Лунная дорожка

Глава 1

Лунная дорожка в камышах,

В камышах, в камышах.

Погоди немножко

Делать решительный шаг,

К расставанию шаг...

Жарко. Как жарко. Удушающая жара летнего вечера накрыла город. Кажется, что каждая стена, каждый камень отдают жар, накопленный днем. Раскаленная печь приоткрыла дверцу и теперь пышет из самого нутра, красного, яростного. В этот час бары и рестораны уже начинают принимать ежевечерних посетителей, жаждущих хотя бы немного охладить разгоряченные тела порцией мохито со льдом. Пройдет еще пара часов, солнце сядет за горизонт, и город оживет, вспыхнет огоньками, люди выберутся прогуляться вдоль моря из-за плотно закрытых ставней. Повеет легкий ветерок, в ночных клубах заиграет музыка, и звуки румбы понесутся над веерами пальм.

Не исключение из правил и маленький отель «Парадиз» на набережной. Это небольшой двухэтажный дом цвета шафрана, полускрытый олеандрами. К дороге выходит большая крытая терраса. На первом этаже — ресторан с истертыми столами из темного дерева и деревянными стульями. Старый Бернарду уже за стойкой, протирает бокалы полотенцем и мурлычет себе под нос популярный мотивчик. На заднем дворе Жулия, хорошенькая молодая девушка с лукавыми глазами-маслинами, снимает с бельевых веревок высохшие полотенца, складывая их в плетеную корзину.

На ступеньках террасы, опершись подбородком на руки, сидит хозяйка гостиницы Ана-Паула. Это высокая, статная женщина лет сорока. Черные как вороново крыло волосы волнами спадают на приоткрытые плечи. Длинная юбка стелется по ступенькам, приоткрывая тонкие щиколотки загорелых бронзовых ног в кожаных сандалиях. Из-под полуприкрытых век хозяйка лениво смотрит в морскую даль. Глаза у нее необычные, цвета лесного ореха, и периодически вспыхивают зелеными искорками.

Ана-Паула в одиночку управляет гостиницей: ведет бухгалтерские книги, закупает напитки, размещает гостей. Бернарду — швейцар, бармен и официант в одном лице; Жулия исполняет обязанности горничной и уборщицы. Номеров всего пять, все на втором этаже: два с окнами в сад, три — на море. Дела идут не очень, хотя в ресторане по вечерам народу хватает. Постояльцев мало, и бывают они редко. Два года назад построили большой современный отель «Люкс», на главной улице, и он оттянул на себя почти всех клиентов. Рядом с ним синематограф и торговые ряды — есть чем соблазниться; да и красная ковровая дорожка привлекает больше, чем скрипучая лестница и потрескавшаяся штукатурка «Парадиза».

Солнце садится. Бернарду зажигает лампы под желтыми абажурами с бахромой и делает радио погромче. Бар уже почти полон. Табачный дым синеет в вечернем воздухе. Ана-Паула сидит на высоком табурете между барной стойкой и дверью на лестницу. Она по-прежнему молчалива, и в ее точеном профиле сквозит какое-то надменное, но горькое выражение. Равнодушным взглядом она скользит вдоль столиков, про себя отмечая лица. Местный, местный, приезжий… Шум, смех, громкие выкрики.

Сильная грубая рука касается талии Аны-Паулы, и хозяйка отрывается от размышлений.

— Сколько? — хриплым голосом спрашивает полный усатый мужчина в полосатой рубашке. Ворот рубашки расстегнут, и на поросшей курчавыми волосами груди виднеется широкий косой шрам.

— Двести, — сквозь зубы цедит Ана-Паула, не глядя на него.

— Дорого.

Ана-Паула пожимает плечами, продолжая оглядывать заведение.

— Ладно, — произносит мужчина после некоторого молчания. Ана-Паула соскальзывает с табурета, открывает дверь в гостиницу и пропускает мужчину внутрь. Затем заходит сама, но тут же высовывает обратно голову.

— Бернарду, бутылку «Варадеро» ко мне наверх.

Маленькая комнатка в конце коридора все еще хранит в себе тепло дня. Лучи заходящего солнца проглядывают сквозь тростниковые жалюзи, отбрасывающие полосатые тени. Круглый полированный столик у окна, рассохшийся шкаф, кровать и распятие на выбеленной стене — вот и вся обстановка.

