Лунный свет

Глава 1

6 июня 1996 года, в шесть вечера, в городке Муун рождается мальчик. Его называют Максимом. Родители смотрят на него, едва веря своим глазам. Он появляется на свет в день, отмеченный тремя шестерками. Эта цифра висит в воздухе ледяным призраком. Она уже забрала слишком много людей. Каждый, кого она коснулась, рано или поздно умирает.

Они знают: судьба сына предрешена. Но они не сдаются. Решают защитить любой ценой.

Максим хрупок, как первый лед на луже. Родители живут в постоянном страхе — этот слабый огонек может угаснуть с любым вздохом. Но каждый рассвет приносит облегчение. Еще один день. Он дышит.

Проходят годы. Максиму исполняется пятнадцать. Он подходит к окну. За стеклом жизнь бьет ключом: крики, смех, звонко отскакивающий мяч. Его сердце — сжатый кулак в груди. Он поворачивается к родителям. Вопрос жжет ему губы.

— Почему? Почему я не могу выйти?

Отец вздрагивает. Его пальцы бессознательно сжимают край стола.

— Ты не такой, как все, — голос отца сух и ломок, как осенняя ветка. — Твое тело… оно как тончайший фарфор. Малейший сквозняк, случайная встреча — и все. Мы не можем рисковать.

Мать берет его руку в свои. Ее ладони теплые и шершавые, но в их прикосновении — паника.

— Мы делаем это для тебя. Каждый новый день с тобой — подарок.

Слезы давят на глаза Максима. Он отводит взгляд. Не отвечает. Просто уходит в свою комнату и закрывает дверь.

Его комната всегда в полумраке. Свет экрана — единственный живой отсвет в темноте. Фильмы, сериалы — окно в другой мир. Чужой мир. Сегодня на экране — любовь. Девушка смеется, запрокинув голову, парень смотрит на нее, как на чудо. В груди Максима что-то обрывается. Острая, физическая боль. Он никогда не услышит чужого смеха так близко. Никто никогда не посмотрит на него таким взглядом. Мечта о другой душе кажется ему теперь не просто несбыточной. Она кажется насмешкой.

Городок Муун всегда сырой. Туман цепляется за крыши, как грязная вата. Сверху он — идеальный круг, очерченный густой, почти черной каймой леса. Словно кто-то обвел его бархатным фломастером и поставил точку. А ночью, когда дождь стихает, выходит луна. Ее холодный свет заливает улицы, превращая их в серебряные реки.

В день его восемнадцатилетия родители едут за подарком. Их старый автомобиль, обычно кашляющий и чихающий, заводится с первого раза. Мать обменивается с отцом быстрым, удивленным взглядом. Это кажется знаком. Хорошим знаком.

Они еще не знают, что небо уже сгущается над ними.

Пока они выбирают подарок, за окном магазина начинает реветь буря. Дождь хлещет по витринам. Молнии разрывают небо белыми шрамами. Они могли бы остаться. Но отец вспоминает: Максим панически боится грозы. Даже сейчас, взрослый, он зажмуривается при первом же раскате.

— Едем, — говорит отец. Его голос напряжен.

Они выезжают на темную ленту дороги. Свет фар выхватывает из мрака только мокрый асфальт и бешеный водопад дождя. В салоне тихо. Слишком тихо. Только шуршание шин и тяжелое дыхание ветра.

Они уже у дома. Рука отца тянется к ключу зажигания. И в этот миг мир взрывается.

Ослепительная, фиолетово-белая вспышка. Оглушительный треск, будто ломаются кости самой ночи. Молния бьет точно в металлическую крышу машины.

Утром соседи находят их. Машина стоит у тротуара, почерневшая, будто обугленная. За стеклом — силуэты. Кажется, они просто спят. Но когда кто-то осторожно открывает дверь, становится ясно. Они не дышат. Их глаза закрыты. На лицах — странное, застывшее спокойствие.

Соседи идут к дому Максима. Их шаги тяжелы. Сердца колотятся где-то в горле. Они входят. Он сидит за столом, спиной к двери, погруженный в экран своего ноутбука.

— Максим… — начинает кто-то.

Он оборачивается. Видит их лица. Мокрые от дождя и слез. И все понимает. Еще до первого слова.

— Нет, — шепчет он. Это не слово, а стон. — Нет.

Но они говорят. Слова падают на него, как камни. Он отмахивается. Это не может быть правдой. Сейчас он проснется.

Морг встречает его стерильным холодом и запахом хлорки, перебивающим что-то сладковато-тяжелое. Его ведут по длинному белому коридору. Дверь открывается.

Они лежат рядом. Белые простыни. Белые лица. Он подходит ближе. Касается руки отца. Кожа холодная, восковая, чужая. Внутри него что-то ломается с тихим хрустом. Слезы не текут — они вырываются наружу рыданием, которое рвет его горло. Он падает на колени, хватаясь за холодный край стола. Мир сужается до этой белой комнаты, до этих двух безжизненных фигур. Боль такая острая, такая полная, что смерть кажется в этот миг не страшной. Кажется тихой гаванью. Избавлением.

Он хочет последовать за ними. Прямо сейчас. Сильнее, чем когда-либо чего-либо хотел.

Патологоанатом говорит ему это спокойно, почти механически.

— Их убила молния. Всё произошло так быстро, что они даже и не поняли.

Каждое слово вонзается в Максима, как лезвие. Он ничего не отвечает. Просто разворачивается и уходит.

Дома — тишина. Она густая, тяжелая, как вода в затопленной комнате. Он садится на пол в гостиной. Не ест. Не спит. Просто смотрит в одну точку на стене. Время становится вязким, как смола. Девять дней. Девять ночей. Его мир расколот надвое, и в трещине – только ледяной ветер. Сердце бьется где-то глубоко внутри, глухими, одинокими ударами. Еда – безвкусная пыль. Сон – насмешка. Стоит закрыть глаза — и он видит их. Слышит смех мамы. Чувствует тяжелую руку отца на плече.

В Мууне не хоронят в земле. Слишком сыро, слишком близко вода. Поэтому — кремация. Два небольших глиняных сосуда. Вот все, что осталось. Он держит их в руках. Слезы текут беззвучно, горячие и соленые. Они падают, оставляя темные пятна. Душа не болит — она выжжена дотла.

Проходит еще два дня. Он принимает решение.

Раннее утро. Солнце борется с туманом, пробиваясь сквозь листву слабыми золотыми нитями. Максим входит в лес. Шаг. Еще шаг. Ноги тяжелые, будто налиты свинцом. Ветер шепчет в кронах, листья перешептываются. Их утешения для него пусты. Боль — его единственный спутник. Она ведет его вглубь, по тропам, заросшим мхом.

Он не плачет теперь. Слез больше нет. Только пустота, звенящая, как хрустальный колокол. Его тело истощено, каждый мускул кричит от усталости, но он не чувствует этого. Ему некуда возвращаться. Этот лес… он кажется правильным концом. Тихим. Далеким от всех.

Два часа ходьбы. И вот оно — место. Большой камень, покрытый бархатом мха, как пьедестал. Тишина. Только шелест и биение собственного сердца. Он останавливается. Да. Здесь.

Он роет. Пальцы впиваются в холодную, влажную землю. Грунт сопротивляется, плотный, переплетенный корнями. Он копает с тупой, отчаянной силой. Ногти ломаются, подушечки пальцев стираются в кровь. Он не останавливается.

Яма готова. Он опускает туда два сосуда. Один за другим. Легкий стук глины о землю звучит оглушительно.

— Прощайте, — его голос — хриплый шепот, украденный ветром.

Он начинает засыпать яму. Горсть земли. Еще горсть. Каждая приглушает тот последний стук. Боль нарастает, сжимая горло. Он хочет только одного — лечь рядом. Закрыть глаза. Прекратить это.

И тогда небо меняется. Солнце гаснет, будто выключили свет. Воздух тяжелеет, напитывается запахом озона и грозы. Над головой проползает первая туча, серая и пухлая. Ветер крепчает, свистит в ветвях.

Максим поднимает лицо. На его кожу падает первая капля. Холодная. Чистая. Потом еще одна.

Дождь.

Он ложится на холодную землю и закрывает глаза. Ждет. Сознание тает, как утренний туман под солнцем. Мысли расплываются. Остается только пустота — темная и бездонная. И тогда ему является видение: чьи-то руки, сильные и уверенные, подхватывают его. Он чувствует, как отрывается от земли, как невесомость наполняет каждую клетку. Это похоже на полет. На освобождение.

Глава 2

Вера пробирается сквозь чащу по старой тропе. Ее взгляд цепляется за странное пятно среди зелени — неестественное, слишком бледное. Она замирает, а потом бросается вперед, раздвигая папоротник руками. На земле лежит юноша. Без движения.

Ее сердце совершает в груди резкий, болезненный удар. Она падает на колени рядом, пальцы инстинктивно ищут пульс на его холодной шее. Слабый. Глухой. Еле уловимый стук, словно крошечная птица бьется о стекло изнутри. Он жив.

Она бежит. Ноги сами несут ее к хижине. Она врывается внутрь, слова путаются на лету.

— Отец! В лесу! Он еще дышит!

Владимир откладывает связку сухих трав. По его лицу пробегает тень. Он кивает, и они бегут обратно — два силуэта, мелькающие между стволами. Осторожно, словно неся хрустальную вазу, они переносят незнакомца в хижину. Тепло от очага обволакивает его ледяную кожу.

***

Давным-давно в городке Муун жил целитель. Владимир. Его руки знали тайну каждого корня, силу каждой травы. Люди шли к нему, когда надежды не оставалось. Он исцелял. Помогал людям всем, чем только мог.

На его лице — шрам. Глубокий, от виска до скулы. След от клыков собаки, напавшей в детстве. Женщины отводили взгляд. Он видел в их глазах не страх, а отторжение. Глухое, беззвучное. Он смирился. Судьба, казалось, была решена.

Но шестого июня 1996 года он просыпается в семь утра от тихого звука за дверью. Не ветер. Плач. Едва слышный, похожий на писк птенца.

Он открывает дверь. На пороге — сверток в грязном одеяле. Крошечная девочка. В нем вспыхивает древний ужас: число 666, день, несущий проклятие.

Но он не может отвести взгляд. Она — хрупкий лепесток. Ее дыхание — тонкая нить. И он делает выбор. Единственный возможный. Он берет ее на руки. Холодок ее кожи прожигает ему ладони.

В тот миг его одиночество трескается и разлетается на осколки. Она становится его дочерью. Его Верой. Ее жизнь — смыслом его жизни. Он борется за нее со смертью и побеждает, но цена — все, что у него было. Люди, которых он лечил, теперь видят в нем колдуна. Изгоя. Ему приходится бежать. Глубоко в лес, где деревья становятся стенами, а тишина — щитом.

Он стареет здесь. А Вера растет. Расцветает. Он передает ей все свои знания — язык трав, шепот ветра, танец пламени в очаге. Она впитывает все, как губка.

***

Максим не открывает глаз. Пять дней он балансирует на краю, его сознание блуждает где-то в тумане. Владимир проводит обряды. Жжет ароматные смолы, поет горловые песни-заклинания, призывая духов-хранителей леса. Но юноша неподвижен. Кукла из воска.

Вера исчезает в чаще на долгие часы. Возвращается с подолом, полным кореньев и редких листьев с серебристой изнанкой. Она готовит отвары, густые и терпкие. Аккуратно вливает их Максиму в рот. Капли стекают по неподвижному лицу. Никакой реакции. Только тихое, ровное дыхание.

Владимир стоит у ложа. Его руки, обычно такие уверенные, бессильно опущены. Тревога ползет по его жилам, холодная и липкая. Он чувствует себя побежденным.

На шестой день Вера, сжав в кулаке пучок свежего мха, решительно направляется к двери. Ее глаза горят.

— Я пойду к ручью. Там растет та трава. Ты сам говорил, она может вернуть…

Владимир ловит ее за запястье. Его хватка не грубая, но не допускающая возражений.

— Доченька. Остановись, — его голос звучит приглушенно, как будто из глубокого колодца. — Оставь травы. Теперь его судьба — только в его руках. Если он выберет жизнь, он вернется. Мы сделали все, что могли. Остаётся только ждать.

Вера смотрит в глаза отца и впервые видит в них пустоту. Беспомощность. Это молчаливое признание поражения. И она понимает — парень обречен.

Два дня тянутся, как смола. Максим недвижим. Только его сердце бьется все тише, а губы приобретают синюшный, восковой оттенок. Владимир на рассвете уходит в лес и возвращается затемно. Лицо замкнуто. Вопросы Веры повисают в воздухе, не находя ответа.

На третий день она следует за ним. Прячется за мохнатым стволом сосны и видит: отец роет яму. Его лопата с хрустом обрезает переплетенные корни, он тяжело дышит, а его спина согнута под невидимой тяжестью.

У Веры перехватывает дыхание. Смерть была для нее абстракцией — тихим уходом старых зверей в чащу. Не этим. Не вот этим молодым телом на пороге небытия. Горе сжимает ее горло тугой петлей. Она ничего не может сделать.

И все же… что-то щемящее и странное тянет ее к этому незнакомцу. Невидимая нить. Шелестящий шепот интуиции. И пока она смотрит на заходящее солнце, в ее сознании, медленно и верно, как росток сквозь асфальт, пробивается план. Отчаянный. Немыслимый.

Вечером она входит в хижину. Подходит к ложу, ложится рядом и берет его руку. Его пальцы холодные и безжизненные, как речные камни.

Она пытается. Изо всех сил. Протягивает свое сознание к нему, как руку в кромешную тьму, пытается нащупать его среди сновидений. Но натыкается только на глухую, непроницаемую стену. Отчаяние накатывает волной, горькой и соленой.

Когда сон все же приходит, она видит туман. И в нем — силуэты. Мужчина и женщина. Они обнимают парня, их лица мягки от печали. Вера пытается крикнуть, но звука нет. Она делает шаг — и они отдаляются. Еще шаг — и туман сгущается.

И тогда, в самой глубине этого сна, вспыхивает идея. Яркая. Опаляющая. Как искра в сухом хворосте.

Когда луна зависает в зените, отливая хижину жидким серебром, Вера вспоминает, кто она. Закрывает глаза и её сознание скользит в его сон, как ныряльщик в черную воду.

Она находит его. Берет за руку.

— Пошли, — шепчет она в сонной тиши его разума.

Максим чувствует, как образы родителей тают, как сахар в воде. Они отдаляются, их улыбки бледнеют.

— Нет! — его крик беззвучен в мире снов. — Отпусти! Вернитесь!

Он рвется, но ее пальцы сцеплены с его пальцами намертво. Она тянет его к щели бледного света, к стуку сердца, к боли возвращения.

Владимир возвращается поздно. Он входит в хижину и замирает на пороге. Лунный свет падает ровным столбом на две фигуры на узкой кровати. Его дочь лежит рядом с умирающим, ее рука сжимает его руку. Ее лицо в напряжении, губы шевелятся без звука.

И в этот миг веки юноши вздрагивают. Затем открываются. Из зелёных глаз катятся тяжелые, медленные слезы.

Вера открывает глаза. Видит отца. А потом — его. Парень смотрит в потолок, но слезы текут по его вискам, впитываясь в подушку. Ее сердце делает в груди ликующий, болезненный скачок. Получилось!

Но эйфория гаснет, едва успев вспыхнуть. Боль в его взгляде — бездонная. Рана, из которой сочится тьма. Она спасла его тело. Но что творится с его душой?

***

Максим лежит и смотрит в потолок. Целый день. Воздух в хижине густой и неподвижный, будто застывший мед. Владимир сидит напротив, его наблюдательный взгляд скользит по лицу юноши.

— Как тебя зовут? — тихо спрашивает шаман. — Что привело тебя в лес?

Слова без ответа. Максим — где-то далеко.

Вера ловит себя на том, что сердце колотится у нее в ушах. С ним что-то не так. Что-то глубинное. Она подходит ближе, опускается на краешек кровати.

— Кто были те люди во сне? — ее голос тише шелеста листьев за окном.

Максим медленно поворачивает голову. Его взгляд фокусируется на ней, пронзительный и живой впервые за все эти дни. Голос хриплый, но твердый.

— Это ты меня вернула?

Тишина между ними натягивается, как струна.

— Да. Это я, — выдыхает она.

И тут он взрывается.

— ЗАЧЕМ? Кто тебя просил? Ты отняла у меня их! Я мог остаться с ними!

Его слова — как пощечина. Слезы сами собой заливают ей глаза. Она вскакивает и выбегает из хижины.

Шаман встаёт и подходит к кровати. Его глаза изучают Максима.

— Ты правда думаешь, что тропа к родителям ведет через смерть? — голос Владимира негромок, но каждая фраза отливается из свинца. — Ты ошибаешься. Если бы ты тогда умер, ты не попал бы к ним. Ты выбрал уйти сам, под дождем. Это иной путь. Темный и одинокий. Теперь твоя задача — найти силы жить. Хотя бы ради их памяти. Их души видят тебя. Прямо сейчас.

Слова будто теплый пепел падают на лед в душе Максима. Не растапливают его, но покрывают тонким слоем. Заставляют содрогнуться.

Владимир разворачивается, чтобы уйти.

— Меня зовут Максим, — звучит сзади. Голос надтреснутый, но четкий. — Я хоронил в лесу прах родителей.

Шаман останавливается. Медленно оборачивается.

— Мне жаль твоей утраты, Максим. Я — Владимир. А та девушка — моя дочь, Вера. Тебе нужно отдыхать.

Он выходит и находит Веру у ручья. Она сидит, обхватив колени. Он садится рядом, говорит тихо о потере, о горе, о том, что боль иногда говорит чужими голосами. Просит ее понять.

Позже, в хижине, они готовятся ко сну. Максим лежит на кровати девушки. Вера стелет себе на полу звериные шкуры. Интерьер скуден: две кровати, грубый стол, запасы трав. Здесь никогда не ждали гостей.

Тишина снова наполняет пространство, но теперь она другая. Напряженная. Живая. Полная невысказанных вопросов и боли, которая только начала искать выход.

Глава 3

Утро крадется в дом. Мягкие лучи пробиваются сквозь окна, как настырные гости. Максим открывает глаза. Его горло пересохло, жажда жжет изнутри, острая и настоятельная. Но Вера и ее отец еще спят. Он не смеет их потревожить. Эти люди спасли его. Приютили.

Он заставляет себя подняться с постели. Тело не слушается, ноги дрожат, как у новорожденного олененка. Каждый шаг — отдельное сражение. Он движется к бочке с водой, крадучись, стараясь не скрипнуть половицей.

И замирает, проходя мимо нее.

Вера спит. Рассвет играет в ее волосах, превращая их в россыпь теплого меда на подушке. Ее лицо беззащитно и прекрасно. Слишком прекрасно. Что-то сжимается у него внутри, колотится под ребром. Мысли путаются, плывут.

«Если бы все было иначе… Почему она такая красивая? Наверное, мамины гены».

Мысль звучит горько и неуклюже.

Он добирается до воды и пьет. Жадно, с закрытыми глазами. Он делает последний глоток, разворачивается и идёт к кровати…

Боль ввинчивается в висок, резкая и ослепляющая. Комната наклоняется, плывет. Он хватается за воздух, пытаясь устоять. Темнота набегает стремительно. Он падает. Тяжело, безвольной грудой. Падает рядом с ней. Тело становится чужим, каменным.

Шум будит Веру. Она моргает, и ее взгляд сталкивается с его взглядом. Он прямо здесь. Так близко, что она чувствует тепло его дыхания на своей коже. Оно пахнет холодной водой и чем-то чужим, мужским.

— Что ты делаешь? — ее шепот режет тишину. — Что ты задумал?

— Ничего! — его голос хриплый, но в нем пробивается сталь. Он пытается быть спокойным. — Я пил. Голова закружилась. Я просто… упал.

Его губы слегка дрогнут. Не улыбка, а ее тень. Изумрудные глаза скользят по ее лицу, на мгновение задерживаются на губах.

— Помоги мне встать.

Она не двигается. Злость, острая и жгучая, поднимается из глубины. Вчерашние слова все еще ранят, как занозы.

— Сначала извинишься. За то, что кричал.

— Прости. — Он выдает это сразу, без паузы, и звучит это на удивление искренно. — На меня все это навалилось. Я не владел собой. Спасибо, что спасла меня. Я не забуду.

Слова обезоруживают. Она вздыхает, резко встает и тянет его за руку. Его кожа горячая под ее пальцами. Максим поднимается и они делают шаг к кровати, два…

Ее нога цепляется за грубый край медвежьей шкуры.

Они падают на кровать. Тяжело. Ее мир сужается до изумрудных глаз в сантиметре от своих, до тепла его тела, до легкого касания кончика носа о кончик носа. Жар вспыхивает у нее на щеках, быстрый и предательский.

Ее взгляд падает на его губы. Внутри что-то сжимается, низко и глухо. Странный, незнакомый толчок. Желание почувствовать, каковы они на ощупь. Один импульс. Одна безумная секунда. Она впивается ногтями в ладони, заставляя себя отстраниться.

Он замирает. В голове проносятся обрывки сцен из фильмов, глупых и прекрасных. Его тело, все еще одеревеневшее, кричит о том, чтобы притянуть ее ближе. Но мышцы не слушаются. Он парализован. Сначала слабостью. Теперь — ей.

Вера вскакивает, будто ее ударило током. Движения резкие. Она поправляет его ноги, натягивает одеяло до подбородка. Избегает смотреть ему в глаза.

— Отец, — будит она старика, и ее голос звучит чуть выше обычного. — Просыпайся.

Она отворачивается к печи, к продуктам. К обыденности. Максим лежит и смотрит. Следит, как ее пальцы, нежные и уверенные, моют морковь. Как она упрямо справляется с большим куском мяса. Как свет от разгорающейся печи золотит ее профиль. Он наблюдает, и тяжелый камень внутри понемногу тает. Горе отступает, затянутое простой, ясной картиной: вот она. Вот этот дом. Вот это тихое утро.

Он не ел вечность. Голод — это пустота, которая ноет и сосет под ложечкой. Когда она подносит к его губам первую ложку похлебки, он чувствует не просто пищу. Он чувствует тепло глиняной миски в ее руках. Острый запах зелени. Ее сосредоточенный взгляд, устремленный на его губы, чтобы не промахнуться. Каждый глоток — сладкий и горький одновременно. Спасение. И искушение.

Появление Максима — это подарок. Непрошеный, неожиданный, но такой желанный. Для Веры он становится ответом на тихую, давнюю тоску. Лес — ее дом, ее крепость, но иногда и ее тюрьма. Одиночество здесь звенит особой тишиной, проникает под кожу, особенно по ночам. А теперь рядом есть он. Кто-то, кто слушает. Кто-то, чье дыхание смешивается с шумом листвы. Она чувствует, как что-то внутри нее сдвигается, расцветает, как первый весенний побег сквозь мерзлую землю.

Она никогда не выходила за пределы чащи. Отец запретил. Строго, с тем особым блеском страха в глазах, который она видела только раз — когда он нашел ее маленькой у ручья. Для него она — весь свет, уцелевший в его личной тьме. Добрая дочь. Его опора. Его девочка. И неважно, что в ее жилах нет его крови. Для него это не имеет значения.

Шаман наблюдает. Всегда наблюдает. Его старые глаза, похожие на потрескавшуюся кору, видят, как растет эта тихая привязанность. Он радуется за нее, за этот лучик счастья на ее лице. Но в глубине души, там, где живет знание и предчувствие, лежит холодный камень. Такая дружба — хрупкое стекло на ветру. А любовь… Любовь в их мире может быть проклятием. Он молча гадает, чем это закончится. И боится ответа.

Проходит еще несколько дней. Силы возвращаются к Максиму, наполняют мышцы упругостью, а взгляд — прежней остротой. И он просит. Просит отвести его туда, на то самое место. Туда, где зарыт прах его родителей.

Вера соглашается.

Утро ясное и щедрое. Солнце пробивается сквозь полог листьев, рисуя на мхе золотые узоры-зайчики. Птицы поют — не просто щебечут, а ведут сложные, переливчатые диалоги. Максим идет за ней по тропе, впитывая каждый звук, каждый запах влажной земли и хвои. Этот лес живой, дышащий, и он все еще чужой. Загадочный.

Он останавливается, срывает цветы. Яркие головки, теплые от солнца, пахнущие медом и пыльцой. Часть — для них. Часть — для нее. Для девушки, которая стала его солнцем в этом зеленом мире.

Вера идет впереди, делая вид, что полностью поглощена дорогой. Но уголком глаза она ловит каждое его движение. Видит, как он наклоняется. Чувствует, как он смотрит ей вслед.

— Мы пришли, — ее голос звучит приглушенно среди деревьев. — Вот здесь.

— Иду! — его отклик близко, прямо за спиной.

Он подходит к немой, ничем не примечательной поляне и замирает. Потом опускается на колени. Земля холодная, даже сквозь ткань брюк. Он закрывает глаза.

И тогда они приходят. Слезы. Тихие, неудержимые. Они катятся по щекам, оставляя на коже соленые дорожки. Вера стоит рядом. Ее собственное горло сжимается от кома, острой, чужой жалости. Она смотрит на его сжатые кулаки, на дрожь в плечах, и ей хочется обнять его. Но она не смеет.

Он сидит так, может, десять минут. Может, вечность. Потом резко встает, отряхивает колени. Голос его низкий, натянутый, как струна.

— Спасибо, что берегли меня. Благодаря вам я прожил так долго. Простите… что хотел отправиться за вами. Теперь я буду ценить жизнь. Каждую секунду.

