Лунная рапсодия

Пролог

С рассветом бой закончился.

Мальчик-который-выжил выжил снова и победил страшного тёмного мага. Победа, однако, далась нелёгкой ценой.

Раненых и убитых собирали в коридорах, классах, под стенами Хогвартса, на границе с лесом, рядом с озером. Тела складывали в Большом зале; тех, кого еще можно было спасти, старались перенести в Мунго. Но и школьный лазарет был тоже переполнен. В вотчину мадам Помфри отправлялись те, кто пострадал несильно, и, получив лечение, спешил на помощь прочим выжившим, и те, кого нельзя было перемещать магически.

Порою приносили мертвых: не успевали донести или диагностические чары от волнения давали сбой, а может, кто-то надеялся на чудо. Кьяра запрещала себе думать о том, сколько волшебников не дождались помощи просто потому, что, наоборот, были преждевременно списаны со счетов. Она вообще старалась ни о чем не думать, пока руки привычно выводили замысловатые фигуры лечебных чар, заученно слетавших с губ. Стоило отвлечься, внутри все стягивало липким страхом, а на глаза наворачивались бессильные слезы…

Ведь некоторых могли счесть просто не достойными помощи. Оставить умирать. Или же вовсе…

Привычная работа отвлекала от ужасных мыслей, заставляя окунуться в не менее ужасную действительность. В лазарете пахло болью и кровью, потом, испражнениями, заставляя морщиться и проклинать свой слишком чуткий нос. Во внешней стене зияла, щерясь ломаными острыми краями, огромная дыра. Пол устилали пыль и каменное крошево. Порой под ноги попадались обломки крупнее. Это мешало двигаться от койки к койке, но на то, чтобы убрать их, просто не хватало сил. От усталости дрожали руки, тошнило и кружилась голова. В глаза будто насыпали песка: Кьяра не смыкала их больше суток.

Когда вечером первого мая ее ужин оказался прерван знакомым Патронусом Пенелопы Помфри с просьбой о помощи, Кьяра не думала долго. Молчанию этой волшебницы в числе прочих, знавших о ее статусе, она была обязана возможностью учиться и работать, кем хотела, без притеснений, которым подвергались ее собратья по несчастью. Врать было стыдно, не в природе Кьяры, но, как сказал однажды другой важный в ее жизни человек, недоговаривать не значит врать. И ради мечты пришлось немного поступиться собственными принципами.

Для этих магов Кьяра готова была сделать многое. Здесь же требовались ее навыки как профессионала. До полнолуния оставалась неделя. Отказать попросту не было причин. Желания тоже. Ведь под стенами Хогвартса, могли пострадать те, кто был ей бесконечно дорог или, по крайней мере, хорошо знаком.

Конечно, девушка не ожидала, аппарируя к «Кабаньей голове», что уже через несколько часов эти самые стены начнут осыпаться ей на голову, а руки и одежда окажутся так густо выпачканы чужой кровью, что собери ее всю, хватило бы накормить с десяток голодных вампиров. Хогвартс казался надёжным и незыблемым. Даже для армии тёмного мага, собирающей силы за границей защитных чар.

Что ж, Кьяра сильно ошибалась.

Сперва, когда защита пала, она нервно прислушивалась к грохоту снаружи, каждый раз вздрагивая, заслышав очередной взрыв, сжимала палочку, все ожидая, что Пожиратели ворвутся в лазарет, где она и прочие призванные Поппи Помфри в помощь маги готовились к прибытию раненых. Но стоило домовикам начать переносить волшебников — обожженных, истекающих кровью, со сломанными костями, оторванными конечностями, — стало не до того. Она творила чары, поила пострадавших зельями и снова колдовала. Сращивала раны, блокировала действие проклятий, реанимировала, стараясь удержать пострадавших на грани…

К утру, когда Темный Лорд отвел войска, дав часовую передышку защитникам Хогвартса, Кьяра чувствовала себя несвежим инферналом, ведомым чьей-то волей. Она почти не думала о том, что делала. Губы шептали знакомые формулы, руки, вторя им, автоматически двигались.

Даже когда в паре метров от нее брызнула внутрь обломками и острым крошевом стена, Кьяра, пошатнувшаяся от взрывной волны, лишь съежилась, инстинктивно прикрывая голову рукой, второй не прекращая колдовать над умирающим аврором. Его сжирало темное проклятье, и девушка не знала, как его остановить. Она была одной из лучших в своём выпуске, но работала целительницей лишь четвёртый год. Ей все еще недоставало опыта. Все, что могла дать Кьяра проклятому — время, заперев магию в уже пораженных тканях и этим защитив здоровые.

ЭТО она проделала бы и с закрытыми глазами. Был стимул научиться. Жестокий и внезапный, как любые серьезные неприятности в жизни.

Аврор остался жив. Девочка-гриффиндорка с разорванным горлом, от которой, раздражая рецепторы и беспокоя внутреннего зверя Кьяры, несся резкий, неприятный, подавляющий запах Фенрира Сивого — нет. Третьего мага принесли уже мертвым.

За время атаки Пожирателей Кьяра так и не произнесла ни одного защитного или атакующего заклинания. Ее сражение шло на другом поле. Не всегда удачно. Даже не в большинстве случаев, к сожалению: темная магия оставляла ужасные раны, с которыми они порой ничего не могли сделать без специальных артефактов — громоздких и сложных в настройке, — которые не могли быть перемещены в школу из Мунго. И если мага нельзя было доставить тотчас в больницу, все, что могли сделать мадам Помфри и ее добровольные помощники — сдержать процесс и обеспечить пострадавшему поддержку магией. Увы, часто этого оказывалось недостаточно.

Бессильно наблюдая, как раз за разом угасают в чужих глазах последние искорки жизни, Кьяра старалась абстрагироваться, не пропускать это через себя. Выходило плохо. Особенно, когда умирали знакомые: среди защитников было немало ее бывших однокурсников и пациентов.

За работой и тщетными попытками не чувствовать, усталостью, невольным беспокойством об исходе битвы, судьбе победителей и проигравших Кьяра даже не сразу заметила, что была ранена. Лишь когда кровь из рассеченной брови затекла в глаз, мешая колдовать, она поняла, что при взрыве ее все же зацепило несколько осколков. Стало мокро в волосах, щипало сбоку шею и ключицу. Но это казалось таким пустяком в сравнении с тем, что творилось вокруг. Казалось кощунством тратить магию на что-то подобное, и Кьяра только прижгла бадьяном рану на брови, вытерев кровь, чтобы не мешала работать.

К тому времени, как над Хогвартсом послышались первые ликующие выкрики, на ногах Кьяру держал только забористый коктейль из Восстанавливающего и Бодрящего зелий. Однако раненые ждали помощи, и она только на миг позволила себе глянуть в провал в стене на бледно-голубое небо, затянутое черными клубами дыма, сквозь который пробивались робко, но неотвратимо первые солнечные лучи, и пожелала, чтобы победили не Пожиратели, а этот парень, Гарри Поттер. Даже если это не предвещало ничего хорошего тому… о ком не получалось не думать, несмотря на усталость и все то плохое, что этот человек совершил.

Но если победил Темный Лорд, всех их: целителей и раненных, выживших защитников Хогвартса, — ждал в лучшем случае Азкабан, в худшем… Кьяра знала, что были вещи горздо страшнее тюрьмы и даже смерти.

Она только надеялась, что тот человек остался жив и успел сбежать, если все же победил Гарри...

Вскоре стало ясно, что желание Кьяры было услышано.

Однако раненых не стало меньше. Напротив, переставшие лететь со всех сторон проклятья, наконец, позволили забрать тех магов, что оказались под завалами или слишком близко к врагу, чтобы можно было им помочь раньше.

Так что, когда в проходе между кроватей из воронки перемещения вдруг выбросило несколько новых магов, лазарет был переполнен. Транспортный камин, не прекращая, полыхал зеленым: не все владели парной аппарацией в достаточной степени, чтобы безопасно перенести раненого в Мунго, а спешно изготовленные до начала битвы портключи закончились еще в первые часы после падения защиты. Добровольные помощники Поппи Помфри метались от койки к койке, разнося зелья, принимали новых раненых и колдовали, колдовали, колдовали…

Кьяра сперва не обратила внимания на новоприбывших, занятая исцелением очередной раненой ведьмы. Кто бы ни стал причиной разнесшегося волной по лазарету взволнованного гомона, прежде всего она должна была помочь тому, чья жизнь сейчас зависела от точности движений ее палочки. Лишь закончив выплетать контрзаклятие, обработав зельем резанную рану и удостоверившись, что та начала стягиваться, Кьяра позволила себе вяло полюбопытствовать причиной общего оживления.

Высокий парень в гриффиндорской форме — с жалкими клочками оплавленных волос на обожженном черепе, лицом, покрытым волдырями, сукровицей и замотанным в рваную мантию мечом, торчащим из подмышки, — оказался ей незнаком. Он стоял за спиной склонившейся над кем-то мадам Помфри и, морщась, наверняка, от боли, что-то взволнованно пытался объяснить, без надобности рвано жестикулируя. Увы, царящий в лазарете гомон, в котором восторг и одобрение странно мешались с возмущением и даже гневом, мешал уловить суть его слов. Не помогал даже звериный слух.

Кьяра не сразу поняла, что заставило ее шагнуть ближе к торопливо выводящей палочкой диагностические чары Помфри, однако показавшееся над плечом колдоведьмы бледное лицо объяснило царящее вокруг волнение.

Кьяра ни разу не встречалась лично с Гарри Поттером, но видела мелькавшие время от времени в «Пророке» фотографии, листовки, приклеенные Пожирателями к доске объявлений в Мунго. Изможденный парень на полу, привалившийся спиной к ножке кровати, был на них почти не похож. В его заострившемся лице — чумазом, исцарапанном, со впалыми щеками без следа детской припухлости, — в отчаянно-усталом взгляде из-под треснутых очков и грязных, в слипшихся колтунами, оплавленных по краям грязных волосах осталось очень мало от того подростка, которым его знали британские маги. И все же воспаленный шрам в форме молнии на бледном лбу был по-прежнему безошибочно узнаваем.

— …есполезно что-то делать, если яд продолжит отравлять его, — донесся до подошедшей Кьяры голос Поппи Помфри. — Но я не мастер зелий, мистер Поттер, я не умею варить противоядие. Тем более, что змея была волшебной.

— Но что-то можно сделать? — голос Избранного звучал хрипло и надтреснуто, с явными нотками отчаяния в нем. — Пожалуйста, мадам Помфри. Он не должен умереть.

Спина школьной целительницы и топчущийся рядом гриффиндорец с обожженной головой почти полностью скрывали за собой третьего мага, о котором шла речь, но Кьяра могла видеть ноги в черных брюках, смутно знакомых кожаных ботинках с серебристыми клепками по бокам, растекшуюся по полу темную мантию.

В голове гулко и настойчиво забили тревожные молоточки, толкнув подойти поближе. Привыкшая доверять собственным чувствам, Кьяра не стала им противиться, двинулась вперед и вдруг, сбившись с шага, рвано выдохнула, когда сквозь какофонию различных запахов ее чувствительного носа коснулся тот, который она бы ни за что не спутала ни с каким другим.

— Да вы сошли с ума! — воскликнул почти у нее над ухом какой-то рослый маг в аврорской мантии. — Собираетесь помогать ЭТОМУ? Когда столько других — достойных — волшебников нуждаются в помощи?!

Обожженный гриффиндорец обернулся на него и коротко бросил:

— Он тоже достойный, — прежде чем вернуть внимание тому, что говорила мадам Помфри.

Конечно, возмущений мага это заявление не остановило, но Кьяра больше не слушала, что тот кричал, что высказывали в полный голос остальные маги, что отвечал им, сердито сверкая зеленью глаз из-под очков, Избранный и этот второй гриффиндорец… Потому что наконец увидела того, кто вызвал не меньший, чем появление в лазарете Гарри Поттера, ажиотаж.

— Северус, — прошептала она, сглотнув пересохшим горлом.

Мастер зелий, бывший профессор и декан, шпион — не понять, чьей стороны… Северус Снейп был без сознания. Он полулежал на груди Избранного, вцепившегося судорожной хваткой в его мантию. Голова откинулась безвольно на бок. Волосы налипли на лицо, не позволяя разглядеть что-то помимо подбородка и кончика выдающегося носа, но не скрывали страшных ран, нанесенные неизвестных существом — змеей, если судить со слов мадам Помфри.

Глядя на них, Кьяра почувствовала предательскую слабость в коленях и, не противясь ей, опустилась рядом с бессознательным магом, не обратив внимания на вскинутую Избранным при ее приближении палочку.

Наверно, что-то было такое в ее лице, что настороженный взгляд Гарри Поттера сменился на растерянный, а после отчего-то и виноватый. Рука с палочкой опустилась, и парень что-то у нее спросил, но Кьяра лишь бездумно скользнула по нему глазами, прежде чем вновь вернуть внимание ранам Северуса Снейпа. Она видела, как шевелились губы Избранного, слышала звуки, как сквозь вату, доносившиеся сквозь ток шумевшей в ушах крови, но те отказывались складываться в слова и предложения.

