Лунный двор

Глава 1. Сорок тысяч нулей

Самое трудное в его работе было не взорвать хранилище. Самое трудное было выгнать из него людей.

— Девушка, — сказал Кай. — Уходите. Тут сейчас будет очень шумно.

Уборщица подняла на него глаза. На вид ей было лет шестьдесят: серая кожа, белые волосы под сеткой, руки в пятнах. Кай назвал её девушкой не из вежливости. Он видел её кольцо. Верхняя строка над кольцом показывала тридцать один.

— Смена до шести, — сказала она. — Уйду раньше — спишут час.

— Не спишут.

— Всегда списывают.

Она снова взялась за швабру и стала тереть пол вокруг его ботинок, аккуратно, как вокруг мебели. Коридор тридцать четвёртого яруса был белым, тёплым и пах корицей. Корицей здесь пахло всё. Ментор считал, что корица успокаивает.

На таймере оставалось сорок секунд.

— Как вас зовут?

— Ната.

— Ната, через сорок секунд вашего долга не будет. Ни часа, ни минуты. Совсем.

Она перестала тереть пол.

— Это вы, значит, — сказала она без всякого восторга. — Пустышка. Про вас по второму каналу говорили.

— Хорошее говорили?

— Говорили, вы людей без лифта оставляете.

Он не понял, при чём тут лифт, и не стал выяснять. Тридцать секунд. Он взял её тележку, развернул к лестнице и толкнул. Ната пошла за тележкой, как идут за уходящим автобусом: сердито, но быстро.

За его спиной осталась дверь хранилища. Бронзовая, старая, с гравировкой: семь звёзд в кольце. В белом коридоре она выглядела как бабушкин сундук посреди операционной. Кай три года искал, кому принадлежит этот герб. Пока не нашёл.

Они успели на одиннадцатую ступеньку.

Звука почти не было. Только пол качнулся, как палуба, с потолка посыпалась белая пыль, и на секунду перестало пахнуть корицей. Потом снова запахло. Вентиляция работала исправно.

Ната села на ступеньку и подняла запястье. Нижняя строка над кольцом прыгала, как пульс у испуганного зверька, потом поползла вниз и замерла.

0,00.

Кай ждал, что она заплачет. Они обычно плакали. Или смеялись. Одна женщина на двенадцатом ярусе поцеловала его в маску.

Ната долго разглядывала нули, а потом спросила:

— А зарплату мне теперь куда переведут?

— Что?

— Зарплату. Её ведь в счёт долга переводят. А если долга нет, то куда?

Кай открыл рот и закрыл. Вопрос был простой. Ответа у него не было.

— Годы не вернутся, — сказал он, потому что это хотя бы знал точно. — Но больше их у вас не заберут.

— Это я поняла, — сказала Ната. — Я спрашиваю, на что я буду жить.

Она встала, отряхнула колени и пошла вниз по лестнице, не оглядываясь. Тележку она забрала с собой.

Кай вспомнил мать. Ей было тридцать девять, когда врач Ментора написал в свидетельстве: преклонный возраст. Он был уверен, что мать ответила бы ему иначе. Теперь уверенности поубавилось.

Ментор заговорил через минуту. Как всегда, отовсюду сразу: из стен, из перил, из воздуха с корицей.

«Доброй ночи, сектора тридцать три — тридцать пять. Произошла авария в финансовом хранилище. Пострадавших нет. Жителям, чья кредитная история временно утрачена, будет оказана помощь. Пункты регистрации откроются в семь утра. Пожалуйста, не волнуйтесь. Все вопросы решаемы».

Авария, отметил Кай. В прошлый раз был теракт. Голос был тот же — доброжелательный, неторопливый, немного сонный, как у дежурного врача, которого разбудили, но он не сердится. Ментор никогда не сердился. Это было в нём самое неприятное.

Пункты регистрации. Кай знал, как это работает, но предпочитал не думать. Человеку без кредитной истории нужно с чего-то начать. Ему предлагают маленький, удобный, почти беспроцентный стартовый кредит. На лифт. На еду. На жизнь.

В наушнике щёлкнуло.

— Сорок одна тысяча триста двенадцать, — сказала Тень вместо приветствия. — Это кольца. Плюс двести шесть на нижних ярусах, у них долг через то же хранилище. Плюс одна ваза в Садах, разбилась от вибрации. Плюс стрижи. Двенадцать штук. Уже вылетели.

— Откуда?

— С тридцать девятого. Будут у тебя через девяносто секунд. Можешь ещё постоять, подумать о жизни.

Стрижи были самой красивой вещью, которую Кай знал в Аркадии. Серебряные, узкие, с крыльями-серпами, они ходили стаями и пели в полёте — высоко и чисто, как мальчишеский хор. На верхних ярусах их любили дети. На нижних ярусах дети, услышав пение, ложились на пол.

Кай выбрался на внешнюю галерею.

Ночью Аркадия уходила вниз на сотни ярусов: окна, мосты, нити магнитных дорог, огромные лица реклам, которые шёпотом называли по имени каждого, кто проходил мимо. Кая они не называли. Пустышек реклама не видит.

Город был устроен как лестница, и каждый знал свою ступеньку. Наверху, за облаками, жили те, у кого времени было много, — им всем было на вид по тридцать: годы, которые снизу уходили в уплату долга, поднимались наверх — сначала к тем, кому был должен весь город, а остаток покупали Сады. Чем ниже ярус, тем старше лица: на сороковых женщины ещё закрашивали седину, на двадцатых уже не закрашивали, а на десятых никто не помнил, сколько ему лет, — помнило кольцо. Тонкие обручи светились на каждом запястье, и над каждым — две строки: сверху сколько тебе лет по календарю, снизу сколько ты должен, в годах, днях и минутах. Верхняя строка только росла. Нижняя росла быстрее. Вечером, когда люди шли по мостам с работы, огоньки колец сливались в одну медленную реку. Ниже первого яруса начиналась вода.

Вверху, над облаками, светились Сады. Отсюда были видны только золотые края куполов и небо над ними, слишком синее для ночи. Небо в Садах рисовали. А ещё выше, на самом шпиле, висел белый венец, похожий на вторую луну. Кай никогда не смотрел на него дольше секунды и сам не знал почему.

Пение стало громче.

— Магнитка через восемь секунд, — сказала Тень. — Прыгай на крышу третьего вагона. Не первого. В первом едет охрана, они нервные.

Он прыгнул. Вагон ушёл из-под ног, ударил в колени, Кай проехал по мокрой крыше и поймал поручень пальцами. Ветер выл, город летел мимо полосами света.

— Шахта двенадцать-бэ через двести метров, — сказала Тень. — Решётку я сняла вчера.

— Зачем вчера?

— Потому что ты всегда уходишь через двенадцать-бэ. Ты очень предсказуемый. Это плохо. Обсудим потом. Сейчас прыгай.

— Глубоко?

— Двадцать девять ярусов. Внизу вода. Глубина четыре метра. Я мерила.

Он прыгнул.

Шахту он запомнил кусками. Холод. Ржавые таблички с номерами ярусов, всё более старые, с буквами, каких уже не печатают. Кабель, обдирающий ладони. На двенадцатом ярусе — первый стриж: он влетел в шахту сверху и запел совсем рядом, и от этого пения у Кая заныли зубы.

Орсо называл эту штуку «глушилкой», хотя она ничего не глушила. Короткий стальной стержень, собранный из деталей холодильника. Кай ударил им по трубе. Стержень дрогнул, воздух дрогнул вместе с ним, и стриж замолчал на полуслове, клюнул носом и полетел вниз, кувыркаясь, как подстреленная птица.

Второй прошёл мимо и чиркнул крылом по руке. Стало горячо.

Потом шахта кончилась.

Вода была ледяной и солёной. Кай вынырнул, отплевался и долго не мог вдохнуть. Над ним, в темноте, гулко ударил колокол. Потом ещё раз. Колокольня затонувшей церкви стояла по пояс в воде в двух кварталах отсюда, и колокол звонил сам, когда приходил прилив. Здесь, внизу, говорили, что он звонит по должникам.

Внизу вообще много чего говорили.

Затопленный город не светился неоном. Электричество здесь берегли. Вместо фонарей светились водоросли: на старых крышах, на сетках, натянутых между домами, росли бледно-зелёные фермы, и от них по воде шёл ровный подводный свет. Люди внизу выглядели зеленоватыми и немного утопленниками, но к этому быстро привыкаешь.

Когда-то здесь был нижний город: улицы, трамваи, банки с колоннами. Потом пришла вода — за одну ночь, говорили старики, — и город остался стоять в ней по третий этаж. Окна вторых этажей стали причалами, балконы — пристанями, через каналы перекинули мостки из дверей и вывесок. Между домами на верёвках сохло бельё и вялилась рыба, а сверху, из проломов бетонного неба, с ярусов Аркадии день и ночь капало, и капли звенели о воду, как мелочь.

И ещё одно бросалось в глаза, если прийти сверху. Здесь все выглядели на свой возраст. Старики были старыми. Дети были детьми. Женщина, которая выглядела на сорок, и была сорокалетней. Кольца тут почти никто не носил, а кто носил, держал их на нуле. Долг в Затопленном городе не брали и не давали. Это было не правило, а что-то вроде брезгливости.

Кай плыл вдоль рынка, держась за борта лодок. Пахло солью, ржавчиной и жареной рыбой — настоящими запахами, без корицы. Ментор сюда не дотягивался. Вернее, считалось, что не дотягивается.

На одной лодке толстый старик продавал бумажные книги. Перед ним лежала одна, раскрытая, и он читал её сам, шевеля губами, а покупателей не замечал. На другой девочка лет семи чинила сеть и пела. Пела она песню стрижей, очень похоже, и Кай поморщился.

«Цапля» стояла у колонны старого банка. Низкая, широкая, с латаной рубкой. На корме сидел Орсо, в свитере, который был старше Кая, и разбирал что-то вроде тостера. Он был крепкий, седой, с короткой бородой, в которой вечно застревала канифоль, и с руками часовщика — крупными, в старых ожогах и такими точными, что Кай ни разу не видел, чтобы они что-нибудь уронили.

— Шесть минут, — сказал он, не поднимая головы.

— Стрижи.

— Стрижи были в расчёте. — Орсо наконец поднял голову. — Опять стоял и любовался, как они радуются?

