохи не скроешься.

- Володя, и вправду, - присоединилась к Эдику Вероника, - я понимаю, ты историк, это для тебя родная стихия, но надо жить в своём времени, там всё своё, - работа, друзья, одежда, карточки банковские… Поплыли назад.

- Если честно, я тоже об этом думал, - сказал Лыткин, - Вы правы, надо возвращаться. Давайте в последний раз здесь переночуем, а завтра утром на речку сходим, искупаемся. Мне только надо к председателю сходить, предупредить, что уезжаю завтра. Он тут недалеко живёт. Я ненадолго.

- Может, поужинаем сначала, Володя, - сказала Вероника.

- Вы ужинайте, а я сейчас приду и тоже поем.

Он вышел на улицу и пошёл к дому Мирона Семёновича. Тот жил с женой и взрослой дочерью на соседней улице в доме, обитой плашкой, крашеной в зелёный цвет.

- Проходи, Фёдор Николаевич, - снова увидев Фёдора Николаевича, пригласил председатель, - Я тоже подумал, что можно ещё по двести грамм после сегодняшних дел.

- Да нет, Мирон Семёнович, спасибо. Я по другому поводу. Уезжаю я, то есть, мы с Любой, завтра утром. Начальство отзывает, чтобы вы знали. Расследование завершили, убийца арестован, да ещё перевыполнил план с этим двурушником, Свистовым, документы все в порядке. Так что, попрощаться пришёл.

– Ну что ж, Николай Фёдорович, приятно было поработать с вами. Доброго вам пути, надеюсь, ещё увидимся. А чем до города добираться будете? Может, машину вам дать мою. Сержант сегодня вечером приедет.

- Спасибо. Начальство вышлет транспорт, полуторку, надо тут любины вещи прихватить.., - врал по необходимости Лыткин.

- А-а, вон как. А то, можно бы до города на шаропоезде прокатиться?

- На чём?

- Тут от соседнего села до Камышинска ходит шаропоезд экспериментальный.

- Что это?

- Транспорт будущего, изобретение инженера Ярмольчука. Поезд по бетонному жёлобу на шарах бежит, скорость космическая, до трёхсот километров в час, представляешь? В городе через полчаса будете. Поезд этот на змею похож.

- Надо же, - удивился Лыткин, а я и не знал, что такой был, то есть, существует. До свидания, Мирон Семёнович, рад был познакомиться. Будете в городе, заходите, адрес у вас есть, где работаю, знаете.

Лыткин с грустью посмотрел на председателя, зная, что не сможет даже передать ему привет из своего будущего.

Глава 25. Исток

Вот уже две недели, как Лыткин и Вероника жили в Камышинске в его двушке, а майору уже казалось, что холостяцкого перерыва в его жизни и вовсе не было. В жилище бывшего холостяка-службиста и историка были привнесёны уют и тепло женского присутствия, умиротворяющий запах домашней еды, чистота и порядок. Веронику легко приняли на службу в Камышинский драматический театр, и, хотя Лыткин отговаривал молодую жену от работы, она, всё-таки настояла на продолжении творческой карьеры и собиралась через неделю влиться в новый творческий коллектив. Фильм «Отнять и поделить» успешно сняли, и Осип Валентинович обещал в скором времени пригласить их на столичную премьеру.

А вот свои исторические изыскания Лыткин сменил на географические исследования. Дотошный майор решил, во что бы то ни стало, узнать как можно больше о той таинственной реке в селе Речном, которая так много изменила в его жизни, в его сознании. И начинать, без сомнения, следовало с названия реки и её истока.

Как всякий порядочный и продвинутый человек, Лыткин начал свои поиски с Интернета. К немалому удивлению исследователя-гидрографа в Камышенской оказалось области тридцать девять тысяч с лишним рек. Даже в Камышенском районе, где Лыткин родился и вырос, оказались реки с такими названиями, о которых он и слыхом не слыхивал. Среди больших и всем известных проточных водоёмов, оказались и неведомые майору какие-то Бунгарапы, Бускусканы, Дальние Кулдосы, Кедровки, Пустынки, Кучери, Кургаи и много других экзотических, дотоле неизвестных и таинственных названий, после знакомства с которыми, Лыткин даже несколько смущённо и стыдливо подумал: «Да, плохо, плохо я знаю природу и географию родного края… Зато ещё в школе зачем-то выучил на память названия столиц всех государств мира. Что к чему?».

В списке рек Речновского района реки с названием Река не было. Интерактивного гугль-мэпс тоже ещё не было. На бумажной карте среднего масштаба майор увидел синюю змейку реки, на которой расположилось село Речное. Начиналась она в соседней области, недалеко от городка Таёжный, пересекала Камышинскую область и заканчивалась в соседней. Но это обстоятельство мало удовлетворило следопыта.

Та же самая информация содержалась и на бумажных картах области среднего масштаба 1:100000 для служебного пользования. Необходимо было посмотреть карту масштаба 1:50000, то есть с грифом «Секретно». Непреодолимое желание узнать о Реке было настолько велико, что Лыткин, всё же, пошёл, что называется, на использование своего служебного положения и личные знакомства: получил разрешение от ФСБ и лицензию от Федеральной службы картографии и заполучил карту двух областей масштаба 1:25000.