На черной пожирательской мантии было почти не видно крови, но раны — эти ужасные рваные раны на его шее — оставляли профессору очень мало шансов выжить.

Кьяра протянула руку, касаясь дрогнувшими пальцами липкой влажной ткани под воротником, двинулась вверх, к неповрежденной части шеи, выискивая точку пульса. Это удалось не сразу, но отчего-то она даже не подумала воспользоваться магией для этого.

Наверно, Кьяре просто нужно было ощутить самой, что маг перед ней был жив, пока еще жив, почувствовать биение чужого сердца кожей.

Артерия под пальцами подрагивала часто, но едва заметно. Сердце Северуса Снейпа с отчаянным упорством продолжало разгонять по телу отравленную кровь, и это наполняло ее собственное облегчением напополам с отчаянием.

Маг, которого она не видела почти что год, чьей смерти так боялась этой ночью, совершенно точно был жив и лежал прямо перед ней.

Но переживет ли он хотя бы этот день? У Кьяры не было ответа.

Глава первая, в которой много предрассудков

Кьяре не нравился профессор Снейп. Ужасно, ужасно не нравился!

Так она решила для себя с первого занятий.

Угрюмый, ядовитый, словно акромантул, профессор зелий совершенно точно ненавидел учить детей. И девочке было непонятно, зачем же он тогда пошёл преподавать?

Снейп был молод, даже слишком молод для учителя. Он выглядел по возрасту гораздо ближе к ним, ученикам, чем к любому другому профессору. Кьяра сомневалась, что ему было больше двадцати пяти. При этом, однако, Снейп был сух и строг настолько, будто родился в те времена, когда Англией ещё правила королева Виктория, носил старомодные чёрные мантии и застёгнутый под самое горло даже в солнечные дни сюртук… Он будто бы забыл, а может, никогда не знал, каково это — быть юным.

Снейп был бледен и худ. Гротескно острые черты лица, вечно нахмуренные брови и поджатые или презрительно кривящиеся губы отталкивали, делали его ужасно некрасивым. Весь состоящий будто из острых тёмных линий, профессор казался неумелым грифельным шаржем, неуместным на фоне ярких гуашевых мазков, какими мама Кьяры, увлекшись в одно время рисованием, обычно выводила Хогвартс и его обитателей.

Снейп был очень-очень мрачным, даже пугающим. В своей чёрной мантии, что развивалась вокруг него, будто плащ дементора, когда профессор зелий стремительно летел по коридору, он и сам казался Кьяре кем-то на подобии этих жутких потусторонних существ, готовых высосать всю радость мира.

Как он мог кому-то нравиться? Ну, кроме слизеринцев. В конце концов, им часто нравились странные, жуткие вещи. И, наверное, это не так уж плохо, если кто-то такой пугающий защищает тебя от других. А Снейп — Кьяра не могла этого не признать — своих змеек на самом деле защищал.

Её саму профессор зелий в первые месяцы учёбы никак не выделял, относясь как и к любому другому ученику, чью шею не венчал серебристо-зелёный галстук. Или же красно-золотой. Всё же к гриффиндорцам Снейп тоже относился по-особому. Пусть и со знаком «минус». Всех прочих профессор относил, по-видимому, к недостойным ни его похвалы, ни гнева, утомительной повинностью, которую он должен был стоически нести, но за которую ему платили.

Всё изменилось к середине ноября, после третьего по счёту полнолуния, которое Кьяра встречала в Хогвартсе.

Первое полнолуние хаффлпаффка провела запертой в Визжащей хижине. Это было скучно, неприятно. Её волчица рвалась на волю, и большую часть ночи Кьяра, оправдывая имя своего убежища, тоскливо провыла на луну, лучи которой пробивались из маленького круглого окошка под самым потолком.

Однако дома Кьяра тоже нередко проводила эти ночи под замком: мама и папа не всегда могли позволить себе купить для неё Аконитовое зелье.

Они не бедствовали. Нет. Отец трудился в Министерстве в отделе обливиации и получал достойную зарплату. Гонорары матери, талантливого нумеролога, тоже были приличными. Но Аконитовое зелье было новым, прихотливым в варке, и не всякий мастер брался за подобную работу. Те же, кто соглашался, задирали цены пусть не баснословно, но неприлично высоко, да ещё требовали приплачивать за анонимность. Это немало истощало бюджет семьи Лобоска, а им необходимо было сохранять пристойный уровень жизни, чтобы не привлечь внимание Министерства и не выдать «пушистую тайну» дочери. Да и изобрели Аконитовое зелье только спустя три года, как Кьяра оказалась заражена ликантропией. Так что пара ночей взаперти не была для девочки чем-то особенным.

И всё-таки, когда директор, побеседовав с ней после обращения, убедившись, что зелье действует как надо, и первокурсница не представляет для других учеников опасности, решил, что Кьяра вполне могла бы проводить ночи полнолуния в Запретном лесу, она была ужасно рада и взволнована.

— Всё же, должно быть, очень тоскливо — проводить это трудное время в одиночестве, — сказал ей тогда Дамблдор. — В Запретном лесу живёт стая волков. Они не совсем обычные. На самом деле они — результат союза двух оборотней, встретившихся в звериной форме.

Кьяра слушала, удивлённо распахнув глаза. Она этого не знала. Вообще об оборотнях у волшебников имелось не так много достоверных сведений.

— Может, тебе удастся с кем-то из них поладить, моя девочка.

Слова директора оказались пророческими. Кьяра не встретила волчьей стаи, гуляя по лесу в следующее полнолуние, но наткнулась на отбившегося от неё волчонка месяцев пяти или шести. Он забавно подвывал, общаясь, и отчего-то пытался лаять, как собака, но не приспособленное к таким звукам горло вместо гавканья выдавало невнятно-утробное: «Борф!»

Отсутствие сородичей поблизости волчонка очевидно не волновало Он увлечённо вынюхивал звериные следы, пугал мелкую живность и сунувшейся из любопытства на поляну Кьяре обрадовался, как человеческий ребенок новой игрушке. Сперва, конечно, почуяв чужачку, замер, глядя настороженно, предупреждающе зарычал, но поняв, что та не собирается напасть, сам подошел ближе, знакомясь.

Они всю ночь гуляли вместе, боролись, бегали наперегонки, и Кьяра впервые, будучи под зельем, позволила себе отдаться волчьим инстинктам, не тяготясь собственным состоянием, а получая удовольствие.

Под утро за волчонком, которого девочка про себя, не мудрствуя, так и назвала — Борф, пришла чёрная в рыжих подпалинах волчица. Заметив рядом Кьяру, она с угрозой зарычала, но удостоверившись, что та не представляла никакой угрозы для её детёныша, успокоилась. Лишь смерила оборотничку пристальным взглядом и, заворчав, увела Борфа за собой.

На следующую ночь волчонок нашёл Кьяру сам и перед рассветом проводил до хижины лесника Хагрида. После, в течение месяца, девочка несколько раз тайком выбиралась на опушку леса, прихватив с собой что-нибудь вкусное. Борф находил её по запаху. Сперва, увидев Кьяру в человечьей ипостаси, он недоверчиво ходил вокруг и фыркал. Затем, видимо, счёл, что она нравилась ему даже на двух ногах, принял угощение и позвал играть.

Так у Кьяры появился первый в Хогвартсе друг. Подпускать близко людей она опасалась. Не забыла еще, чем обернулась попытка подружиться с кем-то в младшей школе, стоило выйти наружу её тайне. И не хотела повторения. Не хотела, чтобы снова было больно.

А потом пришла пора третьего полнолуния.

Прежде девочка не задумывалась над тем, кто именно варил для неё Аконитовое зелье, потому что была слишком рада возможности учиться в школе среди других детей, подаренной директором, чтобы задавать вопросы. Так что она просто приняла как данность, что у мадам Помфри есть нужное ей зелье. Ведь Альбус Дамблдор лично обещал родителям, что решит проблемы с безопасным нахождением Кьяры в школе.

В тот раз, однако, у мадам Помфри оказалось слишком много пациентов, и зелье, позволявшее Кьяре сохранять разум в волчьей ипостаси, принёс Снейп.

Сперва она испугалась вынырнувшей из-за ширмы темной фигуры слизеринского декана, но быстро успокоилась, увидев в руке волшебника исходящий бледно-голубым паром фиал. Не перестала совсем нервничать, конечно, но скорое полнолуние в тот момент волновало её намного больше, нежели их зловещий профессор зелий. Сам Снейп показался Кьяре удивлённым. Очевидно, он тоже не знал, кому предназначалось зелье.

— Мисс… Лобоска, — произнёс он, подтверждая её догадки — с паузой, как будто вспоминал фамилию, что скорее всего было правдой. Кьяра ничем не выделялась среди других его учеников: зелья варила посредственно, не проявляла инициативы, отвечая на вопросы, только если профессор задавал вопрос лично ей. У Снейпа просто не было причин запоминать её.

— Добрый вечер, сэр, — вежливо поздоровалась Кьяра. То, что профессор ей не нравился, не было поводом вести себя с ним грубо, и точно не улучшило бы её оценки.

— Вы так считаете, мисс? — Снейп дёрнул уголком губ в неприятной усмешке, ставя фиал с сине-фиолетовым содержимым на тумбочку возле кровати Кьяры. — Позволю себе не согласиться с этим утверждением.

Девочка смутилась, не найдя, что ответить взрослому волшебнику. Тем более, что он был прав. Скорое превращение не вызывало у неё ни малейшего энтузиазма.

— Пейте! — скомандовал профессор. — У меня не так много свободного времени, чтобы тратить его на светские беседы.

— О, да, — спохватилась волшебница, потянувшись за фиалом. Пристальный взгляд Снейпа заставлял её чувствовать неловкость. Мадам Помфри не следила за тем, как она пьёт зелье, просто оставляла фиал и шла заниматься своими делами, велев позвать, если Кьяра почувствует в том необходимость. Но зелье не вызвало у девочки ни одного побочного эффекта из тех, что описывала школьная целительница, и та возвращалась уже, когда приходило время вывести её из замка.

Очевидно, Снейп намеревался убедиться, что ученица действительно всё выпила. Как будто Кьяра могла отказаться от того, что гарантировало: её волчица никому не причинит вреда!

Снейп, поймав неуверенный взгляд девочки, истолковал его по своему.

— Вопреки расхожему мнению я не травлю собственных учеников, мисс Лобоска, — профессор скрестил руки на груди и раздражённо выдохнул. — Но если бы я по какой-то причине всё же решил от вас избавиться, сделал бы это менее очевидным способом. Не оскорбляйте мой ум!

Глаза Кьяры в удивлении расширились. Она открыла рот, закрыла, не зная что сказать, снова открыла…

— Я не…

Несмотря на весь свой зловещий образ и отвратительный характер, Снейп никогда не вызывал в ней опасений за свою жизнь до этого момента. В конце концов, он был профессором! Кьяра не знала, как именно выбирали волшебников на должности преподавателей, но сомневалась, что директор Дамблдор доверил бы детей кому-то, кто представлял для них опасность.

— Я и не думала, что вы собираетесь меня отравить! — наконец сумела она возразить. И добавила, подумав, что это прозвучало немного дерзко: — Сэр.

Снейп недоверчиво скривился и вскинул бровь.

— Действительно? Тогда соблаговолите выпить зелье, мисс.

Кьяра поспешно опрокинула в себя фиал, привычно задержав дыхание и зажмурившись. Не то чтобы это особо помогло избежать мерзкого вкуса зелья, но его запах хотя бы не так сильно раздражал обонятельные рецепторы.

Чувствительные уши уловили хмык со стороны профессора, и, открыв глаза, Кьяра еще успела поймать на его лице отголосок злорадной усмешки.

Ужасный человек! Она надеялась, что он скоро уйдет.

И лишь отставив пустой фиал на тумбочку, девочка осознала то, что должно было бы сразу показаться очевидным, если дать себе труд и задуматься.

— Так… это вы варите для меня Аконитовое зелье?

Снейп скривился, будто проглотил пиалу слизи флоббер-червя.

— Я варю его не для вас, мисс Лобоска, а по просьбе директора. Но если оставить частности, вы знаете в Хогвартсе еще одного мастера зелий, согласного тратить время на то, чтобы одна ученица не растерзала в оборотническом забытье остальных?

Кьяра покраснела от стыда. Действительно, зелье ей каждый раз подносили свежее. Стоило бы раньше подумать о том, что его варят прямо в замке. Потом до неё дошли последние слова профессора, и она отвела взгляд, ссутулившись.

Это было подло и жестоко — говорить так. Заставляло всколыхнуться страхи Кьяры, что давили на плечи опостылевшим за годы осознанием собственной ущербности, того, что ей никогда не занять достойного места среди других волшебников из-за опасности, которую, по мнению окружающих, она представляла.

И всё же Кьяра нашла в себе силы выдавить:

— Ну… Э-э… Всё равно спасибо вам.

Потому что это было правильно. Потому что папа и мама воспитывали её хорошей. В отличие от слизеринского декана, очевидно.

