Лучший ученик

0. Радиосигнал

Расшифровка избранных записей курьерского корабля Стеджен Ютма (порт приписки: четвертый анклав, пункт Тахи; маршрут: Тахи - двадцатый анклав - Тахи).

[Входящий сигнал. Передающая станция - двадцатый анклав, город Итуу-тек-ти]

Первый день осени, 465 год от Основания. Пути свободны, воды открыты.

Особый двадцатый анклав для корабля «Стеджен Ютма»

сообщает:

Волей Учителей, давших нам разум.

Кровью земли, давшей нам жизнь.

Правом владык земли, защищающих землю.

Правом темных доменов, раздвигающих границы.

Священным законом Офи.

Словом двадцати великих кланов, словом Господина Форта Френзелетт, словом Ноа, ученика господина долины Эонра

Нэлле из общины Аамиит, более известный как господин долины Эонра, обвиняется:

в нарушении непреложных правил, в преступлении против родной земли, в бунте против общественных устоев, в угрозе существованию особого двадцатого анклава, в разрушениях и неисчислимых человеческих жертвах, в оскорблении темного домена Френзелетт и убийстве Третьего ученика Господина Форта Френзелетт

и приговаривается к проклятию и бессрочному изгнанию. Да не прольется проклятая кровь на чистую землю: преступник, нечестивое отродье, пусть умрет на чужбине.

«Стеджен Ютма», забирайте его и доброго пути.

5 осени, 465

Двадцатый анклав сообщает:

Особый двадцатый анклав снимает с господина долины Эонра обвинение в подстрекательстве к бунту против темных доменов/ и прочих случайных трагических последствиях.

7 осени, 465

Двадцатый анклав сообщает:

Господин Форта Фрезелетт снимает обвинение с господина долины Эонра в убийстве своего ученика.

8 осени, 465

Двадцатый анклав сообщает:

Господин Форта Френзелетт снимает обвинение с господина долины Эонра в оскорблении домена Френзелетт.

9 осени, 465

Двадцатый анклав сообщает:

Просим пояснить, на каких основаниях на вашем корабле находится наш мирный гражданин. Зачем и куда вы его везете?

10 осени, 465

Двадцатый анклав сообщает:

Не поняли ваш запрос. Требуем немедленно вернуть особо ценное имущество двадцатого анклава обратно.

.

.

.

11 осени, 465

СТЕДЖЕН ЮТМА ОТВЕЧАЙТЕ

Часть I. Глава 1. Начнем заново

Пять кораблей вошли в залив.

Белое небо летней ночи отражалось в неподвижной воде. Корабли скользили как тени, раздвигая зеркальную гладь бронированными бортами, а серебряные звезды взрывались над ними и падали, оставляя широкие хвосты, падали, падали вниз.

Итуу-тек-ти, город Там-где-Великие-смотрят-вдаль, ждал.

Каменные лики Великих Учителей смотрели на корабли и ждали.

Я поймал себя на том, что перебираю в руках символьную ленту, и заставил себя застыть неподвижно.

Люди на берегах замерли неподвижно, и только мерный ритм барабанов сотрясал воздух.

Четыре корабля разошлись в стороны – «Ужасный» с алыми масками на бортах, устрашающая «Звезда», потрепанная «Буря», изящная «Косатка». На кранах «Косатки» качались туши морских чудовищ, а на залитой кровью палубе дымили чаны с жиром, потому что сородичи не могли не выделиться.

Я опять отвлекся. Великие будут недовольны. Простите меня, Великие, я едва ли прилежный ученик.

Гигантский «Кит», покрытый шрамами, нагруженный доверху приношениями, остался в центре. На мгновение все замерло; тусклые звезды мерцали в воде; потом по глазам ударила вспышка, грохот отразился от скал, и хлещущее пламя там, где был корабль, взметнулось ввысь, к каменным жестоким ликам.

И только тогда корабли заревели, и толпа на берегах ответила радостным воем.

Поход завершился.

Я быть здесь не хотел.

Я предпочел бы день и ночь править Изречения и выверять каждую деталь встречи, потому что мы, Геммет, управление ритуалов, не имеем права ошибаться, но на кораблях возвращался мой Наставник.

Как хороший ученик, я должен был испытывать восторг и трепет. Трепет, пожалуй, я испытывал, но быть здесь все равно не хотел: но если я не встречу своего Наставника, то завтра об этом заговорят на другой стороне анклава, и люди сделают выводы, такие выводы, о которых придется пожалеть.

«Ужасный» первым бросил сходни. Со своего места я хорошо видел, что под погасшим Именем пятого анклава стоит командир Мариан – берега взорвались ликованием. Мариан из Первого клана редко бывал дома, и поэтому его очень любили. Рядом гордо выпрямились его приближенные, люди из больших кланов и малых, и даже Лалейта из нашего клана, и, когда они спускались, толпа на пристанях совсем ополоумела от восторга.

Пятый анклав ошибся. Ошибки слишком дорого стоят.

Я наделся, что все пройдет незаметно, безболезненно. Надеялся. Но, когда на палубу вышел мой Наставник, они все замолчали.

Сквозь оглушение я понял, что люди в самом деле молчат, не решаясь нарушить тишину. На их лицах была надежда, было отторжение, но гораздо чаще – страх.

Накидка из белого меха небрежно волочилась по доскам. Мой Наставник выглядел одиноким перед толпой; перед ним расступались, как будто проклятие, висящее над ним, могло запятнать любого, кто окажется близко. Расступались и смотрели в спину, все время, пока он шел ко мне.

Наставник, совершивший преступление. Ученик, его остановивший.

Как чудесно. Хочется же посмотреть.

– Мой ученик, – его улыбка была как солнце в зимний полдень. Такая же слабая и лживая.

Я не сразу смог ответить.

Мой Наставник ничуть не изменился за два года.

То же осунувшееся лицо, те же пустые глаза.

Он все еще носил знак наставничества среди знаков Офи, так же, как я носил знак ученичества, и я прижимал к знаку ладонь, ощущая, как сердце в груди бьется болезненно сильно и часто.

– Я не злюсь на тебя, – сказал Наставник. – Твой поступок был жесток и несправедлив, но я верю, что ты думал, что поступаешь правильно.

Как хороший ученик, я не имел права прятать взгляд, но я не мог смотреть прямо – и я смотрел на его ладонь, белые пальцы, черно-белую ткань. Мой Наставник не отказался от меня, и я не знал, испытывать мне скорбь или счастье.

– Я не могу себя простить. Моя жизнь в ваших руках, и вы вольны поступить с ней как пожелаете.

Он казался разочарованным:

– Разве я когда-либо хотел причинить тебе вред? Но я не отправлял тебе писем два года. Надеюсь, ты не в обиде.

Ни одной весточки. Как хороший ученик, я должен был ждать.

– …но это уже случилось, – он небрежно повел рукой, – ничего не поделать.

Я хотел спросить, где Наставник пробыл два года; как присоединился к экспедиции; но мысли, имена, и темные домены, ничейные земли, владыки земли, путались в голове, превращаясь в кашу, и я не мог произнести ни слова. Зачем он вернулся. Зачем вернулся.

Мы стояли на песчаной косе, косе из белого кварцевого песка, которую затопляло в прилив. Облака опустились так низко, что касались воды, и, казалось, в мире не осталось ничего, кроме моря, жалкого клочка суши и нас.

– Ты прав, мой ученик. Я совершил много зла. Но я раскаялся в своих поступках; я вернулся, чтобы все исправить. Отныне мои стремления направлены только на благо анклава…

– Вы уже так говорили.

– О, – он как будто задумался. Я бы решил, что он прислушивается к голосу совести, если бы не знал заранее, что ее у моего Наставника нет. – Но раз такие хорошие слова уже придуманы, зачем придумывать лучше? Хорошо, что у тебя хорошая память, мой ученик. Ты никогда меня не разочаровываешь. Хорошо, что хоть кто-то здесь помнит, что случилось в прошлом.

Я плотнее укутался в клановую накидку, хотя холодный ветер не был причиной охватившего тело озноба.

Черные камни поднимались из песка, камни из полированного базальта. На них не росли ни ракушки, ни водоросли, и я уверен, ничего живого не было вокруг острова – только черные скалы и черные пропасти. Тени уже показались впереди, огромные, изломанные и уродливые, и я нерешительно сказал, кляня себя за неподобающее поведение:

– Вам обязательно… кланяться перед ними?

– Отчего нет? Разве я этого не делал?

Ком, застрявший в горле и мешающий дышать, никак не проходил.

Тотемы Учителей приближались. Намного выше человеческого роста, расчлененные, изрезанные, несущие в себе символы традиции, мудрости и кланов, с крыльями и множеством рук. Наставник шел к ним легко, словно веселясь.

– Ты невежлив, мой ученик. Мы – нас не принимает ни земля, ни вода. Когда мы умрем, наш прах поместят в запаянные сосуды и повесят на железных нитях. Но господа земли появляются из земли и уходят в землю, и они защищают нас и они строят для нас стены, и мы должны проявлять учтивость.

В тени тотемов было мрачно и холодно, словно они пожирали свет. Я поднял голову, но лики Учителей были слишком высоко, и их блестящие глаза смотрели равнодушно – на жалких слабых крошек, копошащихся у ног.

Наставник взял с постамента медную чашу и кремниевый нож.

– Мой ученик, ты знаешь, зачем им крылья?

– Чтобы подниматься ввысь и следить за нами с высоты.

– Для чего много глаз? Много рук?

– Чтобы проникать даже в сны; чтобы хватать за горло тех, кто…

– Чтобы протянуть руку помощи всем попавшим в беду, – осуждающе сказал Наставник.

Кровь хлынула в чашу, такая же красная, как у всех людей, и Наставник протянул чашу вверх, к бездушным ликам.

– Я совершил ошибку. Здесь, у ваших престолов, я прошу вашей милости. Я больше не ошибусь снова; все, ради чего я вернулся; все, на что направлены мои мечты и намерения – достойно подготовить моего преемника.

На месте Великих, я бы не верил.

Наставник разжал руки, и чаша упала вниз, выплескивая кровь на камни.

***

В Итуу-тек-ти шло веселье. Огненные цветы распускались в полуночном небе, и эхо музыки гуляло по холмам, отдаваясь диким диссонансным звучанием, и тени скользили по зданиям и копились чернотой в рассекающих город ранах.

– Кто теперь контролирует город? – Наставник шел быстро и оглядывался с широко открытыми глазами, словно жадно впитывая знакомые места. Мы шли по окраинам, и здесь было тише, но и развалин здесь было больше.

– Первый, Пятый и Шестой клан, – мои слова удостоились понимающего кивка, но я все равно продолжил: – Первые остались после… событий. Они передали город Зубаткам. Пятый…

Зубатки были многочисленным и сильным кланом, пусть и бегали в подручных у Первых, и это был понятный выбор. А Пятый клан, клан Медузы, претендовал на главенство на всех территориях, прямо не подчиненных господам земли.

Под надзором трех могущественных кланов – не каждая темная земля может таким похвалиться! – в городе все равно творились хаос и беспорядок.

– Так это твой дом, – Наставник резко остановился, поднимая голову. – Там ты живешь.

К моему дому вели ступени, карабкаясь на скалу. Мой дом был высоко над городом, дальше от шума, таким, каким я видел свой дом. Я редко приглашал гостей, потому что меня утомляло, как быстро гости выскакивали наружу, шепча что-то про свои глаза или больную голову, углы и пересечение плоскостей. Но мне нравилось проводить вечера с книгами Изречений, смотря на залив и загорающиеся в городе огоньки; мой дом был в полном порядке, и я был готов принять Наставника, если бы он только пожелал…

– Так далеко от людей. Если на тебя нападут, никто не успеет помочь.

Я чуть не сказал, что слишком слаб, и если на меня нападут, мне все равно никто не поможет; правильно было сказать, что никто не нападет на гражданина анклава, поэтому я сдержался.

– Мой ученик. Ты переезжаешь в город.

Я собрал все терпение и глубоко вздохнул:

– Наставник. Почему вас выпустили?

Это была дерзость. Наставник ответил ласковой снисходительной улыбкой:

– Потому что ты проиграл. Потому что им безразлично, что будет со мной и что будет с тобой. Всем безразлично, что будет с тобой, мой ученик, кроме, может быть, меня. Собирайся.

– Нет.

– Хорошо. Я даю тебе время до вечера.

Дом моего Наставника всегда казался мне мрачным: глухие стены первого этажа, узкие окна второго, больше похожие на бойницы. Дом достался Наставнику от его учителя, а для его учителя дом построил его учитель, так что зловещая груда камней принадлежала Линии.

Наставник обрадовался; это был первый проблеск искренности с нашей встречи, и я отвернулся, скрывая эмоции. По бледно-синему небу плыли легкие облака, и мир застыл в покое – который мгновенно исчез, стоило мне увидеть человека впереди.

Нарая стоял у калитки, держа в откинутой руке тонкую длинную трубку. Завидев нас, он сразу же сделал шаг вперед, с преувеличенной вежливостью прижимая пальцы к клановому гербу – электрический угорь – и гербу нашей общей Линии.

От моего Наставника Нарая из Дома морских путей Уифе отстоял по Линии наследия Офи на четыре ступени, что мало что значило; но, когда остальные отвернулись от Наставника, Нарая поступил иначе, хоть я не понимал, в чем его выгода. От дыма с сильным запахом ментола и эвкалипта сразу запершило в горле; Нарая не был виноват, у него были больные легкие, и он был вынужден дышать этой дрянью постоянно, но он раздражал меня от расшитого синего халата до насмешки в прищуренных темных глазах, и Нарая об этом знал.

Наставник не оставил мне указаний, когда уезжал – учитывая, что его увозили в цепях – но я старался поддерживать дом в порядке. Нарая сразу же вызвался взять все хлопоты на себя. Я отказался, упирая на традиции и злую молву, и отказался общаться с ним вовсе.

– Наконец-то ты вернулся; господин долины Эонра, я тебя умоляю, научи своего ученика хоть капле приветливости. А если он у тебя научится улыбаться, то сами Учителя склонятся пред твоим мастерством!

Нажаловался все-таки.

Наставник не принял шутки и не ответил на приветствие, скользнув по Нарае безразличным взглядом только после того, как Нарая упомянул меня.

– Мой ученик не разговаривает с незнакомцами? Это правильно.

После моего отказа Нарая выкупил все окрестные участки; выселил жителей и выстроил вокруг дома Наставника высокую стену. Помешать я не мог, молва была только рада, но я хотя бы мог услышать, что Наставник скажет Нарае.

Наставник уделил внимания стене больше, чем нам двоим, и с одобрением сказал:

– Спасибо.

Я следил за домом: я заботился о старых деревьях, и о дорожках, и о том, чтобы дом не вымерз, и чтобы все оставалось точно на своих местах. Посылки и письма, которые приносили для Наставника, я хранил в отдельной комнате, и я даже составил их опись, но никто не захотел ее посмотреть.

– Ты распоряжался всем моим имуществом, – Наставник даже меня не дослушал. – Ты мог бы поселиться в моем доме.

Я мог бы, но это было неподобающе. Я же не Нарая, который въехал в дом господина Уифе сразу после его смерти, выкинул все вещи и сложил из них костер.

– Нельзя быть слишком правильным, мой ученик, – сказал Наставник. – Правильные долго не живут.

– Бедняга, – Нарая выдохнул эвкалиптовый дым мне в лицо. – Ты совсем ничего не понимаешь.

– Ты можешь переехать сюда, – Наставник коснулся двери и поднял голову вверх, с резанувшей болью заметив: – Эви всегда жил тут, когда приезжал.

Я прижал ладонь ко рту, сдерживая кашель, и колючий комок провалился в горло, присоединившись к клубку копошащихся в груди червей. Темные окна-бойницы смотрели на меня, как будто обвиняя. Эви. Все начиналось и заканчивалось с Эви. Я бы никогда не осмелился поступать так, как он.

– Это невозможно.

– Хорошо. Я подберу для тебя другое жилье.

Я понадеялся, что Наставник быстро выкинет это из головы. Он только прибыл в анклав, и у него полно других дел.

Откровенно говоря, дом Наставника не выглядел жилым: второй этаж был закрыт, а первый состоял из пустых комнат, где голые стены и даже пол были исписаны словами Изречений, чья расшифровка могла убить. Я надеялся, что за два года Наставник немного пересмотрит взгляд на то, чем следует заниматься светлому магу.

Наставник прошел прямо по Изречениям, презрительно бросив на ходу:

– Бесполезные глупости.

Подручные Нараи занесли внутрь окованный железом ящик и, старательно закрывая глаза, поставили посреди одной из пустых комнат. Потом все вышли, закрыв двери, и комнаты погрузились в тишину.

Наставник бережно провел по крышке ящика, по закрывающим ее печатям, вызывающим неприятное предчувствие, что Наставник не пересмотрел. Рукав одежды задрался, открывая красные вспухшие шрамы, уходящие вверх по коже, но Наставник быстро его одернул и повернулся ко мне.

Мы впервые оказались наедине, без свидетелей-тотемов и свидетелей-людей. Я хотел бы знать, рад ли он меня видеть хоть немного: я всегда помнил, что он взял меня в ученики из жалости, и я был ему благодарен, но пропасть, разделившая нас с первого дня, была непреодолима.

– Мой ученик, – туман в глазах Наставника исчез, открывая растерянность. Он поднял руку, касаясь моей символьной ленты, а потом лица, дрожащими пальцами прослеживая линии клановых татуировок, словно не веря, что перед ним живой человек, а не призрак. – Я рад, что ты все еще жив.

Он вновь попытался улыбнуться – и теперь, может быть, это была искренняя улыбка. Первая с того дня, когда умер Эви.

Глава 2. Чужак

Все началось с Эви.

Я мог бы сказать, что все началось с темных доменов, которые всегда в чем-то виноваты, или с Господина домена Френзелетт, с Наставника, или с меня – но все всегда начиналось с Эви.

Эви достоин того, чтобы с него начинались истории. Я верю в это.

Эви был мастером Изречений. Его Изречения защищали нас так же, как владыки земли. Эви был одарен свыше, Эви был талантлив, Эви прочили великое будущее – если где-то в анклаве еще сохранялась надежда, ее имя было Эви.

Светлый маг Эви.

Эви любили в ничейных землях и в доменах. Враги... врагов у Эви не было. Казалось.

Эви был первым учеником моего Наставника. Гордость любого учителя, безусловный триумф.

Я попал к Наставнику в ученики по случайности: Наставник принял меня из милосердия. Конечно, я боялся, как это воспримет Эви.

Эви приехал на мое Посвящение, чтобы меня поздравить. Он был рад. Это был первый раз, когда я увидел Эви, и я был последним, кто его видел.

В тот первый день лета два года назад.

Подумать только. Уже два года прошло с того дня, когда его убили. Иногда мы просто ничего не можем изменить. Едва ли стало бы лучше, если бы Господин Френзелетт объяснил, за что.

Утро я провел в доках. Наставник притащил с собой два железных контейнера, один из которых сразу забрал Нарая, а второй, к моему сожалению, не утонул при разгрузке. Откуда Наставник их взял, было выше моего понимания – в походе он не участвовал, а корабли Мариана использовал как попутку. Я должен был разобрать груз и разослать посылки по переданному Наставником списку.

Так поступали все вернувшиеся: отправляли трофеи родным и близким. Но, дойдя до конца перечня имен, я начал подозревать, что там не близкие и не друзья. Самой последней строкой шел Господин домена Френзелетт.

Дело шло к полудню: плечи ломило от таскания вещей туда-сюда, а пальцы ныли от подписанных квитанций. Передо мной стоял последний ящик, обычный деревянный ящик, и разве что доски его были прибиты таким количеством гвоздей, которое было лишним. Я обернулся, проверяя, может ли кто-то меня видеть, и опустился рядом с ящиком на колени, прижимаясь к нему ухом, но изнутри не слышалось ни шорохов, ни шепота, ни тиканья часового механизма. Я не мог ощутить, что внутри, сколько ни прикасался к нему и не читал Изречений, и ящик оказался очень тяжелым, когда я толкнул его ногой. То есть я не смогу вытащить ненужную посылку наружу и выкинуть в море.

Едва ли Господин домена Френзелетт мечтал что-то получить от Наставника в подарок – если только его голову. Может быть, Наставник играл на его нервах, но это была нехорошая игра. Конечно, отправляя посылку, я всего лишь выполняю приказ Наставника; в том не будет моей вины. Я поступаю как хороший ученик.

Можно быть десять раз хорошим, и умереть, как Эви. Можно быть самым ценным специалистом анклава, и все равно твоя жизнь ничего не стоит.

Восстановленная связь с Наставником теплой пеленой окутывала мысли. Мой Наставник вернулся. Я больше не один. Я больше не один перед ними всеми и чередой решений. Наставник ведет ученика по жизни; наставник проводит ученика через испытания, держа за руку...

Я боялся, что два года не заставили его остановиться.

Учитель обязан отомстить за ученика. Но против доменов бесполезно бороться. Весь анклав поймет и не осудит, если Наставник отступит. Может быть.

Я понял, что наматываю вокруг ящика круги – и остановился.

Из-за контейнеров вышла рыба-молот – одна из охранниц Нараи. Она шла, чеканя шаг, и железные листы гремели под ее ногами, словно показывая, что ей не надо красться – она и так знает мои мысли.

– Господин долины Эонра просил сообщить: вы должны отправить все посылки. Все, – она остановилась, громыхнув железом особенно громко, словно подчеркивая последнюю фразу. – Он сказал все, а значит, все.

После того, как я отправил Наставника в ссылку, Наставник не очень доверял моим суждениям. Я напоказ подписал последнюю квитанцию и прилепил на крышку.

Когда я встретил Наставника и Эви, мне казалось, что у моей темницы впервые открыли двери – и я вижу мир, красочный и ясный, где все иначе. Но видения не длятся долго. Все, к чему я прикасался, горело синим пламенем.

С неба падал мелкий снежок, как это порой бывает в начале лета.

В тот первый день лета, когда я встретил Эви, метель заметала следы. Почему-то метель я лучше всего помнил.

Я миновал проспекты, украшенные цветами и флагами, по которым вчера проходили торжественные процессии – управление Геммет потратило много времени и бесконечное количество нервов на наведение порядка, Третий и Второй клан не поделили дорогу, сородичи нагрузили праздничную платформу так, что она не смогла подняться. Миновал высокие стены и массивы клановых кварталов. Мой путь через город пересекало сразу несколько разломов, и земля в них до сих пор плакала черными вязкими слезами, а небо над ним теряло цвет.

От большого кланового дома остались одни стены. Я сошел с дороги и медленно двинулся по каменным плитам. Ветер гнал по ним сухой сыпучий снег; белое небо смотрело в проломы. Это было несчастливое место, и сюда никто не приходил. Мне казалось, что Наставник должен был прийти сюда: я ловил его эхо среди стен, но здесь я был один.

Развалины были заметны отовсюду в городе: их оставили по той же причине, почему не восстанавливали башню Геммет. Чтобы видели.

Я видел тщету.

Горы на той стороне залива сливались с туманом, и тонкие белые здания тоже. Я прижался лбом к стене, ощущая, как разум очищается от тревог, заполняясь усталостью и тишиной.

Кем мы были пред ликом Владык? Песчинки на морском берегу. Великим нет дела, как песчинки у ног их пересыпает ветер. Клан Эви тоже верил, что слово клана услышат. Это было наивно. Клан Эви был обычным кланом ничейных земель, а так нас называли домены – ничейные, то есть ненужные.

