Лягушка в молоке

Часть 1. Глава 1

Лодка врезалась носом во влажный песок и чуть завалилась набок. Мужчины повыпрыгивали прямо в воду и принялись вытаскивать сундуки, переговариваясь и отпуская грубые шутки. Первый сундук был брошен в песок у самой линии прибоя, а второй не донесли и туда — его облизала набежавшая волна. Несколько баулов бросили поверх сундуков и двинулись обратно в шлюпку, и все это с гоготом и сальными шутками.

Мишель какое-то время сидела в лодке и не двигалась. Но когда поняла, что ни один из полуголых матросов, загорелых настолько, что их кожа стала похожа на корочку запеченного окорока, ей не поможет, не подаст руку, она встала. Качаясь, сделала шаг к тому борту, что был ниже, и спрыгнула в воду. Длинный подол платья вздулся пузырем и стал промокать, но Мишель сделала вид, что ничего не заметила. Волоча тяжелую юбку, пошла на берег, к своему багажу.

Там набегавшая волна снова лизнула ближний сундук и уже готова была приподнять неаккуратно свисавший с него баул. Плохо. Так всё промокнет, и что тогда?

Ни на кого не глядя, Мишель наконец добралась к вещам, ухватила опасно свисавший тряпичный сверток и, борясь с промокшей тканью юбки, вытащила его на берег. Вернулась за следующим. Каждый шаг был мучительной борьбой — с собой, с мокрой тканью, с тяжелой поклажей.

Жара ещё не вошла в полную силу — было ранее утро, время прилива, которым капитан воспользовался, чтобы высадить свой живой груз на остров. И хоть солнце было ещё невысоко, Мишель уже взмокла, и волосы, выбившиеся на морском ветерке из прически, моментально прилипли ко лбу.

Матросы, как попало побросавшие её багаж на берегу, уже грузились в шлюпку и громкими, грубыми выкриками прощались со своей пассажиркой. Но она в их сторону даже не повернула головы — не те они люди, которым стоило уделять внимание. Вещи — вот что сейчас важно.

Солнце пекло немилосердно. Надеть бы шляпу и перчатки, а лучше открыть зонт, да только здесь, на острове, совершенно не для кого беречь благородную бледность кожи. А волосы… А что волосы? Они и так слишком светлые, выгорят — и незаметно будет. Да и не было ни шляпы, ни зонта. Разве что перчатки лежат где-то в небогатом багаже. Но их ещё искать нужно, а вода вот-вот зальет её пожитки, и их нужно спасать: в этом диком, пустынном месте любая мелочь может пригодиться.

И Мишель с упорством муравья снова пошла в воду. Ботинок было жаль — они не поместились ни в сундуки, ни в баулы, и их пришлось надеть перед самой высадкой на берег. А теперь они размокали в солёной морской воде, и это сейчас казалось самым плохим, что могло с ней приключиться. Хотя все ужасное, то, что хуже самого плохого, уже случилось, и почему она расстраивается из-за ботинок, ей и самой было непонятно.

Мишель продолжала перетаскивать вещи подальше от воды, отдуваясь от липнувших к лицу волос и изнемогая под жестоким южным солнцем. Шлюпка, верно, уже вернулась к паруснику — до неё донеслись свистки боцманской дудки. Но Мишель не смотрела в сторону красавца-парусника. Не до того. Один сундук, который бросили ближе к воде, увяз во влажном песке и никак не хотел сдвигаться с места, а прилив уже плескался в его деревянный бок. Ещё немного, и какая-нибудь из следующих волн плеснёт через верх.

Тяжело дыша, Мишель посмотрела на рассаженные ладони. На нежной коже вздулись пузыри, а два уже лопнули. Она облизала пересохшие, потрескавшиеся от жары губы, искоса глянула на поднимающееся солнце. Прикоснулась к лицу запястьем — кожа на щеках горела. Надо спрятаться в тень, но сундук… Сундук плотно сидел в мокром песке, а его содержимое требовало спасения. Мишель какое-то время пыталась отдышаться и думала. Самое лучшее, что пришло ей в голову, это вынуть все вещи, отнести их подальше от воды, а потом уже попытаться перетащить опустевший сундук.

Она тут же принялась за дело, неловко выхватывая содержимое, как попало скручивая его и оттаскивая ближе к деревьям, в тень. С пустым сундуком стало много легче, но его пришлось сначала выкапывать его из сырого песка. Лопаты или другого инструмента у неё не было, а вода все подступала, не давая времени поискать какое-никакое орудие. Пришлось отгребать мокрый песок руками, иногда — прямо из-под накатывающей воды.

К тому моменту, когда сундук удалось откопать, и он ценой невероятных усилий был вытащен из песчаной ловушки и водворен на сухое место, Мишель лишилась последних сил. Она упала в редкую тень в самой глубине пляжа, на границе с полосой тропического леса. Лежала, хрипло, надсадно дыша, и чувствовала, как горит кожа, как болят ободранные ладони, как хочется пить, и смотрела в небо, мелькавшее голубыми, вылинявшими обрывками в перекрестье узких зеленых листьев. Двигаться не хотелось. И не моглось.

— Эй, мадмуазель! — кто-то тихо позвал её с той стороны, куда Мишель ещё не смотрела. — Вам плохо? Вы плачете?

Мишель повернула голову вбок и немного запрокинула, чтобы рассмотреть того, кто с ней заговорил. Мельком подумалось о том, что вымыть песок из волос теперь будет непросто. Хотя… Так ли это теперь важно? В перевернутом виде её взгляду предстала девушка в ветхом одеянии и с покрывалом на голове.

— Нет, — сипло проговорила Мишель.

Жажда, высушившая горло и рот, мешала говорить. Сдерживая стон, Мишель села, а затем с большим трудом поднялась на ноги. Она легко определила, кто перед ней — одна из обещанных обитательниц острова, монахиня. И вежливо поздоровалась:

— Доброго дня, мадмуазель. Будьте так добры, проводите меня к роднику или колодцу. Я умираю от жажды.

Девушка с любопытством смотрела на Мишель и продолжила топтаться на месте.

— А… вы не плачете, — сказала удивленно.

Мишель с усталым вздохом осмотрелась, ухватила пару разваливающихся свертков с вещами, валявшихся здесь же, и запихнула их в сундук, который немного наискось стоял на песке. Тряпки неаккуратно торчали наружу, но Мишель не стала их убирать, а просто захлопнула крышку и повернулась к девушке. Та так и стояла, удивленно хлопая глазами. Мишель взяла её за локоть и решительно потащила в глубь острова.

— Я хочу пить. Нам сюда? — спрашивала на очередной прогалинке среди густых кустистых зарослей.

Девушка бежала следом, неловко выставив вперед согнутую руку, которую Мишель так и не отпустила, с интересом рассматривала нового для себя человека и только кивала или отрицательно мотала головой. Мишель старалась идти прямо, будто юбка, сырая, облепленная влажным песком, не тянула её к земле, а мокрые ботинки, начавшие сохнуть на жарком южном солнце, не сдавливали ногу.

— Здесь, — проговорила наконец незнакомка.

И Мишель выпустила руку невольной провожатой, остановилась, чтобы осмотреться. А девушка глянула на освободившийся от захвата локоть. Увидела смазанные следы крови, ужаснулась, а потом спросила жалобно:

— Что у вас с руками?

Мишель жадно выискивала на полянке с буйной зеленью родник и на вопрос отвлеклась с досадой. Приподняла руки, повернув ладони кверху. Чуть скривилась — ссадины кровоточили, — и легкомысленно отмахнулась:

— Это мозоли лопнули. Заживет.

Наконец увидела то, чего так жаждала. Не в середине полянки, а приткнувшись сбоку, будто боялся помешать, блестел родник, наполняя неглубокую чашу. С одного края лежали камни. Они были навалены как попало, и сразу было понятно, что сюда их кто-то притащил — эти каменные бока так обточить могло только море. Монашки хотели обустроить источник, но не успели? Передумали? Не смогли?

Мишель сделала несколько шагов к вожделенной влаге, упала на колени и, обмыв израненные ладони, принялась черпать и жадно, но аккуратно пить. Чуть утолив жажду, умылась, пригладила влажными руками совсем растрепавшиеся волосы. И наконец посмотрела на свою проводницу. В первую очередь — на её платье, больше похожее на мешок с тремя дырами: одна для головы, две другие — для рук.

Правда, ткань была не грубая, как можно было ожидать от одеяния монашки на затерянном в океане острове, а будто составленная из разных кусков. И разными были не только цвета. Мишель подивилась: может, заплаты? Пригляделась. Нет, просто сшито из лоскутов. Вот на плече сероватый лен, в подмышке — люстрин, а на подоле мадаполам и снова лен, и все лоскуты крупные и разного размера.

Собственное платье Мишель пострадало от воды, да и было не по погоде жарким. К тому же под платьем одна из вшитых косточек корсета растерла кожу так, что больно шевелиться, а промокшая от пота нижняя сорочка растравливает эту рану. И такая зависть вдруг вспыхнула к такой вот просторной и однослойной одежде, что Мишель чуть не заплакала. Ну и пусть бесформенное, ну и пусть как у монашки — зато свободно и, наверное, не жарко. А о том, как следует одеваться воспитанным девушкам, можно забыть — кто её тут видит?! Об этом кое-кто крепко позаботился. Мишель грустно улыбнулась.

— Ты монашка? Как тебя зовут? — спросила, переводя взгляд на лицо девушки.

Та с любопытством рассматривала платье вновь прибывшей, а после вопроса принужденно улыбнулась.