— Меньше всего на свете я нуждаюсь в вашей благодарности, мисс Лобоска. Обеспечение безопасности учеников — часть моей работы, — презрительно скривился Снейп, призвав с тумбочки пустой фиал и спрятав куда-то под мантию. — Через двадцать минут мадам Помфри освободится и отведёт вас в хижину.

Даже если Кьяра и захотела бы его поправить, уточнив, что поведут её не в хижину, а в лес, то не смогла бы, так как, закончив говорить, профессор зелий тотчас развернулся, взметнув вокруг коленей полы своей чёрной мантии, и скрылся за ширмой.

Той ночью Борф к ней не пришёл. Вместо него Кьяра, едва обернувшись, почуяла в лесу с десяток других, посторонних запахов. Один показался ей знакомым. Он отозвался внутри смутным беспокойством, хотя оборотничка совсем не помнила, где могла почуять его прежде…

То, что это были перевертыши, такие же как она, Кьяра, никогда ранее, кроме рокового случая, когда судьба столкнула её с Фенриром СивымФенрир был тем оборотнем, что заразил Кьяру ликантропией, как и множество других детей., оборотней не встречавшая, поняла не сразу, а когда поняла, оказалось поздно убегать. Взрослые и настроенные отнюдь не миролюбиво оборотни окружили её, отрезав путь и в лес, и обратно к замку. И — хуже всего — Кьяра узнала их вожака.

Трудно было не узнать оборотня, чьими листовками с пометкой «РАЗЫСКИВАЕТСЯ!» и «Особо опасен!» были обклеены столбы объявлений, под полной луной вышагивающего в своей безошибочно узнаваемой жуткой полуформе, будто застывшей в середине трансформации между человеком и зверем.

Фенрир Сивый собственной персоной. Чудовище, которым уже много лет как пугали маленьких непослушных волшебников. Чудовище, лишившее её беззаботного детства и достойного будущего без необходимости скрывать свое заболевание.

Кьяра бы разозлилась, если бы в тот момент ей не было так страшно, что хвост поджимался под брюхо, а брюхо норовило прижаться к земле. Её волчица признавала за Сивым и его стаей превосходство силы и, может быть, чувствовала в нем своего «отца». Её инстинкты давили на человеческое восприятие, нашептывая не провоцировать агрессию и подчиниться. Они не считались с разумом, со знаниями Кьяры о том, что представляет из себя Фенрир, и сопротивляться им даже под зельем было тяжело.

Очевидно, оборотни не рассчитывали встретить здесь сородича, к тому же «щенка» — у них была какая-то иная цель. С учётом того, кем оказался их вожак, «прославившийся» тем, что заражал маленьких волшебников ликантропией и, если получалось, уводил с собой, воспитывая в ненависти к магам, не нужно было владеть высшей арифмантикой, чтобы понять, зачем он мог привести стаю под стены Хогвартса.

Вспомнив других хаффлпаффцев, что пытались с ней поначалу подружиться и не стали относиться хуже, даже после того, как Кьяра дала понять, что ей это не нужно, гриффиндорку Еву Теренс, что со свойственным представителям её факультета упрямством не оставила эти попытки до сих пор, даже вредную Мерулу Снайд с факультета профессора Снейпа, Кьяра поняла, что не простит себе, если кого-то из них укусят, и она даже не попытается это предотвратить.

Окружившие её оборотни явно не знали, что делать с так невовремя подвернувшимся «щенком», поэтому замешкались, бросая неуверенные взгляды в сторону Фенрира и нервно порыкивая. Только это, наверное, позволило Кьяре, переборов звериное стремление подчинения сильному, прошмыгнуть между вышагивающих вокруг перевертышей и со всех лап броситься к школе.

Хаффлпаффка слабо представляла, что ей следовало предпринять? Что она МОГЛА предпринять, будучи в зверином облике? Она видела боковым зрением, что часть оборотней двинулась в сторону хижины лесника, но сомневалась, что поможет ему, приведя за собой остальную стаю. Так что просто продолжила бежать, надеясь, что кто-то такой большой и сильный, как Хагрид, сможет от них защититься до прихода помощи.

Надо было только эту помощь как-то позвать, предупредить директора. Или кого-нибудь.

О том, что в этом случае раскроется её секрет, Кьяра в тот момент не думала. Эти мысли вместе с давящим осознанием возможных последствий пришли к ней гораздо, гораздо позже. А тогда Кьяра неслась со всех лап в сторону Хогвартса, надеясь успеть сделать хоть что-то. Даже придумала, что именно могла бы попытаться сделать.

За спиной слышались рычание и шумное дыхание преследователей, шуршание сухой травы под парой десятков звериных лап, треск. Кьяра понимала, что не сможет долго выдерживать темп, соперничая со взрослыми оборотнями в скорости. К счастью, ей этого и не требовалось. Хаффлпаффка нырнула в редкий подлесок перед школьными воротами, пронеслась сквозь него серебристой стрелой и выскочила на дорогу, разворачиваясь и взрывая острыми когтями укатанную телегами дорогу.

Массивные створы были закрыты на ночь, но Кьяра и не собиралась пытаться попасть внутрь. Надеялась, что не смогут сделать это и её преследователи. Она отфыркнулась от поднятой с дороги пыли и бросилась к воротам, встав на задние конечности и уперев передние в метал ворот.

В «Истории Хогвартса» писали, что так как посетители — желанные или не очень — могли явиться в Хогвартс в любое время дня и ночи, на ворота были наложены чары, сообщавшие директору, если к ним кто-то приближался. Кьяра не знала, сообщат ли чары Альбусу Дамблдору об оборотнях, но надеялась, что да. Ведь она не знала, был ли у Фенрира способ обойти защиту школы. Если нет, ученикам вряд ли что-то грозило. Но если да… Директору следовало об этом знать как можно скорее.

Надеясь, что если не директор, то кто-нибудь еще услышит, Кьяра подняла голову и громко завыла, а в следующее мгновение взвизгнула от боли, отброшенная в бок ударом тяжелого тела. Прокатилась по земле, оборотничка попыталась встать, но на голову тут же обрушился удар когтистой лапы, лишь чудом не располосовавший тонкую шкуру на морде. Висок прострелило болью, а перед глазами полыхнуло белым. Лапы снова подломились, и в этот раз найти в себе силы встать Кьяра не сумела. Голову повело в сторону. Она стала тяжелой, будто кто-то залил туда свинец, и хаффлпаффка почувствовала, будто падает за ней в глубокую пропасть. Глаза её закрылись, и оборотничка погрузилась в беспамятство.

***

Когда Кьяра пришла в себя, оборотней рядом не было. Она поняла это отчетливо. Голова раскалывалась, тело ныло. Кьяра отметила, что укрыта какой-то легкой серебристой тканью. Та была полупрозрачной и позволяла видеть вспышки заклинаний, со свистом, бьющим по ставшим еще чувствительнее, чем обычно, ушам, рассекающие воздух неподалеку. Кто-то выкликивал все новые и новые заклятия, и Кьяра попыталась поднять голову, чтобы рассмотреть сражавшихся, но стоило двинуться — от виска в затылку прокатилась новая вспышка боли. Перед глазами поплыло, и она тихо заскулила, роняя голову обратно.

— Вы слышали? — раздался рядом знакомый голос, но чей именно — Кьяра в тот момент понять не смогла. Если честно, даже не пыталась, поглощенная ощущениями собственного тела. Она вновь заскулила, но звук резко оборвался, когда по телу прошлась волна чужой магии. Оборотничка попыталась дёрнуться и запаниковала, поняв, что не может этого сделать.

— ЧТО я должен был услышать, мисс Теренс? — донеслось с той же стороны, откуда Кьяра слышала первый голос. И этого говорившего она узнала. Так ядовито и презрительно мог говорить в хогвартсе только один волшебник — Северус Снейп. Это в какой-то мере успокоило Кьяру. Если здесь был кто-то из профессоров, значит у нее получилось кого-то предупредить. Или они сами как-то узнали. Это было неважно. Главное, что ученики теперь были в безопасности. Кьяра надеялась. — Рекомендую вам постоять молча там, где вы стоите, коль уж вы не в Гриффиндорской башне, где должны находиться после отбоя. Гриффиндор и так лишился по вашей милости тридцати баллов. Желаете усугубить?

До Кьяры дошло, что собеседником профессора была та самая настырная гриффиндорка, Ева Теренс, пытавшаяся подружиться с ней с начала года. Она бы задалась, обязательно задалась вопросом, что девочка здесь делала, если бы чувствовала себя немного лучше, но поняв, что оборотни больше не представляли для школы угрозы, ее организм будто решил сдаться, усилив разом все неприятные ощущения.

— Но, профессор, мы должны им помочь!

— Мы с вами, мисс Теренс? — усмехнулся Снейп. Голос его звучал как-то странно, но Кьяра не могла сказать сейчас, в чем дело. Она едва понимала, что значили слова, которые профессор говорил, чувствуя, как ей становится все хуже. Что было говорить об интонациях?

Оборотничка вновь попробовала шевельнуться — безуспешно. Чужая магия по-прежнему крепко держала, не давая двинуть ни единой мышцей произвольно. Кьяра поняла, несмотря на вновь уплывающее сознание поняла, что обездвижил её Снейп. И это успокоило поначалу. Она всё ещё не думала, что профессор мог намеренно причинить ей вред, каким бы неприятным человеком ни был, а значит, для чего-то это было надо. Но прямо сейчас Кьяре было больно, плохо и она не могла позвать на помощь, так что едва лишь утихшая паника вернулась вновь и с каждым судорожным вдохом в условиях ограниченной подвижности грудной клетки только увеличивалась.

— Смею надеяться, что директор и мистер Ли как-нибудь справятся с… оборотнями без помощи необученных первокурсниц, — продолжил между тем говорить Снейп.

— Но сэр!..

— Минус еще десять баллов, мисс Теренс. Желаете продолжить припираться?

Они ещё друг другу что-то говорили. Кажется, Ева снова спорила, а профессор язвил, но Кьяра уже не разбирала слов. Чувствуя, как бьётся пульс в ушах, она часто дышала, пытаясь вопреки пониманию, что это бесполезно, пошевелить хотя бы пальцем. А что, если она сейчас умрёт, и об этом даже никто не узнает? Она так не хотела!

Падать в беспамятство во второй раз оказалось гораздо страшнее, но оно, по крайней мере, избавило её от боли на какое-то время, изредко разбиваемое чужими разговорами.

— Вы с ума сошли, директор! — раздался в какой-то момент возмущенный голос Снейпа, почти вырвав Кьяру из забытья.

Она шевельнула лапами, отметила, что может это сделать, и, успокоенная этим, вновь стала погружаться в темноту под продолжающийся разговор.

— Что же ты предлагаешь, Северус? Оставить девочку там? А если они вернутся?

— «Девочка» может в секунду перегрызть вам горло, если очнётся. Визжащая Хижина! Отнесите её туда.

— Мисс Лобоске нужна помощь, Северус.

— О, да! А не потому ли ей нужна помощь, что вам, Альбус, показалось хорошей идеей отпустить опасное существо погулять без присмотра?

— Северус!

— Я называю вещи своими именами! И меня — в отличие от вас, очевидно, — беспокоит безопасность моих студентов!

— Северус!!! — голос Дамблдора прозвучал строже, и профессор зелий сбавил обороты:

— Прошу прощения, директор.

— Зачем ты использовал Петрификус? — тоже успокоился директор. — Это могло усугубить последствия сотрясения.

Снейп раздраженно вздохнул, но ответил не повышая голос:

— Со мной была ученица, директор. Простите, что поставил безопасность вашего любимого львёнка выше безопасности оборотня. Кроме того, вы бы предпочли, чтобы Лобоску заметил сотрудник Министерства? Сомневаюсь, что она осталась бы спокойно лежать…

«Ужасный человек», — второй раз за прошедшие сутки подумала Кьяра, успев осмыслить только первую часть сказанного Снейпом, прежде чем окончательно потерять сознание.

Глава вторая, в которой много несправедливости

Примечания:

Глава ещё не посмотрена бетой, так что прошу тапками не кидаться, если выловите в тексте какие-то опечатки

Когда Кьяра очнулась на следующее утро, у нее ничего не болело, разве что чувствовалась слабость, тянуло мышцы и ныли кости, как всегда бывало после превращения. Регенерация оборотней быстро залечивала повреждения, да и на языке еще ощущалась горечь Заживляющего.

Привкус зелья напомнил о том, кто их в Хогвартсе варил, и эти воспоминания потянули за собой, будто локомотив вагоны Хогвартс-экспресса, другие — о произошедшем ночью. На этот раз суть фразы, сказанной профессором зельеварения перед тем, как Кьяра потеряла сознание, дошел до нее полностью, и девочку будто Агуаменти окатило. Она резко села в кровати, испытывая смесь страха и стыда.

В Хогвартсе был представитель Министерства.

И профессор Снейп, какие бы обидные вещи о ней он ни говорил директору, своим заклинанием спас Кьяру от разоблачения.

Поверили бы в Министерстве в непричастность хаффлпаффской первокурсницы к нападению оборотней на школу, если бы раскрылся ее «маленький пушистый секрет»? Может быть. Тем более, если за нее заступится директор. Позволили бы доучиться? Точно нет. А чем бы грозило сокрытие ликантропии у дочери ее родителям?