И где клан Эви теперь.

В тишине отчетливо прозвучал сдавленный крик.

Я неохотно приоткрыл глаза, не зная, слышал его в реальности или в мимолетной дреме. Вокруг ничего не изменилось; между плит проросли дикие травы, а за стенами…

Темные фигуры в вороньих масках окружили одного человека. Маски вертелись, прыгали и плясали, цепляя его железными крюками, и я дернулся вперед, еще не до конца очнувшись, и испуганно отшатнулся. У человека не было знаков Офи. Невыносимо, неподобающе, так же невероятно, как встретить человека без лица. В следующий миг я понял, что не чувствую с ним связи, а значит, это всего лишь новоприбывший, из тех, кого вчера привезли корабли.

Я перебирал символы на символьных секторах, наблюдая за ними. Вороны закрывали свои лица, а значит, делали что-то не совсем правильное; но они служили домену. Чужаков не защищает закон Офи. Вмешиваться не было большого резона.

Наверное, и меня будут убивать в одиночестве и полуденном свете. Моя жизнь обещала закончиться именно так, и мне стало грустно и стало печально.

Человека толкнули в спину, и он упал, и тогда я вышел из-за стен:

– То, что вы делаете, против законов Офи, и это невозможно видеть. Пожалуйста. Уйдите.

Вороньи маски остановились. Я знал, что они переглядываются: если бы у них была причина, они бы сказали мне, но, такими же скользящими шагами, с подпрыгиванием и ужимками, они попятились, разрывая кольцо, и скрылись между стен, в проломах и тенях.

Человек вскочил, глянув на меня дикими глазами – по его разорванной щеке бежала кровь, но он даже не замечал – схватил меня за накидку и потащил за собой. Я думал, он знает, что делает, но он сразу же попал в тупик между обвалившихся стен, заметался, а потом толкнул меня за спину, словно защищая, готовясь сражаться до последнего…

Тогда мне это надоело, и я прошел мимо, и сказал самым успокаивающим тоном, каким мог:

– Они ушли. Я отведу тебя в безопасное место.

Человек прижимался к камням, сверля меня лихорадочно горящими глазами.

Он был чудно и слишком легко одет: вместо комбинезона с меховым капюшоном, теплых сапог и накидки с гербами на нем были невнятные черные тряпки. Судя по виду, ими иногда стирали пыль, а может быть, мыли пол. Никакого доверия его вид не внушал: у него не было даже нашивки, которую выдают чужакам, и я чуял нарушение. Зубатки не справились со своей работой. Опять.

Человек осторожно подошел ближе, в любой момент ожидая удара, потом встал ровнее, а потом неожиданно протянул ко мне руку; я поспешно отступил назад. На его ладони вместо обычных линий была выжженная окружность.

Он скривился и спрятал руку в складках одежды, и назвал свое имя.

Просто имя, бесполезный набор звуков без опоры клана, семьи и земли, которое я, как гражданин анклава, вовсе не должен был запоминать, и я не запомнил. Люди, которых к нам ссылали, не были нужны даже у себя дома. Хотя, конечно, однажды к нам сослали Господина Форта Френзелетт.

Себе бы оставили такое счастье.

– Я не преступник, – поспешно добавил чужак.

Все так говорят.

– Я прибыл на корабле… вчера ночью, на большом корабле, – он говорил так, будто не был уверен, знаю ли я, что такое корабль, а может быть, и что такое «вчера». – Меня встретили в порту и сообщили, что некто Озерный господин желает меня видеть. Я не знаю никакого Озерного господина, но полностью уверен, что на таких условиях видеть его не желаю.

Я сбился с шага и проклял свою глупость.

Едва ли я мог позвать вороньи маски назад. Едва ли Господин Озерного края простит меня за вмешательство так просто.

– Каждый прибывший так или иначе принадлежит господину земли, – мой голос был голосом закона Офи, но ничего более дружеского я изобразить не мог. Конечно, господин земли нарушил правила, даже для господ земли есть правила… – Если тебя выбрал Господин Озера, ты его увидишь.

Было видно, как чужака передергивает от каждой формулировки:

– В каком смысле принадлежат?

Так или иначе.

– Работают.

Ответ был исчерпывающим, но чужак все равно догнал меня и пошел рядом, пристально смотря в глаза – я отворачивался, помня, что бесполезно ждать от чужаков вежливости – и молчания его хватило ненадолго:

– А вы замечаете, что у вас полгорода лежит в руинах?

Нет, конечно.

– А почему вон у той башенки… – он развернулся, вытягивая руку в сторону Управления Геммет. Последние два года Управление Геммет напоминало оплавленную свечку; правда, ему не повредило, – не хватает крыши?

Как будто обязательно придираться.

– Удар в восемь… девять условных единиц, – чужак составил из пальцев непонятную фигуру, и безошибочно ткнул на ту сторону залива: – Стреляли оттуда. Интересно.

Очень.

– Что на том берегу?

– Ничего нет на том берегу, – навстречу уже попадались люди, и все они смотрели на нас, и я чувствовал, какие мысли рождаются в их сознании. Я опять втянул свой клан в неприятности, и своего наставника, и себя. – И там никто не живет.

– Чего ты боишься?

Мне захотелось его ударить.

Высокие стены стискивали улицу с двух сторон, не позволяя пройти по переулкам. Патрульные стояли на каменной лестнице; люди в пепельных одеждах не делали ничего плохого, но прохожие прекращали разговоры и старались пройти мимо быстрее. Пятый клан Медузы обладал плохой репутацией. Все, что могло случаться в кланах, у них случалось.

Чужак кутался в свои обноски и жался ко мне, словно в поисках опоры, и на каждом шаге приходилось сдвигаться чуть дальше. У него были неестественные глаза, такие темные, что радужка почти сливалась со зрачком, и очень яркие, и под усталостью и растерянностью, проглядывало что-то острое и цепкое:

– Простите мою невежливость, но я так и не спросил. Кто ты такой?

– Ученик господина долины Эонра, – я инстинктивно прикоснулся к знаку Офи на накидке. Патрульные смотрели на нас. Чужака не устроил мой ответ, и прежде, чем он поднимет шум, я торопливо перечислил: – Управление Геммет. Десятый клан…

Он мучительно скривился:

– Имя, имя у тебя есть?!

Стоящий рядом с патрулем мужчина сделал знак остановиться, и я замер на месте, смотря под ноги. Мужчина носил зеркальный щиток, закрывающий глаза, и длинные ленты, имитирующие щупальца медузы, и это говорило о высоком ранге. Он был не из патруля, скорее остановился, чтобы перекинуться с ними парой слов – я знал это, потому что мой отец носил такие же знаки.

Ленты шелестели и пощелкивали, когда медуза приблизился, и когда спросил мягким глубоким голосом с преувеличенной заботой:

– Вам нужна помощь, ученик господина Эонры?

Когда тебя в лицо знают все, абсолютно все.

– Нет. Я провожаю новоприбывшего в распределительный центр.

Он покачал головой, заставив ленты вновь зашелестеть, и наклонился к чужаку с настойчивым укором:

– Воспитанный человек не повышает голос и не кричит на собеседника. Даже если он взволнован, воспитанный человек держит себя в руках. Воспитанный человек не ведет себя грубо и не спрашивает личное имя граждан анклава.

Чужак таращился на него, и только это мешало ему сказать глупость.

Но воспитанный человек доверяет словам гражданина анклава, и меня не могли задержать дольше, не подвергая мои слова сомнению. На самом деле патрульные не причинили бы мне вред, и они готовы были меня защитить, и я держал это в мыслях, но не мог не бояться.

Дыхание вырывалось изо рта облачками пара; в воздухе закружились хлопья снега, по камням поползла изморозь, и я вдруг ощутил холод, проникающий даже сквозь одежду, и медуза резко отвернулся, смотря вверх. Над стенами разливалось белое сияние.

Кому-то опять стало слишком жарко. Кто-то, очевидно из приехавших в гости кланов, не выдержал бесконечного первого дня лета и врубил охладители. Надеюсь, им выдадут такой штраф, что клан не вылезет из долгов ближайшие десять лет. Тепловые опоры нельзя запускать и останавливать по одномоментному желанию: они требуют долгого и тщательного ритуала, иначе изнашиваются и могут привлечь внимание...

В небе открылся глаз.

Инстинктивный страх приковал меня к месту – на мгновение, а потом я с усилием отвернулся, и люди, было остановившиеся, продолжили идти, намеренно не смотря вверх. Мне даже не было интересно, что за Явление посетило город сегодня, хотя я был уверен, что это Скорбь. Как гласило утреннее сообщение Геммет, сегодня на дежурстве был Юэнте, Господин Колодца, и разобраться с этим было его обязанностью.

Явления всегда ждут по ту сторону. Чужеземье всегда идет по пятам. Все наши ошибки, все наши просчеты, наша невнимательность, наше легкомыслие – открывают им путь. Я бы вычертил это Изречением в тупых мозгах клана, запустившего опору, но люди живут так беспечно, будто у них десять жизней. Ведь владыки доменов защитят нас.

Что-то же владыки доменов должны делать, когда не угрожают зарыть нас в землю. И мы навсегда у них в долгу.

Через пару шагов я оглянулся. Чужак не следовал за мной – он шокированно смотрел вверх, и по его по побледневшему лицу прокатывались волны заполнившего улицы свечения.

Глаз приблизился. Он был даже красив: темно-синяя радужка собрала в себе синь штормов и грозовые тучи, и море под ним ревело с мрачным торжеством.

В наступившем полумраке белые иглы зданий на той стороне залива были похожи на фигурки из сахара. Раньше «Стрела» была развернута к морю и небу, и мы, в теории, могли отбиться сами. Теперь оружейный модуль «Стрела» с зарядом в девять условных единиц смотрел на город. Спасибо, Третий ученик.

По улице пронесся резкий порыв ветра, и я испытал смутное беспокойство. Господин Колодца уже должен был вмешаться. Глаз опустился еще ниже, набухая непролитыми слезами; патрульные закричали, но я увидел только беззвучно открытые рты; люди бросились прочь, но это было...

...Я слышал потрескивание опор, стон и скрежет металла за мгновение до падения.

Трещины, которые разбегались по поверхности как маленькие паучки.

Сотни голосов в погребальном плаче.

Слепая темнота после вспышки.

Но в этой темноте все еще танцевало синее пламя, и синее пламя пело, обещая надежду, обещая избавление и обещая покой, и эта песня звучала для всех скорбящих, всех отчаявшихся и измученных. Я шел к ней всю жизнь, я так долго…

Огненный глаз открылся на востоке. Солнце восходило, очищая мир, сдирая с разума паутину видений, обнимая меня тысячей рук, закрывая тысячей крыльев, вытаскивая обратно, в свет.

Лед. Холодная земля.

Мою голову приподняли, ощупывая затылок, и аккуратно положили на что-то мягкое. Я видел небо, обычное и белое; и, приподнявшись, увидел свое отражение в зеркальной маске.

– Как вы себя чувствуете? – взволнованно спросил медуза. Я лежал на камнях, под головой была свернутая ткань, и, наверное, я ударился, падая. Я заметил еще потерявших сознание людей, которым помогали патрульные; те, кто остался на ногах, прижимались к стенам; откуда-то доносились крики.

– Почему… Господин Колодца, где?..

– Господин Форта Френзелетт следит за нашим городом. Господин Форта Френзелетт не оставит нас своей милостью. Господин Форта Френзелетт никогда нас не бросит. Опасности нет, - медуза встал и перешёл к следующему пострадавшему - человек лежал, свернувшись, и постанывал от боли.

Едва ли медуза знал больше меня.

Я был уверен, что сегодня на дежурстве Господин Юэнте. Управление не ошибается в этом. Нам повезло, что Господин Форта следит за нами и успел прикрыть город – еще немного, и Явление бы воплотилось, и это дорого бы обошлось. Хозяева земли могут все, но не исполнить долг они не могут.

Небо все еще переливалось белыми полосами, и они стекали вниз, как невыплаканные слезы, и я смотрел, смотрел вверх.

Господин Форта Френзелетт никогда нас не бросит.

Господин Форта Френзелетт, самый надежный и сильный из владык земли.

Его всегда ставили в резерв, и, чтобы ни случалось, что бы ни случилось два года назад, Господин Форта всегда приходил на помощь. Господин Форта, наверное, от души ненавидел город Итуу-тек-ти.

Чужак ничком лежал рядом со мной – к нему никто не подошел. Я осторожно коснулся его плеча, но он зашевелился сам, приподнялся и сел, растягивая дрожащие губы в улыбке, и я понял, что он притворялся, слушая разговор.

– Где купить билет на обратный рейс?

Да, смешно.

Наверное, он до сих пор был оглушен, потому что больше не задал ни одного вопроса, и я поневоле чувствовал злость. Новоприбывшим должны были это рассказывать. Вбивать в голову. Мы, двадцатый анклав, территория особого доступа и действия законов Офи. Мы стояли на первой линии и шли впереди. Но мы были в безопасности, пока впереди всех двигались темные домены, а господа земли защищали нас.

Если только господа земли не решали проморгать опасность, как сегодня. Господин Юэнте нас бросил? Господин Юэнте счел нас незначимыми? Город вернулся к обычной жизни, как будто ничего не случилось, но в лицах прохожих я видел ту же растерянность и невысказанные вопросы. Даже если в темных землях что-то произошло, хозяева земли нам не ответят.

Бетонный купол центрального управления возвышался над домами, и в его тени, сырой и холодной, еще лежал ноздреватый снег. Я поднял голову и непроизвольно замедлил шаг, потому что знак бывшего Седьмого клана на стеле сбили, но его отпечаток остался, более светлый, призрачный отпечаток под новым знаком. Вместо твари с клыкастой присоской вместо рта – тупорылая рыба.

Чужак молчал так долго, что мне стало его жаль. Я никогда не покидал двадцатый анклав и никогда не покину, и я не мог представить, каково это – оказаться в незнакомой земле так далеко от дома.

– Тебя внесут в каталог, дадут кров, одежду и пищу, работу, и ты будешь жить обычной жизнью, как все. Здесь нет ничего страшного: и нет ничего страшного в земле господ.

Эмоции его читались так явно, что я почти читал «неубедительно».

– Слышу самовнушение в твоих словах, – чужак нервно усмехнулся, и тотчас скривился в извинении. – В твоем добром лице я вижу мечту, чтоб я скорее проваливал. Но спасибо: ты единственный, кто в вашем сумасшедшем городе мне помог.

Я ощутил движение татуировок; движение знаков Офи; и они произнесли:

– Ты признаешь, что я помог тебе?

Чужак не успел ничего сказать. Я зажал рот ладонями, и он тоже проглотил свои слова, начав хоть что-то понимать.

– Молчи. Следи за тем, что говоришь. Ты чуть не признал, что я помог тебе, а ты принял мою помощь, а значит, ты в долгу у меня, и я могу взыскать долг – что угодно, и ты обязан будешь выполнить.

– Конечно, – недоуменно отозвался он. – Это называется взаимопомощь.

Мне было жаль этих чужаков, которых привозили большие корабли. Сколько слов им ни скажи, они не понимали и не хотели понимать.

Внутри центрального управления, выстроенного не ими, зубатки выглядели чужеродно. Они передвигались группами, бестолково, потому что зубатки ничего не делали в одиночку, но и вместе едва ли был толк. Зубатки впервые владели городом. Неудивительно, что они справлялись хуже, чем павший клан. Даже если бы они справлялись идеально, их бы считали хуже.

Когда я появлялся здесь, я смотрел вверх, на Изречения, скрытые под куполом, на мудрые лики Учителей, смотрящие на нас с высоты – они таились во мраке, потому что истина сокрыта, и чтобы постичь ее, требуется внимание…

– Это что за чудища? – бестактно осведомился чужак.

Мне кажется, он у нас не приживется.

В коридорах, что начинались за главным залом, в беспорядочном нагромождении лестниц и помещений, уже проявлялся отпечаток Шестого клана. За стойкой распределений женщина-зубатка громко говорила по телефону:

– Нам надо больше людей! Почему они прислали так мало людей? Они не понимают, что нам надо больше людей?

Завидев нас, она безо всякого удивления указала на узкую дверь в противоположной стене. Скорее всего, она что-то знала, но Зубатки, как ставленники темных доменов, не были заинтересованы отстаивать собственную волю. В конце концов, ничего особенного с чужаком не произошло бы. Наверное.

Чужак задержался на месте, словно не решаясь сделать шаг, и я тихо и отчетливо сказал ему в спину:

– Выполняй все указания, и тогда никто не причинит тебе вреда. Но не беги. Ни в коем случае не беги.

Он обернулся, бросая на меня чуть ли не умоляющий взгляд, а потом все же миновал стойку и скрылся за дверью.

Большего я сделать не мог. Мы шли разными путями, и поступать по известным правилам было несложно.

Снаружи я остановился в коротком колебании.

Произошедшее было мне полностью понятно. Чужак привлек внимание Господина Озера, и Господин Озера решил перехватить его до распределения; чужак был невежлив и поплатился за это.

Конечно, Господин Озера нарушил порядок. Но мой клан был слишком тесно с ним связан, а господа земли, такие господа земли, как Озерный господин, имеют долгую память. Нет смысла оттягивать неизбежное.

Квартал Озерного домена поднимался над улицами как крепость. Гладкие стены; выступающие внешние ребра, похожие на ребра кита. Я поправил капюшон со знаками своего клана и прошел сквозь узкую арку, ощущая, как по коже скользят чужие взгляды. Меня узнали и меня пропустили, и после просьбы провели во внутренние дворы, к маленькому святилищу.

Плотная занавесь отсекла внешний мир. В святилище было темно; во мраке, в едва тлеющем огоньке свечи, я едва различал очертания массивной фигуры. Раздутое тулово, узкие прорезанные глаза. Выходцы из темного домена забирали с собой частицу своего господина. Глина, кровь, прах.

Глина, замешанная на пепле и крови, и тьма – сосуд для далекого владыки земли.

Я опустился на голую землю, прижал к земле ладони и наклонил голову:

– Я причинил вам беспокойство. Я раскаиваюсь.

Огонек дрожал, заставляя тени корчиться на стенах. Я не боялся, идя сюда – нет смысла бежать, совершив ошибку – но теперь напряжение начало давить на плечи. Тело быстро затекло; я не мог поднять голову и смотрел перед собой, потому что следовало ждать, ждать, сколько бы ни пришлось.

Оно появилось, когда голова уже кружилась от усталости – ощущение, что в святилище я больше не один, ощущение присутствия, заполонившего все пространство, запах сырой глины, земли и крови, забившей рот и ноздри, не дающей дышать, словно меня швырнули в открытую могилу и земля заваливает сверху…

Давление исчезло так же стремительно; мой разум словно погладило невесомое мягкое перышко, мягко, всепрощающе.

Я прикрыл глаза, восстанавливая дыхание, подождал еще немного, прошептал благодарность и, пошатываясь, выбрался наружу. Озерный господин не захотел говорить со мной. Озерный господин выразил недовольство, но не высказал гнев. Я отделался легко.

Полночное солнце умирало над горами, чтобы провалиться за горизонт и тотчас же подняться снова. Снежные шапки на горах и здания на том берегу, где никто не жил, были залиты насыщенно-алым.

Двери моего дома были открыты

Рядом с моим домом суетились подручные Нараи и выносили из дома коробки. Хотя, может быть, не стоило сразу думать о плохом. Может быть, они меня грабили.

– Ты знаешь, что ты переезжаешь? – окликнул меня Нарая. – Как послушный ученик?

– Почему вы исполняете приказы светлого мага, Нарая? – я остановился; я все еще не испытывал страх, но тревога уже отдавалась начинающейся дрожью. Наставник велел мне покинуть дом. Наставник дал мне время до вечера. Я должен был исполнить приказ. Как послушный ученик. Я не исполнил.

– Мы же друзья. О, эти светлые. Вечно приходится им помогать!

– И что скажут Великие Темные Древние?

– Пусть выйдут из могил и мне все выскажут, – пожал плечами Нарая. – Или что, страшно?

Их было слишком много, чтобы имело смысл сопротивляться. И тем более не имело смысла сопротивляться воле моего Наставника. Я решил, что подожду, пока Наставник успокоится и забудет эту идею, и верну все на место. Это же мой дом. Я построил его для себя. Первая вещь, которая была моей. Его стены и углы, которые все называли кривыми, а мне они нравились, его большие окна, что в нем может быть...

Последними из дома вышли люди с канистрами.

– Прости, – Нарая кинул под ноги зажженную спичку, и огненная дорожка промчалась к моему дому, и дом вспыхнул синим пламенем. – Так приказал твой Наставник, что я мог сделать?

Глава 3. Жертва

– Это все воспитание в темных доменах – вынь да положь им все и немедленно, – Нарая высунул руку в открытое окно, лениво помахивая перчаткой прохожим, чтобы те убрались с дороги и пропустили грузовик, и искоса поглядывал на меня, ловя признак эмоций. – Прости их, они другими быть не могут.

Я неподвижно смотрел перед собой.

Пламя, пожирающее мой дом, все еще стояло перед глазами. Я хотел бы ворваться в дом к Наставнику и потребовать ответа, но мой Наставник был в своем праве, и я не мог показать, что расстроен.

Поэтому я поехал на работу, потому что я поступал так всегда, когда не знал, что делать.

Нарая любезно подбросил меня до Управления Геммет. Правда, скоро я понял, что делал он это не из вежливости, а потому что нам было по пути.

Здание Геммет опиралось на высокую платформу – пять огромных черных ступеней. Господин Наоку стоял на второй, над чем-то, прикрытым тканью, наблюдая за нашим приближением, и похлопывал по бедру снятыми перчатками. Резкие черты лица были неподвижны; белый шрам, рассекающий бровь, почти невидим; в светлых льдистых глазах застыл холод. Господина Наоку считали недобрым человеком, некоторые даже говорили, что ему не стоит управлять Геммет, но такой уничижительный взгляд, с которым он смотрел на Нараю, я видел редко.

– Нарая, я тебя очень прошу. Пожалуйста, следи за своим имуществом.

– Не страшно, у меня еще осталось, – легкомысленно отмахнулся Нарая. – Сколько-то...

Я отогнул край ткани и севшим голосом подсказал:

– Тридцать девять.

– Тридцать девять, – повторил он. – Надо же. Как приятно, когда есть человек, который за тебя всех посчитает!

На ступени лежал молодой человек из тех, кого я не раз видел в доме Уифе. Когда-то он считал себя учеником Нараи. Когда-то он верил, что и Нарая считает также. Его тело скорчилось в последней судороге, грудь и шея расцарапаны; в глазах его было море и уже не было разума.

Господин Наоку перевел потеплевший взгляд на меня и носком ботинка вернул ткань в прежнее положение.

– Они ищут тихое спокойное место, чтобы приползти туда и умереть, – в его голосе, очень глубоко и скрыто, звучала тоска. – Тебе их нисколько не жаль, Нарая?

Нарая закрыл лицо перчатками, но, когда убрал, там была прежняя широкая улыбка:

– У меня сегодня горе, так что могли бы быть повежливее, мастер Наоку. Они приходят ко мне в поисках силы, и я делюсь с каждым. Кто виноват, что они алчут бремени, которого не могут выдержать?

Господин дома Уифе, офайот Нарая, никогда и ни в чем не был виноват.