— Имя у меня самое простое, мадам. Меня зовут Мари.

— Очень приятно, — привычно присела в реверансе Мишель. — Я мадам Мишель Эрсан. Мне сказали, что тут небольшая община отшельниц. Ты одна из них?

— Из них, — закивала девушка.

Мишель ещё раз осмотрела её фигуру в просторном платье, действительно, сильно напоминавшем рясу монашки. Только аляповатость сильно смущали взгляд. Но с другой стороны… Что она знает о жизни общины на острове, об их обычаях? Может, в этом и суть: носить одежду, сшитую из разных клочьев, дорогих и дешевых, подчеркивающих, что где-где, а вот тут, среди океана, что бедняк ты, что богач — всё едино.

Сейчас Мишель готова была многое отдать за что-то вот такое же просторное и тонкое. И не важно, как оно будет выглядеть — прилично или нет, но корсет перестанет растирать кожу и можно будет снять пропотевшую рубашку.

— Твои сестры приютят меня? — Спросила, вспомнив ещё кое о чём — о самом насущном.

— Сестры… — повторила Мари, будто размышляя.

Что, у них тут настолько строгий устав, что могут не пустить к себе? А как же «путника прими»?

— Сестры приютят, — и оживленно закивала Мари. — Идемте.

Мишель облегченно выдохнула и с усилием поднялась. Посмотрела на отяжелевшую от воды и грязи юбку, со вздохом приподняла её, чтобы следовать за девушкой. Та уже двинулась по тропинке, которую Мишель не различила бы в траве, если бы шла тут сама. Мари время от времени оборачивалась и каждый раз улыбалась, будто подбадривая.

Шагов через сорок вдруг спросила:

— А как же ваша поклажа?

Мишель удивилась:

— А что с поклажей?

— Ну вы её так долго таскали…

— Вы видели, как я переносила вещи?

— Ой, так мы увидели парус ещё вечером, а утром пошли смотреть! — оживленно болтала Мари. — А тут — шлюпка.

Мишель сделала ещё пару шагов и остановилась. Да, на корабле вчера вечером бросили якорь — она из своей каюты слышала, как шумели на палубе матросы, как загрохотала в отдалении тяжелая металлическая цепь, а затем раздался громкий всплеск. Она даже смогла разобрать в общем шуме несколько слов, из которых предположила, что они уже у цели. Позже, уже ночью, к ней на минуту заглянул док, чтобы попрощаться и предупредить, что нужно готовиться к высадке: на заре, когда прилив ещё не до конца затопит берег, приказано спускать шлюпку. А тут, на острове, выходит, корабль заметили, следили за ним и за шлюпкой, а потом и за Мишель…

— То есть пока я вытаскивала вещи и сундук на сухое место, вы наблюдали за мной?

Мари улыбнулась и кивнула так, будто очень обрадовалась догадливости собеседницы.

— А когда вы упали, — пояснила она и радостно закивала, — мы подумали, что вы лишились чувств или плачете. А я же лучше всех умею утешать, потому и пошла к вам.

Мишель приподняла подбородок, показывая, что поняла в чем дело. Ну конечно, как же не утешить плачущего? Подойти, спросить, как дела, удивиться содранным ладоням, посочувствовать. Это не так и сложно. Особенно, в сравнении с тасканием тяжестей. Мишель только покачала головой: кажется, будет совсем, совсем непросто.

— Далеко ещё идти? — спросила она между делом.

— Нет, почти уже пришли.

Ещё несколько шагов, и среди тропического леса открылась большая поляна.

***

Грязные комья со стуком падали на крышку гроба, марая его красный шелк уродливыми кляксами.

Немолодой грузный мужчина в строгом черном пальто и шляпе смотрел, как сыпалась с лопат земля, и все никак не мог поверить. Но старушка, кисть которой лежала на сгибе его локтя, дрожала и порой так сильно налегала на его руку, что он приходил в себя: все это не кажется, все это на самом деле.

Пожилая женщина прятала лицо под черной вуалью и старалась плакать незаметно. Вот только… Он-то чувствовал, понимал её глубокое горе.

***

После холодного кладбищенского ветра, обжигавшего щеки, воздух в комнате казался горячим — от него горело лицо, кожа на руках и пекло под веками.

Мужчина и старушка, уже снявшая вуаль и переставшая стесняться своих слез, сидели у пустого стола и молчали, вернее, старушка тихо, но горько плакала, а мужчина молчал. В камине тихо трещал огонь.

Наконец мужчина спросил:

— Как она?

Всхлипнув, старушка ответила сквозь слезы:

— У себя. Плачет.

Мужчина помолчал. Потом угрюмо поинтересовался:

— Может, стоило взять её с собой на кладбище?

— Не стоило. — Старушка промокнула глаза и с видимым усилием взяла себя в руки. — Она ещё слишком мала для такого.

— Мадам, могу ли я чем-нибудь помочь? Он был моим лучшим другом, а вы мне как мать.

Женщина горестно поджала губы и опустила опухшие веки — пыталась удержать слезы. Покачала головой. Едва-едва смогла проговорить:

— Не забывай нас, просто не забывай. Навещай почаще. Я смогу позаботиться о девочке сама.

Мужчина посидел ещё немного, тяжело вздохнул, давя боль в груди, встал, на какое-то мгновение накрыл руку женщины своей ладонью и, не сказав больше ни слова, вышел.

Глава 2

Здесь, видимо, и жили общинницы. Мишель окинула мимолетным взглядом поляну с парой хижин и кострищем. Хижины — два кривоватых домика, стены в которых — не камень и не доски, а коврики, сплетенные из какого-то растительного материала, крыша — крупные сухие листья, наложенные один на другой. Унылое и совершенно ненадежное убежище.

Мишель разочарованно поджала губы и всмотрелась в женщин. Их было трое. Все в такой же, как у Мари, одежде — просторные рясы, сшитые из разных кусков. Эта пестрота и общая бесформенность платьев делали женщин похожими, хотя в их лицах ничего общего не было.

— О, привела наконец, — сказала самая старшая с виду.

Она сидела у костра и шевелила длинной палкой тлеющие угли. Её взгляд исподлобья казался неприветливым, а губы кривились в гримасе то ли отвращения, то ли боли. Мишель присмотрелась. Нет, дело не в этом. Даже поза этой женщины — ссутуленная спина, приподнятые плечи — говорила о её глубокой неприязни к новенькой. Сразу понятно, что Мишель ей крепко не нравится, но без всякой причины. Что ж, бывают такие люди, которым всё не по нутру.

Эту женщину, заговорившую первой, Мишель не сочла главной. Тут явно верховодила другая. Та, что помоложе. Она сидела на куче листвы, привалясь спиной к стволу дерева. И в её позе был вызов и пренебрежение всеми правилами приличия: руки сложены на груди, как у торговки на базаре; одна нога согнута в колене и перекинута через другую, вытянутую, и платье от этого задралось, выставляя на обозрение… много чего. Женщина кривовато улыбалась, глядя на Мишель, и улыбка больше походила на гримасу главаря уличной банды, приговорившего жертву к смерти в уличной потасовке.

Мишель хотелось закрыть глаза руками или хотя бы отвернуться, потому что ни женщины, ни девушки в таких бесстыдных позах не должны сидеть, не должны так улыбаться! Где осанка? Где грация? Сдержанность где?

Мишель решила, что эта особа здесь и верховодит по этой улыбке и развязной позе. А ещё из-за того, как та держала себя — уверенно, свободно, так, будто все-то здесь принадлежит ей. Да и Мари… Именно ей рассказывала о том, как встретила новенькую, как та просила провести её к воде, как хлебала из родника, когда Мари показала ей дорогу. Трудно ошибиться, кто тут всем заправляет.

Молчавшая наглая особа попеременно поворачивала голову от болтающей Мари к Мишель и обратно, будто умилялась словам своей младшей подруги, как умиляются совсем маленьким детям, а в её кривоватой улыбке проскальзывала издевка.

На поляне была ещё одна монашка. Это была женщина с растрепавшейся, несколько дней нечесаной косой, по возрасту старше и Мари, и наглой предводительницы, но моложе той, что шуровала палкой в костре. Она сидела поодаль ото всех и неспешно перебирала какие-то листья. И тоже улыбалась. Правда, улыбка эта была другой, какой-то странной, как у пьяных матросов. И вообще, от этой женщины мороз пробирал по коже, и не столько из-за неопрятной прически, сколько из-за этого блаженного выражения лица и полной отстраненности. Но она же не пьяна, это ведь монашеская община. Или нет? Да и откуда здесь, на острове, взяться спиртному?

А Мари все болтала и болтала. О том, как они ходили к роднику, сколько вещей осталось на берегу, что ткань на платье у новенькой миленькая, что сама она тоже миленькая и совсем не засмоленная на солнце, как все они.

Мишель хмурилась. Сама она говорила бы по-другому. Начала бы с того, что хочет вступить в их общину, но не как монахиня и не как послушница — это не её путь, и пусть её за это заранее простят, — а как равноправный партнер. И надо было сразу остановить Мари, взять разговор в свои руки и самой рассказать кто она и что умеет, чем может быть полезна и какие у неё планы. Но Мишель упустила пару драгоценных мгновений, пока рассматривала женщин на поляне, и внезапный вопрос самой старшей, что сидела у огня, застал её врасплох.

— Какая еда у тебя есть? — спросила та так, словно Мишель обязана была явиться на остров с мешками провизии и первым делом предъявить их старожилам.

