Луна в Близнецах

I. Натали

Как милостив Он к нам, беспамятством укутав,

Иначе не могли мечтать мы.

Как терпелив, в пелёнки плоти обернув и бренность бытия,

Иначе не могли расти мы.

Родившись или в преддверии рожденья,

Купаемся в любви Его, как ласке матери,

Что кормит из груди нектаром, и нетление

Нам дарит. Чтобы, взбираясь вверх по Млечному пути,

К Нему могли вернуться мы в смятении.

Трепещем перед смертью и, неведением сгорая,

Слезами путь тернистый омываем.

Тот путь усыпан тернием из звёзд,

Узреть нам звёзды не дают пелёнки.

Кричим мы в исступлении: «Судьба,

Храни от бедности, стыда и от порока!»

Не ведая, что путь из дивных роз,

Ласкающих шипами, дарует аромат.

Гонимые кнутом, и страхом, и амоком,

Мы укрываем покрывалом грёз

Всё то, что так невинно и жестоко

Смывают волны бесконечных жизней,

Нас двигая в апофеоз,

Где мы в Нём растворимся, но до тризны

Неведом нам судьбы курьёз.

1852 год

Графиня скучала. Огромный английский замок с большими холодными залами, гулкими коридорами, где эхом отзывался каждый шорох, мрачными портьерами, зеркалами в металлических оправах так и остался ей чужим. Два года назад, осенью, Николай ввёл жену в эти странные владения, пообещав, что они пробудут здесь не долго и будущей весной непременно вернутся в Петербург. Достойное образование, проницательность, подвижный ум Николая, его родство и титул сделали своё дело. В верхах оценили его усердие и стремление служить Отечеству, граф был назначен советником посольства в Лондоне в должности поверенного в делах Великобритании. Его карьера методично двигалась вверх. Натали беззаветно любила мужа. В то время не многим девицам выпадало счастье — брак по любви. После венчания она неотступно следовала за мужем, меняя страны, города, жилища. Ослеплённая близостью с любимым человеком, Натали будто не замечала рядом чужих стен, отсутствия собственного гнезда, иностранную речь. Молодая чета обосновалась в восточной части замка. На втором этаже располагались их спальня, зал, кабинет Николая и комната горничной. Гостевые спальни находились также на втором этаже, но уже в западной части замка. Здесь располагалось множество комнат непонятного назначения, и Натали каждый день обещала себе обойти своё новое жилище, но откладывала и в конце концов вовсе отказалась от этой затеи. Она приказала поставить высокую ширму между восточной и западной частями замка и закрепить её наглухо, чтобы перекрыть единственный проход из одной части здания в другую. Комнаты для прислуги располагались в первом этаже. Вновь прибывших из-за моря жильцов обслуживали кухарка, садовник и старый кучер. Все трое изъяснялись на своём родном наречии, но понимали каждый жест молодой хозяйки, предупреждая любое её желание. Один Бог знал, как им это удавалось. Им импонировали её искренность и простота. В живой мимике графини легко угадывался лёгкий и весёлый нрав. А графа домочадцы откровенно побаивались. Свободное время Натали проводила с горничной Лизой, которая прибыла с молодой четой из Петербурга. Лиза словно тень повсюду следовала за своей госпожой. Она была всего на три года старше Натали и являлась молодой женщине скорее верным другом, нежели прислугой. С детства они вместе росли и надолго не разлучались. В Натали гармонично сочетались жизнелюбие, юношеский максимализм, неуёмная энергия с женской миловидностью и умением тонко чувствовать людей. Ей чужды были светская напыщенность, надменность и чопорность, присущие особам её круга. Женщины много и часто гуляли, совершая долгие переходы вдоль туманных зелёных равнин, с каждым разом всё дальше удаляясь от своей обители. От прогулок в карете они дружно отказались. В замке Натали переделала на русский манер только две комнаты: их с мужем спальню и зал. В зале новая хозяйка оставила камин, маленький старинный рояль, шахматный столик и несколько кресел. Громоздкие портьеры она распорядилась заменить светлой прозрачной вуалью цвета топлёного молока. Придирчиво и цепко оглядывая зал, Натали обратилась к Лизе: «Светлее стало? А по вечерам мы будем зажигать свечи. С ними уютнее, правда?» В последнее время Николай редко бывал дома. Натали с Лизой коротали долгие вечера одни, обстановку скрашивала музыка и попеременное чтение вслух. В замке женщины обнаружили старинную библиотеку. Бывало, они шутили друг с другом, смеялись, а то сидели у камина, молча глядя на огонь и думая каждая о своём. Их молчание не было тягостным, как если бы они находились только сами с собою. Лишь изредка Николая с Натали приглашали на приёмы в столичное светское общество. Эти поездки тяготили графиню. Молодая женщина чувствовала себя там напряжённо. Всё было здесь иначе, чем в России, казалось чужим, будто не настоящим. Она всё чаще просила мужа разрешить ей ненадолго вернуться в Петербург, повидать родителей. Николай успокаивал жену, уговаривал подождать. То было время, когда отношения между Россией и Турцией на Чёрном море накалились до предела. Россия находилась в преддверии войны, граф скрывал от жены истинное положение вещей, не желая нарушить её спокойствие. Владимир, брат Натали, после окончания военно-морского училища был откомандирован офицером на Черноморский флот.

Англия, демонстрируя нейтральную позицию, в действительности вела двойную игру. С одной стороны, она делала вид, что намерена вступить с Россией в переговоры о создании военного союза против Османской империи, тем самым подталкивая Николая I на решительные действия против Турции. С другой стороны, провоцировала турок на войну с Россией, обещая им оружие, деньги и прямую поддержку в случае возникновения конфликта. Эта политика, явно направленная против России с целью ограничить её экономическую и военную мощь, ослабить позиции на Чёрном море, осуществлялась намеренно. Руками Турции Англия задумала отторгнуть от России территории Крыма, Черкесии и Грузии. Англия выгодно и давно торговала с Турцией, а Россия со временем превратилась для неё в серьёзного влиятельного соперника. В это же время Николай I неразумно разорвал дипломатические отношения с Францией, которая также поддерживала Османскую империю. А внутри российского общества наметился не менее опасный раскол. Истинные патриоты государства, такие как Грибоедов, Тютчев, Горчаков, оказались в немилости у Николая I и намеренно не приглашались в популярные светские салоны Петербурга. Это была многолетняя борьба внутри России между теми, кто истинно радел за свою державу, её будущее, и теми, кто презирал всё русское, считал русский язык варварским и непригодным для общения среди знати. Государственные посты в стране занимали люди, которые не считали Россию своей главной родиной, но рассматривали своё влияние как возможность обогатиться и насытиться властью.

Однажды Натали не дождалась мужа со службы. Не пришёл Николай и на следующий день. Графиня не спала всю ночь. Затемно, до рассвета, она велела Лизе разбудить кучера и распорядиться закладывать лошадей.

— Куда же вы? — удерживая Натали, воскликнула испуганная Лиза. — Подождём хотя бы один день.

— Не может быть, чтобы Николай не сообщил о себе. С ним что-то случилось... Что-то страшное…

Женщина растирала холодными тонкими пальцами бледные виски, справа от вздёрнутой вверх брови заметно пульсировала вздутая голубая жилка.

Такая лучистая, бесстрашная, Натали осунулась, постарела за одну только ночь, серая морщинка глубокой бороздкой пролегла между её бархатистых каштановых бровей. Большие карие глаза женщины, очерченные серыми кругами, светились неестественным блеском.

— Да что вы, милая! Милая моя Натали, — всплеснула руками Лиза и заплакала, поняв, что ей не удастся переубедить свою госпожу, — я не отпущу вас одну, я с вами поеду.

— Собирайся, Лиза, — сказала Натали глухим чужим голосом. — Вели Эмме поскорее сварить кофе. Дорога предстоит дальняя.

Она привычным движением набросила на себя шаль, взяла свечу и заспешила на первый этаж. Лиза едва поспевала за ней.

— Джакоб! — Натали настойчиво стучала в дверь, нервно перебирая пальцами.

Дверь распахнулась столь быстро, будто кучер стоял на пороге с самого вечера.

— Что миссис угодно? — сонно пробормотал старик на ломаном русском языке, тряся косматой головой и наклоняясь вперёд всем телом, чтобы удержать равновесие.

— Запрягайте лошадей, Джакоб, мы едем в Лондон.

Старик часто заморгал, его подслеповатые глаза слезились. Он сгрёб в охапку старую куртку и послушно затрусил к выходу. Лиза будто застыла, стоя на лестнице, наблюдая одними глазами за своей госпожой. Поймав беспокойный взгляд Натали, стряхнув охватившее её оцепенение, Лиза бросилась к двери комнаты Эммы.

Наскоро и обжигаясь, женщины выпили по чашке кофе и уже через пятнадцать минут стояли на улице у входа в здание, кутаясь в пледы и закрывая лица от ветра и дождя. В ворота громко постучали. Послышались глухое фырканье, стук копыт о булыжную мостовую. Джакоб отодвинул тяжёлый засов и, налегая всей грудью на подвижную часть ворот, слегка приоткрыл правую половину. Всадник спешился и, помогая кучеру справиться с тяжёлой створкой, вошёл. Передав кучеру поводья, он шагнул навстречу женщинам. Откинув назад промокший капюшон, незваный гость обратился к графине коверкая слова, выдавая незнание английского.

— Где ваш муж, мадам?

Угадав его родной язык и отметив в незнакомце типично русскую внешность, Натали будто со стороны услышала свой собственный, незнакомый ей голос.

— Потрудитесь говорить на русском языке, сударь. Я у себя дома. Кто вы?

Незнакомец открыл нагрудный планшет и протянул графине сложенный вчетверо листок. Отметив про себя неучтивость гостя, Натали нарочито спокойно взяла бумагу.

Увидев знакомый штемпель, графиня вздрогнула, справилась с охватившим её волнением и принялась внимательно изучать документ.

— Что это? Я ничего не понимаю, обыскивать дом? Где мой муж?

— Это разрешение на осмотр вашего жилища. Мы его ищем, и вам пока никуда не следует ехать, мы вас пригласим, когда сочтём это необходимым.

— Почему ищете? С ним что-то случилось?!

— Мы сообщим вам, когда о нём появятся сведения. К вам в дом кто-нибудь приезжал? Кто навещал вашего мужа?

Натали в упор смотрела на гостя.

— Никто… Николай вторую ночь не переступал порог этого дома. Я намеревалась обратиться в посольство.

— Преждевременно! Мы пока не можем вам ничего сообщить. Давайте приступим к осмотру замка, проводите меня… Начнём, пожалуй, с кабинета.

Каждый метр и вещь в доме были тщательно осмотрены, даже более чем тщательно. Ширма в западную часть замка была разобрана. По злой иронии судьбы, Натали представилась наконец возможность осмотреть полностью принадлежавшие им с мужем владения. Кто бы мог подумать, что произойдёт это при таких странных, неожиданных обстоятельствах. Женщина была в замешательстве и так безнадёжно рассеянна, что уже через час не смогла бы вспомнить и половины увиденного ею из западной части замка. Гость покинул дом только к шести вечера. Как показалось Натали, среди вещей Николая он не нашёл ничего подозрительного и удалился, захватив с собою только одну небольшую кожаную папку из стола мужа. Совершенно измученная, Натали бессильно опустилась на колени возле камина. У неё даже не было сил плакать.

— Позвольте вашу шляпу, госпожа, — прошептала Лиза.

***

Потянулись долгие дни ожидания вестей из посольства. Натали с утра до вечера бродила по замку, вздрагивая на каждый стук входной двери, упорно отказываясь гулять и принимать пищу. Втайне она не переставала ждать возвращения мужа. Лизе Натали говорила: «Вдруг прибудет человек из посольства, а мы на прогулке. Он не станет нас дожидаться, и я не узнаю о важном». Графиня выучила наизусть каждый уголок замка. Западная часть их владений теперь привлекала её внимание гораздо больше, чем та, которая была обитаемой. И только одна дверь оказалась закрытой для Натали. Она так и не поддалась, сколько женщина ни пыталась её отомкнуть. На двери не было ни ручки, ни замка, и никто из домочадцев не мог определённо сказать что-либо вразумительное по этому поводу. Лизе лишь изредка удавалось заставить Натали немного поесть. Графиня после исчезновения мужа потеряла интерес к пище. Напрасно Лиза мучила Эмму, заставляя готовить самые вкусные блюда, надеясь, что запахи вернут её госпоже желание принимать пищу. Всё было тщетно. Натали утратила интерес к прежним радостям. В библиотеку она почти не заходила, уже месяц молчал старинный инструмент, а шахматы пылились, напрасно ожидая, когда молодая хозяйка вспомнит о них. В прежние времена графиня любила шахматы. Играть научил её когда-то отец. Сидя у камина, поджав под себя ноги и завернувшись в тёплый плед, она часто перебирала тонкими пальцами гладкие фигурки из оникса, бережно поглаживая каждую и расставляя их на маленьком самшитовом столике ручной работы. Натали с Николаем любили эту игру. В шахматах они оба были азартны и непримиримы. Их нечастые, но фееричные баталии придавали супружеским отношениям пикантную нотку, вносили свежую струю. После таких игр их ещё больше влекло друг к другу. Натали и Лизу приучила играть. Правда, спокойная и покорная Лиза была графине слабым соперником, но со временем шахматы стали приносить молодым женщинам всё большее удовольствие и помогали интересно скоротать время. Но сейчас Натали будто забыла о своих прежних удовольствиях. Так, в общем молчании, скитаниях по дому и в бесполезных уговорах прошёл месяц.

— Всё! — решительно произнесла однажды графиня, резко поставив на стол чашку с крепким кофе и расплескав его на белую крахмальную скатерть. — Всякому терпению приходит конец.

Лиза от неожиданности вздрогнула. Они теперь редко разговаривали и только по необходимости.

— Мы поедем в посольство, нужно проверить почту. Письма из Петербурга! Николай всегда приносил их со службы. Они не поедут сюда только ради того, чтобы передать мне письма, — графиня вопросительно умоляюще смотрела на Лизу.

Её взгляд говорил за себя. Женщина пыталась убедить себя в необходимости этой поездки. Ведь нужно же было придумать, зачем они поедут в посольство.

— Да, конечно, мы поедем завтра же, — обрадовалась Лиза, ей так хотелось хоть как-то расшевелить свою госпожу, создать видимость движения. Их жизнь превратилась в сущий кошмар, и она очень боялась, что Натали, находясь столько времени в подавленном состоянии, может серьёзно заболеть.

— Сегодня! Мы поедем сегодня! Где Джакоб?

— Сейчас распоряжусь, — Лиза стремительно встала и бросилась за кучером.

Вернувшись, она сказала, что им необходимо как можно теплее одеться, взять с собой тёплые пледы и провизию.

— Джакоб говорит, что по всем приметам будет метель. Может, всё же стоит выждать благоприятной погоды?

— Ну, погоды мы можем долго не дождаться, а в России метели ещё не такие бывают.

Натали отказывалась слышать все увещевания Лизы, она методично укладывала в саквояж тёплые вещи, соображая, что станет говорить в посольстве. Та, поняв, что уговорить госпожу не удастся, помогала укладывать вещи.

— Скажи, пусть Джакоб захватит в дорогу всё, что есть у него из тёплого белья, вдруг нам придётся задержаться в пути.

Карета двигалась медленно.

— Нельзя ли ехать быстрее? — осведомилась Натали. — Мы так прибудем только к вечеру.

— Да, миссис, — отозвался кучер, с силой ударив лошадей, — к трём часам поспеем.

Всю дорогу женщины молчали. Графиня думала, о чём станет говорить, чтобы как-то прояснить ситуацию и выведать о месте нахождения мужа, а Лиза, видя, как напряжённо морщит лоб её госпожа, боялась отвлечь Натали от мрачных раздумий.

Карета остановилась. Графиня приподняла занавеску и, увидев перед собой внушительные металлические ворота, спросила:

— Что случилось, Джакоб?

— Это посольство, миссис.

Прохожих вокруг не наблюдалось, погода не располагала к прогулкам. Натали смутило, что у ворот нет привратника. Внутри, со стороны двора, Лиза увидела большой увесистый замок и тонкую проволоку, скрученную петлёй вокруг дужки замка и одного из прутьев изгороди. Мокрый снег валил не переставая, колючий влажный ветер забирался под полы пальто и суконные пелерины, проникая к рукам сквозь мягкие шерстяные муфты.

— Что всё это значит? — испуганно смотрела Натали в глаза Лизы.

— Может, у них не рабочий день?

— Посольство всегда работало. Круглосуточно, — пояснил кучер.

— Здесь никого нет. Вы разве не знаете, Англия ещё на прошлой неделе разорвала дипломатические отношения с Россией. Посольство опечатано три дня назад, — молодой англичанин в сером суконном пальто с интересом всматривался в лицо Натали.

Графиня смутилась.

— Да, конечно, — ответила она по-французски, пытаясь вспомнить, где могла видеть это лицо.

«Вильям! Лорд Вильям Браун! — обрадовалась своей догадке Натали. — Брат Изабеллы». Изабелла, единственная, с кем Натали удалось сойтись из светского лондонского общества. Они познакомились на одном из приёмов. Изабелла писала Натали с методичной периодичностью, неоднократно приглашая их с Николаем на вист. Граф с женой ни разу не воспользовались её приглашениями. Николай много работал, и Натали отвечала Изабелле учтивым отказом, ссылаясь на занятость мужа.

— Как поживает мадам Изабелла? — быстро нашлась Натали, слегка кивнув, и добавила: — Передайте ей мой поклон, Вильям.

Не дожидаясь реакции мужчины, графиня, увлекая за собой Лизу, поспешила к карете. Усевшись на холодное кресло, она громче положенного распорядилась: «Трогай!» Джакоб натянул поводья, карета рывком тронулась с места. Проехав немного, Натали приподняла занавеску. Заметив на другой стороне дороги букинистическую лавку, она велела кучеру остановиться.

— Лиза, держи, — графиня протянула женщине сумочку, — возьми все газеты по одному экземпляру. Все, что увидишь.

Обратный путь оказался много короче. Всю дорогу женщины молчали. Мысли роились в голове Натали, обгоняя друг друга. Единственной её эмоцией в этот момент

был страх. В центре грудной клетки женщина ощущала вонзённый внутрь острый железный прут, похожий на тот, который обвивала проволока, идущая от подвесного замка на воротах посольства. И этот прут не давал ей свободно дышать. Натали во всём привыкла полагаться на мужа. Она не представляла, куда может обратиться в создавшемся положении, кому может довериться в этой чужой незнакомой стране. Перечитав несколько раз всё, что удалось добыть в лавке, графиня сделала вывод, что доверять англичанам небезопасно. Британские газеты были в целом лояльны России, но между строк Натали читала другое. Она инстинктивно чувствовала, что должна взвешивать каждый свой шаг. Скорее всего, англичане депортировали из страны русских дипломатов, но почему тогда мне не поступило никаких распоряжений? Может, Николай арестован, и они держат его у себя, чтобы получить дополнительные сведения? Быть может, замок является тому причиной? Замок — наша с мужем собственность. Может быть, это и стало тем препятствием, которое объясняет задержку решения вопроса о моём здесь пребывании. Она вдруг поймала себя на мысли: «Моём пребывании. Нашем! Нашем с Николаем пребывании!» Так или иначе необходимо связаться с юридической конторой, найти поверенного в делах, чтобы определиться с имуществом, счетами и выяснить, как скоро можно будет вернуться в Россию. Изабелла!!! Изабелла — единственный человек, к кому я могу обратиться в этой стране. Интересно, Изабелла осведомлена об исчезновении Николая?

Натали пересматривала письма, пытаясь отыскать адрес Браунов. Она напишет, постарается устроить так, чтобы им можно было встретиться с глазу на глаз. Быть может, стоит пригласить их с Вильямом на ужин? Изабелла не была замужем. Она проживала в одном из самых богатых, статусных особняков в окрестностях Лондона со своим братом, и спросить её о родителях Натали не решалась, боясь затронуть какую-либо семейную тайну Браунов. Тем же вечером графиня написала Изабелле письмо, надеясь следующим утром отправить послание с Джакобом. Натали решила действовать, что называется, ва-банк. Как ни странно, но, даже находясь в столь затруднительном и необычном для неё положении, она неотступно следовала своему основному принципу — доверия жизни. Подсознательно она с самого детства ощущала в себе это безграничное доверие, какое бы препятствие или беда ни возникали на её пути. Натали не могла лицемерить, отступать, изменять себе — не могла предавать жизнь. В её воображении Изабелла была преисполнена благородства, внушала доверие, поэтому графиня решилась написать всё как есть и договориться о встрече. Об исчезновении Николая Натали решила рассказать позже, ведь если письмо каким-то образом попадёт в чужие руки, то эта информация будет иметь уже совершенно другой подтекст. Поэтому всё, что она могла себе позволить, это просьбу о встрече.

«Дорогая Изабелла. Спешу сообщить, что мне необходимо встретиться с тобой в ближайшее время. Я намерена рассказать тебе о событиях, произошедших с нами и совершенно перевернувших нашу жизнь. Мне срочно необходим твой совет. Надеюсь на скорую встречу и жду ответа.

Натали»

Уже с середины следующего дня женщина начала ждать возвращения кучера, но Джакоб вернулся только поздним вечером. Зато посланник от Изабеллы явился в три часа дня, и по его сообщению Натали поняла, что та не успела получить её письмо. Изабелла не знала об исчезновении Николая. Видимо, Вильям рассказал сестре об их случайной встрече у дома Харрингтона, и Изабелла не заставила себя долго ждать. Натали читала:

«Дорогая моя Натали,

Я скучаю по тебе, скучаю по нашим беседам, музыке. Не могу забыть „Лунный свет“ в твоём исполнении, у нас Дебюсси так проникновенно ещё никто не играл. Дни тянутся однообразно, скучно, и даже вист мне совершенно опостылел. Но спешу тебе сообщить, что в среду на будущей неделе у нас будет Князь U.N. Это один из интереснейших людей Лондона. У него тайно консультируются самые влиятельные особы столицы. Думаю, вам с Николаем эта встреча будет небезынтересна. О князе в салонах рассказывают самые невообразимые истории. Он чистый маг и чародей, показывает фокусы, предсказывает по руке и по глазам. Ты будешь совершенно им очарована. Мы с Вильямом ждём вас в среду к 17-00.

Изабелла»

II. Князь

Выкурив трубку, мужчина привычно расположился у камина. Усевшись по-турецки на круглом шерстяном коврике, он не мигая смотрел, как резвятся маленькие огненные искорки, поднимаясь вверх, исчезают в чёрном проёме дымохода. Его взор становился всё более беспристрастным, безучастным к окружающему, веки медленно тяжелели, словно наливались жидким горячим металлом. Князь устало закрыл глаза. Он не мог определённо сказать, в скольких мирах ему приходилось бывать, но знал, что этот мир не его. По какой-то чудовищной случайности появился он здесь. Зачем и что привело его сюда, какова его роль, его цель? Одно понимал и чувствовал, что он иной — чужой в этом мире. Ему были непонятны стремления и помыслы этих людей. Как мотыльки, жадно устремлялись они к неминуемому концу, сгорая в горниле своих неуёмных страстей и неутолённых желаний. Их жизнь представлялась ему безнадёжной, бессмысленной, страшной. В который раз князь наблюдал внутренним взором одну и ту же картину: множество светлячков, неравномерно распределившись по поверхности большого голубого шара, хаотично двигались, освещая собой окружающее пространство. Интенсивность света была у каждого огонька своя. Одни казались умеренно яркими, другие медленно гасли, подобно тлеющим на ветру углям. Изредка встречались звёздочки, свет которых распространялся далеко за пределы сферы. Но самое красивое свечение имело чистый розовый цвет и, князь точно об этом знал, ни с чем не сравнимый аромат — божественный нектар. Иногда эти розовые огни устремлялись ввысь, наталкиваясь на невидимую преграду, и тогда начинали двигаться в пределах ещё большей сферы, ударяясь в её внутреннюю грань. Они безуспешно пытались преодолеть это невидимое препятствие и не могли. Некоторые были связаны между собой тонкими прозрачными лучиками, которые мешали им свободно перемещаться и подниматься вверх. У иных связи эти были так прочны, что казалось, разорвать их нет никакой возможности. Вторая сфера — граница, была окутана сверху серебристым газовым облаком, из которого также тянулись множественные нити, пронизывающие внутреннюю сферу и прикреплённые к движущимся огонькам. Но нити эти не сдерживали движения огней, а наоборот, защищали их от сильных ударов о всевозможные препятствия. Вся эта картина, на первый взгляд, казалась нелепой, бессмысленной. Но когда внутренний взор мужчины осваивался в незнакомом пространстве, появлялось ощущение некого порядка — закона, которому подчинялось это непрекращающееся движение. Сию картину князь наблюдал уже в течение месяца, пытаясь хоть сколько-нибудь приблизиться к её сути. Как только он своим намерением устремлялся к этим огням, видение боязливо гасло, оставляя терпкое послевкусие незавершённости, будоража воображение и одновременно даря надежду на понимание. «Да пусти же, я не причиню вреда!!!» — неожиданно в пустоту прокричал его внутренний голос. И тотчас он увидел, как мерцающий розовым пламенем огонёк, отделившись от поверхности голубого шара, устремился ему навстречу, двигаясь по тонкому световому лучу, направленному в центр его груди. Он не мог объяснить, но точно знал, что луч этот связывает его с той звёздочкой крепко и давно. Перед князем явился образ молодой кареглазой женщины в длинном фиолетовом платье. Он силился во что бы то ни стало удержать его, запечатлеть в своей памяти. Но глаза самопроизвольно открылись, и мужчина уже не мог вспомнить черт её лица, как ни старался. В сознании отпечатался только блеск этих карих глаз и уверенность, что при встрече он сможет её узнать. И ещё у мужчины возникло горькое чувство вины перед этим розовым огоньком, так доверчиво, бесстрашно летящим ему навстречу.

* * *

Натали понимала, что явиться одной, без графа, будет непозволительной вольностью с её стороны и грубым нарушением светского этикета, ведь они с Изабеллой не состоят в родстве, но другого выхода у неё не было. Возможно, у Изабеллы она встретит того, кто может хоть что-то знать о месте нахождения мужа. Возможно, что ей подскажут случайно обронённая кем-то фраза или какой-либо другой знак. Она поймёт, она непременно почувствует. В конце концов, представится возможность обратиться к этому кудеснику-князю. Если он в действительности так хорош в своём деле, она постарается получить от него какую-то весть о Николае. Натали чувствовала, что встреча с Вильямом у посольства не случайна. Сама жизнь указывает ей путь, представляет случай, который нельзя упустить. Натали принялась придирчиво осматривать свой гардероб. «Это слишком роскошно. А это, пожалуй, просто. Нужно сделаться заметной для этого колдуна — не яркой, но вызвать к себе интерес».

— Натали, вы собираетесь снова отправиться в Лондон? — Лиза внимательно наблюдала за своей госпожой.

— Да. Я… то есть мы… Мы приглашены к Браунам в эту среду, — неуверенно проговорила Натали.

— Вы собираетесь принять приглашение?

— Это пока единственное, что я могу предпринять. Ты же понимаешь, что наше ожидание затянулось, в нём нет уже никакого смысла.

— Я понимаю, что мне не удастся разубедить вас, я буду молить Бога, чтобы он хранил вас всюду. Милая моя Натали, я так боюсь за вас, — Лиза горячо обняла графиню за плечи, прижалась всем телом и тихо заплакала.

— Ну… Лиза, будет, будет. Тебе не идёт плакать… Ты не должна… Мы с тобой отплакали своё, хватит, — Натали обняла Лизу, — помоги-ка мне лучше выбрать подходящее платье. Изабелла написала, что там будет искусный маг. Мне непременно нужно сделать так, чтобы он меня заметил.

— Вы хотите… — Лиза удивлённо смотрела в глаза Натали.

Она не замечала раньше, чтобы графиня была склонна к гаданьям, ворожбе и подобного рода ритуалам. Молодая женщина не раз подшучивала над этими детскими играми — «страшилками», так она их называла.

— Да, Лиза. Я хочу получить хоть какую-то весть. И мне не приходится выбирать, каким образом это случится. Видно, пришла пора мне самой отвечать за свою жизнь, — Натали возбуждённо смотрела на Лизу, — находиться в этом беспросветном неведении становится невыносимо.

— В среду… Это совсем уже скоро, — испуганно произнесла Лиза.

— Ты понимаешь, как жизнь благоволит нам, что мы в Лондоне встретили Брауна.

— Да… благоволит, — неуверенно повторила Лиза.

— Вот. Это то, что нужно.

Натали разложила на кровати закрытое до основания шеи фиолетовое платье из парчи. В его фасоне не было никаких излишеств: строгий, подчёркивающий фигуру силуэт, но роскошная ткань, играющая бликами, переливалась даже при тусклом свете. Платье демонстрировало высокий статус его владелицы и непревзойдённый вкус.

— Нитка морского жемчуга прекрасно дополнит его, Николай подарил мне её в день венчания. И после я ни разу её не надевала, не было подходящего случая, — Натали протянула Лизе изящную шкатулку из слоновой кости.

— Невозможно представить, как это красиво. Необыкновенно, — Лиза дрожащими пальцами гладила лучистый сияющий жемчуг, — даже страшно.

— А мне-то как страшно, — тихо произнесла Натали, остановив свой взгляд на пальцах Лизы, — словно в омут… Знаешь, а не отведать ли нам с тобой чего-нибудь вкусного?

Лиза всплеснула руками.

— Что это?! Что я слышу! Сейчас распоряжусь, наконец-то, слава богу! — Лиза побежала разыскивать Эмму.

В эту ночь молодым женщинам так и не удалось заснуть. Натали впервые после исчезновения мужа попросила прислугу зажечь все свечи, которые находились в восточной части замка. Всё их прежнее с Лизой молчание вылилось бурным потоком откровений и слёз. Натали давно уже лежала под белыми крахмальными покрывалами в своей сиротской постели, а Лиза сидела в кресле напротив, укутавшись в тёплый плед и поджав под себя ноги. Их разговорам не было конца. Так они и заснули — под утро, словно очистившись от прежних страхов и тревог.

* * *

Многих Натали уже встречала раньше, когда они вместе с Николаем бывали на приёмах, но были здесь и незнакомые люди, которых она видела впервые.

— Натали, как я рада тебе, дорогая. Ты похорошела, осунулась немного, но тебе идёт, — Изабелла лёгким движением коснулась её щеки, одарив Натали приветливым взглядом своих сияющих глаз, — я собиралась вас с Николаем представить князю.

— Я одна сегодня, Николай занят теперь… по неотложным делам. Впрочем, я тебе позже всё расскажу, — графиня еле заметно кивнула Изабелле, — так что придётся тебе представлять меня одну.

Изабелла слегка замешкалась, но быстро овладев собой, лёгким движением взяла Натали за локоть и, увлекая за собой, произнесла:

— Хочу показать тебе своё новое вышивание, я наконец-то закончила работу. Думаю, тебе стоит на это взглянуть. Вильям, дорогой, я скоро буду. Оставляю на твоё попечение гостей, не давай им скучать, — запросто обратилась она к брату, но тон её одновременно говорил, что это временное отсутствие ей крайне необходимо.

Указав Натали на глубокое задрапированное кресло в своей комнате и расположившись рядом, Изабелла произнесла полушёпотом:

— У нас не так много времени. Что произошло? Я прочла твоё письмо и рада быть тебе полезной, насколько позволят мои возможности.

Натали коротко и быстро рассказала о событиях этого месяца, предусмотрительно умолчав об осмотре дома.

— Я бы ни за что не решилась прийти без графа, но у меня нет другого выхода, и я совершенно не представляю, что мне теперь делать. Посольство, через которое я получала почту из дома, опечатано. У меня в Лондоне никого нет, кому я могла бы довериться, — быстро заговорила она по-французски.

— Я понимаю. Для начала представлю тебя князю, постарайся ему понравиться. Попытаюсь в ближайшее время что-либо разузнать через Вильяма или по другим каналам. Напишу тебе сразу, как только что-то выясню.

— Прошу тебя, не говори никому об исчезновении Николая. Это может мне навредить, — доверительно попросила Натали.

— Обещаю. И главное, ничего не бойся. Пора, нужно спешить, будет слишком заметно моё отсутствие, — Изабелла выпрямилась, ободряюще посмотрела на Натали, улыбнулась ей одними губами, — как только появится возможность, я тебя сразу представлю, не отлучайся из большого зала. У князя древние русские корни, Вильям мне говорил, так что можешь изъясняться с ним на своём родном языке. Я думаю, что если ты даже станешь говорить мысленно, он всё поймёт.

Женщины спустились к гостям. Присутствующие томились в ожидании обещанных чудес, напитки давали о себе знать, кое-где слышался оживлённый более положенного разговор. Прошло около пятнадцати минут. Натали непринуждённо стояла возле одной из колонн, рассматривая раннего Ренуара. Неожиданно она почувствовала сильный жар под левой лопаткой. Всеми силами сдерживая себя, чтобы не обернуться, графиня перевела взгляд на следующую картину.

— Позвольте вам представить графиню N. Мы знакомы с нею несколько лет. У них с мужем обширные владения в России, — Изабелла одарила Натали своим лучезарным взглядом и, обращаясь к князю, добавила: — И в Англии.

Князь внимательно смотрел в глаза Натали, его взгляд говорил сам за себя. Натали читала в нём проницательный живой ум и тайну. Это можно было сравнить с глубокой неспокойной рекой, но вода в той реке была опасной — огненной. Натали уже около полугода замечала за собой, что мыслит образами. Новые люди ассоциировались у неё с какими-либо явлениями природы, с определённой музыкой или деревом, птицей. Определить возраст князя было сложно. Статная подтянутая фигура, густые вьющиеся волосы, седые виски на фоне иссиня-чёрных волос выглядели очень необычно, выдавая не простую жизнь и бурное прошлое. Нос длинный, прямой. Верхняя губа, чуть шире, чем нижняя. Самыми заметными на этом лице были глаза. Стоило в них заглянуть, и становилось ясно, что их обладателю всё о тебе известно и невозможно что-либо скрыть от него. Натали хватило мимолётного взгляда, чтобы уловить суть. С ним будет не просто, подумала она. Ну и что! Что я теряю? Я потеряла самое дорогое — всё, что могла потерять. Мысли Натали унеслись далеко, будто всё, что происходило сию минуту, было таким незначимым, чужим для неё. Где же ты, мой сердечный друг? Натали вдруг представилось белое облачко, оно отделилось от серых грозовых туч и полетело ввысь, далеко-далеко, подгоняемое лёгким ветерком, а в солнечном сплетении женщины тоскливо заныло. Картинка эта возникла на короткое мгновение, мысль и образ, но так ярко, весомо, так живо и значимо.

Князь слегка поклонился, какое-то смущение скользнуло в его реверансе.

— Рад быть вам представленным.

Натали не могла выдавить из себя ни единого слова. Изабелла, взяв князя под руку, повела его к другим гостям, а Натали стояла как вкопанная, не в силах шевельнуться, только его глаза остались здесь — с ней, словно приклеились, отыскав в её сердце свой — особенный уголок.

— Дорогие гости! Я попрошу вас рассаживаться кто куда пожелает. Князь будет удивлять нас, могу заверить, что с такими чудесами вам ещё не приходилось встречаться, — Изабелла взяла с камина большую хрустальную вазу и подала князю.

Тот перевернул сосуд вверх дном, давая возможность убедиться, что ваза пуста. Затем он вынул из кармана плаща свежую распустившуюся розу, встряхнул цветок над вазой. Кремовые лепестки градом посыпались в прозрачное лоно сосуда.

— Попрошу вас подойти ко мне, — обратился он к одному из гостей, который находился ближе других, протягивая мужчине вазу. — Берите, что вы так испугались?

Подошедший боязливо протянул руку и достал со дна белую бумажную карточку. Надев пенсне и внимательно изучив то, что там было изображено, мужчина ахнул:

— Невероятно…

Князь пригласил остальных взять что-то для себя. В вазе оказалось ровно столько карточек, сколько в зале присутствовало гостей.

— А вы, графиня, что же медлите? Остался только ваш сюрприз, — князь устремился к Натали, протянул ей хрустальный сосуд. На дне вазы оставалась всего одна карточка.

Натали молчала. Мужчина снял ослепительно белые перчатки, взял со дна карточку и протянул её Натали.

— Благодарю, — сказала графиня, слегка покраснев, взяла карточку.

— Что у тебя? — подошла к ней Изабелла.

— Цифры какие-то, — тихо произнесла Натали.

— Это не какие-то цифры. У меня дата моего рождения. Ничего не понимаю. Как это возможно?

Общее оживление с каждой минутой нарастало, гости были ошеломлены и отчасти сконфужены.

— Как он мог знать, сколько человек в зале, и как получилось, что каждый взял именно свою дату?

Натали внимательно изучала то, что было у неё в руке. На карточке было две даты рождения — её и Николая. «Да, он, несомненно, что-то знает. Что?»

Пока гости обсуждали происходящее, князь незаметно удалился, ни с кем не простившись. Когда возбуждение достигло предела, Вильям сообщил, что столы для виста давно накрыты и ждут всех желающих в соседнем зале.

— Ты не знаешь, где он живёт? — спросила у Изабеллы Натали.

— Вильям знает, это он устроил нам такой фейерверк. Я пришлю тебе весточку, дорогая, как обещала. Как только мне станет что-то известно, я тебе сообщу, и адрес тоже.

Натали поспешила к выходу. Больше оставаться здесь было ни к чему. Джакоб ждал у входа дома Браунов.

Дорога за раздумьями показалась графине недолгой.

Раздевшись, она принялась внимательно изучать маленький белый прямоугольник, украшенный золотым тиснёным узором. На обратной стороне карточки Натали обнаружила изящный золотой вензель — «W.N.» и адрес. Женщина вздрогнула. Она могла поклясться, что у Браунов оборотная сторона карточки была пуста. «Этого не может быть… Ужели, в самом деле, я была так рассеяна? Нет, я просила об адресе Изабеллу… Значит, не было адреса». Натали снова почувствовала сильный жар под левой лопаткой. «Завтра… Всё завтра… Утром всегда приходят светлые мысли». В эту ночь сон её был особенно глубок. Наутро Натали проснулась от стука в дверь.

— Натали, вы здоровы? Я жду вас к завтраку.

Натали открыла глаза. В первое же мгновение она живо представила себе вчерашний вечер. Графиня открыла ящик секретера и взяла в руки карточку, повернула обратной стороной. «Значит, не приснилось мне всё это, адрес действительно есть». Натали потянулась, откинула назад прядь каштановых волос.

— Я спущусь через пятнадцать минут, — громко сказала она Лизе.

После завтрака Натали показала Джакобу адрес.

— Где это? Далеко отсюда? — спросила она.

— Около полутора дней езды, миссис. На поезде быстрее доберётесь, — старик с интересом смотрел на золотой вензель, — такого я здесь не встречал.

— Накорми лошадей и подготовь всё к поездке, поедешь с письмом. Когда сможешь отправиться в путь?

Старик непонимающе смотрел на женщину.

— Поедешь с письмом. Один, — уверенно и громко произнесла Натали.

Джакоб удручённо потряс головой и удалился в свою комнату.

Женщина задумала пригласить князя к себе. Наличие адреса на обороте карточки говорило о его намерении встретиться, а дата рождения Николая на её обратной стороне обусловила согласие графини на эту встречу. «Он всё правильно рассчитал. Повинуюсь жизни и благодарю. Пусть так и будет». Графиня недолго думала, как построить своё послание, чтобы ещё усилить к себе интерес. Она понимала, что придётся оставить гостя переночевать в замке, чтобы не отправлять его в обратный путь поздним вечером. Натали приказала Эмме подготовить и протопить одну из гостевых спален в западной части замка. К вечеру она написала князю следующее:

«Князю U.N.

Достопочтенный князь, позвольте мне

Вас пригласить на ужин тет-а-тет.

Быть может, мы знакомы не вполне,

И маловероятен наш сюжет,

Могу лишь обещать, не будет он банален,

Нет в мыслях буйства чувств и белоснежных спален.

Я слишком Вас ценю, чтоб так всё упростить,

Так много потеряв, хочу я просто жить:

Хочу дышать, творить и с Вами о насущном говорить.

Безумно жизнь люблю: её волнение, касание, кружение.

Так может ощущать незрелая душа.

Вручаю ей себя до боли, до самозабвения,

И двигаюсь к Истоку не вполне спеша.

В программе лёгкий ужин, кофе. Быть может,

Клавесин — на Ваше усмотрение,

Пусть будут шахматы, коль скука растревожит,

И в оперу как завершение.

Я в зале постелю Вам, там просторно

И свет хмельной Луны да охранит Ваш сон,

А утром отдохнувшим и довольным

Доставлю непременно Вас на трон:

В деревню, к озеру, к Полкану —

Куда угодно, как изволите желать.

Встаёте рано? Что ж, неволить я не стану,

Коль Вы решитесь, непременно дайте знать.

Графиня N»

И вылилось это на бумагу так легко, как льётся терпкое, хорошо выдержанное вино. Натали почувствовала лёгкое головокружение. Она вложила своё послание в фамильный конверт, затем попросила Лизу узнать, когда Джакоб собирается отправиться в путь.

С утра следующего дня Натали уже принялась ждать кучера с ответным посланием.

— Ещё рано, милая Натали, — успокаивала Лиза, — Джакоб, должно быть, вернётся только к завтрашнему вечеру.

В семь вечера в ворота замка постучали, в прихожей послышался звон колокольчиков.

Натали вздрогнула: «Неужели Джакоб! Что такое у него могло случиться?»

— Лиза, дорогая, посмотри кто там. Я сейчас спущусь.

Она накинула на плечи шаль и, взяв свечу, двинулась к выходу. Спустя несколько секунд в дверь постучали.

— Натали, к Вам гость, когда можно будет войти?

Сердце Натали учащённо забилось. Что-то подсказало ей, что гость этот не простой.

— Проводи гостя в зал, Лиза. Пусть Эмма заварит крепкий чай. Я выйду через десять минут.

Женщина переоделась в строгое светло-серое платье, уложила вокруг головы тугую массивную косу, заколов волосы одной лишь декоративной жемчужной булавкой, и, откинув дрожащими пальцами непослушную прядь блестящих каштановых волос, придирчиво оглядела себя в зеркале. Словно по воздуху, не чувствуя своего веса, она прошла к дверям зала, где слышалось потрескивание дров в камине. «Видимо, Лиза разгребает потухающие угли, добавляя новых поленьев». Открыв дверь, Натали замерла, остановившись в дверном проёме. В кресле у камина расположился князь. Он пронзительно взглянул на вошедшую женщину, встал и пошёл ей навстречу через весь зал. Подойдя, мужчина слегка кивнул.

— Здравствуйте, графиня… Натали…

Наклонившись, князь чуть коснулся губами её руки, Натали смутилась. Так она вела себя в далёком прошлом, когда было ей от роду шестнадцать лет. Щёки её розовели безо всякой причины, а огромные карие глаза, словно большие бусины, смотрели из-под густых каштановых ресниц. Справившись с охватившим её волнением и не успев как следует сообразить, что такое теперь происходит, женщина спросила:

— Вы так быстро получили моё письмо, князь? Мы ждали Джакоба только к завтрашнему вечеру.

— Я не получал вашего письма, но догадываюсь, что в нём. Не хотелось откладывать наш разговор, ибо время очень дорого вам сейчас.

— Вы сказали, мне дорого?

— Да, именно так я и сказал. Вам, Натали. Нам предстоит не простой и долгий разговор. Прошу вас, садитесь… Не волнуйтесь так, я не сделаю вам ничего дурного. Воспринимайте меня как посланника… Доброжелателя. Я многого не могу вам сказать, ибо это будет странным и непонятным для вас. Вы живёте другими категориями. Но вы же доверяете жизни, графиня? — князь вопросительно посмотрел ей в глаза.

Его взгляд не был добрым, но таким успокаивающим. «Так, наверное, смотрит священник на своего подопечного на смертном одре», — подумала Натали, и волна дрожи пробежала по всему её телу. В голове её крутилась тысяча вопросов: о Николае, о том, когда откроется наконец посольство, об Англии, России, почему молчат власти. Натали записала себе всё, о чём собирается спросить, но она не рассчитывала, что их встреча произойдёт так быстро. И вот он стоит совсем рядом, а она совершенно не готова к разговору. Одно только чувствовала Натали: что направлять беседу будет не она. Женщина послушно опустилась в кресло, слегка кивнув Лизе, и посмотрела на князя. Лиза словно тень выскользнула из зала, тихо прикрыв за собой дверь.

— В этой стране вы одна, понимаете меня? Совсем одна, — спокойно и уверенно произнёс князь.

— Но мой муж. Где мой муж? Что они с ним сделали?

— Будьте мужественны… и отважны. Вы больше никогда не увидите своего мужа.

— Вы хотите сказать…

— Да, именно это я хочу сказать. Примите это как данность.

— Вы знаете, что с ним случилось?

— Вам это не нужно знать. Скажу только, что вы не можете ему уже ничем помочь.

— Но если даже Николая нет в живых, я не могу оставить его здесь, в чужой стране, вы слышите?

— Натали, вы меня решительно отказываетесь понимать. Обстановка такова, что вы сами можете оказаться в очень незавидном положении. Со дня на день начнётся война, страшная, тяжёлая война. И Англия не является в ней союзником России. Трудно сказать, как поведут себя англичане по отношению к вам. Ваш муж был слишком заметной фигурой.

— Вы сказали, был?! Почему?

— Графиня, вам не пристало оставаться за морем, когда в вашем Отечестве происходят такие вещи. Задайте себе вопрос: «Что я делала здесь до сих пор?»

Натали непонимающе смотрела на князя.

— Вы одна с внушительным капиталом находитесь в стане противника. Три-четыре дня, и вам не удастся покинуть эту страну. Через два дня в Россию из Лондона отправится последнее пассажирское судно. А ведь вы в России многое можете… с вашим-то состоянием. Ничего не говорите. Подумайте! Посмотрите на ситуацию с другой стороны. С другой высоты. Разве не в России все ваши близкие?

— Почему я должна вам верить? — Натали посмотрела в упор в чёрные как омут глаза князя.

Тот медленно поднялся, подошёл к женщине, взял её ледяные руки в свои.

— У вас нет другого выхода. Просто поверьте мне.

— Почему вы это делаете? Кто вы? — Натали порывисто высвободила руки.

— Так! Давайте пока оставим этот разговор. Я буду у вас завтра утром. Если вы решите отправиться на Родину, я помогу вам. У меня есть связи в юридической конторе, и пока ещё возможно приобрести билет на пароход и отправить вас первым классом.

— Вы предлагаете мне продать этот замок?

— Замок как раз продавать не следует. Вам необходимо переоформить на себя здешнее имущество. В России ещё наступят времена, когда оно вам и вашим близким очень не помешает. Решайтесь. Я буду завтра утром. Да, вот свежие газеты, посмотрите.

Князь решительно поднялся и, положив корреспонденцию на самшитовый столик, поклонился графине.

Всё смешалось в мыслях Натали. Её потрясло, что, не зная почему, она верит этому странному, так внезапно появившемуся в её жизни человеку.

Натали проговорили с Лизой всю ночь. Они задали друг другу бездну вопросов, на которые ответов не было.

— Я думаю, что нам стоит вернуться в Россию, — наконец проговорила графиня, — я чувствую, что это будет правильно.

Лиза вымученно смотрела на свою госпожу.

— Куда бы вы ни отправились и что бы ни случилось, я буду с вами, Натали. Можете рассчитывать на мою помощь. Если вы полагаете, что так будет лучше, значит, так и есть.

— Сама-то ты как думаешь?

— Думаю, что дома будет лучше, пусть война, пусть голод, но дом… В России наш дом. Здесь всё чужое. Даст бог, доберёмся, — Лиза незаметно перекрестила Натали.

— Лиза, ты слышишь? — графиня посмотрела в сторону двери, к чему-то напряжённо прислушиваясь.

— Что?

Натали порывисто встала и стремительно направилась вверх по лестнице, ведущей в западную часть замка, Лиза еле поспевала за ней. Натали пошла к заветной двери, неким чутьём сознавая, что звуки доносились именно оттуда. Графиня громко ахнула, всплеснула руками. У странной двери она обнаружила огромного чёрного кота. Тот сидел на задних лапах, подвернув под себя блестящий добротный хвост, чрезмерно длинные передние лапы животного были полностью выпрямлены. Густые белёсые усы слегка двигались, словно кот пытался оценить создавшуюся обстановку. Глаза животного, янтарные, продолговатые, с поволокой, внимательно смотрели в глаза Натали. На острых, поднятых вверх ушах животного притаились маленькие седые кисточки, похожие на рысьи. Шерсть зверя была блестящей и густой. Нужно заметить, что впечатления «недокормыша» он никак не производил. Кот внимательно рассматривал женщин. У обеих возникло ощущение, что не он, а они здесь были гостями. Натали на всякий случай попробовала открыть дверь, заранее зная, что та не поддастся, и, наклонившись к пришельцу, повелительно спросила шёпотом:

— Кто тебя прислал? Говори.

Кот словно улыбнулся ей в ответ, миролюбиво заурчал и слегка коснулся головой платья женщины.

— Как вас называть, сударь? — спросила Натали. — У вас есть имя?

Немного помолчав для проформы, словно ожидая ответа, она выпрямилась.

— Будешь Персей, — серьёзно сказала женщина, — пойдём, я покажу тебе твоё место.

Шурша платьем, не оглядываясь Натали медленно пошла к своей комнате, животное послушно последовало за ней. Остановившись у дверей их с Николаем спальни, она повернулась к Лизе.

— Скажи, пожалуйста, Эмме, чтобы принесла с чердака деревянный ящик и постелила самый мягкий плед… в замке бывает холодно.

— А есть будешь на кухне, — обратилась она к своему гостю, затем нагнулась и провела пальцами по его длинной упругой спине. Кот слегка выгнул спину, вторя движениям женской руки, и тихонько фыркнул, давая понять, что так будет не всегда, а только по настроению.

— Да? Я тебя поняла, — насмешливо отпарировала ему Натали.

Ящик пришёлся гостю впору, да и плед вполне подошёл.

— Вот так, теперь нас трое, — задумчиво серьёзно произнесла Натали, обратившись к Лизе, с интересом наблюдавшей всю эту картину.

* * *

Ранним утром в замок вернулся князь, он будто знал о решении, которое было принято женщинами ночью. С князем в замок прибыл и поверенный в делах — служащий юридической конторы.

— Здравствуйте, Натали, — учтиво поклонился князь, — я привёз вам документы на подпись и билеты на завтрашний рейс. Вам необходимо упаковать вещи, мы отправим их грузовым судном. Вещи придут через неделю после вашего возвращения. Внимательно прочтите эти документы.

Он протянул графине папку с бумагами и поставил в пороге зала просторную сумку с маленьким сетчатым окошком. Такого интересного саквояжа Натали не видела раньше. Женщина машинально взяла папку, взгляд её был прикован к странной сумке. Натали вопросительно взглянула на князя.

— Это для вашего питомца, вы ведь не оставите его здесь, — князь произнёс это как что-то само собой разумеющееся.

— А замок? — спросила Натали, она перестала чему-либо удивляться, предоставив жизни течь и безоговорочно ей повинуясь.

— Это документы о вашем праве собственности на эти владения. Прочтите внимательно, сличите с вашими документами. Когда изучите, нужно будет только поставить вашу подпись. Вот здесь и ещё здесь. А о замке не тревожьтесь, я присмотрю. Прислугу можете оставить. В этой строке укажите, пожалуйста, ежемесячное жалование вашим домочадцам.

Натали сосредоточилась на бумагах.

— Следите за прессой. Откроют границы, можно будет наведаться, чтобы убедиться в целостности и сохранности вашего имущества. Я дам знать, когда будет совсем безопасно. Ну, с богом. Завтра к одиннадцати буду у вас. Отплытие в три часа дня.

Князь ободряюще посмотрел на женщину. Натали увидела вдруг его совсем другим — обычным человеком. И в его взгляде она прочла столько тепла и откровенной грусти, что сердце её невольно сжалось. Смутное чувство подсказывало, что всё для неё ещё только начинается, что закончилась та беззаботная пора, когда она полагалась во всём на мужа. Натали представилось вдруг, как под порывами ветра скользит белый парус по волнам огромного холодного океана, и только полная луна высвечивает узкую дорожку одинокому паруснику. Выплывет ли? Где долгожданный берег?

— Благодарю вас.

Натали протянула руку человеку, о котором совсем ничего не знала и который так неожиданно стремительно ворвался в её жизнь.

Напряжение между ними спало.

***

Натали с Лизой стояли на палубе небольшого пассажирского судна, щурясь от порывистого влажного ветра, придерживая полы шляп. В ладони правой руки под пелериной графиня сжимала небольшой продолговатый алмаз в чёрном бархатном мешочке, который на прощанье отдал ей князь.

— Возьмите. Эта вещь будет хранить вас всюду. Если станет тяжело, подержите в ладонях и остановите своё внимание в центре лба. Решение придёт. Берегите себя, Натали, — просто сказал князь.

Камень был горячим и сухим. Женщине хотелось скорее спуститься в каюту и рассмотреть как следует свой новый талисман. Раздался протяжный гудок. Мужчина в сером плаще поднял руку в прощальном жесте и, повернувшись, медленно пошёл вдоль берега.

III. Сонечка

2003 год

— За твои сорок! — Леонардо подал бокал Софии.

Они примостились на маленьком диванчике в углу мастерской. На компактном сервировочном столике стояла бутылка вина Шато Л’эванжильи и небольшая вазочка с клубникой. Единственная свеча освещала скромный интерьер мастерской художника. Дорогое вино откровенно не вязалось с обстановкой холостяцкого жилища. Причудливые тени беспорядочно стоящих полотен отражались на противоположной стене, словно декорации, расставленные на старой дощатой сцене. Балетный станок вдоль стены по-хозяйски делил этот белый экран в соотношении один к четырём. Высокие потолки были нынче в моде, в Питере эти старые квартиры называли «сталинками». Хозяйка квартиры, бывшая балерина, наведывалась сюда крайне редко по той простой причине, что давно уже проживала в Австралии. Сонечка не отрывая глаз смотрела на верхнее пламя, которое сквозняком клонило в сторону широкой деревянной лестницы, ведущей на второй этаж. В дальнем правом углу возле французского окна сиротливо расположился старинный инструмент, на крышке которого даже с противоположного конца комнаты можно было разглядеть приличный слой пыли. Женщина рассеянно обвела взглядом это заброшенное жилище, улыбнулась краешками губ.

