"Луна над руинами времени"

Пролог

Семь миров строго делились по иерархии: Сонге — Небесные чертоги, обитель бессмертных и богов, где время застыло в вечном «сейчас»; Маге — владения демонов, где время пылает и пожирает само себя; Инге — царство людей, самое большое и самое короткое; и ещё четыре промежуточных измерения — Хвансуге (Призрачные воды), Ячхагук (Полночные земли), царство духов стихий и царство мёртвых. Каждое жило по своим законам, и переходить границы без дозволения Чхондже — Небесного Владыки — строжайше запрещалось.

Хи Сон стоял на самом краю Небесной террасы — там, где яшмовые плиты Чхонундэ обрывались в облачную бездну, и смотрел вниз.

Время в семи мирах текло своим чередом, в каждом по-своему. Здесь, в чертогах Сонге, оно казалось застывшим безжизненным кристаллом, падало на плечи тяжёлой ответственностью и долгом. Уж кому, как не второму принцу Небесного престола, знать об этом. Каждый его день был отлит из того же прозрачного, холодного вещества, что и стены дворца. Ни ускорения, ни замедления — только ровное, цельное, неукоснительное «надо». Надо совершенствовать ки, надо изучать трактаты, надо присутствовать на церемониях. Даже его сны, казалось, подчинялись расписанию.

В мире демонов время жгло и неслось вскачь, как своры бульга, выпущенные на охоту за светилами. Ходили легенды, что за один день в Маге бесы успевают родить замысел, воплотить его в кровавую битву, проиграть, восстать из пепла и выковать новый меч. Время там не текло, оно пылало и стонало, как первородный хаос. Демоны не боялись смерти, потому что даже их мгновение длилось ярче, чем столетия небесной скуки. Хи Сон иногда завидовал этой бешеной скачке, но тут же одёргивал себя: седжа не пристало завидовать тем, кто ниже рангом.

А где-то там, в мире смертных, по словам учителя Но, время текло медленно, но при этом неслось, как горная река — стремительно и не оглядываясь. Хи Сон не понимал, что это значит, и, по правде сказать, не жаждал узнать. Как можно совмещать «медленно» и «стремительно»? Это всё равно что назвать воду сухой или огонь мокрым. Учитель Но лишь улыбался в ответ на его недоумение и говорил: «Когда тебе стукнет три тысячи лет, поймёшь». Хи Сону было всего пятьсот, и он терпеть не мог, когда ему намекали на его молодость.

Мир смертных казался ему простым, суетным и глупым. Он бывал там лишь раз, ещё ребёнком, и ему совсем не понравилось. Слишком много запахов, от которых кружилась голова — кислых, сладких, гниющих, цветущих. Слишком много шума — скрип телег, плач младенцев, гортанные выкрики торговцев, лязг кузниц. Слишком много ярких красок — выцветшие крыши, зелёные поля, бурая грязь на дорогах, алые ленточки в волосах девушек, жёлтые листья, летящие в лужу. Всё это рябило, мельтешило, было непривычно небесному взору. Он прятался за спину няньки и шептал: «Здесь душно». И его больше никогда не брали в нижние миры.

И всё же иногда, когда звёзды вставали в нужный узор и слуги наконец убирались прочь, Хи Сон подходил к самому краю Чхонундэ. Смотрел и думал о том, чем так удивительны люди, что Всеединый Отец подарил им целое царство — безграничное и удивительное. Такое большое для мимолётной, как выдох, человеческой жизни. Каждому человеку — целый мир. И при этом каждому отпущено так мало. Это казалось несправедливым расточительством. Богам, которые живут тысячелетиями, Отец выделил лишь Небесные чертоги — прекрасные, но тесные. Бессмертным духам — горы и реки. А людям — всё. Всё, что есть между небом и землёй. И даже само небо показывают им по ночам, словно дразня.

«Может, они умеют что-то, чего не умеем мы?» — спрашивал себя Хи Сон. Может, в их глупой суетности и беспечной яркости скрыта тайна, которую не вычитаешь в древних свитках?

Он слышал, что люди умирают, даже не поняв, зачем жили. И что каждый из них в момент смерти видит всю свою жизнь за одно мгновение — то самое медленное и стремительное время, о котором говорил учитель. Что они плачут, смеются и лгут с одинаковой страстью. Что их любовь похожа на безумие, а ненависть — на пожар.