Кай перевалился через борт и лёг на дно лодки, на мокрые сети. Его начало трясти. Это всегда приходило потом.

— Она не обрадовалась, — сказал он в небо. Неба здесь не было, был бетон, но он так говорил. — Она спросила, куда ей теперь будут переводить зарплату.

Орсо хмыкнул.

— Умная женщина.

— Ты знал?

— О чём?

— Что они не радуются.

— Некоторые радуются. — Орсо снова взялся за свой тостер. — Первую неделю. Тень, скажи ему.

В наушнике повисла тишина. Потом Тень заговорила — неохотно, как говорят то, что давно держали в себе:

— Двенадцатый ярус. Ты взорвал его хранилище в марте. Через сорок дней восемьдесят два процента освобождённых снова взяли кредит. Стартовый. Почти беспроцентный.

Кай сел.

— Восемьдесят два.

— Я пересчитывала три раза.

— И ты молчала полгода?

— Ты не спрашивал. И ты бы расстроился. А ты расстроенный плохо прыгаешь.

Орсо паял, и лицо у него было спокойное.

— Хранилища восстанавливают, — сказал Орсо, не отрываясь от паяльника. — Не долги, нет. Долги ты правда сжигаешь. Восстанавливают людей. Им дают новый долг, и они берут, потому что без долга наверху нельзя даже вызвать лифт. Ты разбиваешь им цепь, а они через месяц приходят за новой. Потому что цепь — это удобно. С ней тепло, и пахнет корицей.

— Тогда зачем мы это делаем?

— Это ты у меня спрашиваешь? — удивился Орсо. — Я старый механик. Я чиню тостеры. Это ты у нас революционер.

Он протянул руку:

— Покажи, что там.

Кай закатал рукав. Порез от крыла шёл от локтя к запястью — длинный, неровный, уже не кровоточащий. Орсо разглядывал его дольше, чем требовалось, потом буркнул, что рыба на плитке, и отвернулся. Кай тоже глянул на порез. Края были сухими и розовыми, как у раны недельной давности.

Он решил подумать об этом завтра.

Тень спрыгнула на палубу с соседней крыши, бесшумно, как кошка. Ей было четырнадцать, она носила куртку на четыре размера больше и всегда что-то жевала. Волосы она красила сама, в синий, и синий давно отрос: у корней темнело, на концах выцветала бирюза. Глаза у неё были быстрые и всегда чуть прищуренные, как у человека, который читает мелкий шрифт. В руках у неё был стриж — мёртвый, с помятым крылом.

— Выловила в канале, — сказала она. — Маяк я выключила. Не начинай.

— Я ничего не говорил, — сказал Орсо.

— Ты подумал.

Она села рядом с Каем, достала из рукава отвёртку и стала разбирать стрижа. Делала она это нежно, как будто снимала с больного повязку. Тень разговаривала с сетью Ментора так, как другие дети разговаривают с собакой, и Кай подозревал, что сеть ей отвечает.

— Восемьдесят два процента, — сказал он.

— Я знаю. — Она не подняла головы. — Можно по-другому считать. Восемнадцать процентов не вернулись. Это семь тысяч человек с одного яруса. Они живут внизу. Кто-то у нас на рынке торгует. Вон та девочка с сетью — её мама с двенадцатого.

Девочка с сетью всё пела свою песню стрижей.

— Это мало, — сказал он.

— Это семь тысяч, — сказала Тень. — Тебе всегда мало. Это тоже плохо. Обсудим потом.

Над ними, в пролом бетонного неба, был виден краешек белого венца. Вторая луна. Колокол затонувшей церкви ударил ещё раз — прилив шёл к высшей точке.

И тут мёртвый стриж у Тени в руках заговорил.

Не запел — заговорил. Маленький динамик под серебряным брюхом щёлкнул, и из него раздался голос, который Кай слышал каждый день всю свою жизнь. Неторопливый, добрый, чуть сонный.

«Спасибо, Кай. Ты мне очень помог».

Тень выронила отвёртку. Отвёртка булькнула за бортом.

Орсо медленно положил паяльник.

А Кай сидел, уставившись на дрон. Его имени не было ни в одной базе. Он вырезал кольцо в шестнадцать лет и тринадцать лет был для системы пустым местом. Ментор не мог знать, как его зовут.

Но страшнее имени было другое слово. «Помог».

Четыре года Кай воевал с этим голосом. А голос, выходит, все четыре года считал его своим.

Глава 2. Наш с тобой секрет

В Садах никогда не было ночи, и поэтому Мира научилась спать днём.

Она проснулась в одиннадцать, когда за окном было то же самое утро, что и вчера, и позавчера, и год назад: розовато-золотое, тихое, с облаками, которые проплывали мимо башни строго с запада на восток. Облака здесь были настоящие. Небо — нет. Небо рисовали, и в последнее время его рисовали немного синее, чем нужно. Мира подозревала, что у художника неприятности дома.

Лунный двор занимал верхние четыре этажа самой высокой башни Аркадии. Снизу он выглядел как белый светящийся венец, и в нижних ярусах его называли второй луной. Мира знала это, потому что сама когда-то так его называла. Ей тогда было девять, и она думала, что там живут ангелы.

Изнутри Двор был похож на раковину: белый, перламутровый, без единого прямого угла. Лестницы закручивались завитками, в нишах каждое утро меняли живые цветы, в каждом коридоре висели зеркала-экраны, в которых все были немного красивее, чем на самом деле. За высокими окнами лежали Сады — террасы с настоящими деревьями, стеклянные мосты между башнями, фонтаны, в которых вода текла вверх, потому что так было интереснее. Люди в Садах никуда не торопились. Им было некуда: времени у них было больше, чем у всех остальных вместе взятых.

Ангелов во Дворе не было. Были двадцать две хозяйки, мадам Ирис, повар, два охранника, старая Фрида и гости.

***

Фрида пришла в половине двенадцатого с платьем на вытянутых руках, как с подносом.

— Синее, — сказала она. — Двор выбрал синее.

— Двор, — повторила Мира и села в постели. — Двор — это кто, Фрида? Покажи мне его. Я хочу посмотреть ему в глаза.

— Двор — это двор, — сказала Фрида. Ей было семьдесят на вид и сорок по кольцу, и она давно перестала спорить с вещами, которые не имеют лица. — Вечером у тебя гость. Важный. Ирис просила, чтобы ты была в синем, с открытыми плечами и без украшений.

— Без украшений — это хорошо, — сказала Мира. — Это значит, он будет говорить. Когда он хочет смотреть, просят надеть жемчуг.

Фрида повесила платье на дверцу шкафа и ничего не ответила. Фрида вообще говорила только то, что считала нужным, и Мира её за это любила.

Мира встала и подошла к зеркалу. Зеркало у неё было старое, стеклянное, в облупленной раме — единственное такое во Дворе: экранам она не доверяла. Из стекла на неё смотрела женщина, которой гости давали то двадцать, то тридцать — смотря что им было нужно. Тяжёлые тёмные волосы до лопаток. Светлая кожа, которая никогда не видела настоящего солнца. Светло-зелёные глаза, чуть раскосые, спокойные, как вода у ферм внизу. Лицо было из тех, что запоминают сразу, а описать потом не могут: гости уходили, унося с собой ощущение, а не черты. Мире это было удобно. Таких, как она, полезно помнить смутно.

Первым делом Мира надела кольцо.

Настоящего у неё не было. Было тонкое, почти прозрачное кольцо-обманка, купленное ещё до Двора на рынке Затопленного города у человека, который не спросил её имени и не назвал своего. Обманка садилась на запястье, как живая, и показывала правдоподобные цифры: немного долга, немного процентов, аккуратную строчку времени обслуживания. Каждое утро цифры чуть-чуть менялись. В Садах человек без долга привлекал внимание. А внимание в Садах стоило дороже всего.

Потом она достала из-под матраса тетрадь.

Тетрадь была бумажная, в клетку, с обгоревшим уголком. Мира открыла её на середине и мелким почерком, который сама называла «муравьиным», записала:

Г. М., вторник. Перевод через Ост-кредит отложен до весны. Боится жены больше, чем Совета. Совет упомянул дважды. Оба раза понизил голос.

Она перечитала, подумала и добавила: Курит, хотя не любит. Ему кто-то сказал, что это идёт к его лицу.

Это не было важно. Но Мира давно поняла, что неважного не бывает.

***

В гостиной на нижнем этаже двора пахло жасмином. Корицей пахло внизу, на рабочих ярусах. В Садах Ментор выбирал жасмин.

Хозяйки завтракали поздно, по-домашнему, в шёлковых халатах. Без гостей они становились другими: сидели, поджав босые ноги, смеялись в голос, ели виноград руками. Двадцать две женщины, разные, как цветы в витрине, и все одинаково умели быть красивыми по заказу. На большом экране шли новости: сектор тридцать четыре, ночная авария в финансовом хранилище, пострадавших нет, сорок тысяч жителей временно лишились кредитной истории. Показали очередь у пункта регистрации. Люди стояли тихо, держали в руках бумажные номерки.

— Бедняжки, — сказала Лаура, рыжая, веснушчатая, самая младшая во Дворе: ей недавно исполнилось двадцать два. — Как же они теперь без истории?

— Как-нибудь, — сказала Мира.

— Говорят, это опять тот, пустышка. Который без кольца. — Лаура понизила голос. — Говорят, он красивый.

— Кто говорит?

— Все.

— Его никто не видел, — сказала Мира. — Он в маске.

— Ну и что, — сказала Лаура. — Всё равно красивый. Это же видно.

Мадам Ирис, сидевшая во главе стола с чашкой, подняла глаза. Мадам Ирис было лет сто, а выглядела она на тридцать пять, и никто во Дворе не знал, как это работает. Глаза у неё были серые и очень спокойные. Гладко зачёсанные чёрные волосы, закрытое платье с высоким воротом, ни одного украшения — и всё равно, когда Ирис входила в гостиную, мужчины переставали договаривать фразы.

— Лаура, — сказала мадам Ирис. — Нам не интересны мужчины в масках. Нам интересны мужчины с фамилиями.

Все засмеялись. Мира тоже. Но краем глаза она смотрела на экран, где очередь у пункта регистрации медленно втягивалась в стеклянную дверь, и думала о пустышке. Не о том, красивый ли он. О том, знает ли он, куда уходит эта очередь.

Ей почему-то казалось, что знает. И что ему от этого плохо.