— Сатурн, — еле слышно произнесла София будто сама с собой.

— Что?

— Да, это не простой возраст, — повернулась она к Леонардо, привычно откинула назад прядь светло-каштановых волос.

— Тебе не дашь, ты всегда молода, как утренняя роса, — обняв любимую в ответ, он ещё теснее прижался к её плечу.

Сонечка лукаво посмотрела на Леонардо, тот был младше её на десять лет. Возраст не мешал оставаться ему прежним ребёнком, смотревшим на мир широко раскрытыми глазами, наивным, не перестающим удивляться. Она осознанно принимала эту игру, помогающую ей оставаться на поверхности океана жизни.

— Отведи меня наверх, — попросила женщина, показав взглядом на лестницу.

— Она ещё не готова. Потерпи немного.

— Но ты обещал.

— Я сам тогда не знал. Появились новые мысли. Подожди ещё.

На втором этаже под крышей Леонардо писал свою мечту. «Это картина всей моей жизни», — как-то признался он Софии, пообещав показать полотно. И было это ровно год назад — в прошлый день её рождения. Сонечка была уверена, что с тех пор он не поднимался по этой лестнице. Она неоднократно предлагала навести порядок в его жилище, но каждый раз слышала молчаливый отказ, или он переводил разговор на другие темы. Постепенно женщина забыла об этой картине, но сейчас их прежний разговор так чётко проступил в её памяти, что она не смогла удержаться.

— Ты забыл о ней! Когда последний раз ты поднимался по этой лестнице?

— Давай выпьем за тебя! — Леонардо легонько коснулся её бокала своим, уткнулся губами в маленькое мягкое ушко и полушёпотом пропел: — Гаянэ ты моя, Гаянэ.

Вино было необычайно вкусным с ароматом спелых ягод и дубовой коры.

— Я такого ещё не пробовала. Откуда оно у тебя?

— Я закончил зимний пейзаж, подарили.

Женщина наморщила нос.

— Я так не хотела с ним расставаться. Очень светлая была картина. Если бы там было лето, я бы подумала, что это Моне.

— Почему была. Она и сейчас есть, только радует другие глаза. У нас с тобой ведь ещё весна, правда? Зима наступит не скоро.

— Я думала, что эта картина будет на выставке.

— Она и будет. Просто её заранее купили. Ты помнишь, как я встретил тебя на выставке?

— Да, прошло три года.

— А мне кажется, что мы познакомились вчера.

Сонечка удивлённо посмотрела в его синие глаза.

— А мой портрет, где он? Тоже на выставке?

Она, казалось, застала его врасплох. Леонардо помрачнел.

— Нет! Его купили! Один иностранец, англичанин, кажется.

Повисло неловкое молчание.

То было полотно размером в один квадратный метр с названием: «Испанский танец». На картине Леонардо изобразил Софию в пол-оборота, танцующую фламенко. Волосы танцовщицы собраны в тугой жгут и уложены венчиком на макушке. Тёмные пряди заметно оттеняют бледную прозрачную кожу лба, художник намеренно изобразил их иссиня-чёрными, чтобы подчеркнуть настроение и глубину танца. На Софии чёрное бархатное платье с глубоким вырезом на спине, затянутое красной шнуровкой на талии. Алый атласный из оборок шлейф зажат между запястьями высоко поднятых над головой рук с устремлёнными вверх растопыренными пальцами. Кроваво-красный цветок у основания шеи и взгляд-ультиматум, манящий, приковывающий внимание, выдающий фееричную экспрессию женщины. Это полотно — как стоп-кадр: монолог, вызов, откровение. Леонардо считал его лучшим своим творением. И если бы ему суждено было родиться только для того, чтобы написать эту единственную картину, этого было бы уже достаточно. Картина оказалась роковой для него. Она высосала Леонардо по каплям, не давая покоя его воспалённой душе ни днём, ни ночью. После неё художника так не вдохновляла ни одна работа. Он стал писать на заказ, забыв дорогу на второй этаж. Его жизнь словно разделилась на до и после. Впервые картина была выставлена в центре Петербурга в «Манеже» на Исаакиевской площади. И в течение полугода Леонардо одолевали настойчивые звонки с предложениями купить полотно. Но портрет был обещан Сонечке. А три месяца назад в мастерскую явился неожиданный гость — мужчина неопределённого возраста, англичанин. Он предложил автору сумму, которой бы хватило на всю оставшуюся жизнь. Квартира-мастерская была съёмной, а выражение «художник должен оставаться голодным» давно потеряло свою актуальность. Леонардо сдался.

Иностранец говорил на чистом русском языке, был учтив, сказал, что у него давние связи на таможне и что Леонардо может спать спокойно. Но после того, как картина покинула мастерскую, у её создателя не было ни одной спокойной ночи. И дело было вовсе не в том, что его мучило чувство вины перед Софией. Просто жизнь сама по себе потеряла всякий смысл, и былое вдохновение, казалось, навсегда покинуло эту обитель.

Сонечка, не сказав ни слова, встала и направилась к выходу. Мужчина остался неподвижным. Он сидел, уставившись в то место, где ещё недавно стояла картина. А в голове Леонардо заезженной пластинкой вертелась старинная французская мелодия. Он даже не заметил, как за Софией закрылась входная дверь.

* * *

— Мама, это ты? — голос Татьяны вернул Сонечку к действительности.

— Да, как у тебя дела? Ванна свободна?

— Нормально. Всё хорошо. Там мало горячей воды.

— Я немного устала, — чуть слышно отозвалась мать.

Она стояла под струями почти холодной воды, намеренно закрыв другой кран, с наслаждением создавая дискомфорт, пытаясь заглушить нахлынувшие чувства.

Тело сначала запылало жаром, но, постепенно остывая, покрылось крупными серыми пузырьками. Женщина не чувствовала холода. Стоя по щиколотки в воде, Сонечка наблюдала на своём животе тонкие струйки жидкости, огибающие колечко вокруг пупка и сползающие вниз по упругим стройным бёдрам. «Довольно!» — внутренне произнесла женщина, открывая кран с горячей водой. За три последних года она не раз ловила себя на этой мысли, думая о своих отношениях с этим мальчишкой. Но что-то заставляло её снова и снова входить в эту дверь. Порой Софии хотелось вынести оттуда всё лишнее, распахнуть окна, сломать станок у стены, взять малярную кисть и раскрасить эти непробиваемые стены всеми цветами радуги. Вот и теперь она ещё утром почувствовала, что из этой встречи ничего хорошего не выйдет, и сама не заметила, как после занятий оказалась у подъезда его дома. «Венера в Рыбах — всех хочется спасать… спаси вначале себя!!!» Сонечка около полугода брала уроки астрологии. Хотелось всё привести в систему, как-то упорядочить свою жизнь, а главное — понять, почему всё так? Нелепо, бесконтрольно — всё через одно место. Почему именно с ней? Ведь так не бывает, столько усилий. Нечестно! «Да потому, что усилия направлены не туда, — зло огрызнулась она сама с собой, — глупо повторять одни и те же действия, надеясь на другой результат».

София развелась с Игорем пять лет назад. Развод инициировала именно она. И решение это было выстраданным и бесповоротным. А последней каплей стало одно внезапное и совершенно необычное обстоятельство — одна случайная встреча. Тогда Сонечка часто навещала отца Игоря в хирургическом отделении областной больницы. Мужчину уже третий месяц готовили к сложной операции. В палате, где лечился Пётр Васильевич, находилось шесть человек. Народ там менялся на раз-два, создавалось впечатление бесконечного потока людей, различных по статусу, манере общения, достатку и уровню интеллекта. Чего только она здесь не насмотрелась, в этих стенах нечаянного заточения. Здесь жили своим замкнутым миром, люди проявляли себя очень по-разному. В этих стенах можно было наблюдать человеческую драму, страхи, маленькие бытовые радости, глупость и многое людское, откровенно вывернутое наизнанку: без прикрас, стеснения — всё как есть. Софию совершенно обескуражила встреча с одним человеком, сейчас она не могла припомнить его имени. То был невысокого роста, худощавый, жилистый мужчина с рецидивом онкологии кишечника, преподаватель по профессии — профессор университета с кафедры ядерной физики. Шансов на выздоровление совсем уже не осталось, но боли, видимо, ещё так не завладели телом. Больной около пяти лет носил калоприёмник и, приспособившись к новому качеству жизни, выглядел абсолютно счастливым человеком. Когда лечащий врач объяснял ему ситуацию, тот ответил: «Ну что вы, доктор, нельзя ли дать мне ещё немного времени. У меня студенты, нужно написать несколько монографий, а двадцать шестого в Париже симпозиум. Вы не понимаете, мне сейчас никак нельзя умирать. Это решительно невозможно!» Софья понимала, что этот человек вполне отдавал отчёт тому, о чём говорил врач. Но столько стремления жить, столько психической энергии, жажды бытия она ещё не встречала. Её в тот момент можно было называть ханжой, но молодая здоровая женщина всей душой позавидовала этому обречённому, позавидовала искренне и с восхищением.

У них с мужем было две дочери — погодки, девятнадцать и двадцать лет. Младшая Татьяна училась на третьем курсе литературного факультета. Девочка была чрезвычайно привязана к матери, семье и дому. С пятого класса она читала всё, что попадало под руку, являя образ нежного и послушного ребёнка. Елена жила и училась в Москве, снимала квартиру. Осваивая художественный дизайн, она с первого курса зарабатывала себе на жизнь, методично навещая их с Танечкой в каникулы и на Рождество. Игорь сразу после развода переселился на дачу, появлялся в квартире крайне редко и незаметно для её обитателей. Развелись они спокойно, без сцен и слёз. Обоим стало вдруг ясно, что каждый смотрит в свою сторону, нет общих точек соприкосновения и отношения как-то незаметно для обоих сошли на нет. «Исчерпали себя», — говорят в таких случаях. Была ли любовь? Конечно. Но жизнь, как хищный зверь, перемолола в пыль всё, что только было возможно. София часто видела один и тот же сон, будто она в своём концертном наряде превращается в другую женщину — стройную, кареглазую, в длинном светло-сером платье. А потом это уже не она вовсе, а её младшенькая — Танечка. После таких снов Сонечка давала себе обещание непременно посетить «Сам с собой», но время, словно массивный каток, закатывало под асфальт все благие порывы.

Гостиница «Сам с собой» располагалась в центре Питера. Открыл её один чудак, про которого можно было сказать наверняка — не от мира сего. Смысл этого заведения состоял в том, чтобы дать человеку то личное пространство и время, которое ему необходимо, чтобы прийти в себя, вынырнуть на спасительный островок из бесконечной сутолоки, рутины и суеты. Необходимым условием посещения заведения предполагалось соблюдение особых правил. Человек в номере гостиницы должен оставаться наедине с самим собой. В номер не разрешалось брать компьютер, планшет и сотовый телефон. Одним словом, ничего такого, что связывало бы посетителя с окружающим миром. Все эти вещи принимались на входе в камеру хранения, ключ от кабинки вручали постояльцу. Кофе, чай и доставка до места были бесплатными. Жена хозяина заведения мило улыбалась гостям, стоя за стойкой ресепшена. А сам изобретатель необычной идеи и несколько его подопечных занимались тем, что доставляли людской материал в эту странную реанимацию. За особую незначительную плату в номер можно было заказать ароматическую лампу и шерстяные гольфы. Номера, оборудованные гамаками с тёплыми пледами, ценились особенно. В уютном уединённом уголке посетитель с удивлением находил книги своего детства, коробочку с пазлами и небольшой компактный столик, на котором лежали журналы, раскраски, фломастеры, акварель и деревянные игольчатые тренажёры для пальцев рук. Здесь можно было найти музыку на свой вкус или выбрать номер, где отсутствовало освещение, чтобы оказаться в полной темноте. Гостиница работала в дневные и вечерние часы. Время пребывания в номере предполагалось не менее двух часов. И всё это удовольствие стоило совсем не дорого, а если поучаствовать в рекламе «из уст в уста», то можно было рассчитывать на пятнадцатипроцентную скидку. На ресепшене администратор каждому предлагала журнал, где вновь прибывший обязательно заполнял графу: «от кого узнали о нашей гостинице». Затея сначала казалась нелепой и странной, но со временем записаться на этот своеобразный курорт можно было только за полтора-два месяца вперёд. В народе о гостинице ходили неоднозначные слухи: кому-то хватило трёх раз, чтобы зарубцевалась язва, у других налаживался месяцами чахнувший бизнес, третьи обнаружили в себе новые творческие таланты, а у четвёртых чудесным образом устраивалась семейная жизнь. В общем, в условиях мощного миллионного мегаполиса это дело оказалось довольно прибыльным, и странный малый уже подумывал взять в аренду и оборудовать ещё несколько помещений в разных частях города. Вот туда-то Сонечка и подумывала проложить себе дорогу, хотя бы один раз в десять дней просто для того, чтобы расслабиться и серьёзно поразмышлять о своей жизни. Её подспудно грызло чувство, что так глупо и бездумно растратить свою жизнь, разменять на дни — страшная непростительная ошибка, совершенная нелепица. «Леонардо хотя бы создаёт что-то для людей, а я? Какой во мне прок? Детки, равнодушно танцующие фламенко в угоду своим родителям? Или те редкие сольные выступления на условиях благотворительности, мои разбросанные по всей квартире эссе без конца и начала, внезапные трёхчасовые медитации? Астрология! Вот это что! А потом? Что потом? Суп с котом».

— Мама, ты с кем там? — Таня, словно привидение, стояла в дверях ванны, протягивая матери тёплый халат. — Ты тут совсем замёрзнешь. Пойдём пить чай, я тебе сюрприз приготовила.

Девушка обняла мать за плечи, и все мысли женщины сразу куда-то улетучились, оцарапав напоследок чувством вины за себя: «Ерунда какая-то. Ведь всё нормально. Всё как у людей».

— Я, пожалуй, кофе.

— Чтобы опять не спать до утра? Ты свои шедевры хоть бы в издательство отнесла. Там у тебя уже много накопилось. Может, вместе выберем? — ласково посмотрела Танечка на мать.

На все сто в этой паре доминировала Татьяна. София просто жила рядом, словно плавала в глубоком бесформенном водоёме без всякой цели и смысла.

— И что тогда?

— Давай отберём лучшее, отнеси в своё издательство, там тебя ценят.

— Ты шутишь? Забыла, как я от них уходила?

— Ну, это было давно. Если бы всё было так мрачно, они бы не звонили по несколько раз на неделе. А в прошлый твой день рождения, помнишь, как они ввалились сюда с шампанским и ящиком мандаринов.

Отлетев, Сонечка грустно улыбалась, глядя в пространство за окном. Такие отлёты случались с ней не редко. Очнувшись и, как всегда, смутившись, она смиренно возвращалась в реальность, наблюдая перед глазами движущуюся руку дочери.

— Да, кстати! А где они сегодня-то? Ведь у тебя юбилей.

Таня поздравила мать ранним утром, подарки решила отложить на вечер, чтобы как следует вместе рассмотреть, понаблюдать реакцию именинницы, порадоваться. Она уже с полудня принялась готовить стол, чтобы неожиданные гости не застали их врасплох. Елена обещала быть на выходные. А сегодня пусть будет всё как положено, и чтобы именно в эту дату.

— Ну что ты? Пойдём, я тебе что-то покажу. Подожди… закрой глаза! — девушка побежала, в зал. — Ну, заходи!

В центре комнаты стоял сервированный изысками стол. На окне, рядом с утренним Таниным букетом, Сонечка увидела второй — белые хризантемы.

— Папа приходил?

— Приходил, ждал тебя. Я не поняла, мы что, вдвоём сегодня?

— Я им сказала, что я в Казани, ты забыла, мы в Казань через две недели летим.

— А при чём тут Казань?

— Не хочу никого видеть. И вообще, сорок лет нужно тихо справлять, затаиться. Это особая дата — сакральная.

— А папа?

— Он уже звонил сегодня, поздравлял.

Девушка весело махнула рукой.

— Ну, раз сакральная, тогда посмотри вот сюда, — она достала небольшую коробку и, движением фокусника открыв картонную крышку, запела: «Хэппи бёздей ту ю».

Сонечка ахнула. То был компактный ноутбук серебристого цвета марки Apple.

— Это мне?

— Тебе, папа поучаствовал, и Леночка тоже. Выбросим твоего динозавра, купим маленькую переносную сумочку, и будешь брать с собой в дорогу. Здорово?

— Господи, неужели это всё моё? — София гладила тонкими пальцами серебристую крышку, словно прикасалась к музейному экспонату.

— Ма, а ты разве не голодна? Ты сегодня когда ела в последний раз? Я тут нам вкусненькое приготовила. Откроем вино?

— Да, сейчас штопор принесу.

IV. Благословение Юпитера

Корабль причалил к берегу. За дверями каюты послышались торопливые шаги, грубые мужские голоса, чужая речь. Общий вздох облегчения прошелся среди её обитателей. В маленькой, без единого окошка, душной каюте находилось по меньшей мере человек двадцать. Вплотную стояли они друг к другу, не имея возможности опуститься на пол из-за недостатка места. Некоторые, не выдержав долгой качки, жары и запахов, теряли сознание, сползали вниз, упираясь коленями в ноги стоящих.

— Слава небесам, — прошептал Один.

— Слава Ра, — ответили одновременно несколько голосов.

Среди присутствующих были две молодые женщины, одетые в длинные холщовые сарафаны. Их намеренно уложили в углу каюты, уплотнившись и ещё теснее прижавшись друг к другу.

Род Светловых уходил вглубь континента от наступающего ледника, стараясь держаться ближе к воде. Их скитания продолжались уже более трёх с половиной месяцев. Этот сезон и время начала своего перехода вожди выбрали намеренно. Связано оно было с особым стоянием солнца. После долгих расчётов и ритуалов, совершённых в строгой последовательности, дата была назначена, и люди двинулись в путь. Продвигались славяне медленно, уходя всё дальше от своих мест. Главной проблемой в родных местах была постоянная угроза набегов банд изгоев, которые последние несколько лет настолько участились, что мужчинам, уходившим за территорию частокола, приходилось оставлять в селении для охраны порядка тридцати-сорока воинов. Случалось, что, вернувшись домой, они заставали своих часовых в жестокой перепалке с врагом, включались в битву и, взяв противника в кольцо, защищали поселение от разграбления и насилия. Эта схема была отработана до мелочей. Но бывало и так, что врагу удавалось проникнуть внутрь городища, захватить часть мирных жителей и скрыться от преследователей. Молодые славянские женщины для изгоев были лакомым куском, желанной добычей и ценились особенно дорого. Но настоящим бедствием после таких набегов оборачивалось истребление полей, на которых славяне выращивали злаки и овощи, и это грозило неминуемым голодом.

Наконец место будущего поселения было выбрано. Женщины, старики и дети ослабли от долгой дороги. Мужчины расположились плотным кольцом вокруг повозок со скарбом. С внешней стороны от охранного живого кольца они разожгли костры с целью отпугнуть лесных хищников. Всюду слышались людские голоса, крики, плач детей. А наутро в родные места отправились гонцы с известием о том, что оставшиеся в селении могут выдвигаться в путь. Этим воинам предстояло сопровождать остальных к месту, где было решено осесть и строить новое поселение.

Выбранное место оказалось вполне пригодным для житья, земля здесь была мягкой, а вода чистой. В лесах водилось много дичи, река изобиловала рыбой. И начали славяне расстраиваться, возводить новые жилища. Территорию вокруг они обнесли частоколом из широких брёвен, заострённых на концах, а в центре на возвышенности расчистили место для общих сходов и возвели по всем канонам жертвенник для поклонения родным богам. Рядом с жертвенником примостилась небольшая избушка для волхва Лесьяра Вещего. С Лесьяром в той избушке поселился и Один. Мальчик рано осиротел и жил в соседской семье. Лесьяр долго присматривался к Одину, наблюдал и десяти лет взял парнишку к себе в обучение. Мальчонка учился справно — всё подмечал, лишнего не говорил, знал в лесу каждую травинку: от стона, от плача, от дурного глаза. Со временем их союз обернулся крепкой искренней дружбой между старым волхвом и его юным учеником. Новое жилище пришлось обоим по вкусу. В этих местах Один совершил свой первый самостоятельный обряд и без помощи учителя впервые отдавал наставления приходящим за советом селянам. Возле избушки той было людно, поток идущих к волхвам не скудел с полудня и до позднего вечера. Утренние же часы волхвы посвящались ритуалам и молитвам, чтобы умилостивить богов. Наилучшим временем для подношений у славян считалось время на восходе солнца, тогда родные боги особенно слышат просящего. Нарушался этот обычай в самых крайних случаях. Помимо каждодневных прославлений и подношений, у волхвов были и особые ритуалы, которые проводились только в определённые часы, дни и месяцы. Сбору трав и корений отводилось время также в первой половине дня. Для каждого цветка и корешка предназначался свой день и час. Так, постепенно селяне признали в молодом волхве мудрость. Один заслужил признание соотечественников и превратился в одного из самых почитаемых людей рода.

Со временем в роду Светловых появились небольшие лодки — судёнышки, а следом за ними средние и большие плоскодонные ладьи, ходящие по воде на вёслах под парусом. Славяне, гордые своими достижениями, нежно называли такие корабли «ушкуями». Ушкуи чинно стояли в речной заводи и часто отправлялись в плавание по торговым делам или с целью вылова рыбы. Река впадала в бескрайние морские воды, но слишком далеко от родных мест славяне не заплывали, не было в том необходимости.

Случилось это в начале октября. В селении оставалось около полутора десятка мужчин для охраны и те, кто занимался ремёслами. То было время охоты. Мужчины-воины ушли далеко в леса. Славяне постепенно осваивали здешние угодья и с каждой новой весной всё дальше уходили от родного частокола. На пустынном берегу реки покачивалась парочка небольших плоскодонок, остальные ладьи: какие с товаром, а какие с рыболовецким снаряжением — отправились по течению на север. Женщины трудились в поле за высоким частоколом городища. Чужое судно появилось неожиданно. С какой стороны оно появилось, никто не обратил внимания. Женщины, издали распознав незнакомый корабль, поспешили укрыться за городской изгородью и сообщили оставшимся в селении мужчинам об увиденном. Воины, накрепко закрыв ворота, заняли наблюдательные посты. На частоколе со стороны воды и леса располагались смотровые окошки для наблюдения за внешним пространством. Корабль неслышно причалил к берегу и в течение получаса не подавал никаких признаков жизни. Затем на воду опустилась длинная лодка, и двенадцать гребцов направили её в сторону леса. На открытом поле незваные гости оказались бы слишком заметны для наблюдателей. Через какое-то время трое гребцов уже стояли возле городских ворот. Встречали пришедших несколько мужчин, намеренно вооружённых копьями и ножами, дабы показать готовность защищаться. Чужеземцы же, напротив, не подавали повода для беспокойства — без оружия, да и одежда, как у простых рыбаков. Какое-то время люди с обеих сторон молча смотрели друг на друга, чужеземец первым нарушил молчание, заговорив на непонятном языке. Один из воинов селения незаметно подал наблюдателям специальный знак, и через несколько минут рядом с ним появился Лесьяр. Чужак заговорил снова, а волхв внимательно наблюдал за новыми людьми, прислушиваясь к необычной речи.

— Что они хотят? — спустя несколько мгновений обратился славянин к волхву.

Лесьяр, отведя мужчину в сторону, тихо проговорил:

— Они просят хлеба и пресной воды. Нужно послать гонца за помощью по лесной тропе, этим людям не стоит доверять.

В тот же момент наблюдающие с частокола подали знак, что с корабля опустились на воду ещё три лодки. Чужеземцам вынесли пять холщовых мешков с мукой и три бурдюка с чистой пресной водой. Гости заулыбались, стали кланяться, прижимая руки к груди, затем жадно принялись пить студёную воду. Напившись вволю и ещё раз поклонившись хозяевам, произнося нараспев свои благодарности, они спешно двинулись к своему судну. Солнце клонилось к закату. Через час городские ворота были накрепко заперты. Славяне внимательно наблюдали с изгороди за чужими людьми. К десяти вечера пришельцы поднялись по трапу, и корабль отчалил от берега.

— Они вернутся, — обратился волхв к Одину и старшему дружиннику, — наш гонец прибудет на место не раньше завтрашнего дня, нужно пережить эту ночь, укрыть детей и женщин.

Дружинники обошли жилища, предупреждая селян об опасности.

Один молча разжигал огонь возле жертвенника. Учитель вынес из избушки чехол из хорошо вделанной кожи тура, украшенный замысловатыми деревянными фигурками, медленно и чинно извлёк его содержимое, подал юноше. В руках Одина засверкал стальной острый ручной работы меч. Эту вещь волхвы рода Светловых уже много десятилетий использовали для своих ритуальных обрядов для обращения к родным богам. Меч, захваченный предками рода в жестокой кровопролитной битве, являлся одним из главных атрибутов для привлечения удачи в войне. Рядом с мечом на небольшом постаменте Лесьяр поставил деревянную фигурку Свентовида — хранителя и продолжателя рода. То было изваяние мужчины с четырьмя бородатыми головами и рогом тура в правой руке. Один наполнил рог божества красным вином. Рядом с мечом волхвы положили седло, копьё и мундштук. Опустившись на правое колено, учитель и ученик склонили свои головы перед божеством.

Как и предрекал старый волхв, около двух часов ночи иноземный корабль вернулся к селению. Он тихо причалил к берегу, и вооружённые копьями и ножами воины мгновенно оказались у врат частокола, где их ждали оставшиеся в поселении мужчины. С победным криком иноземцы ринулись навстречу русам. Завязалась брань великая, кровавая, огненная. В свете луны мелькали острия мечей, летели наземь вражеские головы, слышались ржание и фырканье лошадей, в сторону изгороди полетели огненные палицы неприятеля. Силы были неравными: против каждого воина-руса сражались семь, а то и десять вражеских воинов. Славяне бились неистово, бесстрашно проливая кровь, отдавая жизни за родную землю и своих сородичей. А между тем с берега врагу уже спешила подмога. Преодолев живую стену, чужеземцы ворвались в селение. Они жгли и рубили всё, что встречалось на их пути. Жилища славян, к удивлению врага, оказались большей частью безлюдными. Сгребая в мешки всё, что можно было унести: еду, утварь — варвары выводили тех, кого удалось застать врасплох. Избушку волхвов чужеземцы разграбили и сожгли. До того момента всё ценное Одину удалось спрятать в подпол. С гиканьем и улюлюканьем несколько вражеских супостатов обратились в сторону жертвенника и принялись глумиться над святынями, оскверняя сокровенное место. Среди пленных оказались с десяток здоровых мужчин, несколько стариков и две женщины. Чужеземцы спешили, словно чувствовали, что не спастись им от погони, если в селение придёт помощь. Забрав из домов всё ценное, они убили старых и слабых, а молодых сковали цепями и, заставив нести награбленное, вытолкали копьями к кораблю.

Одина впихнули в душную каюту, полную людей. Юноша понял, что его селение на пути врага не первое и не единственное. Постепенно привыкая к темноте, молодой волхв разглядывал присутствующих. Неожиданно дверь каюты открылась, и в свете факела юноше удалось рассмотреть нескольких собратьев-селян. Один стал медленно продвигаться к своим.

Сколько суток корабль оставался на воде, определить было трудно. Изредка снаружи в дверь каюты забрасывалась закрытая деревянная посудина с питьевой водой. Вода была солоновата, видимо, чужеземцам самим не хватало пресной воды, и для пленных они разбавляли её морской. Не поить пленников было нельзя, товар к месту следовало доставить живым. Долгое плавание наконец подошло к концу.

— Держимся вместе, — обратился Один к селянам, — женщин возьмите в кольцо.

Но всё обернулось иначе. Пленных разбили на три группы. В одной оказались женщины, в другой — молодые и крепкие мужчины, а в третьей все, кто остался жив, но сильно ослаб в дороге. Каждому из вновь прибывших надели цепи на правую руку, связав ими людей между собой. Рядом с юношей стояли трое из родного селения. Каждую из групп охраняли наблюдатели. «Солнце в зените», — думал волхв, отчаянно соображая, что может предпринять. «Дождаться сумерек», — Один посмотрел в небо и, закрыв глаза, обратился в молитве к Ладе-Богородице. Пленников гнали по булыжной пыльной дороге около двух с половиной часов. Наконец их взору открылась широкая вымощенная булыжником площадь, до отказа заполненная такими же пленными. Были здесь разные люди. Особо поразили волхва те, что с чёрными лицами, таких лиц он отродясь не видывал. Зубы, белки и ладони их были белыми, а кожа иссиня-чёрного цвета, среди них юноша не увидел ни одной женщины. Чернокожие мужчины тоже были прикованы друг к другу цепями. «Да ведь это и есть тот рынок… Рабов», — догадался юноша. Славяне никогда не торговали людьми. Про такие места ему когда-то рассказывал Лесьяр. «Чудно», — дивился рассказу молодой волхв, но представить такого себе не мог. Все три группы отправились в разные стороны. По солнцу Один определил, что их направление — восток. Мужчин заперли в небольшом загоне высотою стен около полутора метров. Выбирая товар, покупатель мог видеть только лица и плечи находящихся за изгородью. Ещё издали волхв заметил идущего по направлению к их изгороди мужчину. Тот был небольшого роста, в плоской овальной шапочке и светлом просторном балахоне. Возраст идущего не определялся. Подойдя ближе, мужчина с интересом рассматривал угрюмые пыльные лица пленников. Остановившись против Одина, покупатель подал знак торговцам. Юношу вывели наружу. Внимательно осмотрев то, что скрывала изгородь, подошедший удовлетворённо кивнул. Махнув кому-то рукой, он подал торговцу блестящий золой сосуд. Парень отметил про себя, что амфора была чересчур тяжёлой. Торговец открыл крышку, понюхал содержимое, и юноша почувствовал еле уловимый тонкий аромат. Волхв знал этот запах. Так благоухала редкая в его лесах трава, и найти её в родных местах считалось большой удачей. Лесьяр приносил такую только раз, но Один хорошо запомнил этот запах. Покупатель проворно забрался на высокое животное с длинными ногами, а торговец, прикрепив к ремню своей повозки цепь, которая сковывала руку юноши, подмигнул седоку. Странное животное медленно двинулось в сторону выхода. За оградой рынка покупателя ждали ещё двое. Один из них подал Одину сосуд с водой. Вода оказалась чистой и прохладной, не подсоленной. Волхв предусмотрительно оставил половину, предвидя дальнюю дорогу. Указав юноше его место, мужчины взобрались каждый на свою «лошадь». Пленнику предложили они небольшую клетку, сделанную из металлических толстых прутьев, в основании которой крепились четыре больших колеса. Клетку привязали к одному из вьючных животных, и вся процессия медленно тронулась с места.

Прибыли путники под утро, солнце ещё не взошло. Медленно въехали они в эту странную обитель, миновав невысокие мраморные ворота. Окружённое мрамором пространство словно пряталось от любопытных глаз, скрываясь в густых предрассветных сумерках. Один из присутствующих наполнил свой сосуд сладкой вязкой жидкостью, подал пленнику. «Они не станут меня отравлять, иначе зачем отдали за свой товар столько ценного зелья», — подумал юноша, сделав пару глотков. И в одночасье всё с ним произошедшее: корабль, заточение, торг, весь долгий путь, странные «лошади» — всё вдруг исчезло из его памяти, будто кто-то осторожно вытер влажной ветошкой охотничий острый нож.

Открыв глаза, юноша обнаружил себя на широкой низкой кровати, застеленной мягкой тканью. Он с удивлением отметил отсутствие на ногах обуви, а на руках цепей. Рядом стоял наполненный доверху холодной пресной водой сосуд, из которого он пил вчера. Вода была удивительно вкусной, как дома. В теле не чувствовалось вчерашней усталости, каждой клеточкой он ощущал прежнюю бодрость и силу. Один подошёл к открытому окну. С интересом рассматривал молодой волхв неширокие дорожки, покрытые мелкими белыми камешками, обрамлённые с обеих сторон седой бархатистой травой, высотой примерно на четыре пальца ладони, постриженной травинка к травинке. Этот покров простирался на значительную площадь. На всей территории он увидел восемь небольших домиков из незнакомого материала. Материал этот даже отдалённо не напоминал дерево. Чуть поодаль сверкало на солнце небольшое озеро, гладкое, как зеркало. Деревья казались здесь другими — не лесными, словно нарисованными. Справа можно было заметить кусочек мраморной изгороди, заросшей с внутренней стороны блестящим тёмно-зелёным кустарником.

То была странная обитель. Жили в ней восемь мужчин, очень похожих на вчерашнего покупателя, но его не было среди них. Один ни разу не слышал, чтобы они разговаривали между собой, не видел, как они едят, не заметил, чтобы кто-то из них стриг траву и кусты. «Кто ухаживает за такой обширной территорией?» Каждый раз, просыпаясь, он находил возле кровати питьё и свежую еду. Три раза волхв пытался бежать, ворота не запирались на ночь, никто здесь никого не держал. Но по странной случайности, ему совершенно непонятной, возвращался он к тем же воротам. Юноше казалось, он преодолевал огромные расстояния, менялся пейзаж, солнце вставало и заходило, но каждый раз всё заканчивалось одним и тем же. Перед его взором возникала всё та же мраморная изгородь и незапертые ворота.

Обитателей сего места Один всё же научился различать между собой — по походке и ещё по тому, что один из них казался старше, чем остальные, и носил седую бороду длиннее, чем у остальных. Про себя волхв обозвал его «Белая борода». Странным казалось ещё и то, что в этих краях не было никакой живности. Живописные долины, серебряные озёра, дышащие жизнью леса — всё было пустым. Один не встретил в этих лесах ни одной птицы, рыбы или зверя. Не понимал юноша, кому всё это принадлежит и какой во всём этом смысл. Молодой волхв начал делать засечки на стене, чтобы отслеживать время: восход и закат солнца равнялся одному дню. Опасаясь забыть свой родной язык, каждый день он принимался разговаривать сам с собой, вспоминать славянские сказания, петь песни. Когда сил и терпения совсем не осталось, а главное, не осталось надежды, парень опустился на траву возле своего домика, такого же как и остальные восемь, и закрыл глаза. Солнце вставало и заходило, юноша оставался неподвижным. Сколько дней прошло в этом молчании, он не считал. Почувствовав лёгкое прикосновение, молодой волхв открыл глаза. У его изголовья, скрестив ноги, сидел Белая борода.

— Пойдём со мной.

Парень мог поклясться, что губы старика были плотно сомкнуты, и невозможно определить, на каком языке говорит монах, но смысл был понятен. Юноша встал, тело его затекло и ныло от долгой неподвижности. Покачиваясь, Один пошёл следом. Белая борода медленно подошёл к своему домику, открыл дверь, кивнул гостю и пригласил рукой войти. К своему удивлению, парень обнаружил, что в доме не было мебели, не было ничего, кроме круглого шерстяного коврика. Мужчина постелил точно такой же напротив, сел на свой коврик, скрестил ноги и указал рукой место своему гостю. Юноша подчинился. В полном молчании происходил этот разговор, собеседники просто обменивались мыслями. Как только юноша задавал какой-либо вопрос, тут же получал на него ответ.

— Мне пора уходить, ты выбран, чтобы заменить меня.

— Вы уезжаете?

Белая борода поднял голову вверх, устремил взгляд в пространство.

— Я хочу уйти отсюда, вернуться домой, — возбуждённо начал Один.

— Что мешает? Ворота открыты.

Молчание.

— У тебя будет этот выбор. Позже.

— Что я должен делать?

— Я научу тебя всему, нужно только твоё внимание и терпение, об остальном тебе не стоит заботиться.

Опять повисло молчание.

— Я согласен.

«Видно, судьба такая — век ходить в учениках», — Один с тоской подумал о своём родном учителе.

— Не тужи, тебе понравится, — сделав жест рукой, мужчина показал, что разговор окончен.

С тех самых пор они каждый день в одно и то же время садились друг напротив друга. Эти занятия новый учитель называл медитацией. Постепенно Одину открылись новые миры — пространства, не похожие на те, что он когда-либо видел. Порой дух захватывало от неимоверных скоростей, новых запахов и ярких красок. Тот мир был настолько тонок, словно паутинка. Любая неожиданно возникшая мысль могла его спугнуть. Белая борода учил изгонять приходящие мысли. «Только в совершенной пустоте ты можешь подняться над этим миром». И однажды у него это получилось. Один забыл обо всём. Теперь он с нетерпением ждал, когда начнётся следующая медитация. Забыв, что такое голод и жажда, волхв вбирал в себя всё новые и новые ощущения и однажды обнаружил, что простая человеческая пища ему вообще не нужна, что можно питаться солнечным светом. И пить юноше хотелось всё реже и реже. «Откуда силы?» Не мог себе объяснить. Учитель говорил:

— Когда ты перестанешь торопить время и задавать вопросы, всё постепенно встанет на свои места и будет ещё интереснее. Научись быть беспристрастным, быть тем, что ты есть.

— А что я есть?

— Ну, ты же не это, — ответил Белая борода, обнимая юношу за плечи, — это сидит здесь — на ковре, а ты там.

Учитель показал пальцем вверх.

Наконец настал тот день, когда старик привёл Одина на общую медитацию.

— Обещай ни о чём не спрашивать, наблюдай. Просто наблюдай, — наставлял Белая борода своего ученика.

Восемь монахов расселись по кругу — по рисунку вершин восьмиконечной звезды. Юноше они постелили коврик у самого входа. Все присутствующие медленно одновременно закрыли глаза. Один тоже опустил веки. Постепенно окружающее пространство стало тёплым. Перед юношей словно колыхался горячий воздух. Так бывает, когда смотришь на огонь — видно, как дрожат частицы тёплого воздуха, прозрачные потоки поднимаются вверх. Монахи творили новые формы. В пустых озёрах юноша увидел бесконечное множество очень странных существ. Верхняя часть их тел была как у человека, а нижняя — представляла собой огромный чешуйчатый серебристый хвост. С помощью своего хвоста эти существа ловко скользили по воде, обгоняя друг друга. Они резвились и плескались, как дети. В окружающих обитель лесах обитало множество разноцветных птиц с человечьими головами. Возле берёзы Один увидел стройную девушку в сарафане. В их селении молодые женщины носили такую одежду. Девушка взглянула на юношу своими птичьими глазами и, взмахнув крыльями, полетела вглубь леса.

— Так вот чем они здесь занимаются! Они совсем заигрались! — каким-то чутьём волхв понимал, что пока тянется вся эта круговерть, монахи не могут прочесть его мыслей. — Главное — найти выход отсюда, чтобы они не поняли, что я никогда здесь не останусь. Я не хочу и не буду жить среди них.

Когда медитация закончилась, учитель сказал:

— Ты понимаешь теперь, что здесь нет пустых мест, всё, что ты видишь вокруг, обитаемо.

— Но они не люди, не звери и не птицы. Великий РА-М-ХА разделил эти царства.

— Но они счастливы, ты же видишь.

Повисло молчание.

— Да, они счастливы, — юноша остерегался продолжать.

Этой ночью ему так и не удалось заснуть. Волхв понял, кто следит за хозяйством в этой обители: стрижёт траву, поливает кусты, высаживает цветы. Им достаточно войти в медитацию и сделать все свои дела, не сходя с места. Но в чём тогда суть, в чём счастье? Они творят этих полулюдей. РА-М-ХА не позволяет этого человеку. Потому что человек — не РА-М-ХА. Как же такое возможно?

Потянулись долгие месяцы обучения. Белая борода учил Одина своей премудрости. Юноша понял, что творение форм возможно, только когда их восемь и они делают это садясь в круг все вместе. В кругу возникает энергетическая воронка и рождается источник творения.

Наконец настали день и час, когда это случилось. Учитель и ученик сидели друг напротив друга закрыв глаза. Солнце стояло в зените. Медитация давно подошла к концу. Юноша открыл глаза, перед ним сидел учитель в той же неподвижной позе. Лицо его было светлым и радостным. Такого лица у Белой бороды Один ещё не видел.

Дверь открылась, вошли остальные семеро мужчин. Один из них торжественно протянул юноше чёрный бархатный мешочек. На ткани серебром были вышиты буквы на его родном славянском языке. Один прочёл: «Благословение Юпитера». Юноша заглянул внутрь чехла и нашёл продолговатый сверкающий невиданной красоты камень серо-чёрного цвета. Он осторожно взял камень, тот был горячим и сухим, как раз с величину ладони.

— Теперь ты один из нас, — мысленно обратился к нему монах.

— А учитель, что с ним?

— Он ушёл... Он должен был уйти, время подошло. Ты поселишься в его доме. Сегодня ночью ты должен быть на общей медитации, у тебя там новое место. Не забудь взять с собой камень.

V. Скитания

Прошёл год с тех пор, как Один стал полноправным членом в обители восьми монахов. Здесь не было особого проявления чувств, существовал определённый распорядок дня и порядок в отношениях. Юноша часто задавал себе вопрос: «Где любовь, счастье, доверие друг к другу? Чем они заменяют всё это? Творением? Но разве можно эти богатства заменить творением?» В общих медитациях молодому волхву не удавалось создать то, что лепили монахи. Да он и не задумывался над тем, кто именно из них на это способен. В группе у новенького была своя задача, поддерживать общее энергетическое поле, стричь кусты, подметать дорожки, сажать деревья и цветы, не сходя с места. Это искусство юноша освоил не сразу, но со временем ему понравилось то, чем он занимался. Мысль покинуть сию обитель не ушла, но боясь быть открытым, он спрятал её глубоко внутри. Эта мысль терзала его, будила по ночам, заставляла просить родных богов о помощи. В одной из общих медитаций Один неожиданно обнаружил вокруг огромной территории, где находилось это странное обиталище, новое поле. Причём внутренним взором он его не видел, поле проявляло себя иначе. По форме оно напоминало высокий тонкий купол вокруг всего того, что было доступно человеческому взору. Всё сотворённое монахами благополучно помещалось внутри этого сферического покрывала. Интуитивно юноша понимал, что отсюда должен быть какой-то выход, потому стал внимательно исследовать свою новую находку, простирая внимание всё дальше и дальше по окрестным территориям. По злой иронии судьбы, это место на куполе он обнаружил за изгородью, в нескольких метрах от входа. Это было прозрачное тонкое сплетение из серебряных нитей, напоминающее скрученную в жгут материнскую пуповину, уходящую вверх. Главной задачей было точно спроецировать эту точку пространства на землю. Когда расчёты были готовы, волхв дождался ночи и погрузился в глубокую медитацию. Используя полученный у монахов опыт и знания, которые передал ему Белая борода, Один принялся осторожно распутывать этот жгут. Камень пылал в его ладонях, потрескивая подобно раскалённому металлу, он обжигал кожу, стремился вырваться из рук. «Спокойно, Юпитер, спокойно», — уговаривал юноша свой талисман. Из этого состояния Одина вывел внезапный громкий щелчок. Мгновенно открыв глаза, парень разомкнул ладони. Его взору открылась удивительная картина. Камень ожил, превратившись в огромного чёрного блестящего скорпиона. Представителей этого вида молодой волхв изредка встречал на озерах со странными существами, которых лепили монахи в своих медитациях. Насекомое, извиваясь в мучительной агонии, пытаясь выскользнуть из приоткрытых ладоней. Обожжённая кожа рук стала пунцовой, затем покрылась белыми прозрачными пузырьками. Превозмогая боль и жар во всём теле, юноша изо всех сил сжал ладони, вновь раздался щелчок, и всё его тело пронзила резкая острая боль. Не в силах более терпеть, волхв разжал ладони и, встряхнув руками, отпустил насекомое. Возле своих ног он увидел всё тот же камень, но цвет его был другим — огненно-красным, напоминающим горящие угли. Юноша опасливо прикоснулся к этому сокровищу, и было оно уже не таким горячим, как то, что только что держал он в своих руках. Опустив подарок в бархатный чёрный чехол, юноша спрятал его у себя на груди и пошёл прочь от злополучной обители. Уверенность в том, что на этот раз всё получилось, не покидала волхва. И действительно, с тех пор он больше никогда не видел этих мест. Пройдя около ста метров, юноша оглянулся. Всё, бывшее недавно его домом, улетучилось, как обманувший путника в пустыне мираж. Один бросился бежать. «Что, если они заметили? Тогда от этой погони мне не уйти». Но здесь действительно никто никого не держал. В сознании промелькнуло когда-то сказанное учителем: «У тебя будет этот выбор». Юноша остановился, прислушиваясь к своему дыханию. Дыхание отзывалось во всём теле: в висках, ладонях, коленях, стопах. Парень осмотрелся вокруг, обычный лиственный лес ответил ему шелестом зелёных, трепещущих на ветру листьев. Маленькая сойка, пискнув, поднялась из травы и опустилась невысоко от земли, устроившись на ветке раскидистой белоствольной берёзы. Один закрыл глаза, успокоился, подумал о своём родном доме. Через мгновение он увидел внутренним зрением наполовину сожжённый частокол, разорённые полуразрушенные обгоревшие избы. Берег реки опустел — ни одного родного паруса. На месте их с Лесьяром избушки торчал деревянный кол с насаженной на остриё человеческой головой. Не в силах созерцать эту картину, юноша стремительно встал на ноги и, отыскав глазами солнце, пошёл на восток.

***

На пути он встречал немало селений. Были среди них и обители славян. Привечали гостя по-разному. Случались дни, когда ворота чужих изгородей оставались наглухо запертыми, но бывало, что ему не отказывали в еде и питье, давали кров, предлагали освоить свои ремёсла. Дольше, чем на два-три месяца, юноша не оставался. Главным препятствием был вовсе не язык, ведь монахи научили его понимать любую речь. Но отказ от пищи и воды для приютивших у себя гостя был им более чем непонятен. Не однажды, опасаясь обидеть хозяев, парень позволял себе сухую лепёшку и чарку вина, но после таких возлияний камень на груди становился совсем холодным, а медитации не давались. После двухнедельного голода и поклонов солнцу на восходе прежние способности восстанавливались. Юноша понимал, что никогда уже не будет прежним. Часто волхв ловил на себе строгие беспокойные взгляды своих благодетелей. Объяснить происходящее было не в его силах, а остаться не хватало духу. Не было сил расстаться с возможностью нескончаемой жизни в молодом крепком теле, способностью видеть через пространство и время. Расстаться с камнем и всем тем, что с ним связано, было уже не в его власти. Не было приюта для него нигде. «Такое уж благословение? — всё чаще задавал себе волхв один и тот же вопрос. — Проклятие скорее».

На исходе лета юноша подошёл к ещё одной обители славян. Ворота открылись перед ним тотчас. Всё здесь было, как в его родном селении. Один услышал родную речь, и в груди сладко заныло. Нет, это не род Светловых, но всё остальное удивительно походило на его прежнюю жизнь. Один уже потерял всякую надежду увидеть знакомое ему, родное житьё. Славяне в ту пору жили разрозненно. На разных территориях можно было встретить древлян, полян, северян, вятичей, родимичей и ещё много-много других племён. Все они были белокожими, светловолосыми, с голубыми и серыми глазами, почитали творца единого — Великого Ра-М-Ха, обращались к одним и тем же богам. У разных племён могли отличаться язык, уклад, одежда, но суть их была одна. Жили славяне между собой мирно, торговали друг с другом, помогали друг другу искренне, по-соседски и по-доброму.

Юноша поселился в семье Ратко-кузнеца. Ратко с Мирославой воспитывали шестерых детей, четверо мальчиков и две девочки. Все дети светловолосы, с серыми глазами, и только старшая дочь отличалась от своих братьев и сестры. У Агни были светло-зелёные глаза цвета морских волн и огненно-рыжие блестящие волосы. «В кого она такая, — дивились родители, разводя руками, — в нашей семье отродясь не было таких волос». Когда ребёнок родился, Мирославе сразу бросились в глаза медная пушистая шевелюра и спокойный взрослый взгляд из-под рыжих ресниц. Женщина ахнула, всплеснула руками. Девочку назвали Агни. Цвет глаз ребёнка с возрастом изменился, а вот кожа так и осталась на тон белее, чем у отца с матерью. Девочка росла слабой и замкнутой, первая за столом куска не возьмёт, ждала, пока все есть не станут. Часто молча стояла она у окна, наблюдая, как носятся по двору её братья. А то, бывало, уходила на реку и долго сидела на берегу, слушая шелест листьев и глядя на воду. В десять с половиной лет Агни внезапно заболела: жар, испуг, озноб, капельки пота на бледном лбу. С тех пор с кровати она не встала. Когда Один переступил порог дома Ратко, Агни пошёл семнадцатый год. В семье давно перестали надеяться, приняли странную болезнь дочери, старались всячески подбодрить девушку. Братья в дом то зверька чудного из леса принесут, то букет белых пахучих ромашек, то корзинку с душистой земляникой. Вот тут-то и пригодилась молодому волхву его прежняя наука, вспомнил он о травах, кореньях чудодейственных, отварах, что готовил Вещий Лесьяр, вспомнил учителя своего первого, молитвы его и песнопения. С раннего утра до восхода солнца спешил теперь молодой лекарь в поле, в лес, воздавал свои молитвы, одному ему известные, искал чудодейственную траву. Запах той травы он не спутал бы ни с чем. Окончив свои ритуалы и собирательство, возвращался в кузню, Ратко обучал гостя своему мастерству. Сыновья в ту пору ещё не доросли, чтобы в учениках ходить — силы детским рукам не доставало. Девушка со своей лежанки украдкой рассматривала гостя. С тех пор как Один появился в доме, её глаза как-то по-особенному заблестели, Агни начала улыбаться. Ратко с утра до вечера пропадал в кузнице, а Мирослава, наблюдая исподтишка за дочерью, прятала от домашних слабую улыбку, радости своей не выказывала. У женщины появилась хрупкая надежда. Девушка во всём слушалась Одина, выполняла все наставления нового лекаря. Отвары часто бывали горькими и терпкими, но ничем не выдавала она своего недоверия. Случилось то ранней весной, молодой волхв отыскал наконец чудо-траву. Молоденькие клейкие листочки прятались от людского глаза, незаметно выглядывая из-под холодных белых проталин. Парень дрожащими руками очистил место вокруг растения, припал коленом к земле, возблагодарил небеса. Зелье он готовил около трёх дней, тщательно исполняя заветы своего первого учителя. И той травы он не встретил больше в этих местах. А на горке, где однажды её отыскал, соорудил маленький жертвенник, о коем никому не сказывал. Это место стало для него сокровенным уголком, где мог поведать родным богам о боли своей и о печали, где спускалась на него радость несказанная, ни с чем не сравнимая, так не похожая на его сиротские бесстрастные медитации.

Со временем девушка стала присаживаться, опираясь локтями на подушки. На щеках Агни всё чаще появлялся лёгкий румянец, а глаза светились надеждой и благодарностью. День за днём молодой лекарь ухаживал за болящей. С молитвой отпаивал он Агни своим новым зельем, растирал стопы девушки мазью, сделанной из чудодейственной травы.

Вернувшись как-то вечером из кузницы, умывшись студёной водой, Ратко с Одином расположились за деревянным просторным столом в центре горницы. Мирослава велела Ладе звать братьев к ужину, принялась разливать по мискам пахучие густые щи. Миску Одина женщина по обыкновению наполнила свежей прохладной водой. Ратко и Мирослава свыклись с привычками нового жильца, понимали, что принёс он с собою какую-то неведомую тайну, но ничем не выдавали супруги своего любопытства, не расспрашивали юношу. А главное, не рассказывали соседям о привычках своего нового жильца, оберегая от лишних взглядов и расспросов. Ратко почитал молодого лекаря, видя его искреннее желание помочь их с женою горю и то усердие, с которым трудился парень в кузнице.

Хозяин первым отломил кусок от румяного горячего каравая, зачерпнул из своей миски, дав понять остальным, что можно начать трапезу. Он удовлетворённо и с аппетитом прихлёбывал женино варево, закрывая от удовольствия глаза, обжигаясь и тихо постанывая. Подняв глаза, Ратко вопросительно взглянул на жену.

— А ты Славушка, что же?

Завидев оторопь Мирославы, её взгляд, полный любви и отчаяния, устремлённый в пространство за его спиной, мужчина повернулся от стола. Возле занавески, держась одной рукой за высокий деревянный сундук, вытянув другую руку в сторону, силясь удержать равновесие, стояла Агни. Один в два прыжка оказался рядом с девушкой, подхватил на руки.

— Да что же это? Разве можно так сразу?

Девушка, обняв парня за шею, гладила пальцами удерживающую её руку, слабо улыбалась. Парень смущённо опустил глаза.

— Агнюшка, нельзя ведь так сразу, — робко сказала мать, кинулась к дочери и, взглянув на парня, добавила: — Давай быстрей на лежанку, я сейчас подушки поправлю.

Через два месяца девушка начала выходить во двор самостоятельно. Мать, боясь спугнуть внезапное счастье, старалась держаться просто, не выказывая своих истинных чувств. Лада и братья не могли нарадоваться на сестру. Каждый старался для неё сделать что-то доброе. Дети подолгу теперь вместе сидели за общим столом, смеялись оживлённо и шумно разговаривая между собой.

А ещё через два месяца Один привёл Агни на свою сокровенную горку.

— Так вот же она, — девушка погладила тонкими прозрачными пальцами желтоватые соцветия, спрятанные в густой высокой траве, — та травка, что ты принёс для меня тогда, помнишь?

Один с удивлением смотрел на мелкие жёлтые соцветия на коротком стебле. Парень мог поклясться, что вчера растения здесь ещё не было, ведь он знал в этом уголке каждую травинку, каждый цветок.

— Она сейчас ещё крепче, потому что цветёт, — юноша раздвинул траву рядом с цветком, пытаясь отыскать жёлтые соцветия по соседству.

Но чудесное растение одиноко притаилось в траве, словно выросло из-под земли за одну только ночь.

— Давай его оставим! Давай завтра проверим, найдётся цветок или нет, — умоляюще попросила девушка.

Юноша удивлённо взглянул на неё.

— Да ты представляешь, сколько мази из него можно сделать, скольким помочь?

Агни испытующе посмотрела в глаза Одина.

— Ну, пожалуйста, я на него загадала… Для нас с тобой.

Волхв густо покраснел. Это чувство рождалось постепенно. Незаметно для него обратилось оно мощным бурлящим потоком, растопившим всю скопленную в нём горечь, наполнило сердце неведомым небывалым счастьем. То ли одолень-трава всё это сотворила? Ещё тогда, когда Агни не встала, он растирал безжизненные белые стопы девушки, а сердце рвалось из груди, гулко ударяя и отдаваясь в висках. Её доверчивость, открытость обезоруживали, вызывали ответные чувства. Хотелось заботиться, оберегать этот бесценный цветок — дар богов. «За что мне? Все потери, скитания обернулись внезапным счастьем. Вот где благословение Юпитера, и ничего больше уже не нужно».