Странное начало разговора, но пусть. Начнем как уже получилось, пусть бы и с еды, а там переведем в нужное русло. Еды у Мишель не было, и она отрицательно качнула головой. И решила продолжить разговор так, как надо.

— Разрешите представиться. Меня зовут Мишель Эрсан, — произнесла в меру дружелюбно, чтобы не показаться навязчивой или, того хуже, заискивающей, но при этом не выглядеть заносчивой или гордой.

Огляделась. Дружелюбие — это хорошо и правильно, но… Но никто не спешил делать шаг навстречу: представляться или хотя бы приветственно кивнуть.

— Что проку с тобой знакомиться? — та, что сидел у костра, зло ткнула палкой в прогоревшую ветку, и вверх сыпанули искры. — Думаешь, привезли тебя, высадили, так тебя тут кто-то кормить станет? Дураков нету! — сказала, качнувшись вперед, будто плюнула, а выражение на лице — всё то же: неприязнь и брезгливость.

Так. Эту злую даму Мишель услышала. Ну а остальные? Блаженная смотрела молча и все так же улыбалась, только брови свела, будто грустила о чем-то. И верно.

— Надо пожалеть бедняжку! — сказала ломким голосом, какой бывает после простуды. — Её бросили здесь одну, как и нас. Как ей выжить? Надо помочь. Святая Пятерица велит всем помогать, если кто нуждается.

Злая ответила презрительно:

— Это если нуждается. А она не нуждается! — почти крикнула, а потом спокойнее сказала блаженной подруге, хотя смотрела на Мишель: — Тебя, дуру, уже кормим зазря. Мари вон тоже. Хватит нам нахлебников. Ещё одной не надо.

Мари, которая привела сюда Мишель и которая пыталась рекомендовать её своим подругам, огляделась, мигом смекнула, куда ветер дует, и, бросив жалобный, будто извиняющийся взгляд на Мишель, отступила в сторону. И тут наглая общинница обронила сквозь улыбку:

— Приняли бы, если бы она не одна была…

Мишель уставилась на говорившую. Это как понимать? Ей одной не рады, а двоих бы приняли?

А главная не спеша потянулась, отчего её грудь приподнялась и будто напоказ всколыхнулась, прикрыла глаза, улыбнулась блаженно и промурлыкала:

— Это если бы хоть один мужик с ней остался… Из тех, кто её на берег высаживал…

И глянула сквозь прищур. А потом встряхнулась и вновь уселась, как раньше. Мишель от упоминания о матросах содрогнулась — она боялась мужчин, которые сегодня высадили её на берег. Как наяву, послышался грохот в дверь каюты, пьяные вопли матросов, злой голос дока… И Мишель пришлось усилием воли отгонять этих призраков прошлого.

Едва она справилась с памятью, как тут же пришло понимание, словно вспышка молнии, кого напоминает ей эта лениво улыбающаяся и потягивающаяся женщина: кошку. Весеннюю кошку, которая трется обо всех, мурчит, задирает хвост, валяется по земле, показывая брюхо.

Мишель замерла ошеломленно. И это — монахиня. Или она чего-то не понимает? Или док совсем не это имел в виду, когда рассказывал ей про общину на одиноком острове? Или… Или сам док ошибался?

— Гнать её взашей. Зачем нам такая? — промурлыкала женщина, похожая на мартовскую кошку, да так доброжелательно и даже весело пробормот Пожалуй, так устроиться ала, будто печенье по новому рецепту отведать предложила.

Сначала неприятные воспоминания, потом странные мысли про кошек, а теперь вот это противоречие злых слов и добродушного тона… В душе Мишель поднялась злость: и эта против, а ведь её слово — решающее. Значит, она им не нужна.

Ещё раз Мишель обернулась к Мари. Как же обещание, что сестры примут? Но Мари нигде не было видно. Только краешек бесформенного платья из разных кусков мелькнул и быстро исчез за одной из лачуг.

Значит, решено: лучше жить в одиночестве, чем здесь, среди этих странных женщин. Ну чем они могут ей помочь? Жить в нищете и голоде? Пожалуй, так устроиться она и сама сможет.

Мишель ещё раз обвела всех взглядом, запоминая лица. Развернулась и пошла обратно, туда, где её высадили. Плохо. И не потому, что одной тяжелее выжить. Плохо потому, что, кроме как выжить, у неё есть и другие цели, и вот их в одиночку не осилить.

Но что толку об этом думать сейчас, когда важнее раздобыть пропитание на сегодня и найти укрытие на ночь? И пока до вечера ещё есть время, надо готовиться. А заодно затоптать страшные воспоминания, угольками прожигавшие память, которые всколыхнулись при словах о привезших её матросах.

Глава 3

Мишель шла обратно, к своим вещам, и не видела дороги. Она снова была на корабле, в тот день, который запомнился как непрекращающийся кошмар.

Док торопился. Он в обычной своей суетливой манере бегал по каюте между шкафами, рундуками и несколькими саквояжами, стоявшими на лежанке и на столе. И от сосредоточенного выражения его некрасивого лица становилось страшно.

Когда Мишель увидела дока впервые, она испугалась. Хмурый и злой коротышка с маленькими глазками, спрятанными под нависшими веками, на красном, будто обваренном лице; невысокий, плотный, с брюшком, которое уже не скрыть костюмом. Да и сам костюм, хоть и из дорогих тканей, был сшит настолько дурно, что казался снятым с чужого плеча. А ещё у дока была привычка ерошить волосы. Редкие и рыжие, они торчали безобразными лохмами. От этого его неухоженные руки с шелушащейся кожей, с короткими, толстыми и с виду неловкими пальцами, всякий раз оказывались на виду, чем здорово ухудшали впечатление. Эту не самую приятную внешность дополняли мужиковатые манеры, дикий говор, который он пытался скрыть, отчего казался косноязычным и глупым.

Мишель, глядя на этого нелепого, несимпатичного человека, ни за что не предположила бы в нем доктора. Матрос — да, купец, давно отошедший от дел, — возможно. Это у них могут быть такие докрасна загорелые лица, взрытые старыми оспинами щеки, ресницы и брови, выгоревшие на солнце настолько, будто их и нет вовсе. Но доктор? Благородный человек с толикой магии? Нет, никогда бы не подумала.

И только потом она поняла, что внешность не главное.

Вот и сейчас, собираясь, он суетился и был мужик мужиком: сюртук сброшен, а несвежая рубашка промокла подмышками и на вороте, лицо покраснело ещё больше и казалось багровым, рыжие лохмы торчат с одной стороны и примяты с другой — смешной и нелепый, если бы не…

Мишель сидела в своем углу, на бочке, и наблюдала за его метаниями расширившимися от ужаса глазами, и её взгляд то и дело соскальзывал с мечущегося дока на потолок. Оттуда, с палубы, слышались грохот и крики. Вот звон холодного оружия долетал слабо, зато выстрелы звучали будто над ухом — от каждого Мишель вздрагивала всем телом. Вся эта кутерьма на верхней палубе казалась настолько страшной, что немели пальцы. Ведь там идет бой, там гибнут люди, а док собирается, чтобы пойти наверх и спасать тех, кого ещё можно спасти.

Сложив в кофры бутылочки и пузырьки с лекарствами, позвякивающие инструменты, ленты белого полотна, скатанные в валики, не глядя док бросил на стол сверток чистого холста.

— Расстели тут, — велел резко.

Мишель, вздрогнув от очередного выстрела, осторожно сползла с бочонка, чтобы выполнить поручение.

Док чем-то ещё позвякал на маленьком столике, все так же торопливо закатал рукава, напялил черный рыболовецкий фартук, в каком моряки чистят рыбу, и… наконец наткнулся взглядом на Мишель. Она стояла рядом со столом — ткань была аккуратно расстелена.

Не очень понимая, зачем сейчас это нужно было делать и почему не скатертью, Мишель все же выполнила его приказ. Теперь ждала хоть каких-то пояснений и изо всех сил давила дрожь ужаса. А у дока был настолько странный взгляд, что даже дышать было страшно. Док замер и прищурился, глядя на Мишель, надул щеки, а потом резко выдохнул и ринулся к ней.

— Так, смотри сюда. Ну-ка, держи конец.

И быстрыми, ловкими движениями вложил ей в ладонь веревку.

— Сожми вот так кулаки, — и показал, как. — Держи веревку, не выпускай.

А затем принялся быстро, но ловко и аккуратно наматывать виток за витком на её запястья, попутно приговаривая:

— Если придет кто-то чужой, незнакомый — ты жертва, похищенная из дома. Рассказывай свою историю, плачь и жалуйся. Понятно? Если появится кто-то из команды, сразу разжимай кулак, а конец веревки дергай зубами. Она быстро спадет, а ты сможешь…

Док уже метнулся к рундуку, в котором хранились его личные вещи. Откинул крышку, выгреб что лежало сверху, бросил всю охапку тряпок на лежанку и кивнул на рундук со словами:

— Полезай сюда. Сиди тихо. Жди. Кто-то да придет… Может, даже я.

И так же споро, как двигался, собирался и говорил, затолкал Мишель в узкое пространство и накрыл крышкой. Она даже не успела сообразить, зачем он это сделал. Над головой все ещё звучали выстрелы, да и топот не стихал, хотя из-за крышки слышно было намного хуже. Мишель немного повозилась, устраиваясь внутри узкого пространства, и не стала задавать вопросов — всё, что док уже сделал для неё, было лишь во благо, значит, и сейчас надо довериться. В тесном рундуке стало чуточку легче только от того, что шум был слышен хуже, так, будто все вот-вот закончится.