Он делает паузу, глотает воздух.

— И еще… я встретил девушку. Ее зовут Вера. Она спасла меня. Надеюсь, вам там… хорошо. Мне пора. Прощайте.

Он поворачивается. Они идут обратно. Молча.

И вдруг он вспоминает. Цветы. Они все еще зажаты в его потной ладони.

Он останавливает ее легким прикосновением к руке. Поворачивает к себе. Берет ее руку в свою — осторожно, будто боится сломать. Его пальцы шершавые, теплые.

— Держи, — он вкладывает ей в ладонь стебли, слегка помятые, но все еще прекрасные. — Прости, что забыл сразу отдать. Совсем вылетело из головы.

Он не отпускает ее руку. Его взгляд, неуверенный, ищет ее голубые глаза.

— Еще раз спасибо. За все. Я никогда… Я не забуду тебя.

Он делает вдох, и слова вырываются наружу, быстрые и неотшлифованные:

— И ты… ты мне очень нравишься.

Жар поднимается к его щекам, жжет кожу. Он никогда этого не говорил.

Вера смотрит на него. Ее огромные глаза становятся еще больше. Румянец заливает ее лицо, шею, даже кончики ушей. Она опускает взгляд на цветы в их сплетенных пальцах.

— Не благодари так часто, — шепчет она. — А то привыкну. Пошли домой. «И ты тоже».

— Что «и ты тоже»? — его голос звучит хрипло, полный надежды, которую он боится выпустить.

Она поднимает на него взгляд. И в ее глазах — целое лето.

— Ты тоже мне нравишься, — говорит она так тихо, что слова почти тонут в шелесте листьев. И уголки ее губ дрогнут в сдерживаемой улыбке.

Облегчение и восторг волной накатывают на него.

— Приятно слышать, — он улыбается, и это почти смех. — А теперь правда пошли. Я проголодался. И небо хмурится.

— Пошли.

Они почти бегут к дому, и первые редкие капли дождя ловят их уже на пороге. Они промокли, но смеются. Счастье — плотное, сладкое, головокружительное — заполняет их целиком, не оставляя места для сырости.

В хижине пахнет дымом и похлебкой. Шаман уже накрыл на стол. Он молча кивает им, его взгляд скользит по их румяным, оживленным лицам, по мокрым волосам, и задерживается на сплетенных на секунду пальцах.

Они садятся за стол и отец Веры говорит. Его голос грубоватый, как всегда, но сегодня в нем звучит нотка чего-то тяжелого, окончательного.

— Вижу, окреп. Что дальше-то думаешь? Две недели ты уже тут. Не пора ли возвращаться домой? — Он не смотрит на Максима, ковыряет ложкой в миске.

Тишина повисает густая, как смола. Максим чувствует, как улыбка застывает на его лице. Он улавливает намек. Четкий и недвусмысленный, как удар топора.

— Завтра, — говорит он ровно, глядя на старика. — Завтра я уйду. Не могу больше вас обременять.

Его голос предательски дрожит на последнем слове.

Вера, сидящая напротив, замирает. Ложка выскальзывает из ее пальцев, с глухим стуком падает на стол. Недавнее тепло, признание, смех — все это разбивается об одно-единственное слово «завтра». В ее груди что-то обрывается, и на его место приходит холодная, пустая боль. Она смотрит на Максима, но он уже не смотрит на нее. Его взгляд прикован к отцу. А в воздухе уже висит запах грозы и прощания.

— Почему так внезапно? — ее голос звучит чуть выше обычного, и она тут же кусает губу, пытаясь скрыть эту дрожь. — Мог бы предупредить…

Максим смотрит на нее. В его взгляде — тень той самой грусти, что висит в воздухе хижины, густой, как дым от очага.

— Я вас не забуду. Никогда, — говорит он, и слова кажутся слишком гладкими, слишком заученными для такой раны. — Обещаю. Я буду приходить.

Шаман наблюдает молча. Он чувствует, как напряжение сгущается, становится осязаемым, липким. Пора резать этот узел.

— Что ж, коли решено, — его голос, грубый и спокойный. — Так и быть. Но сейчас — едим.

Все трое понимают. Этот вечер — последний. Он будет сладким и горьким одновременно, как эти ягоды, что Вера собрала утром.

Вечер и ночь пролетают, как один вдох. Максим встает с рассветом. Тишина в хижине звенящая, нарушаемая только храпом старика и ровным дыханием Веры. Он готовит завтрак. Внимательно, молча. Это его последняя благодарность. Его немое прощание.

Когда Вера и отец просыпаются, на столе их ждут теплые лепешки и дымящаяся похлебка. Но Максима нет.

Ледяная пустота пронзает Веру насквозь. Он ушел. Не попрощавшись. Она выбегает наружу.

— Максим! — ее крик разбивается о стволы деревьев и возвращается к ней жалким эхом.

Слезы подступают внезапно, горячие и предательские. Она заходит внутрь, опускается на лавку. Еда кажется пеплом на языке. Каждая мысль — о нем.

И тогда скрипит дверь.

Он на пороге. В его волосах — капли утренней росы, за спиной — заплечный мешок. Она не помнит, как поднялась. Только ощущение — она уже здесь, прижалась к его груди. Ее шепот горячий, срывается с губ:

— Я думала… ты уже ушёл.

— Глупышка, — его голос мягкий, он гладит ее волосы. — Как я мог уйти, не сказав «прощай»? Я сходил к родителям, попрощаться.

Облегчение сладкой волной накатывает на нее. Она отпускает его, отступает на шаг, и на ее лице расцветает улыбка — яркая, чуть дрожащая.

—Л адно. Давай есть. Я умираю от голода… И спасибо. За все.

Они садятся за стол. Отец Веры ест молча, а потом откладывает ложку. Звонко.

— Я провожу тебя до города, — заявляет он, не глядя на Максима. — Чтобы не заблудился.

Максим лишь кивает.

Позавтракав, они выходят. Вера вдруг говорит, четко и ясно:

— Я тоже иду.

Шаман смотрит на нее, его старые глаза читают все, что она пытается скрыть.

— Иди. Но только до развилки. Дальше — нет.

Она не спорит. Но внутри все замирает от этого «нет».

Дорога. Лес шумит, будто прощается. Когда до развилки остается полпути, шаман останавливается.

— Дальше нельзя, — говорит он Вере. — Прощайся. Я отойду.

Он растворяется среди деревьев. И они остаются одни.

Вера смотрит на Максима. Слезы стоят в ее глазах, предательски блестя. Губы дрожат. Они молчат.

Максим делает шаг. Берет её руки в свои.

— Не плачь, — шепчет он. Его большие пальцы гладят ее костяшки. — Я же не навсегда. Я вернусь. Обязательно. Здесь мое прошлое. И… мое настоящее.

Эти слова — бальзам. Ее сердце делает в груди резкий, болезненный прыжок, будто вырвалось на свободу. Она улыбается сквозь слезы.

— Тогда я буду ждать. У большого камня. Каждую субботу. Ровно в час. Только не опаздывай.

— Но как ты узнаешь? — его брови сдвигаются. — Календарь? Часы?

Вера смеется. Звонко, чуть истерично.

—Ты что, все это время у нас жил и не видел? Часы у отца на тумбе, календарь над дверью! Ты куда смотрел-то? — она вдруг замолкает, и краска заливает ее щеки. — Неужели на меня?

Максим опускает глаза. Что-то невнятное бормочет себе под нос.

— Что? — она настораживается.

— Ничего.

— Максим. Скажи.

Он поднимает на нее взгляд.

— Ты права. Я не видел ни часов, ни календаря. Все это время я видел только тебя. Ты мне не просто нравишься. Это не дружба. Я… — он заглатывает воздух. — Я влюбился. Когда ты рядом, я забываю, как дышать.

Тишина. Даже лес затаил дыхание.

Вера делает шаг. Так близко, что он чувствует тепло ее тела.

— Я тоже, — выдыхает она. Это не шепот. Это признание, тихое и оглушительное. — Я тоже хочу большего.

Что-то щелкает внутри него. Грудь наполняется жаром, сладким и неконтролируемым. Он видит ее улыбку — робкую, сияющую. И этого уже достаточно.

Он медленно наклоняется. Она замирает. Ее глаза широко открыты, потом медленно закрываются. Он чувствует, как вздрагивают ее ресницы, когда они касаются его кожи.

Его губы находят ее губы. Сначала это просто прикосновение. Неуверенное, исследующее. Потом — тверже. Ее губы мягкие, теплые, пахнут лесной мятой и чем-то бесконечно своим. Мир сужается до этой точки соприкосновения, до жара щек, до дрожи в руках, которыми он обнимает ее лицо. Это не поцелуй. Это падение. Это молчаливый крик.

Но время истекло. Из-за деревьев доносится негромкое покашливание.

— Жди меня, — его шепот горячий, как клятва, у нее в ухе. — Обязательно жди.

Он уходит.

Вера стоит. Смотрит ему вслед. Слезы текут бесшумно, сами по себе, смывая след его поцелуя. Сердце сжато ледяной рукой. Иррациональный, животный страх шепчет из самой глубины души:

«Больше не увидишь его. Никогда».

Глава 4

Максим догоняет шамана. Оборачивается в последний раз — и видит её. Вера. Она стоит вдали, одинокий силуэт на фоне леса, и машет ему рукой. А в его груди что-то сжимается, становится туго и горячо. Каждая клетка тела кричит, чтобы он развернулся, побежал назад, схватил ее за руку и никогда уже не отпускал. Он чувствует этот порыв, как физическую боль, острую и сладкую.

Он заставляет себя сделать шаг. Еще один. Думает о субботе. Всего несколько дней. Он будет ждать. Он представляет ее лицо, ее улыбку, теплоту ее пальцев. Эта мысль — единственный якорь, который не дает ему сдаться сейчас.

Он даже не замечает, как исчезают деревья и появляется город.

— Всё, Максим. Пришли.

Голос шамана грубый, как кора. Старик останавливается.

— Дальше — сам. Ты уже большой.

Максим просто кивает. Делает три шага.

— Стой.

Один голос. Одно слово. И воздух вдруг леденеет.

Максим оборачивается. Шаман снимает с плеча потрепанный рюкзак, движется медленно, почти церемонно. Его пальцы, узловатые и темные, извлекают два глиняных кувшина. Они кажутся хрупкими в его больших руках.

Прах. Родители. Тишина в его голове становится оглушительной.

— Зачем? — звучит его собственный голос, тихий и чуждый.

Вопрос повисает между ними, острый осколок.

Шаман не смотрит на него. Его взгляд прикован к сосудам, будто он читает на их поверхности невидимые письмена.

— Чтобы ты не возвращался. Чтобы ты не видел больше мою дочь.

Старик поднимает глаза. В них нет злобы. Только тяжесть, древняя и беспощадная, как эти леса.

— Я видел ваши взгляды. Слышал слова. Это должно остановиться. Сейчас. Потому что она — последнее, что у меня есть. А потерять ее — все равно что позволить погаснуть последнему огню в ночи.

— Почему? — настаивает Максим, и его сердце начинает биться чаще, глухо и тревожно. — Почему мы не можем быть больше, чем друзья? Что в этом страшного?

Шаман вздыхает. Этот звук — будто шорох сухих листьев под ногами.

— Потому что если она полюбит тебя по-настоящему… если последует за тобой в твой каменный мир… она умрет.

Холод. Он не просто пробегает по спине — он въедается в кости, заставляет похолодеть кончики пальцев. Максим привык к загадочным речам старого человека, но это… это пахнет не просто тайной. Это пахнет могильной сыростью.

— Город ее убьет? Как? Почему? — Его голос срывается.

Шаман отводит взгляд в сторону леса, туда, где осталась Вера.

— Она не совсем человек, Максим. Она пришла в этот мир 6 июня 1996 года. Хрупкая тростинка, едва дышащая. От нее отказались. Мне ее подкинули. — Он делает паузу, и кажется, время вокруг них замедляется. — Я был молод и глуп. Или, может быть, мудр. Но я спас ее. Пять лет борьбы… за одну маленькую жизнь. Ценой, о которой ты не должен знать.

Тишина. Только ветер шепчет в кронах, пересказывая старые секреты.

6.06.1996.

Цифры бьют в виски, как молот. Его цифры. Его проклятие. Но на ней нет их тени. Она — свет. Она — та самая рука, что вырвала его из кромешной тьмы. Рядом с ней та смертельная хватка, что всегда сжимала его сердце, разжимается. Он впервые дышит полной грудью.

— Как? — спрашивает он. — Если она такая же, как я… почему она полностью здорова?

Старик медленно протягивает ему кувшины. Глина холодная и шершавая под пальцами Максима.

— Потому что ее жизнь куплена дорогой ценой. Любовь к тебе, мальчик из города, отмеченный тем же числом… это не дар. Это приговор. Для вас обоих.

Он отпускает сосуды.

— Смерть уже давно поставила на тебе свою метку, — его голос тих, но каждый звук падает, как камень в колодец. — Ее дыхание уже замораживало твою кожу. То, что сделала Вера… это лишь отсрочка. Пауза. Раньше тебе хватало осторожности. Теперь же она идет за тобой по пятам. Тень в твоей собственной тени. И ничто ее не остановит.

Он делает паузу.

— Готовься к путешествию, из которого нет возврата.

Ледяная тревога впивается Максиму в горло. Он хочет жить. Впервые — страстно, отчаянно. Ради нее. Его сердце колотится так, что, кажется, треснут ребра.

— Вы же исцелили Веру! — вырывается у него. — Значит, можете спасти и меня! Я не хочу умирать.

На лице старика — усталость веков.

— Больше я никому не могу помочь. Даже попытка меня убьет. Пять лет… это не было лечением. Это была сделка. Теперь она не может жить среди людей.

Он произносит следующее так просто, будто говорит о погоде.

— По ее венам течет кровь волчицы. Я убил мать, чтобы спасти дочь. Переселил одну душу в другое тело. Смерть теперь не видит ее. Она скрыта за дикой, живой ширмой.

— Но я был с ней! Я видел! Она… нормальная! — протестует Максим, в памяти всплывает ее смех, теплый и настоящий.

— Я сказал слишком много, — шаман резко обрывает. — Запомни последнее: не возвращайся в лес. Не ищи ее. Иначе твой конец настигнет тебя раньше, чем ты успеешь испугаться.

Его голос тяжелеет, становится темным и вязким, как деготь.

— Могила, которую я для тебя выкопал, думая, что ты не выживешь… она все еще пуста.

Он разворачивается. И растворяется между деревьями. Бесшумно. Будто его и не было.

Максим стоит один. Слова шамана звонят в ушах набатом. Предупреждение о смертельной опасности — да, оно страшит. Но сильнее страха — жгучее, неутолимое любопытство. Что он сделал с ней? Какая сделка? Какая цена?

Дом встречает его пыльной, застывшей тишиной. Все на своих местах — картина, замершая в момент его ухода. Он задерживается на пороге. Волна воспоминаний — мамин смех, отцовская рука на плече — накатывает, горячая и колючая. Он делает шаг внутрь. Захлопывает дверь.

Перед сном он позволяет мыслям о Вере закружить его. Ее запах. Звук голоса. И вдруг — острая, как укол, деталь. Ночь полной луны. Она всегда спала, укрывшись с головой одеялом. Пряталась. Ему казалось, ей холодно. Но в хижине было душно от тепла очага.

Мысль ударяет, молнией рассекая сознание: А что, если она…

По спине бегут ледяные мурашки. Он ворочается. Сон все равно накрывает его — глубокий, беспробудный, сон младенца, вернувшегося в лоно.

Он просыпается ранним утром. Умывается ледяной водой. Открывает холодильник. Тяжелый, сладковато-гнилостный запах бьет в нос. Он морщится.

После уборки живот сводит от голода судорогой. Он находит деньги родителей. Купюры пахнут старой бумагой и прошлым.

В магазине он покупает самое необходимое: хлеб консервы, крупы, чай.

На обратном пути его шаги сами замедляются у старого здания из красного кирпича. Библиотека.

Он должен узнать. Должен понять, кто этот шаман. И что он на самом деле сделал с Верой.

Прохладный полумрак читального зала пахнет пылью. Он берет подшивки местных газет. Садится за стол. Шуршание страниц — единственный звук.

Часы сливаются воедино. И вот он находит. Статья. Пожелтевшая бумага, кривой шрифт.

«Владимир, целитель: из света в тень».

Его глаза выхватывают дату: 6 июня 1996 года. День, когда целитель захлопнул двери своего дома и перестал принимать страждущих. День, когда ему подкинули Веру.

Максим глотает комок в горле. Читает дальше. Пальцы холодеют.

«…Спустя пять лет после его добровольного затворничества, несколько охотников стали свидетелями шокирующей сцены в глубине леса. Владимир, которого помнили кротким травником, в ярости уничтожил волчицу и почти всех волчат. Выжил лишь один волчонок. Его старик взял с собой…»

Максим откидывается на стуле. Тишина библиотеки внезапно становится громкой, давящей. Холодная дрожь, неумолимая и медленная, сползает по его позвоночнику.

Слух родился из простого любопытства. Один сосед, с глазами, привыкшими выискивать чужие секреты, заметил, как Владимир поздней ночью выскользнул из дома. В руках у него был тяжелый, бесформенный сверток. Сосед проследил за ним до опушки и когда Владимир ушёл, сосед нашел окровавленную ткань. А внутри — то, что осталось от волчонка.

Слух, как вирус, попал в ухо другу. А от друга — распространился дальше. Шепот пополз по переулкам, густея и темнея: Владимир продал душу. Он приносит жертвы. Тьма теперь живет в его доме.

Потом шум стих. Затих, как затянувшаяся рана. Но чрез много лет старая болезнь вспыхнула с новой силой.

В тот день небо было свинцовым, а дождь стучал по крышам, как пальцы по гробу. Владимир ушел в чащу. Не просто в лес — в то место, куда даже охотники заходили с молитвой на устах.

Целый месяц он уходил туда каждый день. А потом задержался. И в ту же ночь дверь его дома скрипнула. На порог вышла девочка. Лет семи. Ее голосок, тонкий и пронзительный, как лезвие, разрезал ночную тишину.

— Папа?

Соседи, разбуженные этим звуком, вышли из своих домов. И замерли.

Девочка стояла в луже лунного света, будто он стекал с нее, а не с неба. А ее глаза… Они были огромными. И алыми. Яркими, как свежая кровь на снегу.

«Дьявол! Дьявол пришел!» — кто-то крикнул. Крик сорвался в истерику. Люди отпрянули, как от вспышки пламени.

Охотники бросились за ружьями. Но из тьмы метнулась тень — Владимир. Он схватил девочку, прижал к груди. И помчался в лес. Он бежал не по-человечьи — стремительно, беззвучно, сливаясь с тенями. Самые быстрые охотники лишь видели, как тьма поглощает его спину.

Их больше не видели. Ни его, ни ребенка. В лес после случившегося перестали ходить.

Так родилась легенда, которую передают шепотом:

Войдешь в тот лес — дитя с кровавыми глазами разорвет тебя. И душа твоя навеки останется в его корнях.

Максим отрывается от пожелтевшей газеты. Воздух в комнате внезапно становится ледяным. Перед глазами — не газетные строки, а она. Вера. Ее улыбка. Ее теплые пальцы, касавшиеся его лба. Невозможно. Не может быть.

— Неужели она… — голос срывается в шепот. Он давит на виски пальцами. — Нет. Шаман говорил о другом.

Но сомнение, черное и липкое, уже пускает корни. Одна мысль страшнее другой разрывает сознание. Он должен узнать. Должен увидеть своими глазами.

Он так погружен в чтение, что не замечает, как день гаснет. Сумерки крадутся по его комнате, а потом их сменяет абсолютная, густая тьма. И в этой тьме перед его внутренним взором встает тот самый образ: хрупкая девочка. Бледная кожа. И два горящих угля на месте глаз.

Образ не отпускает. Он преследует. Сердце Максима колотится, как пойманная птица. Закрыть глаза — значит увидеть ее еще ближе. Он закутывается в одеяло, но холод идет изнутри.

Ночь тянется мучительно долго. Сон короткий и беспокойный приходит под утро. Но его разрывает на части громкий, настойчивый стук в дверь.

Сердце выпрыгивает из груди. Максим сползает с кровати, на ходу натягивая первое попавшееся.

— Кто там? — спрашивает он.

— Здравствуйте. Ваш новый сосед. Недавно поселился неподалеку.

Новый сосед? Нет. Что-то не так.

— Что вам нужно? — Максим не открывает дверь.

— Я ищу одного человека. Того, что живет в лесу. Мне сказали, вы ходили туда. Возможно вы его знаете. Могу я войти?

Лед стекает по позвоночнику. Кто ему сказал? Откуда он знает?

— Здесь не убрано, — быстро говорит Максим. — Я выйду.

Он натягивает джинсы, футболку. Делает глубокий вдох и открывает дверь.

На пороге стоит незнакомец. Он высок, строен, но в его строении чувствуется мощь — мускулы напряжены, будто под тонкой тканью рубашки скрыта пружина. Густые черные волосы падают на плечи, обрамляя бледное, резко очерченное лицо. Длинные усы. Смуглая кожа. А глаза… они смотрят на Максима слишком пристально. В них нет простого любопытства. В них — охота.

— Откуда вы знаете про меня? — напрямую бросает Максим, стараясь встретиться с этим взглядом.

— Меня зовут Андрей. Соседи рассказали о вашей потере. Примите соболезнования, — он делает короткую, неестественную паузу. — Я разыскиваю человека. Владимира. Когда услышал, что вы вернулись из леса, подумал, что вы могли быть у него.

Его голос ровный, но в словах чувствуется стальная нить.

— Я наслышан о вашей местной легенде. О девочке-демоне, которую он воспитал. Хочу отделить правду от вымысла. Если вам что-то известно — расскажите.

Максим отводит взгляд в сторону, в пустоту за спиной Андрея, делая вид, что вспоминает.

— Легенду? Да, слышал, — он произносит это небрежно, намеренно скучно. — Детские страшилки. Я был в лесу один. В палатке. Мне нужно было побыть наедине с мыслями. После всего…

Он опускает глаза, изображая подавленность. Молчание висит между ними, тяжелое и неудобное.

Андрей изучает его. Его взгляд, кажется, сканирует каждую микроскопическую трещинку в этой лжи. Он медленно кивает, но в этом кивке — не принятие, а отсрочка.

— Понятно. Если вы правда ничего не знаете… не буду беспокоить. Прошу прощения.

Он разворачивается и уходит.

Максим закрывает дверь. Прислоняется к ней спиной. Сердце все еще бешено бьется. Этот человек… в нем было что-то опасное. Рассказывать ему о Вере? Ни за что.

Мысли путаются, но одна пробивается сквозь хаос, ясная и неоспоримая. Шаман уходит на охоту каждую пятницу. Возвращается только в субботу ночью. А значит, у него есть время, чтобы разгадать тайну Веры. Осталось только дождаться субботы и встретиться с ней.

Глава 5

Суббота наконец наступает. Время летит незаметно, растворяясь в домашних хлопотах. Максим тщательно наводит порядок, смахивая пыль с каждого угла после долгого отсутствия. Когда в доме снова пахнет чистотой и уютом, он начинает собираться.

Выйти решает после обеда. К месту встречи с Верой он планирует подойти ближе к вечеру, когда солнце уже золотит верхушки сосен, а в воздухе висит предчувствие ночной прохлады. Он берет немного еды и, стараясь не привлекать внимания, бесшумно выходит из дома.

Лес поглощает его мгновенно. Максим скользит между деревьями, как тень, по тропе, которую запомнил. Каждый вдох обжигает легкие свежестью. В голове автоматически крутятся расчеты: скорость, время, расстояние. Ровно три часа.

Время ускоряется с каждым шагом. И вот перед ним — знакомый массивный камень, темный и покрытый мхом. Максим останавливается, его глаза быстро сканируют поляну. Она пуста. В памяти всплывают, как предостерегающее эхо, слова шамана: «Вам лучше не встречаться».

— Наверное, старик сказал ей, что я не приду, — бормочет он сквозь зубы, и во рту появляется горький привкус злости.

Внезапно тишину вспарывает сухой, оглушительный треск — ветка хрустнула под чьей-то ногой совсем рядом.

По спине Максима бегут ледяные мурашки. Он замирает, превращаясь в столб. Темные мысли осаждают разум. Шаман? Сейчас будет выстрел? Сердце колотится в висках дробным, паническим стуком. Шаги сзади становятся ближе. Громче. И вдруг воздух пронзает крик.

Максим вздрагивает всем телом и делает рывок вперед, но тут же останавливается, будто наткнувшись на невидимую стену. Голос. Он знает этот голос.

— Куда ты? Это же я!

Он оборачивается. И видит ее. Вера. Она подбегает, и прежде чем он успевает что-то сообразить, ее руки обвивают его шею. Она прижимается так крепко, словно с их последней встречи прошли века. В этот момент он вспоминает. Вспоминает газетные строки, холодные заголовки, древние легенды. По коже снова пробегает холодок. Но оттолкнуть ее он не может. Ее объятия — единственное, что имеет смысл в этом безумном мире.

«Неважно, — яростно думает он, погружаясь в ее запах. — Неважно, что она такое. Сейчас она просто Вера. Моя Вера».

Она отпускает его, и в ее глазах плещется недоумение.

— Как ты здесь оказался? Отец говорил… Он сказал, ты не придешь. — Ее голос дрожит, но в нем слышится вызов. Она не поверила. И была права.

Уголки губ Максима дрогнули в сдержанной, таинственной улыбке.