– Нынешнюю молодежь разбаловали. Когда я был болен, мой наставник, господин Уифе, бросил меня в подвал и оставил. Достойный выживет…

Лицо господина Наоку отразило глубочайшее отвращение:

– Не понимаю, как человек может столько лгать.

– …но я даже не собираюсь лезть в эту кабалу. Можно вложить все силы души в своего ученика – и перед последним испытанием он заявит, что не того желало его сердце, предаст тебя и ударится в бега. Или же твоего лучшего ученика, идеальное творение, походя прихлопнет великий господин. Так для чего все это, господин Наоку?

Это был явный укол, но господину Наоку было безразлично все, что Нарая скажет.

– Дела твои мне не интересны, Нарая. Держи их подальше от меня и не пугай моих сотрудников.

– Сотрудников? – Нарая снова зажал рот ладонями, сдерживая новый приступ смеха. – Напугать?

Из грузовика выбрались двое его подручных, которых я тоже знал по дому Уифе, завернули тело в ткань и подняли в крытый кузов. Жизнь этого человека угасла легко и бесполезно, и ни Нарае, ни господину Наоку, не было жаль.

Управление Геммет занимало башню – наступательную башню, самую первую и огромную, брошенную на берегу очень давно и давно мертвую. Стоило ступить под ее своды, как тишина отсекала все звуки – обманчивое ощущение, что весь мир остался снаружи.

В Геммет часто попадали знания, которые не должны звучать.

Мой кабинет был сумрачен и пуст, как сброшенная скорлупа. Я еще не закрыл его и не передал другому, но уже чувствовал себя чужим, когда прошел мимо шкафов из темного дерева, касаясь золотистых обложек Изречений, истрепанных от частого использования справочников, пухлых папок с чертежами. Последний, завершенный чертеж лежал на столе, и я проглядел его снова, и закрыл, завязал веревки, наклеил нужную бирку, и уставился на пустой стол. На краю лежали неподписанные контракты, которые я не трогал. Все.

В стеклянной столешнице бродили тусклые тени. Я только закрыл глаза, а когда открыл, солнце уже светило в окна, а в кабинете разрывался телефон.

Еще несколько дней назад Геммет было полно людей – сегодня тех, кто работал на подготовке праздника, отправили отдыхать или перевели на новое место. Остались только дежурные на подземных этажах, но я, светлый маг, был лишен прочной связи с землей и не слышал, что говорят стены.

Чем выше я поднимался по лестнице, поворачивающей широкой спиралью, тем светлее становилось; стены последнего этажа были срезаны наполовину, и по коридору гулял ветер. Дверь в кабинет господина Наоку была открыта, и громкие голоса далеко разносились по коридору. Я остановился, прижимая к себе контракты, жалея, что не могу прижаться к стене, спрятаться, и медленно пошел вперед.

Обстановка кабинета господина Наоку всегда казалась мне тяжеловесной. И так же звучали его размеренные слова.

– Приглашение работать в темных землях – все же приглашение: оно не обязательно подразумевает согласие, тем более немедленное согласие. Моему сотруднику требуется время на размышление, и ни вы, ни я, не можем на это повлиять.

– Так прикажите ему! – собеседник повысил голос, и тотчас же умолк. Господин Наоку сделал паузу, напоминая гостю, с кем он разговаривает.

– Я не указываю моим сотрудникам, какие решения им принимать.

Собеседник сумел сдержаться. Он носил одежду темных доменов и сейчас должен был чувствовать недоумение, почему нет.

– Пять приглашений от темных земель, – примирительно заметил господин Наоку. – Судите сами, легко ли выбрать?

– Ваш сотрудник думает уже год! Я понимаю желание повысить себе цену: законы Офи говорят нам, что способности должны быть оценены по достоинству – а мы предлагаем очень много – но у меня возникает ощущение, что он вовсе не желает работать на темные домены!

Я даже не знал, что на это ответить.

– Мы готовы обратиться к Судьям: пусть решение вынесут они, – человек из доменов обернулся, приветствуя меня, и я опустил глаза, касаясь знаков Офи, и тихо сказал:

– Я не могу решиться. Миссия господ земли критически важна – я боюсь не справиться.

Теперь я понял, почему господин Наоку меня вызвал. Жернова суда мелют медленно, но если Судьи вынесут предписания для моего клана и Геммет, меня они перемелют.

– Меня предупреждали о… – человек из темного домена неопределенно взмахнул рукой, – вас. У вас прекрасные рекомендации. Наш господин счел вас достойным, а наш господин не ошибается. Бесполезно бежать от судьбы.

Конечно, весь этот год я ждал, что моя нерешительность их достанет. Но я гадал, что стряслось в землях Господина Пустоты, чтобы настолько потерять терпение.

– У меня приглашение из пяти темных земель, но нет приглашения от земли Господина Форта Френзелетт. Моя вина перед ним огромна; она не дает мне покоя, и я встречаю каждый день с надеждой, что сердце его смягчилось.

Он поверил каждому моему слову.

Эти люди из темных доменов иногда так наивны. Но на его месте мне бы тоже хотелось рявкнуть, чтобы я прекратил морочить себе голову, брал ручку и подписывал.

– Как славно вы решаете судьбу моего ученика без меня.

Наставник появился неслышно. Как всегда, он выглядел идеально в своем идеальном гневе.

– Мой ученик делает то, что я скажу, и подпишет то, что я скажу. Контракты!

Я вложил бумаги в требовательно протянутую руку, и Наставник напоказ разорвал бумагу с печатями пополам, а потом еще раз.

Это было грубо, но от Наставника, как от обреченного человека, уже не ждали иного.

Клочки бумаги упали к ногам гостя, и тот, сохраняя лицо, прошел к выходу – и чуть замедлил шаг рядом с Наставником, с сожалением сказав:

– Даже самый хороший инструмент может затупиться в негодных руках.

Железные тиски, сжимающие грудь, наконец разжались, и я смог вздохнуть свободнее.

– Слишком долго, господин Эонры.

Когда-то господин Наоку и мой Наставник были друзьями. Теперь в их взглядах не было ни капли теплоты.

Смешно, но я был виноват в этом.

Мой Наставник бегло тронул знак Офи в прощании, не сказав бывшему другу ни слова, и развернулся, коснувшись меня краем накидки.

Говорил господин Наоку о том, что моего Наставника не было слишком долго? Или же господин Наоку хотел, чтобы Наставник не опоздал хотя бы сейчас?

Так долго.

– Мой ученик, зачем же ты строил им башню, если не хотел на них работать? – с мягким укором спросил мой Наставник, когда мы спускались по лестнице. Так значит, он знал. Только башню Бет-Табит я не строил, а провожал в путь, и это было мое наказание.

У башни Геммет нас ждала машина из дома Уифе. Она тоже выглядела идеально, под стать Наставнику. Дома потекли по сторонам улицы, дома, развалины и разломы, и Наставник замешкался, словно не знал, как начать разговор.

– Город… изменился.

Наверняка. Учитывая, что Наставника увозили, когда в городе еще не погасили пожары. По крайней мере, надписи «темные домены, убирайтесь прочь» огонь выжег.

Наставник неопределенно побарабанил пальцами по креслу:

– Тебя видели в городе рядом с чужаком. Надеюсь ты понимаешь, мой ученик, что тебе не следует так поступать? Ваши судьбы идут порознь.

Конечно, моя судьба, судьба рожденного в двадцатом анклаве, в хорошей семье, в хорошем клане, не имела ничего общего с ссыльным без родни и дома. Я деревянно кивнул, смотря перед собой.

Наставник расстроенно вздохнул, ничуть не обрадовавшись, и попробовал снова:

– Я понимаю, что между нами никогда не было теплых отношений, подобающих ученику и наставнику...

– Вы сожгли мой дом.

– У меня никогда не было времени уделять тебе достаточно внимания...

– Мой дом вы сожгли. Дом мой сожгли вы.

– Меня не было два года, – тихо сказал он. – Два года я не знал, жив ты или мертв. Два года твоя смерть стояла у меня перед глазами, стоило мне закрыть глаза. И когда я увидел тебя мертвым в этих стенах, я…

Мое ожесточение чуть дрогнуло от неподдельной горечи, прозвучавшей в его словах.

– ...но я подготовил надежное убежище!

Я посмотрел туда, куда он указывал, и сказал:

– Это склад.

– Убежище.

– Нет, это склад.

– В любом случае, – Наставник полностью потерял интерес к спору. – Оно полностью безопасно.

Склады дома Уифе стояли ровными рядами, но один был отличен. Если только и внутри остальных не пряталась толстая бетонная оболочка. Здесь была раскладная кровать, ванная комната за шторкой, голые серые стены и коробки, которые даже не стали разбирать, чтобы организовать мне домашний уют, потому что это было невозможно, и я сквозь зубы процедил:

– Мне очень нравится, Наставник. Я так вам благодарен.

– И я возненавидел место, где ты умрешь, и поэтому оно должно было быть уничтожено, – тоном несокрушимой собственной правоты сказал Наставник, и тяжелые железные двери с грохотом захлопнулись за ним.

Зачем Нарае это капитальное сооружение, я даже не знал. Может быть, он отправлял сюда надоевших учеников, когда сбивался со счета.

Сквозь сон стук в двери показался оглушительным. Я с трудом оторвал голову от подушки, не соображая, почему все вокруг расширилось и до неузнаваемости изменилось, и свалился с раскладушки. С той стороны действительно колошматили со всей силы, и железные двери резонировали.

Я привел себя в порядок, поправил накидку, чтобы выглядеть подобающе, и открыл двери.

Снаружи заметно потемнело от низких туч. Люди в разноцветных одеждах, похожие на рифовых рыбок, жались вместе. Я знал всех учеников Нараи в лицо, хотя хотел бы не знать, и они все знали меня, хотя я хотел бы, чтобы не знали. Хотя им не хватило наглости обратиться ко мне сразу – сначала они суматошно завозились, а потом вытолкнули того, кто стоял ближе.

– Н-наш корабль ушел в туман. Мы обращаем ему Изречения, но он не отвечает, а там льды и скалы, – рифовый малек подавился воздухом, испуганно таращась на меня. – Изречения готовил… его теперь нет.

Составлял тот, кто этой ночью лежал на ступенях у башни Геммет. Я прислонился к стене и устало спросил:

– Почему вы идете с этим не к Нарае?

Их затрясло еще сильнее.

– Мастер Нарая приказал не беспокоить его до полудня…

Потому что спит до обеда?

– …но он сказал, что мы всегда можем обратиться к вам!

Всегда.

Я понятия не имел, какими путями Нарая вывел, что если он приятельствует с господином Эонры, то ученик господина Эонры тоже немножко его. Но неизвестный корабль шел вдоль берега на север, между льдов и скал, бесполезно посылая в туман сигнал, а те, кто должен был вести его, не справились и дрожали перед именем своего наставника, не в силах ему признаться. Может быть, Нарая ожидал от них, что они сами найдут решение – и они нашли, меня. Я все равно не мог отказать в помощи.

Я не любил работать без справочников и кодексов, но основные связки и формулы помнил наизусть. В переданном листе бумаге, первые аккуратные графы дешифровывались легко, но дальше сбивались в бессмыслицу, а потом вовсе обрывались. Словно тот, кто их чертил, был уже не в силах держать ручку, когда его легкие начали заполняться водой.

Нарая никого официально не принимал в ученики и не проводил за руку через испытания, а потому ни за кого не нес ответственность. К кораблям он должен был относиться бережнее. Но иногда мне казалось, что Нарае все безразлично.

Среди обычных Изречений я нашел ошибок двадцать, а последние перечеркнул и дописал сам, и это был даже не самый худший случай. Рифовые рыбки сгрудились у дверей, и я протянул им листок и отвернулся, скрывая мимолетный приступ тщеславия.

– Так хорошо, – сказал кто-то за спиной. – Так хорошо, что наш мастер такой умный, и находит полезных союзников…

В темноте я ушиб ногу о коробку.

На этот раз я долго не мог уснуть. В ангаре было неуютно; не так, как в моем доме, в его уютных, безопасных стенах.

Конечно, склад для меня готовил Наставник, и я должен был ощущать заботу.

Меня всегда ждали в нашем клановом доме, и я мог получить там комнату, как любой из клана, но я не хотел отвечать на вопросы и привлекать внимание к тому, что случилось. По железной крыше забарабанил дождь, а я лежал в темноте и чувствовал себя так, как не должен чувствовать человек из кланов – одиноким.

Башня Бет-Табит сейчас в центре земель Господина Озер. Пройдет еще год, прежде чем она выйдет к границам. Я представлял ее перед собой; ее медленное, но неуклонное беспощадное движение, от которого дрожала земля.

Двери снова загрохотали, когда я уже успел погрузиться в тяжелый мутный сон. Со штормовок людей, стоящих снаружи, вода лила потоком, и медуза в зеркальной маске, закрывающей глаза, вежливо поприветствовал меня и сделал приглашающий жест:

– Прошу вас, следуйте за нами.

Машина ждала нас в тени между ангарами. Сквозь потоки воды, закрывающие стекла, едва светили огни; но я понимал, что мы поднимаемся выше и выше над городом.

На мой дом было больно смотреть, когда он горел, а теперь, когда его остатки мокли под дождем, он был жалок. На площадке у входа появился брезентовый шатер, который охраняли патрульные; медуза открыл для меня дверь машины и откинул полог шатра. Я не успел сделать и шага, наткнувшись на жгучий ненавидящий взгляд.

Человек из Третьего клана, из темного домена Френзелетт, прямой и худой как жердь, стоял у шатра; над его лбом был металлический диск, а на плечи спускались крылья ската, и на осунувшемся костистом лице была жажда – иссушающая мучительная жажда, направленная на меня.

Я не хотел к нему приближаться, но замешкаться значило показать страх, а страх значил признание вины. Ливень прекратился; из синих, наполненных влагой туч, упали последние капли.

Я заглянул внутрь шатра; и отшатнулся, зажмурившись и согнувшись от удушья и тошноты.

Крови было немного – кровь смыло дождем. Человек лежал, безвольно раскинув руки, и его горло было обнажено, и на нем…

Красная трещина прошла через весь мир; красная линия отпечаталась на веках, пусть даже я закрыл глаза руками; живое существо, дитя земли, частица тела Офи, было перечеркнуто, выкинуто, растоптано, и убийца, сделавший это, ходил по нашей земле, и земля стонала и прогибалась под ним.

Законы Офи истекали кровью. Исполосованные, взрезанные, разорванные священные узы, связывающие нас воедино, кричали об отмщении. Вшитый в мозг механизм, запрещающий нам убивать друг друга, кричал – и мой разум корчился в муках от свершившегося святотатства.

– Вы знаете этого человека?

Сквозь грохот крови я едва расслышал, что голос медузы полон любопытства. Он не пытался заставить меня смотреть – но не давал уйти. Я заставил себя открыть глаза, ловя взглядом камни, мокрый брезент, людей вокруг, что угодно, но не внутренность шатра, и прохрипел:

– Нет.

– Ложь, – руки человека из Третьего клана дернулись и сцепились в замок. – Это был наш человек, человек из нашего домена, и вы знаете его – он был на воротах нашей приграничной крепости, когда вы и ваш наставник ворвались туда!

– Я не могу об этом помнить. Ваш господин стер мне память.

Наступившее молчание нарушил рев мотора – хотя едва ли им было неловко и едва ли им было не все равно. Машина вырвалась из-за поворота; с визгом тормозов подлетела чуть не вплотную; громко хлопнула дверца. Наставник развернул меня к себе, позволяя на мгновение прижаться лбом к его плечу; в руках Наставника мелькнула деревянная коробочка, и он зачерпнул пальцами мазь, пахнущую нагретыми солнцем травами и медом, коснулся моей переносицы, щек, век, заставляя снова закрыть глаза, шепча слова утешения, и сотрясающая мир дрожь прошла, сменяясь успокаивающим теплом.

Медуза поспешно отступил в сторону, освобождая путь. Наставник сжал мои запястья так, что стало больно, но голос его оставался певучим и умиротворенным:

– Вы заставляете человека, не являющегося маледжет, смотреть на убийство. Законы Офи называют это бессмысленной жестокостью.

Он обращался только к медузе, но человек из Третьего клана влез без спроса. Он смотрел на моего Наставника, как будто только в моем Наставнике заключалась его жизнь, его смысл, его цель.

– Вы говорите так, словно ваш ученик чист и невинен; словно не я нашел тело жертвы здесь; словно не перед порогом этого дома отняли жизнь!

– А что вы делали у дома моего ученика, господин Тоноймия из Третьего клана?

Он осекся.

Наставник обхватил меня за плечи, уводя за собой, и бросил через плечо:

– Вы воспользовались неопытностью моего ученика, чтобы на него надавить. Это недостойное поведение. Мой ученик чист. Не приближайтесь к нему больше.

Они смотрели нам в спину так, будто жалели, что мой Наставник появился – будто только Наставник останавливал их, чтобы содрать с меня кожу и прочитать ответы под ней.

– Зачем же ты поехал с ними, мой ученик? – ласково, едва сдерживаясь, укорил Наставник. Я не нашел в себе силы возразить: медузы охраняли город, и я не мог им не подчиниться.

Я оставлял оскверненный дом за спиной, теперь понимая, что никогда в него не вернусь. Но если мой Наставник что-то и знал, едва ли он скажет об этом.

0. Играй дальше

Могу ли я доверять прошлому, если такие существа, как Господин Форта Френзелетт, так легко играют с человеческой памятью? Я хотел бы вести дневник, замечая потери и пробелы, оставляя каждый прошедший день в моей власти. Но доверять правду бумаге неразумно.

Поэтому я вновь обращаюсь к воспоминаниям, не зная, сколько потеряно; что скрывается в тех провалах, которые я не могу вспомнить; надеясь, что детали слишком незначимы, чтобы быть изменены.

Потом говорили иное, но волнения в Итуу-тек-ти вспыхнули стихийно, в это злосчастное лето, лето, когда умер Эви. Когда Миноги, его клан, Седьмой клан, исчерпал терпение и надежду достучаться до владык.

Прозвучало много несправедливых слов, неправильных, опасных слов, и темные земли услышали, услышали крик отбившихся от рук ничейных земель, и ответили так, как умели темные земли. Господин Форта Френзелетт направил на усмирение свои великие кланы: Второй клан промедлил и вовсе не покинул домен, Первый клан взял город в кольцо, но прежде всех примчался Третий клан и Третий ученик. Хотели они выслужиться; вызвало у них неподчинение самую сильную ярость?

Меня держали под арестом в башне Геммет, и я мог весь день смотреть на город из окон.

Город истекал дымом. Дымом погребальных костров в каждом клановом доме. Свежие раны в земле были наполнены кровью, и она все еще стекала по улицам. Итуу-тек-ти был побежден и раздавлен.

Все говорили, что Третий ученик Господина Френзелетт лучше, чем Второй.

Говорили, что Третий ученик силен, талантлив, горяч и самонадеян – и теперь я могу сказать, что он был глуп.

...Может быть, он не справился с прицелом? Может быть, он все-таки не хотел стрелять прямо по жилым кварталам? Я все еще цеплялся за эту веру.

Но не сомневаюсь, Третий хотел заслужить похвалу. И в его глазах, глазах воспитанного в темном домене ученика великих владык, ничего не стоило разбить беззащитный город и мирное соглашение одним ударом. А потом у подножия «Стрелы», нашей «Стрелы», всегда верно защищавшей город, а теперь город разрушившей – Третий ученик, кривляясь, сказал Наставнику, что именно он отнял жизнь Эви.

Ученики великих господ могут быть какими угодно, но только не глупыми.

Я ему не поверил. Такое пустое существо, как Третий ученик, не справился бы. Но слова прозвучали, и законы Офи пришли в движение.

Учитель обязан отомстить за гибель ученика.

Третий ученик успел понять, как ошибся, в тот самый миг, как умер.

Наставник убил его легко и быстро. Надеюсь, также быстро, как господин земли убил Эви.

В замке заворочался ключ, и человек из Первого клана и человек из Четвертого клана предложили мне отправиться на суд.

Четвертый клан тоже принимал участие: Четвертые выехали одновременно с остальными, но застряли в пути, собирая на себя все поломки, разбитые дороги и сломанные мосты, и медленно прибыли, когда все закончилось – разбирать завалы, хоронить погибших и осуждающе качать головой. И теперь человек-кит смотрел на человека-пуму, а человек-пума – на человека-кита, и оба забывали про меня.

Из проломов в верхних уровнях спускались снежные вихри. На самом деле удар Стрелы башне Геммет почти не повредил – но именно в этот момент из архивов волшебным образом стерлись все записи и прибывших и убывших из города за последние недели.

Господина Наоку держали на допросах, Геммет оцепили, внутри шли обыски, но я знал, что они ничего не найдут.

С лестницы я видел, как внизу в машинном зале люди из доменов пытаются заставить Анджети собрать и включить счетные машины. Хуже выбора сложно представить: полагаю, Анджети вызвался сам. Люди-пумы подозрительно смотрели на людей-китов, в люди-киты – на людей-пум, и Анджети, прикидываясь, что очень боится нависших над ним грозных людей, и с невинным видом подталкивал к краю стола чашку с водой.

Мой сопровождающий подался вперед, запоздало повторяя:

– Нет-нет-нет...

Анджети умильно глянул на нас и толкнул чашку так, что она упала прямо на разобранные приборы.

Вспышка электрической дуги ослепила даже здесь. Запахло горелым; снизу послышалась ругань, и, убедившись, что среди мельтешащих фигур все живы, сопровождающие подтолкнули меня в спину, заставляя идти быстрее.

Наверное, сейчас они решили, что поведение Анджети наполнено смыслом – и ошиблись.

Суд проходил в комнате, где не было света, потому что ничего не должно вставать между виновным и законом Офи. И суд проходил там, где были Судьи. Судьи – выборная должность, и они играли свои роли, как только надевали свои одежды.

Их было четверо, судей: судья в маске совы, судья в маске ворона, судья в голодной маске и судья в золотой. Я поймал себя на непочтительной мысли, что судьи похожи на чучела. Было сложно представить, что под масками и слоями одежды, лентами и амулетами, прячутся живые существа.

– Какое наказание вы готовы назначить себе, Ноа из Десятого клана? – голоса звучали во тьме, не принадлежащие никому, разные, но очень схожие.

Во рту пересохло, и я заговорил, с трудом смиряя волнение:

– Мой Наставник виновен – мой Наставник был среди бунтовщиков, и я не остановил его, предав законы Офи. Я помог схватить его; по законам Офи, я предал моего Наставника. Я предатель вдвойне и я виновен вдвойне. Я прошу провести меня через церемонию очищения и полностью стереть мой разум. Так я буду служить двадцатому анклаву лучше.

Молчание длилось так долго, что я успел ощутить надежду. А потом судьи засмеялись одинаковым звенящим смехом. Я уже слышал этот смех.

Председатель суда покачал большой круглой головой, заставив воротник из перьев зашелестеть.

– За что было ваше прошлое наказание?

Я опустил голову, сгорая от стыда:

– Я пререкался с судом.

Не знаю, как мой Наставник решился взять ученика с такой меткой.

– Почему?

– Суд поставил, что я невиновен, но...

Я вовремя захлопнул рот, так, что лязгнули зубы. Судья одобрительно качнул головой:

– Мы видим, что примененные меры помогли вам исправиться, но не до конца. Что вы только не придумаете, Ноа из Десятого клана, чтобы не работать! Суд оглашает решение!

Я слушал приговор с безнадежной усталостью.

Ноа из Десятого клана невиновен.