Мишель слышала, как док опять бегал по каюте, заканчивая сборы. Потом крышка рундука внезапно открылась, и девушка увидела нависшее над ней красное перевернутое лицо дока.

— Совсем забыл, — протараторил он. — Если вдруг понадобится обороняться, вот нож, — и возле самых рук Мишель легли самодельные ножны.

— К-как? — выдохнула Мишель, перепуганная до полусмерти.

Обороняться? Ей? Да она в жизни оружия в руках не держала!

— Бей наотмашь, — деловито пропыхтел док. — Но успеешь только одного, ну или двух, помни об этом. — Док дернул подбородком вверх, показывая на потолок каюты. — Они все будут на кураже. Так что… Ну вдруг там честь… Или ещё что… — Док запнулся, и его красное лицо передернулось. — В общем, сама себя… Ну тоже можно… Если по-другому никак…

— В с-сердце? — запнулась Мишель, сглатывая ужас. Как ни странно, она его поняла.

Бывало, в детстве, в трудные минуты она представляла, как пронзает себя ножом — раз, и в самое сердце, и больше ничего не будет. Но это было так давно, и она была так мала. Док засмеялся, будто закашлялся.

— Какое сердце? В печень! В печень. — И больно ткнул пальцем ей под ребро, так, что Мишель даже дернулась. — А ты в корсете. Это хорошо. Какая-никакая, а все ж защита.

И тут же резко опустил крышку — в коридоре кто-то заорал испуганно:

— Док! До-ок!

Дверь каюты хлопнула, и док побежал на зов по лестнице с криком: «Я тут! Кого?» А Мишель осталась лежать в рундуке, со связанными руками и поджатыми ногами.

И как она, если что, сможет в таком положении развязать руки и схватить нож? Хотя… Нож это и не так важно, когда все ещё страшно оттого, что наверху шло сражение. Хоть и сильно приглушенные, до неё доносились то азартные и свирепые вопли — дерущихся, то крики боли или ужаса раненых и умирающих. И от этого снова холодели руки и ноги, будто она сама на краю гибели. И глупые слезы все катились и катились из глаз, и вытереть их было нечем, кроме кулаков да грубой веревки, стягивающей запястья. От особенно громких выкриков Мишель замирала, прислушиваясь, и снова плакала.

А потом на короткой лестнице, ведущей в их офицерский отсек, послышались шаги. Шло, бежало, прыгало явно несколько человек — они возбужденно переговаривались, кто-то стонал, кто-то выл. И над всеми этими криками слышалась быстрая речь дока, раздававшего команды.

Дверь каюты грохнула о стену, и шаги застучали совсем рядом с рундуком. А может, так только казалось, потому что Мишель прижималась ухом к такой надежной и крепкой деревянной стенке?

— Сюда, сюда! — суетился док. И после чьего-то резкого вскрика, прервавшего вой, гаркнул: — Да осторожней ты, дубина!

— А Билли куда? — запыхавшийся бас.

— На пол давайте. Билли немного подождет. Подвиньте его вперед, балбесы! Не видите, что ноги свисают? Так, хорошо. А теперь: кто мне поможет с ранеными?

На несколько мгновений в каюте наступила тишина, в которой отчетливо слышалось надсадное дыхание и тоненький скулеж, видимо, раненого. Потом какая-то толкотня, возмущенные выкрики: «Эй, почему я?» И ответ повеселевших голосов: «Ха-ха! Ты самый молодой!» — и удаляющиеся шаги.

— Давай, Олли, — снова док. — Сейчас быстро справимся с Эмилем, а потом возьмемся за Билли.

Мишель слышала, как зазвякали инструменты, булькала жидкость в больших бутылях, как раздавались тихие команды: «Рому плесни сюда» или «Ну-ка, воды», «Подай вот ту штуку, да, да, эту, идиот!» — и чертыхания дока, когда помощник попадал впросак. Опять звяканье — инструментов, склянок, опять шумное, судорожное дыхание помощника.

Через узкие, невидимые глазом щели в рундук пробивался запах пороха, ружейного масла, ваксы для матросских башмаков и — перекрывающий все даже у неё, в душном маленьком пространстве — запах свежей крови.

Тихая мольба: «Док, я больше не могу!» — прозвучала почти в унисон с отчаянными мыслями Мишель. Она перестала чувствовать руки и ноги из-за неподвижности — нужно было размяться или хотя бы перевернуться на другой бок, а ещё — ей ужасно хотелось в гальюн.

— Так, давай-ка опустим Эмиля на пол, а Билли переложим на стол, и сходи, проветрись немного. Я пока без тебя тут…

Мишель прислушалась не к тому, как док и неизвестный матрос меняли местами раненых, а к звукам на палубе. Теперь быстрых шагов уже слышно не было, значит, ходили медленно, но вот окрики и короткие разговоры хоть и приглушенно, но долетали. Только это уже были не вопли. Да и выстрелов больше не было. Неужели всё?

А ведь она даже не заметила, когда бой закончился. Мишель снова прислушалась к себе. Боги Пятерицы! Если она сейчас отсюда не выберется, то просто скончается!

Дверь каюты хлопнула, поспешные и неверные, сбивающиеся шаги простукали по коридору, а потом — по лестнице и дальше, на палубу. Ага, значит, помощник убежал. И только теперь Мишель решилась тихонько позвать дока.

— Ах ты ж!..

Док был чем-то занят — слышалось глухое позвякивание, но едва услышал голос Мишель, ринулся к рундуку. Неловко поддел крышку — она подалась не с первого раза, и Мишель дернулась, сжалась, закрываясь от яркого света, ослепившего её. Тихонько проскулила:

— Мне нужно выбраться отсюда, док!

Он сморщился и тыльной стороной кисти потер себе лоб. А Мишель чуть проморгалась и забыла, как дышать, — и пальцы, и ладони, и даже запястья у дока были в крови.

— Давай-ка сама развяжись, — скомандовал он.

Мишель попыталась отпустить конец веревки, зажатый в кулаке, но ладони, ничего не чувствовавшие, не разжимались. И она глянула на дока.

— Затекли, — прошептала, сглотнув сухой ком в горле.

— Зубами, — подсказал док, держа руки чуть растопыренными и даже не пытаясь помочь.

Она согнулась, дотянулась зубами до веревки, ухватила кончик, выпавший из бесчувственных ладоней, дернула изо всех сил.

— Ну вот сама смогла, — усмехнулся док и поднялся. — Выбирайся давай.

И вернулся к столу, на котором, прямо на окровавленной ткани, ещё недавно бывшей такой белой и чистой, лежал мужчина — со стола свешивалась его огромная ручища.

Мишель привстала и, разглядывая каюту, больше похожую на поле боя, ещё какое-то время растирала руки, по которым то вверх, к плечам, то вниз, к пальцам, носился шквал мелких колючек. Медленно, еле двигая затекшими конечностями, выбралась и поднялась на ноги. Они не слушались — колени подгибались, как тряпичные. Пришлось постоять на месте, приходя в себя.

Всюду на полу валялись окровавленные ошметки одежды, обрывки испачканных кровью тряпок, пустые бутылки, оружие, тоже в крови, и раненый, перегораживающий проход к двери. Он, кажется, был в обмороке — закрытые глаза, приоткрытый рот, бледность и едва заметное движение грудной клетки, перемотанной белыми полотняными бинтами.

Док, не обращая внимания, быстро и ловко, чего трудно было ожидать от его неуклюжих с виду пальцев, срезал ножом одежду вокруг ран лежащего на столе. Когда новые окровавленные обрывки ткани упали на пол, док плеснул рома из бутылки, стоявшей тут же, на рану. Бессознательный мужчина содрогнулся, и Мишель отшатнулась. Она опрометью бросилась в гальюн, но сразу же вернулась — оставаться в коридоре отсека было страшнее, чем видеть работу доктора.

— Помочь? — спросила слабым голосом, едва вошла в каюту.

— Давай, — кивнул док, даже не обернувшись. — Протри вот, — и сунул почти в рану клок полотна, обильно смоченного ромом.

Мишель, то и дело сглатывая, принялась оттирать кожу раненного от крови. Сознание временами мутилось то ли от долгого лежания в душном рундуке, то ли от вида и запаха крови.

В какой-то момент она будто стала кем-то другим, и все, что происходило вокруг, наблюдала будто со стороны, будто сидела на любимой бочке в углу, и все это происходило не с ней.

Она почти не замечала, что док убегал, потом прибегал, одного раненного уносили, другого приносили, он снова склонялся над столом, резал, шил и опять куда-то бежал следом за вынесенным из каюты. Мишель все протирала, полоскала, держала, мыла, все завязывала или развязывала какие-то узлы из ниток.

Ей казалось, что она долго-долго находится в этом странном состоянии, и оно уже никогда не закончится. Но вот док не ворвался, а медленно зашел в каюту, так же медленно закрыл дверь, выдохнул и опустился прямо на пол.

— Сядь посиди, — приказал хрипло, и Мишель села на свою бочку.

И совсем не сразу ощутила, как болят ноги, как пекут плечи и спина. Она будто спала и ничего не чувствовала, а теперь вдруг проснулась и поняла — больно.

— Есть хочешь? — устало спросил док.

Мишель только отрицательно качнула головой. И тут же её скрутило спазмом — перед глазами встали картины виденных сегодня ранений, и желудок возмутился. Счастье, что он был пуст. Слегка отдышавшись, Мишель прислушалась к крикам на палубе. Слов было не разобрать, но в интонациях явно слышалось веселье.