— Я обещал. И я здесь. — Он поднимает небольшой сверток. — И даже прихватил кое-что. Может, устроим маленький пикник? Что скажешь?

В ее груди что-то теплеет и разливается, смывая все тревоги. Она чувствует, как ее собственные губы растягиваются в ответной улыбке.

— Конечно… Со мной еще никто не устраивал пикник. — Она делает паузу, ее пальцы нервно теребят край рукава. Взгляд отводится в сторону. — Можно спросить? Только честно.

— Спрашивай. — Его голос тихий, ободряющий.

Она вдруг кажется очень хрупкой. Наклоняет голову, и волосы занавеской падают на щеку.

— Может, я поторопилась… но мы ведь теперь… встречаемся? — Она произносит это почти шепотом, и в ее голосе — целая вселенная надежды и страха.

Смущение обжигает его щеки. Но следом накатывает волна такого стремительного, ослепительного счастья, что у него перехватывает дыхание. Весь мир сужается до этой поляны, до ее распахнутых глаз. Он делает шаг вперед.

— Да, — звучит его ответ, простой и безоговорочный, как клятва. — Встречаемся.

Он берет ее теплые ладони в свои. Его пальцы смыкаются вокруг них. Вера медленно поднимает голову. Их взгляды сталкиваются — и реальность растворяется. Больше ничего не существует.

— Все верно, — говорит он твердо, не отпуская ее взгляд. — Я твой парень. Ты моя девушка.

Их губы снова встречаются. Этот поцелуй нежнее, дольше, слаще первого. В нем нет спешки, только тихое утверждение. Обещание.

Они возвращаются к подготовке пикника, о котором почти забыли. Вера раскладывает припасы на расстеленной скатерти аккуратными, четкими движениями. Максим разжигает огонь. Пламя оживает с сухим треском, отбрасывая танцующие тени на его лицо.

Они устраиваются рядом. Тишина между ними не пустая — она плотная, звенит эхом недавнего поцелуя. Каждый звук — шелест листьев, потрескивание костра — кажется преувеличенно громким.

— Как там дом? — наконец спрашивает Вера, ломая напряжение. — Все в порядке? Ты долго отсутствовал.

Максим улыбается, стараясь, чтобы это выглядело непринужденно.

— Все хорошо. Пришлось изрядно поработать, убирая весь дом. Но мне даже… понравилось.

Вера вдруг встрепенулась, будто ее ударило током воспоминания.

— Совсем забыла… Здесь же прах твоих родителей. Нужно почтить их.

Она подходит к месту и склоняет голову. Максима накрывает волна благодарности за ее чуткость. И чувство вины — колючее, холодное. Шаман выкопал прах. Но сейчас он не может сказать ей это.

Вера стоит перед мнимой могилой и шепчет что-то слишком тихо, чтобы разобрать. Слова оберегать. Слова защищать. Внезапно она замолкает. Ее взгляд поднимается к небу, где уже тают последние краски заката.

Она медленно поворачивается к нему. Ее лицо — маска печали.

— Извини. Мне пора. — Ее голос — всего лишь шепот. — Как же я хочу остаться. Прости. Увидимся в следующую субботу.

Она разворачивается и быстрым шагом идет к хижине. Сердце Максима сжимается ледяным комом.

— Я провожу тебя! — выкрикивает он, срываясь с места. — Мне будет спокойнее!

— Не надо! — ее голос доносится уже издалека, резкий. — Возвращайся домой. Дойдешь за час, если поторопишься.

Но он не слушает. Настигает ее, его рука хватает ее за запястье.

Она вскрикивает. Не от боли — от ужаса.

— Отпусти! Беги домой! Я не хочу, чтобы ты видел меня сейчас!

Он не отпускает. И в этот момент лунный свет проливается на нее серебристым потоком.

Пальцы Максима разжимаются. Он отшатывается.

Но не потому, что видит чудовище.

Лунный свет льется по ее коже, заставляя ее мерцать, как перламутр. А глаза… Ее глаза стали алыми. Не демоническими, не окровавленными. Они похожи на темные бархатные розы, распустившиеся в глубине ночи. Это странно. Гипнотизирующе. Прекрасно.

Страх сжимает его горло, но это не страх перед ней. Это страх перед непостижимым. Перед тайной, в которой он стоит.

Вера замирает. Ее алые глаза полны такого отчаяния, что ему физически больно.

— Почему? — ее голос разбит. — Почему ты не послушал? Зачем ты должен был это видеть?

Она делает глубокий, срывающийся вдох.

— Из-за тебя я ненавижу себя. Ненавижу это тело. Я хочу быть обычной. Жить в городе. Иметь друзей. Просто… быть счастливой.

Ее ноги подкашиваются. Она опускается на землю, закрывает лицо руками. Ее плечи содрогаются от беззвучных рыданий.

Максим стоит над ней. Слова шамана эхом отдаются в памяти. Кровь волчицы. Но как это связано с луной? Как это связано с этой хрупкой, сияющей девушкой, раздавленной своим же существованием?

Он делает шаг. Потом еще один. Присаживается перед ней, но не касается ее.

— Поднимись, — говорит он тихо.

Она не двигается.

—Ты не виновата. Ни в чем. — Его собственный голос звучит чужим. — И зачем ты пыталась меня прогнать? Думала, я испугаюсь? Или… боялась, что я уйду и больше не вернусь?

Он протягивает руку. Ладонью вверх. Ждет.

Сквозь рыдания ее голос пробивается, сдавленный и влажный:

— Мне было так страшно. Я не хотела этого… чтобы ты видел. Я боялась, что возненавидишь. Перестанешь приходить. И я… я снова останусь одна.

Она замолкает, потом добавляет едва слышно:

— Я похожа на чудовище.

— Нет. — Его слово звучит как приговор, не терпящий возражений. Он крепко берет ее за руку и поднимает с земли. — Ты не чудовище.

Он не отпускает ее руку. Его пальцы теплые и твердые.

— Я даже не испугался, — шепчет он, притягивая ее ближе. — Чего мне бояться? Ты — та, кого я люблю. А сейчас… ты невероятно красива. Как ангел.

Он обнимает ее, и его объятие — это крепость, убежище. Тепло от его тела растекается по ее спине. Ее сердце колотится где-то в горле — бешено, ликующе. Он принимает ее. Такую.

Они стоят так несколько минут, может, часов — время теряет смысл. В тишине слышно только их дыхание.

И вдруг его тело напрягается. Мысль пронзает, как ледяная игла.

Страх накрывает его теперь по-настоящему — липкий, рациональный.

— Твой отец может вернуться раньше, — говорит Максим, отпуская ее. — И заметит твое отсутствие. Если найдет нас вместе… Нам нужно прощаться. До следующей субботы.

Вера качает головой. Ее алые глаза в лунном свете горят решимостью.

— Я не отпущу тебя одного. Ночной лес опасен. Я провожу тебя.

— Ты уверена? — он смотрит на нее с тревогой.

На ее губах появляется мягкая, знающая улыбка.

— Ты же теперь знаешь. Я не простая девушка. — Ее голос звучит спокойно, почти мелодично. — Я могу бежать часами… Быстро добегу до дома.

Максим молчит. Тревога шевелится у него внутри, но мысль о расставании сейчас, в этой темноте, пугает куда больше. И еще… еще немного с ней.

Они возвращаются к потухающему костру. Он сгребает вещи. Их руки снова находят друг друга.

Они идут. Медленно. Будто бросая вызов всему миру, который торопит их.

Максим не может оторвать от нее взгляд. Ее кожа светится. Неярко, как если бы под ней тлели угольки. Мягкое сияние окутывает ее, образуя нимб сантиметров в десять, прежде чем раствориться во мраке.

Он сжимает ее руку. Свет от нее — теплый. Он пропитывает его, дает странное спокойствие. А когда он смотрит в ее алые глаза, он видит в них только доброту и нежность.

«Вот почему, — думает он, идя рядом. — Вот откуда слухи. Увидеть её вдалеке, сквозь страх и суеверия… Да, можно принять за демона. Но если подойти ближе… Если увидеть эти глаза… Услышать этот голос…»

Он говорит ей о своей жизни — той, что была до. Она рассказывает о лесе, где каждый звук — это язык, а каждый корень — история. Они с разных берегов. Но река между ними — не преграда, а связь.

И тут ему в голову приходит мысль — яркая, как вспышка. Пригласить ее к себе. Днем-то она обычная…

Но мысль обрывает протяжный, леденящий душу вой. Он эхом раскатывается между стволов.

Вера замирает. Всей кожей, всем существом.

Она слышит больше, чем вой.

— Бежим! — ее крик рвет тишину. Она резко оборачивается к нему, глаза расширены. — Они взяли след! Они уже мчатся сюда!

— Да нет, — пытается он возразить, задыхаясь от внезапного адреналина. — Они далеко.

Но она уже знает. Ее слух в полнолуние острый, как бритва. Нюх — острее волчьего.

Она срывается с места, как стрела. Он бросается за ней, но она — тень, молния. Его ноги тяжелые, легкие горят огнем. Через несколько минут он останавливается, согнувшись, хватая ртом воздух, которого нет.

Она возвращается. Хватает его за руку, тянет.

— Иди домой. — хрипит он. — Возвращайся! Я сам доберусь!

Она лишь качает головой. Он не успеет. Она это знает.

Проходит пять минут. Их окружают.

Кольцо из десятка пар горящих глаз. Фигуры выходят из темноты — худые, с проступающими ребрами. Шерсть слипается, пахнет грязью, голодом и смертью.

Они замирают. Только тихое покачивание, призрачный танец. Пасти приоткрыты, с зубов стекает слюна, блестящая в лунном свете.

Максим замирает. Воздух выходит из легких. Это оно. Неотвратимое. Смерть пришла, и пахнет она затхлой шерстью и горячей плотью.

Глава 6

Вера замирает перед Максимом, закрывая его своим телом. Её разум лихорадочно ищет выход, как спасти его, как сохранить эту жизнь, которая теперь важнее её собственной. Волки стоят полукругом. Они смотрят на неё — и не нападают. В ней есть что-то, что заставляет их медлить, что-то, что они признают своим.

Не будь с ней Максима… но он здесь. Его страх — кислый привкус у неё во рту.

Она смотрит в их жёлтые глаза и вдруг понимает. Они принимают её за свою. И боятся. Именно поэтому их клыки ещё не впились в горло Максиму.

— Двигаемся к городу, — её голос звучит тихо, но жёстко, не терпя возражений. — Держись ко мне ближе. И доверься.

Максим не отвечает. Он лишь кивает.

Они делают первый шаг. Второй. Хруст ветки под чужой лапой звучит как выстрел. Вера оборачивается — и время замедляется.

Серый комок мышц и ярости уже в воздухе. Клыки вонзаются в ногу Максима. Его крик разрывает тишину, и этот звук прожигает Веру насквозь, превращая страх в слепую ярость. Она бьёт. Всей силой, всем отчаянием. Её нога встречается с грудной клеткой зверя с глухим стуком.

Волка отбрасывает на несколько метров. Он падает и скулит — жалобно, по-детски.

Тишина.

Вера опускается рядом с Максимом. Слёзы катятся сами, горячие и бесполезные. Она видит рваную рану, тёмную кровь на земле.

— Прости, — шепчет она, будто это её зубы оставили эти отметины. — Прости…

Боль сводит его лицо судорогой, но он сжимает челюсть.

— Не сейчас. Они ещё здесь.

Опираясь на неё, он поднимается. Его шаги неуверенны, но он двигается вперёд. Волки отступают, сохраняя дистанцию. Их глаза горят. Они следуют за своей добычей по пятам, тени среди деревьев.

Городской свет вдалеке — слабая, дрожащая точка надежды. Максим почти смеётся от облегчения. Вера уже не плачет, но её молчание тяжёлое, густое. А волки… волки останавливаются. Свет, запахи людей — этого достаточно. Один за другим они растворяются в чёрной чаще.

Максим останавливается. Его руки обвивают Веру, прижимают к себе так крепко, что у неё перехватывает дыхание. Его губы касаются её виска.

— Ты спасла меня, — его голос хриплый. — Без тебя меня бы не было. А это… просто рана. Заживёт.

Он отпускает её.

— Тут я уже дойду. Возвращайся.

Она не смотрит на него, её взгляд прикован к окровавленной ткани на его ноге. Тогда его руки снова находят её талию. Он притягивает её к себе, и этот поцелуй — не благодарность. Это что-то острое, отчаянное и горькое. Обещание и прощание одновременно.

— Со мной всё будет хорошо, — он дышит эти слова ей в губы. — Иди.

— Мы больше не увидимся… Тебе опасно приходить ко мне. Если они снова…

— В субботу, — перебивает он её, его пальцы сжимают её запястье. — Ты встретишь меня на этом месте. И мы пойдём к нашему камню. Вот. Возьми.

Он снимает с руки часы, тёплые от его кожи, и зажимает их в её ладони.

— На случай, если твои остановятся. Спрячь. Не показывай отцу. Выходи только, если он ушёл. Ясно?

— Ясно, — она сжимает часы, и металл даёт ей слабую опору. — Обработай рану. Сразу, как придёшь.

Ещё один быстрый, крадущийся поцелуй — и они расстаются.

Максим хромает к дрожащему огоньку города. Вера бежит к хижине, и ветер сушит следы слёз на её щеках. Ощущение его губ на её губах горит ярче страха. Но тень от его боли, тёмная и липкая, ползёт за ней по пятам.

Дом встречает его тишиной и ярким светом лампы. Он обрабатывает рану, стиснув зубы от жжения. Садится перед телевизором. Мелькают лица, звучат чужие голоса.

И вдруг — он.

Тот самый человек. С холодными глазами и слишком правильной улыбкой. Тот, что расспрашивал о местных легендах.

— …правду о дьяволе из Мууна, — голос из динамиков звучит гладко и уверенно. — Если эта тварь существует, я найду её. И покажу миру.

Максим замирает. Ненависть поднимается у него в горле, горькая и жгучая. Но теперь он знает, что Андрей враг. И каждый шаг в лес отныне надо скрывать ещё лучше.

На следующее утро мысль о работе бьёт его наотмашь. Деньги тают. Он выходит на улицу, и первое, что он видит — листок, пришпиленный к столбу.

«Требуется грузчик. Неполный день. Разгрузка товаров, а так же погрузка отходов».

Зарплата — гроши. Но это начало. Это способ жить дальше.

Он срывает листок. Бумага хрустит в его пальцах. Он идёт по адресу.

Хозяин магазина кивает, пожимает ему руку. Дни, часы — всё чётко и ясно. Первая, зыбкая ступенька к самостоятельности. Максим выходит на улицу, и лёгкость в груди почти побеждает тяжесть в раненой ноге. Он идёт медленно, с непривычным чувством цели.

И вдруг останавливается.

Что он хочет? Раньше этот вопрос был туманным, неважным. Теперь он встаёт перед ним, как стена. Найти своё место. Не просто выживать, а жить. Но ум упрямо молчит, предлагая только пустоту.

«Всему своё время», — думает он, шагая дальше.

Тень падает на его путь раньше, чем он замечает человека. Андрей. Холодная улыбка, слишком внимательный взгляд. Максим хочет пройти мимо, но вежливость — глупая, автоматическая — заставляет его замедлить шаг.

— Здравствуйте, Максим. Можно вас на минуту?

— Времени мало, — голос Максима звучит плоско. Он смотрит через плечо Андрея, туда, где его дом. Жест яснее любых слов.

— Тогда сразу к делу: мне нужен проводник. Вы знаете лес.

— Нет.

— Я заплачу. Очень хорошо. Если мы найдём то, что я ищу, слава и деньги изменят вашу жизнь. Это шанс уехать отсюда.

— Нет, — повторяет Максим, и на этот раз в его тоне сталь. — Я жил на опушке. В чащу не ходил. Легенда — сказка для детей. В лесу волки. Обратитесь к охотникам. Всё.

Он делает шаг, но рука Андрея хватает его за запястье. Хватка цепкая, изучающая.

— Вы не можете… или не хотите? — голос Андрея становится тише, интимнее, опаснее. — Если не хотите, значит, вам есть что скрывать. Может, вы её видели. Эту девушку-дьявола. И она вам… понравилась. Но готовы ли вы защищать её ценой своей жизни?

— Это угроза?

— Предупреждение. — Андрей отпускает его руку, но его слова висят в воздухе тяжёлым ядом. — Я кое-что раскопал. Кровавая луна. Наутро находят оленей с перекушенными глотками. Волки так не охотятся. Это работа того существа. Если вы с ней знакомы… лучше скажите. Я поймаю её. Изучу.

Лицо Максима каменеет.

— Отстаньте от меня. Теперь я вас вижу насквозь. Вам нужна сенсация. Живой товар для лабораторий. Повторяю: я не верю в ваших монстров. И не знаю их.

Он резко поворачивается к дому.

— Скоро кровавая луна, — слова Андрея догоняют его, ледяные и точные. — Не гуляйте по лесу. Если жизнь дорога. И смените бинт.

Максим непроизвольно бросает взгляд на ногу. На ткани — маленькое, красное пятно. Но не это леденит кровь. Кровавая луна. Он заставляет себя не думать, не верить, забыть.

Дома он срывает старый бинт. Обрабатывает рану. Садится перед телевизором, где человек с экрана корчится в боли, превращаясь в зверя. Очередной фильм про оборотней.

Мысли смыкаются в тугой, чудовищный узел.

— Луна защищала её, — шепчет он в полутьму. — Белый свет. Тепло. А если свет красный? Цвет крови. Шеи оленей… самое кровавое место. Может… она не владеет собой? Может, жажда…

Холодный мурашек бежит по спине. Он вскакивает, подходит к календарю. Красный кружок. Дата их встречи. Суббота.

Он выключает телевизор. Ложится в постель, давя панику.

«Она не чудовище».

Мысли цепляются за завтрашний день. Первая работа. Обычные, земные хлопоты. Он заставляет себя дышать ровно. Погружается в беспокойный сон.

А в четыре часа ночи тишину разрывает его собственный крик. Громкий, полный ужаса.

Глава 7

Максим погружается в новую работу с головой. В редкие свободные часы он жадно читает книги. Ищет в них ответы.

Ночи — самые трудные. Мысли о Вере не отпускают его ни на минуту. Они жгут изнутри. Он все думает об одном: кем она станет, когда взойдет красная луна? Убийцей? Или она останется собой?

Наступает суббота. Перед встречей он заскакивает в магазин, покупает новую одежду. Ему нужно выглядеть для нее красиво. Идеально. Он переодевается, незаметно скользит в лес после обеда. Двигается к месту встречи быстрыми, легкими шагами.

И видит ее. Она стоит, задумчиво глядя в небо. Он решает подкрасться. Напугать, как она сделала это неделю назад. Делает тихий шаг. Еще один. Он уже готовится окликнуть ее, но она резко оборачивается. Ее глаза сверкают.

— Ага, попался!

Он вздрагивает.

— Тебя не проведешь! — его голос звучит чуть хрипло. — Но как ты узнала?

— Я тебя заметила давно, — она смеется, и этот звук похож на звон колокольчика. — Притворялась. Но не смогла сдержаться, когда ты подобрался так близко. Чем займемся? Пройдемся до хижины? Я ужасно голодна. Так хотела тебя видеть, что забыла про еду. А ты?

— Я тоже ничего не ел. Слишком торопился к тебе… — Он замолкает. Потом выдыхает вопрос, который жжет его изнутри. — А шаман… Он точно не вернется?

Голос предательски дрожит. В памяти всплывает угроза, темная и тяжелая, как камень на шее. «Убью».

— Нет. — Ее ответ тверд и уверен. — Отец ушел далеко. Вернется не скоро, может, даже к воскресенью не будет. Не бойся. Пойдем. Я приготовлю что-нибудь.

Она берет его за руку. Ее пальцы теплые, а его ладонь — горячая и влажная. Они идут. И он говорит. Слишком быстро, слишком оживленно. Рассказывает о работе, о деньгах, о планах. О мечте стать врачом, которая загорелась в нем ярким пламенем.

Она слушает. Кивает. Их разговор поглощает их целиком, и они не замечают, как доходят до хижины. Максим замирает на пороге. Память накрывает волной: все дни, проведенные в этих стенах.

— Время летит незаметно, — тихо произносит он, переступая порог.

Внутри ничего не изменилось. Уютный мирок, где время будто прислушивается и замедляет свой бег.

— Присаживайся. Чувствуй себя как дома, — ее голос льется, теплый и ласковый. Она двигается у печной плиты плавно, как в танце. Он наблюдает. Тепло разливается по его груди, сжимает сердце. Все так естественно. Словно это — их ритуал. Их жизнь вдвоём.

Через минуту он встает.

— Я помогу.

— Хорошо.

Ее улыбка — как солнечный зайчик в сумраке. Они готовят рядом. Их руки почти соприкасаются. Этот момент хрустально-хрупкий и совершенный.

Ужин готов. Они садятся за стол. Он не отрывает от нее взгляда. Пьет каждое ее движение, каждую улыбку. Она сияет. И он ловит себя на мысли: он хочет остановить время. Замкнуть этот вечер в стеклянный шар и хранить вечно.

Но сумерки за окном сгущаются. Становятся густыми и синими. Время уходит. Сквозь пальцы.

Пора. До следующей встречи — целая вечность, семь долгих дней.

Они еще сидят. Молчат. Пока, наконец, им не приходится вставать. Двигаться. Прощаться.

Вера настаивает проводить Максима до города. Помнит о волках. Он соглашается с радостью, ловя каждый лишний миг рядом с ней.

Они покидают хижину. Воздух пахнет прохладой и хвоей. Максим собирается с духом. Говорит то, что вынашивал внутри несколько дней.

— Приходи ко мне в следующий раз. Днем. Без луны ты… обычная. Я хочу показать тебе город. Мой дом. Мы посмотрим интересные фильмы. Ты ведь не видела телевизор?

Она молчит. Смотрит вдаль, где деревья сливаются с темнотой.

— Не знаю. Хочется. Но страшно. Я никогда не была среди людей. — Ее голос тихий, почти шепот.

Он берет ее руку. Его пальцы осторожно смыкаются на ее коже.

— Я буду рядом. Если кто спросит — скажу, что ты из другого города. Да и кто будет спрашивать? Меня и самого здесь мало кто знает. Родители скрывали меня. Доверься мне. Обещаю — до заката отведу тебя назад.

На ее губах появляется легкая улыбка.

— Хорошо. Приду. Но встреть меня в лесу, у опушки. И угости чем-нибудь вкусным!

Его сердце сжимается от теплого, острого чувства.

— Угощу самым изысканным. И покажу захватывающий фильм. — Он мягко сжимает ее руку. — Поверь, день будет великолепным.

Они идут сквозь густеющие сумерки.

Полпути уже позади, когда небо хмурится. Тяжелые тучи затягивают его. Вера ведет его уверенно. Ее зрение в ночи — дар и проклятие.

Он увлеченно рассказывает о фильмах. О космосе, войнах, любви. Внезапно она замирает. Выпускает его руку. Ее ладонь становится ледяной.

— Максим, беги! — ее голос дрожит, ломается. — Возвращайся домой! Сейчас же, беги!

— Что происходит? Волки? — Он инстинктивно оглядывается. Видит только деревья. Слышит лишь стук собственного сердца.

— Как я могла забыть… Сегодня… красная луна. — Ее дыхание срывается. По щекам катятся горячие, быстрые слезы. — Беги, прошу тебя! Беги!

Паника поднимается в его горле комом. И тут он вспоминает. Слова Андрея. Предупреждения. Он поднимает голову.

Из-за рваных туч выплывает луна. Кровавая. Зловещая. Ее свет заливает лес багровой краской.

— Прости меня… — шепчет Вера.

Он видит, как ее кожа начинает светиться. Тусклым, красноватым сиянием. Как будто под ней течет раскаленный металл. Разум отказывается верить.

Со страхом он отступает на шаг. Потом на другой. Потом разворачивается и бежит. Ноги подкашиваются, ветви бьют по лицу.

Он останавливается. Оборачивается.

Там, где она стояла, — пустота.

«Убежала. Она не причинит мне зла…» — бормочет он и делает шаг.

И сердце его останавливается.

Прямо перед ним стоит фигура. Лишь отдаленно напоминающая Веру. Кожа переливается багровым и черным. Глаза — две лужицы запекшейся крови. Из них струятся алые слезы. Губы растянуты над рядами острых, тонких, как иглы, клыков. Это кошмар, обретший форму.

Он замирает. Не может пошевелиться.

Где-то глубоко внутри этого существа еще теплится Вера. Он видит это. Видит борьбу в этом ужасном взгляде. Агонию.

Из искривленного рта вырывается хрип, похожий на последние слова:

— Я… больше не могу сдерживаться…

Он срывается с места. Бежит сквозь чащу. Где-то впереди мерцают огни города. Спасение.

Она хватает его за куртку. Рвет ткань. Тащит назад, в кромешную тьму. Сила нечеловеческая.

Он оборачивается. Лицо демона в сантиметрах от его. Дыхание пахнет медью и пеплом.

Максим борется. Рука нащупывает на земле сук. Тяжелый, сухой. Он с рыком обрушивает его на Веру.

Удар. Глухой стон. Хватка ослабевает и она отбрасывает его в сторону.

Он падает. Боль пронзает ребро. Но он поднимается. Преодолевая головокружение.

И видит… Ее. Свою Веру. Стоящую перед ним. Лицо чистое, глаза полые от ужаса. Демон на мгновение показывает ему ее — последний подарок, последнюю жестокость.

По его щекам текут слезы. Он тянет к ней руку.