***

В ссылку в Бет-Табилит я прибыл с предписанием Судей и обетом молчания. Судьи все еще не оставляли намерения воспитать из меня нормального человека; выслать меня под защиту одного из сильнейших господ земли помог господин Наоку, и он же обеспечил запрет говорить без приказа, чему я был безмерно рад. Разговаривать с доменовцами – последнее, что я хотел, даже если бы знал, о чем с ними говорить.

Круговые стены Бет-Табилит, серые и угрюмые, были видны издалека среди расчищенной пустоши. Город Бет-Табилит, как и большинство городов анклава, временный, был выстроен вокруг башни Бет-Табит – одно огромное здание, кольцом охватывающее башню, и растущее вместе с ней.

Наступательную башню Бет-Табит начал строить еще учитель Господина Озер, и тогда, в прошлом, она находилась на землях домена. Теперь границы домена сдвинулись, оставляя башню далеко позади, на ничейной земле, но Господин Озёр вернулся к ней после гибели учителя и достраивал уже много лет. Население Бет-Табилит, конечно, все принадлежало домену – я все сильнее волновался, как меня встретят, и я был готов сохранять отстраненность и самообладание, что бы меня ни ждало…

Меня не встретили.

Я долго стоял перед пустой открытой аркой, не зная, что хуже, прийти незваным или же опоздать, а потом осторожно пошел на гул голосов. Первый внутренний двор был полностью заполнен людьми в одежде строителей, и я в смятении попятился: перед толпой стоял человек, в нарушение всех приличий, обнаженный до пояса. Еще он держал нож и размахивал им перед собой.

– Господин помнит о нас! – от безумного вопля я отскочил к стене. – Всегда! Всегда помнит!

Под его ключицей была ярко видна метка господина – зарастающая алая рана, похожая на глаз. Человек поднес к ней кончик ножа и вдруг воткнул, глубоко погружая в тело. Побежала кровь, но он не останавливался, расширяя разрез и не переставая кричать.

– Вспомнит! Вспомнит! Вспомнит!

Толпа запела литанию Хвалы.

Откуда-то сбоку выскочили люди и бросились на безумца – безумец раскидал их с нечеловеческой силой, но прибывшее подкрепление его скрутило и выбило нож. Но, даже прижатый к землей, он корчился в припадке и продолжал кричать.

– Вы наш новоприбывший?

Я вздрогнул и обернулся. Но тот, кто со мной заговорил, выглядел подобающе: он носил темно-синюю клановую одежду с черными полосами и украшениями из белых камней и алых ягод рябины. Я коснулся своих знаков, и высокий человек с усталым брюзгливым лицом коснулся знаков Офи унизанными перстнями пальцами:

– Эло из клана Кита. Не обращайте внимания. Такие представления здесь постоянно.

Толпа пела.

Вот так начался мой первый рабочий день. Я, бы сказал, определяющий.

Башня Бет-Табит, ради которой все происходило, была огромна и была прекрасна. Ее каменная кладка поражала величием и мощью, а за прочными стенами я чувствовал разгорающееся пламя печей. Только узрев Бет-Табит, я понял, почему Господин Озер взялся за восстановление, сопряженное с такими трудностями. Молодым владыкам земли было тяжело создавать новые башни, поэтому Господин Озер ухватился за возможность достроить старую.

А начертанные на ней Изречения, без преувеличений, были ужасны.

– Нахождение вдали от господина мучительно для слабых душ. Господин с удовольствием провел бы ротацию, но, – господин Эло прижал ладонь к поверхности башни, и я уже решил, что причины мне не скажут, когда он продолжил: – Бет-Табит только обрела дыхание, она начинает познавать мир, и ее сознание хрупко и неустойчиво. Бет-Табит привязана к людям, которые ее создают, и если она их потеряет, она будет чувствовать боль.

То есть если Господин Озер отпустит своих сходящих с ума людей домой, то огромная боевая башня травмируется. Едва ли молодой владыка земли ожидал, что все обернется так: а теперь сломаются либо люди, либо башня, и башня всему анклаву обойдется дороже.

– Это может сделать ее неуправляемой, – господин Эло пристально посмотрел на меня, призывая понять серьезность положения. – Говорите, я позволяю вам.

Судя по украшениям и знакам, господин Эло был офайот, а значит, мог разрешить мне говорить.

– Сколько у них времени?

Он ответил с равнодушием; может быть, равнодушием, вызванным смирением:

– Полгода… может быть.

Он подумал, что я боюсь за себя.

На заваленном бумагами верстаке я развернул кривой в трех почерках чертеж, первый среди многих, но такой же потрепанный и полный помарок. Закончить за полгода башню, которую не могли закончить десять лет, звучало бесчеловечно.

Я должен был, а я всегда делал то, что должен.

Глава 4. Долина Эонры

Круги, где ученики проходили первые испытания, в тот первый день лета оказались рядом с границей темного домена Френзелетт. Никто не беспокоился об этом.

Маленький приграничный форт был совсем рядом. Никто и не думал о нем.

Эви сказал слова прощания и пошел прочь; я смотрел, как он уходит во тьму, но я не помнил, я не мог вспомнить, хотя меня спрашивали столько раз, куда он шел.

Мы с Наставником стояли под стенами форта, и нам не открыли двери.

Наставник просил позволения войти; Наставник просил о возможности убедиться, что Эви здесь нет, беспомощной мольбой наставника, потерявшего своего ученика, а они смеялись. Я не помнил их лиц, но помнил смех.

И тогда я закрыл глаза, и стены рухнули.

Это было два года назад, и лучше всего я помнил метель и стены. Если бы только я мог вспомнить Эви.

– Мой ученик. Как же ты будешь справляться без меня? – сказал Наставник и больше ничего не сказал.

Я заметил, что мы возвращаемся в дом Уифе; дом Уифе занимал отдельную бухту, пристани от мыса до мыса, склады и доки. В главном здании нас встретили как родных, но прежде всего Наставник провел меня к умывальникам и сам стер мазь и промыл мне глаза, продолжая неслышно повторять Изречения. Воспоминания отступали, утекая вместе с водой, хотя мой Наставник запоздал и с этим. Я уже видел смерть.

Наставник предложил мне вернуться и отдохнуть до утра, но меня передернуло только от мысли вновь оказаться на этом складе одному, наедине со всеми мыслями.

Нарая встретил нас в центре управления; он вальяжно развалился на софе, за спинами суетящихся работников, и, завидев нас, довольно повел трубкой в сторону экранов:

– Корабли лавировали, лавировали, да не…

Экраны показывали край моря, там, где наши боевые корабли замыкали границы. Пути по воде теперь будут недоступны долгие годы – может быть, я не увижу чужаков до конца своей жизни, что, как по мне, к лучшему. И в тревожной, глубокой черноте двигались, танцевали, кружились зеленые точки.

Они не выходили за границы своих секторов – пока, но сблизились вплотную, позабыв о цели, играя в преследование или играя в запугивание. Домен Господина Френзелетт поддерживали три великих клана, а три великих клана – это много для одного домена. Второй клан, клан Морского леопарда, древний и могущественный, был слишком мал, и Третий клан давно дышал ему в затылок. Их сектора напрасно находились рядом.

Нарая вдохнул сладкий дым и нараспев произнес:

– В городе Тоноймия из Третьего клана. Он двоюродный брат милого Третьего ученика, ныне покойного – и он из друзей Мариана, так что останется в городе, пока полностью не закончатся празднования. Наверняка он постарается вас встретить, – он внезапно взмахнул трубкой и расхохотался: – Я хочу видеть эту перекошенную рожу!

Воспоминания о перекошенной роже Тоноймии оставляли холодноватое ощущение, как ночной ливень, и такое же преходящее. Я не чувствовал перед ним вины; скорее, я чувствовал ожесточение.

Наставник подошел к экранам, и зеленые искры отразились в его глазах, продолжая кружиться. Нарая покачивал ногой, обутой в расшитую туфлю, и разглядывал меня, кривя губы, и зеленый отблеск и дым делали его лицо еще более нездоровым.

– Сядь, – резко приказал он. – Твое высокомерие, ученик господина Эонры, известно всему городу, но ты не смеешь оскорблять хозяина в его доме.

Больше всего мне хотелось выйти на свежий воздух. Нарая даже не спал, пока его ученики бегали по улицам и боялись, и я произнес так почтительно, как только мог:

– До самой последней своей минуты ваш последний ученик вел ваши корабли.

Нарая подавился дымом:

– Ты это слышал? Слышал, Нэлле? Твой ученик указывает старшим!

– Мой дорогой ученик, Нарая не твой учитель, и тебе не следует о нем волноваться, – послушно отозвался Наставник. – Нарая, ты доведешь себя до приступа.

Нарая откашлялся, вытирая слезящиеся глаза, недовольный и таким предложением; и соскочил на пол, стремительно пересек зал и толкнул двери, жалуясь на ходу:

– Почему, стоит мне оставить этих безмозглых на полдня, и они мечутся в панике – а твой ученик прожил без тебя два года? А ведь ты даже его не выбирал, Нэлле!

Я ожидал, что Наставник скажет ему взамен, что ученики не заводятся сами собой, но Наставник промолчал.

На дальнем конце причала виднелся силуэт «Ужасного» – маски насмешливо скалились с бортов. «Косатку» сородичи уже увели на север, на наши северные базы, а «Бурю», должно быть, чинили в доках. Прямо перед нами, у пристани, качалась новенькая и красивая белоснежная яхта.

– И все же, твой ученик достоин поощрения, – Нарая легко швырнул мне ключи.

Яхта выглядела серьезно: кажется, я даже заметил оружие на ее борту. Нарая отдаривался за подарки, которые привез ему из дальних странствий мой Наставник, но все равно принимать от него такие дорогие вещи не казалось мне правильным.

Но ключи я поймал. А мог бы промахнуться и не поймать, но кого это волновало.

На нижней палубе яхты находилось несколько кают, и я обошел их все, проверяя, а потом поднялся в рубку. Я умел управляться с техникой, как и положено ученику высокопоставленной персоны, но водить лодочки по заливу – не то же самое, что яхту в море. Но они считали, что я справлюсь. Понятия не имею, почему они все так считали.

Я отчитался о маршруте следования и запросил разрешение покинуть залив. Каменные лики Учителей провожали нас раскрашенными синим глазами, и мне отчего-то представилось, что наша яхта выглядит для них как изысканное угощение на синем блюде.

За нами в отдалении следовал охранный катер дома Уифе, и вот он оружием был перегружен. Охранники были в настроении и слали мне по радиосвязи всякие глупости, а я недоумевал, как они не понимают, что шутить и сплетничать о высоких господах со мной им не положено. Впрочем, я общался с ними раньше, и если я отвечу им грубо, обо мне скажут, что я зазнался. Наставник и Нарая стояли на носу яхты и беседовали, полностью доверив мне мои тревоги.

Сначала я был полностью поглощен управлением, стискивая штурвал так, что заболели пальцы. Особенно когда прошел горло залива и ветер стал сильнее, а волны выше. Но, когда я чуть не увел яхту в открытый океан, то заметил, что она разворачивается сама по себе и вовсе не требует моего руководства.

Ветер с моря продирал до костей. Я принес снизу меховой плащ и накинул на плечи Наставника, помня, что он только вернулся из долгого путешествия и помня про его болезненный вид. Наставник повернул голову, скользнув взглядом по меху, и невесело усмехнулся:

– Это ведь я должен был сделать? Я о тебе позаботиться?

Я аж вздрогнул, представив, что он мог бы. Мне не требовалась забота. Иногда мне хотелось стать невидимкой.

Наставник оперся об ограждение, смотря перед собой и в те видения, что оставили на его лице печать горечи и самообвинения:

– Я никогда не был внимателен.

Скалы тянулись по правую руку – холодный мрачный берег из черного камня. Ветер гнал волны, волны из далеких морей, над которыми лежали тяжелые тучи, из неведомых и страшных краев. Нарая встретил мое появление улыбкой, придирчиво огляделся и раскинул руки, словно все вокруг было заранее подготовленным фоном.

– И как можно не признать, что наш анклав – самый лучший из всех? – напевно произнес он. – Его суровое величие, молчание и покой…

Молчание и покой нарушило тарахтение мотора, и из-за мыса выскочила рыболовецкая лодка. Мечтательность Нараи исчезла вмиг, сменившись злобной гримасой:

– Я же приказал сегодня не выходить!

Лодка словно провалилась в яму, и сразу же внезапная волна ударила ее в бок и чуть не перевернула. Наша яхта сама по себе ускорила ход, стремительно приближаясь, и начала суживать круги, пока лодочку безжалостно швыряло из стороны в сторону. Нарая напоказ выпрямился на палубе, и попавшие в плен рыбаки испуганно заголосили. Люди поднимали сети и, кажется, были готовы выбросить их за борт или начать кидать рыбой в нас.

– Оставь ты их, – сказал Наставник. Нарая поморщился и поднял руку, и яхта вернулась на прежний курс. Я несколько раз оборачивался, убеждаясь, что освобожденная лодка справилась с управлением, перестала болтаться на волнах и стремительно улепетывает прочь.

– На берегу поговорим, – с присвистом пообещал Нарая и зашарил вокруг. Я подал ему брошенную на подушки трубку, и Нарая поспешно вдохнул ментоловый дым. – Пусть будут благодарны тебе, Нэлле. Я позволяю тебе приобрести хорошую репутацию.

Идущий за нами охранный корабль по рыболовам стрелять не стал, хотя целился.

Путь показался мне долгим. День и ночь сливались воедино под этим белым небом, и таким же неразличимым становилось время. Обидевшись на всех, Нарая ушел в каюту, но Наставник остался в рубке, и я тоже не мог уйти, следя за приборами. Наставник и под крышей кутался в меховую накидку, словно ему до сих пор было холодно, и отвар из брусники, который я ему приготовил, тоже не помог. Я чувствовал себя неловко: разделившие нас два года ощущались как никогда явно, но, когда я уже решился заговорить, то увидел, что Наставник смотрит в кружку, полностью погруженный в свои мысли.

Нарая вернулся, когда я повернул к берегу. Здесь к самой воде спускался ледник, который, по летнему времени таял. Глыбы льда качались на воде – белоснежный холод, ледяная синь – возвышались над яхтой и потрескивали.

Охранный корабль сократил расстояние, и я видел, как там крутят пушку, надеясь, что на нас нападет хотя бы льдинка.

– Мы можем подойти ближе? – спросил Наставник.

Мы с Нараей переглянулись. Кажется, с одинаково перекошенными лицами.

Я постарался подвести яхту к самой большой и красивой ледяной стене и удерживать рядом как можно ближе.

– Вода, которая заточена здесь, падала с неба, которое не видело ни нас, ни Звезды, – Наставник снял перчатки, протягивая руку, и прижал ладонь к плотному синему льду. – Ни горя, ни слез. Ничего.

Один отколовшийся кусок мог нас убить. Удача моего Наставника была велика, но он ничуть ею не дорожил.

– Холод и лед, – Наставник прикрыл глаза и наконец убрал руку. – Мне этого не хватало на юге.

– Всегда рады, – ответил за меня Нарая. – Но разве твоего ученика недостаточно?

База находилась сбоку от ледника. Здесь нас уже ждали две машины, и Нарая был горд, как все хорошо подготовлено. Я пришвартовал яхту и помог выйти Наставнику; помогать Нарае мне не хотелось, а пришлось.

Охрана Нараи погрузились в машину с оружием на крыше. Несмотря на шутки, охрана Нараю обожала и могла бы донести его до места на руках; охрана была из его клана и не менялась так часто, как его ученики. Как соклановца, достигшего успеха, клан ценил и берег Нараю, а Нарая ценил и берег людей, от которых зависело его благополучие.

– А эта машина для нас! – радостно сказал он. – Путешествие только для нашей Линии.

Понятно, поведу опять я.

Дорога зигзагом устремилась вверх. Машину мотало из стороны в сторону, и, несмотря на широкие колеса и малый вес, я боялся, что она завязнет. Мы миновали серпантин и перевал, карниз над пропастью, грязь, ямы с водой, сугроб, через который для нас заранее прорубили туннель, снова подъем и снова спуск; я полностью сосредоточился на колеях, следуя их прихотливым изгибам, немного съехал вниз и остановился.

Долина Эонры лежала перед нами. Со всех сторон ее ограничивал высокий скальный гребень – следы огромного кратера. Над снежниками курился туман испарений, и в нем таял дальний край долины, и белые шапки над ней. А внизу не было ни клочка зелени – только грязь, черный щебень, русла талых рек. И множество могильных камней. Некоторые накренились, ушли в землю, множество камней с выбитыми знаками кланов и Линий, и они стояли так часто, будто им не хватало места.

Долина Эонры, долина великой битвы, долина величайшего позора, долина поражения.

Я видел плохой знак в том, что Наставник решил ее посетить. Хотя если бы я спросил, он бы улыбнулся и ответил, что всего лишь хочет искать совета у знакомых могил.

Когда случилась битва, мой Наставник сам был учеником, а после битвы он стал зваться господином долины Эонра. Достаточно жестоко; они знали, и я знал, что здесь среди многих прочих погибли и его наставник, почти все из его Линии, его семья и большая часть его клана.

– Вот это – наше наследие, ученик, – с чувством сказал Нарая.

Наше наследие было кладбищем. Впрочем, здесь было суровое величие, молчание, покой.

Сквозь дымку проступал огромный курган из черных камней – курган Господина Темнолесья. Господин Наоку постарался, возводя самый большой могильный холм, чтобы Господин Темнолесья больше не вылез. Господин Наоку очень уважал своего наставника и нисколько не недооценивал.

Курган Господина Холмов стоял перед нами. Курган Господина Холмов был достаточно велик, чтобы выразить почтение; почтение, которое еще могли оказать потомки угасающей Линии. Мы долго шли по приподнятой расчищенной дороге, поверх бесконечных могил, а потом по лестнице. Мой Наставник и Нарая ничуть не запыхались, и я старался не подавать вида, что от высоты и волнения мне не хватает воздуха.

Курган Господина Холмов поднимался высокими ступенями. На самой верхней было вырезано шесть фигур. Пятеро с открытыми глазами и одна с закрытыми.

Господин Холмов был великим магом. Он был успешен во всех своих начинаниях, и в каждом своем выборе он выигрывал – кроме последнего раза. У Господина Холмов было пять успешных учеников и всего один неудачный.

Старшие ученики стояли, величественно подняв голову – они были светлыми магами тогда, когда светлые маги прочнее стояли на земле. Четвертый ученик, господин Уифе, улыбался. Фигуры пятого и шестого сильно выветрились – они были будущими властителями земли, и их не следовало видеть. Третий ученик печально опустил голову.

– Господин Холмов всегда чувствовал себя перед ним виноватым, – мой наставник бережно прикоснулся к фигуре с закрытыми глазами.

– Больное дитя любят больше, – непонятно сказал Нарая, и они рассмеялись.

Изображение Господина Холмов было на плите на самом верху, повернутое к небу, и только небо могло им любоваться.

Если существуют люди, одаренные свыше – то был Господин Холмов.

Господин Холмов начинал светлым магом, мудрым, сильным и справедливым – но его имя давно отняли. Владыки земли, должно быть, кусали несуществующие локти, когда позволили ему отправиться во тьму – и получили превзошедшего их владыку и с невероятной скоростью растущий домен. Или, может быть, они радовались. Никто не знает мыслей владык земли.

Говорили, что на его старших учеников пал жребий, и Господин Холмов заменил их, чтобы спасти. Говорили, что Господин Холмов видел будущее, и будущее, которое он видел, было ужасно. В нашем двадцатом анклаве всегда много говорят. Беда лишь в том, что к моменту трансформации с ним все еще был третий ученик.

– Под своды склепа он ступил, по земляным ступеням вниз… – тихо промурлыкал Нарая.

И третий ученик был вынужден последовать за ним. Его звали Сейтелин, он был несчастлив, и всю жизнь пытался вырваться из-под власти Господина Холмов и не смог.

Мой наставник прижался лбом к камню и сказал:

– Печально. Но солнце светит и после вашей смерти, наставник, и будет светить после нашей.

Я не хотел думать о смерти, но не мог не думать. В свое время я тоже возведу курган? Или моего наставника проклянут и не позволят даже похоронить? Или я даже не смогу найти его тело, как случилось с Эви?

Мой Наставник положил в каменное углубление у ног фигуры кусочки сандала и душистые травы и зажег огонь. А потом протянул фигуре четки из серебряных бусин.

– Это первый амулет, который сделал мой ученик. И отдал мне, – он нежно погладил бусины и завернул их в лоскут, который снаружи был белый, а внутри бело-розовый с красными пятнами. – Я должен был быть его защитой, преградой между ним и опасным миром, оберегать его моей кровью, моей плотью, моей жизнью. Все было впустую, все, чему вы меня учили, наставник.

В глазах защипало от дыма, и я отвернулся, оставляя Наставника наедине с его учителем. Пришел он в поисках совета и поддержки – или в бессмысленной жалобе.

Нарая стоял на краю ступени, вдыхая и выдыхая ментоловый дым. Я не мог представить, чтобы Нарая, в отличие от Наставника, мог причинить себе вред: уколи он палец, об этом узнал бы весь анклав от земли до неба, и мне хотелось, чтобы Наставник тоже был к себе хоть немного бережнее. Должно быть, я скрыл эмоции недостаточно хорошо, и Нарая меланхолично пояснил:

– Двор Господина Холмов был широко известен в свое время.

– Со мной всегда хорошо обращались, – отозвался Наставник. – Мне не на что жаловаться.

Нарая не принес дары своему учителю, господину Уифе, не подошел к нему и даже не смотрел в его сторону, словно его учителя не существовало. Но на мой взгляд возмутился в оправдании:

– Господин Холмов не звал его за собой. Он сам выбрал прийти и умереть. Что я могу принести? Все слезы моря? Он хотел быть похороненным на морском берегу, а что теперь?

Каждый из них хотел бы, чтобы его похоронили где угодно, но только не сопроводительными здесь.

– Вот что забавно, ученик. Уходя сюда, пытались оставить дома самых слабых, ненужных; тех, кого совсем не любили. И тех, кого любили слишком сильно.

Запах ментола и запах горелой человеческой кожи сливались в тошнотворном сочетании. Дым клубился над курганом, как и полагалось приношению от хороших учеников.

Наконец налетевший ветер принес запах холода и снега. На ступенях под нами было вырезано множество фигур, когда-то поддерживающих господина, служащих ему опорой. Теперь мне казалось, что они корчатся под раздавившим их весом. Как бы ни был успешен Господин Холмов, и он сам, и его ученики, и ученики его учеников, его кланы и его домен – все остались здесь.

Мой наставник вновь поднялся и повернулся к долине, и я заметил на его лице широкую улыбку:

– Но у каждого в жизни будет своя долина Эонры. Точка, которая будет поставлена всем стремлениям и мечтам.

И, словно сочтя намерения исполненными, начал спускаться.

Ветер усилился, отдаваясь в скалах назойливым посвистом, режущим слух стоном над бесплодной землей, камнями могил. Никто из тех, кто пришел сюда, не планировал умереть.

Столько Линий оборвалось здесь. Дети, оставшиеся без родителей, ученики без наставников, рухнувшие старые домены. Но двадцатый анклав все равно двигался вперед.

Все это было так давно, и, когда я стоял над долиной, я мог только представлять себе: корчащиеся внизу тела, кричащие рты, плоть, спаянная агонией.