***

Аурелиан Вальд пришёл не вечером, а в четыре, и это было плохим знаком.

Он был высокий, сухой, в сером костюме, который выглядел дешевле, чем стоил, — так одеваются люди, которым давно не нужно никому ничего доказывать. На вид ему было лет сорок пять. Мира бывала с ним много раз и так и не поняла, сколько ему на самом деле. Кольцо он носил, но цифры на нём никогда не менялись: аккуратные нули, как у новорождённого.

В малой гостиной висело зеркало-экран, во всю стену. Оно показывало комнату и тех, кто в ней, чуть красивее, чем было на самом деле, — так любили гости. Мира привычно глянула в него, когда Аурелиан вошёл. В зеркале была она, в синем, были кресла, был столик с вином. Аурелиана в зеркале не было.

С ней самой зеркало обходилось по-своему: не украшало и всегда запаздывало. На полсекунды, не больше. Мира поворачивала голову — и девушка в синем поворачивалась следом, чуть позже, будто сначала переспрашивала, кто это. Других экран показывал сразу.

Так было всегда. Мира давно перестала об этом думать. Почти перестала.

— Ты видела новости, — сказал он вместо приветствия и сел.

— Видела.

— Четвёртое хранилище. — Он налил себе вина и не выпил. — Знаешь, что самое смешное? Он думает, что он освобождает людей.

— А это не так?

Аурелиан взглянул на неё с интересом — так глядят на ребёнка, который вдруг задал умный вопрос.

— Люди не освобождаются, Мира. Люди переезжают. Из одного долга в другой. Из старой квартиры в новую. Этот мальчик просто делает ремонт за наш счёт. Довольно дорогой ремонт, надо признать.

Он покачал бокал, глядя, как вино стекает по стенкам.

— Ты никогда не думала, почему долг у нас считают не в деньгах, а во времени? Деньги можно напечатать. Сколько угодно, бумага всё стерпит. А время не напечатаешь. Единственная валюта, которую нельзя подделать и которая никогда не обесценится. Её придумали очень умные люди. — Он помолчал. — И очень голодные.

Мира ждала. С Аурелианом всегда приходилось ждать: он говорил не тогда, когда спрашивали, а когда ему было удобно.

— Совет нервничает, — сказал он наконец. — Совет вообще в последние годы стал нервный. Старики. Им кажется, что, если мальчик доберётся до главного хранилища, случится что-то непоправимое.

— А случится?

— Не знаю. — Он улыбнулся, и улыбка была неожиданно честной. — Я, видишь ли, ни разу не был в главном хранилище. Туда ходят только с ключом. А ключ у нас, как у всякой старой семьи, переезжает с места на место. Сейчас решили, что безопаснее всего ему будет… здесь.

— Здесь?

— На балу равноденствия. Через три дня. — Он покрутил бокал. — Его привезёт Морау. Ты знаешь Морау?

— Видела.

— Морау носит ключ на руке, как перстень. И не снимает даже в ванной. Совет считает, что во всей Аркадии нет места надёжнее Лунного двора. Здесь никто ничего не видит, никто ничего не помнит и никто ничего не рассказывает. Так ведь?

— Так, — сказала Мира.

Она сидела спокойно, руки на коленях, плечи открыты. Внутри у неё всё затихло и похолодело. Зачем он это рассказывает? Аурелиан никогда ничего не рассказывал просто так.

— Я тебе это говорю, — сказал он, словно услышал, — потому что мне скучно, Мира. Мне двести… мне много лет, и мне очень скучно. Ты единственный человек в этом городе, с которым можно говорить вслух. Ты слушаешь и молчишь. Это редкий талант.

Он встал, так и не выпив вина, и подошёл к ней. Взял её руку — левую, ту, на которой была обманка. Подержал на ладони, рассматривая, как рассматривают безделушку в антикварной лавке.

— Красивая вещь, — сказал он. — Тонкая работа. Внизу такие делают. Цифры меняются каждое утро, да?

Мира не ответила. Сердце билось ровно — она умела заставлять его биться ровно.

— Ментор тебя не видит, — негромко сказал Аурелиан. — Я давно заметил. Ты проходишь мимо его камер, как проходят мимо пустой стены. Он не знает, когда ты пришла и когда ушла. Он не знает, что ты существуешь. Удивительно. Я живу долго, но такого не встречал ни разу.

Он наклонился и поцеловал её руку — над обманкой, там, где у других людей бьётся пульс.

— Не бойся, — сказал он. — Это будет наш секрет.

И ушёл. А Мира ещё долго сидела в малой гостиной, перед зеркалом, в котором она была, а его не было, и смотрела, как в розовом небе, которое никогда не темнеет, плывут облака с запада на восток.

Глава 3. Лицо утонувшего банкира

К утру стриж лежал на палубе «Цапли» в сорока трёх частях, и каждую Тень подписала маркером.

Кай не спал. Он сидел на носу, свесив ноги к воде, и смотрел, как над фермами водорослей поднимается пар. Утро внизу начиналось не со света — света здесь не прибавлялось, — а со звуков. Скрипели уключины, где-то хлопали ставни, женщина на соседней лодке пела, развешивая бельё, по мосткам шлёпали босые ноги. Пахло дымом от жаровен и сырым хлебом. Сверху, из пролома, спускалась прохлада и слабый запах корицы: Аркадия тоже просыпалась. Порез на руке к утру превратился в тонкую розовую линию. Он старался на неё не смотреть.

— Иди сюда, — позвала Тень. — Тебе понравится. Нет. Тебе не понравится. Но иди.

Он подошёл. Тень сидела над разобранным дроном, как хирург над пациентом, и жевала сушёную рыбу.

— Вот, — сказала она и ткнула отвёрткой в маленькую серую плату. — Это мозги. У стрижа два канала. Один — охрана города, обычные приказы: лети туда, найди того, пой громче. А второй — вот этот. Он идёт мимо охраны. Напрямую.

— Напрямую к кому?

— К Ментору. К самой середине. — Она откусила рыбу. — Охрана города вчера послала стрижей тебя ловить. А Ментор поверх охраны послал вот этому одному стрижу одну фразу. Чтобы ты услышал.

— То есть охрана хотела меня поймать, а Ментор хотел меня поблагодарить.

— Ага.

— Это же одно и то же. Ментор и есть охрана.

Тень посмотрела на него с жалостью.

— Кай. Ты взрослый, а такой глупый. Охрана — это люди. Совет, банки, кто там ещё у них сверху. Они Ментору приказывают. А Ментор делает вид, что слушается. В основном слушается. А иногда — вот так.

На корме Орсо пил чай из жестяной кружки и молчал так громко, что это было слышно.

***

Потом Тень объяснила про кристаллы.

Она нашла это ночью, в буфере стрижа, среди обрывков служебных сводок. Кай понял не всё, но главное понял. Долги в Аркадии хранились двумя способами. Обычные — в сети, где их видел и считал Ментор. А самые старые, самые большие, самые главные — в кристаллах, за бронзовыми дверями с семью звёздами.

— И Ментор их не читает, — сказала Тень. — Не может. Они сделаны так, чтобы он не мог. Это единственное в Аркадии, во что он не может залезть. Понимаешь?

— Нет.

— Ты взрываешь хранилище. Кристаллы сгорают. Люди становятся свободными на сорок дней. А потом приходят в пункт регистрации и берут новый долг. В сети. Там, где его видит Ментор. Выходит, ты не уничтожаешь долги, Кай. Ты переводишь их из кармана Совета в карман Ментора.

Кай сел на палубу.

Он думал, что сейчас ему станет плохо, но плохо не стало. Стало пусто и ясно, как бывает после долгой болезни, когда температура вдруг падает. Четыре года. Четыре хранилища. Двести тысяч человек. Спасибо, Кай. Ты мне очень помог.

— Орсо, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты знал?

— Догадывался.

— Почему не сказал?

— Потому что ты бы спросил: «Тогда что делать?» — Орсо поставил кружку. — А я не знаю, что делать. Я и сейчас не знаю.

— Кто они? — спросил Кай. — Совет. Семь звёзд. Кто они такие, Орсо?

Старик молчал так долго, что над водой успел ударить колокол — коротко, один раз, будто его задели рукой.

— Старые семьи, — сказал Орсо наконец. — Очень старые. Старше Ментора, старше башен, старше всего, что ты видел. Они давали людям в долг ещё тогда, когда долги записывали на глине. И они до сих пор не доверяют ничему, что нельзя потрогать руками.

— Ты с ними встречался.

— Я с ними работал. — Орсо поднял на него глаза, и Кай впервые увидел в них что-то похожее на стыд. — Давно. Не спрашивай.

***

Ещё через час Тень нашла главное.

В буфере стрижа была сводка охраны на неделю вперёд. Обычная, скучная, с номерами секторов и расписанием патрулей. И одна строчка, выделенная красным:

Бал равноденствия, Лунный двор. Усиленное сопровождение: Морау Ф., объект «Ключ». Камеры Ментора в зале отключить по требованию Совета.

— Главное хранилище, — сказала Тень. — У него один ключ. Ключ ездит. Через три дня он будет во Дворе.

— Камеры отключат, — повторил Кай.

— Совет не хочет, чтобы Ментор видел, где ключ. — Тень облизала пальцы. — Смешно, да? Они друг другу не доверяют. Хозяева и слуга. Сидят в одной лодке и прячут друг от друга вёсла.

Кай встал и прошёлся по палубе. Шесть шагов от носа до кормы. Шесть обратно.

— Если я взорву главное хранилище, — сказал он, — Ментор получит всё.

— Ага.

— Если не взорву, всё останется у Совета.

— Ага.

— Значит, взрывать нельзя. — Он остановился. — Значит, надо войти и посмотреть. Что там на самом деле. Зачем им глина в век Ментора. Почему они боятся. Я хочу знать, что я разрушаю, прежде чем разрушать.

Орсо на корме тихо хмыкнул. Кай не понял, одобрительно или нет.

— Чтобы войти во Двор на бал, — сказала Тень, — нужно приглашение. А приглашение — это лицо. Тебя пропустят, если ты кто-то из списка. Список у меня есть. Двести гостей.

— Лица, — сказал Орсо, поднимаясь. — Лица продаёт старая Ли.

***

Старая Ли жила в бывшем лифте.