— Хорошо, завтра. Пусть будет завтра, — Один взял руки девушки в свои, — и откуда ты только взялась такая? Где была раньше?

Волхв поцеловал Агни в лоб. Девушка подняла на него свои бирюзовые глаза, потянулась приоткрытыми губами. Земля неистово закружилась, выскальзывая из-под ног. Казалось, сейчас вырвется из груди сердце — раскалённый шар — и покатится по этому зелёному полю за горизонт. Один обнял Агни, обжигая горячим дыханием, что-то бессвязно шепча и повинуясь её губам.

— Любишь меня? — девушка ласково гладила его волосы, уткнувшись лицом в сильное упругое плечо.

— Больше жизни люблю. Это небо так сотворило, чтобы мы встретились.

— Так бери меня в жёны, батюшка с матушкой отблагодарят твою доброту, благословят нас. Сейчас как раз те дни — скоро Овсень. Принесём Ладушке дары, объявим батюшке с матушкой о нашем решении, а после сбора урожая свадьбу сыграем.

Один бережно обнял Агни.

— Завтра утром и объявим.

* * *

Когда в доме стало совсем тихо, потухла последняя свеча, молодой волхв, осторожно затворив за собой дверь, неслышно вышел за околицу и поспешил к городским воротам. Полная луна благосклонно освещала идущему дорогу. Ещё совсем недавно он с волнением переступил порог этой обители, не ведая о том, что останется надолго, что встретит здесь её — ту единственную, одну на всем свете и на все времена — свою Агни. Упёршись плечом в тяжёлые, скреплённые железом и смолой брёвна, юноша неслышно притворил ворота, выскользнул наружу. Угрюмый иссиня-чёрный лес притаился за кромкой поля молчаливым свидетелем, наблюдая исподтишка за маленьким человеком. Один снял с шеи витую, скрученную косичкой серебряную нитку, обернул вокруг камня и бережно положил на дно ямки бархатный чёрный мешочек. Закрыв талисман дощечкой, он аккуратно закопал свой подарок, заложил свежей травой и прикрыл сверху лапником, придирчиво огляделся вокруг, убеждаясь, что хранилище это не привлечёт к себе внимания, не выкажет себя даже самому взыскательному взору. Облегчённо вздохнув, отряхнувшись, волхв медленно пошёл к дому. Сердце-колокол гулкими ударами отстукивало каждый новый шаг. Казалось, горница от пола до потолка наполнилась этим оглушительным непрекращающимся биением. Устроившись на лежанке, юноша положил ладонь на грудь, в то место, где ещё вчера спал камень, пытаясь усилием воли успокоить звучание сердца, закрыл глаза. Мысли не уходили. Способность останавливать мысли улетучилась, будто её никогда не было, и необъяснимый страх тяжёлым холодным покрывалом накрыл всё его существо от головы до стоп. То, что происходило с ним теперь, трудно было назвать сном. Один чувствовал себя в иной, незнакомой реальности, ничего общего не имеющей с той, в которой он находился до сих пор. Проснулся оттого, что всё в нём горело, охваченное нестерпимой болью, как тогда, когда пытался развязать пуповину на куполе над обителью монахов. Рука интуитивно скользнула под рубашку, устремляясь к ямке в центре груди. Под пальцами пульсировало гладкое мускулистое тело насекомого. Рывком разорвав рубаху, Один обнаружил старого знакомого. Туловище и голова скорпиона намертво вросли в нежную белую кожу, и только кончик раздвоенного хвоста слегка возвышался над поверхностью груди. Ухватив двумя пальцами то, что было на поверхности, волхв осторожно потянул вверх. Усики резко задвигались, благополучно выскользнув из непослушных пальцев. Ещё попытка… и ещё. Всё тщетно. Насекомое не собиралось покидать своего обиталища. Бесшумно ступая, чтобы не разбудить спящих, попутно зачерпнув миской из печи горсть раскалённых углей, юноша вышел наружу, тихо прикрыв за собой дверь. Последующее происходило будто бы во сне, словно процессом руководила чья-то неведомая железная воля. Ухватив варежкой самый крупный яркий уголёк, зажмурившись и скрепя зубами, волхв прижал своё оружие к злосчастному талисману, накрепко завязав вокруг себя разорванную рубаху, опустился грудью на лавку. Сжав зубы, он с силой прижался к дереву, обхватив своё новое лежбище обеими руками, впиваясь пальцами в собственные плечи. Насекомое на какое-то время притихло. Сознание медленно оставляло тело. Волхв наблюдал сверху лежащее посередине двора обмякшее безвольное тело. А в горнице, мирно посапывая, улыбаясь чему-то во сне, светилось в темноте бледным огоньком спокойное лицо его Агни.

Он вновь очнулся в горнице на своей лежанке. Вокруг стояла глухая тишина, словно не было тех страшных минут, и жуткий нелепый сон овладел им на время, сковал волю, убил его счастье. Затаив дыхание, юноша боязливо потянулся рукой к груди. Пальцы благополучно коснулись мягкой бархатистой ткани. Камень, горячий и сухой, покоился на прежнем месте. Витая шёлковая косичка по обыкновению окаймляла основание шеи. «Этого не может быть!!!» Теплилась надежда. Порывисто вскочив на ноги, юноша выбежал во двор. Угли, рассыпанные возле лавки, были ещё совсем тёплыми. Казалось, время остановилось. «Значит, всё-таки не сон… Я увижу когда-то, как состарятся и умрут наши дети… и Агни… Она тоже умрёт. Нет!!! Нет!» Содрогаясь всем телом, он бессильно опустился на колени, обхватив руками голову и взывая к небесам: «Зачем… Зачем Ты так со мной?»

Один уходил вновь, уходил прочь от этой приютившей его обители с тяжёлым сердцем, кровоточащей раной в душе и отчаянием загнанного зверя, обречённого на вечную жизнь и глухое одиночество среди подобных себе. Судьба безжалостно гнала его мимо людских костров, домов и селений, мимо жизни, мимо его собратьев с их нуждами, радостями и печалями. Мимо. Мимо. «Никогда не привязываться, не прирастать, не задерживаться, закрыть сердце, чтоб не ранить, не навредить… Никогда!»

Жизнь текла теперь тоненьким ручейком сквозь пространства и времена. Менялись страны, языки, жилища, люди. Роль стороннего наблюдателя стала привычкой. Прогресс в обществе ошеломлял своим неистовым натиском, и только человек оставался самим собой, бездумно обесценивая порывы души, обманываясь новыми достижениями, пытался дотянуться мнимой короной до небес, устремляясь за призрачным маленьким счастьем. Постепенно он стал забывать, забывать прежнего себя, своё имя, свою Агни. Остались те немногие навыки, очень приближённо схожие с прежними умениями, которым когда-то научил его Белая борода в обители восьми монахов. И ещё солнечный свет. Свет был тем единственным, что удерживало на этой земле. Последним обиталищем стала Англия, уединённое живописное поместье в окрестностях Лондона. А встреча с Натали нежданно обернулась призрачным слабым огоньком, замаячившим словно мираж в его никчемном «благословлённом» существовании.

* * *

Шли годы. Возле ворот высокого частокола торговые караваны неизменно приветствовала жилистая старуха, сидящая на большом придорожном валуне. Её выцветшие светло-зелёные, всегда слезящиеся от пыли глаза были обращены в сторону каменистой, уходящей в бесконечность дороги. Рыжие с проседью спутанные волосы и ветхие одежды безразлично раскачивал вольный бродяга-ветер. А звёздными лунными ночами перед случайным путником из темноты вдруг неожиданно выныривал силуэт угловатой скрюченной женщины с тонкими, сложенными в полуулыбку губами, бессвязно шепчущими что-то вязкой бездонной тишине.

***

Князь ждал. Прошёл почти месяц с момента последнего свидания с кареглазой незнакомкой в фиолетовом строгом платье. Медитации не давали результатов, и чем больше он этого хотел, тем более отдаляла его жизнь от новой встречи с нею. Вся надежда на новолуние. В момент новолуния солнечному свету нет возможности отразиться от ночного светила. Это время всего тайного, скрытого, неведомого. О, как он ждал этого новолуния. Расположившись у камина в строго назначенный час, мужчина, как обычно, выкурил трубку. На этот раз он чуть более наполнил её своим зельем, и погружение в мир грёз случилось раньше, чем это бывало обычно. Вот она — прозрачная сфера со множеством «светлячков». На этот раз он точно знает, что спросить у своего подсознания, знает, что скажет ей, знает, как приблизиться — скользнуть по мерцающему лучу между ними. Он это тысячи раз проделывал в своём воспалённом воображении. На этот раз он не растеряется. Смутные сомнения терзали князя весь этот месяц. Взгляд незнакомки, он не смог бы сейчас представить её лица, но взгляд. Он отпечатался в его воспалённом сознании и напоминал о других глазах — зелёных, цвета морских волн.

Наконец мужчина разглядел очертания купола и множество голубых, серых и цвета топлёного молока огней. Огни напоминали рой, как и в прошлый раз, ему показалось, что движение их беспорядочно, хаотично. По мерцающему лучу ему навстречу устремился желанный розовый огонёк. Знакомый аромат мягко наполнил окружающее пространство. На этот раз огонёк показался князю не таким ярким. Мужчина заскользил своим сознанием по связывающему их лучу.

— Ты Агни? Моя Агни? Признайся мне… Скажи, что ты — это она.

Женщина удивлённо непонимающе смотрела на него. Несколько лучиков из окружающего пространства тянулись ей вслед, но она, казалось, этого не замечала.

— Это они не дают… Не дают тебе вспомнить о нас. Помнишь нашу горку, там… Вспомни! Цветы, ту траву, которую мы нашли. Как же, как ты могла забыть?

В одночасье ему вспомнилось, как в обители монахов он постригал газоны большими острыми ножницами, вспомнилось, как легко и просто он жонглировал своим инструментом.

— Я сейчас помогу. Ты вспомнишь... Вот, сейчас.

И острым стальным намерением мужчина безжалостно полоснул, перерезав сразу несколько лучиков, тянувшихся от силуэта женщины, затем ещё и ещё. Незнакомка ахнула, задрожала всем телом. На лице её он прочёл удивление, смятение, страх. Вся картинка покрылась вдруг светлой тонкой изморозью, как стекло, схваченное первым морозом. Видение побледнело и стало медленно испуганно отдаляться. Через мгновение картинка исчезла. Чёрная густая мгла наполнила комнату. Угли в камине были еле тёплыми, а струйки леденящего холода растекались, медленно пробираясь под фланелевой тканью его куртки, окутывая собой застывшее тело.

VI. Родные берега

В тишину малолюдного пугливого берега ворвался гулкий протяжный гудок. Вновь прибывшее судно нехотя взгромоздилось на край старой дощатой пристани. Натали с волнением всматривалась в эту картину, вспоминая их недавнее с Николаем отплытие. «Всего каких-то одиннадцать месяцев прошло, а будто целая вечность», — пронеслось в её сознании. Осторожно поглаживая в муфте свой талисман, она повернулась к Лизе:

— Мы в безопасности, Лиза. Ты понимаешь? Всё позади.

Лиза кивнула, поправляя одной рукой широкополую шляпу, другой пытаясь ровно удерживать саквояж с сетчатым окошком.

— Да, дома, — слеза скатилась по бледной щеке девушки.

— Ты плачешь?

— Это ветер... А котик притих, будто чувствует, — слабо улыбнулась она Натали, пытаясь скрыть охватившее её смятение.

— Что ты, Лиза?! У тебя запоздалая реакция. Возьми платок, — Натали протянула девушке платок.

— Поручик Шепелев! Сударыня, пожалуйте ваши вещи. Пройдёмте, вас ждёт экипаж, — одетый в военную форму офицер, отдав честь проходящим мимо мужчинам, аккуратно взял у Лизы саквояж. — Ваш багаж мы уже погрузили. Вас Надежда Дмитриевна прислала? Нас предупредили, что вещи прибудут грузовым судном, — Натали внимательно рассматривала мужчину.

— Какая Надежда Дмитриевна?

— В палате распорядились насчёт вас. Доставим в именье, а вещи ваши в целости и сохранности, не волнуйтесь, — мужчина указал взглядом на грузовую повозку, закреплённую сзади кибитки для пассажиров.

— Странно, мне объяснили, что груз придёт через неделю.

— Больше оттуда уже ничего не придёт… слава богу, уберёг дорогу. Прошу вас, — мужчина открыл дверцу экипажа, кивнул женщинам, приглашая садиться.

Карета тронулась с места.

Натали, приоткрыв шторку, словно впервые рассматривала милые сердцу просторы. Она не задумывалась до сих пор, как дороги ей эти белоствольные красавицы. Внутри поднялась неистовая волна радости от ощущения забытых родных запахов. Душа рвалась ввысь от звука порхнувшей из травы птицы, дух захватило от одной только мысли, что здесь — совсем рядом её детство, юность, вся её прежняя жизнь. «А ведь правда целая вечность. Это, верно, так кажется оттого, что за короткий срок произошло столько всего важного», — Натали украдкой от Лизы смахнула слезу. Она ещё не придумала, что скажет матери о своём… ну почему же своём, об их с Николаем пребывании в Англии. Только это всё потом, по обстоятельствам. Вот уже наши владения пошли, совсем знакомые. Всё чаще взору её встречались покосившиеся, чёрные, словно испуганные избы. А то на их пути возникали какие-то странные люди в грязных поношенных одеждах с котомками за плечами. Лица путников были серыми, измождёнными. Они украдкой поглядывали на новенький экипаж, оборачиваясь, провожая взглядами, жестикулируя и что-то объясняя друг другу.

— Да, родительское поместье в запустении. Странно, что нас направили именно сюда. Ну да мы с тобой непременно всё узнаем, — Натали посмотрела на Лизу решительно, но та прочла в её глазах глубоко спрятанную тревогу.

На станции женщины пересели в родительский экипаж. Возницу Натали не признала.

— Странно, не помню его лица. Наверное, из соседнего селения, — обратилась она к Лизе.

Помолчали.

— От станции до имения вёрст десять будет, — задумчиво проговорила Лиза. — Нет, не припомню, может, и правда из другого селенья. Поглядим.

Дорога обеим не показалась долгой, каждая молчала о своём. Ворота открыл Савелий — приказчик Волошиных. Служил Савелий в этом «чине» давно — сколько Натали себя помнила, мать ему доверяла, прислушивались к его мнению. В хозяйстве Савелию не было равных.

— Пожалуйте, барыня. Давно вас ждём, — старик закрепил снаружи калитку и поспешил открыть ворота, чтобы экипаж мог заехать во двор.

— Какая я тебе барыня? — Натали тряхнула головой, обняла старика за плечи. — Забыл, как спас меня?

В раннем детстве с ней произошёл казус. Случай этот крепко отпечатался в памяти и периодически напоминал о себе то во сне, а то просто так, внезапно всплывая в памяти безо всякой на то причины. Ей вздумалось доплыть до противоположного берега озера, где гнездились утки со своими выводками. Натали непременно хотелось рассмотреть, как у них там всё устроено. Детскому пытливому уму требовались доказательства. Девочка не принимала ничего на веру, всегда нужно было самой посмотреть, потрогать, понюхать, услышать. Любопытство и на этот раз взяло верх над страхом. Да и берег противоположный — вот он, совсем рядом. Вода в то время ещё как следует не прогрелась, а когда девочка проделала уже более половины пути, вдруг почувствовала жар во всём теле. Но ощущение это было совсем не долгим, как если облить себя ледяной водой. А потом ноги уже совсем не могли двигаться. Озеро питали подземные ключи. Их вода была холодной и достаточно подвижной, не давая озеру замерзать до самой зимы. Сколько могла Натали отчаянно барахталась на поверхности. Когда сил совсем не осталось, она инстинктивно перевернулась на спину и, разбросав руки в стороны, затаила дыхание. Своих ног девочка уже не чувствовала. Медленно погружаясь, ощущая кожей лица колкую тяжёлую жидкость, она покорно по-взрослому отдалась на волю случая. Это ощущение доверия чему-то большому присутствовало в ней всегда — с самого истока, с начала её сознательной жизни. Она жила, сливаясь с этим огромным миром, ощущая себя одним с ним целым, не задаваясь вопросом, что чувствуют и думают об этом другие. Вода, казалось, проникла в каждую клеточку её тела, а сознание балансировало на краю небытия — то возвращаясь, то покидая неподвижное тело. И в этот момент неожиданным рывком её подхватили чьи-то сильные железные руки, а дальше уже ничего нельзя было разобрать. И последняя мысль, промелькнувшая в её сознании: «Мамочка, значит, увижу тебя ещё раз, всех увижу». Благодарность, бесконечная безмерная благодарность к этому большому — жизни — захлестнула, накрыла словно одеялом. Тело уж больше не напоминало о себе. Вся она превратилась в один огромный сгусток сознания.

Савелий посмотрел на женщину, скупо улыбнулся, стараясь изо всех сил не выдать своего беспокойства. С той поры, как узнал о возвращении Натали, не было дня, чтобы не молил он Пресвятую Богородицу хранить в пути молодую хозяйку. «Теперь, верно, всё пойдёт как надо, всё встанет на свои места, заживём… по-прежнему», — успокаивал он себя, украдкой рассматривая молодую женщину. Ничто не ускользнуло от его прозорливого взгляда. «Заострилась как. Верно, не сладко пришлось за морем-то, не смог сам уберечь дитя, вона как руки-то исхудали, щёки куда подевались, а глаза... Будто два омута. Ну, ничего, откормим девицу, не такое видали». Натали вымученно посмотрела на своего спасителя, будто оправдываясь, проговорила:

— Что, не признал меня? Дорога дальняя, долгая… всё позади. Теперь уж не расстанемся. А что ж так тихо вокруг? Матушка здоровы ли?

Савелий потупился, опустил голову.

Натали ускорила шаг, она почти бежала. Не дожидаясь старика, женщина обеими руками упёрлась в тяжёлую дубовую дверь, несмазанные петли жалобно заскрипели. Глаша — горничная — поспешно поднялась навстречу, загородив собой дверь в спальню, сбивчиво проговорила:

— Надежда Дмитриевна почивают.

Потупив глаза, девушка нервно теребила белоснежный передник. Натали быстро справилась с охватившим её волнением, повелительным жестом отстранив Глашу, стремительно распахнула дверь спальни. Всё здесь было не как прежде, кровать почему-то передвинули к окну, а туалетный столик сиротливо притаился в дальнем углу комнаты, скрываясь за тенью стенного шкафа. Он словно извинялся перед всеми за своё неуместное здесь присутствие.

— Доктор велел кровать к окну… — еле слышно прошелестела Глаша.

Натали робко шагнула к кровати, внутренне сознавая, что впервые она боится встретиться с действительностью лицом к лицу. Даже в Лондоне не испытывала Натали подобного чувства. Опустившись на колено, плотно прижавшись к краю кровати, она внимательно рассматривала знакомые с детства черты. Правая часть лица Надежды Дмитриевны ассиметрично сместилась верх, придавая лицу удивлённо сердитое выражение, а по цвету напоминала эта часть причудливую тень, заметно отличаясь от всего остального, не скрытого под белыми накрахмаленными кружевами. Глубокая, чётко очерченная борозда обозначилась на переносице, являя собой границу и категорично разделяя лицо болящей на две половины — живую и неживую. То была совершенно незнакомая, чужая, неведомая доселе женщина. Натали внимательно рассматривала эти новые черты, не упуская ни одной детали. Затем она осторожно коснулась материнской руки. «Лёд, сухой ледяной камень». Натали легонько сжала запястье матери, смутно надеясь на ответное движение. Затем она начала осторожно, а потом всё более настойчиво растирать кисть руки болящей, намеренно покалывая ладонь кончиками острых ногтей. Всё энергичнее и сильнее. Вот сейчас, ещё немного, чуть-чуть. Каштановая прядь танцевала в воздухе, подгоняемая интенсивным, прерывистым дыханием молодой женщины.

— Доктор делают массажи… Два месяца уже, — тихо произнесла Глаша.

То было сказано с безропотным смирением, даже какой-то обречённостью. Безнадёжность в голосе девушки неприятно оцарапала слух, обескуражила и рассердила. Натали вспыхнула, выпрямилась и, обернувшись назад, с досадой спросила:

— Что за доктор? Уездный лекарь? Они всех одинаково врачуют… касторкой.

Погасив внезапное раздражение, она уже спокойнее спросила:

— Как часто вы переворачиваете больную?

Затем она решительно раздвинула тяжёлые портьеры, чуть приоткрыв створку окна, зафиксировала раму попавшейся под руку салфеткой, сноровисто свернув её в тугой жгут. Откинув тяжёлое покрывало, молодая женщина начала медленно ощупывать мать, каждый пальчик, каждый сантиметр. У Натали возникло странное чувство — будто всё это уже было с ней, в какой-то далёкой неведомой жизни. Она совсем ничего не помнила из той жизни, но пальцы совершали привычные, до боли знакомые движения. И она отчётливо понимала, что этому её никогда и никто не учил, пальцы двигались сами, отдельно от её сознания, будто жили своей самостоятельной жизнью. Левая половина тела была совсем тёплой. Окончательно справившись с собой, Натали лёгкими уверенными движениями продвигалась по телу лежащей. Неожиданно ресницы на левом глазу больной дрогнули, веко дёрнулось и слегка приподнялось. Беспомощный отрешённый взгляд упёрся Натали в грудь. Молодая графиня замерла, напряжённо наблюдая за этим неуловимым шевелением. И этот оживший в окаменелом теле глаз очень неохотно, медленно, но вопреки всему обретал осознанность. Глаша всплеснула руками.

— Ш-ш-ш, — Натали предупредительно поднесла палец к губам, продолжая наблюдать за матерью.

В уголке живого глаза, у переносицы, как в ложбинке, заблестела еле заметная слезинка.

— Мамочка… Это я, — тихо произнесла Натали, слёзы не давали говорить, — это я… Теперь всё будет хорошо, я уже здесь...

Левая рука Надежды Дмитриевны чуть шевельнулась. Натали осторожно сжала прохладное запястье матери и начала тихо перебирать неподвижные безразличные пальцы. Положив руку на лоб Надежды Дмитриевны, она заботливо вернула на место простынное покрывало.

— Глаша, принеси лёгкое одеяло. Это нужно убрать, — обратилась Натали к горничной, — и лимонной воды. Помнишь, у нас был детский поильник? С носиком.

Через десять минут пожилая графиня уже спала. Лёгкий румянец разыгрался на её левой щеке. Натали даже показалась, что правая сторона немного посветлела. «Нет… желаемое за действительное… не годится…»

Притворив осторожно дверь в комнату, женщина поднялась в зал.

— Лиза, вели Глаше помочь тебе распаковать вещи, — бросила мимоходом Натали и поспешила на конюшню, решив, что Савелий пошёл поить лошадей, и не ошиблась. Всё здесь выглядело как прежде, но необъяснимое напряжение чувствовалось во всём, будто в окружающем пространстве притаилась незримая, еле уловимая тревога, тайна. Но Натали трудно было обмануть. Она почувствовала эту перемену, как только встретилась взглядом со своим спасителем. Натали вообще тонко чувствовала людей, независимо от их сословия, возраста и настроения. Будто невидимые нити тянулись из их глаз к её душе, обозначив свой цвет: смятения, страха, радости, благоговения. Эту свою способность она не обозначила для себя, просто пользовалась ей, словно таковая имелась у всех без исключения. И она не задумывалась, все ли так чувствуют, как она. Вот перед ней человек, и сразу образ. Она охватывала его целиком, будто фотографировала, но не глазами — сердцем. Бывало, что ей не нужно было даже слов, глаза говорили красноречивее всякого слова.

— Когда это случилось? — обратилась она к старику.

В воздухе повисло долгое молчание, Натали не торопила.

— А как пришло известие из штаба, что кораблик их затонул… Так и слегла, — Савелий погладил холёную шею Звёздочки. Кобылица повела головой в сторону хозяина, ткнулась влажными губами в его ладонь, привычно ища в ней припрятанный для неё кусочек сахара.

— Какой кораблик?

— Судно, значит, их, где Володенька служил наш, повредилось, значит… В Северной бухте… А утром Надежда Дмитриевна к завтраку не вышли. Вот оно как бывает, — опущенные плечи Савелия затряслись, голова безвольно опустилась на шею Звёздочки.

— А врач, что врач сказал?

— Уездный лекарь? Там на столике бумага его… Я в Сант-Петербург за лекарствами сам ездил… Поездом. А массаж они им через день делают. Вот и сегодня опять приедут, — Савелий вытер платком влажный лоб.

— Вот что, давай-ка ты опять на станцию. Запрягай лошадей, возьмёшь нам с Лизой билеты на поезд. На завтра, на утро. Нужно хорошего доктора найти для матушки, — Натали не скрывала слёз.

Сразу вспомнилось ей, как детьми прятались они с Володюшкой друг от друга в стогу лугового пахучего сена, как кувыркались до одури, забыв про горячий обед, как неистово плескались водой, подстерегая друг друга в густых камышах.

— Да вы бы хоть с дороги-то отдохнули, ведь лица на вас нет. Эти англичане вас совсем голодом заморили!!! — Савелий смешно тряс перед своим лицом сжатыми кулаками.

Натали грустно улыбнулась.

— Отдохнём ещё, дядя Савелий… успеем, — еле слышно проговорила она и, подобрав подол платья, медленно, словно нехотя зашагала к дому. Оглянувшись, Натали сказала вдруг, вспомнив неожиданно о чём-то важном: — А мы ведь не одни, пополнение с нами.

— Да я уж заметил, распорядился, чтобы Глаша корзинку принесла и молоко подогрела.

***

Отец Натали — Волошин Роман Александрович — служил корабельным инженером в судостроительном предприятии Санкт-Петербурга «Адмиралтейские верфи». Обуреваемый с детства страстью к кораблям, он неистово мечтал о военных походах, схватках с пиратами, приключениях. Уже в подростковом возрасте юноша мастерил корабли и кораблики из всего, что попадалось под руку, придумывал необычные конструкции, которые заставляли плавать разные предметы: коробки из-под спичек, табакерки, сложенные по-особому обёртки. Всё, что могло хоть как-то держаться на воде, побывав в его руках, начинало вдруг двигаться. Водрузив на своих придуманных кораблях разноцветные паруса, юноша устраивал в лужах, долго не высыхающих после обильного дождя, настоящие баталии. Местные мальчишки с гамом и улюлюканьем наблюдали эти сражения, угадывая на спор победителей и побеждённых и под занавес отвешивая друг другу смачные подзатыльники.

С детства Волошин увлечённо и много читал. Мальчику нравились Гомер, Купер, Вальтер Скотт, Стендаль, а повести об отважных мореплавателях становились настольными книгами, которые он неоднократно перечитывал уже в старшем возрасте. Но родители не приветствовали военную службу, и свою мечту о кораблях Волошин воплотил не по-юношески прозаично — практически: «не плавать, так строить» — таким вот обычным образом. Изобретательность и подвижный ум юноши не остались без внимания родителей, и они определили его в петербургскую гимназию с намерением подготовить к поступлению в университет. Получив среднее образование, Волошин на отлично выдержал вступительные экзамены в Санкт-Петербургское инженерное училище, после окончания которого был зачислен в Московский университет на факультет физических и математических наук. В первой половине XIX века из стен этого заведения вышли многие выдающиеся учёные, общественные деятели и писатели того времени.

По окончании университета мечта Волошина осуществилась, он принимает участие в создании отечественных военных и пассажирских судов, поступает работать на судостроительный завод «Адмиралтейские верфи». Работа корабельного инженера-изобретателя целиком захватила молодого Волошина. Он оказался стоящим у истоков новой эпохи в кораблестроении, когда осуществлялся переход от деревянных кораблей к металлическим судам, когда стало возможным применение кованого железа, а затем и прокатной стали. Эта революция и масштабы строительства вполне соответствовали устремлениям молодого человека. Под руководством Волошина осуществлялся спуск на воду парохода «Волга», оснащённого сдвоенной паровой машиной. Вскоре молодого инженера приглашают в качестве консультанта на Николаевский судостроительный завод для участия в строительстве судов нового образца, а уже через два года предлагают место преподавателя в Императорской военной академии при Генеральном штабе России.

Надежду Дмитриевну молодой Волошин встретил в 1829 году во время спуска на воду небольшого круизного судна «Вдохновение». Прошёл всего год, как Роман Александрович поступил на службу, его неиссякаемый пыл изобретателя не давал спать по ночам, мечты и амбиции будоражили воображение, новые идеи захлёстывали, и десятки… сотни чертежей заполняли небольшое помещение взятой в аренду квартирки в центре Санкт-Петербурга. Волошин жил отдельно от родителей, самостоятельность была у него в крови. Навещал он отца с матерью в свободное время, которого у него, по правде говоря, почти не было.

Наденька стояла на капитанском мостике «Вдохновения» в окружении молодых офицеров, придерживая одной рукой большую с полями шляпу, и рассеянно улыбалась. Взгляд её, устремлённый в пространство, отрешённо бродил по строениям верфи, но мысли витали далеко от происходящего. Каштановая непослушная прядь постоянно выбивалась из-под бахромы её белого прозрачного шарфа, и девушка поминутно поправляла волосы другой рукой. Она казалась такой хрупкой и невесомой, что думалось, ещё чуть-чуть, и ветер подхватит это лёгкое создание и понесёт в небо к хмурым свинцовым облакам. Один из стоящих рядом офицеров что-то увлечённо рассказывал девушке. Она повернулась ему навстречу, и в этот момент вихрь подхватил её шляпу, закружил и понёс по направлению к верфи — туда, где столпились наблюдающие за спуском судна. Шляпа словно по велению волшебной палочки спланировала к горстке возбуждённых наблюдателей, и Роман, инстинктивно выкинув вперёд руку, движением фокусника поймал её. Поймал свой счастливый шанс оказаться рядом с таинственной незнакомкой.

Следующие полгода были встречи, много встреч. Они бродили по скверам Санкт-Петербурга, посещали оперу, художественные выставки, а то просто отправлялись в круиз по Неве. На счастливом судне в верхней палубе у них даже были свои заговорённые места. Билеты на эти места почему-то не продавались другим пассажирам. То ли их оставляли специально для Волошина, то ли так совпадало, что не было желающих. Ближе к зиме Роман Александрович сделал Наденьке предложение. Родители обоих были людьми понятливыми, культурными, видели пылкие чувства детей и радовались за них. Венчались молодые в Николо-Богоявленском морском соборе на Никольской площади.

Первые два года супруги жили в Санкт-Петербурге, но когда родился Володенька, Надежда Дмитриевна переехала с сыном в родительское имение. Родители Нади владели обширными землями близ Выборга, имели более двух тысяч душ крестьян и исправно платили в казну. Дочери они дали достойное образование, но судьба знатной девицы того времени была предрешена, обусловлена русскими традициями и моралью общества — замужество, дети, церковь. Когда родилась Натали, у Романа Александровича и Надежды Дмитриевны и вовсе разладилось меж собою. Муж так и не сумел уговорить жену окончательно переехать в Петербург, оставить сельскую жизнь. Уж слишком она была пропитана той уютной атмосферой, которая царила в поместье Протасовых. Озёра, леса, лошади, деревенские катания, святки, весной — посевная, осенью — урожай. Протасовы были исконно русскими людьми, принадлежавшими скорее к помещичьему сословию, хотя и очень зажиточными. Надежда Дмитриевна любила повторять: «Здоровье детей превыше всего, свежий воздух и питание». И что против этого возразишь? Роман Александрович всё реже виделся с женой и детьми. А когда родители захворали, Наденька охотно взяла хозяйство в свои руки. Она будто создана была для ведения дел: с интересом изучала амбарные книги, которые вёл когда-то её прадед, а потом дед. Затем она провела перепись крепостных имения и неожиданно для всех вздумала расширяться, обратилась к Роману Александровичу с просьбой помочь закупить новое оборудование для лесопилки. Земли Протасовых всегда славились своими лесными угодьями. Хозяева усердно следили, чтобы молодой подлесок не вырубался, а на месте вырубок вели раскорчёвку, давали почвам год-два отдохнуть и засаживали пустые территории саженцами берёзы, тополя, дуба, сосны. Эти породы были хорошим строительным материалом и приносили немалый доход семье. В имении ещё при жизни деда Надежды Дмитриевны была организована артель, где крестьяне занимались промыслом тюленей, передавали свои умения от деда к отцу, от отца к сыну. Тюлени — доверчивые животные. Они стаями заходили из Балтийского моря в Выборгский залив и отлёживались на прибрежных островах. Тюлений жир и невыделанные тюленьи шкуры с охотой приобретали заезжие в Выборг купцы. Когда Надежда Дмитриевна обнаружила, что часть муки, что давала мельница, из года в год остаётся без употребления, она решила открыть в Петербурге небольшую пекарню и лавку, где можно было торговать свежим хлебом. Аппетиты её с каждым годом росли, и помещица уже самостоятельно не справлялась со своим разросшимся хозяйством, не могла контролировать каждую мелочь. Тогда она часть своих обязанностей передала Савелию. То был человек, которому можно было по-настоящему доверять. Он не раз доказывал ей свою преданность, проявлял сноровку и искреннюю заботу о деле, показал себя как рачительный хозяин. Вот что всегда хотела видеть Надежда Дмитриевна в своём муже, традиции семьи были ей глубоко близки, душа тянулась к хозяйству, к земле. А Роман был от всего этого далёк. «Э-э-эх! Корабли ближе тебе детей родных», — в сердцах как-то выпалила она мужу. По-настоящему Роман Александрович сблизился со своими детьми, когда они уже выросли. Владимир после окончания гимназии поступил в офицерский класс Морского кадетского корпуса в Петербурге, а Наташу тремя годами позже отдали в Институт благородных девиц, после окончания которого она достойно выдержала экзамен и была зачислена на Высшие женские медицинские курсы. И дети по духу тяготели более к отцу, нежели к матери. Родителей всё же на какое-то время сблизила помолвка Натали и Николая, сплотил отъезд дочери за границу. Но пути их затем снова разошлись, уж очень разными были они в своих устремлениях и помыслах.

VII. А тем временем наверху

И ангелы хвалу Творцу с небес вещая,

Сливались в мощный трубный хор,

Симфонией любви полёт сопровождая

На самом краешке Земли — на пиках гор.

Их голос у подножий тишиною стал,

Его услышать можно только сердцем,

То Божий Дух неслышно отворял

Любовью к Свету потайные дверцы.

На высоком холме в лучах полуденного солнца сидели двое. Морские волны, ударяя о прибрежные валуны, спорили о чём-то своём как люди. У подножия холма резвился малыш. Его звонкий хохот отражался эхом от каменных глыб, улетал ввысь, превращаясь по пути в тишину и сливаясь с музыкой небесных сфер. Мать закрывалась от солнца зонтиком и с интересом наблюдала за сыном. Пёс рыжего окраса неистово рыл мокрый песок, рычал, хлёстко ударяя себя мокрыми ушами и разбрызгивая во все стороны воду. Собака и мальчуган бежали вдоль берега, перепрыгивая через волны и обгоняя друг друга. Эту идиллию наблюдали сверху двое, думая каждый о своём.

— Что ты сегодня так тих? Печаль на твоём лице, — осторожно спросил друга Люций.

— Род, который я курировал. Какой-то чудак оборвал все родовые связи, все нити.

— Ты мог на это как-то повлиять?

— Нет. У Серых Магов другая канцелярия. Мы можем их только наблюдать.

— Так уж и серый, откуда он там взялся?

— Был белым, попал в рабство. Потом роковая любовь.

— Тут нет твоей вины. Ты же знаешь, привязываться к людям не безопасно. Это всё равно, что провалить всё дело.

— Тут дело не в привязывании.

— Что тогда?

— Есть среди них один. Он остался жив. У него миссия на Земле. Его вынесло на Зеро в третью мерность. И где бы он ни был, останется моим подопечным. И ещё… Натали, я тебе о ней рассказывал. Она осталась без поддержки, совсем одна.

— Ты есть у неё.

— Но она-то этого не знает, — грустно улыбнулся второй ангел, — она знает, что в одночасье лишилась самых близких людей.

— Да… на Зеро, дело почти гиблое.

— Если соседняя ячейка не подключится вовремя, исследователи его угробят. Они пытаются вскрыть память пришельца, всё по схеме, как обычно. Его нужно вернуть на Землю, обязательно вернуть!

— Пятимерные знают о нём?

— Да, их человек работает с Землянином. Думаю, он всё понимает.

— А Землянин? Он хотя бы осознанный?

— Я пока не понял. Молчит Землянин.

VIII. Другая реальность

Планета Зеро располагалась на периферии галактики и имела ячеистую структуру. Каждая её ячейка обладала своей мерностью, отличной от мерности соседней ячейки. Все планеты галактики гармонично эволюционировали, двигаясь от малых мерностей к более высоким. В процессе развития они постепенно меняли свои орбиты и наклоны осей. Обитатели планет эволюционировали синхронно со своими обителями, переходя к более высоким вибрациям. И только Зеро была в этом смысле стационарна. Каждая ячейка Зеро миллионы лет поддерживала одну единственную мерность. В ячейках Зеро воплощались души, не успевшие эволюционировать за своими планетами. Попадали эти души в ячейки, соответствующие их мерности и уровню развития. Им предоставлялась возможность развиваться на Зеро бесконечное количество жизней. И если им удавалось на Зеро догнать свои планеты, то они могли вернуться и вновь воплотиться у себя на Родине в своём роду. Но такое случалось редко. Эти упрямцы бесчисленное количество жизней передвигались по ячейкам Зеро, и совсем немногие из них, закрепив результат, могли наконец вернуться на свои планеты. Зеро была для таких душ изгнанием в своём роде.

Ячейка Сэль (третья мерность)

— Действие препарата закончилось, включайте аппаратуру.

— У нас всё готово, можете начинать. Фаза бодрствования подходит к концу.

— Освободите помещение.

Слабый свет сочился сквозь нити ресниц. Мужчина пытался разглядеть источник света. Посетители вышли, и палата опустела, лишь тень от предмета, на котором он лежал, рисовала чёткие очертания на полу. Лежащий сделал попытку приподняться на локтях и обессилено опустился на спину, почувствовав всю тяжесть своего тела. «Надо же, а казалось таким лёгким — почти невесомым, будто паришь под потолком. Где же источник света?» На противоположной стене обозначились еле заметные контуры. Рисунок напоминал саркофаг. Прорезь в стене подалась внутрь, затем вправо. В проёме появился человек. Он неслышно шагнул в открывшийся проём и направился к лежащему на кушетке мужчине.

— Какое сегодня число? — обратился подошедший к пришельцу.

Молчание. Мужчина больше не пытался приподняться. Взгляд его был осознанным, спокойным.

— Вы знаете, какое сегодня число?

Молчание.

— Назовите своё имя.

Землянин закрыл глаза и отвернулся.

— Отбой. Чёрт знает что!!! Вы можете увеличить время бодрствования? Хотя бы немного! — возмутился вошедший.

— Помилуйте, нам его тогда на месяц не хватит, — пробурчал из пустоты недовольный голос.

Ячейка Сэль

Сэль была отдана под третью мерность. Сюда приходили души с других планет на исправление. Это были либо отпетые прожигатели жизни, либо безнадёжные атеисты. Однако среди них попадались и сумасшедшие исследователи — совсем небольшой процент. Их девиз: «да здравствует рациональность». Этих ничуть не смущала мораль. Из жизни в жизнь они терялись в бесцельных исследованиях, надолго зависая в парадоксах материи и до одури блуждая в своих бесконечных экспериментах. Населявших эту ячейку объединяло одно — беспамятство своего прошлого опыта. Они не ведали о своих прежних формах, победах и долгах. Они прочно сидели в своём застрявшем сознании и не успели за своими планетами, эволюционировавшими в четвёртую, а затем и в пятую мерность. Эта ячейка была отдана им на откуп, и время их пребывания здесь полностью зависело от того, как быстро они исчерпают её потенциал. Нужно сказать, что те самые исследователи отдалённо об этом догадывались и в последнее время пытались двигаться в своих экспериментах именно в этом направлении.

В ячейку вели три входа, но исследователи знали только два. Через первый они попадали сюда сами, а второй преподносил им сюрпризы — пищу для их бесконечных опытов. Этот второй вход они называли «каморой». И нужно отметить, что «рыбка» сюда не попадалась уже давно. И тут они не могли угадать, когда случится следующий улов. Они регистрировали появление гостей уже много лет и не могли выявить закономерность попадания в камору нового материала, связать с наличием каких-либо определённых факторов. Камора была прерогативой только лишь исследователей по той простой причине, что всем остальным обитателям трёхмерной ячейки на неё было откровенно наплевать. Весь казус состоял в том, что гости из каморы в состоянии бодрствования в ячейке третьей мерности могли находиться очень недолго, видимо, там, откуда они появлялись, время текло иначе, чем на Зеро. И эту проблему исследователи решали уже много лет. Большинству гостей не удавалось прожит в Сэль более одного года, так как в состоянии бодрствования они быстро старели и умирали. Поэтому исследователям никак не удавалось развернуться в своих опытах.

Когда замигала красная лампа, Сторн подумал, что аппаратура дала сбой, но взглянув на заветный монитор, обнаружил в каморе долгожданного гостя.

Прошел уже месяц с той минуты, как пришельца подняли в приёмник. Исследование на вирусы прошло успешно, ДНК удалось активировать на шестьдесят восемь процентов. Это оказался самый высокий процент за последние несколько столетий. В электронных архивах исследователей хранились данные из разных обителей, времён и цивилизаций. Чаще всего экспериментаторам удавалось расшифровывать память своих гостей, но бывали случаи, когда она к пришельцам не возвращалась. И тогда с победой можно было поздравить исключительно представителей области медицины. Новенький не спешил радовать своих хозяев. Приборы зарегистрировали отменное здоровье — все показатели в норме, но мозг молчал. Создавалось впечатление, что пришелец осознанно контролирует ситуацию. За последние сто лет это был второй случай, когда аппаратура зарегистрировала силу волевого центра, в разы превосходящую силу зоны инстинктов. «Такого не запугаешь», — усмехнулся Сторн. Встречались ему и среди своих фанаты, которые ради науки соглашались положить на плаху собственную жизнь, но Сторн не приветствовал такого рвения и в узких кругах откровенно называл это шизофренией. Он не верил аппаратуре, не верил, что новенький не в себе. Вторую неделю куратору не удавалось заснуть до самого утра. «Как же тебя расшевелить? Как?!» Эта ночь порадовала его более, чем предыдущие.

— Нужно проверить центр эмоциональных образов, просмотреть всё — от начала до конца.

— Но это тысячи, миллионы кадров! Вы знаете, сколько нам на это потребуется времени?!

— Найдите самый яркий! Нужно вычленить самую яркую эмоцию. Бёз закончил свои исследования, хвастался, что нащупал, как эмоции трансформировать в голограммы. Пусть попробует, чёрт возьми. Их финансирование зашкаливает, а где результат?!

Бёз — молодой учёный, назначен руководителем отдела эмоциональных образов три года назад. В институте его считали красавчиком. Это была совершенно закрытая личность, но его инкогнито особо никого не волновало, поскольку в этой среде люди оценивались исключительно по результатам их деятельности. Одновременно Бёз являлся представителем ячейки пятой мерности, но «трёхмерные» об этом не догадывались.

— За этот месяц он постарел уже лет на двадцать, какую яркость вы там хотите увидеть?

— Значит, нужно было с этого начинать! Вы когда стимулировали мозг в последний раз?

— Два дня назад.

— И что?!

— Молчит память.

— Я вас всех поувольняю к чёртовой матери!

— Что ж, давайте попробуем, альтернативы всё равно нет.

— Будет что-то интересное, приглашайте и скажите Бёзу, чтобы приготовил мне отчёт за последние три месяца… о проделанной работе.

Ячейка Урусэль (пятая мерность)

Третий вход в Сэль контролировался соседней ячейкой — Урусэль, но трёхмерные не догадывались о наличии третьего входа. Обитателям пятой мерности было позволено помнить свои самые яркие воплощения с целью фиксации уровня уже достигнутых вибраций. Это давало возможность не опускаться ниже уже достигнутого в каждой следующей жизни. Пятимерные называли себя «Урусэль» — Свет. Третьим входом соседней ячейки Сэль пятимерные пользовались, чтобы входить к своим соседям, так как тех, что попадались в камору к исследователям, нужно было своевременно возвращать обратно, потому как исследователи часто заигрывались. Они были на пороге проникновения в матрицы пришельцев. А этого никак нельзя было допустить. Вскрыть матрицу означало вмешаться в карму. В особом отделе Урусэль хорошо понимали, что уровень технических достижений исследователей значительно выше уровня их сознания, поэтому они могли нарушить гармонию в галактике. А этого делать не позволялось никому. Урусэль инкогнито осуществляли контроль над соседней ячейкой.

Бёз составил подробный рапорт о сложившейся ситуации в Сэль. Распорядитель поднял правую руку, взгляды присутствующих устремились в его сторону.

— Заседание Совета считаю открытым. Вам слово, — он повернулся в сторону крепко сложенного, с выразительными глазами молодого человека.

Бёз открыл Книгу Основателей и, положив рядом инкрустированную алмазами платиновую закладку, торжественно зачитал:

— «Нарушение гармонии и внедрение в матрицы субъектов, независимо от сложившихся в системе обстоятельств, карается низведением виновных в предшествующую мерность и заключением их в ней бессрочно». Если мы позволим им построить голограммы эмоциональных образов Землянина и показать ему их, то его последующее поведение может скорректировать его матрицу и косвенно повлиять на общую матрицу. И тогда, — он грустно улыбнулся, — тогда вы меня здесь больше не увидите.

— Но ты же будешь наблюдать Землянина, жёстко контролировать процесс.

— У меня нет пропуска в приёмник. Это совсем другая епархия. Сэль считают нерациональным допускать к пришельцу лишних людей. По их мнению, это минимизирует утечку информации.

В Совете Урусэль обитателей третьей мерности называли «Сэль», что означало «Круг». Пятимерным было очевидно, что Сэль движутся бесконечно по одному и тому же кругу, не желая устремляться из его центра вверх. Только так те могли достичь следующей мерности. Но, видимо, не могли… или не хотели?

— Ты руководишь их отделом три года, и они считают тебя лишним?

— Они недоверчивы, иначе вы давно бы имели возможность лицезреть их среди нас.

— Какой же из образов Землянина ты считаешь наиболее ярким — шоковым для него?

— Это женщина! Молодая женщина… Хрупкая, с большими карими глазами. Похоже, что мы имеем дело с эпохой девятнадцатого века. Её одеяние указывает на это. Она находится в огромном сооружении — подобие замка. Такие строили в то время на Земле на материках Океании.

— Среди образов есть ещё кто-нибудь? Может, сначала Землянину стоит их показать?

— Думаю, что в этом случае мы не добьёмся нужного результата, по яркости эта эмоция во много раз превышает другие.

— У кого есть конструктивные предложения?

— Я могу попытаться организовать их встречу в нашей мерности… на ментальном плане. Это даст возможность спрогнозировать поведение пришельца, а также понять, насколько активна его память, — Кейт явно была против того, чтобы позволить трёхмерным хоть сколько-нибудь приблизиться к цели. И Распорядителю не составляло труда понять причину её волнения. Бёз был той причиной. Девушка не хотела его терять. Их многолетняя совместная работа подходила к концу и обоим обещала переход в следующую мерность. Распорядитель прищурился, подумал про себя: «Эта особа глубоко заблуждается, ведь переход обусловлен не только ростом каузального тела, но мотивами. А мотив-то не тот! Не любовь мотив-то, не сострадание. Рано тебе туда, деточка, ой как рано». И это не было радостью, в его статусе такова была неуместна. С пониманием и отеческой нежностью относился он к этой девочке. «Не торопи события, милая. Твоё время придёт, дверь открывается, когда этого совсем не ждёшь», — грустно подумал Распорядитель.

— Что скажешь? — вопросительно взглянул он на Бёза.

— Но их встреча может повлиять и на её матрицу, обусловить также и её последующий выбор.

— Она и сама могла бы докопаться до этого выбора, — вызывающе произнесла Кейт.

— Ты забыла, что все связи контролируются системой, кого хочешь обмануть? — Бёз устало посмотрел девушке в глаза.

— Кто ещё желает высказаться?

Присутствующие молчали.

— Ну, тогда давайте перенесём это решение на завтра. Ночь у нас впереди… да и день ещё не закончился, — Распорядитель дал понять, что все свободны.

Ячейка Сэль

— Вы готовы, Бёз? — раздался из динамика недовольный голос куратора.

— Да. Аппаратура включена.

— Вы можете пройти в приёмник, я оформил для вас пропуск. Эй, вы там! Будите Землянина, — Сторн был сегодня явно не в духе.

— У вас есть пятнадцать минут. Это соответствует одному году жизни на Земле, — проговорил динамик.

— Тридцать! Тридцать минут, чёрт побери… и ни минуты меньше!!! — был ответ.

— Сеанс перезапущен на тридцать минут. Три… два… один…

В следующее мгновение в противовес этой грозной прелюдии, пространство наполнилось мелодичными, средней частоты звуками.

Мягкий свет постепенно обошёл белые стены комнаты, подкрадываясь к кушетке с пришельцем. Двое в белых халатах склонились над бледным лицом лежащего на кушетке мужчины.

— Как вы себя чувствуете? — обратился Сторн к землянину.

Мужчина всматривался в незнакомые лица.

— Натали, моя Натали. Что вы с ней сделали?

— Кто есть Натали?

— Моя Натали… — мужчина закрыл глаза, вновь погружаясь в мир образов.

На его виске вздулась тонкая голубая жилка.

— Сердцебиение на критической отметке, — раздалось в динамике.

— Снизьте уровень адреналина, будите пациента, время дорого, — распорядился Сторн и обратился к Бёзу, — что показывают ваши датчики?

— Можно продолжать, его потенциал выдержит нагрузку.

Землянин вновь открыл глаза, теперь его взгляд остановился на втором мужчине. Было заметно, что второй вызвал у пришельца большее расположение.

Быстро сориентировавшись в обстановке, куратор передал Бёзу диктофон.

— Оставайтесь с пациентом, вот, возьмите, — он подал коллеге пластмассовую коробочку, продолжайте без меня, буду ждать вас у себя.

Удовлетворённо хмыкнув, куратор размеренной походкой направился к выходу. А Бёз предусмотрительно поставив диктофон на паузу, доверительно взглянул на лежащего.

— Слушайте меня внимательно, обдумаете всё после. Вы не на Земле. Наша с Вами задача вернуть вас на Землю. В этом заинтересованы Высшие силы. Там вы встретите свою Натали. Для этого вы должны мне довериться и слушать только меня. Я вам помогу.

— Почему я должен вам верить?

— У вас нет другого выхода. Здесь другое время. По нашим меркам вы здесь только десять дней, а постарели уже лет на пятнадцать. На Земле о вас давно забыли.

Землянин задумался, веки его слегка дрожали. Видно было, что он снова пытается погрузиться в мир образов. Бёз предусмотрительно кашлянул, внимательно рассматривая пришельца.

— Я согласен.

— Не говорите лишнего, я буду задавать формальные вопросы. Отвечайте коротко: да или нет.

Землянин понимающе моргнул. Бёз переключил диктофон на «Запись».

— Назовите ваше имя, — мягко обратился он к пришельцу.

— Николай.

— Ваш возраст.

— Тридцать пять лет.

— Род занятий.

Землянин вопросительно посмотрел на собеседника, тот одобрительно кивнул в ответ.

— Я дипломат, русский дипломат.

— Ваше последнее место пребывания.

— Англия.

— Год.

— Одна тысяча восемьсот пятьдесят второй.

— Что с вами случилось? — внимательно глядя на пришельца, Бёз отрицательно покачал головой, вы помните, что с вами произошло?

— Нет.

— Где вы находились? Ваше последнее воспоминание на Земле?

— Не помню.

— А Натали, как она с вами связана? — Бёз отрицательно покачал головой.

— Я не помню, — был ответ, Землянин закрыл глаза.

— Отключайте нашего гостя, на сегодня достаточно, — громко скомандовал Бёз.

В динамике раздался еле слышный щелчок. Мужчина вытер платком вспотевший лоб, выключил диктофон и направился к выходу. Прежде чем обсудить со своими сложившееся положение, ему предстоял разговор с куратором Сэль.

— Наш гость слишком устал, я ограничился двадцатью минутами, — он протянул Сторну диктофон.

Прослушав внимательно запись, куратор задумался.

— Когда вы предполагаете следующую встречу?

— Мне нужно просмотреть наши архивы, этот период на Земле, отношения между Англией и Россией. Нужно проанализировать эмоциональный фон пришельца во время сегодняшней беседы, выделить основные паттерны. Думаю, не раньше, чем через неделю.

— Три дня. Пропуск продлю. Можете в любое время посещать гостя по мере необходимости. Возьмите, это теперь будет вместо отчёта о вашей работе, — Сторн протянул Бёзу диктофон. Письменные отчёты после каждого свидания мне на стол, — закончил куратор.

Перебирая в мыслях все подробности случившегося, Бёз заключил: «Что ж, время пошло. Теперь всё зависит только от нашей оперативности, нужно посоветоваться с Кейт».

IX. Леонардо

— Вы куда, молодой человек? — обратилась вахтёр к мужчине. — Вы родитель?

— Что? Ну да… да, я родитель. Где у вас тут фламенко танцуют?

Женщина подозрительно посмотрела на Леонардо.

— Обучают. Балетный класс, сто тридцать четвёртый кабинет, — сухо сказала женщина и укоризненно прошептала вдогонку: — Папочка… такого самого водить нужно… за ручку.

Мужчина через две ступеньки взлетел на второй этаж.

Стены были здесь увешены разнообразными снимками: сцены из детских спектаклей, концертные выступления детей, награждение победителей танцевальных и хоровых конкурсов. В просторном холле располагалась фотогалерея «Край родной». А по длинному коридору в промежутках между дверей учебных классов он обнаружил фотопортреты руководителей детских кружков. Медленно скользя взглядом по лицам на снимках, мужчина нашёл справа от двери в балетный класс портрет Софии. Леонардо остановился и принялся разглядывать лицо женщины на фотографии. Ему казалось, будто он видит это лицо впервые. И одновременно каким-то внутренним чутьём Леонардо понимал, что связан с нею узами далёкого неведомого прошлого, что роднее в этом мире у него никого нет. И тут даже не влечение, молодость. Как же это вышло? Зачем? Откуда такая зависимость? Намеренно он отошёл и прицелился взглядом с противоположной стены. Затем стал разглядывать снимок с другого ракурса. С какой бы стороны Леонардо ни взглянул, глаза Софьи будто следили за ним. Блеск этих глаз выдавал эмоциональную, ранимую натуру. И чтобы это распознать, вовсе не обязательно было иметь художественное образование. Но Леонардо видел в этих глазах нечто большее. «Свешникова София Владимировна, руководитель танцевальной студии „Фламенко“» — отсвечивала надпись внизу под портретом. «Свешникова… Свеча. Свет… Свет в окне», — раздражённо огрызнулся художник сам с собой и резко дёрнул на себя ручку двери. Дверь не поддалась.