Осознав весь масштаб последствий, которыми могла закончиться для нее прошлая ночь, Кьяра застонала.

Ей просто необходимо было узнать, чем закончилось нападение!

Благо, стоило Кьяре об этом подумать, как в палату — она и не знала, что в больничном крыле имелись отдельные палаты! — вошла мадам Помфри, наверное, наложившая на ее кровать чары, сообщившие о пробуждении.

— Доброе утро, мисс Лобоска, — поздоровалась целительница — Как вы себя чувствуете?

Однако Кьяра, слишком взбудораженная собственными мыслями, ее вопроса будто бы и не услышала, выпалив так, будто от скорости ее говорения зависело, поймает ли команда Хаффлпаффа снитч в следующем матче:

— Мадам Помфри, вчера кто-нибудь пострадал? А меня видел человек из Министерства? Я слышала, что в школе был кто-то из министерства. Меня видели? Меня исключат?

— Мисс Лобоска, — попыталась вклиниться в ее монолог целительница, но безуспешно.

— Ой, и там еще девочка была с Гриффиндора, Ева. Ева Теренс. Она в порядке? Скажите! — Кьяра подалась вперед, взволнованно стиснув пальцами одеяло, которым была укрыта.

— Мисс Лобоска. Кьяра! Успокойтесь! — мадам Помфри повысила голос, наконец заставив хаффлпаффку замолчать. — В конце концов! Чтобы услышать ответы на свои вопросы, вам нужно делать между ними хоть небольшую паузу. Чтобы собеседник мог ответить.

Кьяра смущенно покраснела. Она всегда много болтала, когда сильно волновалась.

— Простите, мадам, — выдавила девочка, но продолжила смотреть на целительницу выжидающе. Даже если было невежливо выпаливать все так, ее по-прежнему волновал каждый из заданных ей вопросов.

— Я все вам расскажу, мисс Лобоска, — беззлобно посмеиваясь ответила старшая волшебница — Как только вы сами ответите на заданный мной вопрос. Все же я задала его первой.

Кьяра сперва непонимающе уставилась на целительницу, затем вспомнила.

— Ой! Ну, со мной все в порядке. Ничего не болит. Правда! — добавила она, увидев недоверчивый взгляд пожилой женщины — Никаких необычных ощущений. Мадам Помфри, пожалуйста!

Кьяра умоляюще посмотрела на целительницу.

— Все хорошо, Кьяра. Вам не о чем волноваться, — сжалилась над ней старшая волшебница. — Если бы вы дождались директора — он собирался навестить вас чуть позже, — он бы и сам вам все рассказал. На Хогвартс наложены мощные защитные чары: никто, кто приходит в школу, желая навредить ученикам, не может их пересечь.

— Но, конечно, твоя попытка предупредить о нападении — достойное награды устремление, — раздался голос со стороны входа в палату. На самом деле, для Кьяры появление директора — а это был именно он — не стало сюрпризом. Чувствительные уши уловили звук шагов, а нос знакомые запахи шелка, старости и лимонной карамели за некоторое время до того, как Альбус Дамблдор сам показался в дверном проеме. — Думаю, будет справедливо, если Хаффлпаффцы обнаружат за обедом в своих часах, м-м, тридцать новых кристаллов. Здравствуй, Кьяра.

Дамблдор прислушался к чему-то, слышимому, очевидно, лишь ему, и удовлетворенно кивнул.

— Здравствуйте, сэр, — поздоровалась Кьяра, улыбнувшись. Старый директор всегда нравился ей. Он был похож на того самого доброго волшебника из детских сказок в этих своих ярких мантиях. — Сэр, вы сумели прогнать Фенрира?

Дамблдор кивнул.

— Да, девочка моя. Нам с мистером Ли даже удалось поймать несколько оборотней из его стаи, — видя непонимание на лице ученицы, директор спохватился. — Ох, прости, мистер Сесил Ли работает в отделе учета оборотней. Мне пришлось вызвать его, когда стало известно, кто собирается напасть на школу. Не беспокойся, он не знает о тебе.

Эти слова успокоили Кьяру. Но не до конца.

— Сэр, но ведь он… то есть Фенрир может вернуться?

Выражение лица директора помрачнело.

— К сожалению, это так, Кьяра. Поэтому какое-то время тебе вновь придется проводить полнолуния в Визжащей хижине. Пока Фенрира не поймают. Или, по крайней мере, пока мы не убедимся, что он оставил затею проникнуть в школу. Мне жаль.

— Я… понимаю, — ответила Кьяра, опустив голову. Конечно, ее не радовало такое решение. Снова сидеть ночи напролет взаперти? Она уже сейчас чувствовала недовольство заворочавшейся внутри волчицы. Но она правда понимала, почему это было необходимо. И, честно говоря, сама побаивалась Фенрира и его влияния на ее волчьи инстинкты.

Так что следующую ночь, пока луна еще не начала убывать, Кьяра вновь провела в хижине, тоскливо вышагивая от стены к стене или воя под маленьким окошком. В какой-то момент на ее вой отозвались. Знакомое высокое, еще щенячье завывание донеслось со стороны леса, и Кьяре сделалось вдвое невыносимее оставаться в четырех стенах.

Утром хаффлпаффка чувствовала себя разбитой, мышцы и кости ныли сильнее. Это было закономерно. Превращение всегда проходило мучительнее, когда волчица оказывалась неудовлетворена.

Отлежавшись день у мадам Помфри и вернувшись на следующее утро к занятиям, Кьяра с неловкостью думала о том, что следовало поблагодарить Снейпа. Все же профессор не позволил ей выдать себя представителю Министерства. Каким бы образом он это не сделал.

От одной лишь мысли самой заговорить с Ужасом Подземелий у Кьяры начинало сосать под ложечкой. Но это было правильно, а она всегда старалась поступать именно так.

Однако любые мысли о благодарности слизеринскому декану бесследно выветрились из головы хаффлпаффки после первого же урока зелий.

Снейп… вёл себя отвратительно. Много, много отвратительнее своей обычной отвратительности.

Кьяра перестала быть для профессора зелий невидимкой, безличной хаффлпаффкой, чью фамилию он даже не сразу сумел вспомнить в Больничном крыле. Складывалось впечатление, будто за две ночи ее галстук превратился в красно-золотой, только, кроме Снейпа, этого почему-то никто не видел.

Столько придирок, замечаний и нелестных комментариев в свой адрес, как за тот первый после ноябрьского полнолуния урок зельеварения, Кьяра не слышала от Снейпа за два прошедших месяца учебы. Кроме того, впервые за это время хаффлпаффка получила Отвратительно за сваренное зелье. Хотя — по общему признанию — в тот день у многих зелья вышли хуже, и они были удостоены мрачным профессором по крайней мере оценки Слабо.

Подобное повторилось на следующем уроке. С той лишь разницей, что ей удалось сварить зелье на Слабо, но, как и в первый раз, оценка была поставлена совершенно несправедливо.

И на следующем…

На четвертом уроке Кьяра, вопреки своей обычной склонности избегать конфликтов, осмелилась указать Снейпу на то, как он по-разному оценивает ее и остальных учеников. И получила отработку. На пятом она вновь получила отработку, но на этот раз ни за что. По крайней мере, Кьяра думала, что ни за что.

А еще Снейп стал следить за ней. Нет, профессор, конечно, не следовал за Кьярой по пятам, но она нередко чувствовала его пристальный взгляд в Большом зале или в библиотеке. Он прожигал ей спину, когда им доводилось столкнуться в коридоре — в особенности, если хаффлпаффка была не одна.

Ева Теренс, несколько ослабившая свою осаду на нее после того, как обросла друзьями с собственного факультета, после очередного совместного занятия не выдержала и снова подошла, искренне возмутившись:

— Почему ты не расскажешь декану? Он же ведет себя совершенно несправедливо с тобой! Не то чтобы Снейп обычно очень справедлив, но… Какие бешеные пикси его покусали?!

Кьяра вздохнула и пожала плечами, уже привычно чувствуя между лопаток тяжелый взгляд, и ускорила шаг, чтобы побыстрее от него скрыться. Она не могла рассказать гриффиндорке о своем секрете, который стал известен Снейпу. Очевидно, профессор не любил оборотней. Не то чтобы он был в этом одинок.

— С вами профессор себя тоже отвратительно ведет, — только и сказала хаффлпаффка.

— Да, точно. Но всем известно, что Снейп терпеть не может Гриффиндор. Не знаю, чем мы ему не угодили. Хотя он наверняка сам учился на Слизерине, а наши факультеты никогда не ладили. Вот и отыгрывается теперь за какие-нибудь свои старые обидки. Они с Макгонагалл постоянно ругаются из-за этого. Но барсуков-то наш Ужас раньше не трогал.

Ева сузила глаза в шутливом подозрении.

— Признавайся, ты забралась к нему в кладовку и выпустила из бочки флоббер-червей? Наколдовала в чашке соль вместо сахара? Сравнила зельеварение с кулинарией и не в его пользу? Что ты сделала, чтобы впасть у Снейпа в такую немилость?

Кьяра в ответ на эти предположения невольно улыбнулась и покачала головой, удивляясь такой богатой фантазии.

— Похоже на то, что я могла что-то такое сделать?

Ева, вышагивающая рядом, окинула ее внимательным взглядом и фыркнула.

— Скорее нет, чем да.

К этому времени первокурсницы достигли места, где им предстояло разойтись в разные стороны. Кьяра лишь улыбнулась и, по обыкновению не прощаясь, направилась вверх по лестнице. Это было против ее воспитания, но помогало — в числе прочего — держать людей на расстоянии. Давало понять, что ей не очень хочется общаться.

— Расскажи декану! — вновь посоветовала Ева уже в спину удаляющейся по ступеням хаффлпаффки. Кьяра, не оборачиваясь, кивнула. Но рассказывать, конечно, ни о чем не собиралась. Во-первых, не считала правильным ябедничать. Во-вторых, что, если Кьяра расскажет профессору Спраут о том, что Снейп несправедлив к ней на занятиях, а тот в отместку выдаст ее секрет? Не станет ли после этого относиться к ней хуже и сама декан?

Кьяра не была уверена, что в этом случае сможет закончить Хогвартс, о чем отчаянно мечтала с тех пор, как в их дом постучал Альбус Дамблдор. Она боялась этого и потому молчала.

Зато не стали молчать ее софакультетники, спустя месяц третирования, видя, что сама Кьяра о своих проблемах рассказывать не собирается, все же сообщившие о них декану.

Помона Спраут, и сама собиравшаяся в ближайшее время поговорить с первокурсницей о ее резко упавшей успеваемости, выслушав своих барсучат, в тот же день помчалась разбираться, чем же Кьяра так не угодила слизеринскому декану.

Что сказал Помоне Спраут Снейп, и что сказала ему декан Хаффлпаффа, разумеется, никто так и не узнал, но результат у их беседы вышел… неоднозначный.

Оценки Кьяры по зельеварению улучшились, однако к прежнему уровню не вернулись. Количество отработок снизилось, но совсем они не исчезли. Снейп по-прежнему выделял ее среди остальных учеников, только делать это начал более… по-слизерински.

Профессор перестал занижать ей оценки за зелья по сравнению с другими так, что это бросалось в глаза, не задавал таких каверзных вопросов, на которые никто не смог бы дать ответ, но скрупулезно вылавливал каждую ошибку, каждую допущенную Кьярой неточность, мог спросить о том, что проходили ранее, или по теме урока, но с подвохом, придирался к скудности примеров или выводов в заданном эссе, или, напротив, обвинял в домысливании, вслух выражая сомнения в мыслительных способностях Кьяры. Последнее, впрочем, касалось слишком многих учеников, чтобы обвинить профессора в предвзятости.

И, конечно же он не прекратил за ней следить. Кьяра вообще сомневалась, что это заметил кто-то, кроме нее. А значит, что бы ни сказала Снейпу профессор Спраут, тема слежки в их договоренности вряд ли не поднималась.

Как бы то ни было, формально профессор ее больше не третировал. Это Кьяра училась недостаточно старательно. И — хаффлпаффка могла бы поспорить, окажись достаточно азартной — этот ужасный человек смог бы подтвердить обоснованность любой своей оценки или назначенного наказания.

— За что вы меня так ненавидите? Только за то, что я оборотень? — не выдержала девочка на очередной отработке. Она скребла жесткой щеткой котел — четвертый за вечер — и тоскливо поглядывала на стопку из еще пяти таких же. Котлы были большие, не ученические. Сам Снейп что-то в них и варил.

Повышать голос Кьяра не решилась. Говорила тихо и неуверенно. Ей и хотелось услышать ответ, и, предполагая, что именно мог сказать злой на язык профессор, хотелось не слышать его никогда, чтобы Снейп попросту проигнорировал ее вопрос. Но тот все же поднял свой мрачный взгляд от пергамента с домашним заданием какого-то несчастного, одного из тех, что проверял все то время, пока хаффлпаффка была на отработке, и уставился им на Кьяру. Темные, почти что черные глаза казались холодными и будто неживыми. Как у вампира. Или инфернала.

Хаффлпаффке нестерпимо захотелось поежиться.