— Что это? — спросила, подняв глаза к потолку.

— Добычу делят.

Мишель наморщила лоб, собирая мысли. Сообразив наконец, удивилась:

— Как пираты?

Док только двинул бесцветной бровью и чуть скривился. Мишель потерла виски. Что это значит? Док усмехнулся невесело.

— Не как пираты.

— То есть… — Мишель от ужаса подалась назад. — Я на пиратском судне? И вы, и капитан? И все матросы?!

Док вздохнул и прикрыл глаза.

— Да, у кэпа есть лицензия. И он ею иногда пользуется. Не всегда, только иногда. Когда видит богатое судно, и если оно меньше и не представляет опасности, то… Он использует свою лицензию.

— Лицензия… На пиратство? — Мишель последнее слово проговорила чуть слышно, не веря самой себе.

Док поджал губы и кивнул. Её снова затошнило. Пиратство было запрещено указом короля, и всем, кто находился на корабле пиратов, грозила смертная казнь. Всем, абсолютно.

Глава 4

Док продолжал, не глядя на неё:

— Выбирают жертв послабее. Чтобы не могли отбиться — у нас не так много вооружения на судне.

Мишель хотела спросить, почему же сегодня столько раненых, если выбирают жертв послабее. А ещё — что стало с теми, на кого напали, с жертвами. Ответ был очевиден, но Мишель хотелось верить, что она ошибается. Но проверить не успела — в дверь забарабанили.

— Док, открывай!

Док не двинулся с места, не сказал ни слова, только голову повернул к двери.

— Эй, док! — в дверь все били и били.

— Я сплю, — слабо крикнул он.

Стучать в дверь перестали, кто-то громко и развязно засмеялся. А потом другой голос, старше и громче, ехидно произнес:

— Ответил, значит, уже не спишь, так что отворяй!

— Зачем это? — все так же не двигаясь, громко спросил док.

— Так девка у тебя. Попользовался — отдай нам!

По ту сторону двери загомонили, снова засмеялись. Мишель стало плохо, у неё заледенели ноги и руки, а лицо занемело, будто покрылось каменной коркой. Она перевела испуганный взгляд на дока. Тот все сидел на полу, повернув к двери лишь лохматую голову.

— Идите к черту, — буркнул и принялся подниматься.

Во всей его фигуре сквозила усталость — док едва-едва разгибался, плечи ссутулились, а руки висели плетьми. За дверью шумели все сильнее, а потом заколотили, сильнее прежнего.

— Отдай девку!..

— Бей его!..

— …бабу нам! — неслось из коридора.

Дверь тряслась и дергалась, и Мишель казалось, что она вот-вот вывалится. А тут ещё у дока такой вид, что не поймешь, чего от него ждать: не выкинет ли он её разошедшейся пьяной команде?

Доктор доковылял до двери, привалился к ней спиной и гаркнул:

— Слышите, черти?!

По ту сторону притихли. Док прокричал:

— Я не могу отдать девку. Это приказ капитана. Не могу я! Идите в кубрик, проспитесь.

После этих его слов снова зашумели. И в дверь грохнуло что-то тяжелое, настолько тяжелое, что дока качнуло. Из воплей матросов Мишель разобрала только, что капитан закрылся у себя в каюте и ничего не решает.

Док, вздрагивавший всякий раз, когда на дверь с другой стороны с грохотом обрушивался таран, пояснил, не глядя на Мишель:

— Он вечно напьется… после таких стычек… И закрывается у себя… Чтобы не терять лицо… в глазах команды… А команда, видишь, пользуется…

Его слова тонули в нарастающем грохоте, в ругани и требовательных воплях. Мишель медленно отступала, но деваться было некуда — слишком мала каюта. Она чуть не опрокинулась, наткнувшись на преграду. Обернулась. Оказалось: рундук, в котором она сидела совсем недавно. Док кивнул одобрительно, мол, прячься.

— Черти вы соленые! Не я ли вас спасал сегодня?! Не цените меня, побойтесь капитана! — гаркнул снова, наблюдая, как Мишель втискивается под тяжелую крышку.

— К черту капитана! Отдай девку! — орали и бушевали за дверью. — Или ты, док, команду свою променяешь на шлюху?

Крышка плотно отсекла Мишель от звуков. Или не так уж плотно? Её трясло, и от ужаса она не замечала, как все плотнее вжимается спиной в деревянную стенку. Рука сама нащупала забытые в рундуке ножны с мачете. В каюте тонко, еле слышно звякнуло, приглушенный «чпок» открываемой пробки Мишель скорее угадала, чем услышала.

— Меняю девку на бочонок рома! — прокричал док и со своей стороны ударил в дверь.

Сотрясения от тарана прекратились, остались только слабые одиночные удары, будто кто-то один продолжал колотить кулаком да слышались отдалённые голоса — наверное переругивались матросы. Видимо, док знал, что делал, предлагая ром. На корабле пойло имело волшебную силу в любой ситуации.

— Бочонок? Всего один? Мало одного! — снова услышала приглушенные крики Мишель.

Док ответил, и в его голосе удалось услышать раздражение:

— Он большой! А ром чистейший! — голос дока охрип. — Для себя берег!

— Нет! Или девка, или два бочонка!

Док опять тихо чертыхнулся. У Мишель стучали зубы: в мыслях она уже видела, как распахивается дверь, как матросы врываются в каюту, как с ноги откидывают крышку рундука и, хохоча, дыша перегаром прямо в лицо, вытаскивают её… Ужас перехватил горло, не давая дышать, а потные пальцы крепче сжимали рукоять оружия.

В комнате что-то надсадно заскрипело — похоже, док тащил бочки. В дверь снова затарабанили — Мишель в своём убежище чувствовала частые сотрясения.

— Док! Девка или ром!

Вопли и хохот матросов мешались с ругательствами доктора, но Мишель застыла — в темноте, с приглушенными этими звуками казалось, что она спит и видит дурной сон. И даже негромкий крик дока, совсем близко от неё, не нарушил иллюзии:

— Ну-ка, отошли все от двери!

Пара минут, и всё стихло, металлически клацнуло — отодвинули задвижку, и док крикнул:

— Лови!

И что-то снова проскрежетало по полу.

— А ну, пошли! — вдруг заорал док дурным голосом. — Черти соленые! Я вас!

Мишель сжалась и обмерла. Прогремел одиночный выстрел, и дверь с грохотом захлопнулась, задвижка громко звякнула, упав на петли.

В узком коридоре отсека ещё шумели, кто-то ещё колотил в дверь, кто-то орал ругательства, но, похоже, бочонки все же отвлекли матросов. Мишель приподняла крышку и выглянула в узкую щель — док почему-то молчал, и не было слышно, чтобы он двигался. Стало тревожно: не в него ли выстрелили?

Но стрелял как раз он — Мишель заметила струйку дыма, приподняла крышку выше и рассмотрела пистоль в ослабевшей руке, а сам док сидел, неловко завалившись набок. Убит?!

Мишель вмиг забыла, что крышка тяжелая, и откинула её одним движением. И массивная деревяшка грохнула о стену, и док чуть заметно сморщился. Мишель с облегчением выдохнула — жив! Бросилась к нему, уложила удобнее, прямо на пол, расстегнула жилет, похлопала по щекам.

— Док, док! Что с вами?

Тяжело дыша, он слабо облизнул посиневшие губы.

— Там… Капли… Возле лежанки… Ищи… Темный флакон…

Мишель бросилась к узкому шкафу, прикрученному к стене у самой койки. Она видела как-то, что док капал себе из коричневого стеклянного флакона темную жидкость с резким неприятным запахом. Флакон нашелся довольно быстро — в небольшом саквояже с личными вещами, лежал прямо на виду, прямо на полу, наверное, как раз для таких случаев.

Схватив роговой стакан, Мишель плеснула туда воды, только чтобы прикрыть дно, и, не считая, накапала из флакона. Дрожащими руками поднесла питье доку. Он одним слабым глотком выпил — часть пролилась и потекла по подбородку. Скривился.

— Запить… — прохрипел.

Мишель чуть отвернулась в сторону — запах был и в самом деле ужасный. Быстро плеснула в стакан ещё воды и снова поднесла доку. Тот жадно, но с трудом выпил и остался лежать, выравнивая дыхание. «Святая Пятерица! Прости грехи этому доброму человеку! Помоги ему! Спаси!» — отчаянно молилась Мишель.

— Что с вами, док? — прошептала, приглаживая его торчащие, как всегда, волосы.

Тот сделал несколько тяжелых вдохов, и Мишель со страхом смотрела, как еле-еле поднимается его грудь.

— Сердце… — слабо выдохнул он.

Девушка выхватила платок из-за корсажа и принялась махать им над лицом доктора. А ведь она никогда не задумывалась, что доктора тоже люди и тоже могут болеть!

— Не надо… — вяло отмахнулся док. — Сейчас пройдет.

И Мишель, скомкав платок, опустилась на пол и принялась выискивать на красном лице дока признаки улучшения. Вскоре он задышал чуть спокойнее и приподнял голову.

— Помоги перебраться на лежанку, — попросил он.

Мишель, сгибаясь под немалым весом дока, помогла ему лечь по-человечески. Он снова тяжело дышал, в груди клокотало, будто кипел небольшой котел с водой.

— Вы меня спасли, — сказала Мишель тихо, опускаясь на краешек лежанки рядом с доктором.

— А ты меня. Мы квиты, — пробормотал он.