Хи Сон провёл ладонью по прохладному яшме. Там, внизу, сейчас, возможно, кто-то впервые целовал свою любимую. Кто-то ронял слёзы в похлёбку. Кто-то сжимал кулаки перед дракой. Кто-то рожал, кто-то умирал, кто-то просто смотрел на луну и думал о вечности — той самой, в которой принц Хи Сон стоял на краю террасы уже полчаса, а по человеческим меркам прошло бы три поколения.

«Глупые смертные, — подумал он с внезапной тоской, — вы даже не знаете, как вы богаты».

— Ты опять здесь?

Голос Хан Ёна — вкрадчивый, с ленцой — раздался за спиной. Хи Сон не обернулся. Он узнал бы эту поступь из тысячи — невесомую, почти неслышную, какой ходят лишь мастера кудан. И его брат.

— Разве у тебя нет дел у Западных врат? -спросил он не оборачиваясь.

— Дела подождут. — Первый принц приблизился и встал за плечом — А вот любимый брат, который бродит над пропастью с таким лицом, будто собирается шагнуть вниз, — нет.

— Я размышляю.

— О том, что Совет снова отклонил твое прошение об экспедиции на Ледяные рубежи? Или о том, что Отец в третий раз за столетие отложил церемонию?

Хи Сон сжал челюсти. Хан Ён всегда умел бить точно в цель — этим он и был ценен и этим же опасен.

— Послушай, — тот понизил голос и сделал полшага ближе, — У меня есть кое-что, что сможет развеять твою скуку. Смотри! — Он вытянул ладонь перед лицом брата. — Печать Перемещения. Прямо из хранилища Истока.

Хи Сон резко повернул голову.

— Ты спятил? За кражу артефакта грозит изгнание.

— Ну-ну, не горячись. — Хан Ён подмигнул и улыбнулся. — Не кража, а временное использование. И в конце концов я принц. Кто посмеет изгнать меня, брось? Из-за простой безделушки?

Он повертел печать в руке.

— Только подумай — один шаг, и мы в любом из доступных миров. Только ты и я. Вернёмся к утренней страже, и все решат, что ты усердно медитировал в покоях.

Хи Сон колебался ровно три удара сердца. Ему так надоело это вечное «надо». Надо. НАДО. Да и отец утром смотрел так холодно.

— Хорошо. Но только посмотреть. И сразу назад. В царство Хвансуге? Посмотрим на русалок.

— А ты сердцеед, брат, — в тёмных глазах Хан Ёна мелькнуло что-то странное, мимолётное, как тень облака.

Он поместил печать перед собой в круге щин-ги. Древние заклинания — вязкие словно нектар, поплыли над террасой. Воздух задрожал, сворачиваясь в серебристую воронку.

— Иди первым. Я за тобой.

Хи Сон сделал шаг. А сразу ощутил хлёсткий, наполненный магией удар в спину. Он пошатнулся, теряя равновесие, и полетел в разверзшуюся бездну.

— Прощай, наследный принц, — донеслось сквозь гул портала.

Хи Сон развернулся в падении, выбрасывая руку для заклинания возврата, но портал уже схлопнулся. Вместе с ним исчез и Хан Ён, и Чхонундэ, и весь мир, который он знал четыре столетия. Осталась лишь тьма, пронизанная серебряными нитями, и ледяной ветер, хлещущий по лицу.

А потом тьма разорвалась грозой.

Глава 1

Юн Чжи ненавидела четверги.

Не просто не любила — она была готова вычеркнуть этот день из календаря, сжечь его и развеять пепел над рекой Ханган. Потому что именно по четвергам в ресторан «Хангарам» захаживал господин Пак — постоянный клиент с масляными глазками и привычкой отпускать грязные комплименты, от которых хотелось принять душ и засадить пошляку меж глаз металлическим подносом.

Сегодня он превзошёл сам себя: сначала попросил присесть за его столик, потом поинтересовался, не нужны ли ей «настоящие мужские руки», а на десерт попытался ухватить за запястье, когда она ставила перед ним чашку с кофе.

Юн Чжи отдёрнула руку с ловкостью, выработанной за полтора года официантской практики.

— Господин Пак, — произнесла она ледяным тоном, совершенно не вязавшимся с форменным фартуком в цветочек, — если вы ещё раз позволите себе родобное, я попрошу администратора внести вас в чёрный список.