Мужчина делает большой глоток рома и тут же впивается в губы Аны-Паулы. Мокрые усы противно колют щеку. Но женщина не сопротивляется. Он запрокидывает ее голову, наматывает волосы на кулак. Потом резким движением отталкивает от себя. Отвернувшись и по-прежнему смотря в пустоту, Ана-Паула начинает раздеваться. Она знает, что будет дальше. Все они одинаковы. Словно в подтверждение ее мыслям сзади следует удар, и она падает на постель ничком, чувствуя, как грубая животная сила раздвигает ее ноги.

Ана-Паула сидит в одной сорочке на смятой постели, обхватив руками колени. Желтые лучи искрятся в стакане с теплым янтарным напитком. Слегка колышутся занавеси, уже тронутые вечерней прохладой. Снизу, из ресторана, доносится гул голосов, звук отодвигаемых стульев и звон бокалов.

Мужчина рядом молча докуривает сигару и тяжело ложится на правый бок, натянув простыню. Тоскливая безысходность привычно охватывает Ану-Паулу, и она поворачивает к нему голову.

— Как тебя зовут?

— Санчес.

— И все? А имя?

Но тот уже спит, уткнувшись лицом в подушку.

Утро выдается серым и слегка туманным. Ана-Паула долго смотрит из окна вдаль, слушая щебет ранних пташек и вдыхая аромат мокрых от росы олеандров. Затем будит и быстро выпроваживает хмурого похмельного Санчеса. Вернувшись в комнату, она пересчитывает деньги, оставленные на столике. И вдруг падает на колени, зажав смятые бумажки в кулаке, и плачет навзрыд, спрятав лицо в покрывале кровати.

Всем одарил Бог Ану-Паулу, но одного не дал — детей. В восемнадцать она вышла замуж; муж был много старше ее и человек состоятельный. Вместе они открыли гостиницу «Парадиз», тогда она приносила хороший доход. Но после пяти лет долгих молитв Деве Марии о рождении наследника мужу надоело ждать, и он уехал. Куда он пропал — неизвестно; одни поговаривали, что он делает большие деньги в Рио, другие — что живет чуть ниже по побережью с одной женщиной, и у них уже трое детей. Как бы то ни было, новоиспеченная соломенная вдовушка сделала хорошую мину при плохой игре и продолжила управление гостиницей. О ней много судачили, из-за чего она сделалась молчаливой и гордой. Сбережения скоро кончились, Ана-Паула пробовала приторговывать собственноручно плетеными циновками, но и тут потерпела крах. Не видя выхода из создавшегося положения, она прибегла к последнему способу, о котором раньше запрещала себе и думать.

Женщины плевали в сторону ее ворот, когда проходили мимо, но она бесстрастно взирала на них. Среди мужчин хозяйка «Парадиза» слыла недешевой, но опрятной; к ней ходили те, кто брезговал портовыми шлюхами и девочками с улицы за рынком. А она мучительно переживала свое падение, и никто не знал, что в душе она жаждет любви, семьи и более всего — ребенка.

Но время шло, и Ана-Паула смирилась со своей участью. «Бог решил так, — говорила она Бернарду, — от судьбы не убежишь». Ее сердце каменело и каменело, пока не превратилось в скалу: способную дать трещину, но не растаять.

Как распознать, как понять, как почувствовать, когда жизнь дает тебе шанс? Как отличить ее милость от ее насмешки? Обжегшись не раз, ты начинаешь опасаться заблаговременно. Ожидай худшего, и не будешь разочарован в итоге.

В последнее время Ана-Паула приметила одного юнца, не спускавшего с нее глаз. Каждый вечер он приходил в бар с друзьями и сидел за столиком у окна. Она привыкла к подобным взглядам и уже давно не обращала на них внимания, но в этом парне было что-то особенное. Он не ощупывал ее, нагло не раздевал глазами. Он просто смотрел с какой-то странной затаенной лаской. «Красивый», — сознавалась себе хозяйка, с напускной скукой перебирая бусы на груди. Нежное, еще по-мальчишески округлое лицо, слегка встрепанные волосы. Чувственные пухлые губы. Серые глаза. Не местный.