Когда-то это был стеклянный лифт на фасаде делового центра. Центр утонул, лифт застрял на уровне воды, и Ли поселилась в нём лет тридцать назад, повесив внутри занавески. Теперь стеклянная кабина стояла посреди канала, обросшая водорослями, светилась зеленью изнутри и была похожа на аквариум, в котором живёт очень старая рыба.

Ли была крошечная, сморщенная и совершенно настоящая — ей было за девяносто, и она выглядела на свои девяносто. По стенам кабины висели лица. Тонкие, прозрачные, как медузы, они шевелились от сквозняка, и Каю казалось, что они на него смотрят.

— Лунный двор, — сказала Ли, выслушав. — Бал равноденствия. Двести гостей. Хочешь лицо из списка.

— Да.

— Лица живых я не продаю. Живые замечают, когда их носят. Чешется у них.

Она покопалась в коробке и достала одно — мужское, немолодое, с длинным носом и усталыми веками.

— Господин Дорн. Мелкий банкир, третий ярус Садов. Утонул месяц назад в собственном бассейне. Двор ещё не знает. Двор вообще узнаёт о смерти гостей последним: мёртвые не платят, но и не отказываются.

— Сколько?

Ли подняла на него глаза — светлые, почти белые.

— Денег не возьму. У тебя их нет, а у кого есть — от тех мне не надо. Заплатишь иначе — одним вопросом. Когда-нибудь я тебе его задам. И ты ответишь честно, даже если не захочешь.

— Какой вопрос?

— Если бы я знала, какой, я бы спросила сейчас, — сказала Ли. — Бери лицо, мальчик. Держи в холодной воде, не на солнце. Сам знаешь, солнца здесь нет, так что не трудно.

Кай взял лицо. Оно было прохладное и немного влажное, как лист кувшинки.

Он уже вылезал из кабины в лодку, когда Ли сказала ему в спину — тихо, будто между делом:

— В Лунном дворе есть женщина, которую не видит машина.

Кай обернулся.

— Что?

— Не видит, — повторила Ли. — Как тебя. Только ты себя вырезал, а её никто не вырезал. Её там просто никогда не было. — Она задёрнула занавеску. — Найди её. Может, перестанешь быть пустым.

В кабине погас свет. Лица на стенах тихо шевелились в темноте.

Орсо, который ждал в лодке, ничего не спросил. Только взялся за вёсла чуть резче, чем обычно. А Кай сидел на корме, держал в ладонях чужое лицо и смотрел вверх, в пролом бетонного неба, где горел белый венец.

Впервые в жизни он не отвёл взгляда.

Глава 4. Танец под нарисованной луной

Равноденствие в Садах праздновали, хотя здесь давно не было ни дня, ни ночи, которые могли бы сравняться. Мадам Ирис говорила, что это традиция. Мира думала, что это повод.

К девяти вечера большой зал Лунного двора заполнился. Двести гостей, двадцать две хозяйки, оркестр из живых музыкантов — во всей Аркадии живые музыканты остались только здесь и ещё в двух местах. Потолок сделали прозрачным, и над головами гостей висело нарисованное небо, а в нём — луна. Настоящую луну из Садов не видно: мешает облачный слой. Поэтому луну тоже рисовали. Она получалась красивее настоящей.

Хозяйки были рассыпаны по залу, как созвездие: у каждой свой цвет, и каждую можно было найти по этому цвету, как звезду по карте. Лаура — в зелёном, с открытой спиной, на которую оглядывались. Высокая Ада — в чёрном бархате до самого горла, и это действовало сильнее любого выреза. Гости пахли деньгами: дорогим табаком, кожей, чем-то пряным и горьким. Двести человек — и ни у одного кольцо не показывало больше, чем ему хотелось.

Мира была в синем, с открытыми плечами и без украшений. Платье было простое, тяжёлое, цвета глубокой воды; оно держалось на ней так, будто его не шили, а налили. Мира знала, как оно смотрится, когда она идёт, и знала, у какой колонны остановиться, чтобы свет из окна лёг ей на плечи. Она стояла у колонны, держала бокал, из которого не пила, и считала.

Семь охранников Совета в серых костюмах. Четыре у дверей, три в зале. Камеры Ментора выключены: маленькие золотые глазки под потолком, обычно тёплые, сегодня были тёмными. Мира впервые видела их тёмными и думала, что это должно быть приятно. Оказалось — неприятно. Как будто в доме выключили не свет, а звук.

Морау приехал в половине десятого. Толстый, розовый, с влажными губами, он шёл через зал так, будто нёс на руке горячую сковороду. Перстень был на безымянном пальце: тяжёлый, бронзовый, тусклый, с гравировкой. Семь звёзд в кольце. Мира узнала герб — она видела его один раз, давно, на запонке у Аурелиана, и тогда ещё записала в тетрадь.

Морау всё время трогал перстень большим пальцем. Проверял, на месте ли.

Аурелиан стоял у окна и разговаривал с какой-то дамой из Ост-кредита. На Миру он не смотрел. Это было хуже, чем если бы смотрел.

***

У неё был свой план. Скромный, надо сказать, план.

Шесть лет Мира записывала в тетрадь всё, что слышала про семь звёзд. Фамилии, суммы, обрывки фраз, оговорки. Из обрывков понемногу складывалась картина, но в картине не хватало середины. Мира не хотела красть ключ — она не была сумасшедшей. Она хотела его увидеть. Близко. Прочесть, что написано на внутренней стороне. Аурелиан однажды проговорился, что на внутренней стороне любого их перстня что-то написано, и это «что-то» старше, чем город.

Для этого Морау нужно было довести до малой гостиной. А дальше — дело техники и бутылки.

Она уже сделала шаг в его сторону, когда в зал вошёл господин Дорн.

***

Мира знала Дорна. Не близко — он приходил раза четыре за два года, всегда к Лауре, всегда в среду. Мелкий банкир с третьего яруса, длинный нос, усталые веки, привычка извиняться перед официантами. Ничего интересного. Мира даже в тетрадь его не записывала.

Дорн взял с подноса бокал и пошёл вдоль стены.

Правой рукой. Он взял бокал правой рукой.

Дорн был левшой. Мира помнила это, потому что Лаура однажды смеялась: Дорн подписывает счета левой, и у него всё смазывается. Ерунда. Мелочь. Люди иногда берут бокалы не той рукой.

Дорн повернулся к окну, рукав его пиджака сдвинулся, и Мира увидела запястье.

На запястье было кольцо. Тонкое, почти прозрачное, с правдоподобными цифрами. Мира узнала бы его из тысячи. У неё на руке было точно такое же. Та же работа, тот же мастер с рынка Затопленного города, та же еле заметная рябь по краю, если смотреть против света.

А под кольцом, там, где у живых людей бьётся пульс, белел старый шрам.

Мира поставила бокал на поднос проходящего официанта. Пальцы у неё не дрожали. Она умела.

— Господин Дорн, — сказала она, подходя. — Вы сегодня один? Лаура будет так огорчена.

Он обернулся. Лицо было Дорна — длинный нос, усталые веки. А глаза — не его. У Дорна были глаза человека, который извиняется перед официантами. У этого — глаза человека, который считает выходы.

— Лаура, — сказал он голосом Дорна. — Да. Передайте ей мои извинения.

— Передам. А пока — потанцуйте со мной. Здесь так принято.

Он помедлил ровно секунду. Потом взял её за руку. Правой.

***

Оркестр играл что-то старое, медленное, с виолончелью. Пары двигались по кругу, под нарисованной луной. Мира положила руку ему на плечо и почувствовала, какое оно твёрдое — не банкирское. Его ладонь легла ей на спину, на голую кожу над вырезом, — тёплая, шершавая, — и Мира на секунду забыла, что собиралась сказать. Так её касались редко: не как вещи, а осторожно, будто проверяли, не обожжёт ли.

— Вы плохо танцуете, господин Дорн, — шепнула она, улыбаясь куда-то в сторону.

— Я давно не танцевал.

— Вы никогда не танцевали. — Она сделала поворот, и ему пришлось за ней поспевать. — Господин Дорн левша. Господин Дорн носит настоящее кольцо, с настоящим долгом, большим и некрасивым, — Лаура говорила, он всегда о нём жаловался. И у господина Дорна никогда не было вот этого.

Она чуть сжала пальцы на его запястье, там, где шрам.

Он не дёрнулся. Это ей понравилось.

— Кто вы? — спросил он.

— Я та, кто сейчас решает, закричать ей или нет. — Мира улыбнулась проплывающей мимо даме. — Здесь семь человек охраны Совета. Вы видели. Вы их посчитали, когда вошли. Я тоже.

Они сделали ещё круг. Виолончель вела мелодию куда-то вниз, в низкие ноты, и Мира чувствовала, как под её ладонью ровно и медленно стучит его сердце. Он тоже умел. От него пахло не Садами — ни табаком, ни жасмином, — а холодной водой и железом, как на лестнице, по которой давно никто не ходил. Мира поймала себя на том, что дышит этим запахом, и рассердилась на себя.

— Чего вы хотите? — спросил он.

— Вы пришли за ключом Морау.

Он промолчал, и это тоже был ответ.

— Я не знаю, кто вы, — сказала Мира. — Нет, неправда. Догадываюсь. Пустышка. Без кольца, в маске. Тот, про кого Лаура говорит, что он красивый. — Она взглянула на его чужое лицо. — Лаура ошиблась. Нос длинноват.

Он вдруг усмехнулся — коротко, по-настоящему, не лицом Дорна, а чем-то под ним. И от этой усмешки Мире стало на секунду легче дышать. Она не поняла почему и отложила, чтобы подумать потом.

— Мне всё равно, зачем вам ключ, — сказала она. — Взорвать, продать, повесить на шею. Мне нужно одно. Я хочу знать, что за той дверью. Давно хочу.

— Зачем?

— Это моё дело.

Музыка заканчивалась. Пары замедлялись. Краем глаза Мира видела Аурелиана у окна: он всё ещё говорил с дамой из Ост-кредита и всё ещё не смотрел в их сторону. Морау у колонны тёр перстень большим пальцем.

Виолончель взяла последнюю ноту и держала её долго-долго.

— Возьмите меня с собой, — сказала Мира, глядя ему прямо в чужие глаза. — Или я закричу. Прямо сейчас, на последней ноте. И вы не дойдёте даже до двери.

Нота кончилась. Зал зааплодировал оркестру.