Искаженная тень возвращается. Быстрее, чем он успевает моргнуть. Холодные пальцы сжимают его горло. Поднимают его. Ноги Максима бьют по воздуху.

Он чувствует, как клыки вонзаются в шею. Острая, жгучая боль. Затем… странная пустота. Тело становится легким, ватным. Звуки уходят.

Она бросает его на землю. Как тряпку. Как пустую оболочку.

Он лежит на спине. Смотрит в черное небо. Луна скрылась за тучами. Багровый свет гаснет.

И тогда он видит ее. Настоящую. Она падает рядом на колени. Ее руки трясутся над его телом. Ее крик разрывает тишину леса — протяжный, полный абсолютного, немого ужаса.

***

Максим просыпается от собственного крика. Горло сжато спазмом. Он садится на кровати. Сердце колотится, как птица в клетке.

Такого реалистичного кошмара он ещё не видел.

Глава 8

Максим сидит на краю кровати. Сон все еще висит в воздухе, липкий и нереальный. Но где-то глубоко, в самом темном уголке сознания, шепчет холодная уверенность: это возможно.

До субботы — целая вечность. Мысль о встрече с ней, о той луне, сжимает его горло тугой петлей. Он наливает зеленого чая, но напиток кажется безвкусным, как теплая вода. Не помогает.

Первый рабочий день бьет по мышцам тупой болью. Он таскает коробки. Час за часом. Руки ноют, спина кричит. Но выбора нет — нужно платить за воду, за газ, за еду, за эту хрупкую иллюзию нормальной жизни.

Время обеда. Максим переступает порог дома, и запах пустоты бьет в нос. И снова — они. Картинки в голове. Вера на его кухне. Она смеется, мешает что-то в чашке, свет падает на ее шею. Желание накрывает его волной, горячей и нелепой. Чтобы она ждала. Чтобы они просто ели, смотрели фильм, чтобы ее ноги были у него под боком на диване. Мечта обжигает изнутри.

Еще несколько часов работы. Улицы вечером темнеют быстро. Он идет, и затылок начинает зудеть. Чувство — острое, животное. За ним следят. Холодок ползет по позвоночнику. Он оборачивается. Никого. Только фонари бросают длинные, пляшущие тени.

За углом он резко останавливается. Прижимается к холодной кирпичной стене и замирает. Сердце колотится о ребра. И вот — легкий, торопливый шаг. Он выходит из укрытия.

Девушка вскрикивает. Пытается рвануться назад, но его пальцы уже смыкаются вокруг ее тонкого запястья.

— Кто ты? — его голос звучит тише, чем он ожидал.

— Отпусти! — ее глаза широко раскрыты, в них мечется чистый, неразбавленный испуг. Она дергает рукой, но его хватка — железная. — Я закричу!

— Кричи. — Он наклоняется ближе. В ее дыхании слышен сладковатый запах жвачки. — Но сначала скажешь, зачем шла за мной.

— Ты… ты мне делаешь больно.

Он ослабляет хватку, но не отпускает. Ее кожа под его пальцами горячая.

— Меня зовут Аня. Мы недавно переехали. Мне было скучно. Я гуляла. Увидела тебя… — она замолкает, и алая краска заливает ее щеки. Она отводит взгляд.

— И?

— Ты мне… — слова вырываются с трудом, шепотом. — Ты мне понравился. Сразу.

Он смотрит на нее, пытаясь найти ложь. Она маленькая, хрупкая. Длинные черные волосы падают водопадом.

— У меня есть девушка, — говорит он четко, отламывая каждое слово. — Я ее люблю.

— Я не про это! — она трясет головой, волосы колышутся. — Я ни на что не претендую. Просто… давай дружить? Я здесь никого не знаю.

Дружить. Слово звучит по-детски невинно в этом темном переулке. Максим медленно выдыхает.

— Дружба — не с первого взгляда, — он отпускает ее руку. На бледной коже остаются красные отметины от его пальцев. — Меня зовут Максим. А теперь мне пора идти.

— До встречи! — ее голос летит ему вслед, звонкий и странно торжествующий.

Дома он падает на стул. Тишина в квартире гудит в ушах.

Что-то не так. Все не так. Кто признается в симпатии незнакомцу в переулке? Кто следит за кем-то из скуки?

Он ворочается на стуле. В висках стучит. За окном — луна. Она кажется ему желтым, немигающим глазом.

***

Аня бесшумно закрывает за собой дверь.

— Это ты? — голос отца доносится из кабинета. Низкий, ровный.

— Да.

— Удалось познакомиться?

Она прислоняется лбом к стене.

— Да. Сказала, что он мне нравился. Пап… зачем это было нужно?

— Как он отреагировал? — отец игнорирует ее вопрос.

— Сказал, что любит другую.

В ее голосе — тончайшая трещина. Отец делает паузу.

— Хорошо. Иди отдыхай.

Как только шаги дочери затихают, на столе вибрирует телефон. Андрей подносит его к уху. Его лицо становится каменным, все черты заостряются.

— Слушаю.

— Есть прогресс? — голос в трубке лишен эмоций.

— Я приближаюсь к источнику. Нужны окончательные доказательства. Свяжусь, когда будут.

— Не затягивайте.

Щелчок отбоя звучит громко, как выстрел. Андрей смотрит в темное окно. В отражении его глаза кажутся совсем черными. Пустыми.

Андрей лелеет одну надежду: Аня сможет подобраться к Максиму. Вплотную. Парень — словно крепость, и Андрей уверен: за его стенами хранятся секреты. Тайны, которые не купить ни за какие деньги. Теперь он узнал о девушке. И он уверен. Это та самая, лесная незнакомка. Та, что из легенд.

***

Максим сидит и пытается думать. Мысли путаются, мелькают, ускользают. В голове — только белый шум. Он принимает решение: держаться от той, Ани, подальше. Ради Веры. Он не может рисковать. Не может позволить, чтобы чьи-то чужие глаза узнали ее секрет. Он любит ее. Это — единственная ясная мысль во всем этом хаосе.

Дни тянутся, сливаются в однообразную ленту. Работа. Руки ноют от тяжести коробок, спина немеет. Он ненавидит этот склад, этот запах пыли и старого картона. Но это единственная нить, связывающая его с нормальной жизнью. В конце недели начальник вручает ему пачку купюр. Бумага хрустит. Максим прячет ее в карман и чувствует странное, смутное волнение. Завтра они увидятся с Верой. Он хочет ее удивить.

Магазин пестрит огнями. Он выбирает заколку. Голубую, как небо ранним утром. Просит упаковать. Маленькая коробочка кажется невесомой в его руке.

Субботнее утро дарит солнце, которое мягко греет кожу. Максим быстро проглатывает завтрак и выходит. И тут же замирает. Аня. Она стоит недалеко, у фонарного столба, и смотрит. Прямо на него. Ее взгляд — прицельный. Он отступает. Ждет. Видит, как ее внимание переключается на черного кота, мурлыкающего у забора. Ловкий рывок — и он уже за углом, скользит между домами, как тень.

Лес поглощает его. Он идет, и каждый шаг отдается в висках. И вдруг — она. Вера. Она появляется между деревьев, дыхание сбивчивое, на щеках румянец.

— Ты решила меня встретить? — спрашивает он. — Я бы и сам дошел.

— Нет. — Она качает головой, и ее волосы колышутся. — Я прибежала сказать… сегодня не получится. Отец дома. Он хочет меня куда-то отвести.

Она опускает глаза.

— Я соврала ему. Сказала, что хочу нарвать цветов. Глупо, правда? Я никогда не врала отцу раньше.

Максим смотрит куда-то мимо нее, на стволы сосен.

— Думаю, он поверил. В следующий раз придумай что-то… убедительнее.

Он делает паузу. Разочарование горьким комком стоит в горле.

— Тогда давай в следующую субботу? Здесь, в полдень. Пойдём в город. Пообедаем. Посмотрим кино. Никто ничего не заметит.

Она поднимает на него глаза.

— Я даже не знаю. Мне страшно. Я никогда не была в городе. Но если ты будешь рядом… я согласна.

Его сердце делает резкий, болезненный прыжок в груди.

— Отлично. Так и сделаем.

Он наклоняется. Его губы касаются ее губ — легкое, трепетное прикосновение. Мир сужается до этого мгновения, до тепла ее кожи, до слабого вздоха, который она вдыхает ему в рот. Она отстраняется первой, смущенно улыбаясь.

— Мне пора бежать, — шепчет она и исчезает между деревьями так же быстро, как появилась.

Он возвращается к дому, и знакомый голос разрезает тишину у него за спиной.

— Это и есть твоя возлюбленная?

Он оборачивается. Аня стоит в нескольких шагах, руки скрещены на груди.

— Я видела, как вы целовались.

— Это тебя не касается! — его слова вырываются резко, как щелчок кнута. — Хватит совать нос в чужие дела. И хватит следить за мной.

Он поворачивается к крыльцу.

— Я не шпионила! — ее голос дрожит от обиды или от чего-то еще. — Я хотела узнать, как ты. Увидела, что ты идешь в лес… и пошла за тобой. Хотела спросить, куда. А потом увидела ее. Я не слышала, о чем вы говорили. Как только вы… я сразу ушла. Но мне стало интересно. Почему в лесу? Почему не в городе?

Он медленно поворачивается. Его взгляд тяжелый, испытующий.

— Забудь, что видела. И никому не говори.

— Хорошо. Но тогда ты будешь мне должен.

— Чего ты хочешь? — в его голосе сквозит холодное недоверие.

— Давай станем друзьями. — Она делает шаг вперед, ее глаза ловят его взгляд и не отпускают. — Или просто пообедай со мной завтра. Есть в одиночестве… это так грустно.

В ее тоне — наигранная легкость, но под ней чувствуется стальная нить настойчивости.

— Я говорил, дружба так не начинается, — он вздыхает, чувствуя ловушку. — Но… ладно. Я приду. При условии, что ты забудешь лес. Все, что видела.

Ее лицо озаряет улыбка — быстрая, яркая, почти триумфальная.

— Я никому не расскажу. До завтра!

Она разворачивается и уходит. Максим смотрит ей вслед, пока она не скрывается за углом. В голове стучит вопрос: а что, если она и правда просто одинока? Она выглядела такой… искренней. Милой.

Он входит в дом и приступает к уборке — это успокаивает. Готовит себе еду, включает телевизор. Картинки мелькают на экране, но он их не видит. Он думает о завтрашнем дне. О странной девушке, которая настойчиво входит в его жизнь.

***

Аня закрывает за собой дверь. Ее глаза беспокойно скользят по знакомым предметам. Она чувствует себя не в своей тарелке.

Дверь в гостиную открывается. Андрей стоит на пороге. Его фигура заполняет проем, а взгляд пригвождает ее к месту.

— Опять расспрашивать будешь? — устало бросает она.

— Рассказывай. Все, что видела. — Его голос не терпит возражений.

Она пытается увильнуть, сделать вид, что устала. Но его настойчивость — как тиски. В конце концов, она сдается. Слова о девушке, о лесе, о поцелуе вырываются скупыми, обрывистыми фразами. Она не понимает, зачем ему все это. Но каждый раз, когда она пытается спросить, его голос становится ледяным и громким, а страх сжимает ее горло холодными пальцами.

Когда она произносит про девушку Максима, лицо Андрея меняется. Мгновенно. Все черты заостряются, глаза становятся темными, как бездонные колодцы. В них нет любопытства. Только холодная, хищная уверенность.

— Та самая дьяволица из тех газет. Я нашел её.

Теперь перед ним новая задача. Нужен проводник. Охотник, который знает лес. Который сможет завести его в самую чащу.

Глава 9

Прохладный ветер воскресного утра обнимает Максима, цепляется за его куртку. Солнце бьет в глаза, слишком яркое, слишком настойчивое. Он помнит об обещании. Оно сидит где-то под ребром, маленькое, колючее, и раздражает.

Он выходит и сразу видит Аню. Она ждет, и все ее существо светится, как будто внутри нее включили лампочку. Это предвкушение. Оно режет ему глаза.

— Куда пойдем? — Ее голос звенит, переливается. Слишком радостно. Слишком громко для его тихого, кислого утра.

— Не будь такой счастливой, — бросает он, резко начиная движение. Его шаги отбивают дробный, нервный ритм по асфальту. — Мы просто перекусим. И все. Пошли быстрее. У меня дела.

Они идут. Городской воздух пахнет бензином и вчерашним дождем. И вдруг — он видит Андрея. Тот стоит в сторонке, разговаривает с каким-то коренастым человеком в камуфляже. Максим чувствует, как по спине пробегает холодная игла. Он не хочет этой встречи.

Он инстинктивно ускоряет шаг, почти бежит, и Аня, запыхавшись, тащится за ним.

— Почему ты так торопишься? Если у тебя важные дела, можем перенести…

— У меня есть время, — перебивает он. — Я просто очень голоден. — Ложь выскальзывает легко, привычно. Он не поворачивает головы. Не видит, как ее сияние гаснет.

***

Андрей заканчивает разговор. Охотник — человек с жестким, как дубовая кора, лицом — кивает. Он знает эти леса как свои пять пальцев. Соглашается провести. Цена солидная, но Андрей даже не морщится. Слава не имеет цены.

Дома, в тишине своей комнаты, он открывает металлический ящик. Холодный блеск нержавеющей стали. Аккуратные ряды. Шприцы. Транквилизаторы. Его главный аргумент в споре с небытием.

Убить? Слишком просто. Слишком обыденно. Пуля или нож — это для мясников. Он мыслит масштабнее. Она нужна ему живой. Только так он заставит мир ахнуть. Только так его имя отольется в бронзе истории.

Он собирает рюкзак. Каждый предмет ложится на свое место с мягким, решительным щелчком. Он выходит. Охотник уже ждет у грязного внедорожника, курит, щурясь на солнце. Дверца хлопает. Двигатель рычит.

Машина ныряет в пасть леса. Асфальт сменяется грунтовкой, потом — колеей. Деревья смыкаются над головой, превращая день в зеленоватые сумерки. Природа ставит барьеры. Но Андрей лишь улыбается в темноте салона. Азарт бьет в виски ровным, горячим пульсом. Страх — всего лишь пряность. Он готов. Готов на все.

***

Вера идет за отцом вглубь леса. Земля мягко пружинит под ногами. Воздух звенит от тишины.

— Куда мы идем? — ее голос кажется слишком громким в этом зеленом молчании.

Шаман оглядывается. Его улыбка не достигает глаз. Загадочная, вырезанная из дерева.

— Всего лишь прогулка, Вера. Я хочу показать тебе место. Особое место. Я готовил его для тебя.

Два часа извилистых троп. И вот он — маленький домик, притаившийся среди елей, будто выросший из самой земли.

— Мы пришли. Заходи.

Она переступает порог. И тут же сзади раздается резкий, окончательный звук — щелчок замка. Она оборачивается. Отец снаружи. Дверь заперта.

— Что ты делаешь? — ее голос срывается, становится тонким, как лезвие. — Зачем ты запер меня?

— Для твоей же безопасности. — Его голос непривычно серьёзный. — Переночуешь здесь. Утром выпущу. Вернемся домой.

Спорить бесполезно. Она это понимает по тембру. Вера медленно поворачивается, вглядываясь в полумрак. Сумерки за окном сгущаются, вползают синими тенями. Сердце начинает биться где-то в горле, тяжело и гулко.

— Но зачем? Почему именно ночь? — слова вылетают шепотом, дрожащим, как лист на ветру.

За дверью — тяжелый вздох. Пауза, которая тянется вечность.

— Я больше не могу скрывать правду, дочь. — Голос шамана теряет твердость, в нем появляется трещина, боль. — Сегодня красная луна. И ты… ты будешь жаждать крови.

Слова повисают в воздухе, тяжелые, как свинец. Вера замирает.

— В прошлый раз… это были олени. Трое. Ты разорвала им шеи. Не помнишь. Но я нашел тебя на рассвете. Вся в… — он замолкает, не в силах договорить. — Луна спасла тебя когда-то. И теперь вы связаны. В ночь кровавой луны пробуждается жажда. Никто не сможет тебя остановить. Поэтому ты здесь. Чтобы не причинить вреда.

Каждое слово — удар. По голове, по сердцу. В висках стучит: «Неправда. Не может быть». Но она смотрит сквозь решетчатое окошко на его лицо, на глаза, полные муки и любви, и понимает — это правда. Самая горькая.

— Я… убила? — Голос — тоненькая ниточка, готовая порваться. В глазах — пустота, ужас. — Я чудовище. Зачем ты тогда меня спасал? Лучше бы я умерла…

Он делает шаг к двери, его пальцы сжимают деревянную решетку. Она инстинктивно отпрыгивает, прижимается к дальней стене. Его прикосновение сейчас кажется ей огнем.

— Не говори глупостей! — в его окрике — настоящая паника. — Ты не чудовище! Это проклятие. Влияние луны. Я найду способ его разорвать. Обещаю. Просто… ложись. Спи. Завтра поговорим.

— Как быть? — она срывается на крик, который обрывается рыданием. Она закрывает лицо руками, но слезы текст сквозь пальцы. — Я убила! А если… если в следующий раз это будет человек? Как мне с этим жить?

И тогда в голову, острыми иглами, впиваются мысли о Максиме. О его улыбке. О тепле его руки. Что, если бы они встретились сегодня? В эту ночь? Как она сможет когда-либо объяснить ему, что самая большая опасность для него — это она сама? Что любить его — значит навсегда уйти из его жизни?

Внутри нее разрывается мир. С одной стороны — тягучая, сладкая надежда на обычную жизнь, на его объятия. С другой — холодная, железная правда. Правда о монстре, который прячется под ее кожей и просыпается, когда небо становится багровым.

***

Лесная чаща поглощает их. Тени сгущаются, становятся почти осязаемыми. Воздух тяжелеет, им трудно дышать. Они идут час, может, больше. И вот — старая хижина. Она будто вырастает из земли, часть этого мрачного сердца леса.

Не теряя ни секунды, Андрей заряжает ружье. Транквилизаторы входят в патронник с тихим, зловещим щелчком. Охотник повторяет его движения. Дверь скрипит, жалуясь на каждом сантиметре. Они входят.

Внутри пусто. Но Андрей видит всё. Его взгляд сканирует пространство, выхватывает детали. Старый станок для бритья. Поношенные женские башмаки, аккуратно стоящие у печи. Две кровати. Простые, грубые.

— Здесь двое, — шепчет он охотнику. — Мужчина и женщина. Они вернутся.

Он ухмыляется. Острота ситуации бьет в кровь, как адреналин.

***

В городе, за столиком кафе, Максим и Аня сидят в гнетущем молчании. Звук вилки о тарелку режет тишину, как стекло. Максим смотрит в окно, но видит не улицу. Он видит лес.

Аня опустила глаза. Ее мысли — вихрь. Почему отец так одержим Максимом? Что за тайна связывает их? Она чувствует напряжение, исходящее от него, почти физическое. Оно висит между ними, как стена тумана.

После еды она неожиданно предлагает:

— Пойдем в библиотеку?

В ее глазах вспыхивает искренний огонек, когда она говорит о книгах. О любимых историях. Максим, вопреки себе, смягчается.

Они выходят из библиотеки, когда сумерки уже густеют до черноты. Воздух резко холодеет. Аня ежится.

— Максим… проводи, пожалуйста? Недалеко.

Он кивает. Идет рядом, но мыслями далеко. Они сворачивают на знакомую улицу, потом еще. И Максим замедляет шаг. Холодная волна накатывает снизу вверх по спине. Этот дом. Он его знает. Он видел, как Андрей входил в эту самую дверь.

Он останавливается как вкопанный. Поворачивается к Ане. Его взгляд становится острым, пронзительным.

— Ты здесь живешь? — Его голос звучит неестественно ровно. — Твоего отца… Андреем зовут?

Аня смотрит на него с легким испугом, кивает.

— Да. Я здесь живу. И да, папу зовут Андрей.

Тишина. И потом в Максиме что-то взрывается. Всё его лицо искажается. Он хватает ее за руку выше локтя — сильно, до боли.

— Ты говорила ему о той девушке? О той, что в лесу?

Аня отшатывается, пытаясь высвободиться. Ее глаза расширяются от страха и непонимания.

— Я… я просто упомянула… Он сказал, что беспокоится о тебе, что ты одинокий…

— ГОВОРИЛА ИЛИ НЕТ?! — Его крик разрывает вечернюю тишину. В глазах — чистая ярость.

— Да! — ее голос срывается в слезах.

— Дура! Я же просил! — Он отшвыривает ее руку, как будто она обожгла его. — Никогда больше не подходи ко мне! Слышишь? Никогда!

Он разворачивается и бежит. Сливается с темнотой, исчезает в ней.

Аня стоит посередине. Ее тело онемело. Первая тяжелая капля дождя падает ей на щеку, смешиваясь со слезами. Потом вторая. Она не чувствует холода. Только огромную, вселенскую пустоту внутри. Что она сделала? Почему он так ее ненавидит? Она медленно опускается на корточки, обхватывает себя руками.

***

Максим врывается в свой дом. Дверь с треском бьется о стену. Он мечется по комнате, хватая рюкзак, бросая в него все, что попадается под руку: фонарь, нож, свитер. Его мысли несутся, обгоняя друг друга. Андрей. Тот охотник. Они идут в лес. Они идут к НЕЙ.

Он подбегает к окну, впивается взглядом в черную стену леса. Руки дрожат.

— Нет. Не ночью.

Голос — хриплый шепот. Он кусает губу до крови, чтобы протрезветь от паники.

— Вдруг опять эти чертовы волки. Надо ждать рассвета.

Он припадает к окну. Время течет, как раскаленная смола.

***

В лесу, у старой хижины, Андрей с охотником замерли в засаде. Ноги затекают от неподвижности. Он смотрит на циферблат часов. Светящиеся стрелки ползут невыносимо медленно. Нетерпение жжет его изнутри. Он уже чувствует вес воображаемой награды в руках, видит заголовки газет.

***

Максим не отходит от окна. Сердце колотится где-то в горле, судорожно, учащенно. Страх — холодная, скользкая змея — обвивает его внутренности и сжимается. Никто не должен ее найти. Никто. Эта ночь — тонкая нить над пропастью. Она может порваться в любую секунду.

Часы бьют каждый час. Глухо, как похоронный звон.

Первые лучи рассвета рвут небо на бледно-розовые полосы. Максим выбегает из дома. Сердце колотится в такт его шагам — глухой, быстрый барабанный бой. В голове пульсирует одна мысль: «Только бы успеть».

На опушке леса его почти выносит на Аню. Она стоит неподвижно, как каменное изваяние. Ее глаза огромны, в них застыл немой вопрос, мольба. Но Максим не замедляет шага. Он проносится мимо, не повернув головы. Воздух свистит у него в ушах. Его мир сузился до одной точки в глубине леса.

***

В лесной глуши, шаман снимает тяжелый засов. Дверь открывается с тихим стоном. Луна уже скрылась, уступив небо бледному рассвету.

Вера сидит на полу, прижавшись спиной к стене. Она смотрит на свои руки и не может сдержать тихий, сдавленный стон. Ее ладони, кулаки — все в ссадинах и запекшейся крови. Следы ночи, следы отчаянных ударов о грубые доски. Слезы катятся по ее щекам сами, тихие и горячие.

Шаман не говорит ни слова. Его лицо — маска скорби. Он достает чистые тряпицы, флягу с водой. Осторожно, почти с благоговением, он промывает ее раны. Его пальцы, грубые и сильные, сейчас движутся с невероятной нежностью. Он перевязывает ее ладони. Все молча. Потом он лишь кивает головой в сторону тропы, ведущей к хижине. Они идут.

***

Андрей и охотник — две темные глыбы в предрассветном тумане. Они слились с тенями огромных елей. Оружие в их руках — холодное, готовое продолжение их воли. Туман обволакивает их, превращая в зловещие, размытые призраки.

— Заряжай, — приказывает Андрей. Его голос низкий, ровный, лишенный всякой теплоты. — Но помни: девушка нужна живой.

Охотник молча щелкает затвором, проверяя патрон. Его кивок краток, как удар топора.

— Мы здесь одни, — говорит Андрей. Его губы растягиваются в безрадостной улыбке. — Никто не услышит. Нет тела — нет проблемы.

Туман в ответ смыкается плотнее, будто лес затаил дыхание.

***

Максим мчится сквозь чащу. Ветви хлещут его по лицу, цепляются за одежду. Он дышит ртом, короткими, рвущимися рывками. Легкие горят огнем. В ушах — собственный бешеный пульс. Пот заливает глаза, соленый и едкий. Он спотыкается, падает на колени, поднимается и бежит дальше.

Его ноги тяжелеют. В боку — колющая, скручивающая боль. Каждый вдох — хриплая агония. Но он бежит. Подгоняемый страхом, который острее любой боли.

Время теряет смысл. Наконец, сквозь пелену усталости и паники, он видит знакомый камень — их камень. Силы покидают его. Он падает рядом, прижимаясь лбом к холодной поверхности, давясь воздухом.

И вдруг — хлопок. Сухой, короткий, чужеродный. Затем второй.

Максим замирает. Весь мир сжимается до ледяной точки в груди. Он понимает, что опоздал.

Это знание обрушивается на него, сминает, ломает. Он поднимается на дрожащих ногах. Слезы бегут по его грязному лицу сами собой, смешиваясь с потом. Он уже не чувствует усталости, только ужас.

Он подходит к хижине. Рука сама тянется к скрипучей двери, пальцы не слушаются. Он дергает ее на себя.

Тишина, пахнущая кровью. На полу — темные, липкие капли. Они ведут вглубь, в тень.

Максим переступает порог. Ноги подкашиваются.