Она долго пыталась игнорировать его, но в очередной вечер этих гляделок не выдержала. На сей раз он пришел один и задумчиво потягивал через трубочку дайкири. «Молокосос, — раздраженно подумала Ана-Паула, — боится подойти ко мне и спросить». Она слезла с табурета, решительным шагом прошествовала к столику у окна и встала, подбоченясь, глядя на парня сверху вниз.

— Двести, — сказала она с вызовом. Он поднял голову и очаровательно улыбнулся.

— Меня зовут Энрике.

Она вздрогнула.

На следующий вечер он не пришел. И через вечер тоже. А потом заявился, как ни в чем не бывало, в белой рубашке, и с порога улыбнулся ей, а она хотела изобразить, что ей все равно, и отвернулась, но губы все равно расползались в ответную улыбку, и она не могла этого скрывать и улыбнулась ему. И тогда он подошел прямо к ней, прямо к ее высокому табурету, и пригласил ее танцевать.

На них смотрели во все глаза. Ана-Паула почувствовала, что терпит поражение, и шмыгнула за дверь под лестницу. Настойчивый юнец проник следом.

— Уйди, — прошипела она.

— Почему?

— Ты многого не знаешь. Не понимаешь.

— Мне достаточно.

Ей очень хотелось дать ему пощечину, но его обаяние лишало ее силы воли.

— Ты очень красивая.

Энрике лежит на плече Аны-Паулы, перебирая ее волосы. Стрекочут цикады под окном, два тела в сумерках как статуи на белеющих простынях.

— Неправда. Видишь, морщинки вокруг глаз?

— Это лучики. Потому что ты солнышко.

Он целует ее веки, и она вся замирает.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать. А тебе?

— Тридцать семь. Я могла бы быть твоей мамой.

Он смеется. Потом целует ее, и она тает от его нежности, от его языка кружится голова, а он спускается все ниже, изучая ее тело, и они снова и снова отдаются друг другу в порыве не страсти, а чего-то гораздо более полного и всеобъемлющего; и у Аны-Паулы не остается даже ни секунды на то, чтобы ощутить то маленькое, подлое и мерзкое угрызение совести, привыкшее терзать ее ежедневно.

Теперь каждую ночь, после нежных и чувственных ласк, они уходили гулять босиком по пляжу далеко-далеко и возвращались лишь под утро. Ана-Паула перестала обслуживать клиентов; некоторые были этим весьма возмущены, но Бернарду спустил всех недовольных с лестницы, и они больше не появлялись.

Ана-Паула расцвела. Она смеялась и пела как птичка, и каждый день теперь был напоен ожиданием встречи с Энрике. Они собирали раковины и чертили имена друг друга на песке. И они не хотели ни на миг задумываться о том, что будет с ними дальше, наслаждаясь лишь течением восхитительного настоящего.

Энрике рассказывал Ане-Пауле о странах, где он побывал, о людях, которых видел, о легендах, которые услышал. Сам он приехал из Португалии. «Как бы я хотела уехать отсюда, в Старый Свет», — мечтала Ана-Паула, а Энрике говорил о своем белом домике на вершине холма и о саде, полном цветов. И в мыслях своих Ана-Паула уже уносилась в этот белый домик, начиная в нем новую жизнь.

Серебристая луна озаряет бирюзовые волны. Сегодняшняя ночь особенно хороша. Теплый ароматный ветер обдувает лицо, трепля волосы. Ана-Паула и Энрике идут вдоль линии прибоя, он держит ее за талию. На лодыжке у нее позвякивает браслет.

— Сядем здесь.

Они садятся прямо на песок и смотрят в море.

— О чем ты думаешь?

— Ни о чем. Мне просто хорошо здесь. С тобой.

Он дует ей в ухо, она жмурится и смеется.

— Видишь лунную дорожку?

— Да.

— Это дорожка для нас с тобой. Мы можем пойти по ней — до самой луны.

— Это слишком далеко, Энрике.

— Разве расстояние имеет значение, когда мы вместе? Хорошо, не до луны. Тогда до моего дома. Ты согласна?