— А что будет, если они вернутся? — Мишель глянула на дверь и почувствовала, как внутри поднимается дрожь, мелкая-мелкая, противная, как студень тетушки Агаты.

Док фыркнул, будто лошадь.

— Не вернутся.

— Откуда вы знаете? — не удержала слез девушка.

Слабо усмехнувшись, док объяснил:

— Я им снотворного подсыпал. В ром.

— А потом? Ведь они когда-то проснутся. Разве они не придут в ярость? Не будут мстить? — сглатывая кислую от страха слюну, спросила Мишель.

— Им не до того будет. Не волнуйся. Да и капитан к тому времени тоже проспится. Иди отдохни хоть чуть-чуть.

Мишель покачала головой и опустилась на пол, уперлась спиной в твердый бок лежанки. Долго сидела так, ни о чем не думая, а потом прямо так и задремала. Ей снился кошмар. Она снова протирала тряпицей, смоченной вонючим ромом, раны на развороченных телах, а потом они вставали и наваливались на неё, сдирая одежду и хохоча в лицо.

Этот кошмар преследовал её, мучил почти каждую ночь. И поэтому Мишель ни за что не хотела оставить хоть кого-то из матросов на острове. Ни за что! Никогда!

Глава 5

От воспоминаний её потряхивало — отголосок пережитого ужаса всё ещё гулял в крови. И весь обратный путь к берегу Мишель боролась с нервной дрожью.

Стыдно было так бояться, и она позволяла себе думать, что дрожит совсем не поэтому, а от разочарования. Во-первых, почему-то представлялось, что общинниц больше. Десятка два или ещё больше, а не пятеро. И самое печальное — на корабле ей казалось, что нет ничего проще, чем найти союзников в женщинах, одиноко живущих на острове. А вот не вышло.

Как же больно разочаровываться. И стоило признать: все планы, которые она строила по пути сюда, провалились.

Можно, конечно, поплакать, погоревать, можно даже пожалеть себя. Только зачем? Ей не угрожает опасность, никто не нападает, не покушается на её жизнь — самое страшное, что может быть. Она это пережила, она знает. А рухнувшие планы… А что какие-то рухнувшие планы? Всего лишь повод построить новые. Например, чем горевать, лучше придумать, как обустроиться. Хотя бы на первое время.

Возвращаясь к брошенным на берегу вещам, Мишель свернула на поляну с родничком. Хотелось пить, а ещё стоило осмотреться — не расположиться ли лагерем на той полянке? Там должно быть прохладно даже в полдень, когда солнце прямо над головой.

Но осмотр не порадовал. Оказалось, что полянка лежала в низине, отчего была сыроватой и душной. И это днём, в жару! Ну а ночью здесь без счету насекомых. Ну уж нет, в таком месте жить не стоит.

Мишель присела у родника. Напилась, умылась. Было так жарко, что, казалось, она задохнется, а тело под платьем расплавится. Корсет впивался в ребра, промокшая насквозь рубашка натирала кожу, юбка платья отяжелела, будто была из жести. Хотелось забраться в тепловатую воду родника, полежать в ней, вымыться.

Мишель осмотрела полянку, прятавшуюся под пологом зеленых листьев, а потом себя. Ну кто её здесь увидит? Бабочка или птица? Самое большее — такие же обездоленные полуголые женщины, как она сама. Право, глупо в её положении ставить правила хорошего тона выше простого человеческого удобства. И решительно, даже немного зло, Мишель принялась стягивать с себя платье.

Ещё никогда в жизни она не испытывала одновременно и унижения от того, что обнажается не в своей комнате, и облегчения оттого, что с каждой снятой частью одежды становится легче и дышать, и двигаться.

От этих переживаний хотелось одновременно плакать и ругаться. Но Мишель не позволила себе проявить ни единого чувства. Терпеливо сняла с себя всё до рубашки, аккуратно сложила и свернула в плотный рулон — как только появится возможность, она обязательно все вычистит или даже постирает. А пока пусть побудет так.

Оставшись в одной нижней рубашке, поежилась. Всё же это ужасно непривычно — остаться почти голой. Мишель глянула по сторонам: нет, она по-прежнему одна. И сняла рубашку. Быстро присела у самого родника и окунула в неглубокое озерцо пропотевшую ткань. Она с трудом поместилась в углублении и подняла со дна песок. Мишель порадовалась, что там был песок, а не ил.

Кое-как прополоскав ткань, обтерлась ею, прямо мокрой, не отжатой. И испытала такое блаженство, будто лежит в горячей ванне. Ещё бы, последний раз она мылась ещё дома, а на кораблях ванн не бывает.

Еще раз намочив рубашку в родничке, отжала и надела. Ощущение было приятное, даже блаженное, если бы не ноги. Они болели на каждом шагу, и Мишель боялась снять обувь: а вдруг стопы распухли и обуться уже не получится? И как тогда ходить?

Чулки были в ужасном состоянии: разодранные, испачканные, съехавшие до ботинок. Но даже так было лучше, чем ходить босиком. Покусав в раздумьях губу, Мишель скатала чулки аккуратными валиками до щиколоток, да так и оставила. Вот вернется на берег и там уже снимет.

А ведь ещё придется устраивать лагерь. Глянула на руки и удрученно поджала губы. Содранные на ладонях мозоли засыхали, стягивая кожу, и каждое движение пальцев давалось с трудом. Долго же это будет заживать, если ей столько всего нужно сделать… И как при таком состоянии рук использовать дар? Ведь он и так невелик…

Мишель вспомнила о перчатках для верховой езды, которые она видела в багаже ещё на корабле, когда что-то искала. И даже подивилась тому человеку, который собирал ей вещи. Зачем? О чем он думал, кладя их к остальным вещам? И кто это был?

О, нет! Нет-нет-нет! Она не будет гадать, она даже думать об этом не будет! Не сейчас. Сейчас в этом нет смысла. Перчатки. Просто перчатки. Надо вернуться на берег и поискать перчатки. Дару это не поможет, но руки защитит. И теперь эти перчатки, ещё недавно казавшиеся нелепостью, стали спасением и возможностью уберечься.

С одеждой и обувью она определилась. Оставались волосы. Они слиплись от пота, соленой воды и песка. Их бы вымыть пресной водой, ополоснуть травяным отваром. Вот только… Как это сделать?

Она сделала самое большее, что смогла голыми руками без щетки и гребешка, — с трудом разделила, почти разодрала копну на три части и кое-как сплела в косу. Снова злясь на свою непредусмотрительность, раскатала сверток с одеждой, вытащила нижнюю юбку, порвала её, и одним куском покрыла голову, словно платком, а другим — плечи от солнца. Ну и подумаешь, что выглядит она как базарная побирушка, ей тут замуж не выходить. И Мишель горько усмехнулась.

***

Идти и в самом деле стало легче, даже ноги, казалось, болели меньше. Хотя с непривычки чувствовала себя Мишель неуютно — ведь она почти голая.

По пути на берег нашла неплохое место: возвышенное, с более редким и светлым лесом, чем в низине, где был родник. Здесь почти не было вьющихся, лохматых из-за обильной листвы лиан, а ещё обнаружилось довольно ровное место между двумя высокими деревьями. Здесь можно будет натянуть холст и устроить подобие палатки. Правда, и работы невпроворот — придется перетащить сюда все вещи.

Вздохнула, осматриваясь. Успеть бы до темноты. И удобнее перехватив плотный сверток с одеждой, двинулась с невысокого пригорка в сторону берега, где остался лежать багаж. Настроение чуточку улучшилось — сейчас даже такая малость, как хорошее место для лагеря, давала надежду, а приятные ощущения прохлады от влажной рубашки и чистоты тела приободряли.

Правда, боль в ногах и голод, который удалось ненадолго перебить водой из родничка, причиняли страдания. Эх, ей бы флягу какую-то… Или хоть баклажку из тыквы… А лучше — еды.

По пути родилась мысль, которую пришлось отложить в очень дальний угол — углубить родничок, выложить дно гладкими камнями, чтобы можно было черпать воду и не поднимать песок. Идея отвести немного воды в сторону и там устроить небольшую запруду, чтобы попытаться вымыться, казалась совсем невозможной — ни лопаты, ни кирки, ни какого-то другого инструмента у неё не было.

Не то, чтобы жизнь стала безоблачной. Но если есть силы строить планы, понимать, что они могут воплотиться, — это всегда обнадеживает. И Мишель вышла на берег почти с улыбкой.

***

Мишель осмотрела вещи и задумалась: где могут лежать перчатки? Где же она их видела? В сундуке или в мешках? Помнила только грубую кожу перчаточных пальцев, выглядывавших между другими, совершенно не запомнившимися вещами.

Быстро переворошив пальто, шали, капоры в сундуке, убедилась, что дальше искать смысла нет: она их видела не здесь.

Ладони саднило, и стоило смазать их хотя бы розовым маслом, но и его ещё нужно найти. Вздохнув, Мишель негнущимися пальцами взялась за верхний баул. Верёвка, которой он был перехвачен, показалась плохо затянутой, а парусина, в которую были завернуты вещи, с одной стороны торчала, будто кто-то хотел забраться внутрь, не развязывая веревки. Недовольно нахмурившись, Мишель попыталась с этой стороны прощупать содержимое. Руку прострелило болью от твёрдого предмета, неловко воткнутого под ткань.

Мишель выдохнула, пережидая, пока схлынет боль, ухватилась и потянула за край свёртка, неловко спрятанного в баул, и замерла, вглядываясь в показавшуюся мятую и грязную тряпку. Это было что-то чужое. Оно даже пахло — Мишель поднесла руку к носу — чем-то мужским. То ли табаком, то ли ромом. Что это? И кто мог это сюда вложить?