В углу, на полу, лежит шаман. Его одежда темна от крови. Дыхание вырывается прерывистыми, булькающими всхлипами. Он еще жив. Его глаза, мутные от боли, находят Максима. Губы шевелятся.

— Максим… — хрип вырывается из его груди. Он с трудом поднимает руку, указывая слабым движением на старое ружье, валяющееся рядом. — Спаси… Веру…

Глаза шамана закрываются. Рука падает.

Максим опускается на колени. Тело бьет мелкая дрожь. Он стискивает зубы до хруста. Встает. Поднимает ружье. Вес холодного металла кажется единственной реальной вещью в этом кошмаре.

Он выходит наружу. Его взгляд прилипает к тонкой, прерывистой струйке на земле. К кровавому следу.

«Пусть это не ее кровь», — молится он беззвучно. И шагает вперед, туда, куда ведет этот след.

Глава 10

Максим идет по кровавому следу. Каждый его шаг отдается гулом в висках. Он поднимает голову – и видит человека. Приближается ближе, и холодный ужас пронзает его насквозь. Он узнает охотника.

Раненый лежит, его дыхание – хриплый, рваный звук. Пуля разорвала ногу, темная лужа растекается по земле. Но глаза охотника открыты, его пальцы судорожно впиваются в мох. Он шепчет, и каждое слово дается ему мукой.

– Андрей… Сошел с ума… Это он… застрелил старика…

Взгляд охотника тускнеет, сознание гаснет. Максим замирает. Ледяная тяжесть наливает его грудь, сжимает горло. Он дышит резко, по-собачьи. Вера. Ему нужно найти Веру. Сейчас.

Он поворачивается и почти бежит, ноги подкашиваются, ветви хлещут по лицу. Солнце тонет за черной линией леса, крадя последний свет. С каждой минутой оно всё ниже. И когда покажется луна, Андрей увидит настоящую Веру. Эта мысль жалит, как оса.

Время спрессовывается в тягучую, темную массу. И вдруг – выстрел. Грохот разрывает тишину в клочья, совсем близко. Максим замирает. Вся кровь отливает от лица. Андрей. Он выстрелил в Веру. Мысль бьется в черепе, глухая и навязчивая. Он не может двинуться. Не может дышать.

Затем что-то щелкает внутри. Он срывается с места, спотыкается, падает, царапая ладони о корни. Продирается сквозь чащу. И вываливается на поляну.

Картина встает перед ним, четкая и нереальная, как кошмар. Вера прижата к стволу дерева. Андрей держит ее на прицеле, его лицо искажено безумием, губы растянуты в оскале. И кровь – алая, живая полоса – стекает по ее руке, капает на пожухлую траву.

— Ты пойдешь со мной, или я убью тебя! — его голос — скрип рвущегося металла.

Вера рыдает, прижимая ладонь к ране.

Максим застывает. Он – статуя из льда и ужаса.

— Почему на тебя не действуют транквилизаторы? — Андрей трясет ружьем. — Если бы сработали, все было бы иначе!

Он перезаряжает ружье. Лязг затвора – самый громкий звук на свете. И в этот миг из-за туч выплывает луна. Призрачный, серебристый свет заливает поляну. Он ложится на кожу Веры, на ее слезы, на струйку крови.

Максим видит, как палец Андрея белеет на спусковом крючке. Видит, как лунный свет зажигается в глазах Веры – и вспыхивает. Вспыхивает алым, нечеловеческим пламенем.

Андрей вскрикивает и отшатывается. Его рука дергается.

Грохот выстрела.

Пуля вонзается в грудь Веры. Ее тело вздрагивает.

Крик вырывается из Максима сам по себе, хриплый, звериный. Оцепенение слетает. Он мчится к ней, подхватывает, чувствуя, как она вся дрожит.

— Только не умирай, — его шепот обжигающий и беспомощный. — Я не могу без тебя. Не могу.

Он смотрит на ее руку. Рана… светится. Мягким, фосфоресцирующим сиянием. То же свечение пульсирует у нее на груди, сквозь разорванную ткань.

— Со мной все будет, — ее голос тих, но тверд. — Лунный свет… он меня лечит. И я не уйду. Не на твоих глазах. Но нам нужно бежать. Он выстрелит еще раз. А ты… ты обычный. Одна пуля – и конец.

— У меня есть ружье, — говорит Максим, и его собственный голос кажется ему чужим. — Я могу выстрелить. Но тебе нужно отвлечь его. Отбеги. Заставь посмотреть на себя.

Он не уверен, что попадет. Но это их единственный шанс. Маленькая, тлеющая искра надежды.

Андрей не двигается. Он смотрит на Веру, его глаза горят лихорадочным блеском. Он видит не ее – он видит легенду. Видит славу и богатство. Его мысли – бешеный вихрь.

И Вера движется. Стремительно, с неземной легкостью она отпрыгивает в сторону.

Андрей поворачивает ружье, но уже поздно.

Раздается выстрел. Рев боли. Андрей хватается за ногу, оружие падает на землю.

— Бежим! — кричит Максим.

Они срываются с места, врываются в объятия леса. Вера ведет его, она скользит между деревьями. Она чует дым очагов, видит далекие огни города, как будто они горят у нее в крови.

— Я найду тебя! — яростный крик летит им вслед, полный ненависти и боли. — Беги! Но это не конец!

Город. Его огни режут глаза. Вера останавливается на краю леса. Внутри у нее пустота, холодная и бездонная.

— Беги домой, — говорит она, не глядя на Максима. — А мне нужно к отцу. Он ранен. Он не может…

— Вера… — его голос мягок и невыносимо грустен. — Он мертв. Я был там. Я видел.

Сначала она не реагирует. Потом ее плечи содрогаются в беззвучном плаче. Он обнимает ее, прижимает к себе, чувствуя, как бьется ее сердце – быстро-быстро, как у пойманной птицы.

— Сейчас тебе нужно идти ко мне домой, — шепчет он ей в волосы.

— Мой дом в лесу, — ее слова глухи.

— Нет. Твой дом теперь там, где я.

Он снимает свою куртку, накидывает ей на плечи. Ткань хранит его тепло. Они идут медленно. Дорога под ногами – не конец. Только начало.

По пути Максим то и дело останавливается. Его взгляд прилипает к силуэту Веры, к темной куртке на ее плечах. Светится ли она? Он вглядывается, задерживая дыхание. Лунные лучи все еще цепляются за ткань, оставляя призрачное серебристое сияние по краям. Но, к счастью, уже слишком поздно. Улицы пустынны и безмолвны.

Они добираются до дома. Максим бережно укладывает Веру в свою кровать. Ее тело не хочет подчиняться, плечи содрогаются в такт беззвучным рыданиям. Он натягивает одеяло до ее подбородка, его пальцы на миг касаются ее щеки – кожа холодная, как мрамор.

Он не может позволить себе отдых. Не теряя ни секунды, Максим выходит, плотно захлопывает дверь. Идет прямиком в полицейский участок.

Внутри пахнет кофе, пылью и официальными бланками. Его история звучит скомкано, обрывисто. Он выдает факты, как щепки: выстрел в лесу, раненый охотник, безумный Андрей, мертвый шаман. Полицейские смотрят на него с привычной усталой серьезностью. Они не верят, но обязаны проверить. Снаряжают отряд с собаками. Берут его с собой.

Он ведет их обратно, в адреналиновый кошмар. Сначала – к хижине шамана. Несколько офицеров остаются там, их фонари выхватывают жуткие подробности из мрака. Потом – по тому самому кровавому следу. И они находят охотника. Без сознания, но живой. Дыхание слабое, но есть.

Поиски затягиваются. Часы сливаются в серую муку. Но вот – подмога, и вскоре они настигают Андрея. Он стоит, шатаясь, как пьяный, но в его глазах – не алкогольный туман, а какое-то дикое, химическое безумие. Он не сопротивляется. Он бормочет. Слова вырываются бессвязным потоком: «дьявол… он защищает дьявола… в лесу…». Полицейские переглядываются. Никто не верит в сверхъестественное. Для них он просто безумец.

К полудню Максим опустошен. Усталость – тяжелая, свинцовая гиря – тянет его ко дну. Он едва переступает порог своего дома, как звонит телефон. Голос в трубке сухой, официальный. Поскольку он знал шамана… не мог бы он связаться с дочерью? Для опознания.

Позже, в участке, раненый охотник дает четкие показания: да, Андрей застрелил старика. Сам Андрей на допросе только бормочет свое: дьявол, оборотень, лунный свет. Его признают невменяемым. Приговор звучит как избавление: психиатрическая больница.

В тот же день Аня покидает город. Но перед отъездом подкладывает к двери Максима записку. Конверт, смятый в нервных пальцах.

Максим находит его позже. Бумага пахнет чужими духами и горем.

«Максим, прости. Я ничего не знала. Клянусь. Если бы молчала…если бы ни слова ему… Он бы не… Надеюсь, ты когда-нибудь сможешь это прочитать. И простить.Я уезжаю. Навсегда. Но я была счастлива. Знать тебя. Прощай. Аня».

Каждое слово – как тонкий порез. Он понимает разумом: она не виновата. Но сердце – это скомканный листок, который уже не разгладить. Их пути разошлись. Осталась только эта горькая, металлическая пустота на языке.

Дни тянутся, вязкие и безцветные. Максим почти не появляется дома. Он проводит часы в участке, повторяя детали, как заевшую пластинку. Рассказывает, как познакомился с шаманом после смерти своих родителей. Это звучит как оправдание. Ему еще везет – охотник ничего не говорит о девушке. О той, что сейчас спит в его кровати.

Вера все это время провалена в бездну забытья. Она спит, укрывшись с головой одеялом, будто пытаясь раствориться, сбежать от реальности, от боли, выгрызающей душу.

Когда она наконец открывает глаза, то не понимает ничего. Чужие стены. Чужие запахи. Паника поднимается комом в горле, холодной волной. Она слышит шум на кухне – скрип двери, звон посуды.

Осторожно, босиком, она выходит из комнаты. И видит Максима. Он стоит у плиты, его спина напряжена, профиль освещен утренним светом из окна.

И ее сердце, которое только что бешено колотилось, замирает. Потом снова бьется – но уже иначе. Тверже. Рядом с ним воздух перестает давить. Рядом с ним она в безопасности.

— Как ты? — спрашивает он, заметив ее появление на пороге.

— Со мной всё хорошо, — отвечает Вера, но слова предают ее. Слезы, горячие и соленые, уже катятся по щекам, не спрашивая разрешения. Боль — живая, острая заноза в груди — дышит с каждым ее вздохом.

— Когда тебе станет лучше… нам нужно будет сходить в морг. Для опознания, — говорит Максим, и каждое слово дается ему с трудом.

— Пойдем прямо сейчас, — ее голос не дрожит, в нем решимость. — Я хочу в последний раз увидеть папу. Пока у меня есть силы.

— Ты уверена? — он делает шаг к ней, его глаза выдают тревогу, которую он пытается скрыть.

— Я справлюсь. Я должна это сделать, — она смотрит прямо на него, и в ее взгляде — мольба и сила одновременно. — Ты будешь рядом. Мне нечего бояться.

— Хорошо, — он соглашается, сдавленно. — Но ты не можешь пойти в этой одежде. Она… в крови. Надень что-нибудь из вещей моей мамы. Я подожду снаружи.

Он выходит, оставляя ее одну в тишине дома, наедине с горем, которое висит в воздухе густым туманом.

Когда дверь открывается снова, он замирает. Дыхание перехватывает. В платье его матери — простом, синем, с мелким цветочным узором — она выглядит как призрак из его прошлого. На миг ему кажется, что время споткнулось, и из дома вышла не Вера, а его собственная мама, улыбающаяся и живая. Платье немного великовато, но оно мягко обволакивает ее, словно невидимыми руками, предлагая укрытие, которого больше нет нигде.

Они идут в морг молча. Ее пальцы вцепляются в его руку с такой силой, будто он — единственная скала в бушующем океане. Город шумит вокруг, чужие голоса, чужие взгляды. Она съеживается, идет ближе к нему, почти прижимаясь плечом.

В морге он проводит ее до холодной металлической двери.

— Я буду рядом, — говорит он, и его слова — это клятва.

Он остается снаружи. Стоит у стены, и сквозь матовое стекло двери доносятся звуки — приглушенное, сдавленное рыдание, одинокое и бесконечно горькое. Каждый звук впивается в него острыми крючками. Он закрывает глаза, и память наносит ответный удар: он сам, в этом же коридоре… Та же беспомощность. Та же ледяная дверь, за которой — конец всего.

После возвращения Вера снова прячется под одеяло, как ракушка в свой панцирь. Сон — единственное убежище. Максим смотрит на нее, и его собственная беспомощность душит его. И тогда он вспоминает. Заколку.

Он готовит простую еду — суп, чай. Приносит в комнату. Она делает несколько глотков, потом отодвигает тарелку. Ее глаза пусты.

Он садится на край кровати. Молча берет прядь ее волос — они тусклые от пережитых дней. Его движения медленны, осторожны. Он вдевает в волосы заколку — ту самую, что собирался подарить.

— Я знаю, — начинает он, и его голос — это не больше чем шепот. — Я знаю, как это больно. Я тоже потерял их. И если бы не ты в ту ночь… меня бы тоже не было. Теперь позволь мне помочь тебе.

Он касается заколки.

— Я купил это для тебя. Долго носил с собой. Должен был отдать тебе раньше. А теперь… теперь я просто хочу, чтобы ты знала. Я никуда не уйду.

Он замолкает. В комнате только тиканье часов да ее неровное дыхание.

— Посиди со мной, — выдыхает она, не открывая глаз. — Просто… посиди.

Он находит ее руку под одеялом. Берет в свою. Никаких слов больше не нужно. В этой тишине, в этом простом соединении ладоней — весь его обет. Он будет ждать. Сколько потребуется. Он — ее тихая гавань, и он не отплывет, пока буря не утихнет.

Глава 11

Максим снова стоит перед знакомой дверью склада. Больше никто не соглашается работать здесь — грязь въедается под ногти, тяжесть ящиков гнетет спину, а платят гроши. Но разве это имеет значение, когда каждая монета — это вопрос жизни?

Жизнь медленно налаживается. Тот страшный случай отступает в памяти Веры, как ночной кошмар на рассвете. Прах шамана теперь покоится рядом с прахом родителей Максима — тихая точка, поставленная в прошлом. Символ хрупкого, но настоящего мира.

Вера тоскует по отцу. Иногда ей кажется, что она слышит его смех за спиной или чувствует на плече тепло его руки. Но потом она видит Максима, и острая боль сменяется тихим, глубоким теплом. Он здесь. С ней.

Вот он замирает на пороге кухни. Воздух густой и влажный от аромата тушеных овощей и специй. Она стоит у плиты, ее профиль освещен золотистым светом солнца из окна. Ложка в ее руке движется плавно, почти танцует. Звук еды, перекладываемой в тарелку, — самый домашний звук на свете.

— Ты устал?

Ее голос мягкий, но в нем — легкая тревожная ниточка. Она всегда спрашивает.

— Садись. Все готово.

Он идет к столу, и волна чего-то яркого и щемящего накрывает его с головой. Это оно. То самое простое, невозможное счастье, о котором он даже боялся мечтать. Оно здесь, в запахе еды, в тепле ее взгляда.

— Спасибо тебе, — его собственный голос звучит приглушенно. Он садится, и пальцы слегка дрожат, когда он берет вилку.

После обеда она смотрит на почти пустой шкаф. Вздыхает.

— Продукты кончаются. Мне нужно в магазин.

— Пойдем вместе. — Он встает, его тень накрывает ее. Он наклоняется, и его губы касаются ее виска. Кожа пахнет ванилью и теплом. — Веселее будет.

— Да, — она прижимается щекой к его руке на мгновение. — Только возвращайся поскорее, хорошо?

Он кивает. Уходит. А она смотрит ему вслед, и на мгновение им кажется, что они уже не просто двое влюбленных, а что-то большее. Семья.

На складе он грузит ящики, но мысли его далеко. Он представляет их вечер: ее руку в своей, шелест пакетов. Простые радости, от которых сжимается горло. А Вера в это время остается в тишине пустого дома и начинает раскладывать вещи по полкам.

Вечер. Он возвращается. Душ смывает пыль и усталость. Чистая одежда, ее рука в его руке, и они выходят на улицу.

Магазин, светящаяся витрина. Его останавливает отражение в стекле — и ее фигура рядом. Вдруг он ясно видит ее не в простом свитере, а в чем-то воздушном, темно-синем, как ночь.

— Пойдем, — его голос звучит хрипло. Он тянет ее за собой, внутрь, к стойкам с платьями. Ему нужно купить ей все. Показать ей весь мир. Заполнить их общую жизнь красотой.

Они идут обратно. Смеются над чем-то пустяковым. Его плечо касается ее плеча. Город вокруг привычный, родной, безопасный.

И вдруг.

Острая, жгучая сталь вонзается ему прямо в грудь. Не метафора — физическое ощущение разрыва. Воздух обрывается. Горло перехватывает. Колени подкашиваются, земля уходит из-под ног. В его глазах — ее испуганное лицо, искаженное ужасом. Потом — только черная, беззвучная пустота.

Сознание возвращается кусками. Сначала — запах антисептика, резкий и чужой. Потом — белый потолок. Затем — ее лицо, склонившееся над ним. Глаза огромные, влажные, полные такого страха, что у него снова перехватывает дыхание.

— Как ты? — она выдыхает, и ее пальцы впиваются в край простыни, белые от напряжения.

Он пытается приподняться. Тело не слушается, тяжелое, как свинец. Каждая мышца ноет.

— В порядке, — он выталкивает слова сквозь сухие губы. — Поехали домой.

Дверь распахивается.

В палату входит мужчина в белом халате. Шаги быстрые, четкие. Взгляд врача — сканер, холодный и безжалостный — скользит по Максиму, потом переходит на Веру.

— На чем основана ваша уверенность, что все хорошо? — голос врача ровный, но в нем стальная опора. Он слышал их разговор. — Приступы потери сознания были раньше?

Максим отрицательно качает головой.

Врач делает паузу. Смотрит в карту, потом прямо на него.

— Тогда слушайте внимательно, — он говорит тихо, но каждое слово падает, как гиря. — У вас критическая ситуация. Двусторонняя пневмония в терминальной стадии. Процесс запущен давно. Своевременное обращение… — он вдруг останавливается, и в его глазах появляется что-то, похожее на профессиональную, сухую жалость. — Теперь лечение невозможно. Мы можем говорить только о паллиативной помощи.

Мир замирает. Звук отступает. Максим слышит только бешеный стук собственного сердца и тихий, прерывистый вздох Веры, который больше похож на стон. Холод растекается по жилам, сковывая все внутри.

— Вы его жена? — голос врача сухой, безличный, как стук клавиатуры.

— Нет, — отвечает Вера.

— Она моя невеста! — твердо, почти вызовом, бросает Максим. Он видит, как она сжимает пальцы в кулак, как глотает воздух. Его заявление висит в стерильном воздухе палаты — щит, брошенный перед ней.

Доктор медленно закрывает папку. Пауза тянется, густая и неудобная.

— Тогда вам следует знать, — он говорит, обращаясь уже к ней, и его голос теряет профессиональный лоск, становясь тяжелым. — Современная медицина здесь бессильна. Болезнь прогрессирует. Исход… предрешен.

Тишина звенит в ушах. А потом Веру будто разрывает изнутри.

— Он умрёт?! — ее крик режет тишину, голос срывается на высокой ноте. Она хватает его руку. — Нельзя! Нельзя оставлять меня одну! Ты же один у меня!

Максим не двигается. Взгляд его прикован к потолку, но он не видит белых плиток. Перед ним — лицо шамана, темные глаза, вещие слова. Смерть не ушла. Она только сделала шаг назад, чтобы разбежаться. Хаос кружится в висках — обрывки мыслей о только-только найденном свете, о ее смехе, о будущем, которое сжимается теперь до размеров больничной койки. Оно чернеет на глазах, это будущее. Темнее самой долгой полярной ночи.

***

Они едут домой. На заднем сиденье такси Вера не отпускает его руку. Ее глаза — два красных, опухших озера.

— Отец… если бы он был жив, он нашел бы способ, — она говорит в стекло, голос прерывистый. — Он бы смог помочь.

Максим медленно качает головой. Шепот выжимает из себя, слово за словом.

— Шаман… когда провожал. Он сказал, что помочь не может. Моя душа отмечена смертью. Прости.

Слезы не просятся — они вытекают сами, горячие и соленые, оставляя на щеках влажные дорожки. Она не выдерживает. Резко наклоняется, обвивает его руками, прижимает к себе так сильно, что больно.

— Я найду способ, — ее голос звучит у его уха, низко, почти по-звериному. — Ты будешь жить. Слышишь? Ты выживешь.

***

Ночь. Полоска лунного света режет комнату пополам. Вера сидит в кресле, не шевелясь. Свет падает на ее лицо, и глаза в полутьме отливают не янтарем, а темным, почти бурым. Она смотрит на спящего Максима. Думает. Ищет в памяти обрывки знаний, шепоты из детства, любую зацепку.

Тень в углу комнаты шевельнулась.

Она не просто темная — она густая, вязкая, поглощающая свет. Она отделяется от стены и плывет к кровати. Холодным пятном опускается на грудь Максима. Он всхрапывает во сне. Дыхание его становится хриплым, прерывистым, будто на горле лежит невидимая лапа.

Вера срывается с места без звука. Бросается вперед, руки вытянуты, не зная, что делать, но готовая рвать и драться.

И фигура… вздрагивает. Отшатывается от нее, от того тихого, едва уловимого свечения, что окутывает Веру. Растворяется во мгле, словно ее никогда и не было.

Кашель Максима стихает. Дыхание выравнивается.

Вера стоит над ним, дрожа. Не от страха. От ярости. Теперь она видела ее в лицо. Видела смерть.

— Я никому не позволю тебя забрать, — ее шепот шипит в тишине. — Никому.

***

Утро заливает комнату медом. Солнечный луч щекочет веко Максима. Он открывает глаза. Рядом, склонившись, спит Вера. Ее ладонь лежит поверх его руки, на груди — будто страж, будто печать. Он не двигается, боясь спугнуть этот миг. Смотрит на ее лицо, разгладившееся во сне. И странное, щемящее волнение наполняет грудь — точь-в-точь как в тот самый миг, когда он увидел ее впервые.

Минуты тянутся, сладкие и тягучие.

Она просыпается. Их взгляды сталкиваются — и оба отводят глаза, пойманные на этой внезапной, смущенной близости. Она резко вскакивает.

— Вчера… — голос ее сорванный. — Я сидела в кресле. И увидела… силуэт. Черный. Рядом с тобой. Ты сразу начал задыхаться…

Она делает паузу, глотает. Смотрит в окно, а не на него.

— Я подбежала. И она… тень… просто испарилась. Я испугалась. Поэтому… поэтому и легла рядом.

— Спасибо тебе, — говорит Максим, и голос его звучит крепче, чем вчера. Он улыбается, и эта улыбка почти настоящая. — Сегодня мне лучше. Гораздо. Может, это твой свет меня лечит?

Он собирается быстро, с непривычной легкостью в движениях. Воздух кажется свежим, обнадеживающим.

Но на складе все иначе. Его место занято. Чужой человек в его спецовке грузит коробки.

Максим идёт к кабинету начальника. Дверь приоткрыта.

За столом сидит его босс. Мужчина смотрит не на бумаги, а в окно. Его лицо, обычно собранное, сейчас выражает странную смесь — тревогу, которую он пытается скрыть под маской сочувствия.

— Максим. Ты помнишь вчера? Как тебе стало плохо на улице? — Он не ждет ответа. Отводит взгляд. — Это я «скорую» вызывал. А сегодня… сегодня я случайно встретил твоего врача.

Пауза тяжелая, густая. Начальник наконец смотрит на него.

— Я не могу тебя допустить к работе. Не в таком состоянии. Тебе нужно заниматься здоровьем. Только здоровьем. И когда тебе станет лучше — приходи. Я найду для тебя работу.

В глазах Максима клубятся слезы. Горячие — от обиды, от беспомощности. И теплые — от этой неожиданной, щемящей доброты.

— И… не верь всем словам, — начальник говорит тише, наклоняясь вперед. — Чудеса бывают. Борись. Покажи ей, этой болезни, кто здесь сильнее.

— Спасибо вам, — выдыхает Максим. Слова кажутся слишком простыми, слишком маленькими для этого шага в пропасть. Он просто разворачивается и уходит.

Дорога домой длиннее обычного. Он видит витрину магазина. И на ней — маленького белого волчонка. Плюшевого. С темными, слишком умными бусинами глаз. Он заходит внутрь, и покупает.

Дома пахнет супом. Грибами, луком, зеленью. Она стоит к нему спиной у плиты, и солнечный луч играет в ее распущенных волосах, превращая их в жидкое золото. Он крадется бесшумно, обнимает ее за талию, чувствует, как все ее тело вздрагивает от неожиданности.

— Вот я тебя и поймал, — его смех звучит немного хрипло.

Она оборачивается. Ее глаза широко открыты.

— Я не ждала… что ты так рано.

Они стоят близко. Так близко, что он чувствует тепло ее кожи, слышит ее учащенное дыхание. Их сердца, кажется, выстукивают один и тот же ритм.

— Прости, если напугал. Что готовишь? — он кивает в сторону кастрюли.

— Грибной суп, — отвечает она почти шепотом.

— Держи. Это тебе, — протягивает ей волчонка.

Она смотрит на игрушку. Молчит секунду, слишком долгую.