— Да…

Энрике обнимает ее, и они откидываются на спину. Небо усеяно крупными звездами. По ногам медленно осыпаются песчинки. Лунная дорожка в камышах рябит, и тихо поскрипывает уключинами старая лодка.

— Я люблю тебя, — шепчет мужчина женщине.

— Я люблю тебя, — отвечает Изида Озирису.

— Я люблю тебя, — так рождается вечность.

Так прошло два месяца. Но одним вечером Энрике пришел грустный и встревоженный и сразу позвал Ану-Паулу поговорить. Она взволнованно сбежала по ступенькам террасы, даже не предупредив Бернарду. Они молча шли, пока не достигли укромного места среди камней. Энрике взял возлюбленную за руки.

— Я должен уехать.

Эти слова громом прозвучали в ушах Аны-Паулы, и она пошатнулась.

— Мне пришло письмо, что моя мать тяжело больна. Я ее единственный сын. Боюсь, что ей осталось недолго, и я хотел бы увидеть ее, прежде чем…

Он тяжело вздохнул и опустил голову, но тут же снова приободрился и улыбнулся.

— Поедем со мной! Ты будешь хозяйкой в моем доме.

Ана-Паула отпустила руки Энрике и сделала шаг назад. В груди противно заскребся страх, лоб покрылся испариной.

— Я понимаю, Ана. Ты взволнована. Это ответственное решение. Но я уже все обдумал. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Мы будем жить вместе, я буду работать, ты — заниматься домом и садом. У нас будет чудесная семья…

— Энрике… — голос ее предательски дрогнул. — Я… не могу.

— Почему?

— Ты не понимаешь?

Он действительно не понимал. Он уже все решил в своей голове и не ожидал отказа.

— Что будет с гостиницей? Я не могу взять и оставить все в один момент.

— Продай. Или лучше оставь Бернарду. Старик заслужил ее.

— Что подумают люди?

— Разве тебе не все равно, что они подумают? Они и так думают о тебе не очень хорошо. Там, в Португалии, никто не знает о тебе. Ты сможешь начать жизнь с чистого листа. Так, как хотела.

— Не в этом дело.

Ана-Паула закусила губу.

— Тебе двадцать, мне тридцать семь.

— И что с того? До сего дня тебя это не волновало.

— Твоя мать не примет меня. Я не пара тебе.

— Моя мать — добрая и мудрая женщина. Послушай, Ана. Я не могу поверить твоим словам. Еще недавно ты говорила, что мечтаешь уехать отсюда. Почему ты отказываешься от своего счастья? Ведь я предлагаю тебе счастье от всего сердца!

Женщина развернулась и пошла по берегу в сторону города.

— Ты еще слишком мал, Энрике, — сказала она через плечо. — Не знаешь, что такое обстоятельства. Не знаешь, что такое жизнь. Не знаешь, что такое бороться за кусок хлеба. Послушать тебя, так все в твоих руках, и ты готов управлять миром! А мы все под Богом ходим. Сегодня нам кажется, что удача повернулась лицом. Но завтра будет совсем иной день.

Энрике последовал за ней на расстоянии.

— Лунная дорожка.

— Что?

— Лунная дорожка. Ты обещала, что пойдешь по ней со мной.

Где-то неподалеку играла музыка, уже светились фонари и слышался смех.

— Я не могу пойти по ней, Энрике. Не могу.

Она заплакала, закрыв лицо руками. Но быстро оправилась и выпрямилась. Лицо ее стало жестким и холодным.

— Тогда хотя бы станцуй для меня, Ана. Станцуй в последний раз.

Он сел на песок, а она сбросила с ног сандалии. И под звуки долетавшего танго начала свой последний танец — танец отчаяния, боли и расставания.

Ella vive el dìa en San Telmo en la Boca de noche està

allà la llaman bacana aquì busca aunque abrochada està

en sus pasos el tango en la bocha un clavo pà doblar

un bajo una luna portena bamboleando su martona va

Què harìas vos de este viento que

le sube de las piernas hasta el corazòn

Què harìas vos de estos ojos negros que

se abotonan bien con ella y con la noche…

Жарко. Как жарко. В такие дни просто обливаешься потом. Дуновения воздуха не несут долгожданной прохлады, а обжигают легкие, бегут лавой по жилам. Море похоже на устричный суп. Скорее бы дождаться вечера, чтобы забраться под тент и с облегчением вытянуть отекшие от жары ноги.