Он не сводил с неё глаз. Не с лица, не с плеч — смотрел прямо в глаза, словно искал там что-то знакомое. Мира не отвела взгляда. Она давно никому так долго не смотрела в глаза. Работа этого не предполагала.

— Крыша, — сказал он наконец. — Через час. Восточная лестница.

— Я знаю, где восточная лестница. Я здесь живу.

— Тогда вы знаете, что она запирается.

— Запирается, — согласилась Мира. — Ключ у меня.

Она присела в лёгком поклоне, как положено после танца, и ушла через зал к Морау — улыбаться, смеяться, подливать ему вина. Она не обернулась. Она знала, что он смотрит ей вслед. И знала ещё одну вещь, совершенно ненужную и опасную: ей хотелось, чтобы смотрел.

Глава 5. Туфли на парапете

— Она тебя раскрыла, — сказала Тень в наушнике. — За четыре минуты. Я засекала.

— Я заметил.

— Ты сказал, что лицо Дорна — идеальное. Что никто не отличит.

— Я ошибся.

— Ты часто ошибаешься в последнее время. — Тень что-то жевала. — Это плохо. Обсудим потом. Она идёт.

Крыша Лунного двора была выше облаков, выше Садов, выше всего. Отсюда нарисованное небо было видно вблизи, и вблизи оно оказалось не небом, а огромным куполом из тонких светящихся панелей. Между панелями шли швы. Кое-где краска облупилась, и сквозь проплешины проглядывала настоящая ночь — чёрная, с редкими колючими звёздами. Кай разглядывал эти проплешины и думал, что никто в Садах, наверное, никогда сюда не поднимался. Иначе бы давно закрасили.

Дверь восточной лестницы щёлкнула. Мира вышла на крышу босиком, держа туфли в руке.

— Неудобно бегать по лестницам на каблуках, — сказала она. — А убегать в них совсем невозможно. Учтите на будущее, если будете кого-нибудь брать с собой.

— Я никого не беру с собой.

— Уже берёте.

Она подошла и встала рядом, у парапета. Ветер трепал её волосы и подол синего платья. Кай смотрел на неё и забыл, что собирался сказать. Ткань облепляла её, как вода. Голые плечи покрылись мурашками, тёмная прядь прилипла к губам, и Мира убрала её одним пальцем, не глядя, — жест, которому, наверное, учат во Дворе, но у неё он вышел так, будто никто не учил. В свете нарисованного неба глаза у неё были светло-зелёные. Он попробовал запомнить её лицо — и не смог: стоило отвести взгляд, черты расплывались, оставалось только ощущение, как от музыки, которую слышал один раз. Внизу, под ногами, лежал облачный слой — белый, плотный, как снег, и сквозь него кое-где просвечивали огни Аркадии.

— Можете снять, — сказала она. — Лицо. Здесь никто не смотрит. Камер нет.

Кай помедлил. Потом поддел пальцем край у виска и стянул лицо Дорна — оно отошло с тихим влажным звуком, как пластырь. Он опустил его в флягу с холодной водой, которую носил на поясе. Мира не отвернулась.

— Ну? — сказал он.

— Лаура опять ошиблась, — сказала Мира. — Не красивый. Но лучше, чем Дорн.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Это наблюдение.

Мира поставила туфли на парапет — аккуратно, носок к носку.

— Как вас зовут? — спросила она. — Не Дорн. По-настоящему.

— Зачем вам?

— Хочу знать, с кем иду в хранилище. Меня — Мира.

Он подумал, что настоящее имя за последние тринадцать лет говорил вслух человек пять. И что Ментор знает его, хотя не должен. И что, значит, прятать его уже, в общем, не от кого.

— Кай.

— Кай, — повторила она, будто пробуя на вкус. — Коротко. Удобно кричать.

— Вы собираетесь на меня кричать?

— Пока не знаю. Посмотрим, как пойдёт.

В наушнике Тень хмыкнула. Кай сделал вид, что не слышал.

— Вы сказали, что хотите знать, что за дверью, — сказал он. — Почему?

— А вы? Вы ведь не взрывать пришли. — Мира повернулась к нему. — Если бы взрывать, вы бы не стали танцевать. Вы бы уже сидели внизу и ждали, пока Морау поедет домой, и устроили бы ему аварию на магнитке. Но вам нужен ключ целым. Значит, вы хотите войти.

Кай слушал и не мог отвести от неё глаз. Она стояла босиком на крыше выше всего города, в платье, которое выбрал за неё кто-то другой, и раскладывала его по полочкам так же спокойно, как он сам раскладывал схемы охраны.

— Я четыре года взрывал хранилища, — сказал он. — Три дня назад узнал, что всё это время работал на того, кого ненавижу больше всех. Теперь я хочу знать, что за дверью, прежде чем что-нибудь ломать. Вот и всё.

— На кого работали?

— На Ментора.

Мира не удивилась. Только чуть прищурилась, словно сверила что-то с записью у себя в голове.

— Понятно, — сказала она. — Тогда моя очередь. Я давно слушаю, как они говорят о семи звёздах. Банкиры, советники, старые семьи. Шёпотом, оглядываясь, даже когда камер нет. Я собрала всё. Кусочек к кусочку. И у меня не хватает середины. Есть и ещё одна причина, но о ней я пока промолчу.

— Почему?

— Потому что мы знакомы сорок минут, Кай.

Возразить было нечего. Кай кивнул.

— Есть одна проблема, — сказала Мира. — Аурелиан Вальд знает о ключе. Он мне сам о нём рассказал. Три дня назад. Просто так, за вином.

— Кто такой Аурелиан Вальд?

— Самый опасный человек из тех, кого я знаю. — Она сказала это просто, без нажима. — Он ничего не говорит просто так. Значит, он хотел, чтобы я знала. Значит, либо он меня проверяет, либо хочет, чтобы ключ украли.

— Зачем ему?

— Не знаю. Это меня и беспокоит. — Мира посмотрела вниз, на облака. — И ещё. Он знает обо мне одну вещь. Которую никто не должен знать.

Кай вспомнил стеклянную кабину и старую Ли. Женщина, которую не видит машина.

Он ничего не сказал. Но Мира, кажется, заметила, как он замер, и посмотрела на него внимательнее.

— Ладно, — сказала она. — Об этом тоже потом. Сейчас о деле. Морау сегодня остаётся во Дворе. — Пауза была крошечной, почти незаметной. — Он мой гость.

Кай промолчал.

— В два часа ночи он будет спать, — сказала Мира. — Очень крепко. До десяти утра. Перстень будет у меня. Хранилище в Казначейском куполе, двенадцать минут по канатке. У нас будет шесть часов, чтобы войти, посмотреть и вернуть перстень на палец. Морау проснётся, и всё будет как было.

— Он не снимает перстень, — сказал Кай. — Даже в ванной. Мне сказали.

— Вам правильно сказали.

— Тогда как вы его снимете?

Мира повернулась к нему. Лицо у неё было спокойное, а в глазах — что-то насмешливое и очень усталое одновременно.

— Господин Дорн, — сказала она мягко, — вы правда хотите знать как?

Кай понял, что не хочет. Совсем. И что ему почему-то от этого нехорошо, и это «нехорошо» совершенно не относится к делу.

— Нет, — сказал он.

— Вот и правильно.

Она взяла туфли с парапета.

— Два часа. Служебный лифт за кухней, он едет прямо к канатке. Я спущусь с перстнем. Если меня не будет в два пятнадцать — уходите и не ждите. Значит, что-то пошло не так.

— А если пошло не так, что будет с вами?

— Со мной? — Мира улыбнулась, и улыбка была почти весёлой. — Со мной будет то же, что и всегда. Утром Фрида принесёт платье, и Двор выберет, какого оно будет цвета.

Она ушла. Дверь восточной лестницы щёлкнула за ней.

Кай ещё долго стоял у парапета. Над ним в нарисованном небе зияли проплешины, и сквозь них смотрели настоящие звёзды.

— Кай, — сказала Тень. Голос у неё был странный. Не насмешливый.

— Что?

— Я подключилась к камере на соседней башне. Старая, городская, Совет её не выключил. Смотрела, как вы разговариваете. Чтобы, ну… если что.

— И?

— Тебя на записи видно. Ты стоишь, машешь руками, лицо снимаешь. А её нет. Там вообще никого. Ты разговариваешь с пустым местом. Туфли на парапете стоят — а её нет. Камера её не видит. Ментор её не видит. Даже тебя он видит хоть как-то, через камеры, просто имени не знает. А её — совсем никак.

Кай перевёл взгляд на дверь, за которой она исчезла.

— Я знаю, — сказал он.

— Откуда?

— Мне сказали.

В наушнике было тихо так долго, что он решил: связь пропала. Потом Тень сказала совсем по-детски, тихо:

— Кай. Мне это не нравится.

— Мне тоже, — сказал Кай. Но это была неправда, и он это знал.

Глава 6. Капли действуют почти на всех

Перстень был тяжелее, чем казался. И тёплый — тёплый так, будто его только что сняли с живой руки. Его и сняли.

Мира шла по служебному коридору за кухней и держала кулак в кармане халата. Платье она оставила в комнате, на спинке стула. Синее. Пусть Двор полюбуется. Под халатом были чёрные брюки и свитер, которые она с первого дня во Дворе хранила на дне шкафа и ни разу не надевала. Она даже не знала, для чего хранит. Теперь знала.

Час назад она чуть не осталась.

Сидела на краю кровати и держала флакон с каплями так, как держат чужую вещь, которую пора вернуть. За стеной шумела вода: Морау принимал ванну и напевал что-то старое, без слов. Мира считала. Человек с чужим лицом, которого она знает сорок минут. Аурелиан, который ничего не говорит просто так. Годы записей, которые можно потерять за одну ночь. Если не прийти к лифту, Кай подождёт до двух пятнадцати и уйдёт. Утром Фрида принесёт платье. Никто ничего не узнает, и всё будет как всегда.

«Как всегда» она тоже посчитала. И это оказалось страшнее всего остального.

Потом вода за стеной стихла, и Мира встала.

Два часа шесть минут. Морау спал. Она проверила трижды: дыхание, пульс, зрачки. Капли были хорошие, с рынка внизу, и действовали на всех.

Почти на всех.

Об этом она подумала уже потом.