— Ой, какие мы грозные! — Пак осклабился. — А на самом деле небось рада, что такой солидный мужчина внимание обращает? Знаю я вас, студенток…

— Счёт ожидает вас у кассы. Приятного вечера.

Она развернулась на каблуках и ушла на кухню. Там, прислонившись к холодной стене возле посудомоечной машины, позволила себе два глубоких вдоха и один очень нецензурный выдох.

— Опять этот? — спросила повариха тётушка Ли, не отрываясь от шинковки лука.

— Опять.

— И чего менеджеру не пожалуешься?

— Потому что менеджер — его шурин. — Юн Чжи сдернула фартук. — Я лучше смену отработаю и домой. Гроза надвигается.

Гроза действительно надвигалась. Когда час спустя девушка вышла из служебного входа, небо над Чхонджу напоминало перевёрнутую чашу с тушью. Тяжёлое, иссиня-чёрное, с редкими проблесками молний где-то над горами. Воздух пах озоном и мокрой пылью. Юн Чжи натянула шлем, застегнула куртку и завела байк.

Старенький «Daelim» затарахтел с третьей попытки, капризничал, словно предчувствуя непогоду. Вообще-то он был ровесником своей хозяйки и таким же упрямым: мог заглохнуть посреди дороги просто потому, что у него было плохое настроение. Но Юн Чжи любила его. По крайней мере, он никогда не хватал её за руки и не предлагал «обсудить перспективы».

Она вырулила на трассу и прибавила скорость. Мысли потекли в привычном русле: утром в библиотеку, днём работа над четвёртой главой диссертации, вечером ещё одна смена, и где-то между этим всем надо втиснуть книгу.

Её книгу. Роман о путешественнице во времени, которая попадает в эпоху Чосон и влюбляется в придворного астронома. Последняя сцена зависла на середине диалога, потому что героиня отказывалась говорить то, что требовал сюжет, а герой вёл себя как самовлюблённый болван.

— Может, тебе просто не нравятся мужчины? — пробормотала Юн Чжи, обращаясь к воображаемой героине. — Я тебя понимаю. Особенно сегодня.

И после Тхэ Джуна, если уж быть честной до конца.

Она тряхнула головой, отгоняя непрошеное воспоминание. Тхэ Джун остался в Сеуле три года назад, вместе со своими белыми рубашками, дипломом адвоката и блестящими перспективами. «Ты хорошая, Чжи-я, правда. Но отец хочет, чтобы я женился на ком-то из нашей среды. Ты же понимаешь». Она понимала. Дочь художницы и простого юриста конечно, была не «из той среды». Её родители жили на зарплату, а не на проценты с капитала. И тогда она собрала вещи, перевелась в Чхонджуский университет и сказала себе, что больше никогда не позволит ни одному мужчине решать, достойна она его или нет.

Чхонджу подошёл идеально. Не такой суетный, как Сеул, не такой провинциальный, как деревня. Уютный, зелёный, с неспешным ритмом жизни и удивительно хорошей библиотекой при университете. Здесь Юн Чжи чувствовала, что дышит полной грудью — возможно, впервые за двадцать пять лет.

Дождь обрушился внезапно — словно сорвало небесные засовы. С неба хлынули потоки такой плотности, что дорога исчезла за серой пеленой. Юн Чжи сбавила скорость, щурясь через залитый щиток шлема. Фары выхватывали только косые серебряные струи и мокрый асфальт.

Где-то справа полыхнуло. Она машинально начала считать: раз, два, три, четыре… Грохот прокатился по небу, заставляя руль вибрировать в ладонях. Четыре секунды. Молния ударила примерно в полутора километрах.

Следующая молния вспыхнула, разрывая тугие животы туч, и была ещё ближе. А за ней — ещё одна, совсем рядом, и Юн Чжи, плюнув на всё, свернула к обочине у заброшенной автозаправки. Заглушила двигатель и осталась сидеть, запрокинув голову к небу.

Молнии плясали между тучами, словно небесные драконы. В такие минуты Юн Чжи всегда чувствовала странное, щемящее чувство — смесь восторга и тоски. Словно там, за грозовым фронтом, скрывалось что-то важное, что-то, что она должна была понять, но никак не могла ухватить.

Одна особенно яркая ветвистая стрела расчертила небосвод от края до края. А потом что-то изменилось.

Вспышка погасла, а светящаяся точка осталась.