Мы проиграли, конечно же, мы проиграли. Наш... враг оказался сильнее. Анклав спас запасной план, опасный, запретный ритуал, который никто и собирался пускать в ход. И, когда время пришло, слабые младшие ученики, оставленные наблюдать, не могли решиться. А мой Наставник решился.

Звезда взошла над горами, и мой Наставник воззвал к ней, и сотни смертей утолили ее жажду, и звезда ответила. Господин долины Эонра принес не победу, но отсрочку.

Вот только.

Самая малость.

Ритуал добил раненых.

Наставник смотрел на долину, и в лице его не было ни сожалений, ни раскаяния. За столько лет они должны были сжечь его дотла и прогореть сами. Тогда, в прошлом, все решили, что мой Наставник какой-то сумасшедший или несчастная жертва обстоятельств, а оказалось, что он именно такой.

– Ты снова забыл представить Линии своего нового ученика, – заметил Нарая тогда, когда мы удалились от кургана слишком далеко.

Вот теперь сожаление появилось.

Но я был далек от того, чтобы осуждать Наставника, который до сих пор считал, что у него только один ученик. Наставник меня даже не выбирал: он поддался уговорам господина Наоку, и я никогда не хотел занять место Эви.

Долина Эонры была ошибкой. Ничто так не подрывает силы, как понимание, что и великие могут ошибаться. Линии должны расти, а не пресекаться; но теперь уже поздно искать причины. Учителя простили нас, но повелели не забывать.

Скорбный лик смотрел на долину. Неясные условные черты, две черных неровных дыры на месте глаз. Перед ним полукругом стояли шесты с черепами и ярко-фиолетовыми лентами. Ленты хлопали на ветру; черепа наблюдали за скорбящим ликом, и на лбу каждого был нарисован синий глаз.

– И этому мы подчиняемся, – горестно сказал Нарая. – Ты видишь, ученик?

Я торжественно кивнул. Святилище было в порядке, и Наблюдатели были в порядке, несмотря на прошедшие годы, и даже ленты не поблекли.

Святилище располагалось на месте ритуала. И, повернувшись к нему спиной, я мог видеть, где, над горами, в тот день поднялась Звезда. Мысли об этом вызывали тревогу и трепет.

Наставник закатал рукав и вложил руку в одну из черных дыр, почти до предплечья. Его лицо не дрогнуло, когда скорбящий лик начал плакать: когда красные струйки потекли из черноты по камню, на землю, успокаивая всех, кто лежал в ней.

Несмотря на то, что Наставник провел ритуал для всего анклава, отвечать принужден был он один. Я считал это несправедливым.

Наставник вытянул руку и быстро завернул в ткань, но я успел увидеть идущие спиралью влажно блестящие проколы. Далеко ли уходила тьма и что пряталось за ней, об этом я думал, когда потянулся ко второй глазнице.

– Мой ученик, – Наставник перехватил мою руку; вопреки впечатлению, его хватка была сильной и жесткой. – Не надо.

Я в растерянности уставился на его лицо, ища подсказку, что сделал не так. Как ученик, я разделял его судьбу и обязанности, а скорбящий лик должен был плакать двумя глазами, и я был уверен, что эту обязанность исполнял Эви.

Нарая хрипло засмеялся, и камешки заскрипели под приближающимися шагами:

– Как же ты будешь проводить его через испытания, Нэлле?

– …это больно, – после длинной паузы сказал Наставник.

– Ходят слухи, господин долины Эонра, – Нарая прошел между шестов. Фиолетовая лента ударила его по лицу, и он раздраженно отбросил ее в сторону. – Люди говорят всякое. Твой ученик у тебя уже два года, а ты не допустил его и до первых испытаний. Ты не ввел его в круг и не передаешь знания, а ваши способности даже не близки.

Рука Наставника ослабла. Я никогда не видел его таким растерянным и смущенным.

– Еще рано. Он не готов.

– Господин долины Эонра, ты не выполняешь свои обязанности, – голос Нараи неуловимо изменился; нечто незнакомое, нечто чуждое. Словно через него говорил кто-то другой. Нарая приподнял руку, указывая то ли вверх, то ли на скалы: – Мне было Указание. Они ждут.

Наставник отпустил меня; его руки безвольно повисли вдоль тела, и он пошатнулся, словно разом лишился сил, а потом покорно склонил голову и прижал ладонь к знаку Линии.

Нарая отступил назад. Его охранники приблизились, и женщина-угорь бережно приняла протянутую трубку, а мужчина-угорь протянул Нарае нечто, завернутое в ткань. Я думал, внутри приношение, но внутри оказался железный лом.

Железо рассекло воздух, и…

…ударило по шесту, и…

…череп сорвался…

Череп не упал; я успел подхватить его и прижать к груди. Наставник стоял равнодушно, как будто не видел святотатства, что происходило перед ним. Нарая оперся о лом, тоскливо поднимая взгляд к белесому небу:

– Я так устал, Нэлле.

Рев мотора отразился от скал и вернулся с двукратной силой. Машина со знаками Геммет с шумом перевалила через гребень и помчалась по долине, торопясь больше, чем полагалось торжественности места. Нарая рассмеялся и отбросил лом; охранники забрали лом и вернули трубку с той же безупречной предупредительностью, и вся троица спокойно пошла прочь.

Выскочивший из машины господин Наоку пораженно уставился на разгром, а потом на нас, не находя слов. Выходка была совершенно дикой, и я хотел вмешаться, чтобы сказать, что виноват Нарая, во всем виноват Нарая, но господин Наоку меня прервал:

– Я знаю. И ты, ученик господина Эонры, не при чем.

Служители взяли у меня череп и начали молча наводить порядок. Грохот крови в ушах никак не утихал – Наставник должен был смотреть за святилищем, и он снова не выполнил то, что от него ожидали, и снова вокруг него был хаос, и я читал это во взглядах двух офайот, вместе сотней непроизнесенных слов и невысказанных обвинений, пока господин Наоку не бросил Наставнику в лицо:

– Давай, разрушай то, что делали другие! Я прикажу все восстановить.

Наставник повел плечами и с вызывающей медлительностью произнес:

– А что вы мне сделаете?

Мне показалось, что сейчас господин Наоку сорвется на грубость; или просто развернется и уйдет. Но вместо этого в его словах послышалась мольба.

– Отпусти Эви. У тебя пока еще есть живой ученик. Отступись, или кара, которая на тебя падет, будет страшной.

– Что может быть страшнее, когда бьют в спину те, кого считал друзьями? – безразлично отозвался Наставник.

Господин Наоку вздрогнул; но голос его был тверд.

– Я всю жизнь положил, чтобы получить то, что есть у меня сейчас. Представь себе, моя земля мне важнее, чем ты. Не ошибайся больше, господин долины Эонра, или я казню тебя лично.

Глава 5. Второй ученик

– И у благодарности, и у дружбы есть свой срок, – сказал Наставник и отбыл в никуда, оставив меня организовывать свое посвящение самому. Наставник верил мне и полностью полагался на меня. Я был польщен. Да.

С утра в залив загнали большую льдину: зубатки нарисовали на ней мишени и ради публики устроили соревнование по стрельбе, и грохот разрывов метался между сопок.

Сегодня в Геммет возвращались заместители господина Наоку, и башня была наполнена разговорами ни о чем и ни к чему не обязывающими улыбками. Я знал, что мы, геммет, неодобряемы в анклаве; что нас считают ненадежными; людям, собравшимся здесь, было все равно. Ни к чему не привязанные, пустые внутри – такие же, как я.

Место у доски с распределением было занято – торги должны были пройти после испытаний учеников, но заявки от хозяев земли были уже известны. Ритуалисты, работающие на домены, отличались от остальных: они вели себя иначе, держались иначе, словно их объединяло нечто незримое, и говорили полунамеками, понятными им одним. Доменам всегда не хватало людей, и там хорошо платили – достаточно, чтобы люди из малых кланов обеспечивали клан.

Передо мной расступились с удивлением, потом – с насмешливым пониманием.

Сегодня знаки на доске изменились. Господин Форта был вычеркнут из торгов уже два года – что бы господин Наоку ни говорил моему Наставнику, он счел нужным выражать протест. Но сегодня господин Наоку поставил временный запрет на запросы Господина Колодца.

Я внимательно рассматривал яркий красный треугольник, словно он мог дать подсказку. Господин Юэнте был самым младшим учеником своего учителя и даже не успел потерять имя, а потом ничем не выделялся из ряда других хозяев земли. Я не слышал о нем ни доброго, ни плохого, и, столкнувшись с такими гигантами, как Господин Озер или Господин Форта, я теперь знал, что хозяину земли в похвалу – когда его имя по анклаву не гремит. Что-то произошло, когда господин Юэнте пропустил свою стражу, что-то, что господина Наоку насторожило.

Меня пропустили обратно, смотря в спину так, как будто были уверены, что я вернусь.

– Я уже думал, ты собрался подписать контракт. Какой из? – Анджети выразительно хохотнул, но из его глаз, шарящих по моему лицу, смотрела тревога. Я покачал головой и занял свободную скамью, и Анджети упал рядом, сразу расслабившись, и протянул мне сложенную гармошкой полоску бумаги. Я забрал сообщение, стараясь не торопиться и не привлекать внимание. У Анджети был доступ к подвальным архивам, у меня не было. – Говорят, наш любимый Господин Форта желает взять себе новую жертву в ученики…

На руках Анджети всем еще оставались ожоги, полученные два года назад в машинном зале – Анджети никогда не пытался их лечить. Я знал, что однажды он шагнет слишком близко к краю.

Шелест разговоров сменился тишиной. Тонкокостный человек с красивым нервным лицом стремительно вошел в зал, и Анджети вскинул руку, первым привлекая внимание.

Я отодвинулся на край скамьи, тщательно скрывая досаду. Офайот Ренерьяви поприветствовал нас в изящной холодноватой манере и опустился на освободившееся место, расправляя длинную накидку в виде крыльев ската.

Накидку без украшений, без знаков семьи, земли, клановых знаков. Ренерьяви носил одежду изгнанника с той же гордостью, как Анджети свои ожоги. Но у светлых магов, в отличие от прочих, есть выбор, даже если их вышвырнули из клана – и Ренерьяви пришел в Геммет и поднялся.

За что Геммет тоже не любили.

Однажды господин Наоку обмолвился, что хотел попросить Ренерьяви стать моим наставником, и я благодарил Учителей, что этого не случилось. Ренерьяви был не из тех, с кем приятно иметь дело.

– Вы только что прибыли с севера? – Анджети придвинулся к нему ближе, смотря снизу вверх.

– Как только позволили льды, – Ренерьяви к нему даже не обернулся. Но я был уверен, что он замечает и впитывает и внимание, и восхищение. – Надеюсь, мое отсутствие не продлилось слишком долго. И я сумел выполнить хотя бы часть возложенных на меня задач…

– Господину Наоку не хватало такого человека, как вы, – еще немного, и Анджети мог бы протереть взглядом в Ренерьяви дыру. – Только на вас он может полагаться. Что можно делать полтора года в домене?

В тишине его голос прозвучал громко. Слишком громко.

Заместитель Кайне остановился на пороге. У него было открытое приятное лицо – слишком открытое; на его накидке голова пумы, герб Первого клана, была по размеру равна гербу Геммет, и это заметили; его замешательство было быстрым, но это заметили тоже, и когда он шел под любопытными и враждебными взглядами, все уже было решено. В домене Френзелетт у заместителя Кайне был клан, дом и семья, но его вызов был слишком внезапным, а отсутствие слишком долгим, достаточно долгим, чтобы служители Геммет, подозрительные и переменчивые, перестали ему доверять.

– …если доменовцам так хорошо в доменах, там бы и оставались!

Иногда мне казалось, что на языке Анджети выжжено не «молчание», а «слово». Ренерьяви тонко улыбался, даже не пытаясь его прервать.

Кайне остановился напротив нас, делая вид, что не замечает грубости, обменялся сдержанными приветствиями с Ренерьяви и дружелюбно обратился ко мне:

– Я возьму твою работу, ученик господина Эонры. Желаю тебе легко пройти Круги, – и прошел дальше, к сородичам из клана, сидящим отдельно от всех.

– Как разговаривать с человеком, зная, что каждое твое слово к вечеру будет у его кураторов? – Анджети скосил глаза на меня, и с извинением, и приглашая повеселиться вместе с ним.

Я не ответил, ощущая в сердце глухую пустоту.

У ступеней башни Геммет меня ждал человек в вороньей маске. Сначала я решил, что мне пришли мстить, но я слишком устал, и мне было безразлично. Потом я понадеялся, что наставник Йонерре хотя бы не станет подходить при всех, но он подошел прямо ко мне и сказал:

– Я ищу твою сестру.

Низкорослый, чернявый и всегда угрюмый, наставник Йонерре выглядел так, будто постоянно решает сложную задачу, и сейчас он смотрел исподлобья, в полной уверенности, что мне только и дела, что бегать по задачам темных доменов, темных наставников и пропавших темных учениц. Порой мне казалось, что я родился с губительным пороком – только взглянув на меня, окружающие верили, что нашли ответ и решение. Ритуалисты Геммет стояли на верхних ступенях и откровенно смеялись. Пробыв здесь столько лет, я так и не научился главному навыку хороших светлых магов, которые, как мой Наставник, плевать на всех хотели.

Солнце поднялось уже высоко, а у меня было полно дел, и я ответил так вежливо, как мог:

– Почему вы пришли ко мне? Я – ритуалист из Геммет, моя сестра – будущий воин клана. Мы не близки.

– Передай ей, что я ее жду, – сказал он и пошел прочь.

Солнце поднялось уже высоко. Я смотрел, как оно рассыпает лучи по небу, перебирая пальцами сложенную гармошкой записку Анджети, и прислушивался. Эхо выстрелов гуляло между сопок: айсберг еще не сдался. Все веселье сейчас шло у зубаток и береговых орудий, но малышню туда не подпускали, и я пошел в другом направлении, по узким ступеням вниз к берегу.

Не так уж много радости, когда ты светлый маг и ритуалист из Геммет, а твоя младшая сестра – темный маг и будущий воин клана. Йонерре стал ее наставником совсем недавно; когда я пытался спросить, почему темный маг, наставник темного мага, вечно ничего не знает – что мне неизвестно о дисциплине темных магов? – сестра кричала, что мой-то, что знает мой, который бросил меня на годы. А потом начинала ругать моего Наставника последними словами. Едва ли мне хотелось слушать все это снова, но, рано или поздно, все равно...

Конечно, у клана был дом в городе, высокий дом из толстых бревен под крышей из китовой кожи, но маленьким косаткам вовсе не было охоты сидеть дома. К подножию сопки лепились длинные рыбачьи дома, но лодки, вытащенные на берег, давно прогнили, и сами дома выглядели так, будто развалятся вот-вот, с забитыми окнами, дырами в крыше, и из травы вокруг выглядывали выбеленные временем тюленьи кости.

Я прошел к провалившемуся крыльцу одного из домов, аккуратно перешагивая через кости, потому что не мной положено, не мной сдвинуто, к известной двери, и постучал нужным образом.

– Сын Эштоны, – важно поприветствовал меня нынешний часовой. Мне всегда радовались так, будто считали, что я останусь.

Я подозревал, что тайное убежище клановой молодежи было известно старшим, но они поддерживали эту маленькую игру. Я прошел по коридорам, освещенным тусклыми жировыми лампами, потому что таков был обычай, по коридорам, соединяющим все дома, по крошечным комнатушкам, полным важных трофеев, полных троюродных братьев и сестер, троюродных племянников и племянниц, делающих себе амулеты, рисующих знаки на коже, шушукающих над тайными гримуарами, которые сумели выкрасть из хранилищ, потому что их никто не охранял, вслед за громкими в звуками ударов молотка.

Кровь быстрее побежала по венам, отвечая на ритм близкой, родной крови. Моя сестра, дочь Эштоны, была самым лучшим существом в анклаве. Но прошло слишком много времени с тех пор, когда мы были детьми.

Сестренка сидела на столе и вбивала в деревянную дубинку железные гвозди. Я прислонился к косяку и сообщил:

– Тебя искал твой наставник.

Она не ответила, но я видел, как ее ноздри гневно раздувались при каждом ударе молотка.

– Тебе он не нравится?

Мне не нравился Йонерре, но ничего нельзя было изменить. Связь между наставником и учеником не разорвать. Даже когда мой клан приказал моей сестре пойти на обучение к человеку из чужого клана я, старший брат, ничего не мог сделать. Ей повезло, что ей нашли наставника: не всем так везло. Но я не понимал, как сестра ухитряется его игнорировать и не подчиняться его приказам: пусть даже она всегда была своевольной, и она была дочерью Эштоны, и дядя не позволил бы нанести ей обиду. Иногда мне казалось, что наставник Йонерре рад не более чем его ученица.

– Дядя обещал, что моим наставником будет Лалейта. Будь мама жива, с нами бы не посмели так обращаться!

Так возвращение Лалейты всколыхнуло старые обиды. Но еще когда клан отправил Лалейту вместе с Марианом, было понятно, что ему определена иная судьба – и, очевидно, другой ученик. Я хотел бы спросить, зачем сестре дубинка, но еще подростками мы поклялись не задавать лишних вопросов. Не так уж много можно сделать, когда ты ритуалист из Геммет, а твоя младшая сестра мечтает принять знаки маледжет.

Но, стоило ей увидеть полоску бумаги, сложенную гармошкой, сестра заулыбалась; утерла пот со лба и, невзначай, вытерла глаза, вытащила сообщение у меня из рук, пряча в складках одежды, и сладко сказала:

– Как же приятно иметь брата из Геммет.

Конечно, в Геммет знали, что каждый помогает своему клану. Это входило в правила игры. Все знали, чем можно делиться, а чем нельзя. Но, делая это, и используя Анджети, который выполнял мои просьбы и ничего не спрашивал, я ощущал себя… виновным.

– Дядя проговорился, что клан готовит тебе другого куратора. Который будет относиться к тебе лучше, чем прошлый, – над ее бровями поблескивали черной краской свежие татуировки юной ученицы; ее кожа была выкрашена белым, и я чувствовал вблизи сладковатый запах взвеси из мела. – В вашем управлении слухов знают, когда Господин Озер возьмет наш клан под свою руку? Родители были правы, что делали ставку на тебя. Я слышала, твой безумный наставник наконец допустил тебя в Круги. Из нас двоих только ты хороший, тебя уже ждут тебя с дарами, а дальше ты получишь знания Эви, а потом Господин Озер поможет тебе, Господин Озер возвысит тебя, и ты займешь высокий пост при дворе, а потом поднимешь нас, наш клан….

Вот поэтому Господин Озер нас к себе и не пускает.

Сестра вгляделась в мое лицо и резко поменяла тон:

– Мой дорогой брат, ты даже не улыбнешься своей единственной сестре?

Захватившая меня тоска становилась все глубже, и даже отзвук родной крови вскипал в венах горечью.

– Моя милая сестра, я счастлив.

– Милый брат, клан заботится о тебе. Старшие говорят, пора привлекать тебя к делам семьи. Господин Озер избавит тебя от наставника. Если не великий владыка, кто сможет? Ты попросишь его? Попросишь?

– Нет.

Она вновь взяла дубинку, пробуя пальцем ржавые гвозди, и по ее напряженной фигуре, по скованным движениям, я понимал, что виноват. Мне было жаль.

– Что бы сказала мама?

– Она умерла.

– Что бы сказал папа?

– Он умер.

– Он не мертв!

Дубинка врезалась в стену, выбив щепки, и застряла. Сестра попыталась ее раскачать, но кривые гвозди держали крепко.

– Это потому что у тебя отравленная кровь и пустота внутри. Ты не любишь свой клан, свою землю, свой анклав, свою семью…

Перечисление могло длиться бесконечно. Именно поэтому я не хотел приходить. Все наши разговоры заканчивались так.

– …я помню, когда мы были маленькими, ты не хотел со мной играть!

Я пожал плечами и отвернулся, но так и не смог сдержаться:

– Прости, мне никогда не нравилось играть мертвыми рыбами.

Сестра бросила дубинку торчать в стене и сухо велела:

– Ну и вали.

В центральном управлении меня чуть не разорвали с вопросами, где мой Наставник. Наставник имел свои обязанности, но последние два года их не выполнял, потому что уехал в тюрьму. До тюрьмы, впрочем, не доехал, как и положено светлому магу, потерявшись по дороге. Мой Наставник сопоставлял Изречения между собой и был мастером их сочетаний, усиливающих красоту и ясность, и никто не занял его место, найдя тысячу причин; а заставлять светлых магов умел только господин Наоку, но на Наставника махнул рукой даже он, даже Судьи, и теперь все считали, что миссия возложена на меня.

Может быть, им понравилось, как я заковал своего Наставника в цепи. Никто так не делал, а я сделал. Замечательный ученик.

Я получил документы, что состояние моего здоровья достаточно стабильно, чтобы выдержать испытания; принес и заверил разрешение клана, которое должен был испрашивать Наставник, и характеристику Геммет, которую должен был получить он же, составил запрос Наставника на мое присутствие в Круге за Наставника, и оформил пропуск на выезд из города на нас обоих. Будничной суетой я старался заглушить тревожность, все равно то и дело замечая, что замираю с пачкой документов посреди коридора.

Большой Круг – праздник анклава, малый Круг – ритуал для учеников. Каждый наставник должен представить выбранного ученика Великим. Это первое испытание: сердце Великих ликует от продолжения Линий, от наследования традиций анклава, и Великие дарят дары. Посвящение в круг таинств, радость и честь.

А если Великие недовольны, они что-то отнимают.

Моему Наставнику приказали привести меня в малый Круг. Настолько Великим надоело ждать. От выбора ученика до представления проходит время, когда наставник проверяет готовность ученика – но не два же года!

Как ритуалист из Геммет, я принимал участие в подготовке Кругов. Я знал, что каждый ученик волнуется – это нормально. Но при всем желании я не мог испытать ничего, даже отдаленно похожего на радость. Я знал правила; и в испытаниях светлого мага нет ничего торжественного и значимого; но я бы не отказался от, может быть, напутственного слова...

На бесконечные раздражающие вопросы, где мой Наставник, я не мог ответить. Мой Наставник был полностью во мне уверен: и в моей силе, и стойкости, и в подготовке. Именно так.

Эви пропал без вести, когда шли прошлые Круги.

Руки тряслись так, что я не мог поставить подпись. Я глубоко вдохнул, смиряя панику, и аккуратно подтвердил, что я предупрежден о всех последствиях ритуала, и обнаружил, что вокруг наступила странная тишина.

Люди, только что одолевавшие меня вопросами, исчезли: никого не было даже за стойкой, и я успел увидеть, как за рабочими столами закрылась дверь – и за ней послышался стук будто бы придвигаемой мебели. Все двери, до того открытые, теперь были закрыты – кроме одной, и я повернулся к ней, теперь слыша приближающуюся тяжелую поступь.

Звук шагов вползал через узкий проем, заставляя содрогаться здание, хотя я знал, что на самом деле оно не движется, нет, но стены маленького зала сдвинулись, и электрические лампы превратились в коптящие жиром плошки, потому что меня загнали в ловушку, так, что осталось только выброситься на берег, а фигура, возвышающаяся до потолка…

Хозяева земли не покидали свою землю, но они направляли Посланников.

На серых и серебряных одеждах расцветали безобразные анемоны домена Госпожи Уннерит. Полумесяц головного убора украшали нити бусин, спускавшиеся до самого пола, бусин из кости и красного коралла. Я прижался к стойке и опустил голову, надеясь, что оно пройдет мимо, но шаги остановились напротив.