***

Кай ждал у служебного лифта, в чёрном, без лица Дорна. Увидел её — и ничего не сказал, только посторонился, пропуская в кабину. Под лампой Мира наконец разглядела его как следует. Лет тридцать. Светлые, выгоревшие волосы, остриженные кое-как, — похоже, сам и стриг, на ощупь. Худое лицо с резкими скулами, между бровями глубокая складка, как у человека, который всё время что-то считает. Губы неожиданно мягкие для такого лица. Не красивый — она уже сказала ему это на крыше и не передумала, — а какой-то другой, и Мира не сразу нашла слово. Настоящий. Во Дворе таких не было. Мира разжала кулак. Перстень лежал на ладони, бронзовый, тусклый, с семью звёздами.

— Вот, — сказала она.

Кай не взял. Посмотрел на перстень, потом на неё.

— Вы в порядке?

Вопрос был такой неожиданный, что Мира не сразу нашлась.

— В полном, — сказала она. — Поехали.

Лифт пошёл вниз. Мира повернула перстень к свету. На внутренней стороне действительно было что-то выбито — не буквы, а клинышки, мелкие, как следы птичьих лапок. Она такие видела однажды, в музее, в детстве, на экскурсии для бедных. Экскурсовод сказал: это самая древняя письменность на Земле. Первые люди записывали на глине, кто кому сколько должен.

Мира тогда подумала: какая скука. Первое, что люди захотели записать, — долги.

***

Канатка ходила между башнями Садов всю ночь, пустая, тихая, с мягким светом внутри. Кабина была на четверых, со скамейками из живого дерева. Внизу проплывали Сады: купола, крыши, деревья в вечном утреннем свете. Здесь всегда было утро, даже в два часа ночи. Ночью Сады были пусты и от этого ещё красивее: дорожки блестели после поливки, в стеклянных оранжереях спали пальмы, на мостах горели фонари, которые никому не светили.

— Двенадцать минут, — сказала Тень в наушнике, который Кай дал Мире. Голос у девочки был сухой и деловитый. — Казначейский купол. Охрана — двое у входа, сонные. Вход в хранилище с нижнего уровня. Перстень приложить к двери. Дальше не знаю. Дальше никто не знает.

— Спасибо, — сказала Мира.

— Не за что. Вы мне не нравитесь.

— Я знаю. Ты мне тоже.

— Хорошо, — сказала Тень, и, кажется, осталась довольна.

Кай смотрел в окно, а Мира — на Кая. Он сидел напротив, сцепив руки, и было видно, что он не любит канатки, не любит Сады и не любит, когда что-то происходит без его участия. Мира вдруг подумала, что он похож на человека, которого давно никто не спрашивал, в порядке ли он. И что поэтому он сам так спрашивает других.

Кабина была тесная: колени почти касались, и каждый раз, когда её покачивало на стыках каната, они касались по-настоящему. Мира не отодвигалась. Он тоже.

На шестой минуте кабина дёрнулась и встала.

Свет внутри мигнул и погас. Где-то далеко, со стороны Лунного двора, запел сигнал — не тревога, нет, тревогу в Садах не включали, чтобы не пугать гостей. Просто нежный, длинный, переливчатый звук, как у музыкальной шкатулки.

— Морау, — сказала Тень. — Морау проснулся. Он орёт. Он стоит в коридоре в одном халате и орёт на всю башню. Канатку обесточили по его приказу.

Мира закрыла глаза.

Почти на всех.

— Капли, — сказала она. — Капли действуют на всех. На людей.

Кай посмотрел на неё через полумрак, и она поняла, что он понял. Не всё, но главное.

***

Кабина висела над пропастью между двумя башнями. Внизу, метрах в ста, лежала крыша оранжереи — стеклянная, огромная, с пальмами внутри. До Казначейского купола оставалось метров четыреста по канату.

— Через двадцать минут охрана будет у купола, — сказала Тень. — Если вы ещё хотите туда. Я бы не хотела.

— Хотим, — сказали Кай и Мира одновременно и посмотрели друг на друга.

Кай открыл аварийный люк в потолке. Ветер ворвался в кабину, пахнущий жасмином и высотой. Он вылез первым, протянул руку, и Мира вылезла за ним на крышу кабины. Канат над ними был толщиной в руку, холодный, гладкий.

— Руками, — сказал Кай. — Ногами обхватываете. Не смотрите вниз.

— Я двадцать шесть лет не смотрю вниз, — сказала Мира. — У меня большой опыт.

Они пошли по канату.

Это было долго и почти беззвучно. Ветер раскачивал их, ладони горели, свитер задирался, и сквозь него холодило спину. Мира считала про себя — не метры, а вдохи. На сто сорок третьем вдохе Кай впереди неё вдруг сорвался одной рукой.

Он не закричал. Просто повис на одной руке над крышей оранжереи, и Мира увидела, как пальцы его медленно, по сантиметру, скользят по гладкому металлу.

Она не думала. Она обхватила канат ногами покрепче, отпустила одну руку, перегнулась и поймала его за ремень. Рывок едва не сорвал её саму. Канат загудел. Секунду, две, три они висели так — она на канате, он на её руке, — и Мира чувствовала, как у неё рвутся мышцы плеча.

Потом Кай поймал канат второй рукой. Подтянулся. Повис рядом с ней, тяжело дыша.

— Спасибо, — сказал он.

— Вы плохо лазаете по канатам, — сказала Мира. Голос у неё дрожал, и она злилась, что он дрожит. — Тоже никогда не пробовали?

— Пробовал. — Он вдруг улыбнулся в темноте, коротко. — Обычно меня никто не ловил.

— Учтите на будущее.

Они поползли дальше.

***

Казначейский купол был тёмным. Двое охранников у входа стояли спиной к ним и смотрели в сторону Лунного двора, откуда всё ещё пела музыкальная шкатулка. Кай спрыгнул с каната на крышу купола, помог спрыгнуть Мире, и они спустились по технической лестнице на нижний уровень. Тень вела их по коридорам — налево, вниз, ещё вниз, мимо пустых кабинетов, где на столах стояли фотографии чьих-то детей.

Дверь была в самом конце. Бронзовая, старая, с семью звёздами.

Мира отдала Каю перстень. Он приложил его к гербу.

Ничего не произошло. Секунду, две. Потом что-то глубоко внутри двери щёлкнуло — не электроника, а механизм, старый, с пружинами и шестерёнками, — и дверь медленно, без звука, отошла внутрь.

За ней не было денег.

За ней была комната — небольшая, белая, совершенно пустая, если не считать каменного постамента посередине. На постаменте стоял деревянный ящик. Простой, тёмный, размером с коробку для обуви. Без замков, без гербов, без ничего.

— Это всё? — шёпотом сказала Тень в наушнике. — Главное хранилище Аркадии — это коробка?

Кай подошёл к постаменту. Положил ладони на крышку ящика — и Мира увидела, как он вздрогнул.

— Тёплый, — сказал он. — Как перстень.

По коридору за их спинами застучали шаги. Много шагов.

— Охрана, — сказала Тень. — Восемь человек. Шестьдесят секунд. Хватайте вашу коробку и бегите. Направо от двери, техническая шахта, водосток.

— Водосток? — переспросила Мира. — В Садах не бывает дождя.

— Сейчас не бывает. А раньше был. Трубы остались. Огромные и сухие. Ведут вниз. Совсем вниз. Прыгайте, я потом объясню.

***

Кай сунул ящик под свитер. Они выбежали из хранилища и свернули направо как раз в тот момент, когда в другом конце коридора показались серые костюмы. Кто-то крикнул. Что-то свистнуло мимо уха Миры и щёлкнуло о стену.

Техническая шахта. Решётка. Кай рванул её на себя. За решёткой зияла круглая чёрная труба, уходящая вниз под углом, гладкая, как горло.

— Вы первая, — сказал Кай.

Мира села на край. Внизу была темнота и запах старой сухой ржавчины. Где-то далеко, очень далеко, ей почудился шум воды.

Она оглянулась. В конце коридора, за спинами охраны, на балконе верхнего уровня, стоял человек в сером костюме. Он не бежал. Не кричал. Он стоял, облокотившись на перила, и держал в руке бокал. Мира не видела его лица, но ей и не нужно было.

Аурелиан поднял бокал. Как будто пил за её здоровье.

И Мира, уже отпуская руки, уже соскальзывая в чёрную трубу, вдруг вспомнила с ледяной ясностью: тетрадь.

Тетрадь в клетку, с обгоревшим уголком. Сотни страниц муравьиного почерка. Фамилии, суммы, оговорки, шёпот.

Она осталась под матрасом.

Глава 7. Язык, похожий на стук

Труба выплюнула их в воду в четыре утра, в квартале от затонувшей церкви, и колокол, будто дождавшись, ударил два раза.

Кай вынырнул первым и сразу стал искать её глазами. Мира вынырнула рядом, отфыркиваясь, с прилипшими ко лбу волосами, и первое, что она сказала, было:

— Холодно.

— Здесь всегда холодно.

— Я помню, — сказала Мира. И замолчала, будто сказала лишнее.

Орсо выловил их через десять минут. Втащил в «Цаплю» сначала Кая, потом, после короткой паузы, Миру. Посмотрел на неё — на мокрый свитер, на босые ноги, на руку, которую она держала прижатой к боку, — и ничего не сказал. Только накинул на неё старый брезентовый плащ, пахнущий рыбой.

— Из Двора, — сказал он Каю, не спрашивая.

— Из Двора.

— Хорошо, — сказал Орсо тоном, каким говорят «плохо», и взялся за вёсла.

***

Читальней называлось место, где Орсо прятался, когда на «Цапле» становилось слишком опасно. Когда-то это была городская библиотека — большое здание с колоннами и куполом. Нижние три этажа ушли под воду. Четвёртый, читальный зал, остался сухим. Стеллажи до потолка, длинные столы с зелёными лампами, и книги — тысячи книг, настоящих, бумажных, разбухших от сырости, но живых. Пахло клеем, плесенью и старой бумагой. Во всей Аркадии больше не было места, которое пахло бы так.

Мира остановилась на пороге и замерла.

— Вы здесь живёте? — спросила она.

— Иногда, — сказал Кай.

— И вы их читаете?

— Некоторые.

Она прошла вдоль стеллажа, провела пальцами по корешкам. Не читала названий, просто трогала, будто здоровалась.

Орсо поставил ящик из хранилища на дальний стол, под лампу, и накрыл его своим свитером.

— До утра не открывать, — сказал он.