Поколебавшись пару мгновений, Мишель ухватилась покрепче за непонятный свёрток и потянула его на себя. Он оказался длинным и на удивление тяжелым. Осторожно отогнув край грязной тряпки, вздрогнула — в свертке лежал кривой нож. Длинное лезвие было спрятано в самодельных, неумело сшитых ножнах из толстой башмачной кожи. Выдохнув удивлённо, Мишель вынула оружие из ножен. Сталь тускло блеснула. «Глупец. Не стоило оно того», — мелькнула горькая мысль.

Это было мачете дока. Можно было сразу понять, кто пытался ей помочь — на судне никто, кроме него, не хотел и не мог этого сделать. Мишель знала, насколько дорога для дока эта вещь. За время плавания он несколько раз запирался в своей каюте, надевал заспинные ножны и упражнялся с мачете. В один такой момент она и узнала интересную историю из туманного прошлого дока — как он и два его товарища пробивались через дикие джунгли. И один из друзей был вооружен этим тесаком. Умирая, подарил его доку со словами: «Пусть он хотя бы тебе поможет выбраться».

Док не обмолвился ни словом о том, как они оказались в джунглях, зачем нужно было сквозь них пробиваться и почему умер товарищ. Мишель поняла одно: этого рыжего толстячка жизнь швыряла в разные передряги. И то, что он сейчас служит здесь, тоже передряга, только мачете не поможет из неё выбраться.

Док с мальчишеским азартом показывал, как рубить лианы, как — сражаться со змеей, а как — использовать лезвие для поиска съедобных кореньев. Мишель все это было неинтересно, но она с вежливой улыбкой молча слушала, сидя на своей любимой бочке в углу каюты. Впрочем, в такие моменты доку было совершенно неважно, слушает его кто-нибудь или нет. Он преображался, становясь моложе, вдохновеннее. Глаза сияли, руки и ноги двигались ловко, как у гимнаста, даже живот, казалось, втягивался и уже не выпирал из-под сюртука, а вечно взлохмаченные волосы укладывались лихой волной. И даже капля грусти, что звучала в его рассказах, — то ли по ушедшей молодости, то ли об очередной переделке, — казалась необходимой. И Мишель понимала: для него этот нож связан с чем-то очень важным, с воспоминаниями, которые трогают за самую глубокую, потаенную часть души.

А теперь, когда она держала в руках вещь, так крепко любимую доком, хотелось плакать: Мишель чувствовала себя человеком, которому умирающий товарищ отдаёт своё верное оружие, залог его выживания. Она знала: да, док не такой человек, чтобы говорить какие-то теплые слова. Вот только слов иногда и не надо. Хватит и наспех сунутого в баул куска своего сердца, и неважно, что завернуто оно в грязную тряпку.

Мишель крепко зажмурилась и закусила губу. Не раскисать! Не время, нужно держать себя в руках. Просто это такое послание, просто док хотел ей что-то сказать, хотел, но не смог. Потому что если кто-то отдаёт тебе самое дорогое, ты не вправе бездействовать, ты должен идти и бороться, чтобы не подвести, чтобы жертва не была напрасной. Действуй, живи, даже если другим не повезло.

Решительно кивнув, вытащила перевязь, чтобы надеть, и из свертка тут же выпали два мешочка. Мишель подобрала оба. Один — меньше и легче, второй, звякающий, побольше и потяжелее.

Про тяжелый у неё сразу появилась догадка, поэтому открыла первым более легкий. В нем оказалось сокровище: две грубые катушки с суровыми, сероватыми и криво намотанными нитками, в одну из которых была воткнута длинная игла с большим ушком. Мишель усмехнулась грустно: в столице такими, наверное, только мешки зашивают, а ей пригодится для нового наряда — кусок нижней юбки на плечах все время съезжал набок, и его требовалось то и дело поправлять. И пришить его к рубашке будет хорошим решением И пусть говорят, что тонкую ткань не шьют грубыми нитками — глупости это: на затерянном в океане острове и этим правилом можно пренебречь. Спасибо доку за всё!

Второй мешочек оправдал ожидания. Там лежали кремень, кресало и трут. Мишель горько усмехнулась: где он это взял? У кого? Явно же матросские вещи, у него самого такого не было. А когда успел засунуть в баул? Вздохнула, привязала мешочек к ножнам мачете и надела их себе за спину. И вдруг услышала шум. Обернулась.

***

Две фигуры в знакомых лоскутных сутанах тащили один из её тюков, самый дальний, лежавший в сторонке. Женщинам было неудобно — груз бил по ногам, да и идти они пытались краем леса, будто скрываясь. Или не будто, а именно скрываясь?

Мишель разозлилась. Значит, принять в свою общину не захотели, а теперь обворовывают?!

— Стойте! — крикнула как можно громче.

Крик получился яростным — в душе мешались обида из-за отказа принять её в общину, из-за путешествия, выбросившее её на этот берег, а ещё — из-за дока, который пожертвовал ради неё самым ценным. Наверное, потому воровки вздрогнули, одна бросила баул, пригнулась и, не оборачиваясь, побежала вперед. Другая просто остановилась, но поклажу не бросила, повернулась к Мишель.

— Бросай и уходи! — закричала та снова.

Она поняла, что сбежала Мари, а осталась та злобная монашка, которая спрашивала, есть ли у неё еда. Сейчас монашка ссутулилась, сделала шаг в сторону, будто готовилась драться и хотела закрыть собой добычу — она все ещё не выпустила из рук веревку, которой был связан баул. Ощерилась.

— Это моё! — твердо сказала Мишель, остановившись напротив.

— Это валялось на берегу. Ничьё, — злобно проговорила монашка, чуть отпихивая пяткой тюк и отступая за ним следом.

— Я тебе сказала: моё. Пошла отсюда!

Но монашка только сильнее оскалила зубы. И у Мишель что-то лопнуло в душе, и она с протяжным «А-а-а-а!» выхватила из ножен мачете, замахиваясь. Монашка отпрянула, вскрикнув, и бросилась к Мари. Та стояла на безопасном расстоянии, вытянув шею, чтобы лучше видеть происходящее, и переминалась с ноги на ногу. Злобная монашка остановилась рядом и обернулась. И такое было на её лице, что стало понятно — добычи жаль.

Мишель, тяжело дыша, опустила мачете.

— Шакальё… — пробормотала, подхватывая свободной рукой баул.

Перехватывавшая его веревка тут же врезалась в лопнувшую мозоль. Мишель только плотнее сжала губы и потащила груз обратно, к остальным вещам.

***

— Смотрите, мадмуазель, это жемчужина. Я купил её у берегов Крустаса.

Яркое весеннее солнце пронзало перламутровое чудо, и шарик будто светился изнутри белым молочным светом. Тонкие, совсем ещё детские пальцы осторожно сняли жемчужину с мужской ладони. Голубые глаза девочки смотрели внимательно и немного косили — она поднесла жемчужину к самому носу.

— О, она теплая, господин Гратен, — выдохнула девочка тихо, будто боясь, что жемчужина улетит от громкого звука.

И подняла на него удивленные глаза. Гратен улыбнулся.

— Да, мадмуазель. А все потому, что создана она живым существом, которое грело её собой, дарило тепло своего сердца и свой перламутр.

Девочка завороженно рассматривала жемчужину.

— Наверное, это для какой-нибудь важной госпожи, — проговорила тихо. — Жемчужинку завернут в тонкие нити из серебра и оставят ей окошко, чтобы она сияла оттуда. Да?

Гратен улыбнулся и вздохнул.

— Это вам, мадмуазель.

В детских глазах — удивление, восхищение, неверие.

— Мне? — шепотом.

— Да. К вашему приданому.

Девочка повернулась к бабушке, осторожно, на цыпочках прошагала к её креслу, неся заморское чудо в ладошке ковшиком.

— Бабушка, смотрите! Она прекрасна! Господин Гратен подарил её мне!

Взгляд старухи скользнул поверх детской головы в белых кудряшках и встретился с взглядом немолодого грузного мужчины. Мужчина скривил горестно губы и пожал плечами: в память о друге. Почему нет? Кто ещё побалует малышку, как не он? Ему так редко удается к ним попасть. Может, подарок и поэтому тоже — как просьба простить, что не может чаще?

Глава 6

Глупо было считать, что если женщины на этом острове обездолены и живут общиной, то они святые. Кто знает, почему они попали сюда! Она и про себя этого не знала, не то что про других. И такие монашки совсем не похожи на монашек. И поэтому надо быть осторожнее. А раз так… Мишель решила расположиться лагерем прямо на краю леса, перед широкой полосой песчаного пляжа — и вещи тащить недалеко, и половина территории просматривается во все стороны.

А когда таскала вещи, курсируя челноком, все поглядывала по сторонам. Мачете на спине придавало уверенности, особенно когда подтянула перевязь под свой рост и несколько раз попробовала выдернуть лезвие из ножен. Получалось отлично, даже в перчатках, которые наконец нашлись.

Все мягкие тюки она перетаскала быстро, а вот с сундуками справиться было сложнее. Ещё пустые ценой невероятных усилий удалось перетащить под деревья, подоткнув под дно холстину. По песку дело шло хорошо, но в траве ткань застревала, и двигаться стало невозможно, тяжелые громадины пришлось оставить там, куда удалось дотащить.