Двойник Госпожи Уннерит почти упирался в потолок. И, когда она наклонилась ко мне, то нити бусин стремительно заскользили вниз, отгораживая нас шелестящей завесой.

– Ученик господина долины Эонра, – ее голос заползал в уши как белые черви. От нее пахло холодом, морскими водорослями и йодом; землей, только освобожденной ото льда, и растаявшей могилой. – Мое чистейшее приветствие для вас и вашего возвышения.

Пол покачивался под ногами. Ее сила давила рокотом прибоя, всеми прибрежными скалами, сжимая голову, грозя сокрушить слабый разум и бросить в темный водоворот, на зубья скал, которые будут перетирать меня долго, бесчисленные эоны, пока и камни, и наш анклав, не превратится в песок. Я ощущал, как подрагивают пальцы на ленте Офи; как впивается в спину край стойки, и держать глаза открытыми становилось все сложнее.

– Ученик долины Эонра, – Госпожа Уннерит протянула руку, стирая слезу из уголка моего глаза, оставляя на щеке влажную дорожку, и так же медленно распрямилась. – Тебя ждет гость.

Я ухватился за стену, чтобы не упасть. Госпожа Уннерит неспешно шествовала дальше, не сомневаясь, что я последую за ней.

И я последовал за ней.

Иногда я думал, что будет, если Госпожа Уннерит встретится с дверным проемом, который будет слишком низок для нее. Посланники хозяев земли возвышались над людьми – конечно, не для того, чтобы приказать превосходство. Я должен был проявлять почтение, иначе это повредило бы и мне, и Наставнику. Все равно, позови я на помощь, никто не пришел бы.

В комнате, куда она меня привела, был только один человек. Он сидел в кресле, спиной к нам, и когда Госпожа Уннерит встала рядом и торжественно произнесла:

– Второй ученик Господина Форта Френзелетт готов приветствовать тебя.

Он вскочил и порывисто шагнул мне навстречу.

Длинные одежды Второго ученика волочились по полу. Темные, расписанные символами домена, белыми ромбами и точками, украшенные деревянными бусинами. Низки деревянных бусин свисали с его головного убора, так, что закрывали лицо, лицо за полупрозрачной тканью, за которой расплывались черты, но я был уверен, что он широко улыбается:

– Ученик господина Эонры. Я мечтал тебя увидеть.

Я стоял неподвижно, касаясь нужных знаков, и старался дышать медленно и размеренно. Второй ученик обошел меня по кругу, в шелесте одежды, в постукивании бусин, единым, слитным движением хищника, оценивающим жертву.

– Не бойся. Я прибыл, чтобы забрать наших людей. Я принес тебе подарок. Смотри. Это подарок.

Я успел подставить руки, подхватывая тяжелый резной цилиндр – черный в белых ромбах. Второй носил тонкие замшевые перчатки; Второй продолжил свое кружение; если бы он решил откусить мне голову, я едва ли смог ему помешать, но я планировал драться до последнего, и я монотонно произнес:

– Я приношу извинения, что не могу принести вам подарки в ответ. Если бы я знал о вашем появлении…

Меня бы здесь не было. Эта компания что, это понимает?

– Я попросил меня представить; смотри, получилось же хорошо? В следующий раз я принесу еще подарок. Хорошо?

Нет.

– Я знаю, что прибыл слишком рано. Ты еще не прошел Круги, а это неправильно. Но как было удержаться? Я хочу принести поздравления первым. Это хорошо?

Нет, нет. От того, как он мельтешил и тараторил, голова шла кругом; я уже не успевал за его движениями.

– Только прошу, без церемоний. Мы оба с тобой – инуу, а значит, будущее. Мы должны стать друзьями, – он резко остановился напротив, и нараспев повторил: – Дол-жны.

Лучше бы мне откусили голову.

Про Второго ученика Господина Форта говорили мало. Второй ученик терялся в тени учителя, а это значило, что он был неудачным учеником.

Второй ученик был невыносим.

Он заходил в каждый кабинет, заглядывал через плечо, рылся в шкафах и задавал тысячу вопросов каждому, кто не успел убежать. Он застревал у каждого окна и восторгался морем, и облаками, и горами, и каждая травинка и деревце вызывали у него бурю восхищения, и он вел себя как человек, которого только что выпустили из подвала.

Впрочем, возможно, так оно и было.

Зато страх перед ним заметно поблек, потому что делал он, а стыдно было мне.

– В ваших землях так здорово. Вы все такие беспокойные и смешные, – поделился Второй и зевнул гораздо шире, чем мог бы человек. Из открытой арки в лицо ударил дневной свет: внизу, по заливу шли белые волны, и на них колыхались льдинки.

Второй прошел по длинному извивающемуся телу твари, выбитой на камнях, и остановился прямо на клыкастой пасти, и его голос разлетелся по внутреннему двору:

– Я не помню, чтобы я убивал Эви. Ты – последним его видел.

Ну что же. Это должно было прозвучать.

Я достал из внутреннего кармана деревянную фигурку и вытянул перед собой, и Второй ученик недоуменно откликнулся:

– Что это?

А что это, что это. Именно то, чем выглядит.

– Танцующая кошка, играющая на губной гармошке. Вот это он мне подарил в нашу первую и последнюю встречу, и сказал, что это меня развеселит. Все.

А потом он умер. Я не могу сказать, что это меня развеселило.

– Ах, это не кошка, – Второй приблизился, приглядываясь, но не касаясь фигурки и даже спрятав руки за спиной. – Это Исельих. Оно танцует, и играет, и рассказывает сказки. Я помню, Эви попросил это у Господина в подарок – Господин был удивлен – Господин предлагал за контракт ценные дары.

Я слышал, что Эви работал на домены, но я не был готов, что об этом произнесут так запросто. Солнце опускалось за спиной Второго, и его тень коснулась моих ног и поползла вверх.

– Ты знаешь, кто я? – Второй спросил это буднично, без угрозы – даже с иронией. Но это был простой вопрос, и я ответил почтительно и безразлично, не поднимая взгляд:

– Вы – Второй ученик Господина Форта Френзелетт, могущественного и великого. Вы – будущий хозяин земли, и ваш домен протянется далеко на восток, до самого залива…

– До самого залива, – эхом отозвался Второй. – Так говорят люди? Нет, ты не знаешь, ученик господина Эонры.

Порыв ветра тронул занавеску, которая закрывала его лицо – бусины не дали ей подняться, но Второй поспешно придержал ее за край.

– Господин справедлив. Но он наказывает и карает как правитель – его рука не должна дрогнуть. Но рядом с ним есть тот, кто просит его проявить милосердие. Это я, – Второй прижал пальцы к своему знаку, ромбу с двумя точками, с явным удовольствием позволяя проникнуться осознанием. Вся его неловкость теперь исчезла, и я со внутренней дрожью понял, что теперь будет сказано главное – и я не хочу это слышать. – Я просил о милости к тебе и твоему Наставнику.

В зале отправления собралось столько чужаков, что я почувствовал себя плохо и остался снаружи, пока Второй отправился подписывать реестры передачи. Всех прибывших забирали себе домены, чтобы не тревожить ничейные земли, так они говорили, и потому что доменам так было нужно. Но я ни разу не слышал, чтобы Второй ученик лично забирал людей, и я вовсе не слышал, чтобы Второй покидал свой домен.

Чужак нервно ходил по пустой комнате. Его переодели в одежду чужака – его кожа казалась еще смуглее рядом с белой тканью, белой накидкой со стилизованным кораблем и датой прибытия, но выглядел он немногим лучше, чем я помнил. Что-то было странное в его пружинистой походке и резких движениях, что-то, что скрылось, когда он меня заметил; сосредоточенность сменилась радостью, он резко остановился, и, явно копируя кого-то, с долей официальности произнес:

– Ученик господина Эонры. Из десятого домена. Управление Геммет.

И прижал ладонь к белому полотну.

Я попытался понять, что он имеет в виду – а потом тихо подсказал:

– В приветствие коснись своего знака.

Должно быть, он решил, что мы прижимаем ладонь к сердцу или плечу. Чужак нахмурился, соображая, потом сдвинул пальцы на корабль и подошел ближе:

– Рад, что с тобой все в порядке. Что ваши… кто бы то ни был, не причинили тебе вреда. Как я смогу тебя найти?

Я отступил к двери, на случай, если он вздумает снова хватать меня за руки. Мне стоило бы уйти и не подвергать ни себя пересудам, ни его опасности, но чужак меня останавливал; мелкая, выбивающаяся из привычного порядка деталь, его неправильность, то, как смешно и возмутительно он думал, что меня надо жалеть. Чужак был иноземной пряностью, вкуса которой я не понимал, вмешательство в его жизнь наделяло меня ответственностью, и, не в силах отвести взгляд от второго Знака на его накидке, треугольного солнца рассветного и солнца подземного, я холоднее, чем хотел бы, спросил:

– Ты принят к служению в домен Господина Френзелетт?

– Я ни бельмеса не смыслю среди ваших господ, – беззаботно ответил чужак; с дерзким бесстрашием незнающего. – Но я решил, что единственному человеку, который отнесся ко мне по-человечески, можно верить, а это знак вышит у тебя на этой тряпке аж два раза. Тем более, у него есть имя!

Надо же. Из всех талантов ему досталась только внимательность.

– Форт Френзелетт – место, где Господин начал свой путь, – «место, где его учитель, Господин Юга, прежде чем уйти в долину Эонра оставил его, как нелюбимого, ненужного ученика» я не произнес, потому это была лишняя часть истории. И прошел пальцами по знакам, которые окружали мой, связанный со знаком учителя, как будто захватывали в ловушку, брали в кольцо. – Это – значит, что я у него в долгу. Это – что мы кровные враги.

– …неудачно получилось, – признал чужак после длинной паузы.

Наверное.

Чужак опустил взгляд, словно испытывая неловкость – впрочем, для него не было разницы, и я отмел вероятность, что ему неловко передо мной – и с насмешкой над собой заметил:

– И имени у него тоже нет.

– Кому нужно называть темных господ по имени?

Кроме странных чужаков, которых привозят большие корабли из-за края земли, которые хотели бы дать имя всему, что видят.

– Меня… тревожит, что вы зовете их «темными».

– Они всегда находятся во тьме. Ничего плохого здесь нет.

– Их ослепляют? – напряженно спросил чужак. – Вырывают глаза?

Откуда только у чужаков столько жестокости.

– В подземные гробницы никогда не проникает свет, – я все же задумался; откуда мне знать, что делают с глазами темных господ? Едва ли их глаза им нужны. – Там только тьма.

Глаза чужака округлились; но прежде его новых вопросов Второй ученик оказался рядом, невидимо и неслышно, проскользнул мимо так, что не зашелестела ни одна складка ткани, ни одна бусина не ударилась о другую, и по-хозяйски положил руку ему на плечо, смотря на меня.

– Наш домен – лучший домен анклава. Идем же со мной. Ученик господина Эонры нас навестит. Однажды.

Никогда.

Я шел прочь достаточно медленно, чтобы никто не подумал, что я волнуюсь, но взгляд Второго ученика следовал за мной, через стены, через двери, через улицы, так и оставшись со мной. Как все неудачно вышло. Я не хотел подводить чужака, но уже ничего нельзя было изменить, и, прояви я внимание, я бы подставил его еще больше.

В убежище я закрыл двери на засов, уверенный, что не открою их, кто бы ни бился. И лег на кровать, поставив рядом фигурку пляшущей кошки.

«Пой и пляши, только не плачь, до тех пор, пока не придет…»

Мне всегда казалось, что Эви купил это на случайной ярмарке, потому что нелепая кошка показалась ему забавной. Я помнил, что он попросил меня улыбнуться. У меня получилось?

В этот раз меня разбудили писклявые немелодичные звуки, как будто тот, кто совсем не умеет играть, мучает губную гармошку. Я лежал, не в состоянии пошевелить и пальцем, и даже не был уверен, не снится ли мне.

Потом послышался топоток мягких лапок. Неуклюжий, приплясывающий ритм, как будто тот, кто совсем не умеет, пытается танцевать. Топоток обогнул раскладушку и сделал круг, потом еще круг, и еще...

Светила лампа. Там, где стояла фигурка было пусто. Я откинулся на подушку и снова закрыл глаза.

Глава 6. В Кругах

Стоило Наставнику услышать о Втором ученике, он сразу помрачнел. Я хотел бы верить, что он хоть немного пожалел, что появился только перед отправкой дневного поезда, но это было бы слишком наивно.

Я пришел заранее и ждал с самого утра, не зная, подойдет ли он вовсе – но я не мог прийти позже и заставить Наставника ждать; это было бы непочтительно – и я чувствовал себя ужасно. Мне было без разницы, кто поет и пляшет в ангаре, пока я пытаюсь уснуть, потому что все вокруг в моей жизни делали именно это, но посреди ночи я вдруг подумал, что безответственно отношусь к предстоящему ритуалу, и до рассвета читал пятый том Изречений. К счастью, в поезде нам полагалось отдельное купе, и я прижался виском к холодному стеклу, успокаивая пылающую голову.

– Второго ученика называют бесталанным, но Второй ученик рядом с Господином Форта уже долгое время. И он до сих пор жив; он не добился высот, но его положение устойчиво, – Наставник рассмотрел протянутый резной цилиндр и отщелкнул крышку. Я цилиндр не рассматривал, и старался лишний раз к нему не прикасаться.

– А человек, который может замолвить слово перед таким чудовищем, обладает огромной властью.

Второй ученик, не чета Третьему, оказался опасным противником. Поэтому я не выкинул его подарок, хотя хотел – чем больше знаний о его намерениях, тем лучше.

– Не называй Господина Форта чудовищем, – нравоучительно отозвался Наставник. Из цилиндра выпал металлический ромб с двумя точками, свитый в трубку: с одной стороны его было кольцо, через которое можно было продеть цепочку или подвесить ромб на одежду. Номерные ученики Господина Форта не обладали своими гербами, только такими: Второй ученик передал мне свой личный герб. – Кажется, это знак дружбы; вместе с этим ты можешь обратиться к его клану, или его союзникам...

Амулет остался лежать на столике между нами, покачиваясь от движения поезда. Наставник аккуратно придвинул ромб ко мне:

– Бери. Он твой.

Зря не выкинул.

Новость о вмешательстве домена Уннерит Наставник воспринял без удивления, и только поморщился:

– Не люблю их. Надоели.

Я думал, что Второй ученик обратился к союзному домену, чтобы получить защиту, если Наставник вздумает напасть; но сейчас я заметил, что Наставник вертит на пальце кольцо с крупной печаткой-анемоном, и понял, что дело не только в этом:

– Вы знаете?..

– Все офайот знают офайот, маледжет маледжет, инуу инуу. Все высокие господа знакомы, – он повернул кольцо печаткой вниз и сжал кулак, и уставился на меня с таким видом, какой принимал, когда хотел проявить внимание: – …ты сейчас в том возрасте, когда заводят полезные знакомства. Ваше поколение будет править следующими.

Так что мою реакцию он видел в подробностях.

Знакомство с будущим владыкой земли было, конечно, полезным – врага надо знать в лицо – но менее дурной идеей от того не становилось. Учитывая, что наши наставники были связаны местью, я считывал намерения Второго как угрозу. А на лице у него все равно была занавеска.

– Половина из тех, кого ты сейчас считаешь друзьями, уже через десять лет станет твоим врагом, – легко пожал плечами Наставник, словно читая мои мысли. Я решил, что Наставник шутит. Чувство юмора у него было именно таким.

– А с Господином Форта вы тоже?.. – я надеялся переключить Наставника на другую тему, но стушевался, не закончив фразу. Наставник не разозлился, но ответил так, как отвечал тем, с кем не хотел разговаривать:

– Я встречался с Господином Форта, еще когда он был учеником. Он производил хорошее впечатление. Не могу ничего сказать плохого.

Поезд набирал ход. Вдаль убегали прибрежные сопки; белые конусы вулканов приближались, но потом скроются и они. Стекло там, где я его касался, нагрелось, и движение поезда отдавалось в голове вибрацией, и я сел ровно, глядя на стену рядом с Наставником. Держать глаза открытыми становилось все сложнее, но Наставник не должен был понять, что я готов уснуть прямо перед ним.

Наставник выпрямился, сложил руки перед собой, словно волнуясь, и спросил:

– Так… чем ты занимался эти два года?

Сначала я увидел, как движутся его губы; потом пришло звучание, и только потом осознал смысл. Все почти бессонные последние дни догоняли меня именно сейчас, и ответная фраза путалась и теряла слова.

– Что с тобой?

– Я очень устал, Наставник, – я корил себя за вырвавшиеся слова. Но до места Кругов было всего несколько часов, и если я не приду в себя, я провалю испытания. – Позвольте мне отдохнуть.

Его лицо исказилось. Сначала в непонимании, потом – в понимании.

– Бедный мой ученик. Мне жаль. Прости меня, – его ладонь легла на лоб, и я почувствовал, как голову заполняет бесцветное сияние, в котором не было ни забот, ни обязанностей.

Мне снилось, что поезд застрял в сугробах, и снегопад занес его доверху, и люди, убаюканные белым снежным светом, уснули в вагонах и умерли в этом спокойном холодном сне.

Мне снилось, как Изречения ползут по стенам, по окнам, по улыбкам на застывших лицах, сливаясь и кусая друг друга за хвосты.

Купе заполнял белый цвет, и снаружи, в окне не было ничего, кроме белого. Я обнаружил, что лежу на скамье, и испуганно подскочил. Кто-то накрыл меня пледом, который сейчас соскользнул на пол, и положил мне под голову валик. Наставника не было в купе, но двери были открыты.

Поезд стоял на месте. Снаружи не доносилось ни звука, и было тихо в других купе. Наставник стоял в коридоре, у окна, и чертил на стекле круг. Раз за разом, по одной линии.

Я чувствовал себя странно – как будто проспал сутки, но в голове еще остается дымка сна.

– Я остановил мир, - сказал мой Наставник.

– Чтобы я мог отдохнуть? – мне показалось, что я не до конца его расслышал.

– Чтобы мой ученик мог отдохнуть.

Белая пелена разорвалась, открывая синее небо, за окнами помчала травянистая пустошь, вагон загремел и затрясся, а за стенками купе послышались голоса и даже смех. Мы прибывали.

***

Прошлые Круги проводились на границе леса, а сейчас – так, чтобы и духа леса поблизости не было. Шатры большого Круга были раскинуты в долине, малого – на холмах между выступами скал.

Большой Круг был одним из сезонных праздников, когда на ничейной земле встречались люди из доменов – обменивались новостями, общались с друзьями, знакомились (и ссорились). Здесь наставники приглядывали себе учеников, и юноши и девушки со свежими татуировками взрослости, из тех, кто считался способным, пыжились от гордости и неуверенности, стараясь чаще попадаться на пути магам высокого ранга. Те, кто уже прошел все эти волнительные и муторные ступени, сновали между шатров, ломящихся от кушаний столов, разноцветных лент, костров и тотемов, в вихре ярких нарядов, голосов, быстрых переглядываний и улыбок.

За порядком приглядывал добровольно вызвавшийся Пятый клан – который в последние два года вызывался повсюду, подгребая под себя ничейные земли – и рядом с медузами то и дело мелькали унылые наши. Господин Наоку несколько раз собирал рабочую группу, определенную на ритуалы Кругов, и вдалбливал им в головы, что неприятностей в этот раз не потерпит, и светлым магам не удалось в этот раз закончить подготовку и все побросать, чтобы веселиться, наблюдая, как домены и великие кланы косячат в мелочах. Годы наведения дисциплины приносили плоды, и это было шагом вперед даже для геммет, у которых безответственность перебарывала не только чувство долга, но и страх наказания.

Большой Круг шумел, пел, пах дымом душистых трав, сладостью прошлогодней клюквы, кипящей в больших котлах, коптящейся рыбы, и от мельтешения кружилась голова. Я ощущал в Кругах поспешность – опаску – и там, где проходили мы с Наставником, веселье затихало, чтобы с новой силой вспыхнуть за нашими спинами.

К ритуалу открытия Кругов мы не успели, и, может быть, Наставник не пришел на первый поезд по причине – чтобы не портить никому настроение. И сейчас мы не останавливались, идя наверх.

Я был в Кругах всего раз, когда Наставник назвал меня своим учеником, и все закончилось плохо. Круги не проводились два года после гибели Эви. И я понимал, что Наставник думает об этом: о том, как быстро все возвращается к жизни; о том, что только мое посвящение заставило его прибыть; о словах, что разбегались в толпе, неслись со всех сторон, кружились на чужих языках.

Говорят, Господин Форта Френзелетт желает взять себе нового ученика. Господин Френзелетт назовет ученика? Новый владыка земли. Объявление имени? Имя, владыка земли. Господин Форта так скоро оправился от потери Третьего? Господин Форта Френзелетт и его Ученик.

– И этот помрет, – цинично выразился Нарая, когда нас провожал.

– Он не желает, – сказал Наставник, настолько погруженный в свои мысли, что было удивительно, что он нас слышит. – Но таков договор.

Я жалел лишь, что никто владык земли землей не подавится.

Эта история не была широко известна, но, как служитель Геммет, я ее знал. Когда огромнейший домен Господина Юга рухнул в один день, и Господин Форта остался в своей маленькой крепости посреди хаоса и стремительно схлопывающихся границ, три клана – тогда еще не великие – предложили ему помощь и поддержку в обмен на то, что Господин Форта возьмет из каждого клана по ученику. Ученик владыки земли – будущий владыка земли; клан, породивший владыку земли, получает власть. Это была выгодная сделка. Из Второго клана Господин взял Второго ученика; из Третьего клана, чуть позже, Третьего; Первый клан не воспользовался своим правом. Как оказалось, до той поры, пока там не родится и не вырастет…

Одаренный? Отмеченный милостью? Такой же, каким был Эви. Каким бы важным этот день ни был для учеников, проходящих посвящение, на самом деле все внимание было приковано только к одному: возьмет ли Господин Форта Френзелетт в ученики Ариту Натхи.

Дорога поднималась между скальных выступов, и наверху, на камнях, я видел двух человек. Кажется, то был наставник, показывающий ученику малый Круг: я видел его жесты, за которыми следовали объяснения, и внимание ученика, и объединяющее их понимание, невидимые крепкие узы.

Надо было глядеть на клановую одежду.

Тоноймия из Третьего клана выдвинулся вперед, закрывая ученика, и я шагнул навстречу, прикрывая Наставника. Я чувствовал, как двое магов обмениваются ледяными враждебными взглядами; ученик Тоноймии, долговязый юнец с криво и явно самостоятельно намалеванными на щеках символами посвящения, вызывающе, явно повторяя за учителем, смотрел на меня из-за его плеча.

Они стояли выше нас, но у них не было преимущества, если только они не собирались прыгать нам на головы. С той стороны камней послышался звук трещотки, и на дорогу вышел человек из Пятого клана. Зеркальный щиток он так и не снял.

Предупреждение было принято: Тоноймия отодвинулся, отодвигая ученика, и мы с Наставником прошли мимо, не обменявшись с ними ни словом.

В малом Круге было холоднее: по краям дороги и в траве виднелась снежная крупа. Для посвящаемых были подготовлены одноэтажные белые дома, выстроенные в два ряда, а еще выше, между угрюмых скал, Дом Даров. Мне показывать ничего не надо было. Я был из Геммет, и я так все, что нужно, знал.