Вечером в ресторане отеля «Парадиз» разносят освежающие напитки. Шумит на потолке вентилятор, с трудом вращая коричневыми лопастями. Хозяйка сидит на своем высоком табурете. Осунувшаяся и побледневшая, Ана-Паула вроде бы разглядывает посетителей, но на деле ее глаза смотрят в никуда.

К ней подходит развязный долговязый кабальеро.

— Эй, красотка! Хоть сегодня-то ты свободна?

Ана-Паула вместо ответа встает и идет к лестнице наверх.

В комнате уже приготовлена выпивка. Долговязый кабальеро, больше всего напоминающий сушеную рыбу, увенчанную копной черных волос, одним глотком осушает стакан и начинает раздевать Ану-Паулу. Его руки лихорадочно бегают по ее телу, теребя пуговицы и застежки. Она молча стоит. В глубине души у нее что-то закипает, подымается, все выше и выше. За спиной мужчины она видит стену, на которую уже упали полосатые тени. Так было три месяца назад. И три года назад. И десять лет назад.

Дикий крик вырывается из груди Аны-Паулы. Она отталкивает удивленного парня, дерется, царапается как кошка.

— Пошел прочь! Вон отсюда!

— Спокойно, спокойно! — делая успокаивающие жесты, тот отодвигается к двери. — Что с тобой?

— Вон! Не хочу никого видеть! Не хочу!

Бутылка с ромом летит в голову незадачливого кабальеро и, едва он успевает уклониться, разбивается вдребезги о дверной косяк. Из коридора слышится шум — это Бернарду спешит на помощь, вот он стучится:

— Сеньора Ана! Сеньора! Все в порядке?!

Парень, схватив свои вещи, быстро убирается, бормоча проклятия. В коридоре уже столпились люди, постояльцы, клиенты, заглядывают в комнату. Ана-Паула кричит, стоя на коленях и раскачиваясь, невзирая на то, что она полураздета.

— Вы никогда не поймете! Никогда! Никто!

Нервное напряжение подкосило Ану-Паулу. Две недели она металась в горячечном бреду, раскинувшись среди подушек. Жулия не отходила от нее ни на шаг, меняя компрессы с холодной водой.

— Пресвятая Мадонна, спаси и сохрани…

Но все обошлось. Вскоре Ана-Паула уже сидела на террасе в кресле и глядела на море. Она была еще слаба, но ум ее вернулся к прежней остроте, и рука быстрым движением скользила по страницам хозяйственных книг.

Кто знает, о чем она думала. Во всяком случае, она больше ни разу не заговаривала о произошедшем и сурово ставила на место слуг, едва они заикались о ее здоровье. Глаза ее потемнели, и искорок в них больше не бегало.

Ана-Паула раз и навсегда поставила жирный крест на своем источнике дополнительного дохода. Все мужчины отныне получали решительный отказ, и «Парадиз» функционировал теперь только как ресторан и гостиница. А через несколько месяцев Ана-Паула приняла решение открыть табачную лавку. Удивительно, но на этот раз ей повезло.

Постепенно жизнь вернулась в старое русло, и Ана-Паула смирилась со своей судьбой. Дни сменяли друг друга нескончаемой чередой, а время, как известно, лучший врач. Хозяйка гостиницы успокоилась, страсти в ее душе улеглись, и снова все пошло по-прежнему.

Однажды после обеда старик Бернарду (он уже совсем хромал, бедняга) принес Ане-Пауле письмо. Она, кивнув, сунула его в карман юбки и вспомнила только перед сном, когда начала раздеваться. Конверт выпал на пол, она подняла его, и руки ее задрожали.

Это было письмо от Энрике. Три года прошло с тех пор, как он уехал, и с того дня о нем ничего не слышали. Ана-Паула присела за стол у окна. Сердце билось в висках. Она зажгла свечу и слабеющими пальцами ощупала письмо.

В нем была вся ее жизнь. Лунная дорожка в камышах, белый домик среди розовых кустов, любимый мужчина и маленький сынишка, топающий к ней по дорожке.

Ана-Паула сунула конверт в пламя свечи и смотрела, пока догорала бумага.