— Молодой человек! Папаша! Занятие закончится через полчаса.

Вахтёрша не поленилась подняться на второй этаж. Любопытство взяло верх, такого взлохмаченного стилягу… недотёпу она не видела раньше среди родителей, бабушек и дедушек. «Что это за чудо такое к нам пожаловало», — недоумевала женщина. Леонардо, отмахнувшись от навязчивой вахтёрши, нервно постучал. Дверь приоткрылась, и он увидел сосредоточенное лицо Сонечки.

— Ты почему не берёшь телефон, я даже адреса твоего не знаю.

— Флорео от себя, плечо в первой позиции. И-и-и! Начали! — чётко проговорила женщина в зал и обернулась к Леонардо: — Что-то случилось? У меня ещё полчаса.

— Я буду ждать тебя в кафе на углу, — его рука инстинктивно потянулась к запястью женщины.

— Не здесь!! Хорошо, — она обернулась в зал, — осанку держите! Где опять глаза? Почему в пол? Глаза прямо смотрят!

Мужчина попытался заглянуть за её плечо, но Софья предусмотрительно потянула ручку на себя, дверь захлопнулась.

Прождав более часа за столиком кафе, художник вернулся. Стоя на входе в здание, Сонечка разгоряченно что-то внушала начинающей полнеть молодой женщине, а одетые по-зимнему вспотевшие дети оголтело носились вокруг, выделывая разные па и выкрикивая что-то друг другу. Заметив боковым зрением Леонардо, Софья быстро свернула разговор и направилась к выходу.

— Если ты всегда так расстаёшься со своими мамочками, твои два часа превращаются в четыре, — Леонардо заглядывал Софье в глаза, в его тоне не было раздражения.

Он так соскучился. После месячной разлуки мужчина будто впервые рассматривал родные черты, касался пальцами её одежды. В груди он ощутил знакомый жар.

— Я заказал нам коктейли… слабоалкогольные.

Софья подхватила Леонардо под руку. Вся работа над собой улетучилась вмиг, была забыта, как надоевшая приторная пилюля. Она вновь жила, жила всем своим существом, с наслаждением вдыхала грудью морозный колючий воздух. Будто летела сама над собой. «И как такой бред только мог прийти мне в голову?» — подумала Софья и крепко сжала сильную руку под сукном пальто.

***

Лео плохо помнил себя ребёнком. Да и вспомнить особо было нечего. Помнил, что всегда был предоставлен самому себе. Родители играли в местном театре. Они частенько после вечернего спектакля вваливались в их квартиру всей труппой. Дверь в детскую в такие вечера запирали снаружи на ключ, но запах сигаретного дыма проникал сквозь стены, его невозможно было спрятать. Лео вспомнил бы этот запах и через сто лет. Бывают у нас такие якорьки из детства или юности. Принесёт случайный ветерок вдруг знакомый запах из прошлой жизни, или откуда ни возьмись всплывёт из непроходимых глубин памяти до боли знакомый мотивчик, будто мираж… оазис в пустыне. И ты уже не здесь. Ты распят, тебя нет. И невозможно понять, какой сейчас год и ты ли это на самом деле. На какое-то мгновение оказываешься в совершенной пустоте.

До пяти лет с ним оставалась бабушка. Потом она умерла, но ему не сообщили, чутьё подсказало. Уже тогда было познано одиночество, словно сиротство… и ещё ненужность. После бабушки целый год Лео забирала из детского сада соседка Настя. Он часто засыпал в её квартире на маленьком диванчике под монотонное воркование грудного низкого голоса девушки. Настя училась в медицинском институте и запоминала латинские названия, тихонько распевая их на разные голоса. Накормив мальчика, она укладывала его на свой диван, укрывала пледом. Сама садилась рядом на пол, поджав под себя ноги, брала большую толстую тетрадь и, закрыв глаза, начинала нараспев говорить чуднЫе слова, изредка подглядывая в узкую щёлочку между нижним веком и пушистыми ресницами. Леонардо наблюдал эту картину снизу, незаметно рассматривая, как дрожали ресницы девушки, и представлял её глаза перевёртышами.

— Я вижу твои глаза вверх ногами, — шептал он ей сквозь сон.

— Спи… — Настя подносила ладошку к его глазам, стараясь не смотреть в свою тетрадь.

Спустя годы отчётливо припомнить девушку он уже не мог. Её образ прятался в нём будто за стеклом, которое запотело от горячего дыхания. Он видел её внутренним зрением, помнил запах шерстяного клетчатого пледа, шершавость её руки и, конечно же, голос — то тёплое грудное воркование, похожее на голубиное. В целом это воспоминание было уютным, как парное молоко. И ещё он помнил, что так явно представлял себе, как нарисует её глаз вверх тормашками, отдельно от всего лица, как тщательно будет прорисовывать каждую ресничку. Лео тогда казалось, что нет ничего проще. Нужно только представить это, но не умом. Представить точкой, которая находится чуть ниже пупка… Вот так, ещё немного, он слышит её воркование, и рисунок сам собою возникнет на безупречно чистом листе.

А ещё он отчётливо помнил девочку, которой нёс огромный увесистый ранец. У подъезда она обернулась к нему, взяла свои вещи и неожиданно поцеловала его в нос. Мальчуган смутился, часто заморгал и побежал прочь. Он боялся, что она вдруг услышит, как бьётся его сердце, словно молотком отдаваясь в голове и где-то в животе. Жизнь оторвала его от Насти так же безжалостно, как и от бабушки. Родители переехали в Саратов. Они безудержно колесили по всей стране в надежде отыскать свой театр. Леонардо только начинал привыкать к новым сверстникам, как назревал следующий переезд. В девятом классе он жёстко заявил отцу: «Я больше с вами никуда не поеду». И неизвестно, чем всё это бы закончилось. Двусторонняя пневмония как протест, крик души — отрезвила неуёмных родителей. Лео пролежал тогда в стационаре около пяти месяцев. И причиной тому была уже не пневмония. Это было явное психосоматическое расстройство. Но как порой оборачивается жизнь. Именно здесь он встретил Андрея Владимировича — преподавателя рисунка художественного училища. Здесь он сделал свои первые наброски из окна больницы. Мать, серьёзно испугавшись за жизнь сына, предвосхищала каждое его желание. Но время ушло, трудно было отстроить надломленный мостик между ними. Сердце мальчика не откликалось на её запоздалые чувства. Леонардо был всецело поглощён рисованием. Это состояние отрешённости было новым для него, внезапным. Оно проявилось вовне, но он точно знал, что сформировано и оформлено это состояние было намного раньше — с самого детства. Оно шло из самых глубин, будто существовало ещё раньше его самого. А болезнь была только спусковым крючком для назревшей и вырвавшейся наружу лавины. Всё, что было прожито, скоплено, выстрадано, поднялось в нём с такой неудержимой силой, наполнило существование смыслом, вылилось из глубин и обозначило всем и ему самому его суть. До окончания школы Леонардо посещал Андрея Владимировича. Сначала они встречались в больнице, но постепенно юноша стал своим в семье учителя. Художник разглядел в мальчике тонкую, глубокую натуру. Его дерзкие образы выплёскивались на холст из какого-то неведомого бездонного знания. Мальчугану не хватало классической школы, но он выдавал смелые, нестандартные решения. Так бывает в спорте, делаешь всё не по канонам и выигрываешь. Леонардо поступил в художественное училище сразу на второй курс, сдав экзамен за первый экстерном. А после третьего курса его картины уже выставлялись на вернисажах в Питере и Москве. Их быстро раскупали, а о самом художнике заговорили в высоких кругах столицы, Леонардо получал заказы от влиятельных популярных особ. Ещё тогда он задумал свою картину-мечту. Ту самую, которая пылилась, теперь прячась от него самого за закрытой дверью на втором этаже мастерской, которую так хотела увидеть София.

Выйдя на улицу, Софья инстинктивно посмотрела вверх.

— Господи, как же некстати! Свет забыла выключить! Подожди меня здесь.

— Не нужно, я сейчас ей скажу, выключит. В конце концов, это её работа.

— Я сама. Ты не заметил, как она на тебя зыркнула, я быстро, — София поспешила к зданию.

— Тёть Саша, дайте ключи. Свет забыла выключить, — разгорячено воскликнула она.

— Да ты бы позвонила, я и выключила бы, возвращаться — плохая примета.

— Ничего, вам не бегать лишний раз, выключу сама. Старость, наверное.

— Э-э-э, милая моя… Какая же это старость? Старость — это когда ты ногу в раковину закинуть не можешь.

Сонечка прыснула. Она так же, как Леонардо два часа назад, бежала вверх по лестнице через две ступеньки.

— Эх, мне бы ваши годы… — сокрушённо проговорила вслед вахтёрша.

***

Они расположились за маленьким столиком, отгороженным ширмой от остального зала. Леонардо предусмотрительно заплатил официанту за этот столик, чтобы их место не отдали случайным посетителям

— Как ты жила без меня? — Леонардо подал ей коктейль.

Женщина задумалась. Отбросив назад светло-каштановую прядь, посмотрела на него в упор.

— Мы съездили в Казань. Второе место из девятнадцати городов.

— Вау!!!

— Заключила два контракта, на выступления в Таллине и в Екатеринбурге… И ещё мастер-классы буду давать… Параллельно.

— Когда собираешься?

— Три месяца у меня ещё есть, — София отхлебнула пахнущий мятой и огурцом напиток. Нужно успеть сдать экзамен по астрологии.

Леонардо задиристо посмотрел на неё.

— Ну, как там у нас планеты встали? Они сказали тебе, что я сегодня приду? Юпитер тебе сообщил? Ты такая нарядная, красивая.

— Я всегда нарядная. Зря ты иронизируешь. Мы соотносили планеты с участками человеческого мозга, — Сонечка прищурилась, оценивающе разглядывая голову молодого человека.

— Ну-ка, ну-ка? Это что-то новенькое.

Она будто ждала вопроса.

— У нас есть различные участки мозга, — увлечённо заговорила женщина, превратившись в одночасье в маленькую учительницу, — рептилоидный мозг, он отвечает за инстинкты самосохранения: схватить, урвать, совокупиться.

Леонардо не вникал в суть её рассказа и не слышал ровно ничего. Он наблюдал, как шевелятся её губы, как Сонечка струёй воздуха сдувает с века надоедливую прядь волос, как то опускаются, то поднимаются её брови. Он любовался её мимикой, вслушивался в мелодию голоса, внимая тому, как меняется его частота.

— Ты меня не слышишь!! — София сердито схватила мужчину за рукав. — Есть также лимбическая система, как у животных. С помощью неё мы можем обнять друг друга, прижаться, выразить эмоции, а есть неокортекс.

— Как же страдала моя лимбическая система весь этот месяц, она сейчас как голодный разъярённый тигр… умоляет о пощаде, р-р-р-р! А твоя?

— Я её отрабатывала на своих котах. Слушай дальше. Неокортекс — это высшие разделы мозга. С их помощью мы понимаем, что у нас есть будущее, и можем его планировать. Этот раздел есть только у человека.

— Вот мы и подошли к главному вопросу, — мужчина интригующе посмотрел на свою возлюбленную. Он нежно накрыл своей широкой ладонью её маленькую ручку, умоляя остановить наконец этот длинный урок.

Софья поперхнулась.

— Этот англичанин приглашает нас в своё поместье в Англию.

Повисло общее молчание.

— А с чего ты взял, что он приглашает не тебя, а нас?

— Он выставил условие, только вместе с той, что на портрете. Он оплатит нам всё путешествие, покажет замок. Он сказал, что у него есть для нас какое-то заманчивое предложение.

— Ты шутишь? — неуверенно проговорила женщина.

— Вот письмо, — Леонардо протянул ей лист тесненной бумаги с золотым вензелем «U.N.» в верхнем левом углу.

Софья принялась изучать текст, внимательно рассматривая каждое слово. Её взгляд медленно двигался вдоль строчек. Она тяжело прерывисто вздохнула, сосредоточенно посмотрела на Леонардо. Мысли её были где-то очень далеко, будто в другой жизни, из которой она совсем ничего не помнила.

— С этим нужно переспать, — серьёзно проговорила она. В одночасье Сонечка вдруг превратилась в уставшую зрелую женщину, лет на десять старше той, которая только что вещала о лимбической системе. Леонардо мгновенно передалось её настроение, от его прежних шуток не осталось и следа.

— За эти три месяца мы можем всё успеть, — умоляюще произнёс он.

София молчала.

X. Немытая Россия

— Барыня, барыня!!! Там вас требуют! Уж я им грозил! Говорил же, предупреждал! Не дело затеяли. Матушка ваша Надежда Дмитриевна не позволила б такое… Эх, да что там, — старик сокрушённо развёл руками.

— Что случилось? Да что же?!

— Пришли! Все пришли! Вас, барыня, требуют.

— Да кто пришёл-то?

— Крепостные наши! Скопом все пришли! — Савелий сокрушённо тряс головой.

Неделю назад Натали собственноручно отписала вольные крепостным. Несколько дней они трудились с Лизой, заверили грамоты семейной печатью. Савелий развёз бумаги по окрестным селениям и вручил каждому. Женщина напряглась, задумалась. В следующее мгновение она заспешила во двор.

Приказчик предусмотрительно открыл перед ней ворота. Натали бегло оглядела пришедших. Мелкие детали не ускользнули от её пристального внимания. Ветхая одежда не по сезону. Практически у всех на ногах плетённая из бересты обувь, такая не даст ногам остаться сухими в слякотную погоду. А у иных чуни из плотной рогожки с пришитым к подошве войлоком, перевязанные вокруг щиколоток тонким прутком. Молодую женщину рассматривали множество пар глаз, и трудно было определить, что в них. Смятение, страх, протест? Обречённость скорее.

— Проходите те, кто расскажет, что случилось с вами, — обратилась Натали к пришедшим.

Несколько крепких мужчин среднего возраста и роста несмело последовали за ней. Хозяйка решительно распахнула перед ними двери, приглашая войти. Гости замешкались на пороге.

— Барыня, матушка, Наталья Романовна! Да вы посмотрите на ноги на их! Ковры! Персидские! — Савелий предупредительно закрыл грудью дверной проём.

— Ничего страшного, почистим ковры, — Натали мимоходом взглянула на берестяные лапти мужчин и, предположив, что ноги их не многим чище этой обуви, добавила, — можете не разуваться.

Она проследовала в свой кабинет и, усадив гостей на добротные дубовые стулья, обратилась к Глаше:

— Глашенька, принеси-ка нам чаю да сахара больше захвати… кускового. Что случилось у вас? — взглянула она на мужчин.

Те смущённо молчали.

— Тогда спрошу так: чем недовольны вы? Своею свободой?

— Барыня, мы разве вам не служили по правде? За что… такая немилость? Вы скажите, мы вам всю землю засеем, саженцев посадим. Сколько пожелаете, — заговорили почти одновременно.

Натали повернулась в сторону узкой полоски света между портьерами. Медленно подойдя к окну, раздвинула тяжёлые занавеси. Солнечные лучи заскользили вдоль стен, играя зайчиками, преломляясь в воде стоящей на столе вазы с цветами. Комната наполнилась светом. Женщина задумчиво смотрела вдаль, будто впервые разглядывала тёмные острые вершины сосен, устремлённые в небо, а за ними полосу горизонта. Та была снизу тёмной — почти чёрной, а со стороны неба — розовой. «Не замечала, красоты не замечала… Да, к свободе нужно быть готовым, чтобы обрадоваться ей. Для свободы нужно вызреть. Это решение было необдуманным, поспешным. И главное, оно было безответственным по отношению к этим людям, за которых она была сейчас в ответе. Нет рядом матери, той, что прежде, брата… и Николая тоже нет. Связь с отцом оборвалась со времени их с Николаем отъезда в Англию. Один Бог знает, где он сейчас, жив ли? Что делать с этой свободой теперь, куда её девать? Да такая уж свобода ли? Нельзя стать свободной от самой себя. Чтобы это случилось, нужно, наверное… умереть».

Глаша принесла чай в большом фарфоровом чайнике и четыре ёмких стакана в медных подстаканниках. Девушка проворно расставила посуду на рабочем столе и, разлив пахучий напиток, неслышно выскользнула из кабинета.

— Ну, тогда придётся как-то обустраивать нашу жизнь… по-другому, — взглянула Натали на своих гостей, — дальше так жить мы не будем. Есть грамотные среди вас?

— Я… Могу расписываться… и читать немного, — робко произнёс самый молодой.

— Как твоё имя?

— Фёдором кличут, — мужчина смотрел прямо, не опуская глаз.

— Есть ещё в селениях наших кто грамоте обучен?

— Марья Попяткова, Прохор…

— Понятно. А столяры, плотники?

— Имеются, барыня! И мастера ручной работы. Никита сам чудной станок смастерил, такие наличники делает. Купцы на ярмарке все разом купили! Да не пошёл он, сказал: «Вольная мне нипочём, без куска не останусь».

— Тогда будем строиться. Школу будем строить, больницу… и храм… Бог нам в помощь. Ты, Фёдор, собери мастеров, всех, каких найдёшь. Из тех, что от вольных отказались. У тех, кто решил в крепостных задержаться, собери грамоты и отдай Савелию. Мы пригласим мастера… архитектора из Петербурга. Он нам поможет с чертежами. Ты понимаешь в чертежах?

Мужчина смущённо теребил подол рубахи. Натали догадалась, что слово сие не знакомо её собеседнику.

— Ну, значит, научишься. Раз читать умеешь, то и чертежи понимать станешь… со временем, — улыбнулась Натали. — Всё на этот раз. Скажи всем, что вас никто из поместья не гонит. Пашню расширять не будем, работы без того хватает. Задание моё понятно вам?

— Как не понять… Благодарствуем, барыня. За доброту вашу… поклон.

— А про чай забыли, — Натали отхлебнула из массивного стакана.

Затем женщина вышла во двор и направилась к воротам. Она подошла к крепостным совсем близко и, справившись с охватившим её волнением, обратилась к пришедшим:

— Я теперь буду вместо Надежды Дмитриевны. Кто не знает, зовут меня Натальей Романовной. А с вами мы познакомимся, я на этой неделе объеду всех. Кто не желает подписывать вольные грамоты, пусть отдаст Фёдору. А кто согласен, можете остаться на своей земле, вас никто с земли не гонит. Землю тем, что вольные подпишут, отдаю во временное пользование на три года. Поднимайте свои хозяйства сами. А через три года будете за свои наделы налог в казну уплачивать. За главного среди остальных назначаю Фёдора, слушайтесь его во всём.

Облегчённый вздох прокатился среди толпы, напряжение спало. На угрюмых лицах читалось выражение одобрения. Неожиданно взгляд Натали остановился, выделив из толпы перемазанное в саже заострённое детское личико. Ребёнок, ухватившись за подол испачканной женской юбки и цепляясь грязными ручонками за ногу немолодой женщины, пугливо выглядывал в просвет между взрослыми и пытался украдкой рассмотреть красивую статную женщину в длинном фиолетовом платье с белоснежными кружевами на нижней юбке. С первого взгляда было трудно определить возраст и пол ребёнка. Натали подошла ближе.

— А ты что прячешься за маму? Тебя как зовут?

Ребёнок утопил маленькую головку в многочисленных складках крестьянского платья, тоненькие ручки обхватили крепкую ногу женщины. По платку на голове можно было предположить, что это девочка. Натали наклонилась и протянула ей маленькую конфетку.

— Знаешь, что это?

Девочка спряталась вовсе, а женщина несмело заговорила.

— Нюркой кличут. И не мать я ей вовсе, гляди-ка, уцепилась! — она сердито дёрнула ногой. — Родители от тифа весной померли все, всё братово семейство. Вот только от них всех и осталось, что Нюрка одна.

Натали внимательно посмотрела на женщину, та смутилась.

— Возьмите девочку, отмойте и накормите, — обернулась Натали к Савелию, — пусть Глаше помогает по хозяйству. А как школу построим, учиться пойдёт. Не Нюрой… Анной станем величать её, верно? Расходитесь, — обратилась хозяйка к присутствующим, — всё устроится… заживём ещё.

***

Всю следующую неделю Натали с Савелием и Лизой обследовали земли, которые некогда принадлежали её прадеду, деду, а затем Надежде Дмитриевне — всей её семье. В детстве дальше своего двора и окрестного леса матушка заходить дочери не велела. Натали и не предполагала, насколько были велики угодья, принадлежавшие Волошиным. Молодая хозяйка внимательно изучала домовые книги. Савелий, видя, с каким желанием и разумением она приступила к делу, постепенно открывал перед Натали многочисленные свои премудрости, тонкости, которые незаметны на первый взгляд, маленькие хитрости. Его многолетний опыт был поистине бесценным для Натали. Потеряв самых близких её сердцу людей, женщина не раз благодарила Создателя, что не оставил её без преданного опытного советчика. Однако она не всегда соглашалась со своим учителем, часто высказывала свой взгляд на привычные и, казалось, само собой разумеющиеся вещи. Натали хотелось всё здесь изменить, и в первую очередь отношение к крепостным. Ей хотелось обустроить их быт, научить грамоте, пробудить достоинство, которое выбивалось из простого человека веками, подавлялось жёстким к нему отношением, приравнивая к домашней вещи, рабочему скоту.

Семей, что подписали вольные, оказалось не много. С первых дней Натали поняла, что расширять нужно именно лесные угодья. Разорвать договорённости с петербургскими заводами о поставке леса было никак нельзя, там были оговорены сроки на пять-десять лет вперёд, да и прибыли это давало немало. Но вот лесопилка заработала исключительно на нужды поместья и крепостных. После того как утихли их с Савелием и Лизой споры, наконец родился план сроком примерно на два года. За это время Натали предполагала произвести ремонт обветшавших совершенно крестьянских жилищ — починку крыш, ремонт печей, расчистку колодцев, начать строительство сельской больницы и заложить основание для православного храма. В Петербурге Натали благодаря связям отца удалось отыскать грамотного архитектора — Петра Владимировича Спасского, которого она уговорила поселиться на полгода в домике недалеко от господского двора. Домик этот в былые времена предназначался для гостей, которые приезжали по большим праздникам в имение к Надежде Дмитриевне.

Об отце Натали узнала только четыре месяца спустя. Волошин Роман Александрович с начала войны отправился добровольцем на Черноморский флот, был назначен от завода «Адмиралтейские верфи» механиком на военное судно. Во время Синопского сражения он героически погиб. Имя отца Натали отыскала среди погибших на линейном корабле «Великий князь Константин». Ей в связи с бывшим положением мужа было позволено лично ознакомиться с Ведомостью о числе убитых и раненых в Синопском сражении (от 29 ноября 1853 года). Последняя надежда растаяла как апрельский снег. Интуитивно Натали догадывалась и об этой потере, ведь если бы батюшка был жив, то непременно разыскал бы её после возвращения из Англии. Но всё же где-то в глубине сознания она надеялась на встречу с отцом. Что ж в том такого? Мечтать ей никто запретить не может, это только её… сокровенное. Даже Лиза никогда не узнает, что грезится Натали редкими вечерами в её кабинете, когда, закутавшись пледом, она раскачивается в огромном кожаном кресле, держа на коленях Персея и слушая, как тихонько урчит он от ласковых прикосновений руки. А другая её рука сжимает огромный серый камень величиной с ладонь. Камень сухой, шершавый и чуть тёплый. И вот уже Натали с трудом удаётся отличить грёзы и явь. Именно в эти удивительные минуты провидение не однажды посылало ей единственно правильные решения и нежданно приходила вера в то, что путь этот именно её, не иначе. Тогда наступало блаженное спокойствие и ощущение благодарности этой жизни за всё, что она посылала. Мысли о князе всё реже посещали Натали, и уже через год встреча с ним казалась почти нереальной, словно ничего такого и не было вовсе… Но камень! Вещица в бархатном чёрном чехле безжалостно опровергала эту иллюзию, будоражила воображение, не давала уйти послевкусию, оставшемуся после тех стремительных и странных событий.

***

Уже через год крестьянские избы надёжно защищали своих обитателей от ливней и гроз, а в зимнюю стужу в них исправно топились добротные каменные печи, испуская в дымоходы клубы густого дыма. Те семьи, которые насчитывали более двух-трёх здоровых мужчин — у этих дела шли лучше других. Быстро воспользовались они новшествами, которые установила хозяйка, и сумели построить себе новые жилища. Мастера кузнечного, гончарного и строительного дела в поместье ценились особенно, получая в свои хозяйства новый инвентарь, домашнюю утварь, саженцы. Первый сруб недалеко от хозяйской усадьбы был построен для архитектора Спасского. А гостевой дом переоборудовали под временную больницу. Вот только лекаря настоящего Натали так и не нашла. В домике том хозяйничала местная знахарка — травница Пелагея, к которой и в прежние-то времена хотя бы раз обращалась каждая крестьянская семья. Из своей обветшалой хижины на краю леса Пелагея перебралась в гостевой домик. Старушка оказалась на удивление проворной. Оборудовав себе уголок в тесном маленьком чуланчике, она так умело перепланировала предоставленное ей пространство, что в нём можно было разместить около десятка больных. Натали заметила, что в домик Пелагеи зачастила их новая воспитанница — Анюта, что была отдана в помощь Глаше. Знахарка решила сначала, что девчурка слишком мала для её премудрости, но отметила про себя, что та проявляет особый интерес к делу, хорошо запоминает названия трав и даже справляется без посторонней помощи с простыми людскими недугами. Девочка оказалась наблюдательной, старательной. Не скупясь на похвалы, травница не таила от своей помощницы, чем ведала, постепенно обучая своему делу. Девочку старушка ласково называла Нютой. Видя такой оборот, Натали велела Глаше особо не нагружать девочку домашними делами. «Пусть сама выбирает, что ей по душе», — сказала женщина горничной.

Спасский был выходцем из небогатой купеческой семьи. Из крепостных он выделил для общего строительства около двух десятков молодых мужчин. Те проявляли особую сметку и к тому же имели опыт в лесном и строительном деле, знали, как ведёт себя та или иная порода дерева. Основание под новую двухэтажную больницу заложили с учётом размещения в ней четырёх десятков больных, нуждающихся в постоянной помощи. Здание архитектор спроектировал сам, а Натали предложила разбить окрест будущей больницы небольшой садик, обустроить территорию вокруг.

Так постепенно, очень медленно задуманное становилось реальностью, а собственная жизнь обретала для Натали смысл. И всё чаще вспоминались ей слова князя: «А ведь вы в России многое можете… С вашим-то состоянием». Будто знал наперёд этот странный, так неожиданно появившийся на её пути человек, как распорядится она своей жизнью.

XI. Опасный эксперимент

Бёз осторожно постучал в дверь, прошептал:

— Спишь?

Раздался щелчок.

— Я думала, ты уже не зайдёшь, — Кейт запахнула на груди халат.

— Завтра с утра Совет, не успеем поговорить.

— Что-то не так? Ты остыл к нашей работе, у меня столько вопросов накопилось, нужно посоветоваться, — недовольно проговорила девушка.

Это была её манера — вот так с порога… агрессивно брать инициативу в свои руки.

— То, что происходит в Сэль, ещё долго не даст мне вернуться к нашей с тобой работе. Я предлагаю расширить диапазон, увеличить количество испытаний. И тогда не будет сомнений. В плане было записано: «тысяча образцов», исправляем на две. И добиваемся более точного результата.

— И это всё, что ты можешь мне предложить?

— Кейт, ты думаешь о себе, — в голосе его звучали усталость и раздражение.

— Нет! Я думаю о нас!

— А я думаю о Землянине, — мужчина подал девушке вольфрамовый контейнер, — смотри, что я тебе принёс.

— Что это?

— Это его голограммы, ты представляешь, его творческий потенциал просто зашкаливает. Я у наших такого не встречал. Либо там что-то не так с аппаратурой, либо у него миссия на Земле, у него открыто более половины верхних каналов!!!

Кейт неуверенно разглядывала контейнер, с завистью посмотрела на Бёза.

— Как тебе это удалось?

Дело осложнялось тем, что техника Урусэль была более совершенна, чем у их соседей, поэтому и носители информации не совмещались с оборудованием, которое использовали исследователи Сэль.

— Я придумал драйвер и сам сделал адаптер.

— Оттуда же ничего нельзя выносить, — Кейт удивлённо смотрела на парня.

— Он из вольфрама. Их аппаратура не фиксирует материалы с такой плотностью. Посмотри, у тебя там есть такой вход, — Бёз взял у неё контейнер и направился в кабинет, где располагался компьютер Кейт. — Чёрт! Я совсем забыл.

В ячейке Урусэль источники энергии с двух часов ночи отключались повсеместно, и это давало возможность для самовоспроизведения ресурса. Увидев на добротном столе работающий компьютер, учёный удивлённо посмотрел на девушку. И теперь пришла его очередь удивиться её изобретательности.

— Ну да! А как бы я, по-твоему, могла нашу работу в полсрока уместить? — затараторила Кейт.

— Ладно, потом расскажешь. Времени нет.

Он вставил контейнер в устройство.

Девушка как заворожённая смотрела получасовой фильм о жизни на далёкой неведомой планете. На её звезде из созвездия Плеяд не было таких живописных равнин, величественных и рельефных сооружений и уж тем более таких одухотворённых и одновременно красивых женских лиц. Бёз переключил изображение, и голограммы сменились сухими чёрно-белыми графиками, таблицами, цифрами.

— Ты видишь?!

— Немыслимо…

А вот это их произведения искусства… Мне даже удалось воспроизвести некоторые звуки, — Бёз переключил режимы, и в комнате зазвучала очень необычная для обитателей Урусэль мелодия.

Это было «Адажио» Марчелло. Кейт слушала, низко опустив голову.

— Ты что? Что с тобой?!

Молчание.

— Я вдруг подумала, какой ерундой мы здесь все занимаемся.

— Поэтому я к тебе и пришёл…

— Поэтому почему?

— Я подумал, что наши не отпустят его так просто… что не стоит завтра на Совете показывать это, — он взглянул на контейнер.

— А как? — она с тревогой смотрела на парня.

— Выгрузить его на третьем выходе Сэль без всяких профилактик.

— А ты уверен, что он именно на Землю попадёт?

— Там всего два исхода: либо на Землю, либо в промежуточную зону, но на этой зоне сейчас до конца проверки стоит защитное поле. Поэтому ему больше некуда, только на Землю.

— А как время, пространство? Ты уверен, что он в своей реальности окажется?

— Не уверен, да и, скорее всего, что не в своей. На другой суше — это точно, да и лет на двести пятьдесят может опоздать.

— Ну ты даёшь… А если в океан… Это же верная смерть! А вирусы?

— Да какие вирусы! Ты видела его голограммы, вирусы с такими не уживаются… А здесь он застрянет! У этого парня огромный потенциал, здесь ему нельзя больше оставаться, у него, может, лет десять-пятнадцать осталось по земным меркам. Они его выпотрошат и отправят назад жалким стариком. И всё будет по закону.

— Не тебе решать! Не нам, вернее…

— Кейт! Возьми контейнер… На тебя всё равно никто не подумает, — он вытащил из устройства маленькую невесомую коробочку, улыбнулся устало, — будешь по ночам музыку слушать.

— Так в Сэль об этом не знают?

— Ну ты даёшь. Ему тогда вообще не жить.

— И как ты собираешься всё им объяснить? А нашим?

— Не знаю пока. Не придумал ещё… всё! Осталось три часа до Совета. Пока, — он смотрел виновато, помолчал и добавил: — Это было только моё решение, ты ни при чём. Вещица тебе в подарок… от меня… на память.

Будто знал, что больше им уже никогда не увидеться.

***

Совет прошёл спокойно. Общими усилиями был разработан план возвращения Землянина на его планету с предварительной профилактикой в Урусэль. А вот у Бёза план был иной. Нужно было ещё успеть соорудить небольшой навигатор… из вольфрама. Мозг лихорадочно работал, перебирая варианты и пытаясь угадать возможные случайности. И он прекрасно понимал, что всё учесть не получится, Вселенная изобретательна, её нельзя обмануть. Чувство страха и опасности улетучилось. О себе учёный уже не думал, все мысли были лишь о том, как укрыть пришельца от чужих и от своих. «План сработает! Нужно, чтобы сработал!» Ещё раз встретиться с Кейт, как он и предполагал, не получилось, в Сэль начиналась следующая рабочая неделя.

Ячейка Сэль. 3 часа ночи

Бёз знал, что вновь сменившийся охранник начнёт просматривать видеозаписи камер после четырёх, а смена караула начинается без двадцати три. Значит, ему нужно пройти в приёмник до пересменки… и выйти. А затем в начале пятого выйти во второй раз и успеть нагнать Землянина. Казалось, лифт замер, но только казалось. В ладони пульсировала новая аппаратура, учёный несколько ночей колдовал над ней, продумывая и просчитывая секунды. Он стремительно подошёл к кушетке. Землянин лежал, раскинув в стороны руки, тонкие бледные пальцы слегка подрагивали, сливаясь с белым покрывалом, а на лице отобразилась блаженная улыбка.

— Будите гостя, — проговорил Бёз в датчик и не узнал своего голоса.

В ответ прозвучало:

— Как всегда? Пятнадцать минут?

— Валяйте пятнадцать.

Из динамика послышался лёгкий смешок, пришелец вздрогнул, открыл глаза. Учёный дождался осознанности во взгляде своего подопечного и медленно, но уверенно произнёс:

— Вы помните наш с вами уговор?

Тот утвердительно покачал головой.

— Слушайте меня очень внимательно и ни о чём не спрашивайте. Доверьтесь мне. Мы максимально ограничены во времени. Я всё продумал, объясню позже.

Человек на кушетке напрягся, и Бёз вдруг понял, что сил у парня совсем немного. Их просто недостаточно, чтобы осуществить придуманный им план. Он захватил в свою лапищу изящную руку пришельца и утопил в своей, затем плотно соединил их ладони. Мощный поток энергии рванулся из мускулистой жёсткой руки и устремился в другое тело.

— Сейчас я вам сделаю укол. Это позволит бодрствовать ещё какое-то время после отключения аппаратуры. Потом вы переоденетесь в мою одежду, и я отдам вам вот это, — он показал Николаю маленькую вольфрамовую коробочку, — это навигатор. Работает просто. Сожмёте в ладони, и в мозг пойдут сигналы. Вы будете точно знать, в каком направлении вам передвигаться. Через десять минут я вас догоню и сделаю следующий укол. От вас требуется только двигаться в заданном направлении, остальное я беру на себя.

Неожиданно Бёз почувствовал тепло в левой стороне груди. Ему вдруг показалось, что он стал прежним ребёнком. Перед взором возникла картинка из детства — стройная величественная женщина игриво прячет лицо в ветках дерева, склонившегося под тяжестью спелых ароматных плодов, рука матери ласково протягивает ему персик. «Нет, не сейчас!» Обожгла догадка — Землянин посылает свои энергии. Земные: свет, тепло, любопытство, расслабленность, любовь. «Стоп! Стоп!!!» Ученый осторожно разжал ладонь. Затем он снял с себя рубаху и протянул Николаю. «Немного великовата», — усмехнулся про себя учёный. Через минуту обмен одеждами был окончен, и вольфрамовая коробочка пульсировала в руке Николая.

Бёз достал из бокового кармана брюк чистый носовой платок и протянул землянину:

— Возьмите платок.

Тот вопросительно посмотрел в ответ.

— Протрите лицо… контакт с кожей… обеспечьте. Заверните салфеткой.

Осторожно взяв завёрнутый в салфетку платок, Бёз сунул себе в нагрудный карман, показав взглядом, что не собирается объяснять своих действий.

— Идите спокойно, не останавливайтесь и ни с кем не разговаривайте. Отключайте сигнал! — громко скомандовал учёный, повернувшись к динамику.

— Так быстро?

— Отключайте! Я же сказал. Отбой!

Николай двинулся к выходу. Бёз ещё раз окинул взглядом пришельца.

«Да, великовата одежда… До пересменки десть минут. Чай… в это время у них чай, не обратят внимания, документы на выходе не проверяют».

Он вытащил из своего тайничка в стене второй комплект одежды, натянул брюки и снова взглянул на часы. Заступивший вновь охранник не в курсе, что «я» уже выходил, а проверка камер начнётся не раньше, чем через пятнадцать минут. «У каждой новой смены сначала чай… это святое», — усмехнулся он про себя. Время тянулось медленно. Контакт с Землянином не прошёл бесследно. В груди учёного пульсировал тёплый мягкий шарик. С чем это можно было сравнить? Счастье… Детство… «Господи, как же давно всё это было… не со мной». Включился внутренний будильник. Бёз направился к выходу.

— На сегодня всё, — буркнул он, не оборачиваясь к динамику.

Пройдя последний кордон, подумал: «Половина у нас в кармане, осталось чуть-чуть, совсем немного». Вот и заветная «дверь». В маленьком отсеке за дверью умещалось три канала: первый вёл в Урусэль, второй — к земному порталу, где на входе располагался встроенный в стену пульт для регулирования места и времени возврата на Землю случайно приблудившихся на Зеро, и третий — в промежуточную зону. На третьем стоял блок в связи с профилактическими работами. «Вау!!!» Пространство за входной дверью оказалось пустым. «Землянин… Где он мог застрять?!» Учёный извлёк из кармана своё последнее изобретение. То был определитель места нахождения объекта по любой его принадлежности. Достав из кармана платок, который только что держал русский, и осторожно взявшись за край салфетки, Бёз положил на него маленький изящный датчик со световым индикатором. Сигнальная лампа известила о том, что ни в одном из трёх отсеков хозяин платка не обнаружен. «Не может быть… этого просто не может быть! Потому что этого быть не может!!!» Своему новому прибору в этот момент Бёз доверял больше, чем самому себе. Он испытал его. Испытал! Мужчина инстинктивно шагнул в родную вотчину, но обнаружил себя на входе в первую дверь — он остался в ячейке Сэль. Он снова и снова пытался осуществить своё намерение, но всё было тщетно. «Чёрт! Чёрт, Чёрт, Чёрт!!!» Страшная догадка обожгла холодным кипятком, а в виске настойчиво пульсировало: «Нарушение гармонии и внедрение в матрицы субъектов, независимо от сложившихся в системе обстоятельств, карается низведением виновных в предшествующую мерность и заключением их в ней бессрочно».

«Я проиграл! Если Землянин каким-либо образом всё же попал в земной портал, то там на пульте сохранились старые координаты приземления — координаты отправки домой предыдущего заблудившегося. Кто был перед ним? Из какого времени, материка?» Он перебирал в памяти гостей из каморы. «Того вёл не я, то была женщина… смуглокожая. Даже не помню, вернули её обратно или эти умники её доконали… и было это перед самым моим назначением. Чёрт, не помню. Видеокамеры не фиксируют область порталов, она лежит в другом диапазоне частот. Они будут искать Землянина в месте, где потеряли его из виду, и, скорее всего, отдадут эту зону под карантин».

***

Прибор молчал. Николай раскрыл ладонь. Силы медленно уходили, веки тяжелели. Открыв дверь, он шагнул в следующее пространство. На пульте замигала сигнальная лампа. Приборы безошибочно зафиксировали земной объект. Пришелец сделал шаг к пульту и в следующее мгновение начал терять сознание. Тело беспомощно наклонилось вперёд, а угасающее сознание посылало рукам сигналы, руки пытались достать ближайшую опору. Навалившись грудью на панель управления, медленно сползая всем телом, человек мягко опустился на пол. От случайных прикосновений человека кнопки устройства ожили. Загораясь поочерёдно и вразнобой, они будто исполняли замысловатую цветовую симфонию. В следующее мгновение в ушах Николая раздался тонкий непрерывный звук. Он шёл по краю обрыва, балансируя и наклоняясь то вправо, то влево, но всё же удерживая равновесие. Тело стало лёгким и невесомым, словно птичье перо. Великая пустота наполнила собой всё вокруг. Она была внутри него и снаружи — везде. И он сливался с этой пустотой, изредка выныривая и погружаясь обратно. Это было новое, неведомое ранее ощущение. Он ощутил себя той самой пустотой, она поглотила все его желания, его самого. Нет желаний — нет формы, нет тела.

XII. Встреча

1858 год

Западная Европа и США охвачены первым финансовым и экономическим кризисом, взрыв которого пришёлся в Англии на начало сентября 1857 года. В результате большинство мелких и средних предприятий страны разорились. Сложившаяся ситуация вынудила правительство принять решение об увеличении притока ликвидных средств и отменить банковский акт 1844 года, ограничивающий эмиссию банкнот Банком Англии. Цены на продукцию уцелевших работающих предприятий ощутимо снизились. Россию мировой кризис коснулся лишь косвенно — в тех сегментах экономики, которые были тесно связаны с Европой.

Санкт-Петербург, как столица и город-порт, куда привозились многие товары из-за моря, охотно встречал и британских коммерсантов, продукция которых была востребована в России. В купеческих кругах распространилось мнение о её высоком качестве. В Петербурге работали предприятия, учреждаемые англичанами. Многие из британцев слыли новаторами в разных сферах. Среди крупных предпринимателей-англичан в городе знали Чарлза Берда, а затем и его сына — Френсиса Берда, которому от отца перешёл литейно-механический завод, выполнивший в своё время чугунные конструкции куполов Исаакиевского собора, а впоследствии и чугунные детали первого постоянного моста через Неву.

Натали живо интересовалась делами экономики своей страны и внимательно следила за новшествами в промышленности западных стран. Дела в её вотчине разворачивались не быстро. После того как она скоропалительно отписала вольные своим крестьянам, каждое своё решение графиня тщательно обдумывала и просчитывала. К этому времени в поместье были отстроены два этажа больницы и заложены фундаменты для постройки крестьянской школы и православного храма. Посоветовавшись с архитектором Спасским, Натали решила воспользоваться сложившейся экономической ситуацией и в целях экономии заказать у англичан колокол для будущего храма. Поездка в столицу оказалась успешной. Британцы приятно удивили своею скрупулёзностью. Обе стороны быстро условились о цене и сроках, был внесён первоначальный взнос, но через две недели Натали неожиданно получила приглашение от своего исполнителя с просьбой приехать срочно.

— Что там могло случиться, — встревожилась графиня, обратившись к Петру Владимировичу, — подготовьте наш проект и чертежи. Завтра с утра отправляемся в столицу.

От этого приглашения женщина ожидала всего — отказа выполнить работу, изменения цены или сроков исполнения, в её голове крутилось множество вариантов, но дело приняло совершенно иной оборот. Жизнь неожиданно и круто развернула её в обратную сторону. По приезде Натали безо всяких проволочек проводили в кабинет, и чопорный англичанин собственноручно вручил ей конверт со знакомым ей вензелем — «W.N.». Увидев вензель, женщина смертельно побледнела, качнулась всем телом. Спасский предусмотрительно удержал её за локоть.

— Ничего… Голова закружилась… — проговорила она чужим тихим голосом.

Овладев собой Натали вопросительно взглянула на Берда.

— Я могу отправить вас завтра своим торговым судном. Вам будет отведена самая комфортабельная каюта. Надеюсь, вас не слишком укачивает? — на ломаном русском языке проговорил Френсис, — это вам ничего не будет стоить, Наталья Романовна.

Овладев собой, графиня опустилась в кресло, медленно вскрыла конверт.

«Дорогая Натали,

Я должна сообщить, тебе непременно нужно вернуться в Англию. Князь при смерти. Он всё время повторяет твоё имя и ещё про какой-то камень. Вильям тебя встретит. Приезжай, умоляю.

Изабелла»

— Когда отправление?

Спасский испуганно взглянул на женщину.

— Завтра, в одиннадцать ноль-ноль, — ответил англичанин.

Весь обратный путь они промолчали.

— Я готов сопровождать вас, Наталья Романовна, — предложил архитектор, когда они подъехали к воротам усадьбы.

— Не нужно, Петя, я сама, — Натали впервые назвала Спасского по имени, даже не заметив этого.

Мысли её были далеко.

***

Практически всё путешествие по морю графиня проспала. Натали почти не выходила из каюты, отказывалась от еды. Она пребывала в блаженном забытье, будто кто-то нарочно отключил её сознание от навязчивых воспоминаний и попыток угадать причину случившегося. К прибытию в порт она с трудом различала грёзы и явь. Видимо, таким образом в теле сработал инстинкт самосохранения, чтобы спрятать её, уберечь от опасного перенапряжения, охранить от ненужных тревог. Жизнь благосклонно берегла её силы. Вильям не узнал Натали в хрупкой, бледной, невесомой, словно парящей по воздуху девушке, спускающейся по трапу. Взяв из её рук маленький саквояж, англичанин учтиво, сочувственно поклонился и пригласил пройти к своему авто. Натали намеренно заняла место на сидении за водителем, чтобы не отвечать на его вопросы, которые обычно задают британцы, соблюдая этикет. Но неожиданно для себя она заговорила первой.

— Когда это случилось?

— Две недели назад. Князь не явился на вист и не ответил на приглашение, что крайне несвойственно для него. Сестра забеспокоилась.

Молчание.

— Когда мы с Изабеллой добрались до замка, было слишком поздно. Там нет мощёной дороги, нужно передвигаться более полутора миль пешком.

— У него есть обслуга?

— Он один… Хотя я всегда предполагал, что он приглашает кого-то. В замке чисто, деревья аккуратно пострижены, розы в идеальном состоянии. В одиночку сложно справиться с таким хозяйством.

— Куда мы теперь едем?

— Мы отправляемся в ваш замок, графиня.

— Разворачивайтесь! Разворачивайтесь к нему!

Англичанин затормозил.

— Я подумал, после такой дороги вам захочется отдохнуть.

— Я прекрасно отдохнула в пути, поворачивайте вашу машину.

— Но нам идти около двух миль пешком.

— Надеюсь, там только одна дорога?

— Верно… Одна…

— Вы можете не провожать меня. Если дорога одна, я сама доберусь.

— Графиня, я непременно провожу вас до самых его покоев. В замке холодно, я растоплю камин.

— Вы добры, Вильям, я вам благодарна.

Мужчина слегка кивнул. Больше Натали не проронила ни слова.

Английские мили путники преодолели на удивление быстро. Графиня летела, словно по воздуху, Вильям с трудом поспевал за ней. Ворота замка были не заперты. Англичанин с силой налёг на тяжёлую створку, пропустил женщину, но затем пошёл впереди, показывая дорогу. Всё здесь было устроено совсем не в английском стиле. Планировка отличалась простотой и минимализмом. Даже трудно было предположить, к какой культуре можно отнести представшие перед Натали окрестности. Кусты и деревья причудливо пострижены в виде замысловатых форм птиц и животных, будто взрослый ребёнок развлекался в искусстве художественной стрижки. За ними взору открылось небольшое овальной формы озеро, искрящееся всеми цветами радуги. Как удавалось здесь пробиться солнечному свету, было совершенно не понятно. Дорогой Натали не раз отмечала про себя, что здешняя погода им не благоволит. А за озером путники обнаружили небольшую полосу довольно частого леса. Деревья на первый взгляд казались одной высоты. Они росли стройными рядами, меняя постепенно свой цвет с тёмного на светлый и наоборот. Такая перемена цвета создавала иллюзию живых зелёных морских волн. И никакой живности вокруг, хотя слухом явно воспринималось некое движение, шевеление чего-то живого. Натали от этой обстановки стало не по себе. Да и Вильяму, казалось, хочется быстрее оказаться в самом замке и достойно завершить свою миссию. За лесом перед взорами путников открылась новая картинка. У женщины было чувство, что она листает некую книгу, не зная наперёд, что откроется на следующей странице.

Замок стоял на горе, но цвет самой горы, сливаясь с бело-серым небосводом, создавал впечатление, будто замок висит в воздухе. Сооружение сие оказалось округлой формы, и выполнено оно было из стекла. Замок производил впечатление висящего в воздухе большого стеклянного шара. Женщина с нескрываемым страхом взглянула на своего попутчика.

— Как мы туда доберёмся?

— Легко! Это кажется, что далеко и высоко. Вы тоже на это попались? Иллюзия, визуальный эффект. Я до сих пор не понимаю, как ему удалось этого достичь. В горе есть ступенчатая тропинка, ступени ровные и устойчивые, — Вильям широко улыбался. На его лице появилось детское, не свойственное его положению и возрасту выражение.

— Но это займёт ещё около получаса.

— Вовсе нет, идите за мной, — англичанин решительно двинулся вверх.

И действительно, всего через каких-то десять минут они оказались у входной двери. Это было более чем странно, но дверь оказалась прямоугольной формы. И трудно было понять, это только казалось или она в действительности такою была, потому что в это мгновение Натали решительно отказывалась верить своим глазам.

Гости вошли в замок. Женщине сразу бросилась в глаза изящная винтовая лестница на второй этаж. Вильям кивнул, уловив взгляд своей спутницы, и, указав рукой на лестницу, тихо произнёс:

— На втором этаже напротив последней ступеньки вы увидите дверь с золочёной ручкой. Это спальня. Он там. Поднимайтесь, я растоплю камин.

Женщина поднялась и, остановившись перед дверью, прислушалась. Затем она неслышно повернула позолоченную рельефную ручку и заглянула внутрь.

Комната оказалась невероятно большой, в правом углу возле окна располагалась широкая кровать, на которой возлежал князь. Но взгляд женщины устремился к огромной картине, которая стояла на полу с противоположной стороны от кровати. На картине была изображена… Натали, но в странном, необычном для неё наряде. На ней было надето чёрное платье уличной танцовщицы. Смуглую загорелую кожу выгодно оттеняла бархатистая ткань, структуру которой удивительно точно передал неизвестный художник. Левая рука девушки, устремлённая вверх, между большим и указательным пальцами сжимала длинный пурпурный шлейф. В правой руке танцовщица держала увесистый бубен с металлическими пластинами. Обнажённые округлые плечи и выставленное вперёд колено танцовщицы бесстыдно манили, приковывая к сему действу самые взыскательные пуританские взоры, интригуя и обещая интересное продолжение. У основания шеи танцующей пылал красный цветок. Натали как заворожённая рассматривала своё изображение на картине. Смятение охватило её. Страх, смущение, стыд, удивление, любопытство овладели женщиной так сильно, что она на мгновение забыла о цели своего визита. Разбудил Натали еле слышный стон, женщина вздрогнула. Как во сне она ступала к огромной, с белыми покрывалами кровати, и дорога эта казалась ей бесконечной длинной и долгой. Натали боялась взглянуть на князя, боялась встретиться с ним взглядом. Но и тут её ждал сюрприз. Перед нею лежал совершенно беззащитный, высохший до неузнаваемости человек, глаза его были закрыты, худые руки смиренно сложены на груди. Только на левом виске пульсировала венка, и это говорило о том, что лежащий перед нею ещё жив. Его чуть слышное прерывистое дыхание медленно затихало. Натали боязливо прикоснулась холодной ладошкой к его руке.

— Здравствуйте, князь, — тихо произнесла она, уверенная, что он её не слышит.

— Отдайте камень, — раздался властный жёсткий голос, — он вам теперь ни к чему, вы и так будете выбирать.

Натали вздрогнула, поспешно достала из наручной сумочки бархатный мешочек, извлекла его содержимое. Камень был невероятно горячим, такой высокой температуры в своей ладони она до сего момента не ощущала. За то короткое мгновение, пока женщина пыталась передать талисман его истинному владельцу, камень сделался столь горячим, что она, не удержавшись, выронила его на постель. Князь на удивление проворно схватил камень и крепко сжал его в своей ладони. Глаза мужчины были по-прежнему закрыты. Постепенно дыхание больного выровнялось, щёки сделались розовыми. Натали уже подумала, что он снова заснул. «И это всё? — спросила она себя. — За этим я сюда вернулась?»

— Отправляйтесь в Россию. Теперь у вас всё будет хорошо. Замок не продавайте. Не за горами семнадцатый год. Я присмотрю.

Натали смутилась.

— А эта картина?

Повисло молчание.

— Откуда она?

— Это не ваша тайна… мой якорь… здесь — на Земле. Вас это не должно волновать… Завтра отплывает торговый пароход Берда.

Молчание.

— Идите, прошу вас, — крупная слеза скатилась по его щеке, — идите же!

Женщина ощутила всем сердцем, как тягостно для него это мгновение, невыносимо.

Она обернулась и пошла к двери, тихо вышла из комнаты. Спустившись по лестнице, Натали обнаружила, что в помещении стало значительно теплее. У камина Вильям сервировал для них маленький столик. Себе он налил крепкого чая, а в своей чашке она обнаружила дымящийся горячий глинтвейн.

— Как вам это удалось? — восхищённо произнесла женщина.

— Изабелла передала… специально для вас, — Вильям показал взглядом на свою дорожную сумку, — это поможет расслабиться.

Сделав несколько глотков, Натали почувствовала невероятную усталость и безразличие ко всей этой ситуации. Мозг отказывался анализировать случившееся. Она опустилась в мягкое кресло и закрыла глаза.

Спустя час они были уже в машине. Авто стремительно мчало Натали к её замку.

— Изабелла так хотела с вами встретиться. Вы не рассердитесь, если мы вместе с нею отвезём вас завтра в порт к девятнадцати ноль-ноль?

— Вы можете с ней приехать в три, то есть к пятнадцати часам. Эмма накроет стол, и мы пообедаем.

— Сожалею, но в три у меня заседание в палате лордов.

— Жаль, тогда остаётся только дорога в порт.

***

Натали бродила по замку. Прошло каких-то пять лет, а события, пережитые здесь, казались такими невероятными и далёкими. Даже со своими домочадцами графиня встретилась будто впервые, словно знакомилась с новыми людьми. Да и сам замок казался холодным, чужим. «Это, наверное, потому что я здесь одна — без Николая и Лизы». Её память постоянно возвращалась к князю, к портрету, но Натали запрещала себе думать о пережитом. «Я всё равно ничего не придумаю». Неожиданно для себя женщина отправилась в западную часть замка. Ширма с момента обыска осталась разобранной, и путь в другую половину был свободен. Остановившись у запретной двери, женщина на всякий случай толкнула её внутрь, зная наверняка, что та не поддастся. Дверь скрипнула и медленно открылась. Вспомнив князя и свой портрет, Натали охватило желание захлопнуть её, но в это мгновение она вспомнила, что у этой двери никогда не было ручки. «Пока здесь остались тайны, нужно их приоткрыть. Буду жалеть, что боялась… И замок этот, в конце концов, мой? Или не мой?!»