В этот момент ей в голову впервые пришла мысль, что, когда Снейп проявлял эмоции — был раздражен, злился и плевался ядом, — он был все же не таким пугающим, как вот в этом состоянии мертвого, равнодушного спокойствия, которое иногда настигало его. Во время проверки ученических работ, за едой. Однажды Кьяра видела профессора таким в библиотеке.

— Вы слишком высокого мнения о себе, мисс Лобоска, — проронил Снейп бесстрастно, смотря на нее ровно с тем же интересом, как смотрел бы, вероятно, на иссохшую полынь или подгнивший корень маргаритки — для зелий непригодно, но дешево и достаточно распространено, нет смысла даже испытывать досаду. — Ненависть — сильное чувство, и его необходимо заслужить.

Кьяра не знала, что могла сказать на это. Снейп продолжал сверлить ее своим темным взглядом, в котором все же мелькнуло что-то живое, пусть и неприятное. Губы профессора при этом раздраженно дернулись, и он продолжил:

— Я же попросту не считаю, что оборотням место в Хогвартсе.

Эти слова нельзя было назвать неожиданными, учитывая то, как вел себя с ней Снейп после того, ноябрьского полнолуния, и все же они задели Кьяру за живое. Она выпалила:

— Директор с вами не согласен!

— Я прекрасно осведомлен о специфических представлениях директора о том, кому следует и кому не следует находиться в Хогвартсе. Благодарю, мисс Лобоска, — скривился Снейп, на мгновение опустив взгляд на собственные руки, после чего вновь вонзился им в замершую с щеткой в руках хаффлпаффку. — Продолжайте работать, если желаете успеть в гостиную до отбоя.

Кьяра вернулась к чистке котла, но спустя некоторое время настойчиво вертевшийся на языке вопрос все же сорвался с ее губ:

— Если вы так не хотите, чтобы я продолжала учиться здесь, почему не позволили сотруднику Министерства увидеть меня тогда?

Снейп слегка вскинул брови.

— Что бы вы там себе ни надумали своей маленькой хаффлпаффской головкой, это была забота не о вас. Как вы думаете, что грозило бы директору Хогвартса, не поставившему Министерство в известность о нахождении в школе оборотня, мало того — об оборотне, находящемся в школе с полного его на то согласия? А сотрудникам, которые об этом знали и так же промолчали?

Кьяра потупила взгляд. Она не думала об этом с такой стороны. Но ведь, и правда, директору пришлось переступить через закон, чтобы Кьяра могла учиться в Хогвартсе. И Снейпу, который был этому очевидно совсем не рад. И мадам Помфри.

Хаффлпаффка вздохнула. Получается, что благодарить ей Снейпа и не за что было? Или все же есть? Имеет ли значение, какие именно мотивы заставили профессора ей помочь?

Кьяра подумала и решила, что нет. Поэтому, хотя профессор за прошедшие месяцы успел с десяток раз перечеркнуть все ее желание благодарить его за что-либо своим ужасным отношением, она все же нашла в себе силы сказать, чувствуя себя при этом максимально неловко:

— Ну, по какой бы причине вы это не сделали… Спасибо вам. Все равно.

Брови Снейпа чуть сошлись к переносице, а затем его лицо вновь превратилось равнодушную маску.

— Десять баллов с Хаффлпаффа, мисс Лобоска. Еще слово, и будет двадцать. Я велел вам вернуться к работе, и под работой имел в виду работу руками, а не языком. Я ясно выразился? Или специально для вас следует повторить еще доступней?

Можно ли было считать улучшением то, что Снейп не упомянул снова о ее оборотничестве, в сравнении с предыдущей попыткой Кьяры выразить мрачному профессору благодарность?

— Нет, сэр, — мотнула головой хаффлпафка. — То есть да, сэр. То есть…

Как ей вообще следовало ответить на несколько вопросов сразу?!

— Минус ещё десять баллов, мисс Лобоска, — протянул Снейп, продолжая тяжело смотреть на Кьяру.

Ох, ну да. Точно. «Еще одно слово…» А если бы она не ответила, было бы «минус десять баллов за грубость по отношению к преподавателю»?

Кьяра раздраженно поджала губы и, нахмурившись, уставилась в наполовину вычищенный котёл. «Ужасный человек!» — подумала она в который раз за прошедшие месяцы.

Больше на той отработке, кроме «Я могу идти?» И «До свидания, сэр», нелюбимая ученица Снейпа так ничего и не сказала.

***

После разговора профессора зельеварения с Помоной Спраут, Кьяра больше всего боялась, что тот рассказал декану про ее оборотничество, и все ждала, что та изменит свое отношение к ней. Однако время шло, а профессор Спраут так и оставалась доброй и участливой, какой была с первого дня Кьяры в Хогвартсе. Только и посетовала, что первокурсница сама не рассказала о проблемах с деканом Слизерина.

— Кьяра, девочка, факультет — это твоя вторая семья. По крайней мере, на ближайшие семь лет. И я забочусь о вас — обо всех вас, — как заботилась бы о своих собственных детях или внуках. Если у вас появляются проблемы, с которыми вы не можете или думаете, что не можете, справиться самостоятельно, я хотела бы, чтобы вы приходили ко мне. Я постараюсь помочь.

Кьяра в ответ на это лишь смущенно извинилась.

— Я не знаю, чем ты не угодила профессору Снейпу. И не стану у тебя это выведывать, если ты не готова рассказать, но, знай, когда тебе это будет необходимо, двери моего кабинета открыты для любого из моих барсучат. По крайней мере, скажи мне, если этот мрачный змей вновь начнет переходить черту.

Кьяра по мере разговора с деканом все отчетливее понимала, что Снейп все-таки не выдал ее тайны, и, чувствуя облегчение, не удержалась — смешливо фыркнула от последних слов декана. Оказывается, не на них одних производила впечатление гнетущая аура Ужаса Подземелий.

Конечно, то, что Снейп не выдал Кьяру в этот раз, не значило, что он промолчит и в следующий. Поэтому несмотря на то, что тот продолжал, пусть и не столь явно, мучить ее на занятиях и отработках, хаффлпаффка так ни разу и не пожаловалась декану, предпочтя вместо этого закопаться в дополнительные материалы по предмету «мрачного змея» и просто не давать ему лишних поводов придраться.

Конечно, помогало это далеко не всегда, но в общем ее успеваемость в зельеварении улучшилась.

Кьяра завела отдельный пергамент, куда записывала все замечания Снейпа к своим работам, чтобы, по крайней мере, не повторять постоянно одних и тех же ошибок. Это вынуждало профессора зелий придумывать все новые и новые поводы для недовольства ее работой, и хаффлпаффка лишь надеялась, что даже его фантазия не безгранична.

Конечно, любые, даже самые крепкие нервы имели свою предельную амплитуду колебаний и однажды просто лопались, как струна, перетянутая слишком сильно…

На очередной отработке — в этот раз заслуженной, потому что взорвала котел, но лишь отчасти, поскольку перенервничала и ошиблась из-за весь урок нависавшего над ней грозным ангелом мщения всем оборотням в ее лице Снейпа, — Кьяра спросила (не то чтобы это могло сделать их отношения с Ужасом Подземелий еще хуже):

— Вы ведь понимаете, что это плохо? То, что вы делаете — это плохо. Вы ведете себя, как хулиган.

Или могло.

Снейп замер с занесенным над чьим-то домашним заданием пером, затем предусмотрительно отвел его в сторону, чтобы не поставить кляксы, и медленно поднял взгляд на ученицу. Глаза его были, как всегда, холодны и почти не передавали эмоций, но брови чуть приподнялись. По-видимому, это означало недоверие.

Кьяра и сама не верила в то, что сказала. По крайней мере, последнее слово из ее рта вырвалось как-то само собой, и теперь девочка испуганно замерла под этим изучающим ее, как некий странный, но определенно неприятный ингредиент, взглядом.

— Хулиган, мисс Лобоска? — язвительно хмыкнул Снейп, но за этим напускным безразличным весельем хаффлпаффка всем своим обостренным чутьем чувствовала недовольство.

Кьяра поежилась. Конечно, это звучало глупо и по-детски. И определенно не стоило говорить ничего подобного вслух. Если Снейпа так ужасно раздражал сам факт ее обучения в Хогвартсе, дерзости в свой адрес Ужас Подземелий, ее личный Ужас точно не должен был простить.

Снейп продолжал смотреть, ожидая, что хаффлпаффка что-то скажет. Быть может, ждал, что начнет извиняться — в конце концов, до этого она всегда вела себя предельно вежливо, даже когда осмеливалась спорить. Но Кьяра внезапно поняла, что не хочет. Не хочет извиняться. Не хочет брать нечаянно вылетевшее слово назад. Она разозлилась.

За три ночи полнолуния в этом не было ничего удивительного.

— Да, хулиган, — сказала Кьяра. Голос ее в тишине класса прозвучал негромко, но отчетливо. — Вы издеваетесь надо мной, как самый настоящий хулиган.

— Интересно, — протянул профессор зелий, дернув уголком губ. Он отложил перо в чернильницу и откинулся на спинку кресла. — И что же именно вы считаете издевательствами, мисс Лобоска? Быть может, я лично вас словесно оскорблял? Обзывал кем-то… кем вы не являетесь?

Кьяра сжала кулаки. Ей нечего было на это сказать. Потому что как бы часто Снейп ни проходился нелестно по ее уму, способностям внимательности или расторопности, он никогда в действительности ни обзывал ее, не оскорблял прямо, исключая лишь случаи, когда Кьяра со всеми остальными попадала в обозначенное профессором зелий «сборище бездарных идиотов». То же, что Снейп называл ее оборотнем в их приватных беседах, было всего лишь констатацией факта.

— Нет, — неохотно ответила она.

— Делал необоснованные замечания? — вновь спросил профессор, проигнорировав на этот раз непочтительность в ее ответе.

Кьяре хотелось, очень хотелось сказать «да», но правда, увы, заключалась в том, что — кроме, может быть, самых первых после того ноябрьского полнолуния придирок, — у любого замечания Снейпа под собой имелась какая-то причина. Пусть даже преувеличенная, выращенная самим профессором, как вынутая из банки оккамиДвуногое крылатое создание с телом змеи и хохолком из перьев на голове. Одно из свойств окками — способность увеличиваться, заполняя собой все доступное пространство, будь то банка или комната., но она была.

— Нет, — ответила Кьяра еще тише.

— Хорошо. Тогда, может быть, я вас бил? Как-то нападал физически?

Кьяра раздраженно сверкнула глазами, и Снейп, хмурясь, свел брови к переносице. Возможно, близкое полнолуние заставляло радужки менять цвет от эмоций. Такое раньше было, но обычно Кьяра старалась держать себя в это время в руках.

— Нет, не нападали! — выкрикнула она. — Но вы постоянно ко мне цепляетесь! Придираетесь к каждой моей работе, к каждому зелью, следите за мной, за тем, с кем я общаюсь…

— Мисс Лобоска, сколько варится Аконитовое зелье? — спросил Снейп, резко ее перебив.

Кьяра уставилась на него, сбитая с толку этой сменой темы.

— Три недели, — ответила она после паузы под выжидающим взглядом профессора зелий. Она знала это с восьми лет.

— Итак, три недели каждый месяц в течение всего учебного года, я вместо личных дел вынужден заниматься тем, что варю зелье для зараженной ликантропией ученицы, чтобы только в конце четвертой она никого не покусала и не обеспечила тем школе пристальное внимание Министерства и Аврората. Я делаю это не по доброй воле, а по настойчивой просьбе директора. Исключая возмещение стоимости ингредиентов, мне за это даже не платят. Как вы считаете, мисс Лобоска, в своем ли я праве, требуя от ученицы, которой предназначено мое зелье, старания по собственному предмету? Или это несправедливо? И да, я приглядываю за вами, мисс Лобоска. За вами и за теми, с кем вы общаетесь. Чтобы, по крайней мере, знать, кого вы однажды можете втянуть в неприятности.

Кьяра застыла, глядя на Снейпа потерянно и обиженно. Внутри нее бушевали смешенные чувства. Профессор все так выворачивал, так складно говорил, и она не знала, что могла бы ему возразить. Все звучало неприятно, но до отвратительного правильно, когда Снейп говорил. Но, несмотря ни на что, Кьяра по-прежнему чувствовала свою правоту.

— Нет, — упрямо выдала хаффлпаффка. — Это не справедливо! То, как вы это делаете — несправедливо. Никто никогда не полюбит ваш предмет, если вы будете так добиваться старания… сэр.

— Будете учить меня, как преподавать зельеварение, мисс Лобоска? — усмехнулся Снейп, выглядя при этом раздраженным и недоверчивым. — Меня не интересует, любите вы мой предмет или нет. Мне важно, чтобы вы в нем разбирались. И — представьте себе — если сравнить ваши эссе, написанные в октябре и сейчас, можно сделать вывод, что мой несправедливый метод заставить вас это делать работает. Теперь, если вы удовлетворили свое любопытство, возвращайтесь к работе. Мои котлы сами себя не почистят. И да, минус десять баллов за вашу дерзость. Следите за своим языком!