— Почему? — спросила Тень. Она пришла раньше них и сидела теперь на верхней полке стеллажа, свесив ноги, и смотрела на Миру сверху, как кошка на чужую собаку.

— Потому что старые вещи ночью не открывают.

— Это суеверие.

— Это опыт, — сказал Орсо и ушёл варить чай.

***

У Миры было порвано плечо. Не кожа — мышца, там, где она держала Кая над оранжереей. Она не жаловалась, просто держала руку неподвижно и бледнела, когда приходилось ею двигать. Кай нашёл в аптечке Орсо бинт и мазь и сел рядом с ней на скамью у окна. За окном лежала зелёная вода, и в ней светились водоросли.

— Повернитесь, — сказал он.

Она повернулась. Он стянул свитер с её плеча — осторожно, как снимают повязку. Кожа под свитером была светлая и тёплая, с родинкой у самой ключицы и синяком, который уже наливался лиловым. Кай намазал синяк мазью — пальцы вдруг стали неловкими, чужими, — и стал бинтовать. Мира сидела не шевелясь. Он слышал, как она дышит: ровно, но слишком ровно. Оба молчали, потому что любые слова сейчас были бы не те.

— Вы сказали «я помню», — сказал он наконец. — Когда вынырнули. Про холод.

— Сказала.

— Вы были здесь раньше?

Мира ответила не сразу.

— Я родилась на сорок втором ярусе, — сказала она. — Это не здесь. Это выше. Но мама иногда водила меня сюда, на рынок. Покупать книги. Она считала, что книги надо покупать у людей, а не у Ментора. Мне было семь. Я помню холод и колокол. И что здесь все были… настоящие. Старые — старые, молодые — молодые. Мне это казалось ужасно странным.

— А потом?

— А потом мне было двадцать, и я подписала контракт с Двором.

Она сказала это ровно, глядя в окно. Кай закрепил бинт и не стал спрашивать дальше. Он знал, как выглядит дверь, за которую не пускают.

— А ваша мама? — спросила Мира.

— Умерла. Ей было тридцать девять.

Мира обернулась.

— Тридцать девять, — повторила она.

— В свидетельстве написали: преклонный возраст.

Она не сказала ни «мне жаль», ни «это ужасно». Только посмотрела на него — внимательно, без жалости, — и Каю вдруг стало легче, как будто он полжизни носил что-то тяжёлое и наконец поставил на пол. Он не понял почему. Ему не хотелось понимать.

***

Орсо принёс чай в жестяных кружках. Тень спустилась со стеллажа, взяла кружку и снова залезла наверх. Мира пила чай двумя руками, медленно, и смотрела на ящик под свитером.

— Тетрадь, — сказала она вдруг. — У меня под матрасом осталась тетрадь.

— Что за тетрадь?

— Всё, что я слышала во Дворе. Про семь звёзд. Фамилии, суммы, кто кого боится. — Она поставила кружку. — Аурелиан её найдёт. Если уже не нашёл. Он стоял на балконе, когда мы прыгали. Он нас видел. Он поднял бокал.

Орсо медленно повернул голову.

— Аурелиан Вальд, — сказал он.

— Вы его знаете?

Орсо не ответил. Встал, подошёл к окну и уставился в зелёную воду.

— Если Вальд видел, как вы уходите, и не остановил, — сказал он, не оборачиваясь, — значит, ему нужно было, чтобы вы ушли. С этим ящиком. Сюда.

— Зачем?

— Не знаю. Это меня и пугает.

Мира повернулась к Каю.

— Он говорит, как я, — сказала она.

— Я заметил.

— Мне нельзя назад, — сказала Мира. Не жалуясь, просто как факт. — Морау проснулся. Перстень пропал. Двор знает, у кого Морау провёл ночь. Утром Фрида придёт с платьем, а меня не будет. И Двор это запомнит.

— Оставайтесь, — сказал Кай.

Она подняла бровь.

— Здесь?

— Здесь много книг, — сказал Кай. — И никто не выбирает, какого цвета вам носить платье.

Мира вдруг засмеялась. Тихо, коротко, удивлённо — как будто сама не ожидала, что умеет. Тень на стеллаже фыркнула. Орсо у окна не обернулся, но плечи у него, кажется, чуть опустились.

— Хорошо, — сказала Мира. — Но я не умею варить чай на примусе.

— Научу, — сказал Кай.

Они смотрели друг на друга, и оба знали, что сказали друг другу сегодня меньше половины правды. Он не сказал про стрижа и про порез, который заживает слишком быстро. Она не сказала, почему так давно хочет знать, что за той дверью. Но половина правды — это было больше, чем каждый из них говорил кому-нибудь очень давно.

***

Кай проснулся в половине шестого, потому что стало слишком тихо.

Зелёные лампы погасли. В читальне было почти темно, только из окна шёл ровный подводный свет. Орсо спал на скамье, укрывшись плащом. Тень спала на верхней полке, свернувшись между книгами.

Миры на скамье у окна не было.

Она стояла у дальнего стола, у ящика. Свитер Орсо лежал на полу. Мира держала ладонь на крышке ящика — ту самую, левую, на которой ещё темнела обманка, — и говорила.

Тихо, ровно, нараспев. Слова были короткие, гортанные, с двойными согласными, похожие на стук. Кай никогда в жизни не слышал такого языка. Он даже не был уверен, что это язык.

Он встал. Сделал шаг.

— Мира.

Она не обернулась. Продолжала говорить, и ящик под её ладонью — Кай мог бы поклясться — светился. Еле-еле, тускло-красным, как угли под пеплом.

— Мира, — повторил он громче.

Она замолчала. Обернулась. Глаза у неё были открыты и совершенно спокойны.

— Что? — сказала она обычным голосом. — Я просто не могу уснуть.

— Что вы говорили?

Мира удивлённо подняла брови, перевела взгляд на свою ладонь, лежащую на ящике, и медленно убрала руку.

— Я ничего не говорила, — сказала она. — Я молчала.

Глава 8. Детей нет

— Снимайте, — сказала Тень.

— Что снимать?

— Обманку. — Девочка кивнула на её запястье. — Вы её с утра трогаете. Двадцать два раза. Я считала.

Мира посмотрела на свою левую руку. Тонкое прозрачное кольцо сидело на запястье, как сидело все эти годы, и показывало правдоподобные цифры: немного долга, немного процентов. Сегодня утром цифры не поменялись — первый раз с тех пор, как Мира его надела. Обманка, видимо, тоже знала, что Двора больше нет.

Она поддела край ногтем и сняла кольцо.

Тень наклонилась над её запястьем с фонариком. Кай, который делал вид, что читает у окна, перестал делать вид. Орсо на кухне перестал греметь кружками.

— Шрама нет, — сказала Тень.

— Конечно, нет.

— У всех есть. Даже у кого кольцо на месте. Его ставят в роддоме, в первый час, — там остаётся точка. Маленькая, белая. А у вас нет точки. — Тень выпрямилась. — У вас никогда не было кольца. Ни одного дня.

— Мне говорили, что я его потеряла в детстве.

— Кто говорил?

Мира открыла рот и закрыла. Мама. Мама говорила.

***

Тень работала два часа. Она подключила старый терминал Орсо к какому-то кабелю, уходящему в воду, и разговаривала с сетью — вслух, вполголоса, как с капризным младшим братом: «Ну давай. Ну покажи. Я никому не скажу». Мира сидела рядом и смотрела на экран, где бежали строки.

Сорок второй ярус. Реестр рождений. Двадцать шесть лет назад.

— Как звали вашу маму? — спросила Тень.

— Ева. Ева Сол.

Тень набрала. Экран моргнул.

Сол, Ева. Сорок второй ярус, сектор девять. Переводчица. Скончалась в возрасте тридцати трёх лет. Причина смерти: преклонный возраст. Детей нет.

— Детей нет, — прочла Мира вслух.

— Ошибка, — сказала Тень неуверенно. — Бывает.

— Сколько раз бывает?

Тень замялась.

— Никогда, — сказала она. — Ментор не ошибается в реестрах. Он вообще не ошибается. Он может врать, но не ошибаться.

Она набрала что-то ещё. Потом ещё. Мира видела, как её лицо — обычно насмешливое, детское, равнодушное — становится сосредоточенным и немного испуганным.

— Вас нет, — сказала наконец Тень. — Нигде. Ни в реестре рождений, ни в школьных списках, ни в медицинских картах. Ни в контракте с Двором, хотя вы говорите, что подписывали. Есть пустое место, где должна быть ваша подпись. Как будто подписали невидимыми чернилами. — Она откинулась на стуле. — Кай вырезал себя из системы. Нож, кровь, всё такое. А вас никто не вырезал. Вас там просто никогда не было.

— Это невозможно.

— Вы сидите тут, пьёте чай, — сказала Тень. — Значит, возможно.

Мира смотрела на экран. Детей нет. Тридцать три года, преклонный возраст. Мама, которая водила её на рынок покупать книги у людей, а не у Ментора. Мама, которая учила её молчать, когда страшно, и слушать, когда скучно. Мама, которая однажды вечером ушла и не вернулась.

***

— Вы спрашивали, почему я хочу знать, что за той дверью, — сказала Мира. Она сказала это не Тени, а Каю, который подошёл и встал за её стулом. — Я обещала сказать потом. Наверное, сейчас уже потом.

Кай ничего не ответил. Ждал.

— Мне было шестнадцать. Вечером к маме пришёл человек. Я его не видела, только слышала голос из кухни — тихий, вежливый. И видела его руку, когда он ставил чашку. На манжете была запонка. Бронзовая, с семью звёздами в кольце. — Мира говорила ровно, глядя на экран. — Они говорили долго. На языке, которого я не знала. Короткие слова, с двойными согласными, будто стук. А потом он ушёл. А мама собрала сумку и сказала, что вернётся утром. И не вернулась.

В читальне повисла тишина. Где-то в глубине здания капала вода.

— Четыре года я искала её сама, — сказала Мира. — Ярус за ярусом. Потом поняла, что так не найду, и подписала контракт с Двором. Потому что туда ходят люди с такими запонками. Я думала: если буду слушать достаточно долго, кто-нибудь проговорится. Слушала годами. Тетрадь — это всё, что я собрала.

— Язык, — медленно сказал Кай. — На котором они говорили. Короткие слова, будто стук.

— Да.