Комната была пуста. И только на одной её стене, как картина, висел огромный белый экран. А в центре комнаты одиноко расположилось кресло, будто приглашая хозяйку замка в свои объятия. Натали напряжённо подошла, оглядела внимательно кресло и, не заметив ничего подозрительного, присела на край. В тот же момент на экране появилась картинка. Всё задвигалось, заиграло живыми красками. «Кино!!!» На экране Натали увидела женщину, подошедшую к пропасти, стоящую на краю высокой горы. А за плечами той женщины огромный мешок. Мешок тяжёл, к земле тянет. Натали инстинктивно почувствовала ноющую боль в плечах. Мешок раскрылся, и на экране появились Николай, их замок, матушка Наталья Дмитриевна, брат Володенька, отец, князь с камнем в руке, портрет танцовщицы, отплывающий пароход. А с другой стороны пропасти графиня разглядела их недостроенную школу, храм, больницу, своих крепостных. За ними в очередь выстроились Спасский, Лиза, Савелий, Нюточка. Нюточка, словно живая, к той женщине ручки свои тянет, будто помочь хочет. С мешком на другой край обрыва никак. Натали понимает, чтоб не сорваться в пропасть, женщине нужно оставить мешок на горе или сбросить вниз, иначе смерть. Назад дороги нет. А сверху пропасти в небесах огромный колокол, чугунный… Тот, что на чертежах Спасского, что Натали у Бердов заказывала. И стало ей всё так понятно. Графиня схватила мешок тот в охапку и со всех сил сжала его… до точки, да как прыгнет! Картинка вмиг исчезла. В следующее мгновение увидела она на экране своё поместье, выстроенную больницу, школу, храм. А недалеко от лесопилки новый фундамент заложен. «Завод лесоперерабатывающий» — мелькнуло в сознании. И будто колокольный звон в ушах. «Это колокол к обедне звонит», — догадалась графиня. Статная женщина в строгом сером платье медленно идет между рядами учеников. За столами в классе крестьянские ребятишки, и Натали рассказывает им историю России. Она отчётливо слышит, как скрепят ученические перья, дети старательно выводят аккуратные буквы.

— Наталья Романовна, ваш ужин готов, пожалуйте в столовую, — Эмма виновато прижалась к запретной двери, — остынет… Пожалуйте.

Натали растерянно посмотрела на белый экран.

— Да… всё так и есть, — тихо произнесла женщина.

— Что вы сказали?

— Так и есть. Ужинать пора. Скоро Вильям с Изабеллой пожалуют.

XIII. Белая борода

Уилфред Нельсон — «U.N.» Под этим именем последние триста лет Один проживал в Англии в окрестностях Лондона. С его способностями рисовать бумаги представиться жителем любой страны мира не составляло особого труда. Почему же он выбрал именно Англию? Всё просто. В этой стране с её завораживающими природными ландшафтами и придирчивостью знати к убранству своих окрестностей особенно ценилось искусство постригать деревья и следить за садом. В качестве садовника скиталец был нанят старым лендлордом Джоном Брайтоном, семья которого трагически погибла во время крестьянского восстания, развернувшегося в 1549 году в графстве Норфолк. Брайтон поселил молодого садовника в маленьком домике вдали от своих владений. Особо искусен Уилфред был в возведении живых изгородей. Но старый лорд не особо интересовался хозяйством. В течение года старик распустил практически всю прислугу и, охваченный горем, уединился в своём замке, не желая никого принимать. Один постепенно взял на себя все заботы по хозяйству. Он стал единственным, кого допускал к себе последний из рода Брайтонов, одного из самых знатных и старейших родов Англии, рода, у которого не осталось живых наследников. Вскоре старик умер и по завещанию молодому Нельсону перешёл замок и все сбережения семьи. Этот факт потомка славян порадовал лишь в том смысле, что ему не пришлось снова приспосабливаться к новым людям и скрывать свой образ жизни. Находясь вдали от светского общества, он вёл совершенно уединённую жизнь, предаваясь своим медитациям. А ещё Один лепил на своей земле новые формы — не однажды он перестраивал замок, творил озёра, прокладывал каналы, выращивал цветы, высаживал диковинные растения, которых не могло быть в этих широтах. В конце концов перекраивать пространство вокруг ему наскучило.

И в один прекрасный день — день, когда природа дышала осенью, в Лондоне уже был воздвигнут собор Святого Павла, по Темзе ежедневно передвигались более тысячи прогулочных пассажирских и торговых судов, а городские жители вовсю прогуливались по лондонскому мосту, просто потому что на дворе стоял семнадцатый век, к молодому затворнику пожаловали люди в форме. Констебль или смотритель — так назывался человек, аттестованный мировыми судьями. Согласно Закону Парламента Англии. Территориальный суд постановил провести обход окрестных земель с целью переписи населения страны и обновления устаревших архивных данных.

— Ваша территория закреплена… Э-э-э, — запнулся смотритель, пристально разглядывая одежду и обувь хозяина замка.

— Совершенно верно, за лендлордом Джоном Брайтоном, — Один протянул констеблю документы на наследование земли и удостоверение на имя Уилфреда Нельсона, урождённого 15 августа 1622 года.

Смотритель раскрыл обёрнутую в суконную тряпицу книгу и принялся листать.

— Сэр, не утруждайте себя. В этом труде отсутствует пятнадцатая и двадцать четвёртая страница, — вкрадчиво произнёс Нельсон.

Смотритель занервничал. Затем он обернулся к своему спутнику и заметил:

— Вчера все страницы были на месте, я сам проверял… когда мы переписывали семейство Кросслингов.

— Вы проверяли восьмой том, а это четвёртый, — продолжал настаивать хозяин замка.

Смотритель смешался. Потоптавшись на месте, он кивнул своему подчинённому, тот сделал пометку в журнале, и оба представителя власти поспешили к выходу.

Один предусмотрительно открыл им ворота и вежливо раскланялся.

Прошла неделя, и представители власти вернулись снова. На этот раз они принесли новоиспечённому владельцу замка приглашение в палату судей.

— Извольте расписаться, вам предписано явиться к десяти часам, — констебль, высокомерно взглянув на Нельсона, извлёк из нагрудного кармана свёрнутый вчетверо листок и протянул бумагу владельцу замка.

Один развернул приглашение, на мгновение задумался и тихо произнёс:

— Двадцать третьего приёма не будет… В связи с внеочередным заседанием парламента в Вестминстере.

— Что вы сказали?

— Я сказал, что двадцать третьего приём будет отменён, — Один насмешливо посмотрел на констебля, расписался и протянул ему развёрнутый лист.

Ещё через неделю в замок пожаловал сам судья. Один ждал этого визита, он заранее растопил камин и поставил рядом шикарный букет роз в напольной вазе. Два массивных мягких кресла стояли максимально близко к огню, а на овальном дубовом столике дымился крепкий кофе. Судья оказался плотным коренастым мужчиной средних лет с комично короткими пухлыми ножками и такими же пухлыми руками. Мужчины поприветствовали друг друга. Нельсон провёл своего гостя в просторный зал. Запах кофе манил терпким ореховым ароматом. Утонув в массивном кресле, судья расслабился. Он сам себе удивлялся, как влияла на него обстановка незнакомого жилища и как непринуждённо можно было молчать с совершенно незнакомым ему человеком. Уилфред нарушил молчание:

— Как вы добрались, сэр? Столь долгий путь вас не утомил?

Маленькие глазки гостя рассеянно блуждали по залу и в конце концов остановились на чашке хозяина, из которой дымилась обыкновенная вода. В лице судьи читалось неподдельное удивление.

— Нарушение сна, видите ли. Последнюю неделю стараюсь не употреблять бодрящих напитков. Даже завидую вам в некотором роде.

Один ждал, когда наконец тот заговорит о причине своего визита, хотя понимал суть вопроса.

— Видите ли… Моя жена… вот уже несколько месяцев не поднимается с кровати. У нас дети. Местные доктора разводят руками. Я говорил с констеблем о вас.

— У вашей жены серьёзные изменения в крови. Я дам вам настойку.

Уилфред вышел и через несколько минут вернулся с небольшим флаконом в руках, протянул снадобье своему гостю.

— Пусть принимает утром за два часа до еды с небольшим количеством воды и не более десяти капель. Ваша жена поправится, вам нужно набраться терпения. У Молли серьёзное нервное расстройство. Думаю, для вас не новость, что все наши переживания имеют под собой химическую основу. Стресс способствует образованию ядов, которые подрывают здоровье. Я понятно выражаюсь?

— Весьма.

— Пощадите вашу жену, — Нельсон многозначительно посмотрел на своего гостя.

— У нас дети… знаете ли.

— Тем более.

После этого визита к Нельсону потянулась длинная вереница важных особ. Вся верхушка не однажды пользовалась щедрыми дарами в лице молодого Уилфреда, формально сохраняя его инкогнито и говоря о своём благодетеле исключительно шёпотом. И такая жизнь ему нравилась, нравилась роль этакого покровителя, которая давала иллюзию сопричастности к событиям этого мира. Время шло, у знатных вельмож рождались дети, внуки, рода их разрастались, как и счета в банках. И никто не задавался вопросом, как давно проживает в их городе некий маг, который взмахом волшебной палочки может разрешить любой конфликт, одолеть любую болезнь. Казалось, всех всё устраивает. Но все эти люди были для Одина совершенно чужими, и только Вильям снискал его расположение. Эта парочка — молодой лорд и Изабелла действительно превратились для него в настоящих искренних друзей. В них не было напыщенности и надменности, свойственной особам их круга. И, конечно же, их роднило то, что у каждого из них тоже не было пары, как, собственно, и у самого князя. Этот титул прилип к Одину как-то сам собой, и никто даже не заметил, когда это произошло. Но жизнь не всегда благоволит нам, порою она круто меняется, поворачивая свою реку вспять, а мы не можем себе объяснить причины. После той медитации, когда князь так проворно орудовал своим намерением, словно ножницами для стрижки деревьев, когда он безответственно обрезал все нити, пытаясь заставить Натали вспомнить своё предыдущее воплощение, с ним стали происходить странные вещи. После одного из своих показательных выступлений в гостиной у Браунов Один вдруг почувствовал непреодолимый голод. Устрицы в тот вечер показались ему сказочным лакомством. Постепенно он стал принимать обычную человеческую пищу, находя в этом всё большее удовольствие. А когда явился к Браунам, чтобы продемонстрировать очередной сеанс гипноза, Вильям заговорщически прошептал ему в ухо:

— Ты загримировался на славу, я представлю тебя как джинна… из бутылки.

Один подошёл к зеркалу и содрогнулся. На него смотрел незнакомый мужчина лет пятидесяти пяти с сильно заметной проседью на левом виске.

— Тебе нравится? — с иронической усмешкой выдавил он из себя, глядя на друга.

— Ты каждый раз чем-то удивляешь.

— Не поверишь, я и сам удивлён.

Вильям засмеялся в ответ, готовый поддержать шутку.

Да, это было бы смешно, если бы не было так грустно. С той медитации Нельсон начал стремительно стареть и болеть. Солнце отказывалось служить для него пищей, концентрироваться в медитациях удавалось с большим трудом, всё реже и реже получалось холить и лелеять свои розы. Процесс шёл незаметно и постепенно. Со временем князь отказался от своих публичных выступлений, ссылаясь на занятость и нездоровье, и никого не принимал у себя. Но первопричиной такого затворничества в действительности была неспособность предвидеть события и выступать в прежней роли фокусника-мага, которую он избрал для себя. Но самой опасной его иллюзией было то, что причиной происходящего он считал разлуку с камнем. Он даже не сопоставил, что все его беды начались много раньше того, как он отправил Натали в Россию. Они начались именно с той ночи, когда он видел её в последний раз в своей медитации, когда понял, что Натали и Агни суть одно и то же, и разрушил своим намерением все её родовые связи. Он свято верил, что, отдав ей камень, повернёт время вспять, что она вспомнит всё, бывшее некогда между ними, и вернётся. Он получит назад свою Агни, непременно получит. Но дело приняло иной оборот. Время шло. И однажды наступил тот день, когда встревоженные Брауны решили навестить своего друга. Увидев его плачевное состояние, брат с сестрой решились сообщить Натали о случившемся. Они отправили ей своё послание с торговым судном Берда, пообещав щедро отблагодарить его, если тот согласится принять на своём корабле русскую подданную и предоставить ей лучшую каюту. Уговорить Берда было не просто, ведь после Крымской войны напряжение между Россией и Англией чувствовалось по-прежнему. Но всё дело решил заказ Натали на литьё колокола для храма. Дело решил колокол! Берд, заключив с русской графиней крупную сделку, не мог отказать её друзьям.

***

После того как камень оказался в руках князя, здоровье его начало восстанавливаться. Камень вернул Одина к тому возрасту и состоянию, когда он впервые взял его в руки, но не более того. Все способности, которыми славянин овладел в обители восьми монахов, улетучились — растаяли словно утренний туман. Замок оставался по-прежнему висеть хрустальным шаром в воздухе, а кусты приходилось теперь постригать тяжёлыми стальными ножницами. Ножницы наотрез отказывались слушаться своего хозяина, и их приходилось регулярно точить, чтобы дело продвигалось быстрее. Брауны навещали своего друга всё реже, и в конце концов их отношения совершенно расстроились. Брат с сестрой наблюдали у Уилфреда жесточайшую депрессию, но у них не хватало смелости, чтобы дать своему другу совет обратиться к врачу. Вот когда ему по-настоящему пригодились сбережения Брайтонов и пришлось всерьёз заняться своими счетами, овладеть банковским делом. И это Одину далось много сложнее, чем путешествовать между различными уровнями сознания и орудовать воображаемыми ножницами. Бывший маг снова был на равных с «презренной материей» и учился постигать её жёсткие законы.

***

Это случилось 21 января 1877 года.

Древние славяне этот день посвящали прославлению Солнца и Сварги Небесной. На Руси считалось, что в этот день смягчались холода, и Ведуны благодарили бога, давшего людям огонь для растопления Великого Льда. На Землю проливалась живительная влага — Сурья, благодаря которой все источники становились целебными.

Этот день начался для Одина не как обычно. Он проснулся в семь утра, растопил камин и, дождавшись восхода солнца, поспешил к озеру. В широкой спальной рубахе мужчина вошёл в воду. Тело не ощущало холода, напротив, жар пронзил все его члены с головы до стоп. Губы шевелились сами собой. Молитвы, которые когда-то произносил славянин на священной горке, где росла чудодейственная трава, будто огненными письменами рисовались внутри сознания. Глаза мужчины были обращены к небу, а горячие слёзы катились сами собой, застывая льдинками на впалых щеках. Затем он вернулся в замок, сел на свой старый коврик перед камином и закрыл глаза. Сознание унеслось в прошлое. Голубое небо простиралось над его головой, и там, в вышине, он расслышал вдруг тихий смешок. Над ним медленно обретало очертания знакомое лицо.

— Ты???

— Приветствую тебя, — эту фразу Белая борода произносил в немом молчании каждый раз, когда заходил по утрам в домик Одина.

— Ты всё знал? Ты знал!!!

— Да… Я же говорил, что у тебя будет этот выбор.

— Но ты знал, что я уйду. Зачем же ты дал мне камень? «Благословение Юпи-и-итера», — с издёвкой прокричал юноша.

— Я дал тебе возможность.

— Какую возможность? Стать чужим среди людей?

— Понять, что человеческая жизнь — игра и все эти сюжеты стары как мир, все об одном и том же.

— Ты отнял у меня любовь… Камень её отнял…

— Это другая любовь. Чтобы её постичь, ты должен был расстаться с камнем.

— Но я его и отдал.

— А потом забрал?

Молчание.

— Мотивация не та. Отдал, чтобы вернуть Агни — первая ошибка, забрал, чтобы вернуть жизнь — вторая. Какая же это любовь?

— А что я должен был делать?!

— Ты вообразил, что у тебя миссия… благодетеля. Камень был дан для того, чтобы ты от него отказался, а ты им воспользовался. Если бы ты оставил камень Натали, то постиг бы Величие Сатурна — пересёк границу.

— Ей не нужен этот камень.

— Верно, не нужен. Она сильнее его.

— Зачем ты выбрал меня? Зачем привёз тогда?

— Я должен был уйти. На тот момент ты был единственным. Тебе выпал шанс…

— А они? Монахи?

— Они также ждут, когда придёт их время.

— А моё?

— Там, наверху, много уровней: мир легов, арлегов, мир аранов, мир сияний и много других, у людей здесь их тоже много. Но ты мог пересечь границу, в том и есть благословение Юпитера. Ты был совсем рядом.

— А Агни?

— Она выберет сама. Уйдёт… если захочет.

— А я?

— Живи как все. Ты в чужом времени. Учись. У нас тут ведь нет времени. Жизнь твоя будет течь очень медленно. Но ты смертен, запомни это.

— Ты придёшь ещё?

— Такое свидание даётся здесь только раз. Я рад был тебя видеть.

— И я.

Очнулся Один поздно вечером. Дрова в камине выгорели. Мужчина инстинктивно потянулся ладонью к камню, лежащему рядом, и одёрнул руку. Тот ответил ледяным презрением. Светящаяся ранее позолотой надпись на бархатном мешочке вытерлась, её совсем не было видно. Один положил талисман в чехол, поднялся в свой кабинет и запер своё сокровище в ящике письменного стола.

XIV. На чужбине

1620 год

Николай открыл глаза. Над ним склонился мужчина в маленькой плоской шапочке. В руке незнакомец держал мокрую ветошку, отжимая её содержимое над лбом лежащего. Маслянистая жидкость с приятным запахом каплями скользила по щекам, скатываясь по подбородку к шее. В памяти промелькнули последние события. «Как не похож этот человек на тех прежних». Кожа его была смуглой, с жёлтым отливом, на лице выделялись большие выразительные тёмно-карие глаза. Одежда простая: широкие хлопковые штаны, просторная светлая рубаха с воротником-стойкой и длинными рукавами, скрывающими кисти рук. Взгляд внимательный, дружелюбный. «Это свой — земной человек». Родство определялось по глазам, чувствовалось во всём его облике. Мысли Николая переключились на собственное тело. Оно осознавалось по-новому, будто заново знакомило с собой. Казалось, сознание было с ним всегда, а вот тело появилось только теперь. Николай попробовал пошевелиться и с удивлением обнаружил в своей ладони лёгкую гладкую вещицу. «Это навигатор, — вспомнил он слова своего недавнего спасителя, — да, у него, наверное, что-то пошло не так. Я жив! И это главное».

— Я на Земле? — обратился он к незнакомцу.

Тот еле заметно улыбнулся и скрылся из виду. Вместе с ним исчез источник света. Темнота поглотила окружающее пространство, и, оставшись с нею наедине, русский почувствовал вдруг такую глубокую и всеобъемлющую тоску, словно на всей Земле воцарились тьма и безмолвие. «Господи, зачем ты оставил меня?» — взмолился мужчина. Через мгновение уверенная сильная рука приподняла его за плечи, и тот же человек поднёс к его губам чашу. Терпкий напиток освежающей прохладой растёкся по всему телу. Николай благодарно кивнул и заметил про себя, что несмотря на ночное время суток, воздух остался горячим и влажным. «Похоже на тропики… Земля это хорошо, — с иронией заметил он про себя, — осталось выяснить место и время…»

— Какой сейчас год? — снова обратился он к незнакомцу.

Тот прищурился и произнёс на чужом языке несколько слов, из которых Николай чётко выделил только одно — «прасат». «Он не понимает меня… так же как я его». Напиток подействовал успокаивающе, приятно расслабил тело.

***

Это было огороженное высокими каменными стенами пространство на возвышенности площадью примерно гектаров в триста. Сооружения, воздвигнутые на этой территории, выполнены из камня, но часто встречались постройки кирпичной кладки. Все здания одной своей частью уходили под землю, словно их откопали после стихийного бедствия. Из арочных проёмов-окон, которые вырастали будто из-под земли, обитатели этих мест достраивали двустворчатые двери, выравнивали полы и пользовались лишь верхней частью зданий. И невозможно было определить, какая часть бывших построек осталась под землёй. «Почему под землёй? Потому что и окна, и двери одной высоты. Чтобы войти внутрь, нужно поклониться». Повсюду возвышались огромные деревья с ветвистыми корнями, ползущими по земле словно змеи и раскинувшие свои кроны, благосклонно предоставляя людям укрытие. На территории имелось большое водохранилище, из которого брали начало множество оросительных каналов, идущих к отдельно стоящим сооружениям и фонтанам. Представители местной фауны естественно уживалась с людьми. Экзотические животные: обезьяны, змеи, ящерицы, летучие мыши, птицы — свободно гуляли среди людских построек. Всё здесь дышало покоем и умиротворением, казалось, сама природа способствовала тихой гармонии с человеком и человек её почитал. В этих краях господствовала совершенно иная культура, отличная от русской. Ландшафт, обычаи, люди, быт, ценности — всё кардинально рознилось с его родным — русским. Даже Англия казалась более понятной и предсказуемой. Всё осложнялось незнанием языка.

Своего нового знакомого Николай больше ни разу не встретил. Проснулся он ранним утром в большом просторном зале. Примерно на расстоянии полутора метров от его каменной кровати, которая была похожа на прямоугольный сундук высотой сантиметров сорок от пола, возвышались такие же спальные места, закрытые сверху циновками. В зал тотчас вошёл мужчина средних лет, похожий на вчерашнего знакомого. Сложив руки на груди, он приветственно поклонился и пригласил жестом следовать за ним. Николай кивнул в ответ. Они медленно двинулись по низкому узкому коридору со сводчатым потолком. По обеим сторонам коридора изредка встречались проходы в форме арок. Наконец они вошли в следующий большой зал, несколько меньший, чем тот, который предназначался для сна. В центре зала располагался большой каменный стол с длинными лавками по обе стороны, также сделанными из камня. Мужчина указал гостю место в дальнем конце стола, где уже стояла пиала с рисом и овощами. «Похоже, что это моё место за этим столом». Еда в пиале оказалась горячей, маслянистой и вкусной. Только теперь он понял, как проголодался. Через некоторое время незнакомец принёс ещё одну пиалу с напитком, напоминающим по цвету и консистенции молоко. Затем мужчина повёл гостя в следующее сооружение, гораздо большее, чем прежнее. Николай заметил, что в обоих зданиях нет дверей. Отверстия в стенах для окон и дверей выполнены в виде арок одной высоты, а толщина стен более тридцати пяти сантиметров. На этот раз они двигались вниз по каменной лестнице. Уже через несколько ступеней можно было ощутить приятную прохладу, воздух становился не таким влажным, как наверху. Наконец перед взором открылось новое пространство. То было огромное помещение, освещённое множеством масляных ламп, которые располагались под потолком в лузах. По периметру зала на расстоянии метра друг от друга стояли небольшие каменные столики, за которыми сидели мужчины. Каждый держал в правой руке небольшой пест, а другая рука удерживала на столе ступу. Работники измельчали камень до консистенции порошка. В центре зала стоял большой широкий стол со множеством контейнеров, в которые мастеровые ссыпали готовый порошок. Каждый контейнер предназначался для своего цвета. «Похоже, что они готовят порошки для темперных красок», — догадался Николай. Как и за общим столом, где подавалась еда, для новенького отвели место — крайний столик от входа. На сиденье он обнаружил небольшую подушечку, а в ступе крупные осколки драгоценного камня голубого цвета. Повертев в руках самый крупный осколок, Николай отложил его в небольшую чашку, оставив на дне ступы более мелкие камушки. Ему подумалось, что измельчать маленькими порциями будет быстрее и легче. Сопровождающий одобрительно кивнул и направился к выходу. Русский незаметно рассматривал своих соседей. Они были чем-то похожи друг на друга — смуглокожие, с карими глазами, почти у каждого выделялись на кистях рук вздутые узловатые вены. Работающие в зале на вновь пришедшего никак не отреагировали. Улыбнулся только один, сидящий за соседним столиком. Он приложил правую ладонь к груди и ободряюще кивнул Николаю.

Через каждые три часа работы предполагался получасовой отдых. В это время здесь можно было прогуляться по окрестностям и даже искупаться в озере. Это была огороженная изгородью обширная территория, на которой располагались девять отдельно стоящих зданий, парк и водоём. Для чего предназначались эти постройки, Николай мог только догадываться. Он знал своё место для работы, сна и приёма пищи. По вечерам часто прислушивался к разговорам соседей, пытаясь уловить их настроение, но незнакомая речь звучала однообразным фоном. Седьмой день недели здесь считался днём отдыха, и тогда русский оставался в спальном зале совершенно один. В такие дни мужчина запрещал себе думать о прежней жизни. Лишь однажды, позволив себе расслабиться и предаться воспоминаниям, Николай провёл совершенно бессонную ночь и на следующий день остался голодным. Количество порошка в его ступе в этот день сократилось наполовину, а риса в пиале, что поставили перед ним за обедом, оказалось вдвое меньше. «Так не может продолжаться всегда! Ведь что-то же должно измениться. Зачем я здесь? Что я могу? Господи, подай мне хоть какую-то надежду…» Так прошёл месяц.

Однажды, это было в последний день рабочей недели, сосед по столику, что отреагировал на новенького в первый день, подошёл к нему и пригласил идти за собой. Когда они вышли в проём изгороди, незнакомец остановился и, поклонившись, приложил ладонь к своей груди, тихо дважды повторил: «Пра-сат».

Затем он дотронулся другой ладонью до груди Николая и вопросительно взглянул на него.

— Николай.

— Нэ-кё-лаш.

Николай улыбнулся и ещё раз повторил своё имя. На этот раз собеседник справился лучше. Затем они шли молча. Николай с интересом рассматривал окрестности, вглядывался в жилые постройки, пытаясь представить жизнь за их стенами. Местные ребятишки весело носились по мягкой траве, не обращая внимания на ящериц, которых здесь было огромное множество. Изредка встречались женщины, одетые в длинные цветные юбки, раскачивающиеся в такт походке. Головы их были покрыты лёгкими хлопковыми накидками, перекинутыми через плечи. Некоторые несли на головах большие глиняные кувшины. Здесь совсем не было дорог и даже тропинок. У Николая никак не складывался в голове порядок, по которому люди кроили это пространство. Вскоре мужчины подошли к огромному сооружению. То была ступа в виде купола правильной формы, лежащая на земле. Стены ступы украшали рельефные фигуры людей и животных, выполненные из мрамора и камня. Глядя на маленькие одноэтажные жилища местных жителей, не верилось, что они могли создать столь высокотехническое строение, что могли так безупречно раскроить камень и изваять в его углублениях столь совершенные формы. Чтобы выполнить эту работу, нужно иметь по меньшей мере специальные инструменты и пользоваться высокоточной и очень большой по габаритам техникой. Николай на мгновенье представил, как плавится этот камень под воздействием высокой температуры и огромного прочного лезвия. При этом местные жители, чтобы превратить тот же камень в порошок, пользовались обыкновенной ступкой и пестом. Если это сооружение выдолблено из скалы, то как им удалось воссоздать столь безупречные формы? Тут было над чем задуматься. Николая не покидало ощущение, что здесь поработала чья-то более искусная рука. И здания, наполовину уходящие в землю, подтверждали эту догадку. Неожиданно его проводник опустился на колени и, приложив руки к груди, коснулся лбом земли. Губы его беззвучно зашевелились. Затем он встал, ещё раз поклонился и, обойдя ступу трижды, показал рукой на восток. Путники двинулись дальше, постепенно картинка вокруг менялась, здания и водоёмы встречались всё реже и, наконец, им открылся первозданный густой лес. Огромные пальмы, жёстколистные кустарники, бамбуковые деревья, изредка разбавленные большими каменными глыбами, закрывали землю густой тенью от солнечных лучей. Окружающее пространство постепенно наполнилось множеством необычных звуков. «Похоже, что здешнее место полно обитателей», — подумал про себя пришелец, ощущая, как волна напряжения прошла по всему телу. Прасат мгновенно отреагировал на перемену в настроении своего спутника. Обернувшись, он улыбнулся и помахал Николаю рукой. Пройдя примерно около километра, они остановились перед небольшой насыпью бурого цвета. Порода грунта насыпи походила на известняк с вкраплениями мелкой бурой пыли. В разных местах этого холма поднимались языки пламени, словно в породе горели свечи. Но пламя это было сильнее и гораздо больше в диаметре, чем у обыкновенной свечи. Рядом с холмом на широком постаменте Николай разглядел множество предметов: женских украшений, домашней утвари, поделок из обыкновенной глины, одежды и даже обуви. Прасат достал из дорожной сумки несколько крупных фиников и положил рядом с другими подношениями. «Это их жертвенник! Алтарь!» — догадался Николай. Прасат выжидающе посмотрел на своего гостя. Тот нахмурился, вывернул карманы. На траву упала маленькая вольфрамовая коробочка. Мужчина поднял свою единственную ценность и положил на алтарь. Прасат отрицательно покачал головой, вернул вещицу владельцу. Затем он потянул гостя за рукав, давая понять, что их путешествие ещё не окончено. Оказалось, что недалеко от жертвенника расположилась небольшая деревня. Среди леса стояло около десяти-двенадцати строений из бамбука с конусообразными плетёными крышами, покрытыми сверху густой листвой. За деревней располагалась небольшая плантация чая. Как впоследствии объяснил Прасат, это занятие давало возможность аборигенам выжить в условиях колониализма. Прасат подвёл своего гостя к одной из хижин и пригласил войти.

Внутри это строение выглядело довольно просторным и даже уютным. В центре располагался гладкий каменный стол, похожий на их столы для работы с порошком, а по периметру Николай разглядел такие же «кровати», как в зале для сна, застеленные циновками. Навстречу вошедшим мужчинам поднялась молодая стройная женщина и пригласила пройти к столу. Странно, хозяйка словно знала о приходе мужа, знала, что тот придёт не один. На столе стояли две чашки с пахучим варевом и две пиалы: с финиками и сладостями. Суп, так про себя назвал русский это блюдо, показался ему сытным и вкусным. Пища была только что приготовленной. Эта новая еда совершенно не походила на ту, прежнюю, до сих пор его кормили здесь только рисом и тушёными овощами. После трапезы Прасат повёл своего гостя в следующую хижину, в её центре был установлен гончарный круг. Мужчина зачерпнул из чана немного глины и протянул Николаю.

— Я не умею лепить, — возразил тот.

Прасат улыбнулся и, указывая взглядом на карманы гостя, где лежала вольфрамовая коробочка, отрицательно покачал головой. Затем он многозначительно посмотрел вверх и развёл руками, давая понять, что в этой ситуации другого выхода нет, после чего повелительно вложил чашку с глиной в руки Николая и, обращая его внимание на рядом стоящий сосуд с водой и стопку сложенных вчетверо полотенец, вышел.

Русский потрогал содержимое чашки. Тёплая эластичная глина напоминала пластилин. Разминая в руках податливый материал, мужчина незаметно для себя унёсся мыслями в ту счастливую прежнюю наполненную жизнь, которая оборвалась так внезапно, обидно и странно, словно по велению чьей-то невидимой руки, которая распорядилась этой жизнью без его, Николая, ведома. В сознании тотчас возник образ Натали. Она виновато улыбалась, привычно расправляя рукой складки своего любимого фиолетового платья, а другая её рука пыталась справиться с зонтиком, который трепал порывистый ветер. Мысли рассеянно блуждали по лабиринтам прошлого, а руки, будто вспоминая свои, знакомые им ранее навыки, лепили форму. Это занятие оказалось столь увлекательным, что мужчина не заметил наступления ночи. Переночевав в хижине Прасата и подкрепившись свежими лепёшками, путники вновь отправились к жертвеннику, захватив с собой готовую фигурку женщины. На этот раз им было что предложить взыскательному богу. Николай поставил фигурку Натали в один ряд с туземными подношениями и поклонился, сложив руки на груди, как это делал Прасат. Обратная дорога показалась обоим много короче, чем вчера. По всему было видно, что абориген доволен. Всю дорогу он постоянно останавливался, складывал руки на груди и закатывал глаза к небу. Николай изо всех сил пытался спрятать улыбку, остерегаясь оскорбить чувства своего нового друга.

XV. Счастливый поворот

Прошло полгода. К этому времени Николай понимал туземцев не только по жестам. Ему стал понятен язык этих людей, но говорить на их языке русский пока не решался. В этих местах он встретил множество понятий, чуждых его родной культуре. Вот где пригодилось искусство дипломатии, и кто бы мог предположить, что его таланты послужат при таких неожиданных и маловероятных обстоятельствах. Мужчина присматривался к своим новым друзьям, но по-настоящему доверял только Прасату. Искренность и дружелюбие этого аборигена, его желание поддержать иноземца русский ценил более всех других его качеств. Николай больше слушал, понимая, что постичь новую культуру быстро не получится, что процесс этот длительный и не простой. «Времени у меня здесь предостаточно», — часто говорил он себе, засыпая после десятичасового рабочего дня.

***

Постепенно аборигены открывали русскому свои обычаи, знакомили с историей этих мест. Предки жителей деревушки, куда в конце недели отправлялся Николай со своим другом, принадлежали к одному из древних племён острова Цейлон. Аборигены утверждали, что в их жилах течёт арийская кровь. Они называли себя Дева и поклонялись Богу единому. А множество полубогов, которых щедро одаривали, они рассматривали как управителей стихий земного мира и представителей своего главного Бога. Как-то Прасат обмолвился, что их жрецы издревле ведут летописи и передают свою историю и знания из поколения в поколение. Абориген с воодушевлением принялся рассказывать другу об иерархии своего племени, но когда разговор перекинулся на летописи, он неожиданно замолчал, словно вспомнив чей-то запрет. Со временем Прасат поведал другу, что помимо племени Дева на острове жили ещё три народа: Ракша, Нага и Якша. С особым почтением туземец отзывался о племени Якша, представители которого поклонялись невиданным способностям самого человека. Он утверждал, что Якши могли становиться невидимыми и летать по воздуху. Все четыре народа обладали сверхъестественными способностями. Абориген говорил, что всё, что было поглощено великой тьмой, сейчас опять обретает форму. И Николай понимал, что речь идёт о тех зданиях, нижние этажи которых скрыты под землёй.

Основное население острова называли себя сингальцами, что означало смешение всех четырёх народов. Пятьсот лет до нашей эры на остров по воде прибыли представители народа Индии, и сын короля одной из индийских провинций взял в жёны принцессу из племени Якша, правившего в те времена на Цейлоне. С того момента на остров проник индуизм, коренные народы острова и народ Индии постепенно смешивались, давая потомство. Индийцы основали на острове небольшое поселение — Анурадху, которое со временем превратилось в большой город. Его назвали Анурадхапурой. Постепенно этот город стал столицей сингальского государства. В городе сингальцы построили дворцы, возвели систему канализации и водоснабжения, разбили парки, создали водохранилище, питающее систему оросительных каналов. Тогда же на острове появились первые кладбища для захоронения умерших. Территория острова оказалась полной соблазнов для иноземных захватчиков. Здесь выращивали пряности, добывали драгоценные камни, но главным достоянием этих мест считались слоны. Остров был местом добычи слонов, а также местом производства изделий из слоновой кости. Анурадхапура постоянно подвергалась нападениям индийских захватчиков и периодически оказывалась под их влиянием. Борясь друг с другом за господство, местные князья и индийские иноземцы сменяли друг друга, пока остров не оказался под властью индийской династии Чолов. В десятом веке нашей эры император Чолов Раджарай Великий захватил и разрушил Анурадхапуру, после чего столица острова была перенесена в город Полоннаруву. Поллунорува находилась в центре острова и представляла собой лучшее место для обороны от войск сингальского царства. В огромной и влиятельной Поллуноруве ещё в четвёртом веке нашей эры основывалась царская резиденция. Однако время Полоннорувы как столицы оказалась много короче, чем у Анурадхопуры. С тринадцатого века государство начало стремительно приходить в упадок, и Полоннарува стала постепенно превращаться в руины. С середины тринадцатого века столицами становились поочерёдно Дамбадения, Япахува, Курунегала и, наконец, Гампола. Последним сингальским королём, который правил островом в течение пятидесяти пяти лет из резиденции в городе Котте стал Паракрамабаху VI. После его смерти за власть на острове боролись представители десяти отдельных княжеств. Такая раздробленность и борьба отвлекала местных правителей от внешних притязаний других народов. И как итог в начале шестнадцатого века на острове высадились португальцы. Они высоко оценили стратегическое положение земель острова и богатство его ресурсов. Внутренние раздоры местной знати позволили иноземцам укрепить свои позиции на этой земле. И было это именно то время, когда русский дипломат Николай Черкасов непонятным образом оказался на суше, омываемой водами двух морей Индийского океана. То было смутное время, когда никто не стал разбираться с тем, откуда на острове появился человек из другого мира и другого времени. Волна событий захлестнула собой пришельца, увлекая в новую неведомую жизнь.

***

В преддверии праздника сингальцы пребывали в приподнятом настроении. Это было в пятый день растущей луны месяца Тапа, когда островитяне славили Сарасвати — богиню мудрости, искусств, образования и просветления.

— Васант Панчами, — объявил другу Прасат, — будем служить пуджу Сарасвати. Она одарила нас письменностью.

«Васант — весна, Панчами — пять», — подумал русский, ответив коротким объятием.

— Праздник Весны?

— Праздник Сарасвати, — улыбнулся Прасат, — завтра не рабочий день, мы приглашаем тебя на нашу церемонию. Заночуешь у нас?

Николай достал из сумки небольшой холст, свёрнутый свитком, и протянул другу.

— Это я приготовил на ваш алтарь.

Тот развернул подношение.

— Как ты догадался?

— Я видел её статую в храме.

Прасат взволнованно рассматривал рисунок, на ней была изображена четырёхрукая богиня, только лицо её было не похоже на лицо Сарасвати. Мраморно-белая кожа оттеняла выразительные карие глаза, образ на рисунке лучился человечностью и добротой.

— Ты настоящий художник! Ты мастер!!

— Просто я когда-то брал уроки по живописи, — забывшись, произнёс Николай по-русски.

— Что?!

— Я немного учился… в детстве, — попытался объяснить русский.

Они отправились по привычному маршруту. По пути Прасат несколько раз останавливался, разворачивал свиток и, любуясь, прижимал рисунок к груди.

— Мы отнесём его на алтарь, нужно успеть до темноты? — предупредил Николай.

— Что ты! Твоё творение достойно большего, мы отнесём его в храм Сарасвати!

— Так, может, это тот храм, где я видел её статую?

— Нет, ты там ещё не был. Этот храм стоит у священной горы. Там завтра будут служить пуджу. Это важная церемония, и твоё подношение очень понравится Сарасвати… и Брахме тоже.

— Кто есть Брахма?

— Брахма всё здесь сотворил, а Сарасвати — его жена. Она сидит на белом лотосе и держит в руке чётки из жемчуга… Возле неё всегда находятся белый лебедь и павлин. Брахма непременно одарит тебя, — многозначительно заверил абориген.

— Значит, мы после Сарасвати пойдём в храм к Брахме?

— Нет, храмов для Брахмы не существует.

— Почему?

— Сарасвати наказала своего мужа, — многозначительно произнёс абориген.

— ????

— Однажды Брахма решил совершить огнехотру — огненное жертвоприношение. Его подданные послали за Сарасвати, потому что такие церемонии богам положено совершать вместе со своими жёнами. Но Сарасвати была занята в это время и не смогла явиться в назначенный час. Она обещала, что прибудет позже. Тогда Брахма взял другую женщину, чтобы та на церемонии заменила его жену. Когда явилась Сарасвати и увидела на своём месте другую женщину, то очень разгневалась и прокляла всех, кто был на этом жертвоприношении. Она велела людям никогда больше не поклоняться её мужу. Поэтому храмов для Брахмы нет на земле.

— А что стало с остальными?

— По её повелению Шиве поклоняются в форме лингама, — Прасат указал взглядом на свою промежность, — Вишну она предрекла, что в следующем рождении у него похитят жену, а для Гайтри, которую Брахма пригласил к церемонии, Сарасвати придумала страшную месть. Богиня сказала, что у Гайтри никогда не будет своего мужа.

— И это сбылось?

— Гайтри в этой истории повезло больше других. Лакшми уговорила Сарасвати смилостивиться. Сарасвати уступила и назначила Гайтри второй супругой для своего мужа с условием подчинения её, Сарасвати, воле.

— Кто такая Лакшми?

— Лакшми? О! Это великая богиня процветания.

— Как у вас это просто… первая жена, вторая жена…

— Если мужчина богат и силён, почему ему не взять вторую жену, но у Дева это не принято.

— Да, в вашей деревне я такого не наблюдал… Ты же уважаешь свою Зару?

— Я её люблю, — на лице туземца появилась добрая детская улыбка, — богам всё позволено, это тебе не люди… хотя и богов тоже наказывают.

— Кто же наказывает богов?

— Другие — более могущественные боги.

На следующее утро Прасат разбудил друга ещё до восхода солнца.

— Вставай, нам пора спешить, до восхода нужно совершить омовение и сто восемь раз повторить мантру Сарасвати.

— Сарасвати ещё спит, не стоит беспокоить её в столь ранний час, — сонно произнёс русский на своём языке.

— Сарасвати никогда не спит, — возмутился туземец, — не смей оскорблять Сарасвати!

Николай вскочил. Его сон как рукой сняло.

— Как ты понял?

Прасат усмехнулся.

— А ты думал, что только ты учишься у меня? Я тоже учусь у тебя. Мы все друг у друга учимся… Так Брахма говорит. Вставай скорее.

Они шли по лесу. Казалось, его обитатели не ложились со вчерашнего вечера. Николай то и дело запинался о камни, остерегаясь наступить на змею.

— Они в такой день не нападают на человека. Чтобы это случилось, нужно быть по плечи в карме.

— В чём?

— В карме. Грехи по-вашему.

— Ну да… в карме, — тихо проговорил русский.

Омывшись в озере, мужчины вернулись к алтарю. Прасат опустился на колени и горячо зашептал свою молитву. Затем он оглянулся на друга и шёпотом произнёс:

— Повторяй свои молитвы. Бог един. Главное, чтобы ты был честен с ним… и с собой.

— С собой?

— Ну да, с собой, Бог везде, а значит, и в тебе. Когда ты обманываешь себя — это всё равно, что ты обманываешь Бога. Всё просто.

Русский впервые подумал о мудрости этого народа, о той преданности, с какой они жили в своём сердце, и ему впервые стало стыдно за то, что он считал себя умнее их. Друг углубился в свою молитву и не обращал больше внимания на Николая, он был всецело поглощён мантрой. Русский трижды прочитал «Царю небесный» и стал ждать, когда Прасат закончит свой ритуал.

Когда они вернулись в деревню, там ощущалось всеобщее оживление, несмотря на то что солнце ещё не вышло из-за горы. Зара налила мужчинам в пиалы прохладной воды и предложила обоим переодеться. Она каждому подала ярко-жёлтые хлопковые штаны и такие же жёлтые просторные рубахи.

— На церемонию надевают одежду цвета Солнца, — пояснил другу Прасат, — знание — это солнечный свет, а Сарасвати — богиня учёности. И ещё: тебе сегодня нужно соблюдать экадаши до конца всех церемоний, — предупредил абориген, указав взглядом на пиалу с водой.

— Что это — экадаши?

— Это очищение… Очищение плоти и укрепление духа.

Выпив воды, русский ощутил прилив сил, волнение охватило его. Николай вопросительно взглянул на друга.

— Сарасвати благословляет тебя, — одобрительно кивнул тот.

Все трое вышли из хижины и, присоединившись к общему шествию, двинулись вдоль леса. Возле храма Сарасвати было множество людей. Пуджа уже началась.

***

Это случилось через несколько дней после Васант Панчами. Николай заметил у входа в рабочий зал двух мужчин. Русский обратил на них внимание, потому что один из них был одет в светлый серый костюм английского покроя. Его кожа и волосы были много светлее, чем у коренных сингальцев. Надсмотрщик что-то оживлённо объяснял европейцу, указывая рукой в сторону Николая. Европеец подошёл к русскому, достал из кармана рисунок, который тот накануне оставил в храме Сарасвати, и показал его Николаю.

— Это ваша работа? — спросил гость на чистом английском языке.

— Моя… как она к вам попала?

Европеец вопросительно посмотрел на сингальца, тот кивнул в ответ.

— Пойдёмте. Вы не будете больше работать на этих людей. Я могу вам предложить кое-что получше.

Николай вопросительно взглянул на сингальца. Абориген приложил руки к груди и показал жестом, что разрешает покинуть русскому своё рабочее место прежде, чем наступит время отдыха. Европеец размашистой походкой направился к выходу. У входа в здание уже стояла повозка с большим козырьком от солнца. Частью этого транспорта оказался молодой сингалец. Европеец уселся на двухместном сиденье и пригласил Николая садиться рядом.

— Благодарю вас. Я пройдусь, — ответил Николай.

Европеец пожал плечами и кивнул аборигену, тот послушно зашагал к живой изгороди.

Путь оказался долгим. По пути они сменили три повозки. Николай продолжал идти рядом с сингальцем, тянувшим повозку. Наконец они остановились перед высокой каменной изгородью. Европеец рассчитался с местным и пригласил Николая войти. Перед взором гостя открылось иное, не похожее на прежние места пространство. Первое, что бросалось в глаза, вся огороженная территория располагалась много ниже, чем та, что была снаружи. Повсюду росли пальмы и другие экзотические, ухоженные, аккуратно постриженные деревья. Дорожки сверкали чистотой. Вдоль газонов стояли свежевыкрашенные лавочки с коваными перилами. По пути Николай отметил несколько шикарных фонтанов, украшенных гипсовыми статуями в классическом европейском стиле. Среди ровных, выложенных по периметру мрамором газонов лениво прогуливались павлины, а в пруду плавали лебеди. Мужчины молча поднялись по широкой мраморной лестнице. Николай отметил, что здание, к которому вела лестница, полностью располагалось на земле. Его подпирали высокие цилиндрические колонны, украшенные рельефными человеческими фигурами в греческом стиле. Арочные окна были также отделаны лепниной, а двери по высоте походили на двери. «Это здание они откопали полностью, — подумал русский, — территория безупречно очищена и обустроена». Хозяин открыл перед гостем массивную дверь. Внутреннее убранство здания оказалось ещё более изысканным и богатым, чем территория вокруг. Почувствовав живительную прохладу, Николай только теперь почувствовал, как сильно он устал от жары и длительного перехода. Словно угадав настроение и состояние своего гостя, хозяин предложил ему присесть. Вскоре к ним вышел мужчина, одетый в классический белый костюм. «Вот настоящий хозяин этих владений», — подумал русский, оценив облик подошедшего человека. Тот был моложе первого, на лице читались порода и статус. Густые чёрные волосы, холёные ухоженные руки, походка, взгляд — всё говорило о его безграничной власти на этой территории.

Мужчина протянул руку в белой перчатке.

— Я Фернандо Альто. Можно Фернандо. Рад вас приветствовать в моём доме.

— Николай, — ответил русский, подавая руку.

— Видите ли, у нас есть к вам деловое предложение. Я открываю производство украшений из слоновой кости. Это сейчас очень востребовано на большой земле, и мне нужен человек с художественным образованием.

Николай вопросительно посмотрел на Фернандо.

— Где вы учились?

— У меня нет законченного художественного образования, и я никогда не имел дело со слоновой костью.

— От вас этого и не требуется. Это ваш рисунок, — Фернандо протянул Николаю свиток, оставленный им накануне в храме Сарасвати.

— Да. Как он у вас оказался?

— Это не имеет значения, — уклончиво ответил хозяин, — я предлагаю вам апартаменты в замке, полный пансион, возможность писать на холсте темперой и всего четыре рабочих дня в неделю. Вы будете полностью свободны в ваших передвижениях, и ещё я дам вам право пользоваться моей личной библиотекой. Да, вы не будете работать только за еду. Я буду платить вам жалование, с этого мне следовало начать. Я вам хорошо заплачу.

— Я не уверен, что справлюсь. У вас разве нет достойных кандидатов?

— Видите ли, мне нужен человек, выполняющий классические орнаменты. Этно не оценят в высшем свете. Ваш рисунок по исполнению как раз то, что нужно. Поверьте, у меня есть чутьё на это дело.

— Вы художник? — спросил Николай.

— Я деловой человек.

Воцарилось молчание.

— Я должен подумать.

— Думайте, думайте быстрее, — мужчина откланялся и направился к выходу.

***

Вернувшись, Николай рассказал другу о предложении Фернандо.

— Ты говоришь, он обещал тебе библиотеку.

— Ну да, можно читать, и главное, у меня будет на это достаточно времени.

Прасат задумался.

— Мне предлагают жалование, а это значит, что я смогу помогать твоей семье.

— У нас всё своё, мы не нуждаемся в помощи.

— Ты бы смог купить своей Заре красивое платье… из-за моря.

— В нашей общине шьют такие платья, любая позавидует. Княжна… или как там у вас это называется. А вот библиотека… Тебе дали время на «подумать»?

— Есть немного, — улыбнулся Николай.

— Знаешь, мне нужно домой, подожди меня здесь. Я скоро вернусь, — абориген улыбнулся другу.

Прасат отсутствовал немногим более часа, вернулся взволнованным. Таким русский его ещё не видел.

— Пошли скорее, я тебе кое-что покажу.

Они отправились к селению напрямик — через джунгли. На этот раз дорога оказалась много длиннее, чем обычно. Лес постепенно становился другим — сначала он стал тихим, а затем совсем беззвучным. Абориген словно скользил по воздуху, ни единым звуком не выдавая своего здесь присутствия. Николай еле поспевал за ним. По солнцу можно было предположить, что деревня осталась западнее этих странных мест. Неожиданно Прасат остановился, прислушался. Русский не расслышал даже шороха, а проводник его удовлетворённо кивнул и решительно направился к огромному дереву. Корни этого гиганта стелились по земле на десять-пятнадцать метров, хитро переплетая и вытесняя друг друга, уходя своими окончаниями в почву. Неожиданно Прасат издал грудной глухой звук, при этом губы его были плотно сжаты, а глаза закрыты. Николай в оцепенении наблюдал, как дерево медленно повернулось, открыв пришельцам неровное овальной формы дупло и обнажая перед путниками вязкое серо-зелёное пространство своей утробы. Абориген в два прыжка оказался у входа, приглашая жестом следовать за ним. Широкие гладкие ступени вели в просторное подземелье, и, несмотря на то что вход немедленно закрылся за путниками, здесь можно было видеть очертания стен и потолка, рассмотреть шероховатости и замысловатые рисунки. Источник света Николаю отыскать так и не удалось. Ему казалось, что спуск этот длился бесконечно, а время замерло. Наконец двое оказались в просторном гроте, заполненном стеллажами с книгами. В зале этом было не жарко и не холодно, не влажно и не сухо — словом, идеально для того, чтобы оставаться здесь долго. Тщательно расставленные по высоте и толщине книги будто говорили: «Посмотрите, какой у нас заботливый хозяин, как он любит нас, как лелеет». Русский широко раскрытыми глазами смотрел на это изобилие мысли, тайн, истории.

— Это только часть… Жалкая часть от того, что осталось после вторжения.

Русский вопросительно смотрел на друга.

— После вторжения, когда они разграбили почти всё, что хранили Девы, было решено спрятать оставшееся.

— А эта дверь… Куда она ведёт?

— Там следующий зал, у меня нет туда доступа. Но знаю, что там тоже книги, но они ещё не переведены. И это даже не книги — пластины, дощечки, куски воловьих шкур.

— Не переведены кем?

— Ты не задумывался, почему все здания на острове скрыты под землёй?

Николай напрягся.

— Да, на Земле некогда обитала совсем другая цивилизация. Они называли себя потомками звезды — Златое Солнце. И они оставили нам свои письмена. У них другая письменность.

— И кто это всё перевёл? — взглядом указав на книги, спросил Николай.

— Они сами и перевели… И сейчас ещё переводят…

— Они что, вечные? — недоверчиво произнёс русский. — Они со своего солнца это всё вам спустили?

— Ты зря иронизируешь. Они научили Дева своей письменности… и знания эти передаются издревле, но им нельзя попадать в чужие руки.

— И вы сейчас это переводите?

— Но это уже другой уровень доступа. Я их никогда не видел, тех, что переводят. Вот это всё, — показал взглядом абориген, — это всё очень высокий уровень доступа. Тебя допустили, понимаешь?

— Чем же я заслужил такую честь? — недоверчиво спросил Николай. — Неужели своими ничтожными подношениями?

— Ты добрый, но очень странный. Ты никак не привязан к пространству. Как же вы, белые, вообще так живёте? Мы считываем человека, как вот эту книгу… На расстоянии.

— Как это?

— Достаточно взглянуть на человека, чтобы понять, что он в себе носит.

— И что же я в себе ношу? Можно посмотреть? — Николай взглянул на одну из книг.

— Раз ты здесь, то можно.

Русский осторожно взял книгу, долго рассматривал переплёт, обложку. Открыв первую страницу, он разочарованно вздохнул.

— Непонятная письменность.

— Это уже более понятно, это санскрит. И это уже гораздо ближе к нам. Санскрит мы осилим на Земле.

— Это тоже кто-то переводит.

— Это переводить пока нельзя… Время не пришло. Одна надежда, что всё, что к ним попало, им недоступно… там, за морем. Но мы думаем, что много ещё осталось здесь — на острове. Вряд ли на материке найдутся такие, чтобы переводили санскрит. Они лучше возьмут с собой камни и слоновую кость. Им невдомёк, что настоящие ценности лежат у них под носом.

— Я, кажется, начинаю понимать.

— Вот именно, библиотека Альфредо. Этот чванливый белый наверняка туда даже не заглядывал, но мы точно знаем, что он купил на рынке часть наших книг только для того, чтобы хвастать перед своими, что приобрёл единственный экземпляр.

— Он что, купил книги, понимая, что никогда не узнает, что в них написано?

— Ты плохо знаешь этих людей. Когда они здесь появились, мы тоже отнеслись к ним с доверием.

— Так ты хочешь, чтобы я нашёл в его библиотеке написанное на санскрите?

— И не только. Он мог приобрести и пластины. Они из чистого золота. Их нужно найти, пока он их не переплавил и не переправил за океан.

— Но как я возьму эти пластины?

— Ценны не сами пластины, а то, что на них написано.

— Вот теперь да… понятно.