Кьяра не двинулась с места, продолжая смотреть на Снейпа. Ей хотелось одновременно закричать на профессора и расплакаться от обиды. На то, как он вел себя с ней. На то, как говорил все эти вроде бы правильные вещи, которые совершенно не хотелось принимать и невозможно было опровергнуть. Потому что она действительно стала лучше разбираться в зельеварении за это время. Вынуждена была стать лучше.

— Все равно… — проронила Кьяра дрожащим голосом. — Все равно вы не должны так себя вести. Вы ни с кем больше так не обращаетесь.

И это было правдой. Хотя хаффлпаффка и сравнивала себя с учениками профессора Макгонагалл в самом начале их истории со Снейпом, гриффиндорцев профессор зелий не любил всем скопом — не выделял из них кого-то особенного. И по большей части ему было наплевать на то, как они учились. Он не задавал никому из них столько каверзных вопросов и не стоял весь урок зелий над душой кого-то одного. В свете сказанного Снейпом сегодня можно было бы сравнить себя со слизеринцами, чья учеба имела для профессора зельеварения значение, но это было бы совсем глупо. Ведь со змеями с единственными Ужас Подземелий вел себя, по крайней мере сносно…

— А в Хогвартсе больше и нет других оборотней. Мисс Лобоска, если вам так хочется пожаловаться на несправедливое отношение к себе, делайте это, пожалуйста, в кабинете собственного декана или директора. Возможно, там вы найдете благодарные уши. Меня же вы успели утомить за сегодня. Так что еще минус десять баллов с Хаффлпаффа за вашу надоедливость. Займитесь тем, чем…

Снейп продолжал что-то говорить, но Кьяра его больше не слушала, прокручивая в голове одну единственную сказанную профессором фразу: «…нет других оборотней». Оборотней… Неужели везде теперь — неважно, как она будет себя вести и что делать, — все будут обращать внимание только на это? На статус, который она для себя даже не выбирала?

На глаза навернулись злые слезы, и Кьяра с трудом подавила в себе желание позорно разрыдаться, уставившись на собственные руки, нервно вцепившиеся друг в друга.

— … Мисс Лобоска! — все же донеслось до хаффлпаффки, и по раздраженному тону, которым было произнесено ее имя, Кьяра догадалась, что звал ее профессор уже не в первый раз.

— Я не виновата, — сказала она, продолжая смотреть на собственные руки.

— Что?

Кьяра вскинула голову, глядя на расплывающийся из-за заволакивающей глаза пелены непролитых слез силуэт Снейпа, расцепила руки и сжала их по бокам в кулаки.

— Я не виновата в том, что меня укусили! — сказала она твердо, но все еще негромко. Однако с каждым последующим словом голос хаффлпаффки звучал все громче и эмоциональней. — Любой мог оказаться на моем месте! Любой из ваших слизеринцев. И вы тоже… Вы тоже могли бы оказаться оборотнем! Понимаете? И все смотрели бы на вас, как на чудовище, на что-то меньшее, чем другие волшебники, просто потому, что вы не смогли этого предотвратить! Ненавидели бы вас за одно ваше существование!

Кьяра невольно всхлипнула, и почувствовала, что слезы все же побежали по щекам горячими дорожками. Хаффлпаффка яростно вытерла их и вскинула сердитые глаза на Снейпа. Тот отчего-то молчал, не спеша отчитывать Кьяру за неподобающее поведение. Профессор смотрел на нее своим по обыкновению нечитаемым взглядом, поджав тонкие губы. Но, если только воображение не играло с девочкой шутки, казался бледнее и напряженней, чем обычно.

— Мне было четыре… — пробормотала Кьяра, пока образ Снейпа снова расплывался. — Мне было четыре, профессор. Я ничего не могла сделать!

Хаффлпаффка вновь вытерла продолжавшие бесконтрольно бежать слезы, больше всего на свете желая, чтобы они остановились. Не стоило задерживать дыхание[1] , ожидая, что профессора это разжалобит. Скорее наоборот: Снейп вполне мог бы использовать эту слабость против нее в будущем.

На смену обиде и раздражению постепенно приходило понимание того, что Кьяра только что накричала на профессора — неважно, насколько это было оправдано. И вместе с ним — испуг. Что Снейп теперь сделает? Сколько баллов снимет с Хаффлпаффа? А если он отомстит, завалив ее на экзамене? Или вовсе к нему не допустит?

— Мисс Лобоска… — привычно начал Снейп, но затем отчего-то запнулся. И это показалось таким странным, что девочка вновь уставилась на него. Выражение лица профессора не изменилось. Иногда у Кьяры складывалось впечатление, что Снейп был заводной куклой-автоматоном, которая, выдав строго отмеренную создателем порцию эмоций и движений, всегда возвращалась к своему естественному состоянию — неживому. Поэтому, когда Снейп вдруг коротко вздохнул и отвел взгляд, хаффлпаффка удивилась. Не очень сильно, слишком занята была в этот момент своими собственными переживаниями, но тень непонимания все же проскользнула в мыслях. — Прекращайте эту истерику. Как я уже сказал, мне это не интересно.

И вроде бы сказанные после паузы слова звучали точно в духе Снейпа, не противореча ничему из того, что уже было сказано им сегодня, но по-звериному чуткие ушли Кьяры все равно уловили в них некую неправильность.

Снейп взмахнул палочкой в сторону своей собственной, не учебной лаборатории, и хаффлпаффка, наблюдая за левитируемым оттуда фиалом с хорошо знакомым ей зельем, поняла, что именно в словах профессора было не так. В них не хватало силы. Да и привычного Кьяре яда в интонациях плескалось едва-едва. Как сани, скатившиеся по крутому склону, еще какое-то время продолжали ехать, замедляясь, так и Снейп в этот раз говорил, будто бы по инерции, а не потому, что действительно хотел сказать именно это.

Кьяра не хотела об этом думать. Не хотела надеяться, что ее срыв, за который ей уже начинало становиться стыдно, мог пронять кого-то столь бессердечного, как Снейп. Поэтому просто наблюдала, как порция Аконитового зелья, которое она должна была принимать на протяжении недели перед полнолунием опустилась на стол, и правда стараясь успокоиться.

— Ваше зелье, раз уж вы сегодня здесь, — ровно произнес Снейп. Кьяра молча кивнула, ожидая продолжения. Она нервно думала над тем, стоит ли ей извиниться? Поможет ли это? Или только больше разозлит профессора? — Пейте.

Кьяра не стала спорить. Несколько раз с той первой их со Снейпом встречи в Больничном крыле ей уже приходилось выпивать зелье под его присмотром. Поэтому девочка вынула пробку и в несколько глотков осушила стеклянную емкость, после чего снова закрыла и отставила на стол.

Снейп кивнул, скорее себе, чем ей и поднялся из-за стола.

— На сегодня можете быть свободны, — сообщил профессор, взмахом палочки собирая пергаменты на своем столе и подхватывая левой рукой.

Кьяра не пошевелилась. Только непонимающе моргнула все еще влажными глазами.

— Но…

— Вам что-то непонятно, мисс Лобоска? Или, может быть вы не расслышали? — повернулся у ней профессор, внезапно разозлившись. — В таком случае рекомендую вам обратиться к мадам Помфри, поскольку у вас не одна, а как минимум две проблемы со здоровьем.

Голосе Снейпа вновь был полон яда, и это привело привело Кьяру в чувство. Она мотнула головой:

— Нет, сэр, я…

— Поторопитесь, мисс Лобоска! У меня и без вас хватает дел!

Кьяра неуверенно сняла перчатки, в которых скоблила котлы, подхватила щетку и флакон с чистящим зельем и торопливо унесла в шкаф с хозяйственными принадлежностями. Вернувшись, хаффлпаффка вновь попыталась заговорить. На этот раз, чтобы извиниться, не представляя, могло ли это вообще что-то исправить.

— Сэр, мне жа…

Но Снейп вновь перебил ее:

— Идете! — рявкнул старший волшебник, заставив Кьяру вздрогнуть. Он раздраженно указал палочкой на дверь, и та резко распахнулась, стукнувшись о стену. Девочка попятилась. — Пока я не снял с Хаффлпаффа все баллы, что ваши товарищи заработали за неделю!

Больше Кьяре повторять было не нужно. Она поспешила выскользнуть в коридор, пробормотав лишь себе под нос: «До свидания, сэр». Дверь за ней захлопнулась, едва не прищемив мантию. Внутри кабинета чуткие уши хаффлпаффки уловили раздраженные шаги, будто бы Снейп несколько раз прошелся туда-сюда, а затем все звуки стихли, разом оборвавшись. Хаффлпаффка догадалась, что профессор наложил на кабинет заклинание.

Оглянувшись на дверь за спиной, Кьяра отбежала за угол, чтобы только вновь не попасть под руку разозленному Снейпу, если тот решит внезапно выйти, и уже там позволила уже себе сползти по стене, чувствуя, как ослабели от пережитого стресса ноги. Некоторое время хаффлпаффка просто смотрела перед собой, затем наколдовала дрогнувшей рукой Темпус, и, недоверчиво похлопав глазами на светящиеся в полумраке коридора цифры, протяжно выдохнула.

Что-то умерло в Запретном лесу? Взошла голубая луна[2] , а Кьяра и не заметила?

Снейп отпустил ее с отработки раньше на двадцать минут.

А еще, пришло внезапное понимание, он так и не снял баллы с Хаффлпаффа. Ни единого балла за то, что Кьяра безобразно накричала на него.

И сам отдал зелье, за которым ей всегда приходилось подниматься к мадам Помфри. Хотя она и раньше попадала к нему на отработки в эти дни.

Определённо, этот вечер вышел очень странным. И пока что неясно было, хорошо это или плохо. Кьяра просто не понимала, чего ей теперь ожидать…

Сноски:

1. "Не стоило задерживать дыхание, ожидая..." Производной от английской идиомы «Don't hold your breath», выражающей сомнения в вероятности того, что что-то произойдет.

2. "Взошла голубая луна". Отсылка к английской идиоме «To once in a blue moon», обозначающей события, которые происходят крайне редко.

Глава третья, в которой все становится немного лучше

Следующего урока зелий Кьяра ожидала с настороженным трепетом, не представляя, что предпримет грозный профессор, Ужас Подземелий, в ответ на её несдержанные слова.

Оказалось — ничего. По крайней мере, ничего, чего хаффлпаффка опасалась.

Снейп не снял с Кьяры ни балла на уроке. Не стал выставлять дурочкой перед классом, разносить в пух и прах её зелье, сваренное от волнения едва-едва на «удовлетворительно», а под проверенным эссе, которые профессор раздал в конце урока, в окружении привычных замечаний алело — боже! — соответствующее уровню ее работы «выше ожидаемого».

Кьяра, весь урок проведшая в ожидании, когда же упадёт второй ботинок[1], испытывала недоумение. И чувство некой нереальности происходящего, будто вернулась в свои первые месяцы в Хогвартсе, и все, что было после — просто дурной сон.

Оттого Кьяра и замешкалась, собирая вещи, вместо того, чтобы по обыкновению покинуть класс одной из первых. Встрепенулась, лишь заметив, что уже почти все ушли. Торопливо поскидывав вещи в сумку, она двинулась к выходу, но в последний миг все же не удержалась, оглянувшись на профессора.

— Что-то забыли, мисс Лобоска? — спросил тот с привычной холодностью, глядя на нее своими равнодушными глазами дементора, и Кьяре пришлось подавить в себе желание поежиться.

— Нет, сэр, — ответила она, поспешно отвернувшись, и последней выскользнула за дверь.

Подобным образом прошёл и второй на той неделе урок. И все последующие до самых переводных экзаменов. Кьяра будто вновь стала для профессора зелий невидимкой, обезличенной хаффлпаффкой — не представляющей интереса, но и не заслуживающей ненависти.

По крайней мере так было на уроках, потому что следить за Кьярой и за всеми, с кем она общалась, Снейп так и не прекратил.

Девочка не знала, как ей следовало к этому относиться.

Очевидно, профессор зелий, как и прежде, считал Кьяру опасной для других учеников, но, кажется — и это поражало больше, чем самые сумасшедшие мантии директора Дамблдора, — на той последней отработке Снейп все-таки… прислушался к ней? Признал правой в некоторой степени?

Может быть — только может быть, — Ужас Подземелий на самом деле был не так уж плох, решила Кьяра, покидая в конце июня класс зельеварения с честно заслуженным «выше ожидаемого» за переводную контрольную.

Завтра вечером должен был состояться прощальный пир и вручение Кубка факультетов. Не было большой интриги в том, кто его получит. Змеи ходили самодовольные, поглядывая на свои заполненные изумрудами часы. Возможно, оттого и их профессор был не в столь дурном расположении духа, как обычно, на последнем в году уроке зельеварения.

Наверно, Снейп был рад — в той степени, в которой вообще был способен радоваться, — что целых два месяца ему не придется никого учить.

Внезапно для себя Кьяра задумалась, а как такой человек, как Снейп, мог отдыхать? Кроме варки жутких ядов и чтения каких-нибудь темномагических талмудов на ум почему-то ничего не приходило.