Она падала. Стремительно, по крутой дуге, оставляя за собой едва заметный мерцающий след. Юн Чжи сняла шлем и вгляделась, забыв о дожде, который мгновенно вымочил волосы. Точка росла, обретала очертания, и на какое-то безумное мгновение ей показалось, что она увидела крылья. Огромные, полупрозрачные, сотканные из света и тумана, они мелькнули за спиной падающего силуэта и исчезли.

— Парапланерист, — выдохнула она. — Там человек…

Объект рухнул где-то на пустыре перед заправкой. Мысль о том, что какой-то сумасшедший любитель экстремальных полётов попал в грозу и потерял управление, обожгла сознание. Юн Чжи не раздумывала ни секунды. Просто бросилась туда, спотыкаясь о мокрую траву и скользя по глинистой почве. Сердце колотилось как сумасшедшее.

Пустырь встретил её запахом ржавого железа и травой по пояс. Девушке показалось, что в одном месте она была примята неестественно ровным овалом, будто кто-то приложил гигантскую печать.

Человек лежал на спине, раскинув руки. Никакого параплана или парашюта. Никаких обломков. Только мужчина в совершенно нелепой одежде. Длинный темный плащ, расшитый серебряными узорами, высокие сапоги на шнуровке, туника с глухим воротом — всё мокрое и в грязи. Блеснула очередная молния, и Юн Чжи увидела на скуле незнакомца длинную ссадину.

Юн Чжи упала на колени прямо в лужу и прижала два пальца к его шее. Удивилась, что пульс был ровный, сильный. И даже какой-то медленный. Она быстро ощупала плечи, предплечья, грудную клетку мужчины. Кости вроде целы. Это было невозможно, но факт оставался фактом.

— Эй! — она легонько похлопала пострадавшего по щеке. — Вы меня слышите?

Ресницы незнакомца дрогнули. Веки приподнялись, и Юн Чжи непроизвольно отшатнулась.

Глаза у него были золотые. Не карие с янтарным отливом, а самые настоящие золотые, как осенняя листва, просвеченная солнцем. Зрачок на долю секунды оказался вертикальным, но тут же дрогнул и стал почти нормальным.

— Линзы, — пробормотала Юн Чжи. — Точно, линзы.

Она помахала перед лицом парня ладонью:

— Вы меня видите? Вы упали с большой высоты! Буквально с неба, я видела. Что-то болит?

— Мир… — голос у незнакомца был низкий, с хрипотцой. — Это какой мир?

— Мир? — не поняла девушка.

— Да, — почти раздражённо проговорил этот горе-Икар. — Сонге, Маге, Инге? Что?

Юн Чжи закатила глаза.

— Прекрасно. Вы косплеер, да? С какого-нибудь фестиваля? Вы головой ударились, у вас, вероятно, сотрясение. Не понимаю, откуда вы свалились, но это сейчас не так важно. Я вызову скорую.

— Нет!

Он схватил её за запястье — быстро, жёстко, но тут же отпустил, будто обжёгся.

— Никаких лекарей, — он медленно сел, поморщившись не то от боли, не то от неудобства, и оглядел пустырь с таким видом, будто впервые видел подобный пейзаж. — Я должен понять, где я. Это измерение незнакомо мне. Где находится ближайший ёнмэк?

Юн Чжи моргнула.

— Что?

— Ёнмэк. Кихёль. Место силы.

— Послушайте, — она осторожно взяла человека за локоть, помогая подняться. — Я не знаю, про какой ёнмэк вы говорите, но оставаться под дождём нельзя. У меня байк недалеко, тут ехать пять минут. Я вас довезу до дома, а завтра, если не захотите в больницу, поедете куда вам нужно. Идёт?

— Никаких лекарей!

— Хорошо-хорошо, у нас свободная страна, я не буду настаивать.

— Страна? — переспросил незнакомец. Он довольно бодро стоял на ногах, хоть и слегка покачиваясь.

— Да, — кивнула Юн Чжи. — Вы в Южной Корее. Город Чхонджу, если быть точной. Вы упали с неба во время грозы, я не знаю, как это произошло, и пытаюсь вам помочь.

Он посмотрел на её руку, лежащую на его локте, с таким искренним, неподдельным изумлением, словно к нему никогда в жизни не прикасались. Затем перевёл взгляд на лицо девушки — мокрое, без косметики, с потеками туши под глазами — и вдруг кивнул.

— Я согласен. Куда идти?