— В тебе скрыта великая сила… у тебя миссия на земле, а твой навык рисовать — это только инструмент, это для того, чтобы облегчить твою задачу.

Круг замкнулся. «А разве не учитывается, что у меня внутри? Боже! Почему именно я», — сознание словно погрузилось в иную реальность, и уже русской буквицей где-то глубоко внутри него читались слова неизвестного автора:

Не спеши…

Познать, открыть, постичь, сверстать.

Тебе дано — исполнить.

А Истина лишь в тайниках души. Как знать?

Но можешь ты наполнить

Любовью кубок свой сполна

И расплескав его, познать горение,

Услышать, как души струна

Поёт в небесном откровении.

— Это жестоко.

— Это правильно, — словно понимая мысли друга, абориген обнял русского. И столько в этом объятии было понимания и доверия.

XVI. Решение принято

Далеко за полночь София закончила очередное эссе. Писательство с юности являлось инструментом для сброса скопленной за день энергии. Если оставить этого змея внутри, то обязательно приснится что-то странное. Женщина не любила этих снов. Они приводили в смятение и потом долго хранились в её памяти. Почти всегда исписанные ночами листы по утрам аккуратно складывались в большую вместительную корзину для мусора, которая стояла под столом и никогда не пустовала. «Мой чистый утренний разум не может разрешить того, что пропустила ночь», — говорила София, оправдывая себя. Лишь изредка написанное оказывалось в её специальной папке. Не знала Сонечка, что Таня прячет в своём шкафу другую папку, в которой хранится содержимое корзины. А некоторыми «шедеврами» Танечка под большим секретом делилась с Аскольдом — главным редактором издательства «Мир». Аскольд всегда радовался редким Таниным звонкам. «Читаю, как песню… вчера хохотал до слёз. И чего не хватало этой упрямице?» — риторически изрекал в трубку густой мужской бас. «Фламенко, наверное», — грустно шутила Татьяна.

Незаметно для себя женщина задремала. Её разбудил телефонный звонок.

— Сонь, ну ты держишь меня на голодном пайке. Я умру от жажды, — Леонардо уже обычным голосом произнёс, — мы же договорились… в шесть. Ты забыла?

— Оя-я-я, — София взглянула на часы.

Часовая стрелка замерла на девяти.

— Я пришлю за тобой такси, нужно поговорить… очень, — взмолился художник.

— Приезжай ты, Проспект Энгельса, 7Б, сегодня дочка у подруги ночует.

— Вау! А я всё ждал, когда ты нас познакомишь.

Леонардо не знал до этого момента адреса Софии. «Не удосужилась», — как-то в запале бросил он.

— Шутишь? Не стоит травмировать девочку. Код — девятнадцать.

Через двадцать минут раздался звонок в дверь.

— Снег на улице? Тапочки вот, — София протянула мужчине обувь.

— Больше ветер. Ерунда, — Леонардо обнял Софию.

— Проходи.

Уютная обстановка жилища располагала к доверительной беседе. Художник внимательно рассматривал фотографии на стенах, книги за стеклянной дверью шкафа. Такие шкафы давно вышли из моды, книги за стеклом уже никто не хранил.

— Раритет… но мило.

А лампу под зелёным абажуром он даже погладил, словно кошку.

— Проходи на кухню, я кофе сварю.

— Отдыхай, сам справлюсь, покажи только, где посуда.

Софья достала чашки, кофе и расположилась на маленьком диванчике, прикрыв ноги.

— Рассказывай.

— Ты рассказывай. Что решила насчёт поездки?

— У меня контракты до весны.

— Нам с тобой этих денег до конца жизни хватит, зачем тебе эти контракты? — вскинулся Леонардо.

— Я не могу бросить людей. Договора подписаны, так не делается. У меня нет прерогативы вольного художника.

— У тебя есть план?

— Поезжай… не в Англию. Тебе нужно развеяться. Посмотришь мир, как люди живут. А там, даст бог, и депрессия пройдёт. Я посмотрела твою карту. У тебя сейчас очень благоприятный период для путешествий.

— И?

— Транзит Юпитера по девятому дому. Там Кету у тебя ещё.

— Ну-у-у, начинается.

— Подожди. Диспозитор Кету в двенадцатом — связь с прошлым. Ты можешь получить очень ценную информацию… откровение, инсайт, что ли.

— Без тебя никуда не поеду, — перебил её Леонардо.

София откинула плед.

— Вот ты снова торопишься. Даже не выслушал до конца. Весной поедем… к твоему англичанину.

— Да он не мой. Твой скорее, я так понял, что его больше интересует твоя персона.

— Пусть так, если тебе так хочется, вот весной и поедем.

— Тогда я подожду тебя до весны.

— Я ж тебе говорю, у тебя время подошло. Надо ехать сейчас, нельзя упускать такую возможность… Ты не понял? Именно в этот момент Вселенная даёт её тебе.

— Какую такую?

— Деньги! Деньги тебе даёт… Ну?!

— А там у тебя случайно не сказано, на какой параллели эта возможность?

София подняла голову, будто что-то соображая, задумчиво посмотрела сквозь него.

— В Пиренеях: Испания, Португалия, Франция… Андорра, в конце концов, — немного помолчав, насмешливо добавила: — Может, Грааль найдёшь? Можно и в Иерусалим податься, тебе не помешает.

Леонардо чуть не выронил из рук турку.

— Откуда знаешь?! Ты что, там была?

— Не приходилось, я вообще не выезжала за рубеж.

— Не притворяйся! На втором этаже… была?!

— Да объясни ты толком, на каком втором этаже?

— Про Грааль откуда знаешь?

— Да его там немцы искали во Вторую мировую. В Пиренеях не нашли, подались на Кавказ. Это была их следующая версия. Да наши не пустили. Сталинградскую битву они продули. В сорок третьем, помнишь? У меня там дед воевал, под Сталинградом. Контузило его, по госпиталям мотался. Вот я и пошутила, что Грааль найдёшь.

— А дальше что было?

— Дальше? Ничего не было. Не нашли они его… Его, в общем, многие искали. Никто не знает, где он.

— А ты сама как думаешь, где? — Леонардо внимательно посмотрел на женщину.

— А ты?

— Я серьёзно спрашиваю.

София нахмурилась.

— Думаю, это не чаша вовсе. Это у нас внутри… но не каждому дано найти его в своём сердце. Это знания… вера, свет. Как найдёшь, сразу поймёшь. Ты-то точно сразу, у тебя Луна в Рыбах.

— А у тебя?

— У меня? У меня в Близнецах. Но я родилась в двенадцатый лунный день растущей Луны, символ дня — Священный Грааль, сердце.

Леонардо порывисто обнял Софью.

— Ты… Ты мой самый-самый Священный Грааль.

Женщина ласково гладила художника по волосам.

— Да нет. Это не земное. Это… ну как бы тебе объяснить. Не материальное… что ли. Поэтому и найти не могут, что думают, будто это что-то материальное — чаша вроде. А это когда сердце становится большим-большим… Огромным, что можно туда весь мир положить. Просто в тех местах есть много такого, от чего к тебе вдохновение вернётся, понимаешь? Вдохновение — это и есть твой Грааль.

— А у тебя? — Леонардо смотрел как ребёнок, и в этот момент она, как никогда, отчаянно почувствовала разницу в возрасте.

— Не знаю, не задумывалась я об этом… вернее, думала, что я его ещё не нашла…

— Поедем ко мне, я тебе что-то покажу, — заговорщически произнёс художник.

— С ума сошёл, скоро час ночи.

— Поедем, поедем, — Леонардо уже набирал номер такси и подмигнул, — поедем, у тебя же Луна в Близнецах.

Машина мчалась по мокрому чёрному асфальту.

Леонардо повернул ключ и, не снимая обуви, потянул женщину к лестнице, ведущей на второй этаж. Он распахнул дверь.

— Не включай, закрой глаза! — Лео прикрыл рукой выключатель.

София зажмурилась.

— Открывай!

Леонардо зажёг свечу, отодвинул полотняную штору и повернулся к Софии, желая наблюдать её реакцию.

На полотне художник изобразил лестницу из мрамора. Винтовую… с коваными рельефными перилами. Лестница поднималась из морских волн, вела вверх — в небо. На третьей ступени стоял мужчина. А в конце пути, в облаках сияла чаша… Грааля. Он нарисовал её точно такой, как изображали в источниках, но крылатой. Чашу венчали два полупрозрачных крыла. Вода постепенно сливалась с облаками, а лестница так и светилась, напоминая издалека лунную дорожку, а сама чаша — Луну.

Женщина молчала.

— Ты молчишь… Сама же просила показать.

— А где я? Я… где на картине? Ты один здесь.

— Ну… ты на небесах, с крылышками, — пошутил Леонардо, — ты же родилась в двенадцатый лунный день.

— Значит, опять разведёт нас время.

— Почему ты так подумала?

— Но ведь нет меня рядом… на твоей картине.

— Начнём с того, что работа ещё не закончена.

— Это картина в твоём сознании, понимаешь? А то, что у нас в сознании, непременно приходит в нашу жизнь.

— Ты грустишь?

— Не бери в голову, — женщина тряхнула головой, словно освобождаясь от каких-то тяжёлых мыслей, — смотри, почему лестница винтовая? Ведь так дольше идти. Зачем перила? Они ассоциируются с костылями, и почему ты только на третьей ступеньке? Ты обусловил свой путь, сам расставил себе границы. У Вселенной нет границ, понимаешь? И в жизни это выглядит так, что тебе непременно нужна я, чтобы отправиться в путь, потому что без перил ты на это решиться не можешь. И крылья я бы изобразила как сердце. Маленькое сердце у тебя в груди, а большое вокруг чаши, если тебе непременно хочется, чтобы это была чаша.

— Но это общепринятая версия.

— У каждого версия своя… — решительно произнесла женщина. — И пока люди этого не поймут, они будут ходить кругами.

Леонардо взял в свои руку Софии. Рука женщины была ледяной.

— Милая, да ты совсем замёрзла! Я тебя так люблю, — художника вовсе не расстроила жёсткая критика, в этот момент он чувствовал только желание защитить, отогреть эту хрупкую маленькую женщину.

— У тебя осталось то вино, помнишь?

— Я его и не трогал с прошлого раза, — Леонардо достал бокалы.

Мужчина извлёк из шкафа электрогрелку.

— Это я недавно купил, ты здесь всегда мёрзнешь, — он протянул Софии свою покупку и надел на её ноги шерстяные гольфы.

Женщина смягчилась.

— Даже не колются… у меня там в кармане конфетка, возьми в шубе.

— Что, пополам разделим? — по-мальчишески прищурился Леонардо.

— Валяй, пополам, — согласилась Софья.

Они долго сидели, укрывшись одним пледом и прижавшись друг к другу. Молчали.

— Я не знаю языка.

— Сейчас это не проблема. В интернете можно найти того, кто знает. В такое путешествие с тобой хоть кто поедет.

— А если это будет женщина? — хитро прищурился Леонардо.

— Тем лучше, скорее отыщешь свой Грааль — нарисуешь другой портрет — танец с саблями.

Мужчина вмиг стал серьёзным.

— Поеду, если ты пообещаешь, что весной мы с тобой будем в Лондоне.

— Обещаю, — по слогам проговорила Софья.

Она спала, опершись затылком о руку мужчины, глаза её были чуть приоткрыты. В сознании Леонардо всплыла картинка, как Настя повторяет латинские названия, подглядывая сквозь полуприкрытые ресницы в свою толстую книгу, а он мысленно рисует её губы вверх тормашками.

XVII. Всё устраивается

1861 год

После февраля 1861-го, когда было отменено крепостное право, в России отмечалось массовое обнищание крестьян. Русский народ оказался не способным управлять собственной жизнью, которой всегда распоряжался помещик. Да, хозяин использовал своего крестьянина, однако направлял его жизнь по определённому руслу. На крепостных в имении Волошиных эта реформа не сказалась столь пагубно, как в окрестных землях. Здесь всё шло своим чередом. Большая часть крепостных Волошиных, подписавших вольные грамоты, спустя месяц вернулись под крыло графини. И это ещё раз доказывало, что её решение дать им свободу было преждевременным. С тех пор прошло ни много ни мало семь лет. За это время в имении были построены больница, православный храм и сельская школа. В школе разрешалось учиться крестьянским детям из окрестных деревень. Лиза исправно обучала ребятишек русской грамоте, а Натали — счёту, рассказывала понемногу обо всём: об устройстве государства Российского, границах, географическом положении, истории России. И это было самое счастливое время в её жизни. В лице крестьянских детей Натали нашла благодарных, любопытных, одарённых и поражающих своей наивностью и чистотой слушателей. Савелий ворчал: «Не щадите вы себя, матушка! Где ж сил-то взять на все ваши дела? Хозяйство-то вона как разрослось. Ни кровинки у вас». А времени и правда не хватало. «Вот было бы в сутках тридцать шесть или хотя бы тридцать часов, тогда бы хватило на сон и на отдых», — думала про себя графиня. А слава о делах имения Волошиных шла далеко впереди Натали, докатилась и до самого Петербурга.

В те времена делами Петербурга управлял военный генерал-губернатор, внук генералиссимуса Александра Васильевича Суворова светлейший князь Александр Аркадьевич Суворов — русский государственный, общественный и военный деятель. С тринадцати лет юноша получал образование у лучших учителей Европы. Сначала учился в Италии в школе знаменитого швейцарского педагога, где в совершенстве овладел несколькими иностранными языками, а также занимался изучением естественных наук и истории. Затем молодой Суворов продолжил обучение в Париже в университете Сорбонна. Окончил образование Александр в Гёттингенском университете в Германии. Продолжительная жизнь за границей оказала немалое влияние на мировоззрение этого человека. Вернувшись в Россию, Александр был зачислен юнкером в лейб-гвардии конный полк, и последующие пять лет ознаменовались для молодого Суворова головокружительной карьерой. За заслуги перед отечеством он был произведён во флигель-адъютанты Николая I и во время Русско-турецкой войны продолжал находиться при особе Государя.

За боевые заслуги Александра Суворова наградили орденом Святой Анны. За восхождением в военной карьере последовало назначение на место костромского губернатора, а затем губернатора Прибалтийского края. С конца 1861 года светлейший князь Александр Суворов назначается военным генерал-губернатором Санкт-Петербурга. И это было время великих преобразований в государстве Российском — время после российской крестьянской реформы.

Документ о необходимости зафиксировать полевые наделы для крестьян, проживающих в усадьбе Волошиных, и об определении повинности для освобождённых за предоставленную им в безвременное пользование землю Натали получила ещё четыре месяца назад. Для этого нужно было создать из крестьян выборное сельское общество с последующим перераспределением земель между ними. Но руки всё не доходили до этих дел. «На будущей неделе обязательно», — думала про себя графиня, откладывая со дня на день решение этого вопроса. И не то чтобы жаль ей было свих земель, времени не хватало. Ведь следовало самой доподлинно изучить правительственные бумаги, грамотно разъяснить людям, убедить их в необходимости сего предприятия. По правде сказать, она и сама многое не понимала в этом вопросе.

— С огнём играете, барыня Наталья Романовна, — не унимался Савелий.

«Положение» это Натали поручила исследовать Лизе вместе с приказчиком. Но в повседневной суете разговора по этому поводу меж ними ещё не случилось. Дать скорейший ход сему делу вынудило её извещение о прибытии в поместье комиссии, назначенной для улаживания дел между помещиками и бывшими крепостными во главе с генерал-губернатором Санкт-Петербурга Суворовым.

— Оформить документы мы всё равно не успеваем, — спокойно проговорила Натали, — нужно быстро проверить земли на подворьях, чтобы площадь каждого участка соответствовала указанной в документе цифре. А там, где меньше окажется, расширить участки.

Савелий, изучивший ранее все бумаги, почесал в затылке.

— Да как же, матушка, мы всё это успеем?

— Хоть ночью. Возьми Спасского, Фёдора. С факелом мерьте, но чтобы к утру все наделы измерить, составь перепись по фамилиям и площадям. Лиза, ты всё списком перепиши. С рассветом те наделы, что меньше окажутся, будем расширять.

— Оно всё одно видно, что земля не пахана.

— Видно, да, колья перенесём, как положено. А там посмотрим, что-нибудь придумаем.

— Так у нас в запасе ещё три дня, матушка Наталья Романовна, — умоляюще прошептал Савелий.

— А ты разве не знаешь, нужно, чтобы повинности были зафиксированы в уставных грамотах. На проверку нужно было подготовить всё ещё месяц назад… мировым посредникам отправить… Но этим сама займусь. В грамотах этих нужно записать размеры участков, для того и перемерять станем.

— А повинности? — прошелестела Лиза. Всё это время она не проронила ни слова.

— А какие повинности? Оброк брать не будем. Откуда у них деньги? Барщина… Укажем числом дней в неделе, недель в месяце. Здесь нужно с архитектором нашим обсудить. Он людей всех и работу их знает. Это мы с ним завтра подумаем. Отоспится после замеров и тогда… — Натали улетела мыслями, будто соображая о чём-то совершенно другом. — Ты, Савелий, лично проверь все постройки, помещения. Скажи людям, чтобы чистоту навели, инвентарь Спасский пусть самолично проверит, лесники — угодья обойдут, чтобы ни задоринки. На лесопилку сама съезжу.

— А грамоты в Петербург кто повезёт? — не унимался Савелий.

— Грамоты мы отдадим им, когда они сюда пожалуют и спросят с нас. А не спросят, значит, после отвезём. Штрафов за задержку, слава богу, ещё не придумали в нашем государстве. Ну? За дело?! — Натали весело посмотрела на Савелия и Лизу. — Я сейчас на лесопилку, там отыщу Петра Владимировича и пришлю вам на подмогу.

Дело завертелось. Поместье, живущее и без того насыщенной жизнью, зашевелилось, словно развороченный улей. Спасского на лесопилке не оказалось. «Где же он может быть? — думала Натали. — Может, на лесоперерабатывающем? Решили же с цехами пока подождать, фундамент нужно, чтобы устоялся как следует…»

***

Гости пожаловали к двум часам дня. Подписанные грамоты с печатью Волошиных лежали стопочкой на столе в кабинете Натали. Вновь прибывших встретили хлебом-солью, с чарочкой — по русскому обычаю.

— Пожалуйте в дом, гости дорогие, — графиня в строгом фиолетовом платье предстала перед Александром, летний загар ещё не сошёл, и нитка жемчуга на шее выгодно подсвечивала смуглую кожу её осунувшегося лица.

— Наслышан, наслышан о ваших делах, Наталья Романовна. Хвастайтесь, успеем, отобедаем ещё. Батюшка ваш церковный благословит нас на великие дела? Храм, говорят, у вас тут замечательный.

— Да, петербургских удивить трудно, особенно по части храмов, — краска залила лицо графини.

— Вы, говорят, на мозаичную роспись отважились?

— Отважились, мне всегда нравился византийский стиль.

— Наши русские оставили шедевры, не уступающие византийской школе. Всё кануло в Лету. Благо Ломоносов-батюшка возродил ремесло. С нуля… по собственному рецепту. Гений!

Двери храма в поместье Волошиных открывались с рассветом, колокол Берда звонил регулярно по воскресным дням и праздникам. На Пасху и в Рождество здесь можно было услышать православные песнопения. Хором крестьянских мальчиков руководил приходской священник Тимофей. Натали, пропустив гостей впереди себя, накинула на голову платок, перекрестилась и вошла в храм. В помещении пахло медовыми свечами и ладаном.

С первых шагов внимание прихожан привлекало огромное мозаичное панно Георгия Победоносца. Величие изображения рыцаря на вороном коне не оставляло равнодушным самого взыскательного гостя. Нужно сказать, что снаружи здание храма было выполнено строго по всем канонам архитектуры православной церкви. А вот внутреннее убранство удивляло своей изобретательностью и мастерством росписи. Отдельные библейские сюжеты поражали живостью и наполненностью. «Пришествие волхвов поклониться Сыну», Икона Софии с дочерями — Верой, Надеждой и Любовью, «Исцеление Лазаря», «Крещение Иисуса». Панно Георгия Победоносца можно было рассматривать часами. Храмы того времени отличались мрачностью, демонстрируя тёмные приглушённые тона. Высота стен и росписи куполов словно давили, подчёркивая ничтожность маленького человека, погрязшего в грехах перед величием Отца. Храм, построенный в поместье Волошиных, поражал вошедшего обилием света, матовым блеском мозаики в светлых тонах, преимущественно в пастельных. Но самой вызывающей вольностью казалось медное кольцо по окружности большого купола, увенчанное множеством маленьких, словно прозрачных колокольчиков, которые колебались от шевеления пламени множественных свечей, издавая еле слышный звон, как при соприкосновении хрустальных бокалов. На внутренних сводах купола отображались четыре Евангелия из Нового завета: от Матфея, Марка, Луки и Иоанна.

— Где мастера нашли, графиня? — не отрывая глаз от Победоносца, тихо проговорил Суворов.

— Привезла из Чернигова.

— Рассказывайте, — прошептал он доверительно.

— Да он и сейчас здесь, дом мы его семье построили. Остался в поместье со всем семейством. Не жалуется. Вот, скоро часовню расписывать станем.

Александр хитро прищурился.

— Ай да графиня, ай да Наталья Романовна. Поедемте смотреть ваш цех, вы, говорят, и мебель делать пытаетесь.

— Да там только ещё закуток небольшой. Мы станки приобрели, а завод лесоперерабатывающий пока только строим. Образцы опытные, немного совсем. На ярмарке кое-что продали нынешним летом.

— Поедемте, будет скромничать.

После всех осмотров долгожданный обед обратился поздним ужином. За столом речь шла о государственных заказах по поставке переработанного леса. Суворов обещал содействовать данному вопросу в Петербурге, просил поторопиться с постройкой завода. О грамотах речь не заходила, словно и не было среди присутствующих гостей представителей комиссии для улаживания земельных дел. Провожая гостей, Натали словно невзначай передала одному из её членов увесистую папку с грамотами, которые кропотливо заполняли они с Лизой всю прошедшую ночь.

Напоследок Александр Аркадьевич, желая графине всяческих успехов в делах, всё же обмолвился, кивнув в сторону крестьянской школы:

— Не боитесь, графиня, чернь образовывать? Того и гляди рухнет сук. Не увлекайтесь, не благодарное это дело. Не нужно народу нашему много знать. В узде надо народ-то держать… так оно спокойнее будет.

Натали вспыхнула. Многое могла бы ответить она этому человеку. «Не сейчас!» Возраст его и чин остановили графиню. Не было к этому времени в ней уже прежнего максимализма, да и идеализма тоже поубавилось, жизнь перекроила её по-своему, научила не давать волю чувствам. «Это можно только со своими, — подумала Натали, промолчав в ответ, — всё ведь устроилось, чего же ещё?»

После этого визита графиня долго не могла уснуть. Неужели и эта ночь обернётся бессонницей? Натали спустилась в столовую, поставила на поднос два массивных стакана в подстаканниках и большой фарфоровый чайник. Она тихо подошла к двери Лизы. В проёме увидела свет. «Лиза, видно, читает свой любимый роман. А может, к завтрашним занятиям готовится». Натали тихонько приоткрыла дверь.

— Ты не спишь, Лиза? Давай шахматы расставим. Помнишь, как в Англии?

— Вы разве не устали, Наталья Романовна? Я уж и забыла, как фигуры расставлять.

— Уж так и забыла, — Натали принялась разливать чай, — помнишь, как мы с тобой коротали в замке наши вечера? Кажется, что было это в другой жизни — не нашей.

— Теперь уж точно она другая. По-другому другая.

— Главное, что она наша с тобой и больше ничья.

Лиза молчала. Потом она плотно прикрыла дверь и произнесла еле слышным шёпотом:

— А князь, что с ним стало?

— Он жив… И здравствует. Зовёт в гости. А что ты шепчешь? Через Берда от него уже четыре письма пришло.

— И что же он пишет?

— Пишет, что в нашем замке всё в порядке. Правда, недавно Джакоба схоронили. Старик подхватил воспаление лёгких.

— Так Эмма совсем одна осталась?

— Садовник! Ты разве забыла? Да ты всё забыла, Лиза! Князь их навещает.

— Вы хотите поехать?

Лицо Натали сделалось серьёзным.

— Нет. После той встречи… У нас с тобой здесь столько дел, занятия, завод.

— А он зачем вас зовёт?

— Говорит, что у него какая-то тайна, которую он может доверить только мне одной.

— И вам не интересно?

Натали задумалась.

— Уже нет… После той встречи… Расставляй фигуры. Проверим, как работает русская защита, помнишь, я тебе про неё рассказывала?

XVIII. Неведом нам судьбы курьёз

Леонардо разбудил звонок в дверь. Мужчина накинул пижаму, заглянул под диван: «Как всегда!» Махнув рукой, поспешил к двери, мимоходом бросив взгляд на часы. «Одиннадцать, что ж так рано?» Занятие было назначено на двенадцать дня. Последние два месяца Лео не брал в руки кисти, работа не шла. Совершенно измучившись от безделья, он в отчаянии разместил на доске своего дома объявление о частных уроках. Много набирать не стал. Цель была одна — убить время до весны. Два раза в неделю к нему приводили девятилетнюю Лизу, и по воскресеньям брал уроки живописи сынок из богатеньких. Лео никак не мог запомнить его имени. Мальчишка был упрямым и дерзким. Софья бы сказала, что у парня начался гормональный возраст. Но Леонардо не делился с возлюбленной своими проблемами, да она и сама всё понимает, умная девочка. Лео повернул в двери ключ и… На пороге стояло совершенно бесцветное создание — девушка тщедушного телосложения с тонкой прозрачной кожей и белыми ресницами. Глазки-пуговки насмешливо смотрели через линзы очков в роговой оправе. Редкие волосы неопределённого цвета, скорее светлые, были разбросаны по угловатым плечам. На девушке были надеты серые мешковатые джинсы, широкая хлопковая блуза и красный шарф — единственное яркое пятно во всей этой композиции. Из-за её плеча можно было разглядеть невзрачный рюкзачок, в правой руке она держала куртку. Видимо, жарко стало, пока ждала, что ей откроют дверь. Пауза затянулась.

— Чем могу? — так же бесцветно проговорил художник.

— Здравствуйте. Я от Софии Владимировны.

— От какой Софии Владимировны? Ауф!! Да, конечно, прошу вас, — Лео пригласил гостью пройти, — вашу куртку.

Рука не поднялась предложить ей Сонечкины тапочки.

— Проходите… в кухню. Кофе, чай?

— Нет, нет. Я, собственно, на минутку. Я Марина. Марина Славина. У меня диплом. Романо-германский факультет, разговорный английский, французский, испанский, португальский немного…

«Мэри… Мэри…» — пронеслось в голове Леонардо.

— И чего же вы от меня хотите?

— Я могу взять на себя организационные вопросы нашей поездки, разработку маршрута, размещение в отеле…

Леонардо почесал в затылке.

— Нда… Знаете что, я вам позвоню. У вас есть визитная карточка?

— Конечно, — девушка подала Леонардо визитку, — сейчас как раз акции во всех авиакомпаниях, удачное время для покупки билетов. Нам следует поторопиться.

— Нам?! Ну как же… непременно поторопимся, — Леонардо вскочил, часы показывали полдвенадцатого, — видите ли, у меня в двенадцать урок.

— Как ваше имя? Мы не познакомились.

— Лео, впрочем… Леонардо, так будет верно, — попытался улыбнуться мужчина.

Закрыв за гостей дверь, он набрал номер Софии.

— Алло?

— И ты полагаешь, что это создание способно разбудить во мне безвременно уснувшую музу?

— Я полагаю, что это создание, по крайней мере, не помешает тебе её вернуть. К тому же девочка в совершенстве владеет четырьмя языками.

— Ты знаешь, я всегда ценил твой юмор, но не до такой же степени. Где ты откопала этого динозавра?

— Она давняя знакомая моей Татьяны, очень приличная девушка.

— Ключевое слово «очень»! Бьюсь об заклад, она девственница в пятом поколении и моралистка с иезуитской философией и… — он не договорил.

— Знаешь что, сейчас уже доказано, что бесплотных детей не существовало на земле… Ну да, не твой типаж, извини… Девушка с юмором, приглядись к ней… Художественно. Перила тебе. Не кованые, конечно, но вполне. Не свалишься… В пропасть.

— Как это у тебя всё просто получается, на раз-два. Милая, да ты не ревнуешь случайно? Скажи, что ревнуешь, языки тут ни при чём.

— Не болтай ерунды, тебе предстоит пробыть за границей не менее четырёх месяцев. Скажи, ну зачем тебе лишние неприятности. Я ручаюсь за этого человека, ручаюсь, что не даст тебе вляпаться в очередную авантюру. К тому же я вчера смотрела, у вас хорошая синастрия.

— Что? Какая ещё синастрия?

— Совместимость хорошая у вас.

— Совместимость для чего?!!

— Ну-у-у… чтобы вершить великие дела.

— Всё!!! Это становится невыносимым! У меня урок через пять минут, нужно переодеться.

— Урок? Какой урок?

Послышались короткие гудки, Леонардо дал отбой.

***

Второй день Лео с Мэри обсуждали маршрут. Конечно же, художник ни словом не обмолвился о своих намерениях, объяснил, что хочет отдохнуть от суеты, посетить интересные места, памятники древней архитектуры, взглянуть на творения импрессионистов, одним словом, наплёл всякой ерунды. Начать решили с Андорры — отдыха в маленькой деревушке среди горных пейзажей, затем Барселона, Гауди и Португалия, наконец.

— Мэри, а вы можете в связи с нашим путешествием как-то преобразиться?

Девушка, ничуть не смутившись, достала из рюкзака блокнот и карандаш, подала Леонардо и, еле заметно улыбнувшись, спокойно сказала:

— Нарисуйте ваш вариант, любопытно посмотреть.

Мужчина набросал женский силуэт, обозначив элементы причёски и одежды.

— Хотелось бы раскрасить, оживить как-то образ, романтический стиль, одним словом.

— Я попробую, — кивнула Мэри, — вы берёте с собой холсты? Ваш реквизит, или мы там это будем приобретать? Хочу прибросить вес багажа.

— Не думал об этом.

— А вы подумайте, там есть на что посмотреть, вам захочется.

— Да уж, — Леонардо смотрел сквозь неё, словно вспоминая о чём-то невесёлом, — я подумаю. Мэри, а вы водите машину?

— Конечно.

— Замечательно, значит, будем путешествовать по путеводителю, купите самый подробный путеводитель… автомобильных дорог Европы.

— Обязательно. Билеты Санкт-Петербург — Барселона на четырнадцатое число, успеете собраться?

— Пойдёт. Вот карта и код, купите всё, что нам понадобится и вам тоже, включая гардероб. Не экономьте на себе. Я завтра вам позвоню, — Лео был уверен, что девушка лишней копейки не потратит, он знал эту породу людей, потому намеренно подчёркнуто повторил: — Не экономь, давай уже перейдём на ты.

Мэри положила в рюкзак карточку и безо всякой интонации произнесла:

— Давай перейдём.

«Интересно, есть что-то, что может расшевелить этот экземпляр, вторая „Алиса“, у той хотя бы голос бодрый. Ничего, увидим. С другой стороны, не будет досаждать глупыми вопросами».

***

Маленькое авто легко взбиралось по горному склону. Мэри уверенно вела малолитражный красненький «Шевроле-Спарк», не обращая внимания на красоты за окном. Навигатор, подсказывающий путь у подножий, теперь скромно помалкивал.

— Как ты ориентируешься без этой штуки? — кивнул на её телефон Леонардо.

— Доверься мне, — улыбнулась Мэри, — здесь одна дорога, к тому же утро, не заблудимся. Вся территория Андорры всего четыреста шестьдесят семь километров.

Переночевав в «Аринсаль-отеле», они отправились в Пал. Эту романскую деревню в четырёх километрах на запад от Ла-Масана Марина с Леонардо выбрали намеренно, надеясь скрыться от многочисленных взглядов в тихом уединённом месте среди горных склонов и многочисленных хвойных деревьев. Деревня располагалась на дне чаши из поросших лесом горных холмов, надёжно укрывавших её от ветра.

— Она не жилая? Кошки, собаки. Где люди?

— У них рабочий день. А рабочие места здесь есть только в городах. Не беспокойся, нас ждут, я обо всём договорилась.

— Во дворах всюду поленницы, печные трубы. Будем печь по-русски топить?

— Вы сами хотели поближе к природе, печное отопление. Натурально и романтично, — отпарировала Мэри.

Одно- и двухэтажные постройки — домики, сложенные из узкого горизонтального камня — разделяли между собой мощёные дорожки и каменные невысокие заборчики, продолжающиеся вверх живыми стенами из аккуратно постриженного кустарника. Добротные черепичные крыши, оконные рамы и двери из натурального, хорошо отполированного дерева, огромные каменные вазы во дворах, пестрящие цветами, кованые лавочки, фонари в старинном европейском стиле — всё здесь создавалось на века и говорило о дороговизне и стабильности, указывало на присутствие заботливых человеческих рук, не знающих отдыха и покоя. Чистота, простота, уют, ничего лишнего и наносного. Домики располагались ступенчато вверх в унисон гористому ландшафту местности. И всё-то здесь было в шаговой доступности — река, лес. А чтобы спуститься за покупками, нужно потратить не более двадцати минут по гладкой дороге, ведущей к подножию холма. Всё для людей… готовых хорошо заплатить.

Дверь открыла темноволосая худощавая женщина лет примерно пятидесяти. Перебросившись с Мэри несколькими фразами и пригласив гостей в дом, она показала жестом на лестницу, ведущую на второй этаж. Мэри улыбнулась, обратилась к Леонардо:

— Это Паула. Второй этаж в нашем распоряжении. Печь, к сожалению, внизу, так что, увы.

Паула остановилась и внимательно посмотрела на Леонардо. Художник, приложив руку к груди, слегка поклонился:

— Леонардо.

— О-о-о, Джоконда, Мона Лиза, — дружески улыбнулась женщина.

Глаза её заблестели, и тут же в уголках век обозначилось множество тоненьких неглубоких морщинок. Леонардо по привычке представил эти глаза в карандаше, отметив длинный точёный нос и слегка припухшую верхнюю губу. Все детали её лица он словно фотографировал, выделяя главную, самую значимую черту, присущую именно этому лицу. Внутри тоскливо заныло.

— Паула спрашивает, где обустроить нашу спальню.

Мужчина удивлённо взглянул на Мэри, посмотрел в окно, отметив заснеженный горный склон.

— Я, пожалуй, останусь здесь.

Просторная светлая комната с уютным креслом-качалкой, укрытым шерстяным клетчатым пледом, с широким дубовым столом. Полутораспальная кровать располагалась в правом дальнем углу, а рядом громоздился четырёхстворчатый шкаф из того же материала, что кресло.

— Мы с Леонардо только друзья, эту комнату мы отдадим мужчине, — обратилась Мэри к хозяйке, — если можно, я обойду всё помещение и скажу, где меня разместить.

Женщины вышли, а Леонардо поспешно снял обувь и, бросив на кресло плащ, растянулся на просторной кровати, мгновенно закрыл глаза. Горный воздух делал своё дело. Через пять минут девушка чуть приоткрыла дверь в комнату художника.

— Можно? Здо-орово, наконец-то, — с удовольствием прошептала она.

По синим кругам под глазами Лео Марина догадывалась о его бессонных ночах. Жалея его, она думала и о кризисе в творчестве, и о несчастной любви, о неустроенности в быту, о затяжной депрессии. Мэри привыкла мыслить практично, простыми земными категориями, не улетая в заоблачные выси. «Пусть спит».

Лео проспал два дня. Девушка уже начала волноваться, но отметив на третьи сутки его отменный ночной аппетит, успокоилась. Леонардо в течение пятнадцати минут проглотил их двухдневный съестной запас. «Так и за кисти возьмётся… А-а-а! Нет! Художник должен оставаться голодным!!»

— Мне кажется, у вас печень заинтересована, ночью у нас нет пищеварительного огня, вредно столько есть.

— Ты ещё и зануда в придачу?

— В придачу к чему?

— К уму… А что ты не спишь до сих пор? Детям спать положено в это время.

Леонардо обтёр руки салфеткой, достал из чемодана куртку и, наскоро одевшись, вышел на улицу.

***

В Андорре Леонардо с Мэри прожили уже месяц. Это место удивительно резонировало с внутренним состоянием художника. До двух дня они гуляли вдоль берега местной речушки, исследуя бесконечное множество тропинок и находя всё новые и новые маршруты. Девушка оказалась редкой находкой, она умела становиться незаметной — молчать, не отягощая своим присутствием. Бывали дни, когда Марина оставалась с Паулой для того, чтобы приготовить что-нибудь из своего арсенала. Девушка называла свои изыски волшебным питанием. Это напоминало Леонардо дни, когда он маленьким оставался у Насти и та с удовольствием кормила его «здоровой едой». «Полезно и сытно», — любила повторять Настя. Лео и сейчас не понимал этих блюд, но лишённый материнской заботы, благодарно поглощал всё, что предлагала Марина. «Мэри» как-то незаметно улетучилось из их лексикона, а показное покровительство Леонардо уже не вязалось с обстановкой мира и покоя здешнего колорита. Их скудное на первый взгляд общение рождало атмосферу, которая как нельзя лучше подходила для двух самодостаточных, уважающих себя и друг друга людей, проживающих на одной территории. Когда девушка отправлялась в город за продуктами, Леонардо возвращался к обеду раньше обычного и принимался расставлять в столовой посуду, заваривать чай.

Однажды вернувшись с покупками, Марина не застала художника в столовой. Не появился мужчина и к четырём. Девушка поднялась на второй этаж, осторожно постучала в дверь его комнаты. Нет ответа. Повернув ручку, она заглянула, подошла к кровати. На тумбочке возле ночника стопкой лежали несколько книг. «Величие Сатурна, Роберт Свобода». Интересно, это София Владимировна ему подарила? Взяв в руки книгу, Марина опустилась в кресло. Укутавшись в мягкий плед, монотонно раскачиваясь, она медленно перелистывала новенькие страницы. Книга была интересно иллюстрирована. Тело девушки расслабилось, сон незаметно овладел ею, свежий воздух и сытный обед дали о себе знать. Незваная гостья очнулась лишь вечером, когда художник с мольбертом и своим чемоданчиком под мышкой возбуждённо вошёл в комнату. Леонардо не удивился, увидев Марину.

— Интересно, — спросил мужчина, кивнув на книгу, — ты там что-нибудь поняла?

— Картинки очень необычные.

— Вот и я… дальше картинок не продвинулся.

Девушка улыбнулась.

— А обедать-то мы сегодня будем?

«Слава небесам… как я долго ждала этого момента», — подумала она, бегло взглянув на мольберт.

— Конечно, спускайся, я сейчас накормлю нас ужином.

Леонардо наскоро переоделся и сошёл в столовую.

— Может, вино откроем? — предложила девушка.

— Я — пас. Ты, если хочешь, открой. Можно Паулу позвать… тебе для компании.

Они прожили в Пале ещё полтора месяца. Леонардо не хотел уезжать. Он не показывал Марине свои наброски, а она и не настаивала. В его голосе София слышала теперь того — прежнего Леонардо, которого она знала ещё до злосчастного портрета. Теперь они созванивались почти каждый день. Художник охотно рассказывал о местных обычаях, о другой природе. Он ни единым словом не обмолвился о своих занятиях живописью, словно боялся спугнуть то, что казалось внезапным наваждением, но ей и не нужно было ничего говорить. София умела понимать между строк. Её сердце учащённо билось в унисон с его тихой радостью. «Вот оно… Слияние двух душ. Где уж тут соитию телесному?» Она представила, как две световые сферы: одна совсем белая, а другая чуть розовая — сливаются воедино, образуя тёплое прозрачное облако, даже не понимая, откуда в ней эта способность — превращать ощущения в образы. «Наверное, если бы люди не могли говорить, то родные души понимали друг друга, как самоё себя. Они бы могли общаться, излучая цвета одинаковой густоты и силы. И глядя на двоих влюблённых, можно было бы слышать музыку сфер, свойственную им одним». Софья на огромном расстоянии ощущала его вдохновение. «Оттепель. Наверное, так не бывает». «Бывает», — ответило облако.

— Бывает, — тихо проговорила она в телефон.

— Конечно, бывает, — ответили на другом конце.

— Ты это о чём?

— А ты?

XIV. День Иоанна Крестителя

— Странные серьги, они мне напоминают облачение папы, — Фернандо нервно рассматривал эскиз.

— Это русский кокошник, я его перевернул и дополнил подвесками.

— Орнаменты я бы переделал. В греческом стиле.

— Греческий стиль не сочетается с округлыми формами, его лучше использовать на квадратах и ромбах, — Николай подал Фернандо следующий эскиз.

— Вот этот мне больше нравится. Если добавить резьбу, переливы создадут объём… А середину можно инкрустировать топазами, — мужчина рассматривал эскиз на расстоянии вытянутой руки, на его лице отражалась напряжённая мыслительная работа.

— С подвесками можно сделать один-два экземпляра. На удачу. Феникс — добрый знак. Укомплектовать с ними медальон и добавить описание.

— Описание? Это ещё зачем?

— Объяснить покупателю, что Феникс — знак удачи. Это древний символ. Одно из его значений — помочь женщине зачать.

Фернандо разулыбался, было видно, что он удивлён и очень доволен.

— Откуда ты знаешь?

— Я прочёл это в книге из вашей библиотеки.

— Ты бы преуспел в нашем деле! Доводы принимаются, — мужчина дружески потрепал Николая по плечу и обернулся к завешенному рогожкой мольберту.

— А тут что ты прячешь от меня?

И не успел Николай возразить, как хозяин ловким движением сорвал занавес с холста.

Фернандо опешил. На картине была изображена та, что танцевала на площади, когда европейцы праздновали день Святого Иоанна. Этот праздник приплыл на остров вместе с его завоевателями. В тот день португальцы жгли костры на площадях и щедро раздавали еду аборигенам. Они объявили день Святого Иоанна всеобщим праздником. Повсеместно хозяева накрывали столы, изобилующие разнообразной снедью, к коим глашатаи зазывали всякого, кто оказывался поблизости. Посыльные стучали в двери домов и щедро раздавали подарки детям. Фернандо накануне праздника был так добр, что объявил русскому о нерабочем дне, что ради такого праздника тот может распорядиться своим временем самостоятельно. В это раз Николай был совершенно уверен, что ни одна живая душа не потревожит его. Просидев в библиотеке до самого вечера, мужчина только около полуночи отправился туда, где были слышны выкрики и грохот повозок, на которых разряженные в национальные костюмы комедианты разыгрывали свои представления.

На площади, недалеко от поместья Фернандо, он увидел толпу людей. Николай подошёл ближе. Смотрители за порядком окружили место действия плотным кольцом, не давая зрителям вплотную приблизиться к сцене. Ристалище освещалось яркими факелами. Танцовщица, одетая в чёрное бархатное платье, выставив вперёд обнажённое колено и зажав в поднятой вверх руке капроновый красный шлейф, выстукивала чёткий ритм, держа в другой руке массивный бубен с металлическими пластинами. Николай как заворожённый смотрел на девушку. Это было мгновение здесь и сейчас. Танцовщица столь органично сливалась с моментом и пространством, что казалось, вся сцена вращается одновременно с нею, увлекая в эту колдовскую воронку всё, что было вокруг — людей, ночь, луну. Бархатная ткань её одежды выгодно оттеняла открытые смуглые плечи, а тугие бёдра девушки призывно двигались в такт музыке, не оставляя повелителю никаких шансов возразить её просьбе. А просьба уже витала в воздухе. «Чего ты хочешь, Саломея? Проси!» — раздался голос с небес. «Голову…» — ответил тот же голос. Девушка кружилась в неистовом вихре, обхватив руками обнажённые плечи и втягивая голову внутрь, словно закрываясь от кары небесной. Это зрелище так захватило воображение художника, что послевкусие от увиденного долго ещё оставалось внутри, подстерегая его изо дня в день и следуя за ним тенью, как наваждение. Спустя месяц русский принялся готовить темперу, выбрав тёмные пурпурные рубины, сам не зная почему.

— Но это не она! Кто это?

Николай молчал.

— Продай мне картину, — Фернандо заворожённо смотрел на холст, не отрывая взгляда от лица танцовщицы.

— Она не закончена.

— Продай! Я хорошо заплачу… золотом.

Николай внимательно посмотрел на Фернандо.

— У меня много золота, я могу тебе показать! Мы тут наткнулись на кое-что интересненькое.

Европеец решительно зашагал к двери. Через некоторое время он вернулся и протянул художнику пластину прямоугольной формы с тремя небольшими отверстиями, выполненными по длинному её краю. На пластине русский разглядел выгравированные непонятные символы.

— У меня их много. Если картина продастся, я дам тебе ещё одну такую.

— Это золото? — поинтересовался Николай.

— Если ты не веришь, мы можем сходить к оценщику.

— Какое странное у вас золото.

— Золото всегда золото, не важно, в монетах оно или кусками в песке.

— И что мне с ним делать?

— Можешь на что-то выменять или… — европеец вдруг замолчал.

— Мне нужно подумать, картина не дописана.

— Через две недели я отправляю товар на большую землю, нам нужно поторопиться, — уверенно сказал Фернандо, как будто уже получил согласие.

— Нам?

— Вот именно, что нам — тебе и мне, у тебя впереди четыре выходных. Можешь взять ещё по два дня на неделе… чтобы закончить картину быстрее.

— Мне нужно будет отлучиться. Завтра. Нет… лучше сегодня, — уверенно произнёс русский, стараясь не выказать свою радость.

Впервые за эти четыре месяца он встретил наконец то, ради чего согласился работать в мастерской Фернандо. Николай думал как можно скорее отыскать Прасата. Ту книгу, которую художник обнаружил в библиотеке европейца, он давно переписал. Много ночей ушло на это занятие, но у него не было сожаления о потраченном времени. Лишь об одном жалел, что никогда не узнать ему того, что скрывается за непонятными символами.

***

— Да, это они. Эти варвары разграбили хранилище в северной части острова. Дева выполняют на их судах самую тяжёлую работу, и нам известно, что пластины ещё не вывозились на большую землю. Но до сих пор мы не могли даже предположить, где они прячут их. Нужно остановить время, — задумчиво произнёс абориген.

— Как это?

— Нужно сделать так, чтобы этот процесс длился как можно дольше.

— Для чего сделать?

— Нужно переписать всё, что на пластинах, и затем уничтожить их. Я дам тебе траву. Её отвар поможет остаться бодрствующим. Тебе хватит всего трёх часов сна в сутки.

Русский с недоверием посмотрел на друга. Закралось сомнение, так ли бескорыстна их дружба. Прасат, словно читая мысли собеседника, произнёс:

— Усталость не будет копиться, не думай. Этот напиток доступен только высшим кастам, он продлевает жизнь и делает человека более осознанным.

— А потом… через год-два этот человек чувствует себя, как будто прожил лет десять?

— А потом ты будешь чувствовать себя так, что поймёшь главное — всё, что вокруг, тебе не принадлежит. Мы ничего не возьмём отсюда. Всё останется потомкам. Мы возьмём лишь свои ощущения. И когда ты свершишь то, что задумал Творец, тебя уже не будет заботить, на сколько лет постарело твоё тело — два или десять. Мы инструменты в Его руках. Глина, его руки. И то, что тебе доверено такое важное дело, говорит о высокой степени доверия. А тело даётся нам лишь для того, чтобы использовать его по назначению.

— Это всё философия… ваша… Я даже не знаю, где он хранит эти пластины, допустит ли меня к ним.

— Он знает, — Абориген направил указательный палец вверх. Тебя ведут, нужно просто довериться. Довериться случаю. Раз ты вышел на то, что мы ищем, значит, всё сложится, как должно. Как же вам, белым, это объяснить? Нужно довериться… и попытаться почувствовать, что от тебя хотят, не делать лишних движений. Расслабиться и в то же время остаться осознанным.

— Остаётся только расслабиться, — усмехнулся Николай.

— Даже не знаю, какой тебе привести пример, у тебя бывало, что ты почти спишь, но чувствуешь, что окончательно не заснул. И вот этот переход, когда ты осознанно не позволяешь себе погрузиться в сон и возвращаешь себя в реальность. Это момент, когда ты одновременно расслаблен и осознан. И это происходит так мягко, безо всякого напряжения. Если делать так хотя бы раза два-три перед сном — осознанно возвращать себя в реальность, это поможет оставаться осознанным весь следующий день.

— Ты рассказываешь случай, когда ты один и нет вокруг других людей.

— Я описываю тебе момент доверия Ему, и здесь совершенно не важно, есть ли вокруг другие люди. Если научиться достигать этого состояния, то другие люди тебе уже не помешают. Они ведь тоже часть общего замысла.

— Какой конкретный план?

— Первое — успокоиться, дописывай танцовщицу, и пусть европеец даст тебе следующую пластину. Второе — пластины держи у себя и не выноси из поместья, чтобы твой хозяин не волновался за них. Я думаю, что когда они будут отсюда бежать, то он отнимет у тебя всё, что дал. Этим людям нельзя доверять. И третье — нужно сделать так, чтобы ни одна живая душа не узнала, чем ты занимаешься по ночам.

— А они будут бежать? Ты в этом уверен?

— Будут. И мы даже знаем, когда на остров придут следующие. Всё движется согласно задуманному плану, — и абориген снова направил свой указательный палец в небо. А трава будет у тебя в виде маленьких шариков. Бросаешь один в горячую воду, но она должна чуть-чуть остыть после кипения, и ждёшь, когда раскроется. Ты увидишь в чашке цветок из восьми лепестков, тогда снадобье готово.

Удивительно, но после этой встречи в груди Николая разлилось такое блаженное спокойствие, что мысль о том, что ему придётся расстаться со своим новым творением, его уже не волновала. «Всё остаётся людям, а мы берём с собою лишь свои ощущения», — осталось в его сознании. И русский точно не мог определить, где внутри него поселились эти слова, в уме или в сердце. Дни потекли более размеренно, смысл снова держал его на плаву. Чувства и воспоминания обретали форму на холсте, а символы, переписываемые ночами, всё чаще превращались в образы. И русский уже не понимал, что было важнее для него. Он просто чувствовал, что всё происходящее есть один глобальный и непрерывный процесс творения.

На большой земле картина была продана сразу же. Покупатель поинтересовался, есть ли у Фернандо другие работы неизвестного художника. Европеец пообещал привезти ещё. А Николаю он предложил по две золотых пластины за каждую следующую работу. Делец быстро смекнул, как без особого напряжения обратить награбленное золото в денежные купюры. Это был тот случай, когда все остались довольны. Рабочий день художника разделился на две половины, одну из которых он посвящал созданию эскизов для украшений из слоновой кости, а другая отводилась на личное творчество. Русского радовало, что картины нравились Фернандо и тот не докучал ему своими советами.

Однажды, ближе к четырём утра, Николай услышал резкий звук, будто разбилось что-то тяжёлое. Накинув халат, мужчина спустился на первый этаж. В столовой никого. Приоткрыв дверь в кабинет хозяина, он увидел у входа осколки мраморной напольной вазы. Фернандо лежал на полу, неестественно запрокинув набок голову. Русский наклонился, прислушался к биению сердца лежащего и ощутил неприятный винный запах. «Да он пьян…» Усадив упавшего в кресло, Николай попытался напоить его водой. Всё было тщетно. Голова Фернандо заваливалась то на один бок, то на другой. Европеец, силясь что-то сказать, только издавал невнятные чавкающие звуки и безвольно сползал на пол. Николай подтянул сидящего за подмышки, силясь удержать в вертикальном положении. Фернандо приоткрыл одно веко и, подняв вверх указательный палец, прохрипел:

— Тебе не снилось, сколько у меня золота… Букашка ты, я богат… нес-с-сметно!

— Однако это не принесло вам счастья, раз вы так пьяны, — насмешливо произнёс русский. Он смочил холодной водой мокрую тряпицу и приложил к виску европейца. Тряпица быстро пропиталась кровью, видимо, в момент падения тот поранился осколком разбитой вазы. Фернандо покачал указательным пальцем перед лицом русского и добавил:

— Я спрятал… спрятал их в дамбе… и ни одна живая душа…

Раздался храп.

Николай перетащил мужчину на диван, подложил ему под голову свёрнутое вчетверо полотенце и прикрыл пледом вытянутые голые ноги.

— Вот так, теперь можно уснуть до утра, — он с облегчением посмотрел в окно. Светало.

«Режим нарушен — непорядок», — подумал грустно русский, прислушиваясь к дыханию лежащего на спине человека. Европеец снова выкинул вверх волосатую руку и произнёс: «А дверь в подземелье… дверь-то… И ни одна живая душа».

XX. Улыбка Сатурна

Благодарю за знания цветы,

За вкус сошедшей на меня печали,

За то, что этой страшной высоты —

Той, что захочет, чтобы замолчали

Все струны переполненной души.

Я, слава богу, не могу коснуться,

Что кровь и плоть ко мне опять вернутся.

1909 год

К этому времени поместье Протасовых представляло собой небольшой городок со своей структурой, разделённый на промышленную и жилую зоны. И было в этом городе всё своё: сами строили, сами выращивали, мололи, выпекали, сами учили и лечили, сами крестили — могли безбедно прожить за счёт своих хозяйств и в дождь, и в засуху. Этому городу Натали посвятила всю себя, сердце болело за всё, что происходило здесь — за каждого уезжающего в большую жизнь. И сколько ж в это было вложено сил: её, Спасского, Лизы, Савелия и многих-многих воспитанников школы, которые возвращались сюда после обучения в Петербурге и Москве. А за тех, кто не возвращался, Натали не печалилась. Понимала, мечты у всех разные. Они как деревья: у одного калина, а у иного кедр и крона до небес. Улицы в городе аккуратно заасфальтированы и освещены ажурными высокими фонарями, частые лавочки с коваными перилами вдоль аллей приглашают гуляющих присесть, а в центре сквер с искусственными прудами и библиотека. Школы к этому времени уже три отстроили, а завод Натали славился своей мебелью далеко за морем. Понимала хозяйка, что с каждым годом силы уходят, нет уже той энергии, когда четырёх часов хватало, чтобы выспаться и снова вернуться к делам. А последние три года Наталья Романовна и преподавать перестала. Случилось это после ухода Лизы. Натали велела похоронить её в своём саду под большой раскидистой яблоней, куда каждое утро приносила свежие цветы. Имущество своё и замок в Англии графиня завещала Анне, словно чувствовала, что время её подходит. Маленькую Нюточку Натали почти сразу же удочерила, дав девочке фамилию мужа. Черкасову Анну Николаевну в городе знали как опытного хирурга. Закончив школу, девочка выучилась в Петербурге на врача и оперировала в Волошинской больнице, растила себе достойную смену. Оперироваться к ней приезжали из самой Москвы.