— Спасибо. Но я… не могу сейчас взять.

— Почему? — его улыбка гаснет. — Не понравился?

— Понравился, — она отвечает быстро. — У меня руки заняты.

Он смотрит: в левой — картофелина, в правой — нож.

— А, да, — он фыркает, и смешок выходит смущенным. — Я отнесу его в спальню.

— Хорошо, — она снова поворачивается к плите. — Почему так рано?

— Начальник сказал, чтобы приходил после выздоровления, — кричит он уже из спальни.

— Повезло тебе с начальником, — доносится ее голос, заглушаемый звоном крышки.

В спальне он кладет волчонка на ее подушку. Комната теперь пахнет ей — ванилью и чем-то свежим, травяным. Он смотрит на широкую кровать. В голову лезут навязчивые, жаркие картины: как они лежат здесь вместе, как ее дыхание смешивается с его, как утро застает их в одном спутанном гнезде простыней…

Он не сдерживается. Ложится на край. Прижимает игрушку к лицу. Мечтает так ярко, что почти видит это: ее голову на своей груди, утренние солнечные зайчики на стене…

Половица под дверью предательски скрипит.

— Чем занят? — ее голос тихий, прямо над ним.

Он вздрагивает всем телом, порывисто садится — и съезжает с кровати на пол с глухим стуком.

— Я… задремал! И кошмар приснился, вот я и тут, — он оправдывается, глядя на нее снизу вверх. Ее фигура кажется огромной на фоне светлого дверного проема.

— Что же тебе приснилось? — спрашивает она.

— Что она приходит. Ночью. Та… тень. За мной, — он импровизирует на ходу, ловя ее взгляд. — Я подумал… Может, сегодня ты ляжешь со мной?

Вера отводит глаза.

— Это хорошая мысль, — говорит она так тихо, что он почти читает по губам. — Так мне… будет спокойнее.

Он вскакивает с пола, лицо пылает. Торопливо выходит, чтобы скрыть смущение.

А Вера остается. Подходит к кровати. Берет в руки белого волчонка. Долго гладит его искусственный мех, пальцы слегка дрожат. Потом кладет его аккуратно на подушку. И на ее губах появляется улыбка.

Глава 12

После сытного обеда они решает немного расслабиться. Максим вставляет диск в привод. Металлический щелчок режет тишину. Вера устраивается рядом, закидывает ноги на пуф, и они погружаются в фильм. Начало цепляет: динамичный сюжет, острые диалоги, смешные моменты. Она чувствует, как тепло его плеча касается ее плеча. Ближе к середине повествование меняется. Герои сближаются. И вдруг — откровенность, слишком яркая, слишком громкая.

Максим вскакивает с дивана, будто его ударило током. Он бросается к двери, не глядя на нее. Его голос звучит сдавленно, срывается.

— Выйду подышать!

Дверь захлопывается. Вера остается одна. Смущение накатывает горячей волной. Она хватает пульт, давит на кнопки — бесполезно. Картина на экране живет своей жизнью. Стонут пружины дивана, доносятся приглушенные звуки. Она отшвыривает пульт, падает на кровать, зарывается лицом в подушку. Глубокий вдох. Запах стирального порошка.

Мысли лезут в голову. Навязчивые, чужие. Она чувствует себя подглядывающей.

А Максим стоит на улице. Он смотрит на низкое, серое небо.

— Что она теперь подумает? — вопрос жужжит в висках. — Я сбежал. Как мальчишка.

Через несколько минут он возвращается. Решимость твердая и хрупкая, как лед. Дверь открывается. На экране — еще большая откровенность. Вера лежит, уткнувшись в подушки, все ее тело кричит о желании исчезнуть. Он не думает. Рука сама хватает пульт. Экран гаснет.

Он подходит к кровати, садится на край.

— Всё. Я переключил на новости, — говорит он.

— Хорошо… — ее ответ — всего лишь выдох. Она медленно садится, пальцы дрожат, когда она поправляет волосы.

На экране мелькают лица ведущих. И вдруг — срочный выпуск. Бегущая строка. Фотография мужчины. Пронзительный взгляд, будто сверлящий через экран. Губы сжаты в тонкую, решительную нить.

Воздух в комнате кристаллизуется. Они замирают одновременно. Легкие перестают работать.

Андрей сбежал.

Имя падает между ними, холодное и знакомое, как лезвие ножа. Их лица становятся пепельными. Кошмар, который они заперли в прошлом, снова смотрит на них.

Максим делает глоток воздуха. Пытается звучать нормально.

— Не надо паниковать. Он далеко. В другом городе. Его найдут.

— А если он доберется сюда? — ее шепот сухой, как осенний лист. Пальцы впиваются в край одеяла, костяшки белеют.

— С тобой ничего не случится. Ничего. Полиция защитит нас.

Вечер опускается медленно. Они едят суп почти молча. Звук ложек о тарелки кажется неестественно громким. Расходятся по комнатам. Вера погружается в книгу, но слова пляшут перед глазами, не складываясь в смысл. Максим берет первую попавшуюся книгу с полки, садится в кресло. Сюжет затягивает, время перестает существовать. Когда он отрывается, за окном — густая, бархатная тьма. Полночь.

Он заглядывает к ней. Она все еще читает, при свете настольной лампы.

— Глаза не устали? — спрашивает он.

— Нет.

— Не засиживайся. Я спать.

Он уходит. Едва сознание начинает тонуть в сонной мути, как свет взрывается — и гаснет. Одновременно во всем доме. За окном — абсолютная чернота. Ни одного огонька в городе.

Он лежит, прислушиваясь к тишине. Она становится громкой. И тогда — скрип. Медленный, осторожный. Его дверь приоткрывается. В проеме, очерченная слабым светом луны, стоит Вера.

— Почему не спишь? — его голос хриплый от сна.

— Мне страшно… — ее шепот почти неразличим. — Можно, я посижу тут? В кресле?

— Хочешь, чтобы потом все тело ныло? — он приподнимается на локте. — Бери свое одеяло. Ложись сюда.

Она возвращается, закутанная в одеяло, но останавливается у кресла. Сворачивается в нем калачиком, как испуганный зверек. Максим вздыхает. Сбрасывает свое одеяло, подходит к ней. Руки находят ее плечи сквозь толстую ткань. Он аккуратно, но настойчиво стягивает с нее этот кокон.

— Иди, — говорит он просто. И в его голосе нет места для спора, только тихая, непреложная уверенность.

— Если будешь тут сидеть, я не смогу уснуть, зная, что тебе неудобно, — говорит он. — Так что ложись.

Она колеблется секунду, дыхание сбивается. Потом кивает. Скользит под одеяло к самой стене, накрывается с головой, превращаясь в бесформенный холмик. Хочет раствориться. Максим ложится рядом, оставляя между ними полоску пустоты. Напряжение вибрирует в воздухе, как струна. Ему непривычно, неловко. Они никогда не делили одну кровать.

— Вылезай, задохнешься, — он наконец говорит и тянет край одеяла вниз, обнажая ее спутанные волосы.

Он двигается ближе, преодолевая эту невидимую границу. Его рука осторожно ложится на ее талию, притягивая к себе. Он чувствует, как она замирает.

— Ну вот и все, — его шепот теплый у самого ее уха. — Приятных снов.

***

Андрей не привык к четырем стенам. Белизна давит на сетчатку. Однообразные дни растворяют память. Он забывает вкус хлеба, звук ливня по крыше, тепло солнечного пятна на полу. Но самое невыносимое — ему не верят. Каждый раз, когда он говорит о чудовище, врачи кивают. Их ручки скользят по бумаге. Шуршат. Назначают новые таблетки. Он знает — оно реально.

Однажды ночь в палате становится гуще. Плотнее. Свет из коридора не доходит до кровати, его поглощает липкий мрак. Андрей просыпается от давления в груди. Воздух горячий, тяжелый, им трудно дышать. В углу — движение. Силуэт. Высокий, черный, без лица. Он колышется, как дым.

— Здравствуй, Андрей, — звучит грубый голос.

Андрей впивается пальцами в одеяло. Сердце колотится о ребра.

— Кто ты? Что тебе нужно?

— Тебе нужна свобода. Мне — услуга. Договор. Я даю силу уйти отсюда. А ты… убьешь Максима. И Веру. Они прячутся от своих врат слишком долго.

Андрей замирает. Мысли путаются, как оборванные провода.

— Почему я должен тебе верить?

Силуэт наклоняется. В темноте мерцает подобие улыбки.

— Не верь. Останешься здесь. Навсегда. Даже смерть не возьмет тебя. Только эти стены.

Тишина висит между ними.

— Хорошо… — выдыхает Андрей. — Я помогу.

Холодная тень приближается. Берет его руку. Прикосновение обжигает ледяным огнем. Боль пронзает запястье, резкая и яркая. На коже остается печать — узор из черных линий, словно треснувший лед или паутина.

— Сила десяти. Она выведет тебя. А эта метка… после смерти твоя душа — моя. Не забудь наш договор.

Силуэт растворяется. В воздухе повисает запах — сладковатый, отвратительный, как горелая плоть и старая кровь.

Утро наступает быстро. Андрей ждет. Новая сила бурлит в жилах, она горькая и пьянящая. Врач открывает дверь. Не успевает сделать шаг.

Андрей движется. Один толчок — и тело врача отлетает к стене. Удар приглушенный, костный.

Андрей не останавливается. Его шаги быстрые, легкие. Охранники, решетки, крики — все это бумажная преграда. Он рвет ее на ходу. Добирается до внешней стены. Приседает — и мышцы пружинят. Он взлетает наверх, как что-то невесомое и хищное. Свобода бьет в лицо ветром.

Дождавшись ночи он крадется на товарную станцию. Темнота — его союзник. Он проскальзывает в полуоткрытый вагон. Шаги! Полиция. Он не думает — ныряет в соседний вагон, полный угля. Черная пыль обволакивает его. Он зарывается глубже, оставляя лишь щель у рта для воздуха.

Голоса. Фонари. Они рядом. Проходят мимо.

Поезд дергается и трогается. Андрей лежит под тяжестью камня. Его глаза в темноте — два узких желтых уголька. Где-то впереди, за поворотом рельсов, ждет месть.

***

Утро встречает Максима шепотом дождя по стеклу. Он просыпается и сразу чувствует пустоту. Простыня рядом холодная. Веры нет.

Он трет глаза, прислушивается. Из кухни доносится тихая симфония: позвякивание ложки о чашку, мягкий плеск воды, запах. Горький, насыщенный аромат свежесмолотого кофе.

Она давно встала. Приготовила что-то.

Он садится на край кровати, включает телевизор. Электронное бормотание заполняет комнату. И снова — та новость. Тот голос. Спокойный, размеренный, и оттого еще более чужой.

«…полиция предполагает, что беглец мог покинуть город в грузовом составе…»

На экране снова мелькает фотография. Бледное лицо. Взгляд, который будто бы ищет его через экран. Максим сжимает кулаки. Ужас, который он заглушал всю ночь, возвращается. Ледяной волной, сковывающей желудок.

— Рано или поздно он найдет нас.

Именно поэтому сегодня. Пока есть время. Он задумал вечер при свечах. Последний островок покоя. Но сначала — обещание. Нужно в больницу. Доктор просил прийти, если боль утихнет.

После плотного обеда он говорит Вере, что скоро вернется. Чтобы она не скучала, включает комедию. Подробно объясняет, как выключить, как выбрать другой фильм. Пальцем водит по кнопкам пульта, нажимая каждую со щелчком. Она слушает внимательно, с легкой, почти невидимой улыбкой. Максим надеется, что фильм ее развлечет. Что смех заглушит тишину, которая висит в воздухе, когда он уходит.

Когда комедия заканчивается, Вера листает список дальше. Палец замирает на знакомом названии. Тот самый фильм. Из-за которого он выбежал на улицу. Любопытство становится плотным комом в горле. Интерес. И что-то еще — желание понять.

Она нажимает «воспроизвести».

Камера медленно скользит к комнате. Двое людей лежат друг против друга. Музыка стихает, превращается в тихий стон струн. Дыхание героини слышно даже здесь, в комнате — быстрое, прерывистое. Поцелуй. Нежный, но жадный. Потом руки. Неспешные, уверенные. Снимают одежду. Пальцы скользят по обнаженной коже, оставляют невидимые следы. Объятия. Шепот, слова теряются, остаются только интонации. И затем — сама близость. Без слов, но кричащая.

Вера замирает. Сердце колотится где-то в висках. По спине бегут мурашки — холодные, затем горячие. Она не может назвать это чувство. Смущение? Да. Волнение? И это тоже. Страх? Возможно. Это что-то новое. Чужое. Она никогда раньше не видела ничего подобного…

А тем временем Максим уже в больнице.

— Не ожидал такого прогресса. Что делал?

Максим улыбается, и улыбка получается по-настоящему легкой.

— Меня лечит любовь моей девушки.

Слова звучат немного наивно, но он не краснеет. Это правда.

Из больницы он идёт в магазин. Ищет что-то особенное. Свечи — толстые, восковые, пахнущие медом. Торт — с воздушным кремом. И бутылку красного вина. Он никогда не пил алкоголь. Но сегодня есть повод.

Пока он стоит у полки, вчитываясь в этикетки, Вера все еще смотрит фильм. Не может оторваться. То, что происходит на экране, будит в ней странный внутренний экстаз. Мысли путаются. Щёки горят…

Максим возвращается. Первым делом заглядывает в комнату. Вера сидит на кровати, смотрит в окно. Ее лицо — яркое пятно в полумраке.

— Все в порядке? — спрашивает он.

Она вздрагивает. Переводит на него взгляд — смущенный, растерянный, но в глубине есть новый, незнакомый блеск. Она открывает рот, но звука нет.

— Ты чего такая красная? Температура? — его голос становится жестче, в глазах вспыхивает тревога.

— Нет. Просто… жарко стало, — она отводит глаза.

Максим медленно подходит. Протягивает руку, прикладывает тыльную сторону ладони ко ее лбу. Кожа горячая, но это не лихорадочный жар.

— Если жарко — умойся холодной водой. Всегда помогает.

— Хорошо, — она соглашается слишком быстро, вскакивает и почти бежит в ванную.

Максим смотрит ей вслед. Потом быстро приседает, засовывает пакет под кровать.

— А что в пакете? — ее голос доносится из-за двери ванной.

— Свечи. На случай, если свет опять вырубят, — он отвечает без паузы, гладко. Вранье дается ему легко. — Давай прогуляемся. Нельзя же все время дома сидеть.

— Хорошо, — говорит она.

Они идут по городу. Воздух пахнет мокрым асфальтом. Говорят о пустяках. О погоде. О фильме, который он ей включил. Возвращаются уже в густеющих сумерках.

Едва переступив порог, Максим хватается за голову.

— Хлеба купить забыл. Сходишь?

Как только дверь закрывается за ней, он бросается к кровати. Вытаскивает пакет. Руки двигаются быстро, почти дрожат. Расставляет свечи в подсвечники. Щелчок зажигалки. Пламя вспыхивает, отражается в стекле бокалов. Он нарезает торт, открывает вино. Запах сладкого теста, воска и темного винограда смешиваются в комнате. Он включает телевизор, чтобы поставить музыку.

И видит. Экран замер на паузе. Но кадр… Он узнает его сразу. Ту самую сцену. Точнее, ее продолжение. Более откровенное. Более отчаянное.

«Вот чем она занималась, пока меня не было? — проносится мысль. — Меня в хижине обозвала извращенцем… А сама?»

Не в силах противостоять, нажимает «воспроизвести».

— Боже мой, — выдыхает он через минуту. — Какая пошлятина.

Смотрит. Еще несколько минут. Пока сцена не заканчивается. Только тогда он выключает фильм и включает музыку. Тихий, меланхоличный саксофон заполняет комнату.

В этот момент щелкает замок. Она возвращается.

Он бросается к прихожей, помогает снять куртку. Его пальцы чуть дрожат.

— Закрой глаза, — говорит он. — Сюрприз.

Он ведет ее за руку в комнату. Шаг за шагом. Мерцающий свет уже ложится на ее лицо.

— Открывай.

Она открывает глаза. И замирает. Свечи. Бокалы с темно-рубиновой жидкостью. Торт. Музыка. И он — в этом теплом, танцующем свете, смотрящий на нее с надеждой и легким смущением.

— Это очень красиво, — говорит она. Улыбка медленно расцветает на ее лице.

Глава 13

— За нас, — говорит он, поднимая бокал. Капля скатывается по его пальцу, тянется алым следом, словно живая.

Вера кивает. Берет свой бокал, но не пьет. Ее взгляд прилипает к язычку пламени свечи — оно подрагивает, пульсирует в такт ее собственному беспокойному сердцу.

Она съедает кусочек торта. Шоколад тает на языке, сладкий и горький одновременно. Наконец, она задаёт вопрос:

— По какому поводу этот ужин? Почему сейчас?

Его плечо едва заметно вздрагивает. Пауза тянется дольше, чем нужно.

— Просто захотелось. Мы же… мы живем вместе. Решил сделать тебе приятно.

— Понятно, — шепчет она. Ее пальцы сжимают ножку бокала. — Но я не могу… не могу выбросить из головы новости. Андрей сбежал. Он на свободе. Он убил моего отца. — Голос срывается, превращается в хрип. Она отворачивается, смотрит в темное окно, где отражается дрожащее пламя. — Он найдет нас. Я это чувствую.

Его рука накрывает ее ладонь. Прикосновение жаркое, сильное, но в его пальцах она улавливает легкую дрожь.

— Я не дам тебя в обиду. Никогда. — Его слова падают тяжелыми каплями, как клятва. — Его найдут. А сейчас… сейчас мы здесь. В безопасности.

Он снова наливает вина. Границы размываются. Вино обжигает горло, тепло растекается по жилам, делает мир мягче, а страхи — дальше. С каждым глотком тень Андрея отступает, растворяется в сумраке комнаты.

Ее мысли тяжелеют, становятся вязкими. В голове всплывает обрывок фильма — спутанные простыни, жаркие прикосновения. Желание накатывает внезапной волной, от которой перехватывает дыхание.

«Слишком рано, — шепчет внутренний голос. — Но почему бы и нет?»

Он наблюдает за ней сквозь полумрак. Видит, как свечной свет играет в ее зрачках, как трепещет тень ресниц на щеке. Он тоже думает об этом.

Он встает. Звук его стула оглушительно громок в тишине.

— Вера, — его голос низкий.

Он протягивает руку. Она замирает на секунду. Потом поднимается.

Его ладонь прикасается к ее щеке. Кожа под пальцами прохладная, шелковистая. Большой палец проводит по линии скулы, и она вздрагивает.

— Ты уверена? — его дыхание смешивается с ее дыханием, теплое и пахнущее вином.

В ответ она только притягивает его к себе. Их губы встречаются — сначала неуверенно, потом жадно. Это не просто поцелуй. Это падение. Это исчезновение.

Он расстегивает пуговицы на ее блузке. Каждая — маленький щелчок, отдающийся в тишине громче, чем крик. Ткань соскальзывает с ее плеч. Ее пальцы запутываются в его рубашке, тянут ткань на себя. В темноте очертания тел — лишь бледные пятна, но каждый изгиб, читается кончиками пальцев.

Комната прохладна, но там, где соприкасается их кожа, возникают очаги жара. Его губы находят изгиб ее шеи, ключицу. Ее руки скользят по его спине, ощущая напряжение мышц. Дыхание сбивается, становится прерывистым.

Они ложатся на кровать. Простыни холодные, но это ощущение тает под жаром их тел. Темнота вокруг абсолютна, и это освобождает. Здесь нет прошлого. Нет страха. Есть только это: пьянящее смешение дыхания, учащенные сердца, бьющиеся в унисон.

И когда, наконец, они становятся одним целым, Вера закидывает голову назад и видит за закрытыми веками не тьму, а вспышки — яркие, как то самое пламя свечи, которое он зажег для нее. И на миг ей кажется, что они оба — всего лишь две искры в бесконечной ночи. Искры, которые сумели найти друг друга.

Каждое прикосновение — это слово. Каждый вздох — целое предложение. Ощущения настолько острые, настолько новые, что ответ становится очевидным, физическим: вот почему люди так жаждут этого.

Ночь течет, не оставляя часов, не оставляя следов. Они исследуют друг друга медленно, бережно, чувственно. И только когда силы окончательно тают, а конечности становятся тяжелыми, они позволяют себе остановиться. Все еще переплетенные, они погружаются в сон, где нет снов — есть только глубокий, цельный покой.

Утро приходит украдкой. Сперва Максим чувствует свет — полоску золота, просочившуюся сквозь щель в шторах. Он открывает глаза первым. Долго смотрит на Веру. Ее лицо расслаблено, ресницы отбрасывают тени на щеки. Она дышит ровно, глубоко, будто мир за стенами комнаты перестал существовать. Осталась только эта тишина. Их тишина.

Вера открывает глаза. Несколько секунд она просто лежит, ощущая тепло его тела вдоль своей спины. Потом память накрывает ее с головой. Она резко приподнимается на локте. Взгляд скользит по собственному телу, и волна жара заливает ее с головы до пят. Она голая. Мысли о прошлой ночи проносятся вихрем — жаркие, лишающие дара речи, смущающие до самой глубины души.

Он чувствует, как она замирает.

— Я отвернусь, — говорит он тихо. Внутри все сжимается от странной, щемящей неловкости. — Оденься.

Она, не говоря ни слова, натягивает одеяло на голову, превращаясь в беспомощный сверток. Максим встает. Пол холодный под босыми ногами. Он быстро находит свои вещи. Его взгляд падает на ее одежду, брошенную на полу еще вчера — маленькую, хрупкую. Он поднимает все, аккуратно кладет рядом с ней на край кровати. Рука на мгновение задерживается на тонкой ткани ее белья.

— Я выйду. Подышу свежим воздухом, — он уже у двери, голос звучит слишком громко в тихой комнате. — Как будешь готова… помогу с обедом.

Дверь закрывается с тихим, но окончательным щелчком. Звук будто выпускает воздух из комнаты. Она сбрасывает одеяло. Соскальзывает с кровати и видит аккуратную стопку своей одежды. Мысли налетают шквалом, бессвязные и панические:

«Он трогал моё нижнее бельё Теперь я сгорю. Просто испарюсь от стыда. Зачем он это сделал? Лучше бы оставил все как было. Как я теперь посмотрю ему в глаза?»

Она стоит, сжимая в руках шелковую блузку, и чувствует, как предательский румянец снова заливает шею, лицо, уши.

Собравшись, она устремляется на кухню. Движения резкие, механические. Нож отбивает ритм по разделочной доске. Она помешивает соус, проверяет духовку, а сама шепчет в такт своему бешеному сердцу:

— Что теперь делать? Как жить с этим стыдом? А ночь… — она замирает, ложка застывает в воздухе, — ночь была… прекрасной.

Это слово повисает в воздухе, тихое и огромное.

Максим стоит на пороге. Он не хотел подслушивать. Просто хотел проверить. А теперь застыл, завороженный. Она качается на пятках, шепчет что-то себе, и ее профиль в свете окна кажется уязвимым и прекрасным.

Улыбка трогает его губы — невольная, нежная. Он делает шаг. Еще один. Его руки осторожно ложатся ей на плечи.

Она вздрагивает, но не отшатывается. Тепло его ладоней проникает сквозь ткань, растворяет комок напряжения у нее в груди.

— Мне тоже понравилось, — его шепот касается ее виска.

Она медленно поворачивается. Смотрит ему в глаза. В них нет насмешки, нет неловкости — только тихое, бездонное понимание. И ее улыбка, наконец, расцветает в ответ — настоящая, чуть дрожащая, освещающая все ее лицо.

— Ты прав, — шепчет она и поднимается на цыпочки. Ее губы касаются его губ — мягко, стремительно, как обещание.

***

Поезд трясется и стучит, закутанный в едкий, густой запах угля. По бокам мелькают, сливаясь в серо-зеленую полосу, сосны, поля, покосившиеся полустанки. Но в голове у Андрея только одно. Одна мысль, горячая и острая, как лезвие: дьяволица. Он должен ее поймать.

Поезд не останавливается в Мууне. Андрей знал это. Поэтому, когда колеса начинают выбивать другой, более медленный ритм перед крутым поворотом, он не думает. Он действует.

Прыжок. Мир переворачивается. Земля бьет его по плечу, по бедру, сбивает дыхание. Он катится по щебню, хватаясь за траву. Встает. И тут — кинжальный удар в ногу. Острая боль прошивает голень снизу вверх. Он сжимает челюсти до хруста. Не кричит. Он же неуязвим. Боль — для слабаков.

Но нога говорит обратное. Она предает его. Распухает на глазах, превращаясь в чужеродный, тугой шар. Каждый шаг отдается в висках глухим стуком. Ему нужно исчезнуть. Спрятаться. Туда, где нет полицейских и любопытных глаз.

И тогда он вспоминает. Хижина. Та самая, в глухом лесу.

Он движется туда, припадая на больную ногу. Движется, как подстреленный волк — злой, сосредоточенный, игнорирующий жгучую пульсацию в кости.

Хижина стоит, как он и помнил: серая, обветшалая, в объятьях разросшегося чертополоха. Внутри пахнет плесенью, пылью и чем-то ушедшим, мертвым. На полу — клочья старых газет. На столе — окаменевшие крошки. И в углу… темно-коричневое пятно. Засохшая кровь шамана.

Голод скручивает желудок. Он роется в ящиках, сбрасывая хлам. Находит. Гречка. Соль. Помятая банка с фасолью. Жесткая, как камень. Он ест, не разогревая, чувствуя, как холодная масса падает в пустоту внутри.