Мишель отерла запястьем пот. Кожа на лице горела, словно обожженная, руки в перчатках потели, пот разъедал свежие раны. Что ж, здесь, на краю леса, место было не таким удобным, как там, недалеко о родника, да и до пресной воды далеко, к тому же ветер с моря будет задувать песок. Но что делать? Был бы хоть один помощник, а так… Выхода нет.

Чтобы ловкие местные жительницы, которых даже в мыслях теперь трудно было назвать монашками, не похитили сундук, Мишель по возможности глубоко закопала его в песок — опять пригодилось мачете. Сложила в него всё, что не потребуется сразу, — в основном теплые вещи, — и закрыла на замок. А из холста, служившего оберткой тюкам, сделала низкий навес, растянув между деревьями. Получилось неказисто, но веревочные растяжки, которые почти скрылись в листве, станут ещё и защитой от нежеланных гостей.

Пока она была занята устройством лагеря, голод все яростнее давал о себе знать, в голове всё навязчивее вертелись мысли о еде. К тому же донимала жажда — отлучиться, чтобы пойти напиться, Мишель не могла: нужно было успеть устроиться на новом месте до заката. И едва руки освободились, как она занялась едой.

Из самой тонкой тряпки — батистовой рубашки — она соорудила ловушку для морских гадов: завязала один конец узлом, а в другой вшила сложенные в кольцо лианы с ближайшего куста, на каждом стежке благодаря дока за нитки и иголку.

День уже клонился к закату, когда она прошлась по берегу, собирая выброшенные морем остатки водорослей, дохлых рыбок и раковины — будут приманкой. Только сейчас, понимая, что ловушку надо забрасывать не у самого берега, что придется зайти на глубину, она решилась снять ботинки. Чулки присохли к ссадинам там, где заломы засохшей от морской воды обуви впивались в стопы, и кровавые пятна расползались коричневыми кляксами. Мишель прикусила губу. Нужно было как-то снять чулки, и пришлось идти к океану, чтобы размочить засохшие кровавые корки.

Едва вода попала в раны, как они тут же запекли, засаднили, и Мишель не сдержала слез. И боль как будто была не такой уж и сильной, но стало так обидно!.. Сколько ещё будут заживать руки и ноги? Когда она сможет хоть что-то делать? И так жалко потерянного времени! Да, да, именно времени, а вовсе не себя, не своих разбитых ног, не саднящих ладоней — нет, нет!

Подобрав с песка камень, она изо всех сил швырнула его в воды океана. А потом отыскала ещё один и тоже швырнула. Стало легче, и она нашла ещё один, но бросила не в воду, а внутрь своей ловушки — для тяжести.

Сняла ножны, стянула мокрые чулки, отбросила всё подальше от линии прибоя и зашла в воду поглубже и забросила мешок. Возвращаясь к берегу, медленно выпускала веревку, а потом, уже на суше, привязала к тяжелой, вросшей в сырой песок коряге.

Устала так, что хотелось только одного: упасть и уснуть. Ну и пусть под головой песок, пусть от голода болит живот, а обгоревшие на солнце лицо и плечи пекут немилосердно. Но она заставил себя пойти вдоль линии прибоя и собрать охапку плавника. Вернувшись к своему лагерю, достала мешочек с огнивом и развела костер. Пока занимались дрова, пока разгоралось пламя, просила Божественную Пятерицу благословить большую и светлую душу дока за все добро, которое он сделал для незнакомой девчонки, непонятно каким ветром занесенной на корабль, где он служил.

Кусок за куском скармливала огню выбеленное морем дерево и смотрела, как гаснут за горизонтом последние лучи солнца. В голове медленно плавали обрывки мыслей. Что утром солнце, взойдя, не будет светить в глаза, потому что этот берег западный. Что нужно ждать темноты, чтобы вытащить ловушку, что нельзя засыпать, а нужно бдеть и бодрствовать.

Но как ни держалась, все-таки задремала, сидя у костра.

***

Проснулась от резкого звука, то ли приснившегося, то ли прозвучавшего на самом деле.

Сонно похлопала ресницами, огляделась. Вокруг стояла ночь, наполненная шумом волн, ни одного человека поблизости, и только звезды по-южному ярко светят с неба. Взгляд вернулся к морю, затем к песчаному берегу, и Мишель вдруг поняла, что костер почти догорел, лишь несколько угольков светятся на песке. Она поспешно бросила на них кусок плавника и дула до тех пор, пока слабый огонек не прорвался через пепел и не заплясал на сухом дереве. С трудом встала со своего бревнышка. Вооружилась мачете и двинулась к кромке прибоя.

Не поверила глазам — вместо большой воды перед ней были лужицы и мокрое дно. Охнула про себя. Ну до чего она недогадливая! Ведь ночь, отлив! И это прекрасно: на обнажившемся дне её ловушка была хорошо видна, и опасения, что тащить её из воды будет трудно, не оправдались. Правда, наполнена она была не так уж сильно — наверное, недолго лежала на дне, отлив наступил раньше.

Мишель подобрала ловушку, но смотреть улов не стала — темно. Но вот кое-что из того, что океан оставил на дне, было видно достаточно хорошо и показалось интересным. Используя свою ловушку как мешок для находок, подобрала несколько закрученных раковин и плоских половинок, выбирая те, что покрупнее. Одна была настолько большой, что вполне могла бы заменить тарелку или плошку, особенно если вспомнить, что ты не на званом вечере, и не привередничать по поводу формы.

Мишель осторожно переступала израненными ногами между блестевшими в свете звезд лужами и радовалась: теперь у неё есть посуда! Можно будет и воды набрать, и попробовать сварить живность, которая тоже водилась в лужицах, оставшихся после отлива.

Надо было возвращаться к костру, проследить, чтобы он не потух, и разобрать улов. Глаза жадно выхватывали все новые и новые ценности на оголившемся морском дне, а уставшие руки давали сигнал, что хватит. И Мишель усилием воли оторвала взгляд от богатств морского дня и пошла к затухающему костру.

Опустив мешок у огня и подбросив в него ещё деревяшек, стала перебирать добычу. Руки дрожали от голода, и Мишель выбрала нескольких рыбок, отчаянно трепыхавшихся в куче. Быстро выпотрошила их с помощью мачете. Пальцы действовали плохо, и пришлось выпустить капельку силы, чтобы оружие слушалось. Израненные ладони были не лучшим проводником, и в результате рыбки оказались плохо очищены от чешуи. Но зато не порезалась.

Рыбу можно было сложить только в плоскую раковину, хотя и не хотелось — та была в песке, ведь Мишель не догадалась помыть её сразу, пока была у воды.

К тому же вода ещё была нужна для похлебки. Да, рыбку можно и запечь, посуда для этого не требуется, да и когда Мишель делала ловушку, именно о запекании и думала. Но чистить сил нет, руки слушаются плохо, а рыбы мало, лучше бы сварить похлёбку.

Со стоном вздохнув, Мишель с трудом встала и заковыляла к морю.

Обнажившееся дно было неровным, кое-где встречались острые камни, которые накалывали ступни, кое-где — скользкие водоросли. Приходилось двигаться очень осторожно.

Мишель дошла до лужицы побольше, прополоскала в тусклом свете звезд почищенную рыбу. Хорошо ли, плохо ли — не важно. А потом стояла, наверное, целую минуту, размышляя: можно ли взять морскую воду для супа или нет? Думалось плохо. Но ноги щипало от соленой воды, руки дрожали от усталости, и если придется в потемках идти через лес к роднику... В темноте в лесу тропы не видно, да и не неровная она, проще простого оступиться, наколоть или подвернуть ногу, и когда она сможет поесть? И Мишель тут же набрала воды из ближайшей лужицы и двинулась обратно, стараясь не пролить ни капли.

Голод превратился в какую-то тупую сосущую тяжесть, в голове стоял туман. У костра Мишель заставила себя сначала соорудить из двух камней подобие очага и только потом пристроила посудину над прогоревшими головешками.

Похлебка сварилась быстро, Мишель поняла это по запаху. И едва не обожглась, потянувшись к раковине голыми дрожащими руками. Отдернула их, нетерпеливо сорвала с плеч ткань и, через неё ухватив посуду, бережно перенесла на песок, в стороне от костра. Чтобы прямо сразу не выхлебать все, не обжечь рот, отошла к навесу, чтобы устроить место для сна — пусть пока еда остынет.

И, сооружая себе лежанку из отобранных вещей, то и дело поглядывала на похлебку. Когда с постелью было закончено, еще, наверное, полминуты удерживала себя от того, чтобы не броситься к раковине-плошке. Пошла неспешно, чувствуя, как болит и дергает от голода живот.

Плошка была ещё горячей, и снова пришлось использовать ткань, но похлебка уже не обжигала, и Мишель маленькими глотками принялась её пить. Когда дыхание кончилось, она заставила себя отставить плошку и отвернуться. И так сидя и глядя куда-то в сторону шумящего океана, Мишель разрешила слезам капать на рубашку, заменившую ей нынче платье, такую грязную и мятую, что даже в темноте было стыдно.

Кем бы ни был человек, по чьей воле она оказалась здесь, она его найдет. Выберется отсюда, найдет ответы на все мучащие её вопросы: кто, почему, для чего. И все равно будет счастливой!

И только после этого решения Мишель позволила себе снова взять плошку в руки и закончить поздний ужин. И ничего, что в варево падали слезы, а на дне стайкой двигались песчинки. Соли слезы не добавят, поэтому поплакать можно, её все равно никто не видит, а что песок на дне… Она его и не заметит.