Оказалось, что Река берёт своё начало возле крохотного непостоянного посёлка вахтовиков-лесозаготовителей по названию Исток, в 12 километрах от Таёжного. Лыткин засобирался в дорогу.

** *

До Таёжного майор, одетый уже в удобную спортивную одежду и с рюкзачком за плечами, добрался на рейсовых автобусах с пересадкой. На автовокзале небольшого городка он узнал, что до вахтового посёлка Исток не ходит никакой транспорт, да и о его существовании из местных жителей мало кто знал. По карте от Таёжного до Истока было двенадцать километров, и Лыткин, доехав до конечной остановки на окраине городка, вышел на узкую шоссейку и пошёл пешком по направлению к вахтовому поселению. За то небольшое время, пока он шёл, не было ни одной попутки, а вот навстречу ему проехали два огромных лесовоза, гружёные ровными сосновыми стволами.

Пройдя километра два по пустынной дороге, он услышал сзади себя шум приближающейся машины. Это была «Нива» синего цвета. Путешественник помахал рукой и машина остановилась. За рулём сидел пожилой священник в чёрной льняной рясе и в фиолетовой камилавке на голове.

- Здравствуйте, батюшка, - сказал Лыткин, - Вы не возьмёте меня до поселения Исток?

- Конечно, садитесь, - ответил тот и открыл дверь. Лыткин сел и машина тронулась.

- Я просто турист, интересуюсь достопримечательностями края, - сказал Лыткин, найдя необходимым как-то объяснить своё присутствие в этом малолюдном месте, - Владимир.

- Очень приятно, отец Алексей, - ответил священник, - То-то, я смотрю, незнакомый, здесь ведь все друг друга знают. Посёлок только летом заселён, пока дороги в лесу проходимые, сорок человек лесорубов летом тут живут. А зимой – я один.

- А почему вы один тут живёте, батюшка?

- Иночествую я при часовне, - кратко ответил монах. – А места здесь действительно исторические. В тридцатых здесь, на месте посёлка, лагерь был для репрессированных. Много народу здесь было, много полегло.

- А вы случайно, отец Алексей, не знаете, где здесь, в этих местах берёт начало река со странным названием тоже Река, ведь посёлок так и называется – Исток?

- Почему же не знаю, сейчас приедем, покажу, - ответил батюшка, вызвав у Лыткина чувство радостно-тревожного ожидания. «Вот ведь, повезло как», - подумал он.

Наконец приехали в посёлок лесорубов. Он состоял из одной улицы, представляющей собой два ряда бревенчатых домиков вперемешку с вахтовыми жилыми вагончиками. Возле одного из них стояла и дымилась полевая кухня на колёсах, бородатый мужчина помешивал что-то в котле большим черпаком. Проехав посёлок, «Нива» свернула вправо, и по грунтовке водитель и пассажир доехали до небольшого, бревенчатого же, дома отца Алексея.

- Может, чайку попьёте, с дороги? - спросил Лыткина монах.

- Давайте, батюшка, сначала сходим к истоку, - попросил Лыткин.

Отец Алексей повёл майора по узкой тропинке вглубь хвойного леса, пройдя который, они вышли на большую холмистую поляну, поросшую невысокой травой вперемешку с одинокими сосёнками. Посередине этого пейзажа Лыткину открылось удивительное зрелище. На невысоком всхолмии стояла мастерски сработанная и украшенная затейливой резьбой деревянная часовня с центральным крестовым куполом побольше и четырьмя маленькими по углам строения. Над входом в часовню висела красивая икона: лежащая на земле исхудавшая женщина, повитая материей и со сложенными на груди руками. Над нею – склонённый старец с золотым нимбом. Возле них огромный лев, роющий передними лапами землю.

Справа от часовни виднелся полуразрушенный временем тюремный барак, с остатками столбов со ржавой колючей проволокой на них. Слева от часовни стоял каменный постамент с небольшой, метра в полтора, статуей узнаваемого бородатого человека во фраке и сложенными на груди руками. Это была скульптура Карла Маркса.

Когда двое подошли поближе к этой лесной композиции, Лыткин увидел, что перед памятником, и перед часовней, и перед руинами барака для заключённых, в углублениях в каменистой почве, бьют три родника, сливаясь в единое русло ручья, текущего в западном направлении. Ключ у постамента Марксу бурлил какой-то мутной, глинистого цвета, водой. Вода правого родника, у барака с колючей проволокой, имела явно красноватый оттенок. А глубокий источник, изливающий свои воды из-под чёрного камня, неподалёку от дверей часовни был чист и прозрачен.

- Вот здесь, Владимир, и начинается та Река, которую ты искал, - сказал монах.

- А в честь кого эта часовня? Кто это на иконе? – спросил удивлённый всем увиденным Лыткин.

- Святая преподобная Мария Египетская, - ответил монах.