Идол стоял в стороне от домов.

Приземистый, мощный, грубо вырезанный из камня. С раззявленной пастью, куда между зубов мог бы поместиться взрослый человек. Вызывающий желание отвернуться и одновременно желание смотреть.

Некоторые ученики ошибались. Некоторые наставники ошибались. Идол мог не забрать никого, но обычно каждый Круг забирал одного или двух. Каждый, кто веселился сейчас внизу, надеялся, что заберут не его.

Конечно, светлых магов забирали редко. Светлые маги были не нужны ни идолу, ни анклаву. Для светлого мага достаточно хотя бы прийти в Круг: пришел – хорошо, не пришел – невелика беда и сам виноват.

Наставник указал мне на последний дом и ушел к распорядителю ритуалов. Я сбросил верхнюю накидку и умыл лицо и руки, прогоняя странное липкое ощущение. Ничего плохого не происходило. Все в порядке.

На полках для вещей лежал официально подготовленный Геммет список учеников, проходящих испытание; список прибывших высоких господ, на которых можно было невозбранно поглазеть, и длинный перечень всех приехавших с указанием доменов и кланов. А под ним, на маленьком листке, явно отпечатанном тайком, было всего пять имен. Там было имя Ариты Натхи, и имя офайот Мариана, который никак не мог выбрать себе ученика, и еще имена, а последним было мое. Я смял листок, но тотчас же отпустил, справляясь с приступом злости. Что геммет, что медузы всего лишь отмечали реальность. Мой Наставник был скандально известен, а я был вторым учеником после Эви, и поэтому не было удивительно, что меня поставили в список главных развлечений нынешних Кругов.

Наш дом находился на отшибе, и это явно что-то намекало. С порога я не видел ни дороги, по которой будут уходить ученики, ни Дома Даров, и я спустился на несколько ступеней – и остановился, когда двое из Пятого клана преградили мне дорогу.

– Сын Мэйве, мир так опасен, – этот голос я уже узнавал, и с каждым разом он внушал все большее отвращение. Медуза вышел из-за угла дома, словно обходил дом по кругу. – Если новый ученик господина Эонры потеряется в Кругах, господин Эонры совсем обезумеет от горя. Мы будем тебя охранять.

Я уставился на их издевательские ухмылки, загоняя возмущение как можно глубже. Мало того, что они напоказ взяли меня под стражу; мало того, что они грубо использовали неверное обращение, подчеркивая родство, а я даже не мог возразить старшим; я совсем ничего не мог сделать. Только удержать лицо и сделать вид, что я никуда не собирался уходить.

Медуза кивнул охранникам, и те одновременно развернулись, перегораживая лестницу мощными спинами.

В пустой белой комнате были только световое окошко под потолком и лежанка. Рядом – помещение для омовений. На учеников налагались только ограничения в еде, но предполагалось, что часы перед испытанием они проведут в размышлениях.

Я расстелил на лежанке одежды Испытания, последние ритуальные одежды, которые для меня сшил клан – потом, до конца обучения, это будет обязанность наставника – тронул белую ткань, только сейчас ощутил происходящее в полной мере. Я не планировал проходить испытания; я вовсе не собирался искать наставника и начинать эту игру со связью, послушанием и поддержкой, пусть даже непробужденный дар сжег бы меня за несколько лет. Волнение, заглушенное делами и тревогами, подступило к горлу.

Посвящаемый не должен знать детали посвящения, кроме главных формул, и я не задавал вопросов. Я знал, что с Нараей на посвящении случилось что-то плохое; Наставник, как и всегда, сказал, что с ним ничего плохого не случилось. Мне следовало доверять Наставнику – молча. Потребовалось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы мир прекратил раскачиваться перед глазами. Если меня сочтут достойным, Их право, если сочтут недостойным – это будет заслуженно.

Мой жребий выпал в числе последних. Через толстые стены я слышал долетающие издалека взрывы ликования, тихие или громкие, когда очередной ученик, из малого клана или большого, возвращался, и с каждым новым возвращением я качался между тревогой и смирением. Солнце закатилось за гору, и свет из окна заметно потускнел, а стены начали отливать фиолетовым, когда в дверь нашего дома ударили два раза.

В одежде без знаков Офи я чувствовал себя беззащитным, чуть не голым.

Я не заметил, когда Наставник вернулся. Теперь он стоял в своей комнате, выделяясь на фоне светлой стены, и смотрел на все еще светлое небо.

– Еще когда я был учеником, я поклялся, что не стану тем наставником, который контролирует каждый шаг ученика, каждый вздох, каждое биение сердца, управляет каждым решением и проявлением воли. Все думают, что у меня есть секрет, как я создал мага такой силы, как Эви – но он был талантлив сам по себе. Я ему не мешал, – наверное, сейчас Наставник вспоминал, как отправлял на первое испытание Эви. Я хотел его утешить, сказать, что Эви стал тем, кем стал, именно потому, что его не ломали под себя – но Наставник содрогнулся в мучительной ярости. – Я не научил его быть осторожным, и я не научил его бояться. Я был отвратительным наставником.

Как полагается наставнику, он надел мне через голову верхнюю короткую накидку со своим гербом.

Как полагается наставнику, он обмакнул пальцы в черную краску и оставил следы на моих щеках, запястьях и горле.

Охранники не зубоскалили, когда нас выпускали, и медуза, стоящий неподалеку от дома, прижал обе ладони к знакам благопожелания на яркой ритуальной накидке. Мы прошли мимо темных опустевших домов и уже ступили на белеющую в сумерках дорогу, когда нас нагнал громкий удар.

Я чуть не подскочил, оборачиваясь. Люди из Пятого клана тоже смотрели в одну сторону: каменный идол уже открывал рот, и по его зубам на землю стекали струйки крови.

Один из учеников не прошел испытание.

– Идем, – позвал Наставник. Больше он ничего не сказал, должно быть, чтобы не пугать меня, но и слов поддержки не нашел тоже. Возможно, у него и не было, этих слов.

Земля была так темна, что мне казалось, что сейчас на небе проступят звезды. Это было бы еще более худшее предзнаменование, чем мы уже получили, и от которого я не мог перестать вздрагивать. В Геммет меня утешали, что там, где маледжет, будущая опора анклава, проходит изматывающие испытания, светлому магу достаточно прийти, зайти и уйти. Но, когда я шел по дороге, отмеченной белыми камнями, утешения не помогали.

– Каким было посвящение Эви? – я старался, чтобы мой голос не звучал так беспомощно.

– Эви спустился к Ним и вернулся. Они приветствовали его как дорогого гостя, открыли ему высокий путь и богато одарили, – голос Наставника был тих и бесцветен. – В этот день Они никого не забрали.

Ну конечно. Это же Эви.

Дом Даров сливался с подножием горы. И вход был почти неразличим во тьме, и я бы мог его пропустить, но Наставник взял меня за предплечье и болезненно сжал. Ступени прыгали под ногами; факелы бросали на стены переменчивые тени, и будто Учителя обнимали подземелье множеством рук, и видения предстоящего в моем разуме были такими же путаными и угрожающими.

– Все, что произойдет здесь – испытание, – пальцы Наставника ослабли и снова сжались, как будто он подавал мне сигнал. – Будь внимателен.

Ступени закончились в маленькой комнатке, в которой не было ничего, кроме каменного возвышения в центре. Я недоуменно оглянулся, и Наставник странным сдавленным голосом произнес:

– Пожалуйста, ляг вот сюда.

Камень был холодным и неудобным. Наставник остановился над моей головой и громко произнес открывающую формулу; его голос дрожал, еле слышно.

– Я вверяю ученика вашей милости. Он послушен, почтителен, трудолюбив и верен нашей земле. Прошу вас, проведите его по темному пути и верните.

Никто не ответил.

– Не бойся, мой ученик, – Наставник тихо вздохнул и коснулся моего лба в успокаивающем жесте. Я ощутил, что его пальцы тоже дрожат. – Все будет хорошо. Я представлю тебя Учителям.

Я смотрел вверх, потому чтоб больше было некуда. Вверху было темно. Даже если там были Учителя, я их не видел. А потом надо мной оказался Наставник с занесенным ножом.

В голове стало удивительно пусто. Я не был привязан, но я просто смотрел, как огненные блики бегут по изогнутому лезвию; смотрел на лицо Наставника, застывшее, как погребальная маска, отмечая, отстраненно и словно бы издалека, как страстно звучит его мольба:

– Мой ученик чист. Если он ошибется – это моя ошибка; если вы найдете его виновным – это моя вина; если хотите обрушить на него вашу кару – карайте меня!

И нож рухнул вниз.

…Я лежал на земле; мерзлой земле, холод от которой сковывал тело. Я не сразу сумел пошевелиться; растер ладони, возвращая им чувствительность. Небо было черно, как бывает только зимой, и только на горизонте виднелась тонкая светлая полоска.

А небо было полно звезд. Белых пятнышек, белых тонких игл, готовых упасть на землю, и, подняв голову, я уже не мог отвести взгляда. Как нормальный человек, я не смотрел на звезды, но в созвездии, нависающем надо мной на половину неба, не было ничего знакомого. И не было ничего знакомого в яркой звезде, горящей в соединении линий.

И в этой торжественной тишине я поднялся на ноги. Мои одежды слабо белели во мраке, и пятно на груди расплывалось прямо по гербу Наставника, и меня это печалило. Я коснулся его пальцами, потом прижал ладонью и замер в почтении. Я был готов встретить Учителей.

И Учителя сказали:

– Дай посмотреть на себя. Мы ждали так долго.

Зрение помутилось, и мир наконец пришел в порядок. Я вновь стоял в тесном помещении с каменными стенами, только без возвышения в центре. Звезды оказались криво намалеваны на потолке, а полоса горизонта – белой линией на стенах. Прямо перед собой я скорее чувствовал, чем видел проход дальше – он был темнее, чем все вокруг. Учителей я не видел, но я мог их слышать, их бесплотные, легкие голоса, выговаривающие похвалу:

– Как всегда, послушен. Два года ты шел к нам. Тебе холодно? Тебе больно?

На моем языке было «молчание». Клан сделал такой выбор, и это был мудрый выбор. На некоторые вопросы не требовалось ответов.

– Как и всегда, знает правила. Нам вверяют себя, и мы дарим дары. Что ты желаешь, ученик господина долины Эонра?

Пока все шло хорошо. Формулу ответа я подбирал заранее, но, прозвучавшая, она уже не показалась хороша:

– Я хочу быть продолжением Вашей Линии, и я прошу у Вас ее дар.

Если бы не Наставник, я бы не решился на просьбу. Но Учителя не разгневались, и в их голосах я услышал дружелюбный смех:

– Это малый дар. Проси еще, ученик.

Я остался неподвижен, не отнимая ладонь от герба. Кажется, на этом для светлого мага и должно все закончиться, и Учителя одобрительно прошептали:

– Как всегда, верен. Ты готов идти дальше, и мы открываем перед тобой высокий путь.

Дверной проем передо мной осветился изнутри. Я почти ощутил, как солнечные лучи касаются моего лица; порыв свежего ветра, запах вереска с привкусом болотной воды. Это был путь наружу, и там, под чистым небом светило солнце, и желание вырваться из душного подземелья, где все было притворством, вновь оказаться на свободе, чего бы она ни стоила, стало нестерпимым.

Высокий путь открывался только перед избранными учениками. Можно было пройти по нему и выиграть – или проиграть. Это был редкий дар. Хотел бы я знать, сколько самоуверенных маледжет об него убились. Должен я был подчиниться? Была это проверка? Все испытание, как сказал Наставник. Будь внимателен, сказал Наставник. Я покачнулся на пятках, останавливая инстинктивный порыв, и, тщательно контролируя голос, ответил:

– Каждый должен знать свою роль и место. Каждому отведена своя мера. Недостойный не должен ступать на высокий путь, или его ждет наказание – я знаю, что недостоин.

Свет резко погас.

– Милый ученик, это был выход, и ты это знаешь, – прошептала тьма у моих ног. Мрак был настолько плотный, что я с трудом мог дышать, но оставалось только ждать. – Как всегда, благоразумен. Как всегда, скромен. Именно такими должны быть хорошие ученики. Мы отдаем тебе великие дары в награду. Бери же!

Звезды поползли по потолку, мелко перебирая лапками, падая вниз. Тьма обрела движение, форму, которую я не мог осознать до конца, потому что мозг тотчас же стирал образ из памяти – собирая звезды в горсть и протягивая мне. Я опустил взгляд на собственные пальцы, прижатые к накидке – больше всего происходящее напоминало сон, когда не видишь предметы, но знаешь их. Ощущение ловушки стало нестерпимым.

– Каждому отведена роль, место, мера. Я не могу принять то, что мне не принадлежит.

Звезды посыпались на пол, разбиваясь в безобразные ошметки. В наступившей тишине я услышал далекий рокот, приближающийся, нарастающий, от которого начали гудеть кости.

– Разве ты послушен, ученик Эонры? Разве ты хороший ученик? – печально вздохнула тьма, и я понял, что ошибся, только было уже поздно, и нож завершил свое движение, вспарывая грудную клетку, и сожаление с тысячей пастей впилось в тело, раздирая его на части, глотая хлещущую кровь, вгрызаясь в мясо, хрустя костями. – Нет, нет. Господин Эонры приготовил нам прекрасное пиршество. Мы отдаем тебе себя, ученик. Мы дарим тебе всю свою милость, и ты не можешь отказаться!

Смеялось небо, и звезды издевательски хохотали:

– Ученик господина Эонры верен и послушен. Те, кто подчиняется приказам, должны подчиняться – ай-яй-яй! Так подчиняйся же! Мы подарим тебе новую кожу, мы подарим тебе новые кости, а сейчас мы дарим тебе подарок за послушание, наш драгоценный дар!

Я сжался в точку, чтобы избежать новой боли.

И очнулся.

Я приподнял голову, бессмысленно оглядываясь. Это было все то же помещение с кривыми звездами: тело затекло и болело, и, когда я попытался приподняться, то свалился обратно, содрогаясь от озноба. Но никакой огромной раны, из которой хлестала кровь, на груди не было: я нащупал только разрез на одежде и уже подсохшую кровь. Подняться удалось с трудом; с трудом давался каждый шаг, и я не сразу заметил выход и испугался, что замурован здесь навсегда. Сил хватало только на короткие мысли, о том, что было прямо передо мной: неровный пол; вдалеке отблеск живого факельного света; пальцы скребут по стене…

В следующую комнату я вывалился, снова упав. Наставник был здесь; он стоял в центре зала, подняв руки к потолку, и я смотрел на него снизу вверх, не чувствуя ничего, кроме опустошения. Потом Наставник обернулся – и бросился ко мне, с шага переходя на бег.

Вместо того чтобы приветствовать Наставника как должно, я валялся перед ним на полу.

Я не успел полностью встать, и подбежавший Наставник едва не уронил меня обратно, вцепившись мне в плечи и заглядывая в лицо омертвелым одержимым взглядом. И тогда я ощутил некое подобие связи, нечто слабое, тонкое, но я слишком ослаб, чтобы чувствовать даже это.

Я не знал, где допустил ошибку. Почему Они со мной так поступили. Мой разум был слишком ограничен, чтобы осознать мудрость, которую мне хотели преподать; но прямо сейчас я должен был собраться с силами и выйти наружу как подобает, потому что если я появлюсь после испытание в таком плачевном виде, поползут слухи – а слухи навредят и мне, и моему Наставнику, и…

Мое притворство не имело смысла. Солнце уже светило с другой стороны горы, ночь была на исходе, снаружи били барабаны, перед Домом Даров и двери, откуда мы вышли, и маледжет в одеждах доменов и одеждах ничейных земель готовились вести ритуал, чтобы пытаться вернуть тех, кто не вернулся.

– Один вернулся! – крикнул человек, смотрящий на нас. Я не сразу понял, что это Лалейта: соклановец ободряюще мне улыбнулся, но не подошел. Среди собравшихся я заметил Мариана и почему-то Тоноймию; кажется, где-то мелькнула зеркальная маска, а все остальные люди сливались в темную массу.

– Сколько еще нет? – отрывисто произнес Наставник.

– Трое, – глухо ответили ему.

Мы прошли мимо. Я старался не опираться на Наставника, прекрасно понимая, что никого не обманываю.

Большие костры заполняли долину дымом. Люди танцевали вокруг них и пели, и прошедшие испытания ученики хохотали громче всех и пили больше всех, пытаясь забыться. Мне хотелось оказаться в одиночестве и прийти в себя.

Вернувшимся выделили места в шатрах, и я наконец переоделся в нормальную одежду, восстанавливая равновесие. На груди, там, куда ударил нож, остался тонкий белый шрам, явно залеченный магией, и я чуть не рассмеялся. Наставник, должно быть, всего лишь царапнул меня лезвием с дурманящим зельем, а потом помощники меня перенесли. Даже зная, что большинство учеников возвращается, и что учителя приводят учеников в Круги не ради того, чтобы убить, и я все равно поддался панике.

– Были случаи, когда посвящаемые сопротивлялись и даже убегали. И то, и то – провал; у них не хватило доверия ни к учителю, ни к правилам анклава, а значит, они не могли идти дальше, – Наставник следил за мной с тревогой, но теперь я чувствовал себя лучше. Я бы даже вышел к кострам, потому что меня все равно не пустили бы.

– Я просил дар нашей Линии, – если я что-то и сделал правильно, то это. Глаза Наставника расширились; он громко вздохнул и без эмоций сказал:

– Это прекрасно, мой ученик.

Приподнятый настрой исчез. Я вглядывался в его лицо, ища отблеск только что промелькнувшего выражения, и неохотно сказал:

– Мне показалось, что Учителя меня съели.

– Конечно, нет, – мне показалось, что Наставник еле сдерживается. И, если быть перед собой честным, я сказал это, чтобы получить от него хоть что-то. – Ты сейчас здесь.

Наверное, я сам виноват. Я оскорбил Учителей: мое недоверие, мой страх исказил видения.

– …мне кажется, они были недовольны.

– Если бы они были недовольны, мы бы это поняли. Нет. Пожалуй, им понравилось, – Наставник криво усмехнулся и прошел к выходу: – Ты не знаешь, какой выбор был верен. Против Них невозможно выиграть – только Они знают правила. Ты вернулся, и не думай об этом больше. Прошу, отдыхай.

Я упал на кровать и закрыл лицо руками. Мне вовсе не хотелось признавать – мне почудилось – игра уставшего запутавшегося разума; что на лице моего Наставника было отвращение.

Барабаны били всю ночь. Удалось вернуть двух учеников, и еще один не вернулся. Господин Форта Френзелетт согласился взять Ариту Натхи своим пятым учеником.

Тем, кто успешно прошел Круги, дарили подарки. К шатру Ариты Натхи выстроилась очередь желающих выразить почтение будущему владыке земли – или же на него посмотреть. Мой Наставник был изгоем, а значит, мы могли спокойно уезжать.

– Как все офайот, мы обязаны прийти. Это будет вежливо, – Наставник достал из вещей шкатулку и осторожно поставил перед собой.

Едва ли хоть кого-то из подчиненных Господина Форта нас ждал. Но мы бы проявили грубость, если бы не пришли.

С холмов доносился пронзительный визг флейт. Люди из Первого клана ходили как шальные. Мертвое ушло к мертвым, а живые праздновали, ощущая жизнь тем больше. Мы вышли в неудачное время – вниз спускали идола, и люди выстроились в две шеренги, образуя коридор и провожая его взглядами – теперь уже без испуга, чуть не с благодарностью от отмененного наказания.

– Что мой ученик сделал не так?!

Шатающаяся фигура выпала из толпы, простирая руки к идолу. Носилки остановились; люди замолчали. Наставник протянул руку, преграждая мне путь, и мы остановились тоже.

– Мой ученик был подготовлен верно, – Тоноймия тянулся к идолу с безумием и мольбой. – Я знаю, что он не делал ошибок! Что он сделал не так? Почему вы забрали его?! Верните его! Верните!

Идол молчал. Идол был всего лишь бездушным куском камня, и носилки понесли его дальше, оставив Тоноймию в рыданиях растянуться на земле. Люди отодвинулись от него, оставив в одиночестве, словно разом выбросив из своего круга.

– Теперь тоже хочется получить ответ? – к моему удивлению, Наставник смотрел на Тоноймию с жалостью; но и эта эмоция оказалась почти сразу стерта.

Очередь у белого шатра, к которой мы присоединились, заволновалась, образуя вокруг нас пустое пространство. По загадочному лицу Наставника я ничего не мог прочитать, хотя, как все другие, пытался.

Арита Натхи сидел на подушках, все такой же, каким я его запомнил. В праздничных одеждах Первого клана, в которых он тонул, в богатом головном уборе из красных и белых кругов и колец, которые казались более заметными, чем он сам, и татуировки взрослости на его лице все еще выглядели яркими. Арита Натхи был слишком юн для ученика владыки земли, и он показался мне уставшим; словно после тяжелого ритуала ученику больше хотелось отдохнуть, чем испытывать торжество, но стоящие за его спиной старшие клана, маледжет, сияли от гордости. Арита Натхи улыбался и говорил заученные слова, уже слабо различая, кто к нему подходит, и не различил бы нас, если бы не реакция окружающих.

– Я приветствую нового ученика господина земли, – Наставник говорил вежливо, на таком уровне вежливости, что ее можно было счесть за насмешку. Или не счесть. Маледжет напряглись так, будто готовы были броситься на него из-за любого неосторожного движения, и Наставника это веселило. Я приготовился к драке, зная, что если она начнется, я из шатра уже не выйду. – И я прошу принять мой малый дар. У господина земли будет все, но я дарю то, что он будет желать. То, что даст силы держаться в самом темном мраке.

Арита Натхи даже привстал с подушек, но маледжет выступили вперед, загораживая его. Наставник открыл шкатулку, показывая содержимое.

От браслета из дешевого дымчатого кварца тянуло целительной магией, но не опасностью. Маледжет смотрели на подарок со сложными лицами, окончательно решив, что Наставник издевается. Но раздувать ссору было не с руки; тем более, господин Эонры всего лишь принес негодный дар, а мог бы устроить побоище, и шкатулку приняли и аккуратно заткнули в угол, в стороне от других даров. Зато Арита Натхи оживился, замечая меня.

– Ученик господина долины Эонра, – его голос был мягок; еще не повелителен, почти радостен, словно Арите Натхи было приятно видеть кого-то знакомого. Он все еще был слишком юн, и поэтому любопытен. – В нашу последнюю встречу ты отказался говорить со мной. Ты видишь будущее: скажи мне правду, ты видишь мою беду?

Маледжет насторожились еще тогда, когда Арита Натхи упомянул о моем отказе; на упоминание о видениях атмосфера в шатре стала совсем враждебной. В их глазах я читал, что стоит мне сказать хоть слово, хоть полслова с плохим предсказанием, мне тотчас же свернут шею. Как житель двадцатого анклава, я не мог лгать, и, злясь на Ариту Натхи, который поставил меня под угрозу, даже не подозревая об этом, я помедлил и ответил:

– Я вижу величие.

Арита Натхи откинулся на кресле, расслабленно улыбаясь. Маледжет тоже переглянулись с улыбками – даже если я приукрасил, даже если был учеником их врага, получать похвалу от врага было вдвойне приятно.

0. Арита Натхи

После наступления темноты на стенах далекого домена зажигали огни, и обитатели Бет-Табилит собирались в большом зале, смотрели на недостижимую родную землю и пели.