***

Дом встретил Кьяру запахом теплого дерева, бегоний и папиных яблочных сконов.

Мама ужасно готовила. Широко известный в узких кругах арифмант Лаура Лобоска, вечно увлеченная своими расчетами и формулами, могла сжечь до угольного крошева даже омлет. Поэтому за кухню в их семье отвечал папа. И Кьяра обожала его готовку, всегда разнообразную: мясо и супы, салаты и десерты, выпечку. Не было такого блюда, которое Марко Лобоска не смог бы приготовить вкусно. По крайней мере, Кьяра была в этом уверена.

И боже, как она соскучилась по его еде в школе! Особенно — по выпечке.

В Хогвартсе кормили весьма прилично, но Кьяра ни за что не променяла бы папины сконы на стряпню любого, пусть даже самого искусного в мире домовика. И, сидя тем вечером в их небольшой уютной гостиной с чашкой чая в руках, смакуя во рту яркий вкус запечённых яблок, пропитавших своим сладким соком нежное тесто, Кьяра чувствовала себя как никогда довольной и беззаботной, оставив все тревоги за порогом дома.

Ничем не примечательный снаружи, похожий на десятки других таких же, старый кирпичный коттедж с остроконечной крышей, покрытой рыжевато-серой черепицей, выстроил близ магловской деревни Бибери в Глостершире еще дед Кьяры. И с раннего детства он стал для нее самым надежным из убежищ. От страхов и непонимания, обид, разочарований. Потому что здесь жили два самых замечательных человека, которых девочка знала — ее родители. Родители, которые не отказались от нее после происшествия с Фенриром, как — знала Кьяра — это нередко происходило, тратили на нее деньги, рисковали работой, но ни разу ни единым словом за это не попрекнули. Девочка знала, что могла прийти к ним с любой проблемой и получила бы помощь. И очень это ценила, чувствуя дома, рядом с папой и мамой то, что не ощущала больше нигде — безопасность.

Оказывается, Кьяра очень устала за год, постоянно опасаясь и скрывая ото всех свою вторую суть.

— Ты так сияешь, — хмыкнул в усы отец, вместе с ней наслаждавшийся чаепитием, и Кьяра поняла, что уже некоторое время непроизвольно улыбается.

— Я просто рада вернуться домой, — ответила она, немного смутившись. Однако губы ее так и остались растянуты в довольной улыбке.

Лаура Лобоска сидела на диване неподалеку, как обычно вычерчивая графики в своем большом магловском блокноте, но Кьяра прекрасно знала: все, что они с папой скажут, мама услышит, запомнит и, когда будет необходимо, добавит что-нибудь от себя.

— Я рад, что яркие впечатления первого курса не потеснили нас в твоем сердечке, звездочка, — засмеялся отец, затем посерьезнел, глядя на дочку внимательно и с беспокойством. — Тяжело тебе пришлось?

Кьяра вздохнула. Подтянув ноги на кресло, в котором сидела и, устроившись удобнее, грустно кивнула:

— Угум.

Хотя Кьяра понимала, что может поделиться с родителями любой проблемой, она старалась не делать этого — не до тех пор, пока была уверена, что сможет справится сама. Считала, что и так своей болезнью доставляла папе и маме немало хлопот. Поэтому, хотя они и переписывались по крайней мере раз в неделю или две, гоняя между Хогвартсом и Глостерширом Каледонию, ее сову, о многом девочка им так и не решилась рассказать.

Но, по-видимому, родители знали Кьяру даже слишком хорошо. Теперь отпираться было бессмысленно — она всегда была ужасной лгуньей. Поэтому, когда отец спросил: «Расскажешь?», девочка только вновь вздохнула и заговорила: про сложные заклятия и скучного профессора-призрака, про то, как тяжело было оставаться дружелюбной, но держать сверстников на расстоянии, про ноябрьское полнолуние, Фенрира — все же опустив подробности, не желая больше необходимого волновать родителей, — про Снейпа и его третирование.

Конечно, несмотря на все ее ухищрения, Лауру и Марко Лобоску неприятно впечатлила история ее встречи с Фенриром и его стаей. Даже рассердила.

— Директору следовало написать нам об этом, — хмуро выдал отец Кьяры, отставив чашку с чаем. — Это не рядовое происшествие. Тем более, он обещал, что в школе ты будешь в безопасности. Очевидно, что это не так.

Кьяра понимала, что отец прав, но не могла не вступиться за директора:

— Но, папа, откуда он мог знать, что Фенрир решит напасть на школу?

— Не мог. Но то, что он не сообщил о том, что тебе грозила опасность, неприемлемо.

— Ну, все ведь обошлось, — возразила Кьяра, пряча глаза во вновь наполненной чашке с чаем и радуясь, что умолчала о том, что на самом деле пострадала тогда. — И… Я ведь могла встретить Фенрира где-угодно. До сих пор могу. Его ведь так и не поймали. И не сидеть же мне взаперти, пока этого не случится!

— Конечно, нет, звездочка, — вздохнул отец.

— Но мы волнуемся за тебя, — сказала мама. Ее блокнот и карандаш, на время забытые, покоились на коленях. — И предпочли бы знать о подобном. Пожалуйста, милая, не скрывай больше от нас такие вещи.

Кьяра нашла в себе силы кивнуть, не уверенная, что правда выполнит это обещание. Родители переглянулись, будто обмениваясь репликами без слов, и, кажется, не слишком-то ей поверили. Но продолжать тему не стали.

— А насчет твоего профессора, — продолжила мама. Голос ее звучал задумчиво, — Знаешь, не всегда мрачный человек — злой. Может, у твоего профессора что-то случилось. Что-то ужасное, я имею в виду. Может, он несчастен и оттого зол.

— Ну, знаешь, — возразил отец, сложив руки на груди. — Никакое несчастье не даёт право взрослому образованному волшебнику срывать злость на детях, как какой-то школьный хулиган.

Кьяра покраснела, уставившись в пустую чашку:

— Вообще-то, именно так я ему и сказала. Почти.

— Что, правда? — вскинул брови отец.

— Угум, — девочка поспешно откусила скон, чтобы скрыть собственное смущение.

— Кьяра, — мать укоризненно качнула головой, взглянув на дочь исподлобья. — Что я тебе говорила об уважении к старшим?

Отец напротив, испустил смешок.

— Эй, все верно она сделала. Уважение, милая моя жена, нужно сперва заслужить.

Кьяра прожевала скон и задумчиво нахмурилась.

— Вообще-то Снейп перестал ко мне придираться после этого. Ну, по крайней мере на уроках — не больше, чем к другим.

— Вот видишь, — улыбнулась мама, — Значит не такой уж он и плохой, этот твой профессор.

***

Два месяца с родителями пролетели, как две недели. Кьяра много гуляла, прочитала несколько художественных книг из их домашней библиотеки, сделала и несколько раз перепроверила все задания на лето, и даже выбралась в Лондон, чтобы встретиться с бабушкой. После похорон деда, скончавшегося от драконьей оспы шесть лет назад, пожилая волшебница загорелась неистребимой решимостью воплотить в жизнь их общую мечту, до того все откладывавшуюся и откладывавшуюся, пока в конце концов дедушки не стало. С самой ранней молодости они хотели объездить весь мир, но за двадцать шесть лет совместной жизни едва ли пару раз бывали за границей. Надеялись, что еще успеют, ведь они были совсем не старыми как для волшебников, и впереди у них должно было быть еще много счастливых лет вдвоем, но…

Вскоре после того, как осталась одна, бабушка сложила большую часть своих вещей в сумку с Расширяющими чарами и впервые в жизни села на магловский самолет. Он летел куда-то в Южную Америку, насколько Кьяра помнила. И в следующий раз они увиделись почти через два года. К этому времени бабушка успела побывать по меньшей мере в трех десятках стран, пересечь Тихий океан на лайнере, побывать в местах силы и не планировала останавливаться, сохранив это намерение до сих пор.

Два или три раза в год бабушка наведывалась в Англию, чтобы повидаться с Кьярой и ее родителями, привозя самые экзотичные подарки, и вновь исчезала, чтобы покорить очередной десяток стран. В этот раз ее визит вышел совсем коротким: несколько часов между портключом из Африки и самолетом в Польшу. Они всего-то и успели посидеть с Кьярой в кафе, но разговор, произошедший между ними в этот день, во многом определил будущее Кьяры на годы и годы вперед.

— Знаешь, девочка моя, — сказала бабушка в какой-то момент, когда исчерпали себя ее рассказы о путешествиях и кьярины о школе, — я понимаю, почему ты считаешь это необходимым — держать людей на расстоянии. Но не совсем одобряю. Однажды рядом с тобой может оказаться человек, который, если бы ты только ему позволила, мог бы сделать тебя самой счастливой на свете и сам был бы безумно счастлив с тобой. Но ты об этом просто не узнаешь, если не подпустишь его ближе.

Бабушка говорила об этом не в первый раз. Ее немало удручал тот факт, что у Кьяры не было друзей, и «пушистую проблему» внучки она действительно проблемой не считала. Только Кьяра знала лучше — это БЫЛО проблемой. У нее на то имелись наглядные доказательства.

— Я уже попыталась однажды, — насуплено ответила девочка. Ей совсем не хотелось говорить на эту тему. — И из этого ничего не вышло, ба.

— Одна неудача, милая моя — не повод опускать руки, — покачала головой бабушка, не соглашаясь с ней.

— Но я не хочу, чтобы их стало больше, — Кьяра огляделась по сторонам и, понизив голос, добавила тоскливо: — Оборотней все ненавидят.

Пожилая волшебница вскинула брови.

— Ну и глупости! Вот я не ненавижу. И твои родители — очевидно же — любят тебя.

— Это потому что вы — моя семья. Вы меня с детства знаете. Остальные не станут смотреть дальше того, что я обрастаю шерстью в полнолуние.

— Конечно, — кивнула бабушка. — Ведь ты не даешь им и шанса это сделать.

Кьяра вздохнула. Она прекрасно знала, что бабушку ей в этом вопросе было не переупрямить. Но и уступить девочка в нем не могла.

— Потому что не хочу, чтобы потом было больно, — пробормотала она. — И навредить случайно тоже никому не хочу.

Бабушка долго смотрела на нее, не говоря ни слова, так, что Кьяре захотелось неловко поерзать на стуле. Затем улыбнулась.

— Знаешь, когда твой дедушка перебрался сюда из Америки, он был в чем-то похож на тебя. — Кьяра навострила уши. Она не так уж много знала о молодости старшего поколения семьи Лобоска. — Красивый, но печальный юноша с разбитым сердцем…

— Я не!.. — возмутилась Кьяра, но пожилая волшебница не дала ей договорить, продолжив историю:

— Отчаянно желавший жить, любить и заводить друзей, но бедный, как церковная мышь и считающий это неодолимым препятствием на пути отношений с кем-либо.

— Дедушка был бедным? — удивилась Кьяра. Сколько онаа себя помнила, их семья всегда жила в достатке. Если бы не потребность в Аконитовом зелье для нее, их даже можно было бы назвать зажиточными магами.

— Да, маглорожденным из крестьян. Его родители работали на кукурузной ферме в Мексике, и это же скорее всего ожидало в будущем Луиса, но потом ему пришло письмо из Ильверморни. Он был старательным учеником и не лишен талантов, а открытость и жизнелюбие сделали из него душу компании, его многие любили. И сам он тоже полюбил — как он только и умел, всем сердцем и без оглядки. Девушка вроде бы отвечала ему взаимностью — на последних курсах они, как это сейчас принято называть, «встречались», и Луис считал, что все серьезно. Работал летом на износ, чтобы купить к выпускному кольцо… Но, видишь, ли, у мисс были иные планы. В Америке более вольные нравы, нет такого классового разделения по происхождению, как у нас. Но что там влияет на отношение к человеку в разы сильнее — так это деньги. Та девушка была из очень богатой семьи, привыкла к определенному уровню жизни, Луис же не имел ни денег, ни связей. Каким бы умным, очаровательным и трудолюбивым парнем он ни был, он не удовлетворял в качестве жениха ни самому девушку, ни ее семью. Более того, мисс с самого начала не предполагала продолжать с ним отношения за пределами школы.

Кьяра сочувственно вздохнула, представляя деда, которого практически не помнила, молодым и влюбленным.

— Мой бедный Луис был разбит. А через полгода, будто несчастья быть использованным богатенькой девчонкой ему было мало, обоих его родителей унес сыпной тиф, и он решил начать все сначала, где-нибудь подальше от мест, хранящих его самые счастливые и самые печальные воспоминания. Так твой дедушка оказался в Англии. Это вышло почти случайно. Я уже говорила, что он был не лишен талантов, и его старательности многие позавидовали бы. Лучше всего Луису давалась трансфигурация. Он всегда планировал получить по ней мастерство, но, как ты понимаешь, испытывал трудности с тем, чтобы оплатить обучение. Его, конечно, это не остановило. Сразу после школы твой дедушка разослал прошения всем известным мастерам по ту и эту сторону океана, вероятно потратив большую часть своих небольших сбережений на совиную почту. Он был согласен заключить довольно кабальный контракт, по которому обязывался фактически бесплатно работать на мастера во время обучения и отказывался от прав на любые свои исследования и наработки, выполненные в то время, зато мог оплатить свое обучение частями и постфактум. Одной из тех, кто согласился взять Луиса в ученики, стала Матильда Уизли — ты ее вряд ли знаешь, она преподавала трансфигурацию в Хогвартсе до двадцатых годов, — и предложила одни из самых выгодных условий.