Потом занимается ногой. Срывает с себя часть рубашки, смачивает ее водой, туго бинтует расползающуюся отечность. Боль отступает, превращаясь в глухой, терпимый гул. А вместе с ней отступает и туман в голове. Мысли снова становятся острыми, ясными.

Проходит несколько часов. Нога — уже не оправдание, а досадная помеха. Цель снова выкристаллизовывается, сверкая, как алмаз: «Вера».

Не для убийства. Нет. Сначала он должен явить ее миру. Показать всем ее лик, ее суть. А Максим… Максим должен умереть.

Он сидит в полумраке и планирует. Методично. Безжалостно. С холодной уверенностью палача, проверяющего остроту топора.

***

После обеда они идут гулять. Парк дарит им прохладу тенистых аллей, кафе — аромат свежей выпечки. Она пьет чай с лимоном, он — капучино, а кусочек шоколадного торта незаметно перекочевывает на ее тарелку. Они смеются. Говорят о пустяках. Пальцы их то и дело находят друг друга.

На обратном пути солнце уже цепляется за верхушки елей, отливая медом. И тут Вера говорит, глядя куда-то мимо него:

— Давай сходим в хижину. Это все еще мой дом. Даже если там пусто.

Максим останавливается. Смотрит на нее, пытаясь прочесть между слов. Он знает, какое место та хижина занимает в ее истории. Ее крепость. Ее кокон.

— Хорошо, — соглашается он. — Когда?

— Завтра. — Она поворачивается к нему, и в ее глазах всплывает другой вопрос, тень отложенной тревоги. — А ты так и не рассказал. Врач… что сказал?

Улыбка Максима кажется ему самому немного вымученной.

— Сказал, что прогресс есть. И что ты — мое лучшее лекарство.

Она выдыхает — глубоко, с облегчением, и глаза ее становятся влажными.

— Я так рада. Иногда думаю, что если бы не я не появилась… — голос обрывается, слова тонут в вечернем воздухе.

Он притягивает ее к себе, обвивая рукой плечи. Целует в висок, где под кожей бьется тоненькая жилка.

— Не думай. Ты самое прекрасное, что произошло со мной.

Вечер тает быстро и без следа. Дома они включают фильм, но уже к середине титров ее голова тяжело опускается ему на плечо. Он чувствует ритм ее дыхания, выравнивающийся, замедляющийся. Они не доползают до кровати, засыпая прямо на диване, в сплетении рук и под теплым пледом. Они не думают ни о хижине, ни о завтра. Они позволяют ночи убаюкать себя — последний спокойный вдох перед бурей.

Глава 14

Тишина обволакивает дом густым, тягучим мёдом. Максим и Вера не спешат вставать. Они лежат, прислушиваясь к этому звенящему покою, кожей ощущая — это последние секунды тишины в их жизни.

Дорога в лес пролетает незаметно. Их слова переплетаются, быстрые и легкие, строя воздушные замки будущего. Оно кажется таким ярким, таким возможным, словно они уже видят его сквозь прозрачную завесу реальности. Смех Веры звенит, как колокольчик, но в его звуке есть хрупкая трещинка.

— Смотри, — её голос обрывается. Она замирает перед древним валуном, покрытым бархатным, влажным мхом. — Тот самый камень. Мы почти пришли.... Давай постоим тут не долго.

Её пальцы холодны, когда Максим накрывает их своей ладонью. Он чувствует мелкую дрожь.

Они стоят в зеленоватом полумраке под сенью сосен. Ветер играет её волосами. Они молчат.

Вера вдруг делает резкий, шумный вдох. Выпрямляется. И делает первый шаг, потом второй. Максим идет следом, его шаги точно повторяют её шаги. Он должен быть здесь. Он должен быть рядом.

— Вот и дом… отец, — её шёпот едва долетает до него. Она замирает перед покосившейся хижиной, будто перед краем пропасти.

Максим отступает на пару шагов, его взгляд выхватывает из травы несколько полевых цветов. Он наклоняется, чтобы сорвать их. И в этот миг тишину разрывает крик. Он вонзается Максиму прямо в грудину, останавливая сердце. Он бросается к двери. Вбегает в хижину.

***

Андрей чувствует силу, текущую по жилам. Нога не ноет. Мысли — острые, отточенные лезвия. А злость… злость стала тихой, глубокой и беспощадной, как подземное озеро. Он уже у порога, когда снаружи раздаётся шорох. Шаги.

— Кто? — его голос — низкое рычание. Он прижимается к грубой стене рядом с дверью, сливаясь с тенями. Оружия нет. Есть только ярость, сжатая в кулак. И холодная, четкая мысль: без боя не сдамся.

Дверь распахивается, на пороге — силуэт на фоне слепящего света. Андрей бьет. Быстро. Жестко. Удар встречает мягкое сопротивление, слышен сдавленный выдох. Тело оседает на грязный пол беззвучно, как мешок.

И тогда он видит её лицо.

— Ну вот мы и встретились, — слова слетают с его губ, обжигая сарказмом. Его губы растягиваются в оскале, в котором нет ни капли радости.

Он не даёт ей опомниться. Кулак врезается в солнечное сплетение, вышибая воздух, звук, саму жизнь. Она складывается пополам и падает.

Следующий врывается в проём Максим. Андрей бьёт в челюсть. Хруст. Тело падает на пол, и в хижину возвращается тишина. Сознание покидает Максима.

***

Максим открывает глаза. Сперва — боль. Раскалённое железо в висках. Сухость во рту, губы слиплись. В глазах плавают зеленые и красные пятна. Максим пытается двинуть рукой — и понимает. Верёвки впиваются в запястья, грубые, неумолимые. Ноги прикованы к тяжелому стулу. Он внутри. В той самой хижине.

В углу, на полу, дергается Вера. Её тело изгибается в немом, отчаянном рывке. Глаза дикие, полные слез и паники. Тряпка перекрывает рот, ее тихие звуки похожи на всхлипы загнанного зверя.

А между ними стоит Андрей. Он не похож на призрак из прошлого. Он — сама плоть ярости. Грязь, спутанная борода, одежда в пятнах. Но глаза… глаза живые, острые, сверлящие. Он смотрит на них изучающе, оценивающе. Как на интересную, сложную дичь.

— Приятно видеть старых друзей, — начинает он. — Как поживали?

Максим пытается выкрикнуть что-то, но кляп превращает звук в бессильное, яростное мычание.

— Из-за вас я потерял всё, — Андрей делает шаг ближе. Запах пота, гнили и металла бьет в нос. — Дочь. Свободу. Рассудок, говорят… — он останавливается прямо перед Максимом, наклоняется. Его дыхание обжигает кожу. — Кто-то прострелил мне ногу. Помнишь?

Максим замирает, потом снова бьется в связках. Мычание становится громче, отчаяннее. В его глазах вспыхивает не страх. Гнев.

— Хочешь что-то сказать? — усмешка скользит по губам Андрея и он вытаскивает кляп.

— Что тебе надо? — спрашивает Максим.

— То, что ты мне должен, — Андрей выпрямляется, его тень накрывает Максима целиком. — Ты забрал всё. Теперь моя очередь.

— Ты конченный псих, — слова вырываются у Максима хлестко и громко. — Рано или поздно тебя схватят.

Смех Андрея рождается где-то в груди — глухой, пугающий, лишенный любой теплоты.

— Полиция? — он слегка склоняет голову, будто прислушиваясь к далёкому звуку. — Я их не боюсь. Если придут, я их просто убью.

Максим бросает тело вперёд, вены на шее наливаются кровью. Верёвки впиваются глубже.

— Если нужны заложники — бери меня. Отпусти её.

— Понимаешь… — Андрей отходит, его взгляд скользит от Максима к Вере и обратно, как будто он взвешивает два разных сорта боли. — В той дыре, куда меня упекли, ко мне приходила смерть. Настоящая. Я чувствовал её дыхание. Оно пахло ржавчиной и пустотой. Она шептала, что хочет тебя. А Вера…

Его глаза останавливаются на ней. В них вспыхивает холодный, хищный азарт.

— Она — не человек. Она — дверь. К деньгам. К силе. Когда мир увидит, что она может, меня будут боготворить. Президенты станут умолять меня о встрече. Её будут изучать. Разбирать на части, чтобы собрать солдат нового поколения. А ты… — он пожимает плечами. — Ты просто удобрение. И твой срок истекает быстрее, чем ты думаешь.

Максим тяжело дышит через нос, его ноздри раздуваются. Глаза становятся узкими щелями.

— У тебя ничего не выйдет. Я не позволю.

Андрей молча поворачивается к столу. Его пальцы смыкаются на рукояти старого охотничьего ножа. Лезвие ловит тусклый свет и бросает на стену дрожащий серпик.

— Не позволишь? — он повторяет, делая шаг. Ещё один. — Меня уже ничто не остановит. Я получил силу. И цена за неё… твоя жизнь.

Нож замирает в сантиметре от Максима. И вдруг Андрей отворачивается. Его внимание полностью переключается на Веру.

— Знаешь, а сейчас будет куда веселее, — его голос становится сладким, игривым. — Я хочу услышать, как она запоёт.

— Не смей, тварь! — рёв Максима сотрясает воздух хижины.

— Тише, тише, — бормочет Андрей, приближаясь к Вере. — Я всего лишь хочу освободить этот прелестный ротик.

Он аккуратно, почти нежно, тянет за узел. Ткань спадает.

И из её губ вырывается не крик. А низкое, горловое рычание. Звук, который не должен исходить от человека.

— Ты — язва, — слова вырываются из её рта. Глаза горят в полумраке, в них нет слез, только абсолютная, кристальная ненависть. — Тронешь его — и я вырву тебе глотку клыками, если понадобится. Я разорву тебя на куски. Клянусь.

Андрей смотрит на неё. Его грудь приподнимается от беззвучного, довольного смеха.

— Вот теперь, — он шепчет, и в этом шёпоте — предвкушение, — вот теперь по-настоящему интересно. Давай начнём.

Максим видит её впервые такой. Дикой. Необузданной. Каждое её слово обволакивает хижину морозным ужасом.

— Глупая, — слово падает с его губ, холодное и плоское, как лезвие. Он смотрит на Веру сверху вниз. — Совершенно глупая. Сейчас день. А днем ты — всего лишь человек. Ночью… — он пожимает плечами, — с той силой, что у меня теперь есть, я справлюсь с тобой играючи. Смотри. И чувствуй.

Он разворачивается к Максиму.

Нож входит в бедро Максима с глухим, влажным звуком, как нож в тыкву.

Сперва — резкий, свистящий вдох. Потом голос Максима вырывается наружу — это протяжный вой, в котором слышится шок и неподдельный ужас. Его глаза становятся огромными, стеклянными. Кожа мгновенно покрывается липкой, восковой бледностью. Сознание плывет, темнеет по краям.

— Как ты мне — так и я тебе, — голос Андрея ровный, бесстрастный. Он вытаскивает лезвие. Сталь выходит с сопротивлением. Яркая алая кровь сразу заливает ткань джинсов. — Чувствуешь?

— Нет! Прекрати! — Голос Веры — сплошная трещина, сиплый визг. Она бьётся в верёвках, как птица в клетке. Кожа на её запястьях сходит кровавыми лентами, но она не чувствует этой боли. Только ту, что разрывает её изнутри. — Пожалуйста!

Андрей слышит, и это доставляет ему тихое удовольствие.

— А теперь, — говорит он спокойно, размышляя вслух, — прямо в сердце.

Сталь, тёплая от первой крови, находит новую цель.

Максим не кричит. Холод пронзает грудь, острее льда, глубже огня. Он слышит странный хруст. Его тело выгибается в немом спазме. Боль не растекается — она взрывается где-то в центре, белым светом, который тут же гаснет. Взгляд затуманивается, теряет фокус. Веки тяжело опускаются.

Андрей стряхивает с пальцев алые капли. Его губы растягиваются в улыбке.

— Всё. Мой долг исполнен.

Он поворачивается к Вере. Готовится увидеть сломанную девушку, пустые глаза, тихие рыдания.

Но видит другое.

Его взгляд натыкается на светящуюся точку в полумраке. Затем на вторую. Два уголька, тлеющих адским багровым светом. Её губы оттянуты, обнажая не зубы, а длинные, острые, совершенные в своей смертоносности клыки. Её пальцы сведены судорогой, и из-под ногтей вытягивается нечто — не когти, а скорее черные, изогнутые клинки из плоти и ярости.

Она не превращается. Она раскрывается. Как ужасный, прекрасный цветок из древнего кошмара. Это не оборотень. Это нечто, дремавшее в самой глубине её сущности. Пробуждённое не луной, а горем.

— Что ты… — начинает Андрей, и его голос впервые теряет уверенность.

Верёвки рвутся с сухим треском. Она вскакивает. Её рука описывает короткую дугу. Раздаётся звук — как рвут толстый шёлк. Это когти вспарывают его рубаху, кожу, мышцы на груди. Тёплая струя бьёт в воздух.

Андрей отскакивает, пошатываясь. Хватается за рану.

— Так вот ты какая на самом деле…

Хижина взрывается хаосом. Это уже не драка, а столкновение двух стихий. Удар — глухой стон вогнанного в стену бревна. Ответный удар — звонкий шлёпок. Она мечется, пытается впиться в горло, найти сонную артерию. Он парирует, сильнее, тяжелее, ведомый новой, чужой силой в своих жилах.

Он ловит её за запястья. Её кости хрустят под его пальцами. На мгновение их взгляды встречаются — её багровое безумие и его рассчитанная ярость. Затем он с размаху швыряет её через всю комнату.

Её тело врезается в стену. Раздаётся оглушительный трескающийся удар. Пыль и щепа сыплются с потолка. Она не успевает подняться. Его тень уже нависает над ней. Ещё один удар — в голову. Мир гаснет, звенит, рассыпается на осколки.

Она падает. Лежит возле ног Максима. Дыхание — мелкое, прерывистое. В ушах — шум прибоя. Сквозь пелену она нащупывает его холодную руку. Сжимает её.

— Я люблю тебя… — выдыхает она и её глаза закрываются.

Глава 15

Максим резко открывает глаза. Он стоит посреди хижины. И самое странное — он видит собственное тело.

— Здравствуй, Максим.

Голос звучит прямо за его спиной. Максим оборачивается. Перед ним шаман. Его глаза светятся спокойной, древней мудростью, но в их глубине плещется настоящая, живая скорбь.

— Что происходит? — слова вырываются у Максима торопливо, сдавленно. — Что вы здесь делаете? Где я?

Шаман делает шаг вперед. Его взгляд скользит по стенам, по потолку, будто он и сам пытается понять эту ловушку.

— Ты в пространстве между миром живых и мертвых, — произносит он тихо. — Здесь смерть находит нас. И если ты здесь… значит, не смог защитить мою дочь?

Максим опускает взгляд.

— Простите… Я не уберег ее от него. Но он не убьет ее. Ему нужна слава. Богатство.

Шаман кивает. Его лицо становится еще печальнее, словно тень накрывает его с головой. Он медленно опускается на край жесткой деревянной кровати, и доски скрипят под его весом.

— Мы мертвы. И при всем желании не можем помочь, — его шепот почти неслышен.

С этими словами последняя надежда внутри Максима гаснет. Воздух в хижине словно леденеет, становится колючим.

Они сидят в молчании, которое длится вечность. Время здесь не движется — оно просто висит, густая и неподвижная ткань.

Внезапно за стеной раздается шорох. Сухой, осторожный. Будто кто-то царапает дерево когтями.

— Кто там? — шаман вскакивает на ноги. Его движения резкие, звериные.

— Тише! — шипит Максим, инстинктивно прижимаясь к стене.

— Бояться уже нечего, — голос старика звучит твердо. — Мы мертвы. — Он поворачивается к двери.

Дверь с протяжным, душераздирающим скрипом распахивается.

В проеме стоит высокий мужчина. Его одежда — кожаный камзол, потускневшие металлические пластины. Темные волосы стянуты в хвост, а глаза… они горят алым. Как два раскаленных угля. Знакомое, пугающее пламя — почти как у Веры в полнолуние.

— Здравствуйте, — он слегка склоняет голову. Голос бархатный, с легкой хрипотцой. — Меня зовут Владислав. Я блуждаю здесь давно. Очень давно. Сбился со счета после трехсот лет. Рад видеть вас, но… простите. Я голоден.

Он появляется рядом с Максимом в одно мгновение. Запах старой кожи, холодной земли. Максим не успевает вдохнуть, как ледяная боль впивается в его шею.

Но почти сразу Владислав отшвыривает его прочь. Он отскакивает, закашливается, и его тело содрогается в сухом спазме.

— Что ты такое?! — кричит Максим, отступая к шаману. Его пальцы нащупывают на шее две горячие точки. Они не кровоточат. Просто горят.

Владислав поднимает на него взгляд. В алых глазах — чистый, немой ужас.

— Твоя кровь… На вкус как у самой смерти. Горькая. Ядовитая.

Шаман внимательно смотрит на Максима, потом переводит взгляд на вампира. Его глаза сужаются.

— Ты видел смерть? — спрашивает он прямо.

— Да, — Владислав выпрямляется, все еще будто давясь. — Я впился в нее. И не смог проглотить ни капли. А у этого мальчика… та же отрава в жилах. — Он делает шаг вперед, опираясь ладонью о стену. Дерево тихо трещит под его пальцами. — Вы не понимаете. Тогда я расскажу.

Он глубоко вдыхает, и этот звук похож на ветер в пустом дымоходе.

— Я их древнего рода. Мы жили в этих лесах, когда ваши города были лишь деревнями. Пока не пришли оборотни. Они хотели отнять наши земли. Началась война. Мы сражались… и почти победили. Но забыли о людях.

Он замолкает. В его тишине — звон клинков и далекие крики.

— Люди истребляли всех, — его шепот теперь едва различим. — Нас. Оборотней. Железом, огнем, числом. Я погиб в тот день. Как многие. Некоторые бежали. А я… остался здесь. Навеки. Потому что мое тело все еще там, в лесу. С осиновым колом в сердце.

— Но почему смерть не забирает тебя? — голос шамана звучит резко.

Владислав медленно поднимает глаза. В их алой глубине пляшет отражение далекого пламени.

— Потому что мы ее не боимся. Она не властна над нами. Мы рождены не Богом. Мы дети дьявола.

Максим морщит лоб. Его разум, уже отягощенный невероятным, цепляется за деталь.

— Оборотни… откуда они?

Вампир наклоняет голову. Долгий, оценивающий взгляд.

— Их природа окутана мраком. Я не знаю, откуда пришел их яд. Но я знаю одно — они наши враги. Такие же, как люди. Только… сильнее.

Он замолкает. Его алый взгляд снова прилипает к Максиму, к двум точкам на его шее.

— А твоя кровь… — он произносит это почти с благоговением. — Это ключ. Или приговор. Я еще не решил.

— Теперь расскажи мне о себе. Что с твоей кровью? Почему ты здесь? — голос Владислава звучит приглушенно, но в нем слышится острый, хищный интерес.

И Максим говорит. Слова вырываются наружу, как ледяная вода из прорванной плотины. Он рассказывает о своей связи со смертью — не как о даре, а как о холодном шраме на душе. Как он пытался спасти Веру. Как его тело подвело. Как холод металла вошел в него, и мир погас.

Когда он замолкает, в хижине повисает гнетущая тишина. Владислав задумчиво проводит пальцем по линии подбородка.

— Удивительная история. Но, возможно, это и есть шанс. — Его алые глаза вспыхивают. — Если ты умер недавно, я могу попробовать вернуть тебя. Правда, человеком ты уже не будешь. Но есть проблема: я слишком слаб. Мне нужна кровь.

— Возьми мою! — шаман делает шаг вперед.

Владислав медленно поворачивает к нему голову. В его взгляде мелькает что-то, отдаленно напоминающее уважение.

— Если я выпью твою кровь, ты перестанешь существовать. Это не смерть. Это небытие. Пустота. Об этом мне шептала сама смерть.

Шаман не моргает. Его лицо — маска из печали и решимости.

— Я готов. Если ты, Максим, пообещаешь спасти мою дочь.

Максим шагает вперед. Каждое слово он выговаривает четко, вбивая его, как гвоздь, в реальность.

— Я спасу ее. Обещаю.

— Начинай, — шаман откидывает голову, обнажая шею. Кожа на ней кажется старой, испещренной прожилками, как кора дерева.

Владислав не говорит ни слова. Он просто движется — стремительная, смазанная тень. Его клыки впиваются в плоть. Тихий, влажный звук наполняет хижину. Шаман не кричит. Он просто медленно растворяется — сначала контуры тела становятся прозрачными, как дым, потом тают совсем, оставляя в воздухе лишь легкое дрожание, как от погасшего пламени.

Владислав отстраняется. Он кажется другим — выше, плотнее. Его пальцы вытягиваются, становясь длиннее. Из-под ногтей прорезаются острые, черные когти. Он поворачивается к Максиму.

И прежде чем юноша понимает, что происходит, ледяная рука с силой вонзается ему в грудь. Кости хрустят. Плоть расступается.

Боль. Будто его внутренности вырываются наружу. Горло срывается на единственном, хриплом крике. Потом тьма накрывает с головой.

Он приходит в сознание. Каждый нерв в его теле оголен и кричит. Каждый сустав ноет тупой, глубокой болью. Рядом, прислонившись к стене, стоит Владислав. Он скрестил руки на груди, его лицо бесстрастно.

— Как ты себя чувствуешь?

— Словно мои внутренности… побывали в твоих руках…

— Так и было, — отрубает Владислав, не меняя выражения.

— Это был сарказм, — Максим с трудом выталкивает из себя слова, дыхание сбивается.

— Остроумно, — вампир фыркает, и уголок его рта на секунду дергается. — Ритуал завершен. Но ты еще не вампир. Чтобы восстановиться, тебе нужно соединиться со своим телом. Прикоснись к нему — и оно примет тебя. Но для окончательного перехода… тебе понадобится человеческая кровь. Только после этого ты станешь тем, кем должен быть. Не теряй времени. Иначе дух снова отторгнет плоть, и ты вернешься сюда.

Максим кивает. Голова тяжелая, как камень.

— Я понял. Спасибо.

Он подходит к своему телу. Задерживает дыхание. Коснуться — все равно что сунуть руку в открытую рану. Его пальцы дрогнули, но он заставляет себя опустить ладонь на холодную кожу запястья.

Мир взрывается. Его втягивает внутрь, сжимает, выворачивает. Как будто его насильно заталкивают в слишком тесный, чужой костюм.

Он открывает глаза и глубоко вздыхает.

В ноге в груди тлеет огненной болью ножевая рана. Кровь свернулась темной, липкой коркой, но под ней он чувствует — ткани медленно, мучительно медленно, стягиваются. Шевельнуться больно. Дышать — больно.

Целые сутки он лежит на кровати Веры, прислушиваясь. К своему сердцу, которое бьется теперь глухо и редко. К голоду, который разгорается неутолимым, звериным огнем.

Ему нужна кровь. И он знает, где ее взять.

— Убивать я никого не буду, — шепчет он в пустоту хижины. — Больница. Там достаточно крови. А потом я найду Веру.

План складывается в голове, холодный и четкий. Максим поднимается. Тело слушается его теперь по-другому — движения стали резкими, в них появилась скрытая сила. Он выходит из хижины. Его ведет вперед не только долг, но и новый, жгучий голод.

Глава 16

Вера теряет сознание. Андрей не теряет ни секунды.

Берёт веревки и связывает её. Он не оставляет ей ни шанса пошевельнуться. Затем он закидывает её безвольное тело на плечо. Оно обвисает, тёплое и непокорное даже в беспамятстве. И он уходит.

Дорога долгая. Но от неё зависит его будущее. Всё.

Ему везёт. Старый товарный поезд, направляющийся в сторону города, стоит, будто ждёт их. Он пробирается внутрь одного из вагонов. Скрип железа, запах гари и пыли. Он находит скрытый угол. Усаживает Веру, прислоняя её голову к холодной стенке вагона. Её дыхание — прерывистое и тихое.

Он знает, куда ехать. Ему нужна помощь. И есть только одни люди, которые могут помочь. Те, кто дал задание найти «дьявола» в городке Муун.

Пять часов. Поезд останавливается с долгим, стонущим скрежетом.

Андрей выбирается наружу, прижимая к себе Веру. Она всё ещё без сознания. Это облегчает его путь.

Переулок скрывает их. Он прячется с ней в сырой тени, размышляя о следующем шаге. Особняк за городом. Раньше его не пускали внутрь. Всё время — «ремонт», «внутренние дела». Сегодня его примут. Он уверен в этом.

Хлопок дверцы. Шаги. Запах табака. Мужчина сворачивает в переулок, расстёгивая ширинку.

Андрей напрягается. Решение рождается мгновенно.

Он — тень. Одно резкое движение. Ладонь нащупывает затылок. Голова мужчины с глухим стуком встречается с кирпичом. Треск. Короткий, влажный всхлип. Тело оседает на землю.

Андрей несёт Веру к машине. Укладывает её внутрь багажника. Садится за руль и выезжает за черту города. Небо над головой пожирает само себя — солнце тонет, оставляя лишь багровые шрамы.

Особняк. Ворота распахиваются сами. Словно ждали.

Кольцо охраны. Стволы автоматов — чёрные, бездушные точки, целятся в его грудь.

— Надеюсь, они не собираются меня шлёпнуть прямо здесь? — звук его голоса гулко отдаётся внутри машины.

Он глушит двигатель. Сидит.

Двери особняка распахиваются. Высокий старик в белом медицинском халате. Его глаза блестят неестественно, как у коллекционера, нашедшего потерянный экспонат.