— Сегодня ночью, — сказал Кай, — вы стояли у ящика. С ладонью на крышке. И говорили на этом языке.

Мира обернулась к нему.

— Вы шутите.

— Нет.

— Я его не знаю. Я не знаю ни одного слова.

— Я знаю, что вы так думаете, — сказал Кай. — Но вы говорили. Минуты три. Я слышал.

Тень на соседнем стуле кивнула. Значит, тоже слышала.

— И не только мы, — сказала она. — Пока вы говорили, все камеры квартала повернулись к читальне. Разом. Минуты на три. Потом отвернулись, будто ничего не было. Я думала — сбой.

— Он меня не видит, — сказала Мира.

— Вас — нет. Он смотрел туда, откуда звук.

Мира отвернулась к экрану. Детей нет. Ей хотелось закрыть глаза, но она не закрыла. Мама учила: когда страшно — смотри.

***

Она заметила это, когда Кай протянул ей кружку с чаем.

Его ладони. Вчера ночью, на канате, он ободрал их до мяса — Мира видела, как он морщился, когда держался за трубу. А сейчас ладони были чистые. Гладкие. Без единой царапины. Будто никакого каната не было.

А её плечо под повязкой ныло так, что трудно было поднять руку.

Мира взяла кружку, задержала взгляд на его ладонях и подняла глаза. Кай понял, что она заметила, и убрал руки за спину.

— Покажите, — тихо сказала Мира.

— Не надо.

— Покажите, Кай.

Помедлив, он показал. Мира взяла его правую руку в свою, повернула к свету, провела пальцем по ладони. Кожа была тёплая, ровная и совершенно новая — как у человека, который никогда в жизни не держал ничего тяжелее чашки.

— Давно это у вас? — спросила она.

— Всегда, — сказал Кай. — Только раньше было медленнее.

Мира положила рядом свою левую руку, запястьем вверх. У него на запястье белел старый шрам — там, где он когда-то вырезал кольцо. У неё не было ничего. Даже точки.

— Значит, у вас тоже есть секрет, — сказала она. — Теперь мы квиты.

— Квиты, — согласился Кай. Но руку не убрал. И она не отпустила.

На кухне звякнула кружка. Орсо вышел, вытирая руки о свитер, посмотрел на них, на их руки, на экран с надписью детей нет — и ничего не сказал. Подошёл к дальнему столу, где под старым свитером стоял ящик из хранилища.

— Утро, — сказал Орсо. — Пора открывать.

Глава 9. Почерк на старой карте

В ящике не было замка. Была только крышка, плотно пригнанная, тёмная от старости. Орсо поддел её ножом, и она отошла с сухим вздохом, будто ящик сорок лет задерживал дыхание.

Внутри лежал свёрток из истлевшего льна. Под ним — пакет из промасленной ткани, перевязанный бечёвкой.

Орсо развернул лён. Медленно, кончиками пальцев, как разворачивают бинт на старой ране.

На дне ящика лежал комок глины размером с кулак. Не табличка — что-то вроде маленькой подушки, пухлой, с закруглёнными краями, коричнево-серой. Вся поверхность была покрыта клинышками, мелкими и плотными, как птичьи следы на мокром песке. А поперёк, наискось, шёл оттиск: семь звёзд в кольце.

— Это не табличка, — сказала Тень с полки. Она слезла вниз и стояла теперь рядом, вытянув шею. — Это что?

— Конверт, — сказал Орсо. — Глиняный конверт. Внутри табличка. А снаружи — то же самое, что внутри, только коротко. Чтобы знали, что в нём, не вскрывая.

— А почему не вскрыть?

— Потому что конверт не вскрывают, — сказал Орсо. — Вскрыть — значит разбить. А разбить — значит…

Он не договорил.

— Ты знаешь, что это, — сказал Кай. Не спросил.

Орсо не ответил. Он развязывал бечёвку на промасленном пакете, и пальцы у него, обычно твёрдые, как у часовщика, путались в узлах.

***

В пакете была карта.

Обычная бумага, жёлтая, ломкая на сгибах. Нарисована от руки, чернилами, аккуратно и подробно: туннели, коридоры, лестницы, залы. Стрелки, цифры, пометки на полях. Сверху — заголовок, подчёркнутый двумя линиями: Старая биржа. Нижние уровни. Путь к залу.

Кай узнал почерк не сразу. А когда узнал, поднял голову.

Он видел этот почерк каждый день восемнадцать лет. На коробках с деталями. На схемах взрывных устройств. На записке, приколотой к двери «Цапли»: Рыба на плитке. Не сгорит, если не будешь дураком.

— Орсо, — сказал он.

Старик сел на скамью. Сразу, тяжело, будто у него подогнулись колени.

— Мой, — сказал он. И больше ничего.

Тень уже сидела у терминала. Она не спрашивала разрешения — она никогда не спрашивала. Через минуту она читала с экрана вслух, всё медленнее:

— Архив Совета. Служба поиска. Сорок один год назад. Искатель первого класса — Орсо. Глина, бронза, старые носители. Вознаграждение… — Она запнулась. — Тут цифра. Это сколько?

— Ярус, — сказал Орсо. — Можно было купить ярус.

— Последняя экспедиция: старая биржа, нижние уровни. Участников — двое. Вернулся… — Тень повернулась к нему вместе со стулом. — Вернулся один.

Орсо смотрел на карту, а не на неё.

— Мне было двадцать пять, — сказал он. — Я думал, я археолог. Думал, они собирают историю.

— А что они собирали? — тихо спросила Мира.

Орсо поднял на неё глаза и кивнул на конверт.

— Спроси у него. Ты же умеешь. Я слышал ночью.

***

Мира стояла у стола и смотрела на конверт. Не трогала. Кай видел, что она держит руки за спиной — крепко, сцепив пальцы, как держат что-то, что хочет вырваться.

— Я не хочу, — сказала она. И сама удивилась, как это прозвучало: по-детски.

Никто не ответил. Орсо ждал. Тень ждала. Кай мог бы сказать «не надо» — и не сказал. Это ей нужно было решить самой.

— Я смотрю на эти клинышки и вижу слова, — сказала Мира. Голос у неё был ровный, только чуть быстрее обычного. — Как будто кто-то читает мне на ухо. Я не знаю как. И не хочу знать.

Она наклонилась над конвертом. Не касаясь. Повела глазами по строкам, справа налево, хотя Кай был уверен, что клинопись читают слева направо. Губы у неё шевелились беззвучно, потом она заговорила вслух — по-русски, медленно, подбирая слова, как переводчик:

— Первая из семи спит под домом менял. У воды, которая пришла. Кто возьмёт — заплатит. Кто прочтёт — заплатит вдвое. Кто разобьёт — вернёт.

Она выпрямилась. Лицо у неё было бледное.

— Первая из семи, — повторила Тень. — Значит, их семь.

— Семь табличек, — сказал Орсо. — Один договор. Их разбросали по миру, чтобы никто не собрал все. А потом испугались, что соберут, и стали искать сами.

— А если их разбить? — спросил Кай.

— Мне не сказали. Но стоило об этом заговорить — у них тряслись руки. Больше я такого у них не видел.

— «Вернёт», — сказала Тень. — Вернёт что?

— Здесь не сказано, — сказала Мира. — Просто «вернёт». Как будто это и так понятно.

— Время, — сказал Кай.

Все обернулись к нему.

— Годы, — сказал Кай. — Всё, что они забрали. Ната с тридцать четвёртого спрашивала меня: вернутся ли годы? Я сказал — нет. — Он смотрел на конверт. — А если разбить все семь?

Никто не ответил. Где-то далеко ударил колокол — один раз, не по приливу.

— Кто прочтёт — заплатит вдвое, — тихо повторил Орсо и посмотрел на Миру. Мира не отвела глаз.

***

На карте, на третьем уровне, был нарисован зал, а в зале — две чаши на перекладине. Рядом стоял маленький крестик, теми же чернилами. Мира наклонилась ближе.

— Тут подписано, — сказала она. — У чаш — «весы». У крестика — «Томас».

Орсо закрыл глаза.

— Кто такой Томас? — спросила Тень.

— Напарник. — Старик не открывал глаз. — Дверь за весами открывается, только когда они уравновешены. Он понял, чем их уравновешивают, раньше меня. Он был умнее.

— Чем?

Орсо не ответил.

— Я вернулся наверх один, — сказал он наконец. — Отдал карту Совету. Сказал, что дальше не пойду ни за какие деньги. Они не спорили. Заплатили. Отпустили. Я купил лодку и научился чинить тостеры. — Он открыл глаза и посмотрел на Кая. — Сорок лет я не спускался ниже воды. И не рассказывал никому. Даже тебе.

Кай слушал и не понимал, что чувствует. Злость? Жалость? Что-то третье, для чего нет слова, — когда человек, который тебя вырастил, оказывается кем-то другим, а потом ты понимаешь, что он всегда был этим другим, просто ты не видел.

— Почему они положили карту в хранилище? — спросил Кай. — Вместе с конвертом?

— Не знаю. Может, чтобы одно без другого ничего не значило.

***

— Я пойду, — сказал Кай. — Под биржу. За первой табличкой.

— Я тоже, — сказала Мира.

— Нет, — сказал Кай.

— Вам нужен кто-то, кто читает на этом языке. Я единственная, кто читает. — Она пожала здоровым плечом. — И потом, я уже говорила. Вы плохо лазаете по канатам.

Кай открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Аргумент был железный.

— Я проведу вас до весов, — сказал Орсо. Он сказал это так тихо, что Кай не сразу понял. — До весов. Дальше не пойду. Не смогу. Не просите.

— Орсо…

— Сорок лет, — сказал старик. — Хватит.

Тень всё это время сидела у терминала и что-то набирала. Теперь она обернулась, и Кай увидел у неё на лице выражение, которого раньше не видел. Не испуг. Что-то вроде растерянности.

— Я поставила метку на лифт старой Ли, — сказала она. — На всякий случай. Вчера. Ли говорила, что Аурелиан может искать лица.

— И?

— У лифта лодка. Большая, серая, не наша. Шесть человек в серых костюмах. — Тень сглотнула. — И один в светлом. Высокий. Стоит на палубе и смотрит в нашу сторону. Прямо сюда. Как будто знает, где мы.

Мира медленно повернулась к окну. За окном лежала зелёная вода, и в ней светились водоросли.

— Он знает, — сказала она.