— Так дедушка и попал в Англию, — улыбнулась Кьяра. — А как вы познакомились?

— Моя семья занималась строительством волшебных домов. В то время было неспокойно из-за Гриндевальда, и родители не отпустили нас с сестрой в Хогвартс. Мы учились с приходящими учителями, но чтобы совсем не заскучали, отец порой брал нас на свои объекты. Там я впервые и увидела Луиса. Пространственная трансфигурация и капитальное преобразование были одиними из многих дисциплин, что он изучал с мистресс [2] Уизли. Отец же нередко пользовался ее услугами с тех пор, как Матильда отошла от преподавания в Хогвартсе.

Губы пожилой волшебницы расплылись в ностальгической улыбке.

— Я застала Луиса за работой. Он был так не похож на людей из моего круга общения, всех этих чванливых буржуа, отчаянно косящих под аристократов в пятидесятом поколении — простой и, несмотря на этот свой ореол печали за плечами, полный скрытой жизни. И он так самозабвенно и искусно колдовал… Я влюбилась в него с первого взгляда.

Кьяра слушала, затаив дыхание.

— В семнадцать я решилась пригласить его на свидание тайком от отца. Конечно, Луис мне отказал, — бабушка усмехнулась. — Уж слишком ситуация была похожа на ту, что он оставил позади, если не хуже — ведь у нас было важно и его безродное происхождение, помимо прочего, а я, к тому же, была помолвлена.

— Бабушка! — пораженно воскликнула Кьяра.

— Что? — вскинула брови пожилая волшебница, испустив задорный смешок. — Меня никто не спрашивал. Будто не знаешь, как браки заключаются у многих чистокровных! В любом случае, твой дедушка настолько запал мне в сердце, что на какого-то там Блэтчли, которого я в глаза не видела, мне было не то что плевать, я и имя-то его забыла, пока не разразился скандал с разорванной помолвкой. А за Луисом хвостиком ходила, как только удавалось выбраться на стройку. Снова и снова приглашала, а он снова и снова отказывал, но со временем начал со мной разговаривать — сперва по работе, а затем обо всем на свете. Я видела, что тоже нравлюсь ему, и все же он продолжал держать дистанцию между нами. Пока мне не исполнилось восемнадцать и отец не заговорил о моей свадьбе. Луису было страшно, очень страшно говорить со мной о чувствах, Кьяра. Ему казалось, что пока он держит их в себе, ему будет не так больно, если я уйду, как та, другая девушка. Но только твой дедушка понял, что будет жалеть всю оставшуюся жизнь, если, по крайней мере, не попытается дать нам шанс.

Пожилая волшебница ласково посмотрела на внучку через столик, за которым они сидели.

— Он не сулил мне золотых гор, только свое любящее сердце и постараться сделать все, что только в его силах, чтобы я была счастлива. А мне больше было и не надо. Через неделю я получила свидетельство о сдаче своих ТРИТОНов, собрала вещи и ушла из дома. Разумеется, не без скандала, — бабушка хмыкнула. — Мы, конечно, рядом со священными двадцатью восьмью и рядом не стояли, но и в наших кругах сбежавшая из-под венца невеста ужасный конфуз для сговорившихся семей. Отец выжег меня с семейного дерева и с тех пор ни с кем из родственников, кроме сестры, я почти не общалась. Поначалу было трудно, и Луису, принявшему на себя гнев отца, всячески вставляющего палки ему в колеса в том, что касалось работы, и мне, в один момент лишившейся семьи и привычного уровня комфорта. Но никогда, даже в самые тяжелые времена, ни я, ни он, если только мне позволительно за него говорить, не пожалели о том, что пошли на риск.

Бабушка протянула руку через стол и погладила Кьяру по щеке.

— Конечно, ты не раз можешь обжечься, доверившись другим людям. И тебе будет больно. Но, Кьяра, если ты вечно будешь бояться, то можешь упустить шанс на действительно что-то хорошее в твоей жизни — будь то дружба или любовь. Я так не желаю видеть тебя одинокой…

Кьяра вздохнула, чувствуя, как тоскливо сжалось сердце. Нет, определенно, пожилая волшебница не понимала, насколько сильно в действительности ликантропия отчуждала ее от окружающих, какие последствия для Кьяры и ее будущего, для репутации родителей могло иметь раскрытие ее тайны не тому человеку, отчего-то искренне веря, что внучка в своем выборе не ошибется.

Девочку безусловно тронула история дедушки, но…

— На самом деле, у меня уже есть друг, его зовут Борф, — сказала Кьяра, чтобы перевести тему, и некоторое время рассказывала бабушке о стае разумных волков и их с Борфом проделках в Запретном лесу. Лишь перед самым уходом бабушка вернулась к прерванной теме:

— Помни, что я тебе рассказала, моя девочка. В жизни очень легко упустить свой шанс на счастье. Это только кажется, что она будет тянуться бесконечно долго, и все еще успеется, а на самом деле…

Глаза пожилой волшебницы подернулись печалью, и Кьяра поняла, что она думала сейчас о смерти дедушки и обо всем, что они не успели из-за той вспышки драконьей оспы.

— Я бы очень хотела, чтобы дедушку вылечили тогда, — сказала она, теребя бахрому на скатерти. — И, если бы только могла, сделала бы так, чтобы от этой ужасной болезни вообще никто никогда не умирал.

Конечно, это звучало наивно — Кьяра понимала. Но ей казался просто ужасным факт, что один маленький волшебный паразит, даже невидный глазу, мог натворить столько бед: разрушить десятки семей, лишить сотни волшебников детей, родителей, любимых…

— Ну, — улыбнулась бабушка. Печаль из ее глаз исчезла, уступив место одобрению, — ты можешь…

Кьяра удивленно вскинула брови, распахнув глаза.

— … однажды попытаться, — закончила пожилая волшебница. — Целитель — достойная профессия, и, думаю, у тебя вполне может быть к ней талант с твоим сострадательным сердцем.

Кьяра покраснела. Она действительно с детства старалась помочь всем и каждому, если только имела возможность это сделать, будь то выпавший из гнезда птенец или даже школьный хулиган Донни Миллиган, ожегший на уроке руку кислотой. И, наверно, ей правда понравилось бы лечить волшебников, если бы только на пути к подобной мечте не стояла ее «пушистая проблема».

— Кто же меня возьмет в Мунго, бабушка? — вздохнула Кьяра. — Оборотням нельзя работать там. Мне и учиться-то среди нормальных детей нельзя.

— Скажешь тоже — «нормальных»! — возмутилась пожилая волшебница. — А ты у меня вроде как ненормальная? Это где же? Руки, ноги вот, голова, как у всех. А то, что пару ночей в месяц шерстью обрастаешь, так встречаются у волшебников и посерьезней недостатки. Вот некоторые греческие волшебницы считают, что купание в ваннах с экскрементами крокодила поможет им сохранить молодость и красоту[3].

— Фу-у! — помимо воли рассмеялась Кьяра, тут же отвлекшись от невеселых мыслей.

— А если в Мунго тебя не возьмут, так на Британии свет клином не сошелся, девочка моя. Не все страны так зашоренны, как наша, в отношении темных существ.

Эта мысль никогда не приходила Кьяре в голову — что она могла бы уехать. Куда-то, где ее статус не станет стигмой. Кьяра не хотела уезжать. Она любила Англию и свой дом, ей нравилось гулять в Бибери и в Лондоне, нравился Хогвартс, как бы трудно ей не пришлось в нем в прошлом учебном году. Кьяра не была уверена, что правда сможет прижиться в другой стране — со своими обычаями, менталитетом, языком, — не чувствовать себя незваной гостьей. Но если здесь все для нее окажется ужасно в будущем… Было утешительно знать, что у нее есть другой вариант.

И с тех пор мысль стать целительницей прочно засела у Кьяры в голове. А вдруг и правда ей удастся победить унесшую столько жизней заразу. Это были тщеславные мысли, даже если само желание и проистекало от чистого сердца, и Кьяра старалась не настраивать себя на столь невероятный успех, но… Вдруг?

***

В Хогвартс Кьяра возвращалась с настороженным воодушевлением. Она не была уверена, как Снейп в этом году будет вести себя с ней на уроках. Когда дело касалось этого мрачного волшебника, вообще ни в чем нельзя было быть уверенной… Но маячившая теперь впереди цель придавала сил вынести любые трудности, какие бы ей ни приготовил новый учебный год.

Пойманный на Приветственном пиру тяжелый взгляд холодных темных глаз усилил опасения Кьяры в том, что профессор зелий передумал относиться к ней, как к любому другому хаффлпаффцу. Представив, что ей вновь придется пройти через месяцы третирования, Кьяра тяжело вздохнула и уставилась в свою тарелку, тотчас же растеряв весь аппетит. Только недовольно заворочавшаяся где-то в глубине сознания вечно голодная после полнолуния[4] волчья сущность заставила ее завершить ужин.

Но первый в новом году урок зелий прошел спокойно. Снейп язвил и делал замечания, осмотрев подготовленные Кьярой ингредиенты, неприязненно поморщился, заявив, что они варят зелье, а не суп — те были нарезаны слишком крупно, — но это было обычным поведением Ужаса Подземелий со всеми, кроме слизеринцев. Так же прошел второй урок и третий, и девочка вздохнула с облегчением.

Облегчение — внезапно — было смешано с растерянностью. Привыкнув в прошлом году учиться наизнос, так, чтобы и Снейп не нашел, к чему придраться, и оценки по другим предметам не страдали, теперь, когда профессор зелий оставил её в покое, Кьяра поняла, что у нее остается так много свободного времени и энергии, что она просто не знает, что с этим делать.

По старой памяти Кьяра все же выполняла домашние задания по зельям так тщательно, как только могла. Подумав летом над словами Снейпа, она неохотно согласилась с тем, что с его стороны не было совсем несправедливым ожидать от нее большего старания в учебе, даже если он и использовал это в большей как предлог, чтобы издеваться над ней. В конце концов, Ужас Подземелий правда тратил на ее зелье свое личное время, и Кьяра получала его совершенно бесплатно. Это заслуживало какой-то благодарности. И если ее слова были профессору не нужны, девочка решила, что, по крайней мере, будет уважительно относиться к его предмету.

Кроме зелий, Кьяра стала тщательнее изучать чары и трансфигурацию, необходимые для обучения колдомедицине. Чем занять оставшееся время, она не знала, и нервничала оттого, что все чаще обнаруживала себя за игрой в плюй-камни или подрывного дурака, либо просто за беседой с другими хаффлпаффцами, невольно сближаясь с ними, ведь отговариваться от совместных развлечений занятостью больше не выходило, а казаться грубой Кьяре не хотелось.

Стоило признать, ей нравилось это — быть принятой другими волшебниками. Нравилось веселиться со всеми, на время забывая о своей «пушистой проблеме». Но только сама проблема от этого никуда не исчезала, врываясь в жизнь Кьяры ежемесячными отлучками и тянущим чувством в груди в преддверии каждого полнолуния, нечеловеческой силой, нечеловеческой регенерацией. И девочка понимала, что если с кем-то сблизится, привлечет к себе внимание, рано или поздно, у этих людей появятся вопросы, на которые она не сможет ответить правду. И вряд ли у нее выйдет достаточно убедительно соврать.

Спасение пришло к Кьяре после второго в учебном году полнолуния, в середине октября. Она отлеживалась в лазарете после первой ночи трансформации и отчаянно скучала. Мадам Помфри проводила ревизию в зельехранилище, записывая что-то пером в пергамент. Кьяра вызвалась ей помочь, и они разговорились. Так школьная медиведьма узнала о ее новой мечте, и, проникшись, предложила приходить в свободное время ей помогать, чтобы, по крайней мере, Кьяра имела возможность убедиться, действительно ли это то, чем она хотела заниматься в жизни. Конечно, девочка согласилась.

Еще больше Кьяру обрадовало сообщение директора вскоре после этого, что Фенрира с его стаей видели во Франции, а значит ей снова можно было проводить полнолуния в Запретном лесу с Борфом и его стаей.

Казалось, что второй курс Кьяры обещал пройти гораздо лучше первого.

Сноски.

1) "... когда упадёт второй ботинок" — отсылка к американской идиоме «Waiting for the Other Shoe to Drop», возникшей в начале 1900-х, позже вошедшей в употребление в Великобритании. Выражение «ждать, когда упадет второй ботинок» означает ждать события, чаще негативного, которое произойдет вследствие другого события, и тревожиться по этому поводу.

2) Мистресс - женская форма английского слова master. Буквально значит "хозяйка", "госпожа".

3) Купание в ваннах с крокодильими экскрементами - обычай взят реальный из истории Древней Греции.

4) Ни на что, кроме довольного прижмуривания моего внутреннего душнилы, не влияющая информация: в 1985 году августовское полнолуние пришлось на 30 число.