Андрей выходит.

— Кто вы?

— Здравствуйте, — голос старика бархатный, с явным американским акцентом. — Я доктор Джеймс. Ваше новое начальство. Мы вас ждали.

Андрей сжимает кулаки.

— Ждали? Тогда почему не помогли?

— Мы пытались, — доктор делает лёгкий жест рукой. — Но вы исчезли. Сбежали. Мы хотели вытащить вас из той лечебницы, но вы... опередили нас. Расскажите, что произошло?

Усмешка кривит губы Андрея.

— Расскажу позже… Сейчас у меня для вас есть подарок.

Он подходит к багажнику. Рывок — и крышка открывается. Он хватает Веру за руки, вытаскивает. Её тело падает на гравий с глухим стуком.

— Вот она. То, что я искал. Она не человек. Это демон. Не верите — подождите. Луна взойдёт. И вы всё увидите сами.

Доктор медленно переводит взгляд с Андрея на девушку. Слабая улыбка трогает уголки его губ.

Десять минут. Тучи расступаются.

Луна заливает землю холодным, серебристым светом.

Вера дёргается. Её кожа начинает светиться изнутри — призрачным, фосфоресцирующим сиянием, будто под ней течёт жидкий лунный камень.

Андрей смотрит с ледяным торжеством.

— Ну? Видите? Я поймал её. Но просто так не отдам. Мне нужны деньги. И чтобы моё имя было очищено.

Старик кивает. Его глаза не отрываются от светящейся кожи Веры.

— Вы должны быть вознаграждены, — говорит старик тихо.

— Я вас услышал, — произносит Андрей с ухмылкой.

Из тени выступают охранники. Они смыкаются вокруг Андрея плотным, беззвучным кольцом. Запах пота, металла и агрессии.

Андрей хмурится.

— Это что за шутки?

Доктор лишь улыбается. Его улыбка слишком спокойная. Слишком уверенная.

— Мы не будем торговаться! — говорит Джеймс. — Вы просто исчезнете. Навсегда. Уверяю, вас никто не найдёт.

Андрей медленно оглядывает окруживших его людей. Его глаза сужаются до щелочек. Мышцы наливаются скрытой силой. Внутри закипает ярость — горячая, знакомая волна. Она даёт ему преимущество.

— Значит, вот так? — его вопрос почти шёпот, свистящий сквозь зубы.

В следующее мгновение он двигается. Резко. Его рука впивается в воротник ближайшего охранника. Тело отрывается от земли и летит, как тряпичная кукла. Оно пролетает десять метров и ударяется о каменный столб.

— С этой силой я могу уничтожить вас всех, — говорит он, и в голосе звучит странная, почти ласковая нотка. — Поэтому предлагаю сделать всё так, как я просил.

Доктор внимательно смотрит на него. Потом переводит взгляд на своих людей. Медленно кивает. Жест — отточенный, безжалостный. Автоматы опускаются.

— Я вижу, вы не обычный человек, — наконец произносит старик. — Хорошо. Вы получите всё, чего хотите. А теперь поднимите девушку и следуйте за мной.

Андрей шагает к неподвижному телу Веры. Берет её за руку… и внезапно боль пронзает его. Острая. Яркая. Как тысяча раскалённых игл, вонзившихся прямо в череп. Он вскрикивает. Сгибается пополам. Пытается отдернуть руку, но не может — невидимые тиски сжимают его плоть, кости, волю. Темнота накатывает стремительной волной и поглощает всё.

Он не знает. Свечение Веры — это защита от тьмы. То самое «благословение», добытое шаманом. Ирония судьбы горька и совершенна: сила, которую Андрей получил через смерть, оборачивается против него же.

— Тащите их обоих вниз, — командует старик. Его губы растягиваются в мерзкой, довольной улыбке. — Сегодня удача действительно на нашей стороне.

***

Сознание возвращается мучительно. Голова раскалывается. Тело ломит, каждая мышца кричит о перенапряжении, будто он бился часами.

— Где я? Почему всё тело так болит? — шёпот Андрея грубый, разбитый.

Он приоткрывает глаза.

Вера тоже приходит в себя. Она сидит в клетке. Её руки прикованы к решётке тонкими, блестящими цепями. Вокруг — металл и стекло. Мерцающие циферблаты приборов. Клубы проводов. Капсулы, похожие на саркофаги. Посреди комнаты — операционный стол. Кожаные ремни свисают с него, тёмные и жирные на вид.

Вера осматривается. Кровь стынет в её жилах. Её взгляд скользит по соседним клеткам… и останавливается. В одной из них — Андрей.

Шум открывающейся двери разрывает тишину. Доктор входит с уверенностью хозяина. Он доволен собой. Это видно по каждому движению.

— Кто вы? Что вам от меня нужно? — спрашивает Вера.

— Как хорошо, что ты очнулась, — отвечает он, приближаясь к клетке. — Не переживай. Я всего лишь хочу изучить тебя. Больно не будет… — он усмехается, наслаждаясь ложью. — Ну, разве что немного… А теперь ответь, почему ты светишься во время полнолуния?

— Я не знаю.

— Это не проблема, — легко соглашается старик. — Мы проведём исследования. Но пока… предлагаю немного развлечься. Сейчас будет шоу!

Он кричит охране:

— Заводите!

Дверь открывается. Внутрь вталкивают молодого парня. Лет двадцати пяти. Белоснежные волосы. Голубые глаза смотрят в никуда, стеклянные, будто он не здесь.

Его приковывают к столу. Ремни затягиваются с шипящим звуком. Электроды прикрепляют к вискам, груди. Шприц забирает тёмную кровь из вены.

Первый разряд.

Парень не кричит. Только вздрагивает всем телом.

Второй.

Его тело выгибается. Зубы сжимаются с таким хрустом, что его слышно через стекло.

Третий.

Из его горла вырывается рычание. Кожа начинает шевелиться. Рвать швы одежды. Густая белесая шерсть покрывает её. Кости лица сдвигаются, удлиняются. Уши заостряются. Из дёсен вырастают длинные, загнутые клыки. Ногти выгибаются в чёрные лезвия.

Вера смотрит, широко раскрыв глаза. Такого она ещё никогда не видела.

Доктор делает ещё один забор крови. Вводит шприц с мутной жидкостью в шею.

Через несколько секунд тело парня снова сжимается. Шерсть втягивается. Кости встают на место с тихим щелчком. Он снова человек.

— Всё увидела? — обращается доктор к Вере. Его глаза горят холодным научным интересом. — Тебе тоже предстоит пройти это испытание.

Он разворачивается и выходит. Его смех гулко отдаётся в металлическом коридоре.

Вера остаётся одна. Холод цепей просачивается в кости. Максима больше нет. Никто не придёт на помощь. Она понимает. Это её новый мир. Её личная, безупречно спроектированная адская клетка.

Глава 17

Дождь моросит тонкой, ледяной нитью. Капли падают Максиму на голову, стекают по лицу холодными дорожками. Он чувствует необыкновенную легкость в теле, будто с плеч свалился груз, давивший годами.

«Сейчас я пробегу до дома и даже не устану», — мелькает мысль. Он ускоряет шаг.

Бежит по лесу, словно ветер. Деревья мелькают размытыми зелеными тенями. С каждым прыжком ноги едва касаются земли — его движения становятся невесомыми, стремительными. Он почти парит. Капли дождя замирают в воздухе, будто само время остановилось.

— Я живой! — его крик разрывает влажную пелену леса.

В ответ ему доносится протяжный вой. Один. Второй. Со всех сторон, из-за стволов, появляются волки. Они движутся бесшумно, но в их глазах светится странный, пронзительный интеллект.

Один зверь выскакивает прямо перед ним. Максим отталкивается ногой от земли и прыгает. Взлетает так высоко, что на мгновение видит крыши домов вдалеке.

Он пролетает полсотни метров и приземляется мягко, как кошка, не прерывая бега. Ошеломленная стая остается позади. Через минуту он уже на окраине, останавливается. И понимает: он не устал. Совсем.

Домой он входит медленно, будто боится спугнуть тишину. Но на кухне боль накрывает его волной, острой и физической. Перед глазами — ее улыбка. Ее смех, теплый и раскатистый. Тепло ее пальцев, сплетенных с его пальцами. А теперь — пустота. Ее нет. И эта неизвестность режет изнутри. Боль настолько реальна, что у него перехватывает дыхание.

Он сидит до ночи, борясь с самим собой. Потом — ледяной душ, черная одежда, поглощающая свет. И дорога в больницу.

У здания он останавливается. Главный вход — слишком опасно. Окна закрыты. Его взгляд поднимается вверх, к крыше.

Он слегка приседает и мощно отталкивается от асфальта. Три этажа вверх — легко. Приземляется на краю, гранитная крошка скользит под подошвами. Чуть не падает назад в пустоту, но удерживает равновесие. Дверь на лестницу заперта. Он хватается за ручку, тянет на себя — железные петли срываются с треском, похожим на выстрел. Вторую дверь, внутреннюю, он вскрывает аккуратнее, лишь щелчок сломанного замка нарушает тишину.

Коридор пуст и пахнет антисептиком. Он выходит, крадется, погруженный в свои мысли. Не слышит шагов. Слышит только щелчок открывающейся двери прямо за его спиной.

— Кто вы?

Максим медленно оборачивается.

Перед ним девушка. Светлые волосы рассыпаны по плечам. Белый короткий халат, обтягивающие джинсы. Серые глаза изучают его без тени страха, только холодная оценка. В ее руках — коричневая папка, пальцы сжимают ее слишком крепко.

— Я заблудился, — он снимает капюшон, пытается натянуть на лицо беззаботную улыбку.

— Куда вам нужно? — ее тон не меняется. Она не верит.

— В туалет, — он выдает первую же пришедшую в голову мысль.

Ее взгляд скользит по его темной, ничем не примечательной одежде, задерживается на лице на долю секунды дольше, чем нужно.

— Я вас провожу, — говорит она, поворачиваясь. — Идемте.

Он идет за ней, стараясь не терять бдительности ни на секунду. Внезапно она останавливается. Он, разглядывая таблички на дверях, не успевает среагировать и грудью натыкается на ее спину.

— Простите, — вырывается у него поспешное, сдавленное извинение.

Медсестра поворачивается. И в этот момент он видит ее вену на шее. Тонкую. Пульсирующую. Под кожей струится кровь — он слышит ее ток, чувствует запах, медный и сладкий. Контроль ломается, как хрупкое стекло. В глазах темнеет, потом вспыхивает алым огнем. Челюсть сжимается — клыки удлиняются, острые, как бритва.

Она вскрикивает, но звук обрывается. Максим впивается в ее шею. Горячая кровь обжигает горло. В голове — абсолютная, черная тишина.

А когда сознание возвращается, он стоит на коленях. Перед ним — безжизненное тело. На бейджике, залитом алым, имя: «Света».

— Что я наделал? — шепчет он. Пальцы касаются губ, влажных и липких.

Скрип двери. Из кабинета выходит врач.

— Охрана! — разносится его крик по коридору.

Максим разворачивается и бежит. Быстрее, чем когда-либо. Двери срывает с петель одним толчком. Лестничные пролеты мелькают под ногами вспышками. И вот он уже на крыше. Прыжок — и он перелетает на соседнее здание, потом на следующее. Через мгновение он уже дома.

Стоит в ванной комнате. Вода становится розовой, потом прозрачной. Он запирает дом и мчится прочь — в сторону Вилтона. Андрей где-то там. Он знает.

Дорога проходит в тени. Мимо проносятся машины, их фары слепят на секунды. Небо на востоке начинает светлеть, и в груди просыпается смутная, животная тревога. Рассвет.

В городе он чувствует запах. Медный, чуть приторный. Кровь. Он находит след в переулке: пятна на стене, потемневшие на асфальте. Она уже не свежая. Рядом на столбе — листовка. Скандально знакомое лицо Андрея. «Разыскивается».

— Нужно найти участок, — говорит он в пустоты переулка. — Они знают больше.

Он делает шаг на освещенную улицу — и кожу обжигает, будто раскаленным лезвием. Он отскакивает назад, в тень.

— В фильмах не врали, — он шипит сквозь стиснутые зубы, глядя на небо. — Вампиры действительно боятся солнечного света.

Приходится ждать. Он сворачивается в темном углу под кирпичной аркой, как бездомный. Прислушивается. Город просыпается, и за день несколько монет падают к его ногам — жестокая ирония.

Только когда темнеет, он выпрямляется и отправляется на поиски. Участок находит быстро. Встает напротив, прислонившись к холодной стене. Часы тянутся.

И вот, уже глубокой ночью, он ловит обрывки разговора в участке:

— …машину видели за городом.

— Куда направлялся?

— В сторону коттеджа. Там живет бизнесмен из Америки. Мы его уже проверяли — чист.

— Значит, проверим еще раз. Через пять минут выезд.

Один из полицейских выходит на улицу. Достает телефон. Говорит коротко, отрывисто:

— Приберитесь. Едем.

Мужчина разворачивается — и Максим уже здесь. Рука, словно стальной капкан, хватает его за плечо и втягивает в черную пасть переулка.

— Где коттедж? — спрашивает Максим.

Полицейский замирает. Лицо становится мертвенно-белым. Он задыхается, слова путаются, но он выдает все: дорога налево, третий поворот, большой забор, фонтан с ангелом…

Максим придвигается так близко, что его губы почти касаются уха дрожащего человека.

— Если расскажешь обо мне… я выпью всю твою кровь. И закопаю так глубоко, что даже черви не найдут.

Он отпускает его и бежит, используя всю свою новую, пугающую силу. Ветер свистит в ушах. Он должен успеть до приезда полиции.

Вдалеке, за полями, показываются огни. Высокий забор. У ворот — двое с автоматами. За ними, в свете прожекторов, мелькают еще тени — люди с собаками бродят среди яблонь. И фонтан.

— Будет непросто, — шепчет Максим, сливаясь с ночью. Его ум работает лихорадочно, выстраивая и отбрасывая один план за другим.

Глава 18

Максим движется быстро. Рывок — и шея одного охранника ломается с глухим, влажным хрустом. Второй даже не успевает понять. Его тело обмякает и падает на землю, тяжелое и безвольное.

Максим подхватывает обоих за руки, волочет подальше, прячет в колючей чаще между деревьями. Прислоняется к шершавому стволу. Закрывает глаза.

— А вот что делать с теми пятью? — его шепот растворяется в темноте.

Он ждет. Тени пляшут в ядовитом свете фонарей. Секунды тянутся, как смола. И тогда двое отделяются от группы. Идут к воротам.

«Придётся действовать!» — голос звучит у него в голове, резкий и четкий.

Решётчатые ворота со скрипом расходятся. Они выходят. Он пулей мчится к ним. Удар — и зубы крупного мужика разлетаются осколками. Ещё удар — второй охранник падает. И тут — лай. Резкий, пронзительный, разрывающий тишину. Прожектора вспыхивают, выжигая сетчатку.

— Больше нельзя прятаться, — бормочет он, и кожа на его руках покрывается мурашками. — Напролом.

Но прежде чем он делает шаг, воздух прорезает вой сирены. Близко. Очень близко.

Максим исчезает в чаще, будто его и не было. Через десять метров он уже застывает у дерева. Смотрит. Особняк светится, как ядовитый гриб.

Сирены затихают. Из машины выходит человек в форме. Его голос, напряженный:

— Нужна помощь. Адрес…

Оставшиеся охранники мечутся. Кричат. Максим тем временем уже перепрыгивает через бетонный забор, и снова растворяется в тени. Ждет.

Через минуту из коттеджа выходит старик. Белый парадный костюм кричаще ярок в ночи. Он спускается, коротко кивает охранникам. Направляется к воротам.

Максим не ждет. Пока все смотрят на старика, он проскальзывает в приоткрытую дверь. Внутри еще один охранник. Выстрел так и не звучит — только глухой стон, и тело оседает на пол.

— Вот же… Надо было сначала спросить, — он проводит ладонью по лицу. Кожа влажная от адреналина.

Комнаты пустынны и молчаливы. Ни Андрея. Ни Веры. Только его собственное дыхание эхом отдается в тишине.

Он поднимается в кабинет. Золото, бархат, холодный блеск. Он ищет потайную дверь. Трогает статуэтки — они холодные и бездушные. Тянет книги — страницы шелестят пустыми угрозами. Ничего.

Отчаяние подкатывает комом к горлу. Он опускается в кресло за массивным столом. И в этот момент стена перед ним вздрагивает. Медленно, со скрежетом, расходится.

— Что за чертовщина? — встаёт Максим.

Дверь начинает закрываться. Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Он хватает первый попавшийся предмет — холодный мраморный бюст — и кладёт его в кресло. Скребущий звук. Проход снова открыт.

Вниз ведет лестница. Холодный, сырой воздух обволакивает его с каждым шагом. Коридор. Двери с решетками. Он заглядывает в каждое окошко. Пусто.

Андрея нет. Веры нет.

И вот — последняя дверь. Знакомый запах. Ее запах. Ярость поднимается внутри него, горячая и слепая. Он хватает замок. Металл воет, сдается с душераздирающим скрежетом и вылетает, как пуля.

Он врывается внутрь. И видит.

Андрей сидит в клетке, как зверь. Его глаза во тьме широко открыты, полны немого ужаса.

А на столе — Вера. Без сознания, бледная, как восковая лилия. Он подбегает, рвет ремни — кожа на ее запястьях красная и воспаленная. Осторожно приподнимает ее голову. Ее веки вздрагивают. Она открывает глаза. И в этих глазах, туманных от боли, рождается радость. Ее шепот едва различим, губы почти не шевелятся:

— Спаси парня с белыми волосами…

И свет в ее глазах гаснет. Сознание снова отпускает ее.

Парень. Да, он видел его. В одной из клеток.

Он бережно подхватывает Веру на руки. Ее тело безвольно свисает. Он подходит к клетке. Андрей съеживается в углу.

— Убить бы тебя сейчас, — голос Максима низкий, как рычание. — Но я не опущусь до твоего уровня.

Глаза Максима вспыхивают алым огнем. Кости челюсти сдвигаются с тихим щелчком, превращая зубы в длинные, острые клыки.

— Исчезни. Навсегда. Думай о дочери. Ей и так из-за тебя плохо.

Он бьет ногой по замку. Металл сминается, ломается с душераздирающим визгом.

Максим бежит к другой двери и открывает клетку.

— Хочешь жить — беги. И будь благодарен ей, — кивает он на безвольную Веру в своих руках.

Парень поднимается. Подходит ближе. Его волосы белые, как первый снег.

— Можно мне… с вами? — его голос тихий. — У меня больше нет дома. Не хочу скитаться. Не хочу, чтобы меня снова поймали.

И тогда его глаза загораются. Нечеловеческим, ледяным голубым светом. Волчьим светом.

— Только если поспеешь за мной, — говорит Максим и поворачивается к выходу.

Скрип. Дверь начинает двигаться, закрывать проход. Максим бросается вперед и встает в проеме, мышцы наливаются стальной силой, удерживая тяжесть.

И в этот момент он видит его. Старик стоит у стола. Его рука, похожая на коготь, выхватывает пистолет из ящика. Он вскидывает ствол.

Парень проскальзывает, как порыв ветра, и прыгает к старику. Бьёт его ногой в полете. Тот с глухим стоном отлетает и врезается в стену.

— Спасибо, — выдыхает Максим, бросая взгляд на парня.

Мимо, ломая воздух, проносится Андрей. Только мелькание пяток.

— В окно! — кричит Максим.

Они выпрыгивают в ночь. И бегут. Особняк остается позади, их поглощает темная чаща леса.

Но далеко уйти не получается.

Луна, тонкий холодный серп, выходит из-за туч. Ее сияние падает на лицо Веры, окутывает ее призрачным светом. И этот свет… жжет кожу Максима, как кислотой. Ожоги расползаются по его рукам, шипят, будто он сунул их в открытое пламя.

«Значит, энергия вампиров, схожа со смертью…» — мысль пронзает сознание, острая и ясная.

Он тяжело дышит, опускает Веру на мягкий мох и отшатывается. Смотрит, как обожженная кожа дымится, а затем начинает стягиваться, заживать с пугающей скоростью.

— Я могу понести ее, — говорит парень.

Он протягивает руку. Его глаза в темноте все еще светятся тусклым голубым.

— Меня зовут Глеб.

— Максим, — отвечает он. — Если что-нибудь задумаешь или мне не понравится, как ты ее держишь — лишишься головы.

Глеб кивает. Без страха. С холодным, почти что уважительным пониманием.

— И в какую сторону?

Максим отталкивается от земли. Взмывает вверх, ветер свистит в ушах. Кроны деревьев расступаются под ним. Его взгляд, острый как бритва, пронзает километры ночи. Там, вдалеке, мерцают крошечные огоньки.

— Туда, — приземляется он. — Оказывается, по прямой… совсем недалеко, — бормочет он себе под нос.

Два дня. Два долгих дня пути к хижине шамана. Днем Максим — пленник тени. Он прячется, перебегает от укрытия к укрытию, и каждый луч солнца, коснувшийся его кожи, оставляет на ней болезненный след. Ночью он может мчаться со скоростью мысли, так, что мир превращается в размытую полосу. Но Глеб, даже при всей своей выносливости оборотня, тормозит его. Вынуждает сбавлять шаг.

***

Вера лежит на своей кровати и всё еще не приходит в себя. Дыхание слабое, едва заметное. Глеб говорит, что ей вкололи лошадиную дозу снотворного. Смертельную для любого живого существа.

— Она необычная, — говорит Максим, не отрывая от нее взгляда. — Чудо. Но если честно… я до сих пор не знаю, кто она на самом деле.

— А ты? Неужели… — Глеб смотрит на него так, будто уже прочитал ответ в темноте его зрачков.

— Я вампир, — звучит прямо, без уклонов. — А ты, я так понимаю, оборотень?

— Верно, — Глеб опускает взгляд. — Последний из своего рода.

— Мне нужно в город, — Максим резко встаёт. — Я быстро. А ты пока присмотри за ней.

Город. Его квартира. Дверь скрипит едва слышно, словно тоже боится его. Внутри — хаос. Кто-то уже побывал здесь. Сломанные рамки, разбросанная одежда, вывернутые ящики.

Он быстро собирает вещи. Чистая одежда, вся еда — всё втискивается в потрёпанный рюкзак. Он выходит. Его взгляд машинально скользит по стене с объявлениями.

На стене его лицо.

«Розыск». «Убийство». «Опасен». Буквы кричат с бумаги. Камера в больнице всё засняла. Теперь все знают. Он — убийца.

Он возвращается в хижину. Еще не успел закрыть дверь, как на него бросается Вера. Её объятия — жаркие, цепкие. Её поцелуи — отчаянные, как будто она хочет стереть с него всю ту грязь и боль. Она целует его губы, щеки, шею, словно проверяя на ощупь.

— Я думала, что больше никогда тебя не увижу, — ее шепот горячий у него на груди.

Максим крепко обнимает ее. Вдыхает запах ее волос — сладкий, как спасение. Но потом делает шаг назад. Отстраняется.

— Прости меня, — его кулаки сжимаются так, что кости трещат. — Я теперь не тот. Я — убийца!

— Не говори так, — она тянется к нему. — Те люди были…

— Я не о них! — он резко перебивает, отворачиваясь. — Я убил медсестру. В больнице. Смотрел на её венах и… не смог остановиться. Меня увидели. Мое фото повсюду. Прежняя жизнь окончена.

Вера подходит ближе. Кладёт ладонь ему на щеку. Ее пальцы теплые. Она мягко, но настойчиво поворачивает его лицо к себе.

— Посмотри на меня. Тебя никто не учил справляться с этой силой. Мне жаль ту девушку. Но если бы ты не спас нас… мы бы умерли. А тот доктор? Сколько бы еще он убил? Ты должен простить себя. Ради меня. Я всё еще люблю тебя. Буду любить. Кем бы ты ни стал. Или ты забыл — я и сама не простой человек.

Максим хочет что-то сказать. Слова застревают в горле. Главная боль все еще давит изнутри.

— Есть еще кое-что…

— Я знаю, — она снова перебивает, ее взгляд мягкий. — Глеб рассказал, как мой свет ранил тебя. Прости. Но мы найдем способ. Смотри: ночь коротка, но если закрыть окна — света не будет. А днем… — на ее губах появляется слабая улыбка. — Здесь идеально для вампира. Облачно. Дождь. Никакого солнца.

— Да, но я все равно хочу найти решение. Хочу стать прежним…

Стук в дверь. Входит Глеб.

— Вы уже поговорили?

— Да, — кивает Вера.

— Я нашел неподалеку строение. Обустроюсь там.

Вера понимающе кивает. Она знает это место. Знает слишком хорошо.

— И еще, — Глеб смотрит на Максима. — Я слышал от деда о вампирах. Без крови они слабеют и впадают в спячку. Но есть и хорошая новость — подойдет кровь животного. Это так… к слову.

Максим коротко кивает.

— Спасибо.

— Ну что ж! — восклицает Вера, и в ее голосе снова вспыхивает искра жизни. — Похоже, начинается наша новая жизнь. Без правил. Только закон леса. Это надо отметить!

Она подходит к кровати шамана, нащупывает пальцами щель в досках. Снимает одну. Из тайника появляется бутыль с мутно-белой жидкостью.

— Это что-то вроде алкоголя. Папа часто пил по вечерам… становился веселее.

Парни переглядываются. Смотрят на Веру. На ее сияющее лицо. В этот миг она кажется прежней — живой, хрупкой, невероятной. Хотя мир вокруг уже никогда не будет прежним.