«Всё остаётся людям», — думала Натали, медленно раскачиваясь в старом дубовом кресле. За окном мела метель, чай на самшитовом столике совсем остыл, а в камине весело потрескивало схваченное огнём старое полено. «Нюточка придёт не скоро, у неё сегодня три операции… наверное, на ночь останется», — подумала Натали и закрыла глаза.

***

Она стояла в центре огромного круга. «Ристалище». По окружности декорации… и двери, двери… много дверей. Старые железные, наскоро сбитые деревянные крестьянские, современные из лёгкого материала. Сколько ж их тут? Натали посмотрела вверх. Под куполом графиня увидела девушку. Та была огромного роста — метра три-четыре. Кожа у девушки смуглая, глаза карие, вьющиеся тёмные густые волосы достают до плеч, и платье очень странное — до колена чуть достаёт. Тело девушки было стройным и грациозным, с рельефными формами, узкие кисти, щиколотки, длинные пальцы. «Да, такие руки созданы для рояля», — подумала Натали. А рядом с девушкой стоял мальчик лет одиннадцати. «Сын», — решила графиня.

— Ты кто? — спросила женщина из круга.

— Я? Медведица, — ответила девушка, — я твоё следующее воплощение.

— Почему медведица? Ты же человек.

— Я душа твоя. Ты, деточка, родом из созвездия Плеяд. Твой дом — Альциона. И ты можешь вернуться домой. Тебе нынче позволено, — девушка ласково улыбнулась, — для этого нужно только твоё желание.

Натали задумалась.

— К медведям?

Красавица рассмеялась.

Это легенда такая. Плеяды — семь сестёр, которые стали жёнами богов — мудрецов, великих Риши с Большой Медведицы. Случилось так, что Плеяды стали жертвами обмана, и мужья отреклись от них, низвергли на Землю. Картикея спас нас, — Медведица указала рукой на мальчика, — помог вернуться на небеса. Солнце Земли — восьмая звезда Плеяд, и вращается она вокруг Альционы — самого яркого Солнца в нашем созвездии.

— А я люблю наше Солнышко, — задумчиво произнесла Натали, — особенно зимой.

— Земля отдана под эксперимент, где души взращивают себя в энергиях дуальности, чтобы в конце концов прийти к единству. Но у нас на Альционе нет дуальности. Твоё пребывание на Земле было достойным, и ты заслужила возвращение домой.

Натали, опустив голову, молчала.

— А этот эксперимент… он когда-нибудь закончится?

— Никто не знает… Всё когда-то закончится, деточка, — уклончиво ответила красавица под куполом.

Снова повисло молчание. Слезинка скатилась по щеке Натали. Она прижала руки к груди и грустно посмотрела на Картикею.

— Я должна быть там. Человечество столько всего открыло… Я совсем ещё не успела ничего узнать.

В тот же миг множество сверкающих звёздочек посыпались на голову Натали, они кружились в вихре, освещая собою сцену, но по мере приближения гасли, покрывая голову графини пеплом. Натали зажмурилась. Отряхнув волосы, она приоткрыла глаза и направилась к одной из дверей. «Интересно, откроется или нет?» Натали почему-то вспомнилась дверь без ручки в западной части замка. Дверь скрипнула и медленно отворилась, приглашая войти. В центре зала графиню ждал большой стол, женщина подошла ближе. На столе под белоснежной салфеткой она обнаружила инструменты — точно такие, какими пользовалась Нюточка. Были здесь и скальпели различной длины, изогнутые ножницы, пинцеты и много-много других чудных вещиц, которые Натали не встречала прежде. «Значит, таких мы пока ещё не придумали», — решила женщина. Она обошла зал по периметру, надеясь отыскать хотя бы одно маленькое окошко, чтобы взглянуть краем глаза, но нет, окошко не появилось. Графиня незаметно вернулась ко входу, тихо повернула маленький ключик и направилась к следующей двери.

За дверью слышались голоса. Женщина заглянула внутрь, и неведомая сила буквально втолкнула её в новое пространство, увлекая в общий людской поток. На первый взгляд обстановка в помещении показалась ей хаосом. Множество людей разных возрастов стояли почти вплотную друг к другу, некоторые тихо переговаривались, изредка слышались всхлипы женщин, плач детей, прерывистые вздохи. В воздухе смешались запахи духов, пота, табака, чеснока и много-много других. От этой феерии «ароматов» у Натали мгновенно закружилась голова, и она начала медленно клониться набок. Стоящий рядом мужчина подхватил её за локоть, предложил глоток воды.

— Что здесь происходит? — еле слышно спросила графиня.

— Матушка Феодосия скоро начнут принимать… — начал было объяснять мужчина и вдруг как закричит: — Женщину, женщину пропустите!!! Обморок случился!

Двое других подхватили Натали, увлекая мимо общей очереди. И через несколько мгновений она уже сидела на небольшом стульчике, наблюдая, как маленькая старушка водит свечой над лежащей на кушетке девчушкой, распевая свой чудной непонятный речитатив.

Старушка мимоходом взглянула на вошедших мужчин, вздохнула, улыбнулась и показала им взглядом на дверь. Ребёнок на кушетке крепко спал.

— Ну, наконец, дитятко, — обратилась старушка к Натали. — А я уж и ждать перестала!

Она взяла со стола старую потёртую иконку, платок в голубой горошек и медный увесистый маятник на шнурке, протянула свои инструменты Натали. Та вопросительно посмотрела на знахарку.

— Бери скорее, теперь это всё твоё, мне уж давно пора. Сколько же можно, сил нет уже никаких.

— Что это? — спросила графиня, а сон ею овладел так, что ещё немного, и на всё согласилась бы, чтобы только к подушке прикоснуться щекой.

«Это, видно, бабушка так меня усыпила», — пронеслось где-то совсем рядом, будто и не в её сознании.

— Нет! — из последних сил закричала Натали, одёргивая руки от подношения старушки.

В тот момент увидела графиня во лбу женщины, которая пыталась отдать ей свой реквизит, находится огромный глаз. И глаз этот расположен не как два других, а вертикально, Глаз словно делил всё лицо знахарки на две равные части. И не старушка была перед ней вовсе, а стройная статная женщина лет пятидесяти, но Натали точно знала, что ей больше, много больше. Видение это промелькнуло, словно в дурном сне, и графиня уже стояла перед следующей дверью.

В этом зале Натали увидела стройные ряды столов, разделённых небольшими проходами. За столами сидели молодые, лет двадцати, юноши и девушки, а крепкий статный мужчина выводил на огромной доске какие-то формулы. Мужчина повернулся к двери, кивнул Натали и обратился к студентам:

— Хочу представить вам нашего нового преподавателя зарубежной литературы Наталью….

Графиня предупредительно поднесла указательный палец к губам, умоляя мужчину жестом, чтобы он замолчал. Затем она направилась в конец аудитории и опустилась на свободный стул. Видимо, это было место для опоздавшего студента, который по ночам разгружал контейнеры с продуктами, чтобы помогать больной матери.

«Это у меня уже было», — грустно подумала Натали и, решительно встав, направилась к выходу.

Когда женщина прошла через десятка полтора дверей, то почувствовала, что ноги её отказываются слушаться. Натали казалось, что этому путешествию не будет конца. «Устала, ничего больше не хочу». И тут её внимание неожиданно привлекла свеча, стоявшая на пороге одной из дверей. Пламя будто танцевало, движимое потоками воздуха, исполняя замысловатый танец. Графиня напряглась и в это мгновенье услышала звон колокольчика. Множество колокольчиков издавали точно такой звон, как в их храме. Этот звон, который возникал от малейшего движения воздуха, она не спутала бы ни с каким другим. Женщина взяла свечу и шагнула в неведомое. «Что ж, ничего особенного». В центре зала стояло большое овальное зеркало во весь человеческий рост, а рядом обыкновенная вешалка. На плечиках Натали ожидало одно единственное платье. «Где-то я это уже встречала, — мучительно вспоминала женщина. — Портрет!!! Платье уличной танцовщицы… в спальне князя». В солнечном сплетении тоскливо заныло. Женщина придирчиво разглядывала наряд. К подолу искусный портной пристрочил алый капроновый шлейф, а на крючке плечиков призывно возвышался огненно-красный цветок на кожаном шнурке, подсвечивая собой дорогую ткань. Натали погладила платье тонкими пальцами, и материал заиграл, переливаясь всеми цветами, освещённый пламенем свечи. Поставив подсвечник на пол, графиня сняла плечики и, приложив к себе наряд, улыбнулась своему отражению в зеркале. «Вот это!» — уверенно произнесла женщина в пустоту. Не выпуская свою находку из рук, она решительно направилась к выходу и… как заворожённая остановилась в дверях.

Прямо на неё смотрели чёрные бездонные, как омут, в бесчисленных складках на веках глаза старика. Прямой как палка старик, одетый в серый длинный саван, держал в одной руке железный посох, похожий на обыкновенную клюку, а другая его рука протягивала Натали конверт.

Женщина застыла в немом молчании, отвела взгляд. Наконец она решилась поднять глаза и, стараясь унять дрожь в голосе, чётко и тихо произнесла:

— Я выбрала.

Старик усмехнулся.

— Неужели вы и вправду решили, что это выбрали вы?

Натали смутилась.

— Это вам, — он подал ей конверт.

Женщина, перекинув свой новый наряд через руку, развернула подношение. На совершенно чистом листе бумаги медленно проступил рисунок. То был квадрат, расчерченный по периметру на двенадцать квадратов меньшего размера, и в каждом из них она увидела маленькие непонятные символы.

— Что это? — спросила графиня.

— Это ваш звёздный паспорт, я сегодня добрый, — саркастически усмехнулся старик.

— Но я в нём ничего не понимаю, — беспомощно проговорила Натали.

— Потом поймёте, — резко бросил он, развернулся и пошёл прочь.

***

Створка окна вдруг широко распахнулась, в комнату ворвался поток колкого снежного ветра, опрокинув на пол стакан с остывшим чаем. Под порывами ветра по всему полу рассыпались сотни листов бумаги, исписанные чётким ровным почерком и заполненные множеством цифр. В кресле неподвижно сидела женщина. Она не почувствовала холода, она была уже далеко отсюда.

XXI. Всё ближе к Граалю

Покинув Андорру, Леонардо с Мариной отправились в Испанию, решив не отклоняться от намеченного маршрута. На удивление девушки, художника не впечатлили красоты Барселоны. Музей Пикассо чуть более других вдохновил Леонардо, и она искренне недоумевала, что не так. От этой поездки девушка ожидала противоположного результата. Чувство, что вся их программа лишь декорация, за которой скрывается истинное намерение её спутника, не покидало её с того самого момента, как их маленький Спарк пересёк границу Испании. Во время ужина Леонардо неожиданно сообщил, что хочет переехать в Валенсию, и предложил своей спутнице найти для него русскоязычного гида, а самой остаться в Барселоне. Такого оборота Марина не ожидала, она с радостью приняла бы это предложение, если бы не просьба Софии Владимировны — по возможности не оставлять Леонардо одного.

— Можно найти гида, но мне бы не хотелось оставаться здесь без тебя, — уклончиво произнесла девушка.

Мужчина пожал плечами, казалось, он её не слушал, думая о чём-то своём.

— Если ты не возражаешь, я поеду в Валенсию вместе с тобой, и мы обязательно найдём там для тебя гида, а я могу гулять и одна.

— Что ты сказала? — обратился он к девушке, словно не услышал её.

— Я отвезу тебя в Валенсию! И найду тебе гида, мы можем даже поселиться в разных отелях.

— Хорошо… — задумчиво ответил он. — Мне нужна поездка по монастырям города, а дальше я уже сам… Буду звонить, если что-то понадобится.

Вскоре Марине удалось найти для них маленький сельский дом в пригороде Валенсии. Это было вполне себе уединённое место вдали от цивилизации и автострад, давно забытое туристами, казалось, что и самим хозяином. Удивительно, что это объявление девушка встретила не на сайте посредника, а в местной газете еврейской диаспоры, которую ей вручил на заправке кареглазый мальчишка-подросток. Связавшись с хозяином, путники сразу отправились по указанному маршруту, тот обещал приехать к полудню, сказав, что гостей встретит Алварос — его садовник.

Прибыв к месту немного раньше Арье, так назвался податель объявления, гости увидели, что калитка открыта.

— Не будем себя обнаруживать, — заговорщически предложил Леонардо, намеренно придавая ситуации таинственность.

Девушка давно заметила, что художнику явно не доставало сказки в этой жизни, и он пытался придумать её или отыскать во всём, что встречал. Об этом можно было судить и по его атмосферным наброскам, которые она видела в Пале.

Леонардо осторожно продвигался по узкой, мощённой камнем тропе, уклоняясь от веток колючего кустарника, над которым возвышались тенистые густые деревья, росшие по обе стороны дорожки. Здесь можно было встретить старые ветвистые оливы, инжир, хурму, шефлеру, араукарии и много-много других пород, о которых девушка до сих пор даже не слышала.

— Вилла Делорес, — загадочно произнёс художник, — отличный сюжет для кисти.

Она боязливо посмотрела на своего спутника.

— Думаю, нам следует поискать садовника.

— Зачем? Пусть сам попробует нас найти в этих зарослях… Послушай, как здесь тихо… и ни одной живой души, — Леонардо блаженно закрыл глаза, — а вот и наш дом.

В центре сада двое увидели ровную, аккуратно постриженную лужайку, за которой возвышался старинный трёхэтажный дом, похожий на замок.

— Однако садовник явно не справляется с вверенными ему обязанностями, — снова пошутил художник. По всему было видно, что эта игра его забавляла.

Вдруг девушка вздрогнула от неожиданного звука. На противоположном, видимом из-за здания конце тропинки стоял человек. В одной руке он держал старую масляную лампу, а другой тряс довольно увесистый колокол, который издавал мягкий приятный звон. Марине этот звук напомнил звучание поющих тибетских чаш, которые она встречала в Таиланде. Садовник энергично направился к своим гостям.

— Я очень рад, что вы уже прибыли. Надеюсь, что дорога вас не слишком утомила, — проговорил он на чистом русском языке.

— Здравствуйте, Алварос, — Леонардо подал мужчине руку, — рад познакомиться, я Леонардо.

— Я не Алварос, — пророкотал тот, смеясь в ответ, — я Арье, можно Андрей, если вам будет угодно.

— Так вы добрались вперёд нас? И так хорошо знаете русский… без акцента, — художник заинтересованно взглянул на собеседника.

— А я и есть русский… Еврей, — рокочущий насмешливый бас хозяина гулко отразился от камней изгороди, — этот садик мне достался от моей прабабушки, которая эмигрировала в Испанию ещё в конце восемнадцатого века. Я сдаю эту обитель, на то и живу…

Чуть помолчав, он добавил:

— Промышляю проводником. Раньше работал в агентстве, но слишком много обязательств. Предпочитаю свой бизнес, если это можно так назвать.

Мужчина был широк в плечах, строен, тёмные густые волосы он собрал на затылке в густой тугой хвост. Особо на его лице выделялись синие выразительные глаза, они выдавали увлечённую, пылкую натуру, а в чуть припухших алых губах сквозила чувственность и угадывалась склонность к творчеству. Такие лица в миру называли породистыми. Хозяин обратился к Марине:

— А вас как называть, прекрасная незнакомка?

Девушка смутилась, краска залила её шею.

— Марина.

— Ах, Марина… Морская. Что ж, прекрасное имя. Пройдёмте, я покажу вам дом.

Снаружи это строение выглядело как старый замок, выполненный в стиле барокко, но ветхий: выбеленные, когда-то белоснежные стены, декорированные гипсовыми колоннами на втором этаже, подчёркивали статус его владельца. Арочные в пол большие окна и двери с маленькими коваными балконами придавали зданию изысканность и воздушность. Третий этаж высотой в половину каждого из нижних был оформлен как крытая веранда — мансарда со сводчатой крышей, по бокам которой возвышались округлые башенки, заканчивающиеся шпилями. Формы эти можно было назвать скорее округлыми, нежели строгими. Искусно выполненная лепнина в верхней части колонн отображала сюжеты из греческих мифов. Здание хотелось рассматривать бесконечно, но Арье пригласил своих гостей внутрь. Нужно заметить, что русское имя, которое он им предложил, совершенно не подходило этому человеку, и девушка даже в мыслях не могла заставить себя обратиться к нему «Андрей».

С грустью она заметила, что внутреннее убранство дома полностью отличалось от того, что они наблюдали снаружи. Видимо, здание столь обветшало, что хозяин решил переделать его в духе нового времени. От прошлого остался только старинный камин… и ещё рояль. «Как жаль, что я не могу играть». Марина нежно погладила светлую палевую поверхность инструмента. А мужчина, по-хозяйски откинув крышку инструмента, с такой непринуждённостью и лёгкостью прошёлся по клавишам, что обстановка разрядилась ещё более, и молодым людям уже казалось, что они знают этого человека целую вечность. Звуки испанского мотива, который распевала когда-то Лолита Торрес, наполнили зал. Всё заиграло разноцветьем этой удивительной страны — уютом, праздником, танцем, звуком, запахом, чувственностью.

— Я приготовлю вам кофе, а вы можете выбрать себе спальни, там за фойе лестница на второй этаж, — кивнул он присутствующим.

От Арье не ускользнуло, что эти двое — просто друзья и им следует предложить разные спальни.

— В саду урожай к вашим услугам, можете потреблять неограниченно, только плоды с дерева добра и зла не ешьте, — пошутил хозяин, — а продукты, что найдёте в столовой, тоже ваши. До Валенсии километров двадцать, туда можно ездить за провиантом. Посуду лучше складывать в машину, здесь только холодная вода, к сожалению. Но за домом, в центре сада, есть бассейн и душевая. Вода там за день так нагревается, что можно обжечься.

По тому, как запросто он обращался с незнакомыми ему людьми, девушка сказала бы, что нрав у этого человека весёлый, но скрывалось за ним что-то гораздо большее — глубинное, о чём им с Леонардо, наверное, предстояло ещё узнать. «А может, это так и останется под водой», — подумала она. Ей нравилась такая жизнь, когда столь беззаботно, легко можно было узнавать новых, совершенно других людей, не думать о дне завтрашнем, не печалиться о прошлом. «Наверное, это и есть жизнь в моменте — в „здесь и сейчас“, главное не испортить момент этот мыслями о будущем, страхами и неуверенностью в себе».

Девушка поднялась на второй этаж, а художник отправился в столовую вслед за Арье, решив воспользоваться моментом и, пока Марина выбирает им апартаменты, поговорить с хозяином о своём намерении.

— Арье, я очень рад, что мы можем говорить с вами на моём родном языке. Если вы располагаете временем, могу я попросить вас отвезти меня в собор Святой Марии? Только… я бы хотел отправиться туда один.

Испанец хитро прищурился, пытливо взглянул в лицо своего собеседника.

— Ищете чашу, я угадал? — он посмотрел в сторону входа и, убедившись, что их никто не слышит, тихо проговорил: — Мы поедем туда завтра, если не возражаете. Вы вообще представляете, сколько их всего на земле? Сколько версий и предположений об этой чаше тянется из глубин времени, сколько летописей говорит о совершенно разных местах на земле, рассказывают о разных историях, связанных с этой реликвией?

— Мне непременно нужно её увидеть, — взволнованно произнёс Леонардо, — я пойму, сразу пойму… узнаю её.

Испанец насмешливо посмотрел на своего гостя:

— Добро! Будет вам и собор, и чаша… По воскресеньям храм открывается с двух часов дня, но мы подъедем к десяти утра, когда там никого нет, в здании совершенная тишина. А Марине мы предложим очень интересное занятие. Они с Алваросом займутся приготовлением нашего национального блюда. Будьте уверены, ваша дама будет довольна стариком, он знает столько историй, что вполне мог бы меня заменять. Но бедняга совсем не владеет русской речью. Надеюсь, наша гостья хорошо понимает испанский? Я предполагаю, что она знает не один только русский язык.

— Вы прозорливы, — одобрительно произнёс Леонардо.

— Просто я знаю людей… Много встречал на своём веку.

И только тут русский задался вопросом о возрасте этого человека, на его лице не обозначался возраст. Спина ровная, фигура статная, не заметил художник в нём ни напыщенности, ни высокомерия. Наверняка можно было сказать, что человек этот обладал острым умом и большим жизненным опытом. Что же ещё скрывалось за его дружелюбием?

— Хорошо, завтра, — согласился русский.

Запах кофе и муската наполнил собой столовую, за дверью послышались чьи-то лёгкие шаги. Она тотчас отварилась, и на пороге показался мускулистый мужчина с седой бородкой и длинными бакенбардами. Одеяние его отличалось запредельной экстравагантностью. На нём была надета батистовая крахмальная рубаха, чёрный атласный, расшитый разноцветными лентами жилет и просторные полотняные шаровары. А на ногах вошедшего Леонардо не смущаясь рассматривал кожаные рыжие мокасины с воротничком вокруг щиколотки и украшенные оранжевого цвета дорожкой, расшитой бисером и разноцветными камушками. На ушах этого персонажа восседала широкополая соломенная шляпа с двумя острыми изогнутыми перьями фиолетового цвета. Облачение старика напомнило художнику героя из восточной сказки. Арье заговорил с вошедшим на своём языке, и тот, подойдя к Леонардо и слегка поклонившись, подал гостю руку. Художник ощутил крепкое уверенное пожатие, которое говорило: «Всё хорошо». Утопив тонкие пальцы художника в своей широкой ладони, старик произнёс нараспев: «Алварос».

«Вполне себе интересный сюжет», — внутренне улыбнулся Леонардо.

— Да, картина будет интересной, — словно угадав его мысли, — весело заметил Арье. Он приметил на заднем сиденье «Шевроле» мольберт и небольшой деревянный чемоданчик для хранения красок. А русского не переставали удивлять выстроенные чередой события, напоминающие тропу, которой вело его провидение, увлекая всё дальше и дальше в неведомое.

XXII. Грааль

Компактное авто Арье быстро поднималось по горному склону, приближая Леонардо к мечте. Так, во всяком случае, ему казалось. Художник намеренно молчал, ожидая, когда его спутник заговорит первым. А тот в свою очередь рассчитывал на инициативу гостя. Томительное ожидание воцарилось меж ними и становилось всё более тягостным. Наконец испанец нарушил молчание, решив, что будучи гидом, он просто обязан ознакомить русского с легендой, ради которой тот явился в Валенсию.

— Когда апостолы стали делить то, что им осталось от Учителя после смерти Девы Марии, чаша попала к Петру. Думаю, вы знаете, что из сей чаши вкушал сам Иисус. В последние дни перед распятием Он собрал своих учеников на Тайной Вечере и пил вино из этой чаши. Поэтому считают, что кубок этот способен творить чудеса, кто выпьет из него, получит бессмертие.

Леонардо кивнул.

— Пётр со своей реликвией направился в Рим, где она и хранилась, пока папский престол делили один за другим двадцать три Папы до Сан Сикста II. А тот в третьем веке отправил чашу со своим дьяконом Святым Лаврентием в арагонский город Уэска. То были смутные времена — император Валериан фанатично преследовал христиан, стремясь истребить христианство в своём государстве, и Сан Сикст решил перепрятать кубок.

Леонардо весь обратился в слух, подавшись вперёд, он старался не пропустить ни одной детали из рассказа своего спутника.

— Так вот, таким образом Грааль попал в Испанию. Во времена мусульманского вторжения кубок регулярно перепрятывали в пещерах Пиренеев, где в то время обитали монахи, и наконец, он попал в монастырь Сан-Хуан-де-ла-Пенья, который до сего времени хранит документ, упоминающий об этой реликвии. В четырнадцатом веке чашу передали королю Арагона — Мартину Эль Умано, и тот хранил её до самой своей смерти сначала в Сарагосе, а затем в Барселоне. Упоминание о ней можно встретить в описи имущества Арагонской Короны. Приемник Мартина — Альфонсо V доставил чашу вместе с другими реликвиями в Валенсию. Во время войны за независимость Грааль перевозили в Аликанте, в Ибицу, Пальма-де-Майорку, спасая реликвию от Наполеона. И в конце концов кубок опять оказался в Валенсии. Позже его перепрятывали и во времена гражданской войны, но после её окончания установили в Кафедральном Соборе Святой Марии. Благодаря имеющимся артефактам Валенсийский Грааль — считают единственным экземпляром, который признаёт Ватикан.

Леонардо расслабился, капли пота выступили на его лбу.

— Ничего нового вы мне не рассказали, — разочарованно произнёс русский.

— А что вы хотели услышать? Это только одна из версий. Их множество. Какая вам больше нравится?

— А сами-то вы что думаете по этому поводу?

Арье прищурился.

— Считаю чудом не саму чашу, а то, что её всё время ищут… На протяжении двух десятков веков. Вот и вы! На дворе двадцать первый век, а вы ради Грааля приехали сюда. И если бы не он, мы могли с вами никогда не встретиться, разве это не чудо?

Леонардо улыбнулся.

— А что вы ещё можете мне рассказать про Грааль?

— Я многое могу рассказать, кучу версий, но может так случиться, что ни одна из них вам не понравится.

— Как это?

— Думаю, у каждого Грааль свой, и если вы здесь, то ваш где-то уже совсем рядом.

Леонардо молчал.

— Есть история об этой чаше, связанная с Иосифом Аримафейским, которого упоминает Евангелие от Никодима. По этой версии считают, что после распятия Христа чаша была отдана на хранение Иосифу Аримафейскому. И именно с этого персонажа началась опека над Граалем. Мы знаем четыре евангелия — от Матфея, Луки, Марка и от Иоанна. Остальные же не входят в те шестьдесят шесть канонических книг, которые упоминаются в Библии. Почему? Дело в том, что некоторые из них имеют не полное содержание, у других нет подтверждённой достоверности авторства, а третьи имели теологические расхождения с каноническими текстами, и поэтому их церковь не принимает. Так вот, Евангелие от Никодима рассказывает, как Иосифа после распятия Христа заключили в темницу из-за того, что он, будучи фарисеем, предоставил свой гроб для места погребения Иисуса. И там ему явился Бог, который спас узника и чудесным образом перенёс его в его родной дом — Аримафею. Затем эту историю со Священным Граалем продолжил поэт Роберт де Борон, написав поэму «Иосиф Аримафейский». И в своей поэме он добавил к апокрифическим текстам новые «факты». Якобы в эту чашу после распятия Мессии Иосиф собрал кровь Христа. Затем он спрятал чашу у себя дома, а потом его посадили в тюрьму за поклонение Иисусу. В темнице Иосифу явился Господь и отдал ему чашу, выпив из которой узник сделался бессмертным. После освобождения из заточения поэт отправляет своего героя — куда бы вы думали? Ни в жизнь не догадаетесь, в Англию, и там чаша оседает на мифическом острове Авалон. Вот так передаётся легенда через творчество, обрастая всё новыми якобы фактами, — усмехнулся Арье.

Леонардо слушал с интересом.

— Есть приверженцы того, что сия реликвия напрямую связана с крестовыми походами и Королём Артуром. В средневековой Европе во времена XII–XIII веков все были одержимы крестовыми походами, и каждая страна, принимающая в них участие, непременно хотела иметь у себя хоть какую-то христианскую реликвию. В Англии, где король Артур является национальным героем, многие легенды пересказывались, постепенно обрастая элементами христианства, так как оно пришло туда из другой культуры. И в связи с этим Священный Грааль впервые упоминается именно в легендах о короле Артуре. А в Англию эта легенда пришла из ирландской языческой культуры. В их сказках чаша Грааля является символом почитания короля своим народом и передаётся от отца к сыну как символ власти… Так притягивают они всё новых и новых паломников и туристов. Ну, сколько ещё вам нужно рассказать о ней?

Между тем машина остановилась возле Кафедрального Собора Девы Марии.

Оставив авто на ближайшей стоянке, мужчины двинулись к Собору.

— Собор реставрировался в тринадцатом и четырнадцатом веках, поэтому наряду с французской готикой он имеет черты других архитектурных стилей: романского, Ренессанса и барокко, — пояснил Арье.

Трижды обойдя вокруг, Леонардо решился наконец войти внутрь. Испанец не торопил гостя, сознательно давая ему погрузиться в атмосферу величия этого сооружения. Не спешил Арье рассказывать и о персонажах, запечатлённых в скульптурах христианских святых, и о предметах, составляющих убранство капелл. Остановившись возле капеллы Святого Грааля, Леонардо попросил Арье.

— Я сам… Можно я сам?

Тот согласно кивнул.

— Гуляйте. Я подожду вас на входе. Встретимся на той скамье, где мы остановились.

Художник, казалось, не слышал своего гида.

«Но вот очутилась в зале Священная чаша Грааль под белым парчовым покровом, однако никому не дано было видеть её и ту, что её внесла…» — прошептал Леонардо, вспоминая «Смерть Артура» Томаса Мэлори. Словно во сне шёл русский, ступая по мягкому ковру ручной работы. «Вот… Вот она… Как жаль, что нельзя подойти ближе». Пространство перед аркой, за которой помещалась реликвия, загораживал огромный стол с широкой столешницей. Леонардо беспомощно осмотрелся вокруг. Смотритель еле заметно кивнул гостю, и тот, обойдя столешницу, почти вплотную приблизился к постаменту, на котором возвышалась чаша. Время замедлилось… и остановилось. Пространство словно наполнилось вязким влажным веществом и множеством непонятных звуков, казалось, они тянулись от разных народов и из разных времён. Сместив фокус зрения за объект своего внимания, художник наблюдал за ним светящуюся точку. С усилением звучания внутренней музыки точка эта начала медленно расти, превращаясь в огромный горячий шар. Мужчина закрыл глаза. Перед его внутренним взором возник длинный узкий тоннель, по которому бежал человек. Спустя несколько мгновений бегущий остановился… и вдруг… массы воды неистово хлынули в проход, подхватили стоящего и… Русский очнулся на полу, смотритель водил возле лица лежащего тампоном с нашатырём. Помогая Леонардо подняться, он предложил гостю пузырь со льдом, сказав что-то на своём языке и указывая на его затылок. Художник нащупал огромную шишку, видимо, при падении он ударился головой о мраморную столешницу. Взяв у смотрителя пузырь, слегка покачиваясь, Леонардо поспешил к выходу. Через некоторое время художник почувствовал крепкое пожатие. Смотритель держал гостя за локоть, указывая жестом в другую сторону. «Заблудился», — смутился художник.

Яркое полуденное солнце освещало улицу, ведущую к железным воротам, навстречу мужчине спешил взволнованный Арье. Ему уже успели сообщить о происшествии в Соборе.

Обратную дорогу путники практически всю промолчали, и только на самом въезде в деревню Арье заметил:

— Если вы действительно хотите более подробно изучить этот предмет, то я вам могу посоветовать посетить библиотеку Жуанина в Португалии. Там хранятся тридцать тысяч томов и пять тысяч рукописей. Если вам повезёт, то можете кое-что раскопать. Я дам вам телефон одного моего приятеля. Он поможет.

Леонардо согласно кивнул, обратился к испанцу:

— Прошу вас, не говорите ничего Марине.

— Я уверяю, что когда вы отведаете нашу паэлью, запьёте это сангрией… Смею заметить, что говоря о сангрии, вы, русские, неправильно делаете ударение. И это потому, что вы никогда не пробовали настоящую сангрию. Правильно ставить ударение именно на предпоследнем слоге. Так вот, Алварос так готовит сангрию, о паэлье я уже не говорю, что вы тотчас забудете все ваши печали и жизнь покажется вам сущим праздником, — Арье дал понять, что разговоры о серьёзном на сегодня завершены.

XXIII. Тебе дано исполнить

Не спеши

Познать, постичь, сверстать, принять.

Тебе дано — исполнить,

А истина лишь в тайниках души, как знать?

Но можешь ты наполнить

Любовью кубок свой сполна

И, расплескав его, познать горение.

Русскому повезло, Фернандо не помнил своего пьяного откровения. А может, и помнил, только не хотел признаваться, что наговорил лишнего. «Если он всё же помнит, то будет следить за мной, а если нет, тогда это подсказка, где искать пластины», — думал Николай. Он, конечно же, рассказал другу об этом ночном происшествии. Тот внимательно выслушал, задумался.

— В этих местах мы находили старую оросительную систему. Она заброшена, и на её месте возведены новые сооружения. Но там могли остаться старые каналы, шлюзы. Я уверен, что прежняя цивилизация строила плотины и водохранилища, но с тех пор рельеф сильно изменился, это всё покрыто толстым слоем земли. И там, под землёй, могли остаться какие-то ходы. Скорее всего, твой хозяин нашёл один из них, и он соединяется с подвалами его дома или постройками, которые находятся у него во дворе. Вот почему мы не можем отыскать пластины, — Прасат замолчал. — А картины твои продаются?

— Да, у меня уже скопилось много золота, — пошутил русский, — все пластины в моей мастерской. Вот рукописи, забирай.

Абориген внимательно рассматривал исписанные листы.

— У тебя красивый подчерк, я бы так не смог.

— Ну, мне теперь приходится работать карандашом и кистью по двадцать часов в сутки. Я хотел спросить, ты не знаешь, что это за символ? Он часто встречается в текстах, — Николай показал в рукописи, — вот… и вот, и вот опять.

— Этот знак означает начало и конец — точку, итог. Точку ставят в конце предложения, но её можно поставить и между словами, чтобы усилить слово, подчеркнуть его смысл.

— Начало и конец… Что-то это мне напоминает. Я есмь альфа и омега — начало и конец… Так это Бог? Этот символ означает Бога?

— Эта буква читается как «Эль». Да, Бог — Эльо. Эльже — Боже. Это же не просто буквы, это образы, в каждом целый мир… и смысл.

— Просто я подумал, что этот символ очень похож на нашу «О», только с завитушками.

— Ладно, давай поговорим о деле. Если предположить, что в его доме или около есть ход, то ты можешь его найти только ночью, и там наверняка заперто. Может, в самом доме есть какой-то люк или подвал, откуда можно выйти не только наверх, но и спуститься вниз. На самом деле здесь очень много подземелий, вся наша земля ими словно прошита.

— Хорошо, я буду искать.

— Очень осторожно, не выдай себя. Мы будем молиться за тебя.

Николай улыбнулся.

— Чего ты хочешь?

— Я? В каком смысле?

— Чего ты хочешь от жизни? Если бы ты точно знал, что получишь это, о чём бы ты попросил Эльо?

Русский задумался.

— Я бы хотел быть с Натали… А ещё… я бы хотел, чтобы на моих картинах было моё имя.

— Значит, всё так и будет, — просто заверил абориген.

Русский нахмурился.

— Ты не понял. Когда мы чего-то хотим, мы сеем желания, словно семена. И поэтому мы всё время рождаемся. Снова и снова, потому что мы всё время чего-то хотим. Семена прорастают.

— Как можно жить и ничего не хотеть? Разве так бывает? А ты чего хочешь?

— Я хочу, чтобы у нас всё получилось. Хочу того, чего хочет Он.

— Через неделю я передам тебе ещё. Скоро приплывает корабль, и Фернандо снова заплатит мне, я постараюсь переписать быстрее, — улыбнулся Николай, — у тебя очень благие желания… Я рад, что встретил здесь именно тебя.

— Если ты обнаружишь это место, то можешь брать оттуда по одной пластине, копировать и утром возвращать назад, тогда они не догадаются, даже если всё пересчитают.

— А много их там?

— Если всё, что было, хранится только у твоего хозяина, то много.

— Осталось только найти, — грустно посмотрел Николай, глядя в пространство за спиной аборигена, — хочешь, я принесу твоей Заре браслет из слоновой кости?

— Нет, ни в коем случае. Ты слишком доверчив, ты не понимаешь, на что способны эти люди. Они наверняка незаметно следят за тобой. Если на её руке кто-то увидит браслет, в храме, например, то у них обязательно возникнут вопросы. Моя Зара всем довольна и так, — Прасат обнял русского.

— Ну ладно, мне пора. Передавай Заре привет от меня, — улыбнулся Николай.

***

Прошёл месяц, все поиски оказались безуспешны, художник обследовал каждую пядь земли вокруг дома и внутри него. Остался только цех — цех, где изготавливались украшения. Но там ему не довелось побывать, как-то не случилось, не было повода. Русский регулярно получал плату за свои работы, переписывал ночами тексты, и в его мастерской накопилось уже достаточно пластин. Он аккуратно складывал их стопочками вдоль стены, а Фернандо незаметно поглядывал в ту сторону, и один бог только знал, какие планы рождались в голове расчётливого дельца.

Это случилось во время очередной отлучки хозяина. Управляющий показал Николаю серьги, выполненные по одному из его эскизов.

— Здесь неверно, резьба должна быть не внешней, а внутренней, и изумруд цельный, — Николай показал эскиз, намеренно исправленный им накануне.

— Изделие выполнено точно по вашему чертежу, — растерялся мужчина, — я сам проверял.

— Давайте пройдём в цех, вы покажете мне эскиз.

— Пойдёмте.

Они спустились по узкой лестнице.

В небольшом помещении расположились несколько станков, за которыми работали мастера из местных. Управляющий подвёл русского к одному из них и попросил показать эскиз. Тот открыл небольшой ящик, медленно перебрал его содержимое и, отыскав нужный чертёж, передал управляющему. Тот подал эскиз Николаю. Русский долго рассматривал чертёж, сравнивая со своим экземпляром.

— Вот этот вариант, мне думается, намного лучше. Как вы считаете?

— Эскизы утверждает хозяин, ваш не утверждён. Я только слежу, чтобы всё было, как тут показано. К тому же у нас все камни готовятся заранее, они строго учтены. Мы не допускаем отходов.

— А брак?

— У нас не бывает брака.

— Похвально. А что за этой дверью? — поинтересовался русский.

— Там следующий цех, вот там как раз и шлифуются эти камушки.

— Понятно. Здесь у вас достаточно света? Ювелирная работа требует хорошего освещения.

— Не жалуются, — управляющий кивнул в сторону мастера и испытующе посмотрел на русского. Последовала пауза, — мы можем продолжать?

— Да, конечно, мы обсудим с Фернандо этот новый вариант, можете показать мне камни? Есть у вас что-то новое? — Николай обратил внимание, что каждая дверь здесь запиралась отдельно и имела внушительный замок.

— Да, пойдёмте, я покажу. Мы несколько дней назад получили великолепные королевские сапфиры и бирюзу, совершенно особенную, такой ещё не было у нас, — мужчина с гордостью открыл следующую дверь.

— Обратите внимание, как светятся… даже без обработки, — он зачерпнул несколько крупных камней и передал Николаю.

Делая вид, что рассматривает камни, русский незаметно обвёл взглядом окружающее пространство, спросил, указывая на следующую дверь: — А там? Готовые изделия храните?

Тот пожал плечами.

— Готовые хозяин сразу забирает. Там? Даже не знаю, думаю, что она ведёт в винный погребок, — пошутил мужчина, и широкая улыбка озарила его лицо.

«А глаза-то не весёлые, — подумал русский, — что ж, мне, пожалуй, пора».

Он улыбнулся собеседнику, давая понять, что инцидент исчерпан.

— Не провожайте меня, сам доберусь. Спасибо за экскурсию.

Поднимаясь по ступенькам, русский думал о том, что отыскать ключи в кабинете европейца будет не сложно, если тот переусердствует в очередной раз. Уже не однажды Николай слышал ночью, как Фернандо с грохотом падает на диван, а то бывало, что и на полу засыпал, так и не добравшись до своей спальни. Николай намеренно больше не входил в такие минуты к хозяину, чтобы не вызвать лишних подозрений. «Нужно дождаться момента… И если это и есть Его замысел, то случай такой непременно представится», — размышлял про себя художник, представляя, как Прасат указывает пальцем вверх, и улыбаясь самому себе.

И случай действительно не заставил себя долго ждать. Закончив копировать очередной текст, художник услышал внушительный храп, доносящийся из кабинета хозяина, храп, похожий на львиный рык. Поступью лесного охотника он подошёл к кабинету, осторожно заглянул внутрь. Фернандо полулежал в кресле, широко раскинув руки, а ноги его, поросшие густым волосом, крепко упирались в пол, не давая обмякшему телу сползти вниз. Рядом на столике стояла пустая бутылка из-под виски, а в хрустальном стаканчике образовалась горка окурков, на которой мирно покоился человеческий зуб. Глядя на эту композицию, русский прыснул, инстинктивно прикрыв ладонью рот, чтобы не выдать своей реакции. Оставив обувь у порога, он босиком подошёл к письменному столу, тихо открыл верхний ящик. Колечко, на котором крепились множество ключей, одним краем выглядывало из-под толстого журнала с неприличными картинками. Взяв полотенце, Николай осторожными движениями завернул свою находку и сунул свёрток под мышку. Задвинув ящик, он ещё раз взглянул на человека в кресле и поспешил к выходу. Вернувшись к себе, художник наперво изнутри закрыл на ключ дверь в мастерскую. Всё происходило словно во сне — механически, будто им управляла невидимая сила, овладев его телом, его рассудком. Взгляд мужчины упёрся в масляную лампу. «Ничего лучшего, пожалуй, мне сейчас не найти», — подумал он, а руки уже разматывали толстую верёвку, спрятанную под матрасом. Перебросив верёвку через окно и оглядев напоследок мастерскую, Николай проверил внутренний карман куртки. «Пластина должна поместиться… И даже две». В солнечном сплетении тоскливо заныло.

Спустившись во двор, он заспешил к цеху. «Не греметь ключами, не греметь, — приговаривал он про себя, — как же их тут разобрать, столько ключей». Глянул вверх, новолуние. «На тебя, красавица, никакой надежды», — обратился беззвучно к ночному светилу. Поставив лампу около двери в цех, художник присел на корточки и осторожно разложил на траве ключи. «Вот этот, пожалуй, что подойдёт», — взглянул он на встроенный замысловатый замок на двери. А дальше всё пошло уже легче, лестница вниз, одна дверь, другая, третья, вот и «винный погребок». Он шёл по длинному узкому тоннелю, не обращая внимания на бренчание ключей. «Сейчас нас с вами уже никто не услышит… Стоп!» Справа из стены торчал ржавый крюк, который вполне можно было пропустить в этом бесконечном коридоре. Под крюком художник разглядел ещё один замок. Перебирая ключи под тусклым светом лампы, он снова отследил то же ощущение в солнечном сплетении. На этот раз пришлось перепробовать не один и даже не пару ключей. Дверь долго не хотела впускать. «Ну, вот и оно!» Множество пластин лежали аккуратно сложенные вдоль стены до самого потолка просторного помещения. «Сколько ж их тут? На всю жизнь хватит… И пересчитать их невозможно… Нужно торопиться». Разместив во внутреннем кармане две штуки, Николай оглянулся, медленно обвёл взглядом стены комнаты. Дверь, в которую он только что вошёл, почему-то обозначилась с другой стороны — противоположной. Шагнув к ней, мужчина не обнаружил за дверью железного крюка, да и замка, над которым он столько возился, в ней не оказалось. Художник вернулся в хранилище. Несколько раз мужчина обошёл и прощупал все стены, рассматривая под лампой каждый сантиметр. Всё тщетно. «Одна дорога!» Русский медленно опустился на пол, опёрся спиной о холодный сухой камень, выступающий из стены. Им овладело чувство полного бессилия и покорности. Сколько времени продолжалось это немое принятие, он уже не отслеживал. «Там, наверху, наверное, уже утро». Ноги затекли. Опёршись руками о каменный пол, художник поднялся и направился к единственному выходу, который предлагал ему некто, и этот некто совершенно ясно дал понять, что дверь за собой закрывать не стоит.

Вот уже несколько часов мужчина бродил по странному каменному лабиринту, не встречая на пути никаких маяков и ориентиров. Масла в лампе почти не осталось, несколько раз он ложился на спину, но сырой холодный камень, который не давал долго оставаться неподвижным, да и мысль, что лампа скоро погаснет, неумолимо гнала вперёд. И казалось, что ходит он по одному и тому же месту, что совсем рядом непременно есть какой-то ключик, выход… Ещё немного, и ключик этот обязательно найдётся. «А ключи-то я оставил… но сейчас их уже не найти». И снова тоннель, прямой как стрела, манил, зияя пустотой. Николай побежал. Шаги гулким эхом отражались от стен и потолка, и невозможно было разобрать, что так грохотало, эхо или его сердце. Казалось, оно сейчас вырвется из груди. В горле пересохло. «Ещё немного… немного…» Окончательно задохнувшись, художник остановился. Опершись спиной о стену, он упёрся обеими ногами в противоположный угол и медленно сполз на пол. Тоннель казался совсем узким. Лампа погасла, а руки нащупали в стене металлический предмет. Исследуя свою новую находку, Николай инстинктивно потянул тяжёлую ручку на себя, нет ответа. Он налёг на неё так сильно, что сдавленный крик вырвался из его груди, скорее это был свист — звериный свист бессилия и ужаса. Стена задрожала и, медленно отодвинув своего повелителя, подалась в сторону, открывая новое пространство. Мужчина расслышал гул, похожий на шум воды. Неожиданно мощный поток со скрежетом ворвался в тоннель, увлекая за собой всё, что встречалось на пути, быстро заполняя водой доступное ему пространство. «Эти знания не могут достаться людям. Люди не готовы… Эпоха колонизации… не готовы… всё правильно», — пронеслось в угасающем сознании. Хранилище, тоннель, цех, двор — всё мгновенно заполнилось водами огромной подземной реки.

***

Имущество, которое удалось спасти, европеец поспешил вывезти на своём судне. Но волей случая корабль у самых берегов Португалии захватили морские пираты. Фернандо повезло, грабители завладели лишь его добром. Они щедро оставили ему жизнь, выбросив за борт недалеко от суши. Волнами океана португальца прибило к берегу, и его подобрали монахи-отшельники, живущие в горных пещерах. Они выходили страдальца, но спасли не только тело. После этого потрясения рассудок Фернандо обратился к совершенно иной стороне бытия. Европеец уверовал. Со временем он смирился со своим положением и завещал имущество, оставшееся за ним на большой земле, своим спасителям. Это был долгий процесс, так как документов у новоиспечённого монаха при себе не оказалось. Потребовались свидетели. Но Невидимый разрешил и эту «головоломку». Так оставшиеся у Фернандо картины Николая попали в надёжные руки. Правда, имени на них не было. Но их автору предстояло рано или поздно заявить о себе. В космосе ведь нет времени, там всё происходящее живёт одновременно. Время — только одно из «преимуществ» и инструментов Земли.

XXIV. Промысел Божий

На лужайке перед домом Марина с Алваросом колдовали над огромной сковородой, которая умостилась на низкой треноге, стоящей на огне. Девушка, одетая в странное длинное платье, была под стать своему учителю, категорически опровергая первое впечатление о себе художника. Она раскраснелась, волосы выбились из завязанной на затылке косынки и разбросались по плечам, а глаза её светились такой неподдельной радостью, что Леонардо с облегчением выдохнул, принимая и погружаясь в атмосферу беззаботности и праздника. Аромат, идущий от сковороды, тут же напомнил, что с утра он ещё ничего не ел. Девушка шла по каменистой тропинке навстречу вошедшим, держа в каждой руке по бокалу красного вина.

— Расслабьтесь и в душ, — Марина вела себя так, словно присутствовала рядом всё это время, понимая, что Леонардо необходим отдых.

Может, она прочла это по его глазам, а может, его жалкая улыбка ей обо всём рассказала.

Леонардо вымученно улыбнулся девушке, словно благодарил за то, что она ни о чём не спрашивала. Вино оказалось в меру прохладным, не слишком сладким и не слишком крепким, главное, оно было вкусным. Сделав несколько глотков, художник слегка качнулся и, ухватившись за её руку, с трудом удержал равновесие. «Заработать вторую шишку — это уже слишком», — пошутил он сам с собой, отдавая Марине свой бокал.

— У нас всё почти готово, я возле бассейна положила вам свежие полотенца, — улыбалась Марина, затем она обратилась к Леонардо: — Я тебе что-то расскажу. Это отличный сюжет для твоей следующей картины, уверена, он тебя вдохновит. Алварос мне такое рассказал, такое… Этот документ хранится в Португалии в библиотеке Жуанина.

Леонардо с удивлением посмотрел на Арье.

— Я же вам говорил, Грааль рядом, — прошептал испанец так тихо, чтобы девушка не могла их услышать.

— Так не честно. Мы им тут и сангрию, и паэлью, а они от нас секреты, — она картинно подбоченилась и, изображая обиду, строго произнесла: — Ни кусочка не получите, пока всё нам не расскажете.

— Ну, сначала вы нам, — подыграл ей Арье.

— Можно и мы, — уступила девушка, продолжая игру.

Когда все уже выпили не один бокал вина и паэлья была оценена по достоинству, Леонардо обратился к присутствующим:

— А где обещанный сюжет? Тут кое-кто грозился…

— Значит, вы готовы? — девушка повернулась к Альваросу и уже на испанском добавила: — Вы позволите нам перейти на наш родной язык?

Тот кивнул.

— Этой великой истории любви в одном из залов библиотеки Жуанина посвящена целая комната. Там представлены вещи влюблённых, предметы утвари и, конечно же, платье самой королевы. А самое ценное представляет рукопись о женщине, которая стала королевой после своей смерти. Её португальцы вот уже несколько веков считают своей национальной героиней, хотя по происхождению она испанка. Ну что, вы готовы? — торжественно произнесла девушка.

В саду стало совсем тихо, и даже птичьи голоса растворились в этой тишине.

— На родине, в Испании, эту девушку звали Инес де Кастро. В 2005 году португальцы отметили шестьсот пятьдесят лет со дня её гибели. Инес погибла во имя любви в Коимбре — городе, который тогда считался столицей Португалии. Они встретились в 1340 году. Высокородная испанка Инес прибыла в тот год в Португалию, чтобы служить при дворе наследного принца Педро и его молодой жены — кастильской принцессы Констанции. Увидев Инес, принц сразу же влюбился в неё. Люди поговаривали, что Констанция и Инес были единокровными сёстрами, но прямых доказательств тому нет. В Португалии находится дворец, построенный королём Педро I для своей любимой и прозванный «Дворцом слёз», — Марина торжественно обвела своим взором окружающих и, сделав паузу, продолжала:

— Убийцы Инес похоронили девушку в монастыре Святой Клары, но по указанию Педро I её тело перезахоронили в Аббатстве Алкобаса в белом мраморном саркофаге. Второй такой же саркофаг Педро приготовил для себя, веря в то, что когда все мёртвые возродятся для вечной жизни, он вновь воссоединится со своей возлюбленной и их первый взгляд будет взглядом любви. Педро именно это место выбрал для захоронения своей возлюбленной. Он верил в легенду о двух влюблённых — юноше Алко и девушке Баса. Они любили друг друга так же страстно, как Инес и Педро. Влюблённых разлучили, и каждый из них, страдая, наплакал реку слёз. В месте слияния двух рек — Алко и Баса — и было воздвигнуто аббатство Алкабаса.

Инес обладала необыкновенной красотой, кожа девушки была мраморно-белой, как у её матери, поэтому в народе её прозвали «Лебединой шеей», но характер решительный и стойкий достался Инес от отца. Констанция, впервые увидев Инес, сразу почувствовала опасность, заметив, как её муж взглянул на девушку. Принц отличался бесстрашным и необузданным характером, привык, что женщины покоряются ему с одного взгляда. Инес же была неприступна. Однажды в сражении принца тяжело ранили, и гонец поспешил во дворец известить о гибели Педро. Констанция приняла это известие сдержанно, зато горю Инес не было предела. Когда же Педро неожиданно вернулся домой, то девушка уже не могла более скрывать своих чувств. Отец Педро — Афонсо IV сначала не придал значения увлечению своего сына, но когда Инес родила Педро двух сыновей, а затем дочь, король забеспокоился. Внебрачные дети принца могли оспорить корону у законных наследников. Афонсо сделал всё, чтобы жизнь Инес при дворе стала невыносимой. В ответ на это Педро выстроил для своей возлюбленной замок, достойный её красоты, и поселил её там вместе с их детьми. Педро сделал всё, чтобы его любимая чувствовала себя настоящей королевой. Всё свободное время наследник проводил либо в сражениях, либо во дворце с детьми и Инес. А Констанции приходилось мириться со своей участью, молча сносить положение нелюбимой жены. Вскоре, в возрасте двадцать девяти лет, Констанция умерла, и в ту же ночь Педро и Инес тайно обвенчались в маленькой часовне. После смерти Констанции король сразу принялся искать для своего сына новую жену, но Педро ни о ком не хотел слышать, кроме как об Инес. И тогда Афонсо понял, что сын не женится, пока Инес жива.

Когда принц уехал на охоту, Афонсо ворвался со своей стражей в резиденцию Инес и потребовал, чтобы она с детьми навсегда покинула Португалию. Женщина не согласилась, тогда по приказу короля стражники убили её на глазах у детей. Жители Коимбры утверждают, что после смерти Инес на её любимом месте в саду волшебным образом появился источник. Он существует и до сих пор, напоминая людям об этой грустной истории. Педро плакал навзрыд. Затем он ушёл на священную гору Монтсеррат и прожил в пещере отшельником два года. Когда принц вернулся, ему сообщили, что отец его тяжело болен. Афонсо так и не смог оправиться после тех страшных событий. Через некоторое время король скончался. Педро вошёл в его покои, перекрестил короля и сразу же вернулся во «Дворец слёз». Первое, что сделал наследник после смерти своего отца, он отыскал убийц своей возлюбленной и жестоко расправился с ними. А вскоре сообщил своим придворным, чтобы они собрались на площади у Собора Святой Марии. Рано утром 25 июня 1360 года парадный кортеж двинулся из королевского дворца в Коимбру. Когда все собрались на площади перед Собором, то перед ними появился король — Педро I. Он сделал знак рукой, чтобы все замолчали и заговорил: «Сегодня главный и самый счастливый день в моей жизни. Я обретаю мою законную королеву, брак с которой был заключен одиннадцать лет назад», после чего все направились в Собор. То, что они увидели, заставило придворных содрогнуться. На троне в парадном королевском платье и с короной на голове восседал полуистлевший труп Инес. Педро произнёс: «Именем Всевышнего и именем закона Инес де Кастро провозглашается королевой Португалии. Присягните на верность своей королеве». Поочередно придворные подходили к трону и падали ниц, целуя почти что истлевшую руку женщины. Затем её тело положили в мраморный саркофаг, а второй, точно такой же, поставили рядом. Этот саркофаг ждал короля ещё десять лет. В монастыре Святой Марии девяносто девять монахов молились за упокой души возлюбленной Педро. А когда тот возвращался из военных походов, то сразу же направлялся в монастырь, чтобы побыть наедине со своей королевой.

Марина замолчала. Затем взглянув на художника, она тихо произнесла:

— Мне бы так хотелось побывать в тех местах… где кончается земля.

***

На следующий день, поблагодарив радушных хозяев и попрощавшись с Испанией, Леонардо и Марина отправились в путь. Их направлением была Португалия. Они поселились в отреставрированном здании начала двадцатого века, стоящем среди узких улочек, дворов и лестниц в верхней части Коимбры — отеле Casas da Alta, что в переводе означает «Высокий дом». Почти рядом с этим местом располагалась историческая церковь Се-Велья, а в десяти минутах езды парк «Маленькая Португалия». В библиотеку Жуанина Леонардо с Мариной отправились на следующий день. Примкнув к группе туристов, они благополучно обошли все три её зала, разделённые декоративными арками — красный, синий и оливковый. В каждом из залов возвышались высокие, отделанные искусной резьбой шкафы. Книги, множество книг в дорогих кожаных переплётах, плотно прижавшись друг к другу, заполняли упирающиеся в потолок шкафы. Заметив смятение Леонардо, девушка обратилась к дежурному:

— Будьте добры, как нам попасть в зал Инес и Педро?

— Вам следует пройти на второй этаж, комната на реставрации. Направо от лестницы и затем прямо до конца коридора. Я сейчас скажу, чтобы вас проводили, — мужчина достал сотовый телефон.

— Не нужно, — прошептал девушке художник, — сами найдём, — он потянул её за руку к лестнице.

— Леонардо, объясните, что вы хотите здесь найти? Я так поняла, что Инес и Педро вас не слишком интересуют.

— Ты права… как всегда, права. Эта история меня, мягко сказать, не зацепила. Мы пойдём туда, обязательно пойдём, но вечером нам нужно созвониться с Мигелем, и завтра я приеду с ним сюда ещё раз, а ты можешь пройтись по магазинам.

— Если этот поход только ради меня, то стоит ли тебе так себя мучить? Не хочешь говорить, не нужно. Подожди меня лучше на лавочке возле входа. Я могла бы сюда и одна пойти, — недоумевала Марина.

— Ну уж нет, вместе пришли, вместе уйдём, — уверенно заявил Леонардо.

— Нашли, молодые люди? — к ним обращалась средних лет стройная строгая женщина. — Если вас так интересует эта история, то вам явно не к нам. Вам следует посетить «Замок слёз». Там действительно есть на что посмотреть.

— Но раз уж мы здесь, покажите нам то, что есть у вас, — робко сказала девушка.

— Конечно, проходите. Здесь, правда, всё не на своих местах, ремонт, вы сами увидите. Я могу вам немного рассказать об этом.

Женщина принялась повторять историю, которая была уже всем известна, описывая попутно предметы обихода, которые хранились в этом маленьком уголке. Но Леонардо живо привлекла картина, расположенная над входом, которую, видимо, ещё не успели снять. На картине он увидел точно такую мраморную лестницу, которую рисовал когда-то сам. Она была витая, но без перил. Лестница вела в небо. В её центре стояли мужчина и женщина. В основании лестницы плескалось море, а в её вершине художник нарисовал странный символ в виде большого «О» с завитушками вверху и внизу, словно продолжение самой буквы. Верхний завиток был направлен по горизонтали влево, а нижний — вправо. Буква была удивительно похожа на чашу, только имела другую форму, а сюжет и сам стиль работы художника Леонардо до боли напомнили его собственную работу.

— Марина, спроси, кто автор этой картины?

Девушка перевела его просьбу. Женщина внимательно посмотрела на Леонардо и принялась рассказывать.

— Художник неизвестен. Картина преподнесена в дар библиотеке служителями монастыря Жеронимуш.

— Расспроси подробнее о монастыре, — шепнул девушке Леонардо.

Женщина продолжала:

— Этот монастырь в предместье Лиссабона был заложен в начале шестнадцатого века королём Мануэлом I Счастливым как монастырь Святой Марии. Изначально он принадлежал ордену иеронимитов.

— Кто это…

— Это католический орден монахов-отшельников, живущих по правилам Святого Августина, хотя главным их принципом всегда было отшельничество.

Марина тем временем внимательно рассматривала наряды Инес, оружие Педро, мебель, посуду.

— Я подожду тебя на входе, — тихо произнёс художник, благодарно кивнул рассказчице и поспешил к выходу.

Когда девушка вышла, Леонардо стремительно увлёк её к машине.

— Мы завтра едем в Лиссабон… В монастырь Жеренмуш.

— Жеронимуш, — поправила Марина… Да что с тобой, в конце концов, ты можешь объяснить?!

— Что тут объяснять? Едем знакомиться с монастырём.

Марина насупилась. Она молча вела машину.

— Найди мне русскоязычного гида, — уверенно произнёс Леонардо.

— А я тебя больше не устраиваю?

— Не в тебе дело.

— А в ком? Или в чём?

— Мне нужно узнать, откуда в монастыре появилась эта картина.

— Знаешь, она мне тоже показалась странной. Как будто из другого времени. Совсем не вяжется со всей этой историей, да и с отшельниками этими тоже.

Художник молчал. В его глазах девушка читала такую усталость и грусть, что сердце её сжалось.

— Может, позвоним Софии Владимировне? — жалобно прошелестела Марина.

— Ещё чего! Не вздумай! — в его тоне вновь появились прежние покровительственные нотки.

Леонардо набрал номер Арье.

***

Художник не спал всю ночь. Испанец приехал в девять. Оставив девушку в отеле, мужчины отправились в Лиссабон и через три часа были уже на месте.

Арье перекинулся парой слов с дежурным и увлёк русского вниз по лестнице.

— У них в цокольном этаже архив, там нам могут дать справку об имуществе монастыря… липовую, — испанец хохотнул. — Хоть что-то.

Мужчины спустились вниз по лестнице. Их встретил маленький старичок без определённого возраста, как показалось Леонардо, ну очень древний. На просьбу Арье он беспомощно пожал плечами.

— Это был очень странный случай. Какой-то чудак передал картину библиотеке в день её юбилея якобы от имени нашего папства, назвавшись нашим служителем. Наши коллеги пытались найти этого странного человека. Припоминаю, что персонаж этот связан как-то с семейством Альма-де-Торлес, корни которого простираются из XII века. К сожалению, я ничего более не могу вам добавить по этому поводу.

— Вы нам очень помогли, наша благодарность, — заверил архивариуса Арье, увлекая Леонардо к выходу.

В машине испанец сделал всего один звонок. Ожидание продлилось около получаса, и после ответного разговора он ободрил художника:

— Мы почти у цели, слава богу, она ещё жива.

— Кто она?

— Девятнадцатая герцогиня де Альма. К тому же знаменита и очень богата. Она может рассказать нам о картине. Мы возвращаемся в Испанию, в Севилью, надеюсь, что это конечная точка наших поисков. Это около четырёх часов пути, там её родовой замок.

— Если она так богата и знаменита, с чего ты решил, что нас к ней пустят? В России попасть в подобные апартаменты не так просто.

— Не переживай, у меня кое-что есть на этот случай, — Арье показал русскому кожаную книжицу синего цвета.

— Что это?

— О, это очень важный документ, открывает все двери как по мановению волшебной палочки. Таким в Испании владеют единицы.

— Ваши корни идут вам во благо, — пошутил Леонардо.

Арье хохотнул:

— Ну вот, совсем другой разговор. Может, нам выпить кофе?

— Мне с самого утра кусок в горло не лезет, могу посидеть за компанию, — кисло проговорил художник.

— Тебе следует выпить вина, я угощаю, — подбодрил русского Арье, — поспишь по дороге и к встрече будешь как огурчик. Так у вас говорят?

— У нас.

— У вас, — усмехнулся Арье.

— Пожалуй, что вино мне сейчас не помешает.

***

На удивление Леонардо, их встретила сама хозяйка замка. Запросто, безо всякого страха, эта женщина пригласила совершенно незнакомых людей к себе в дом. «Документ не понадобился», — снова удивился русский. Она показала пришедшим на небольшой диванчик рядом с изящным столиком, а сама расположилась чуть поодаль, в кресле на постаменте, которое вполне сошло бы за трон. И это подчеркивало её высокое положение, но так деликатно, как бы само собой, когда все вокруг согласны. Это была женщина интересной наружности, на вид ей можно было дать лет восемьдесят пять. Совершенно седые волосы круглой шапочкой до основания шеи окаймляли узкое длинное лицо серо-коричневого цвета. Маленькие, глубоко утопленные глазки, но искусно накрашенные, с подведёнными верхними и нижними веками, явно претендовали на больший размер. Бледная кожа серого цвета, тончайшая, как папиросная бумага, покрытая частым пигментом и неестественно натянутая, могла поведать о множестве удачных и неудачных пластик, а припухшие бледно-серые губы совершенно не вязались с безупречно ровными блестящими белыми зубами. Но взгляд её и ровная спина говорили о непревзойдённой уверенности и силе характера. Несмотря на возраст хозяйки, её платье с глубоким декольте и рукавом три четверти можно было назвать юным. Дорогие украшения на шее и в ушах безупречно гармонировали с остальным нарядом. И завершали всю эту композицию тончайшие капроновые чулки в сеточку и фиолетовые туфли на высоких квадратных каблуках. В руке герцогиня держала небольшой веер. Мимолётно взглянув на Альму, Леонардо автоматически словно сфотографировал весь её облик, отметив мельчайшие детали и уловив основную черту её сути. Это профессиональное, это как мастер-музыкант моментально определяет тональность и характер произведения. «Интересно, в обычной домашней обстановке она всегда так выглядит? — подумал русский и сам ответил себе: — Наряд ни при чём, это её природа».

— Чем могу? — хозяйка спокойно обратилась к мужчинам.

— Мы ищем владельца картины… вот этой, — Арье передал Альме листок с изображением из библиотеки.

Она долго задумчиво смотрела на фотографию, словно заглядывала за завесу времени, затем спокойно сказала:

— Я всегда верила, что когда-нибудь об этих картинах захотят узнать.

— Но здесь только одна.

— У вас только одна. Пойдёмте, я покажу вам ещё.

Леонардо в очередной раз удивился лёгкой поступи этой женщины, совершенно не выдающей её возраст. В герцогине, во всём её облике умещалось столько парадоксов, что он невольно вспомнил сказку Льюиса Кэрролла «Алиса в стране чудес». Они прошли вдоль галереи с портретами предков герцогини. Отовсюду на художника смотрело множество мужских и женских пар глаз: гневных, лукавых, удивлённых, капризных, насмешливых, страстных, безумных. У Леонардо закружилась голова, это напомнило ему состояние в Соборе Святой Марии. Наконец герцогиня, повернув в замке маленький ключик, открыла перед ними массивную дубовую дверь и… Все стены комнаты были увешены картинами Леонардо. «Утро на холме», «Девушка с кувшином», «Ступа», «Горные тропы», «Ветка сирени», «Вдохновение» и многие-многие другие. Дыхание перехватило, мужчина опёрся плечом о стену, пытаясь удержать равновесие.

— Это темпера… Краски изготавливались из натуральных камней, поэтому картины выглядят живыми, — гордо произнесла хозяйка замка.

«Да, масло не идёт ни в какое сравнение», — согласился про себя Леонардо. Художник увидел здесь и те, что он пока не закончил, и те, которые ещё толпились в его голове, ожидая своей очереди.

— Невероятно…

— Вы русский? — проговорила удивлённо Альма по-испански.

— Да, это мой гость, он из Санкт-Петербурга.

— О-о-о, я рада, я люблю эту страну… ваш балет, — герцогиня протянула Леонардо руку, — пройдёмте, я угощу вас хорошим вином.

— Скажите, пожалуйста, кто художник, — обратился он к хозяйке, указывая на картины.

Арье перевёл вопрос.

— Я сейчас расскажу.

На террасе уже стоял накрытый для гостей стол, чья-то заботливая рука постаралась. Вино как будто бы только что разлили. Как странно, Леонардо не услышал ни единого шороха, замок казался совершенно безлюдным. Герцогиня мягко опустилась в кресло и, сохраняя царственную осанку, отхлебнула из своего бокала. Она какое-то время смотрела на Леонардо и затем начала свой рассказ. Она будто поняла, что именно он должен был появиться здесь, чтобы взглянуть на спрятанные шедевры.

— Эти картины достались мне от моего давнего друга. Его уже нет в живых. Мы состояли в переписке сорок четыре года и ни разу не видели друг друга. Это было нашей договорённостью, — женщина замолчала, погружаясь в свои мысли.

— Когда Энрике не стало, я получила контейнер с картинами и все свои письма. Он писал, что у него никого не осталось кроме меня, просил, чтобы наша переписка осталась в тайне. Знаете, сейчас многие публикуют ошеломляющие подробности из своей жизни. Я считаю это недопустимым.

— А картины, как к нему попали эти картины?

— Он купил их у одного монаха.

— На всех картинах в правом нижнем углу изображение пятиконечной звезды и креста с расширяющимися вершинами, это может навести на след художника.

— Нет. Это эмблема катар. И она указывает только на то, что картины принадлежали именно Энрике. Энрике был катаром.

— Но вы подарили картину библиотеке.

— Это он её подарил, он не хотел, чтобы о нём узнали, поэтому представился служителем монастыря.

— Вы продавали картины?

— Нет, он просил, чтобы они оставались у меня, он верил, что когда-нибудь на них придёт взглянуть человек, имеющий к ним отношение. Энрике потому и подарил библиотеке свою картину, чтобы тот человек на неё наткнулся.

— Но как он мог знать?

— Энрике был уверен, что каждый, уважающий себя человек хотя бы раз в жизни обязательно посетил библиотеку Жуанина.

— Но ведь это совершенно не так, — Арье непонимающе смотрел на герцогиню.

— Как видите, факт говорит обратное… Теперь я могу спокойно умереть, — женщина рассеянно смотрела вдаль.

Затем она повернулась к Леонардо и устало добавила:

— Я не могу вам больше ничего сказать. Хотя… вот ещё что, за несколько месяцев до смерти Энрике серьёзно заболел. Он не надеялся прожить ещё хотя бы полгода и совершил над собой Consolamentum — особый ритуал посвящения в совершенные. Когда ему стало вдруг лучше, а он уже не ждал от жизни никаких подачек, он заморил себя голодом, так и умер голодной смертью. Это всё… Я слишком устала, — женщина выглядела совершенно измученной, она медленно встала и, ступая по искусно вышитому ковру, затерялась в лабиринтах своей последней обители. Гости вышли из замка так же незаметно, как и вошли.

***

— Кто такие катары? — спросил Леонардо.

Арье уверенно вёл автомобиль.

— В тринадцатом веке, когда Франция состояла ещё из раздробленных провинций, её юго-западная территория между Парижем и Барселоной называлась Окситанией. Эта область по своим обычаям и языку более тяготела к Испании, нежели Франции. Лорды Окситании присягали на верность Барселоне — арагонскому королю. В этой провинции и возникло это религиозное течение — катаризм. Его адепты называли себя катарами.

— Секта?

— Нет! То была вполне структурированная и очень мощная организация. Впервые она появилась в Альби, поэтому их ещё называли альбигойцами. Катары обвиняли католиков в праздности, прелюбодеяниях, ростовщичестве — во всём том, что те выставляли грехом для простых смертных. Сами же катары считали материю злом и верили, что добрая душа должна стремиться к свободе и возвращению к Богу. Они были аскетами — соблюдали посты… и не только в еде.

— В чём же ещё можно соблюдать посты?

— В том, чтобы не вступать в связь с женщинами.

— Значит, это была религия для мужчин?

— Наоборот, они признавали женщин равными мужчинам, но в то же время запрещали брак и сношения, потому что считали, что через рождение человек попадает в физический плен и становится грешным. Просто в Окситании роль женщин была много выше, чем в северной Франции. В Окситании женщины управляли городами, принимали участие в государственной жизни и не были придатком к мужчине, как в остальной Франции.

— Интересная теория.

— Так вот, у катар каждый верующий мог перейти в разряд совершенных, когда давал обет не совершать грехов. Это таинство они называли «консоламентум». И совершить этот ритуал можно было только один раз в жизни, чтобы после этого уже не грешить и чистым прийти к Богу. Поэтому катары стремились перед самой смертью дать такой обет.

— Да уж… это не как у нас: покаялся перед батюшкой и опять за своё, — усмехнулся Леонардо.

— Да, совершив консоламентум, можно было только умереть. Доходило до смешного: человек мог серьёзно заболеть и дать обет, думая, что он умрёт. А когда болезнь отступала, то совершал самоубийство, так как оставшись живым, он якобы снова начинал грешить, но уже не имел права повторить таинство. Поэтому часто, совершив обряд, они либо замаривали себя голодом, либо уходили из жизни как-то иначе. Каждый совершенный отдавал своё имущество общине, а оставшиеся дни посвящал молитве и служению.

— Идиотизм.

— Вера! И самое интересное, что в эту религию стали постепенно вовлекаться высшие сановники — герцоги, графы. Они активно поддерживали катаризм и сами становились катарами. И те под покровительством окситанских элит чувствовали себя очень даже не плохо. Постепенно катаризм стал государственной религией в Окситании.

И когда под носом у Папы, которому все в рот смотрели, какие-то катары построили параллельную церковь, то с этим уже нужно было как-то бороться. Поэтому Папа, в ту пору то был Иннокентий III, объявил катаров еретиками и собрал против них и самой Окситании крестовый поход, так как ему нужно было добиться беспрекословного подчинения католической церкви всех европейских провинций. Крестоносцы стягивались отовсюду: из Германии, Англии, Австрии, Пруссии, Бургундии, севера Франции. Окситания манила, она в те времена считалась очень богатой, и этой землёй хотели завладеть многие. Крестоносцы вылавливали катаров и жгли их на кострах, независимо от сословия и положения, а имущество забирали себе. Королей, которые поддерживали катаров, Иннокентий отлучал от церкви, объявив их вне закона. А это означало, что те не имели никаких прав: их могли убить, завладеть их имуществом. Первым пал Безье, потом Каркассон. Крестоносцы брали город за городом, грабя и сжигая всё на своём пути, жестоко пытая верующих. После того как у катаров не осталось военных защитников, они ушли в Пиренеи, и последним их оплотом стала крепость Монсегюр — оборонительное сооружение в отрогах гор.

Леонардо внимательно слушал Арье.

— И именно в это время и родилась великая инквизиция — следственный комитет римской католической церкви, который расследовал ересь, искал зачинщиков, последователей, сочувствующих этой ереси, и всех их предавал костру. Осада Монсегюра длилась девять месяцев. Инквизиция считала, что у катаров в подвалах хранятся несметные сокровища, среди которых и Священный Грааль, ведь римская церковь признавала катаров ранними христианами. Когда в последние две недели осады Монсегюра у осаждённых закончилась вода и они поняли, что придётся сдать крепость, то вступили с крестоносцами в переговоры. Катары попросили пятнадцатидневное перемирие, чтобы все, кто остался в живых, могли принять консоламентум. Крестоносцы стащили вниз с горы двести сорок священников-катар и сожгли на огромном костре. На этом поле сожжённых и сейчас установлена табличка, говорящая о тех временах. И вот здесь заканчивается реальность и начинаются легенды. Одна из них говорит, что женщина-катарка, их предводитель, во время сожжения превратилась в белую голубку и улетела. По другой легенде считают, что четверо монахов-катаров ночью спустились с горы на длинных верёвках и унесли с собой тайное знание и Священный Грааль, который они позже передали тамплиерам. И эта легенда оказалась столь живучей, что в сороковых годах Гитлер направил в Пиренеи экспедицию. Немцы там основательно всё перерыли, но так ничего и не нашли.

— Про голубку — это уже совсем сказки.

— Знаешь, катары ведь были искусными магами… Ведунами. Они могли вершить вещи, недоступные простым смертным — настоящие чудеса. В каждой легенде есть доля истины, — задумчиво произнёс Арье.

— А Гитлер?

— А что Гитлер, до сих пор ходят слухи, что немцы таки нашли Грааль и увезли его в свою резиденцию, но в конце Второй мировой войны его след опять затерялся. Исторически Монсегюр не был последним прибежищем катар, так как существовал ещё один их замок — Керибюс. И он был взят только через одиннадцать лет после падения Монсегюра, там и был убит последний катар.

— Тогда как этот Энрике мог быть катаром по прошествии стольких лет после их исчезновения?

— Вот и я думаю, как? — задумчиво произнёс Арье.

— Понятно… что ничего не понятно.

— А что тебя так потрясло у этой Альмы?

— Это мои работы.

— Что?!

— Картины в её замке… мои работы, — Леонардо показал испанцу несколько фотографий со своей выставки, хранящихся в памяти телефона.

Тот присвистнул.

— Но они маслом написаны, я никогда не пользовался темперой.

— Невероятно! Это не укладывается ни в какую логику.

— Точно… как превращение в голубку… Знаешь, я очень тебе благодарен, — Леонардо даже не заметил, как они перешли на ты.

— Что будешь делать?

— Завтра уедем в Питер, думаю, что к Испании у меня вопросов больше нет.

— Ну и дела… Многое видел, но такого…

XXV. Расправа

На следующее утро Леонардо сообщил Марине, что возвращается в Россию.

— Мы же даже не видели океана. Быть в Испании и не войти в воду.

— Ты можешь остаться в отеле, я оплачу.

— Нет уж, вместе приехали, вместе уедем, — передразнила его девушка, доставая свой чемодан.

Художник задумался.

— Я действительно не против. Покупай себе билеты на 16 августа, отдохнёшь, пройдёшься по магазинам, купишь всё, что тебе понравится. Я на самом деле тебе очень благодарен за эту поездку.

— Давай поживём здесь ещё хотя бы недельку, побываем на море, — умоляюще проговорила Марина.

— Я не люблю воду… Я её боюсь.

Это откровение так не вязалось с его максимализмом.

— Ты тонул?

— Нет… Я ни разу в жизни не входил ни в одну реку или озеро.

— И тебе не хочется даже увидеть океан?

— А чего на него смотреть? Километры воды, что здесь особенного?

— Да, действительно, миллионы людей весь год работают за этот несчастный отпуск, чтобы побывать на море хотя бы раз.

— Да я же предлагаю тебе остаться.

Девушка молча собирала чемодан. Затем она позвонила консьержу, чтобы заказать обратные билеты, и тихо добавила:

— Пойду пройдусь, что-то голова разболелась. Ты со мной?

— Мне нужно ещё холсты собрать. Погуляй одна, вон слышишь музыка, веселье? Наверное, опять какой-нибудь карнавал затеяли.

Спустившись во двор, Марина набрала номер Софии.

— Алло.

— Софья Владимировна, похоже, что мы со дня на день будем дома.

— Добрый день, Марина, что-то случилось?

— Я не могу понять. Видимо, случилось. Это произошло не при мне. Не знаю, что вам и сказать. У него была почти что суточная поездка с одним испанцем. Они выехали рано утром, а вернулись ближе к следующему утру. И вот сегодня я уже заказала билеты на обратную дорогу.

— А что за человек?

— Хороший человек, мы снимали у него апартаменты в пригороде Валенсии. Леонардо хотел непременно побывать в Соборе Святой Марии, и они с Арье отправились туда вдвоём. Затем мы были в Португалии в библиотеке Жуанина, а дальше я не могу сказать где. Но после той последней поездки Леонардо неожиданно засобирался в Россию.

В трубке повисло молчание.

— Напиши мне, какого числа вы возвращаетесь.

— Да, конечно, я обязательно напишу.

***

Софья, стараясь не греметь ключом, нервно пыталась вставить его в замочную скважину. Дверь оказалась не запертой. Сняв обувь, она легко порхнула в комнату и… остановилась в дверях не в силах шевельнуться. Леонардо сидел на маленьком диванчике, низко опустив голову, а вдоль стены стояли мольберты с его работами. Натянутые холсты варварски перечеркнула разноцветными крестами чья-то безжалостная рука. Некоторые беспорядочно валялись на полу, зияя и зловеще таращась на женщину чёрными жирными кляксами, а иные и вовсе были залиты какой-то серой густой жидкостью. Пространство поплыло перед её взором, словно волны горячего воздуха в жару зарябили по комнате, не давая глазу обозначить границы помещения. Обернувшись к двери, художник вскочил, подхватил Сонечку на руки и, сжимая в крепких объятьях, закружил по комнате, обнял, поцеловал в лоб и предупредительно приставил указательный палец к её губам. Не давая женщине опомниться, он решительно направился к лестнице на второй этаж. Софья, схватив Леонардо за рукав и вёртко опередив его, встала между ним и первой ступенькой, раскинув в стороны руки и опираясь одной о перила, а другой в стену.

— Не пущу!!! Даже не думай.

Скользя спиной по стене, мужчина сполз на пол и, упёршись локтями в острые согнутые колени, порывисто обхватил голову руками. Опустившись на колени рядом с ним, Сонечка ласково гладила Леонардо по волосам, целуя в мокрые впалые щёки и обнимая за плечи.

— Ну что ты? Ш-ш-ш-ш… что ты? Всё хорошо… Всё будет хорошо.

— У меня кроме тебя ничего и никого нет, понимаешь? — тихо проговорил он.

— Конечно… У тебя есть твоё вдохновение, талант.

— О каком таланте ты говоришь? Это всё нарисовано до меня. Неизвестный художник. Я только жалкая копия. Темперой нарисовал. Они у него как живые.

— Копия?! Ты копия? Вот именно что… Неизвестный. А у тебя есть имя. Он — неизвестный, а ты известный. Ты дашь им вторую жизнь… У них появится настоящий автор.

Воцарилось долгое молчание.

— Господи! Я же принесла тебе твои любимые бутерброды с ветчиной. Я сейчас сварю кофе. Ты согреешься. Подожди немного, я быстро.

Леонардо дрожал. Софья уговорила его прилечь и, укутав тёплым пледом, поспешила к плите. Проворно накрыв сервировочный столик, женщина вернулась в комнату. Леонардо спал. Его ресницы нервно подрагивали во сне, а тонкие бледные пальцы так крепко сцепились лёжа на груди, что кончики ногтей отсвечивали белым. Сонечка незаметно примостилась в уголке дивана, осторожно просунув ноги под мягкий плед.

— Всё будет хорошо, — тихо проговорила она и закрыла глаза.

Через несколько часов Леонардо уже рассказывал ей об их с Мариной путешествии. Он не утаил ни одной, даже самой маленькой подробности. Во время его повествования женщина не проронила ни слова. Затем она внимательно посмотрела ему в глаза и тихо произнесла:

— Так это и есть твой Грааль, неужели ты ничего не понял? Тот человек не имел возможности заявить о своих работах, и он поручил это сделать тебе. А темпера, она не имеет значения. Это только материал. Какая разница? Ты просто не имеешь права пренебречь этим знанием. Видимо, тот человек сделал что-то очень значимое, если заслужил, чтобы его желание исполнилось. Но только через тебя. Такое стечение обстоятельств — явное доказательство того, что само провидение вело тебя к этим картинам.

— А когда мы поедем в Англию?

— Скоро! Вот пройдёт художественная выставка, и тогда сразу поедем, — женщина беспокойно взглянула на мольберт, — а с этим можно что-то сделать?

— Да, придётся повозиться… Какого числа выставка?

— Месяц остался, мне уже звонили, спрашивали, когда ты вернёшься, сколько тебе места планировать? Для твоих работ они предлагают самый престижный зал. Будут зарубежные гости. Если хочешь, я помогу тебе всё исправить, только покажи, как.

Леонардо обнял Софию.

— Не нужно, сам справлюсь. Я так по тебе соскучился.

— И я. А эта картина, что наверху, она такая же, как у тебя?

— Нет, там нет перил… И женщина рядом со мной. Всё, как ты говорила. Только там не чаша вовсе.

— А что?

— Там такой странный символ, как наша «О», только с какими-то хвостиками.

— Нарисуй, — женщина подала Леонардо блокнот.

Художник нарисовал. Сонечка внимательно разглядывала символ.

— Похоже на руну. Нужно посмотреть, что она обозначает. Только Грааль почему-то жаль.

— А он останется. Если б не Грааль, всего этого с нами не было бы.

— А танцовщица? Танцовщица тоже была в той коллекции?

— Нет… Не было её там. Альма сказала, что она не продавала картины.

— Значит, мы её ещё найдём.

— Ты хочешь, чтобы мы, то есть я… вернулись в Испанию?

— Ну зачем же. Одна танцовщица уже есть. Она в Англии, ты сам её туда отправил. А другая тоже когда-нибудь найдётся. И если тебе показали часть, значит, покажут и целое, — лукаво проговорила женщина.

— Фантазёрка ты, — засмеялся Леонардо.

— Неужели ты не хочешь на неё взглянуть?

— Честно?

Сонечка испытующе посмотрела на него.

— Не хочу… Боюсь, что опять всё исчезнет…

— Теперь уже не исчезнет. Раз Грааль нашёл, ничего исчезнуть не может, — серьёзно проговорила женщина.

XXVI. Выбор

Выставка продлилась неделю. Организаторы сообщили художнику о рекордной за текущий год посещаемости, но на этот раз удалось продать всего четыре картины. Зато заказов Леонардо получил столько, что хватило бы на весь следующий год. Мужчина не спешил с обещаниями и заключением новых контрактов, ведь им с Софией предстояло путешествие в Англию, и он даже не предполагал, сколько оно продлится. Все мысли Леонардо были прикованы к поездке, о которой он так долго мечтал. Сонечка занималась покупкой билетов и укладкой багажа. Наконец настал тот день, когда двое молодых людей, держась за руки и откинувшись на спинки широких кресел, сидели всего в двух шагах от кабины экипажа нового современного лайнера. Бортпроводник объявил взлёт.

— Ты веришь, что мы скоро будем там, где кончается земля?

— Но ты только что оттуда, — улыбнулась лукаво Сонечка, хотя внутри чувствовала необъяснимое волнение, будто от этой встречи зависела вся её будущая жизнь.

— Это было совсем другое…

— Репетиция?

— Нет, совсем другое.

Она понимающе замолчала.

— Тогда я ещё ничего не знал.

— А мне кажется, что я сейчас ничего не знаю и всё только предстоит узнать.

— Ты в более выгодном положении, — пошутил он.

— Почему?

— Потому что теперь нас двое.

— Нас всегда было двое.

— Ну… в Венеции это было неосязаемо.

— Майя, — прошептала женщина.

— Что ты сказала?

— Так, сама с собой, — она ещё крепче сжала его руку.

— Ты дрожишь?

— Я так радуюсь, а как зовут твоего англичанина?

— Уилфред, Уилфред Нельсон.

— А сколько ему лет?

— Около шестидесяти… может, больше, — Леонардо тихо хохотнул, — мужик хорошо сохранился, столько денег.

София посмотрела в упор.

— Что-то здесь не так. Отвалить за картину, пусть даже гениальную, целое состояние… Что-то в этом тревожное есть… мистическое, что ли.

— Вот мы и проверим.

— Не боишься?

— Проиграть?

— Выиграть. Китайцы говорят: «Желаю тебе жить без перемен».

Её тревога передалась Леонардо.

— После того, что было в Валенсии, я уже ничего не боюсь… и ничему не удивлюсь.

— Ну, это ты брось. Жизнь — штука изобретательная. Никогда не знаешь, что она тебе преподнесёт в очередной раз.

***

В аэропорту Лондона София сразу же увидела высокого статного мужчину с табличкой на груди: «Уилфред Нельсон».

— Вон он, — еле заметно кивнула Сонечка, направляя Леонардо в сторону встречающего.

Художник рассеянно оглянулся. Молодые люди направились к англичанину.

— Здравствуйте, Уилфред, — София приветливо улыбнулась, глядя на молодого человека, затем удивлённо посмотрела на своего спутника.

«Какие же ему шестьдесят? Больше сорока не дашь», — с досадой отметила она про себя.

— Это не он, — еле слышно прошептал Леонардо.

— Я Джеймс, — улыбаясь, ответил англичанин на чистом русском языке, — как вы добрались, не устали?

— Напротив, мы отдохнули в дороге, у вас прекрасный сервис. Леонардо, — художник пожал мужчине руку.

— Пойдёмте, я провожу вас к машине. Нам добираться около часа. По дороге я вам всё расскажу.

Он распахнул перед Софией заднюю дверку Bentley, а мужчине указал взглядом на переднее сиденье рядом с водителем.

— Мы тут посидим, если вы не возражаете, — тихо ответил Леонардо, устраиваясь на заднем сидении рядом с Сонечкой.

— Как вам будет угодно, — улыбнулся Джеймс.

Машина тронулась.

Сонечка и Леонардо внимательно рассматривали панораму за окном.

— Мы постараемся максимально сократить наш путь, на вертолёте давно летали?

— Не приходилось, — отозвался художник.

— А вы? — обратился водитель к Софии, глядя в зеркало над лобовым стеклом, — мы не познакомились с вами.

— София.

— Рад знакомству. Хотя заочно мы знакомы уже почти год.

Женщина вопросительно посмотрела в зеркало.

— На портрете… Вы танцуете фламенко. Так позировать может только истинный мастер фламенко.

— Ах, фламенко… Ну конечно. Так изобразить может только истинный мастер живописи, — женщина с гордостью посмотрела на Леонардо.

Обстановка немного разрядилась.

— Раньше мы добирались до поместья пешком, а вот теперь приобрели более быстрое средство. Хотя пешком мне всегда больше нравилось. Здесь есть на что посмотреть. Замок расположен на территории заповедника в водоохранной зоне. Думаю, вам понравится. Но это потом. Вы отдохнёте, немного расслабитесь. На территории владений тоже красиво. Она огромна — несколько гектаров: лес, озеро, сад — всё к вашим услугам. Если заинтересуетесь полётами, можно будет организовать. На территории оборудована идеальная площадка для посадки.

У Софии в голове толпилось множество вопросов, но женщина решила довериться случаю, отдаться на волю момента.

— А Уилфред? Он, наверное, занят? — обратился художник к водителю. — Я полагал, что у него для меня есть какое-то предложение.

— Уилфред сейчас далеко… Он ждал вас немного раньше, но всё так сложилось… Уилфред оставил для вас письмо и посылку, — Джеймс внимательно посмотрел Софье в глаза. Казалось, что с его губ вот-вот сорвутся очень важные для неё слова, но незаконченная фраза беспомощно повисла в воздухе, так и не дождавшись точки. Софья и на этот раз промолчала, она умела держать паузу. Но дело было вовсе не в том, что она пыталась контролировать беседу. На самом деле вся эта ситуация казалась женщине столь знакомой, будто всё это с нею уже случилось намного раньше. Слова привычно складывались в фразы, а время стремительно сжалось и убежало в минус, преодолевая бесчисленные слои прошлого. То было совершенно новое и очень странное ощущение, будто одна её часть жила здесь, в этом пространстве и отрезке времени, а другая находилась здесь же, но очень-очень давно, и эта Сонечка прекрасно знала и понимала ту — прежнюю себя. «Так, наверное, сходят с ума… у меня раздвоение личности». Женщина больно ущипнула себя за ухо и, сложив губы в трубочку, пронзительно засвистела. От неожиданности Леонардо вздрогнул, а Джеймс понимающе взглянул в зеркало, он будто прочёл её мысли.

— Возвращайтесь к нам, — успокаивающе произнёс англичанин, — у вас ещё будет время это пережить… Всему своё время, — уже более уверенно добавил мужчина.

Он остановил машину возле двухуровневого ангара, выгрузил вещи и, загнав автомобиль на верхнюю площадку, открыл перед гостями ворота в нижний уровень.

— Прошу вас, — Джеймс пригласил своих спутников пройти к маленькому, напоминающему игрушку вертолёту, — Леонардо, хотите сесть за штурвал?

— Как-нибудь в другой раз, — уклончиво ответил русский.

— Машина может управляться автопилотом, поэтому я вполне серьёзно.

Художник смешался.

— Хорошо, садитесь рядом со мной и внимательно наблюдайте. Здесь всего две педали и три переключателя. Приборы тоже очень просты. Если вы водили машину, то сможете и вертолёт, — Джеймс включил двигатели.

Через пятнадцать минут все трое приземлились на просторной площадке возле такого же ангара.

— В этих местах передвижение на авто запрещено. Обратите внимание, — англичанин указал рукой на горный склон, — вон там видите замок? Это владения Уилфреда Нельсона.

— Странное сооружение, будто шар в воздухе висит, — Леонардо прищурился, — так нам ещё идти да идти.

— Это иллюзия, засекайте время, — усмехнулся Джеймс и зашагал вверх по склону, оглянувшись, он добавил: — Не беспокойтесь, ваши вещи не позднее чем через двадцать минут будут доставлены наверх.

Друг за другом трое двинулись по узкой ступенчатой тропинке, русские с интересом разглядывали окружающую местность. Деревья и кустарники здесь были аккуратно пострижены в форме различных птиц и животных. Учитывая, что все эти фигуры отличались друг от друга ещё и по цвету, картина выглядела словно нарисованной. Рядом с фонтаном притаился коричневого цвета куст, напоминающий кошку, готовую прыгнуть на идущих мимо людей. Женщину не покидало чувство, что всё это она однажды уже видела. Вот сейчас за тем фонтаном появится дерево, напоминающее огромного медведя, стоящего на задних лапах, а за ним скамейка. И скамейка действительно оказалась на своём месте, вот только вместо медведя она увидела молодой дуб высотой около четырёх метров. София остановилась.

— Лет семь назад старый вяз выкорчевало с корнями, здесь прошёл сильный ураган, стёкла дрожали. Сломанные деревья спилили и посадили новые, — объяснил англичанин, словно угадав её мысли. Удивительно, он даже не обернулся, будто спиной чувствовал её настроение.

Замок тоже не слишком удивил женщину, зато на Леонардо всё окружающее произвело сильное впечатление. Войдя внутрь этого странного жилища, женщина намеренно закрыла глаза, пытаясь угадать окружающую обстановку.

— Вон там, — показала она рукой, — винтовая лестница на второй этаж, и ведёт она в спальню владельца дома. А на двери спальни есть массивная позолоченная ручка, верно? А вон там должны быть камин и ещё кресло, — София открыла глаза.

Леонардо удивлённо смотрел на неё.

— Всё верно, — подтвердил Джеймс, у тех немногих, кто здесь бывал хотя бы раз, происходит нечто подобное.

— Вот только у меня почему-то ничего не происходит, — подозрительно фыркнул художник.

— А вы расслабьтесь… не нужно так напрягаться. Отдайтесь на волю момента. Доверьтесь месту, растворитесь в нём. Может, и вы вспомните что-то интересное. Вон там у нас столовая, ванная комната. А в другой половине гостевые спальни, идите за мной, я покажу.

За входной дверью послышались шорохи.

— Ну вот, ваши вещи доставлены, — мужчина поспешил к двери, — распакуете чемоданы, и милости просим в столовую. Там вас ждёт ужин.

Через двадцать минут все трое сидели за овальным, накрытым белой скатертью столом. Джеймс отхлебнул из прозрачного бокала.

— Давайте познакомимся поближе, — просто сказал мужчина. — Я ирландец, родился в Дублине, но мама у меня русская. Это она выучила меня русскому языку. Я всегда питал страсть к вашей стране. Да, да, не удивляйтесь, мать очень тосковала по Родине, думаю, её гены доминировали. И как только я закончил одиннадцать классов ирландской школы, то отправился в Россию к бабушке. Она тогда была ещё жива, преподавала в Томском университете. То было самое беззаботное и интересное время моей жизни. А вы кушайте, кушайте, угощайтесь. Позвольте налить вам вина. Ласка, производится в Северном графстве Дублина. В Ирландии не много виноградников, но она успешно импортирует своё вино. Вы, наверное, слышали только об ирландском виски или пиве?

— А вы себе что же не наливаете? — спросила женщина. — Хозяин прежде сам должен отведать напитки.

— О-о-о, если вы об этом, то это не наш метод, — шутливо отпарировал англичанин, — я вообще не употребляю алкоголь.

— Есть веская причина? — поинтересовался Леонардо.

— У меня свой образ жизни, расскажу постепенно, вы поймёте. Так вот, с Уилфредом мы познакомились… где бы вы думали? — произнёс загадочно Джеймс, подняв вверх указательный палец. — Правильно, в пустыне.

Русские удивлённо посмотрели на собеседника.

— В Иордании есть такое место — пустыня Вади-Рам. Её ещё называют Лунной пустыней. Вади-Рам простирается на семьдесят четыре тысячи сто восемьдесят гектаров. Она как огненно-рыжая раскалённая плита с температурой от тридцати двух градусов днём и четырех градусов ночью.

— И что же вы делали в той пустыне? Случайно встретились как туристы? — усмехнулась София.

— Ну, случайностей, как вы понимаете, не бывает. Вовсе нет. Я там изучал скальную живопись. Петроглифы, слышали про такое? Это было не первое место, куда я за ними мотался… но последнее благодаря Уилфреду. Мне было тогда лишь тридцать, и я всерьёз занимался археологией. Моя научная работа была связана как раз со скальной живописью, вернее, с её расшифровкой.

— А Уилфреда тоже интересовала скальная живопись? — спросила София.

— Вот нет. Уилфреда интересовало совсем другое. Он искал место.

— Место?!

— Именно! Он искал совершенно определённое место в пустыне… и никак не мог его найти.

— Интересно.

— Когда я прибыл в Акабу — город на берегу Красного моря, там, кстати, находится аэропорт имени Короля Хуссейна, то познакомился с местными, и они помогли мне попасть к бедуинам. Бедуины живут в скальных пещерах в той самой пустыне, и нужно сказать, что вполне прилично себе живут. Имеют жён, детей и даже принимают у себя туристов. Но на самом деле не много желающих пожить с бедуинами в пещерах, могу вам сказать наверняка. Когда я поселился у одного из них, его звали Саами, то встретил там ещё одного человека. Это и был Уилфред.

— Так что же он там делал?

— Не знаю, он так и не сказал. Уилфред каждый божий день без проводника и верблюдов отправлялся в пустыню. Он совершал вылазки километров по двадцать, и, что самое удивительное, всегда самостоятельно находил дорогу к нашей пещере.

— А песчаные бури? За это время не было ни одной песчаной бури?

— В том-то и дело, что была, и не одна. Уилфред говорил, что в этих местах раньше жили монахи.

— В пещерах?

— Нет, именно в пустыне, у них была там своя обитель.

— Он искал монахов?

— Нет, он искал место, где они когда-то жили.

— Но это же совершенно невозможно, если от их жилья ничего не осталось. Это всё равно что искать иголку в стоге сена, — произнёс Леонардо, намазывая сливочный сыр на поджаренную булочку.

— У него был с собой маленький бархатный мешочек. Возвращаясь, он каждый раз говорил, глядя на этот мешочек: «Пустыня не пустила».

— Не пустила?

— Именно, не пустила.

— А вы как оказались здесь, в Англии? Он пригласил вас в гости?

— Не совсем так. Я сам принял это решение. Однажды мы отправились в пустыню вместе. Его очень взволновал мой рассказ об одном рисунке на скале. Я встретил в тех местах очень необычный рисунок и, главное, не характерный для тех мест: восемь человек, скорее это были мужчины, сидели кругом поджав под себя ноги, на их головах были высечены плоские овальные шапочки, похожие на тюбетейки. Я рассказал Уилфреду об этом рисунке, он мог расшифровать любой рисунок. Это было провидение, что мы вообще там встретились. И он тут же заявил, что хочет отправиться к той скале, даже предложил пойти туда сей же час с факелом в руках.

— И вы пошли?

— Нет, в пустыне много змей и ночами там очень холодно. Я уговорил его дождаться утра.

— А дальше что было? — София смотрела на англичанина с интересом.

— Это оказалось то самое место, которое искал Уилфред. Он мне рассказал об этих восьми монахах, об их жизни. То была совершенно невероятная история. Но главное, он сказал, что когда-то был одним из них.

— Когда-то — это когда?

— Когда-то… — тихо произнёс Джеймс и, глядя на Софию, добавил: — Думаю, что всё остальное вы узнаете из его дневников. Он вам оставил письмо. И ещё коробку с его дневниками.

— Мне оставил? — изумлённо проговорила женщина.

— Именно вам.

Леонардо прищурился.

— Я что-то ничего не понимаю.

— А вы их сами читали, эти дневники? — с надеждой спросила женщина.

— Нет. Я же говорю, нет! Уилфред — человек совершенно особенный. У него была своя философия, свои взгляды на мир. Я бы не мог причислить её ни к одной из современных традиций: ни к даосской культуре, ни к дзен-буддизму, ни к конфуцианству, ни к чему-то ещё.

— Почему вы говорите «была»?

— Потому что его уже нет на этом свете.

Леонардо с София испуганно посмотрели на собеседника.

— Уилфред последние двадцать лет серьёзно занимался ведической астрологией — Джйотиш, он изучал индийские Веды и проводил свои собственные исследования в области ведической астрологии.

— Но этой наукой занимаются сейчас многие, я тоже изучаю астрологию несколько лет… западную, — возразила София.

— Дело в том, что он не считал Джйотиш наукой, он считал это истиной. Джйотиш рассматривает человека в системе Земля — неподвижные звёзды как нетленную душу, проходящую множество воплощений и меняющую физические тела как рубашки. Он достиг в этом знании таких высот, что смог с точностью до минуты рассчитать дату своей смерти. Просто он надеялся, что вы появитесь здесь немного раньше, но в последний момент Уилфред что-то понял... Понял, наверное, что вам не суждено было увидеться.

— Зачем он нас тогда сюда пригласил? Чтобы отдать свои дневники? Почему вам поручил это сделать?

— Я ученик Уилфреда. Он мне передавал свои знания… И вам, — Джеймс в упор посмотрел на женщину, — он оставил вам все свои исследования, хотел, чтобы вы в России открыли школу, чтобы передали эти знания дальше.

— Я?!

— Вы. Из письма вы всё поймёте. Думаю, что здесь всё не так просто. И этот замок. Уилфред оставил документы на замок. Если вы захотите остаться здесь, вам достаточно вписать лишь своё имя… и ваше, — взглянул мужчина на Леонардо, — если же вы вернётесь в Россию, то замок унаследую я.

— Вы?!

— Да, я. Я его ученик… и так написано в завещании. И ещё у него в сейфе хранится для вас одна вещица. Ключ от сейфа можете получить только вы двое, и никто другой.

— Невероятно, — тихо произнёс художник.

— Давайте ложиться спать, уже поздно. Слишком много впечатлений на первый день. Поживите, проникнитесь окружающей атмосферой, спокойно изучите материалы. Здесь свежий воздух и замечательная природа. Обстановка располагает к размышлениям. Вы можете сделать интересные зарисовки, — обратился мужчина к Леонардо, — вас никто и ничто здесь не потревожит. Я на несколько дней отлучусь по делам. Можете хозяйничайте без меня. Запасов в доме более чем на месяц.

***

София нервно развернула конверт. «Дорогая Агни!»

— Но письмо предназначено не мне! — воскликнула женщина.

— Письмо предназначено вам, выпейте воды, — Джеймс подал Софии стакан с водой.

«Дорогая Агни, я люблю тебя… всегда любил. Доверяю тебе свою историю… нашу с тобой историю. Ты узнаешь всё из моих дневников. Я не мог тогда поступить иначе. И потом, много позже, я совершил ещё одну ошибку. Всё, чем я могу искупить свою вину, — передать тебе свои исследования. Они расширят твоё понимание о мире. И ещё! Когда ты получишь ключи от сейфа, отправляйся со своим спутником в Иорданию, в Акабу. В шестидесяти километрах к востоку от Акабы простирается Лунная пустыня. Я надеюсь, что она примет камень из твоих рук. Завещаю тебе развеять мой прах над этой пустыней. Я не знаю, буду ли ещё воплощаться на Земле, встретимся ли мы снова. Прости меня, если сможешь.

Один U.N. Уилфред»

Англичанин передал женщине большую коробку, завёрнутую в серый пергамент.

— Читайте. Вам потребуется на это не один день. Если захотите уехать, позвоните мне, я передам вам ключи от сейфа и отвезу в аэропорт.

— Джеймс, а эта картина… другая, откуда она?

Из дневников вы всё узнаете. Но я не советую вам начинать сегодня же. Постарайтесь настроиться на чтение, не спешите — делайте всё по зову сердца. Это должно быть медитативно, чтобы вы прочувствовали.

— Я постараюсь.

— А вот это исследования Уилфреда, — мужчина указал взглядом на несколько толстых папок, стоящих на одной из полок стенного шкафа.

— Вы в этом уже разобрались?

— Да, всё вот здесь, — ответил Джеймс, приставив палец к виску, — ведическая астрология приоткроет вам завесу.

София вопросительно посмотрела на мужчину.

— Понимаете, мы ведь с вами Лунная династия… А Уилфред изначально являлся представителем династии Солнечной. Но он сполз сюда, потому что настало время Лунной династии, и он просто был вынужден. Но мы все должны опять вернуться к Солнцу. Время благоприятствует. Тогда этого нельзя было сделать.

— Я ничегошеньки не понимаю из того, что вы говорите, — вздохнула София.

— От вас и не требуется, постарайтесь почувствовать, — успокоил Джеймс, — а где Леонардо?

— Он в саду с мольбертом. Не беспокойтесь за него. Он вернулся.

— Вернулся? Куда вернулся?

— Он вернулся в своё вдохновение, перешагнул… А вот я ещё нет.

***

Прошло две недели.

Женщина перелистывала одну за другой пожелтевшие страницы.

— Дорогая, ты забыла об ужине? Ты уже несколько дней ничего не ешь. Я сварил нам кофе.

— Посижу с тобой. Давай пойдём на террасу. Ты заметил, какие здесь закаты? Мне лучше читается, когда я не ем.

— А много ещё осталось?

— Всего несколько страниц.

— Расскажешь?

— Не теперь. Я ещё это не прожила. Потом… когда-нибудь, когда буду готова.

Они расположились в плетёных креслах. Слегка покачиваясь, женщина смотрела на закат, наблюдая, как постепенно меняются краски и формы.

— Да, мир творится ежечасно… И нет точных границ.

— Так это здорово, главное — быть в потоке.

— Знаешь, нам предстоит ещё одно путешествие, но там жарко.

— Надеюсь, не в пустыню?

— Туда.

— Ты шутишь?!!

— Нет. Мне нужно закрыть этот цикл, чтобы остановить тотальность, связанную с ним.

— С Уилфредом?

— Примерно так.

— А замок?

— Ты хочешь замок? — насмешливо спросила женщина.

— Я хочу быть с тобой. Когда я с тобой, я в ресурсе.

— Хорошо сказано, зачем тогда нам замок, если мы и так в ресурсе? Всё своё мы носим с собой, — спокойно проговорила она.

— Верно! Не лучше ли отправиться в пустыню, чтобы нас там поджарили, как на сковородке. Это, вне всякого сомнения, остановит тотальность… любую.

— Ничего такого не будет, просто отвезём туда кое-что и вернёмся в Питер.

Художник посмотрел на заходящее солнце, зажмурился.

— А поехали! Кто же там будет тебя охранять? Вот только закончу последнюю зарисовку.

— Я не тороплю, хоть месяц.

— А ты что здесь будешь делать?

— О, у меня в шкафу ещё целая полка, на всю жизнь хватит.

— Ну, тогда у тебя совсем нет времени. Тебе школа уже белым платочком машет, ты должна спешить.

— Я даже ещё не ученик.

— Зато у тебя есть компас.

— И он показывает в пустыню, — заключила София.

Леонардо подошёл, обнял женщину за плечи и поцеловал в ухо.

Они прожили в поместье ещё несколько недель. Каждый был поглощён своим делом. Джеймс периодически звонил, дважды привозил продукты. Казалось, в этом месте царила полная идиллия, то была атмосфера единения и сотворчества с миром.

Заключение

И мир творится ежечасно

И так же быстро умирает,

И наша жизнь всего лишь частность

У врат утраченного рая.

Бах Ахмедов

Двое шли по горячему сухому песку, ежеминутно проваливаясь стопами и изредка передавая друг другу небольшую фляжку с водой.

— Далеко ещё? — обратился мужчина к Саами, спокойно восседающему чуть поодаль на белом верблюде.

София перевела вопрос. Она намеренно отказалась от этого «дилижанса», уж слишком изысканным показался ей аромат, который исходил от животного. Немного поразмыслив, художник поддержал свою спутницу, отвергнув предложение влезть на верблюда. Процессия из трёх человек направлялась к скале с восьмью монахами.

— Совсем рядом. Там тень, ещё немного нужно потерпеть, — бедуин неплохо говорил по-английски.

Усевшись в тени скалы, люди молчали. Женщина достала из своей сумочки новенький компактный смартфон и подала его Саами.

— Это вам. Джеймс велел передать, он помнит вашу доброту.

Тот широко улыбнулся.

— Я в Акабе почти не бываю, а здесь не ловит. Память будет. Сыну отдам. Пойдёмте, я покажу вам место, где Уилфред останавливался в последний раз.

— Отдохни, милый. Мы сейчас вернёмся, — женщина устало посмотрела на Леонардо.

Тот понимающе кивнул.

Оставив свою спутницу в полном одиночестве у скалы, Саами вернулся к стоянке.

Открыв маленькую сумочку, София достала бархатный мешочек с надписью «Благословение Юпитера», извлекла камень. Тот ощутимо нагрелся. «Пустыня поджаривает», — подумала женщина. Цвет камня менялся на глазах: от серого к чёрному, затем на пурпурный, алый и ярко-жёлтый. Это было обратное превращение: от серых углей к пылающему костру. Камень быстро раскалился в её руке, и через мгновенье София лицезрела в своей ладони блестящего чёрного скорпиона с агрессивно поднятым хвостом и большими клешнями. Насекомое импульсивно извивалось, разбрасывая в воздухе огненные струйки пыли. Женщина вскрикнула, всплеснула руками.

— Чудовище!!! — неистово закричала она.

Насекомое с треском шлёпнулось в сухой сыпучий песок, изогнулось сплошным кольцом и, извиваясь в последней агонии, навсегда скрылось из виду. «Змея, кусающая свой хвост, — пронеслась мысль, — последний… остался последний рывок». София бессильно опустилась на колени, доставая из большой сумки чёрную графитовую урну. Открыв крышку и слегка наклонив сосуд, она посмотрела вверх. На безупречно чистом небе над ней висело маленькое розовое облако.

Порыв ветра подхватил содержимое урны и тонкой струйкой понёс его над землёй вдоль волнистых барханов, постепенно сплавляя с золотистым песком.

«Прощён!» — пронеслось в голове женщины. «Свободна…» — ответило

облако.