У меня от них голова шла кругом.

На каждый десятый день мне полагался вахтовый выходной, но пойти все равно было некуда. Покидать Бет-Табилит было запрещено; заходить на уровни рабочих запрещено; заходить на уровни охраны запрещено; можно было бродить по кругу по нашему уровню, можно было в общем зале петь Хвалу, можно было сидеть взаперти в комнатах.

В метели огни домена, огоньки на краю горизонта, мерцали едва-едва. А вокруг Бет-Табилит была только белая пустота и обжигающий ветер. По парапету шли патрульные, и я видел их фонари, и я знал, что они знают, и что меня скоро загонят внутрь под чтение нотации о том, что помощнику господина Эло не подобает…

Высшее управление Бет-Табилит ходило в мехах, высокомерное, отстраненное, и плохо переносило холод. Я подозревал, что лестницы наверх тоже скоро закроют: группа рабочих попыталась сбежать по снежным полям.

А темно сейчас было почти всегда. Хотя я видел пару раз, как поднимается солнце; ну что тут скажешь, юг.

Я думал, мне достаточно выполнять работу хорошо, и я обойдусь без проблем. Наивные мечтания, иллюзии, в плену которых я был так долго. Пока последствия невозможно стало отрицать; пока угроза, нависшая надо мной, не стала явной. Я читал ее в обрывках слов и взглядах, в поведении людей и вежливых жестах, ежедневных приветствиях. Мне грозило повышение.

В кромешной тьме и метели поднимался новый день. Я подошел к подъемнику ровно в то время, как и всегда, и очередь расступилась передо мной, как и всегда, улыбаясь жуткими неестественными улыбками, которые встретишь разве что в страшных историях про домены. Я знал, что никто не поедет, пока я не поеду; но если бы кто-то вошёл в лифт вместе со мной, я бы тоже с ним не поехал.

Охранников в Бет-Табилит уже было больше, чем рабочих. Может быть, на смены рабочих заставляли выходить силой – меня, помощника господина Эло, это не касалось. Я завтракал отдельно, с мастерами высокого ранга, и мне все улыбались, как дни до этого, и на завтрак было то же, что дни до этого, и выражать благодарность становилось все сложнее. Даже простым рабочим давали разную еду, но мне, чужаку, швырять тарелкой в повара не полагалось.

На моих рабочих досках, как и всегда, дежурные наклеили листочки с гербами Господина Озер и улыбками. Я устал их убирать, и листочков становилось все больше. Мне подчинялись восемь человек, и отношения с ними, после того, как я перечеркнул их работу и заставил исправлять, были натянутыми. Я действовал по правилам, и мне было все равно, но сегодня их ругань была на грани приличия.

– Господин Эло приказывает изменить схему ритуала! – они все замолчали, когда я появился, и они смотрели на меня в поисках защиты. Все было готово, и светильники, и ткани, и растертые в ступках пигменты, и составы для благовоний, и связки тысячи знаков – воскурение для Дыхания Нашей Башни должно было произойти в полдень. Будь изменения значимы, ритуалисты с этим смирились бы, но перемена всех окрашенных предметов с черного на охру, с охры на зелень доводила до бешенства.

Я вздохнул, потому что за дни молчания иногда отвыкал разговаривать и голос не слушался, и сказал:

– Работа будет сделана в два дня. Я буду отвечать за перенос сроков перед господином Эло.

Обещание вызвать гнев на себя их успокоило.

Слово господина Эло было законом Бет-Табилит, но я знал только свою работу и ничего сверх этого, и мне был безразличен чужой гнев. Порой мне казалось, что господин Эло намеренно затягивает пробуждение Башни, и, отгоняя эти мысли, как и всегда, я оперся на верстак и прикрыл глаза.

От инуу, учеников высоких господ, ждали, что рано или поздно они пойдут наверх. Но это не имело никакого отношения ко мне.

И тогда я решил совершить ошибку.

Разумеется, это было тяжелое решение. Учителя наставляли нас прилагать все силы ради анклава. Но я не видел иного способа вырваться из ловушки, я и хотел быть достойным своего Наставника.

Я составил напутственное Изречение с двумя ключевыми искажениями. Следующие два дня я не мог сомкнуть глаз и едва мог сосредоточиться, каждый миг ожидая, что за мной придут. Как уважительное отношение сменится на презрение, и они наконец перестанут полагаться на меня и ошибаться. Минуло два дня, и ошибку никто не нашел.

Мое Изречение было на самом видном месте. Мимо проходили рабочие и мастера – их нельзя было винить, они не были знатоками Изречений. Мимо проходили ритуалисты из второй смены и моей – их нельзя было винить тем более, они уже ничего не замечали. Но когда мимо прошел господин Эло, я оказался на грани отчаяния.

Мое состояние, в противовес, замечали; они спрашивали, не заболел ли я, наверное, потому что я всех достал, а я смотрел в их глаза и не видел ни капли понимания.

В ночь на третий день я все так же рассматривал темноту, считая время; глаза жгло от недосыпа, а в голове вертелись картины, как Бет-Табит отправляется в путь с моим искаженным Изречением. Как движется по заселенным землям и перемалывает города. Моя безответственность, мой эгоизм, мое преступление.

Господин Эло опять отчитывал учеников. Даже мне от его голоса становилось не по себе, а его ученики затравленно вздрагивали от каждого повышения тона. Глава ритуалов Бет-Табилит, господин Эло был прекрасным мастером, но ходили слухи, что с учениками он обращается плохо.

У темных магов обучение длилось долго, иногда десятилетиями, и поэтому они брали несколько учеников. Но каждый новый ученик понижал шансы на выживание предыдущих и самого наставника; а после долины Эонра наставников было мало, а учеников много, и каждый хозяин земли, каждый клан стремился выучить как можно больше молодежи, и давил, заставляя брать все больше… Поэтому, как говорил господин Наоку, наставники сейчас жестоки к ученикам.

На мое счастье, я не был темным магом. Я был слаб и всего этого бы не выдержал.

– …не способны выполнить без помарок даже простейшую работу! – господин Эло заметил меня и резко переменил злость на приветливость: – Входи же. Ты один меня радуешь.

Ученики господина Эло меня ненавидели.

Мой обычный доклад он слушать не захотел, как делал все чаще, чем доводил до отчаяния тем более.

– Я знаю, что твоя работа всегда в порядке, – он легко взмахнул длинным рукавом, и тотчас же нахмурился, потянувшись к моему лбу: – Ты выглядишь нездоровым, ученик господина Эонры. Определенно, тебе стоит взять день отдыха. Ты этого заслуживаешь, в отличие от…

Я попытался уклониться, так, чтобы это не выглядело невежливым, и вынес себе приговор:

– Я нашел ошибку в своей работе.

Слова были произнесены. Сначала я испытал приступ страха; стремительное падение; потом спокойствие. Должно быть, для учеников это был самый счастливый день за последние полгода. Господин Эло помрачнел и приказал:

– Веди.

Последнее Изречение, над которым я работал, было выше человеческого роста. Чтобы его составить, я обратился к пяти кодексам с расширенными комментариями, пяти справочникам и разъяснениям прошлых мастеров – всего тридцать два источника. Господин Эло быстро окинул его взглядом – я стиснул пальцы, только сейчас понимая, насколько сильно меня бьет дрожь – и рассмеялся.

Если бы мостки провалились под моими ногами, я бы поразился меньше.

– Ты так разволновался из-за этого? Мелочи. Ученик, – его смех был добродушен, и пусть он пытался сохранить серьезность, веселье прорывалось все равно. – Ты еще молод и, конечно, стремишься к великому совершенству – кто на твоем месте не стремился? Но наше несовершенство – второй урок, с которым мы должны смириться.

– Вы это видели, – сказал я, боясь верить своим словам.

– Конечно. Я несу ответственность за всю Бет-Табит. И я был бы счастлив, если бы все ошибки были таковы, – господин Эло бросил взгляд с мостков вниз, туда, где стояли его ученики, украдкой наблюдая за нами – я вдруг понял, что они смотрят на Изречение и ничего не видят. – Не страшно совершать ошибки, ученик – страшно их не признавать. Идем со мной.

Его приказ был вовсе не таков, как был до этого, но оставался приказом.

В личных покоях господина Эло я был в первый раз. Они были обшиты деревом, в гостиной был разожжен камин, и здесь не было такого стылого холода, как в других комнатах. Господин Эло снял теплую накидку и сел прямо на меховую шкуру у огня, указав мне сделать так же.

– Бет-Табит строят третье десятилетие. Моя задача – как можно скорее привести ее к завершению; но, когда ты начал править все погрешности, накопившиеся за годы, башня впервые… мне впервые стало на нее приятно смотреть. Когда я был молод, я был таким же, как ты.

На панелях из темного дерева синей краской были нарисованы глаза – большие синие глаза со всех сторон. И, куда бы я ни посмотрел, я натыкался только на них.

– И я знаю, чего тебе стоило признаться, – господин Эло смотрел на меня как никогда ранее: с ощущением близости. – Полагаю, у тебя было искушение это скрыть. Я знаю.

Черты его лица заострились, словно на них легло воспоминание далекого прошлого. Мне захотелось зажать уши.

– Я был учеником гордым и высокомерным. Мой наставник – строгим и суровым. Моя репутация была идеальной; и я совершил ошибку – намного страшнее, чем твоя. Я обнаружил ее поздно… и она нанесла… ущерб. Это были самые мучительные дни в моей жизни: жестокий, но необходимый урок. Ты знаешь, зачем здесь эти глаза, ученик?

– Чтобы они смотрели из тьмы, – повторил я прежде, чем понял, что стоило бы молчать. Я не знал ответ. Возможно, господину Эло нравилось жить под наблюдением.

– Чтобы помнить, что мы не одни, – господин Эло обратился к глазам как к старым друзьям. – Никто не один. Ты переутомился, ученик. Я выпишу тебе направление к врачу, и направление на два… три свободных дня.

Пожалуй, Наставника я был не достоин. Я поднялся, касаясь в жесте прощания положенных знаков, и уже почти ступил на порог, когда господин Эло вдогонку спросил:

– Тебе больше не нравятся, как готовят наши повара?

Вопрос застал врасплох. Я нервно обернулся, теперь точно не зная, что ожидать: но господин Эло щурился на огонь, и даже речь его звучала по-домашнему мирной:

– Ты очень хвалил то блюдо, которое подали тебе в день прибытия: повара старались каждый день готовить его специально для тебя. Они очень просили уточнить – что изменилось?

В свой первый день в Бет-Табилит я был готов хвалить что угодно, хотя бы за то, что доменовцы оказались похожи на людей и не съели меня. Но понять их я так и не смог.

Изрядно замотанный врач все же внимательно выслушал, что со мной все в порядке и мне нечего сказать, и выписал мне снадобье, от которого я проспал почти три дня. На четвертый я вернулся к работе.

Я ожидал, что ученики господина Эло распустят слухи, что господин Эло мне потакает, но их страх перед учителем перевесил. Я исправил Изречение и, по-моему, изменения даже никто не заметил. А в дни самой сильной стужи произошло то, чего я боялся – меня вызвали к хозяйке крепости.

***

Госпожа Бет-Табилит была маледжет: примечательный сигнал для горожан – что будет с ними за неповиновение. Госпожа Бет-Табилит была высока и величественна; длинные черные волосы украшала сетка из ягод клюквы, похожих на рубиновые капли; многие маледжет старались скрыть глаза, но ее лицо было открыто.

Как бы они ни притворялись маледжет, какое бы дружелюбие ни показывали; какие бы слова ни произносили ее губы, ее глаза оставались одинаково мертвыми.

Я старался не встречаться с ней взглядом, когда медленно шел через кабинет, выстраивая в голове линию защиты. Рядом с госпожой Бет-Табилит стоял господин Эло, а перед ней, на подставке, лежала подвеска с гербом Господина Озер.

Это был знак отличия: геммет получали такие подвески от хозяев земли, а от кланов ничейных земель – бусины, их полагалось носить на виду, и они говорили о статусе, и о возможности продвинуться еще выше. У меня еще не было ни одной, и у меня не было иного выбора, кроме как почтительно ее принять.

Подвеска была из молочно-белого нефрита, длиной с мизинец и такая тонкая, что почти просвечивала насквозь. Господин Эло обошел меня и помог застегнуть черный шнурок, и я выпрямился и тяжело вздохнул, зная, что это будет принято как волнение.

– Ученик господина долины Эонра, – властно произнесла хозяйка Бет-Табилит. – Мы довольны твоей работой и желаем рекомендовать тебе нашему Господину.

Сбывались худшие предчувствия.

Все, что мне полагалось проявить – благодарность и счастье. Я не служил другому хозяину земли, не занимал высокий ранг, чтобы получить право на собственную волю. От таких предложений не отказываются – откажись я, возникнут неприятные вопросы.

– Ты можешь говорить.

Я сложил пальцы в знаке беспокойства, словно не зная, какой именно символ Офи выбрать, и понадеялся, что дрожи в голосе пойдет на пользу, даже если она похожа на дрожь отчаяния:

– Я не могу скрывать то, что произошло…

Что-то не то произошло.

Люди из домена снисходительно переглянулись.

– Именно тогда мы приняли решение. Способных учеников много: но только тот, кто честен и признает свои ошибки, достоин доверия.

Только наказание, полученное в прошлый раз от Судей, помогло мне удержаться от спора. Они все видели во мне то, чем я не являлся. Я коснулся знака моего Наставника, будто приходя в себя, и безжизненно ответил:

– Мой Наставник не дал мне разрешение.

– Ученик господина Эонры – послушный ученик, – показалось, наверное, показалось, что в голосе госпожи Бет-Табилит мелькнуло недовольство. – Но твой наставник покинул тебя. Что ты будешь делать теперь?

– Я буду ждать.

– А если он не вернется?

Значит, я умру. Учителя не для того дали нам слова, чтобы мы тратили их без толку. Таков закон Офи: связь между наставником и учеником нерушима.

По правилам, на этом все должно было закончиться. Но хозяева города не торопились меня отпускать.

– Ученик господина Эонры – хороший ученик, – властность сменилась на мягкость. Притворную мягкость и не менее продирающую. – Но наставники тоже несут обязательства перед учениками. Наш Господин вовсе не желает, чтобы погибала способная молодежь. Законы Офи прежде всего служат благу анклава. Многие из твоего клана работают в нашем домене, и наш Господин с радостью…

И они так просто предлагают мне это? Что я всего лишь должен признать своим хозяином владыку земли – а дальше он решит эти маленькие неприятности с правилами? Господин Озер в самом деле мог обратиться к Судьям, но ему требовалось мое согласие, и я чувствовал, что тему Наставника эти люди не оставят.

Господин Озер не должен был всерьез мной заинтересоваться. У меня оставалась последняя линия обороны: обращение к родной крови, которое я никогда не хотел использовать как щит.

– Моя мать погибла на стенах вашего домена.

В горле вновь встал ком. Я все еще не мог смириться.

– Я помню этот день, – сказала госпожа крепости.

– Я помню этот день, – сказал господин Эло.

– «Скорбь охотится за моим сыном; я выйду на охоту за Скорбью», такие были ее слова.

– Почетная смерть. Ее запомнили.

– …с радостью встретит детей Эштоны.

Незримое присутствие, заполнявшее комнату, наконец исчезло, и я сумел протолкнуть в легкие воздух. Сквозь отступающую темноту я видел, как доменовцы зашевелились, восстанавливая контроль над телом, и я знал, что все, что они сейчас чувствуют – свои метки.

– Иди, – слабым ломким голосом, человеческим голосом, сказала госпожа крепости, и господин Эло дергано кивнул.

Завершение строительства Бет-Табит требовалось объявить прилюдно. Пусть к этому моменту владыка земли уже мечтал как можно скорее разделаться с башней, проведение церемонии втайне бросало на него тень. Так что приглашение было направлено, и в Бет-Табилит начали съезжаться гости.

Я прожил достаточно, чтобы понять, что домены пользуются любым поводом собраться вместе. Всегда – на ничейных землях; желательно – устроив праздник или погром; и обязательно – выводя в общество свою молодежь. Чтобы инуу, ученики высоких господ, ученики обычных магов, алу, юноши и девушки, только ставшие взрослыми, встречались, общались, определяли свое место и боролись за статус.

На отправку наступательной башни готовили праздничные штандарты. Каждый мог предложить свое Изречение, попасть на штандарт было почетно, и поле боя было определено.

Каждый – тот, кто пройдет через меня. Хуже темных доменов могла быть только молодь темных доменов; хуже выделывающейся друг перед другом молоди темных доменов были только их творения.

Стены моего кабинета видели слезы, мольбы, несусветные обвинения, оскорбления, угрозы и жуткие истерики, и, в очередной раз выслушивая, что я ненавижу домены, хуже всех подземных звезд и просто завидую, я только пожимал плечами. Никому не было интересно, что чувствую я, в десятый раз отправляя на доработку один и тот же чертеж и каждый раз находя одни и те же ошибки. На печати «отказано» постоянно кончались чернила. Дошло до того, что госпожа Бет-Табилит вызвала меня к себе и намекнула, что необязательно быть таким строгим, и что мы должны не допустить совсем негодные Изречения, а не отказывать всем подряд. Я действовал по правилам, и я был главным злом Бет-Табилит, и я ощущал все большее разочарование. Если вот это – наше будущее, то будущее наше было безрадостным.

А, может быть, они были правы. Я был бесчувственным светлым магом, лишенным дара творения, и не умел ничего – только видеть чужие ошибки.

Дар моего Наставника был не таков.

Дар его Линии, дар Эви.

Не тот свет, который уничтожает; тот свет, который очищает, убирает лишнее, помогая оставить только суть. Мой Наставник был одним лучших магов поддержки. Говорили… я не был уверен в этом; мой Наставник об этом молчал – что именно он после долины Эонра помогал новым хозяевам земли восстановить контроль над своими землями. Один лишь разговор с Эви словно зажег для меня путеводный огонь…

Благой дар.

Хотя это не помогло Эви.

Связь между мной и Наставником была вовсе не так крепка, как между темными магами. Будь я темным магом, я бы не смог пережить долгую разлуку – но у нас нет сердца. В Бет-Табилит мной довольны, а значит, мне хорошо заплатят, и пусть половина уйдет клану, но остатка хватит, чтобы выстроить себе дом в Итуу-тек-тиу, выше на сопке, чтобы был виден залив…

Я не собирался ждать Наставника. Для его безопасности, ему не следовало возвращаться.

Я очнулся от мечтаний и с раздражением уставился на стопку бумаг для проверки. Она не уменьшалась: большинство работ возвращались ко мне не в первый раз, и я знал их содержание лучше создателей. Я раскрыл очередную папку без подписи, как полагалось по правилам, и уже занес ручку, пробегая по листу уставшими глазами, и остановился.

Изречение было простеньким: более чем ученическая работа, несколько сокращенных фраз, аккуратно вписанных в ромб. Ни одной погрешности.

Я просмотрел все внимательно. Обратился к справочникам. Тщательно измерил углы и толщину линий и еще полсотни параметров. Отложил до вечера и просидел над ним до глубокой ночи, и все еще не верил сам себе, когда ставил печать.

Согласовано.

Обычно я не возвращал Изречения сам: мне до тошноты хватало их творчества, и вовсе не хотелось смотреть на эти лица. Но сегодня я вышел на балкон в одном из внутренних кругов, наблюдая, доменовцы разбирают свои папки и, как всегда, злятся.

К моему удивлению, попытки возмутиться сразу перекрыл град насмешек от группы молодежи, стоящей особняком и высокомерно поглядывающей на остальных. Кажется, это были те, кому я после долгих мытарств выдал разрешение.

– Разрешение ученика Эонры высоко ценится, – господин Эло встал рядом, иронично поглядывая то на меня, то вниз.

То есть они устроили соревнование из меня. А для выигравших я, надеюсь, теперь самый любимый справедливый контролер.

Господин Эло и его подручные совершали последние, тайные ритуалы, к которым меня уже не допускали – поэтому на меня свалили проверку работ гостей. Заодно и нервы себе господин Эло сберег. Но он уже не смотрел на меня – а на тех, кто входил в зал.

Конечно же, Господин Форта и Господин Озер никогда не ссорились публично. И в домен Френзелетт было отправлено приглашение, как всем другим, и они повели бы себя невежливо, если бы не явились. Но я уверен, что делегацию из Первого клана в Бет-Табилит никто не ждал и видеть не хотел.

В центре шел совсем юный пуменыш: татуировки взрослости были такими яркими, как будто их нанесли вчера, и клановые шрамы, наверное, даже не затянулись. Его белая одежда с красными кругами выделялась в толпе ярким пятном, и белые и красные кольца венчали его голову; его окружали старшие родственники, то ли поддерживая, то ли защищая.

– Только поглядите. Пумы вывели в люди своего юного одаренного, – лицо господина Эло вдруг исказилось в уродливой гримасе.

И я почти не удивился, когда алу из Первого клана поднял над головой простую папку без подписи, под злыми, возмущенными и протестующими взглядами показывая мою печать – и больше ни единой отметки.

Чтобы отправить башню Бет-Табит в путь, сектор города разобрали. И я был там, когда в ясном небе реяли знамена, когда отбивали ритм барабаны, когда толпа гостей радостно кричала и хлопала в ладоши, когда огромные тягачи тронулись с места, и башня дрогнула и медленно проплыла мимо стен, мимо знамен, в снежные поля, по проложенной для нее дороге, сразу исчезнувшей в клубах пара.

Оставшихся рабочих вывозили вечером, в закрытых фургонах. С ними все будет хорошо, как мне сказали.

Я появился на празднике только ради приличия. Мне хотелось собирать вещи, но меня из Бет-Табилит еще никто не отпускал.

Стены коридора тряслись от музыки радостных криков – в главном зале, том самом, в который светили огни далекого домена и удаляющейся башни. И здесь, коридоре, я наткнулся на посланников Первого клана.

Рядом не было никого из охраны Бет-Табилит. Очень, очень неудачно. Я отступил к стене, пропуская их мимо, надеясь только, что они не станут мстить за оскорбление, которое мой Наставник нанес их господину.

Шрамы на его лице алу из Первого клана – три небольших царапины, как и полагалось юным пумам – действительно еще не зажили. И выделялись ярко, присыпанные пеплом.

Алу обернулся на старших, слово испрашивая дозволения, и робко мне улыбнулся:

– Здравствуй. Меня зовут Арита Натхи.

Я коснулся кланового знака и знака запрета, надеясь, что они поймут и уберутся. Не было никаких причин, чтобы такие высокие люди обращали внимание на ссыльных светлых магов. Арита Натхи смешался, но продолжил громче, запинаясь:

– Я слышал о тебе, и я хотел, чтобы мое Изречение смотрел именно ты. И я... в самом деле... я горд, что моя работа...

Чтобы показать превосходство, все средства хороши. Даже я. Или им приятно, что их работу оценил ученик их врага?

Ради вежливости я должен был ответить. Они были выше по статусу, и они имели право требовать ответ. Хоть я не понимал, как этого беспомощного котенка выпустили из дома так рано.

Мир подернулся грязными разводами, и я уставился перед собой, повторяя…

…нет, нет, неужели снова, видений не было так долго.

Я не мог перестать видеть.

Будущее раскрылось передо мной, в едином потрясающем миге, и я стиснул зубы, теперь зная, что должен молчать.

– Почему ты мне не отвечаешь? – растерянно спросил Арита Натхи сквозь еще не прошедшую мутную пелену. – Я тебя обидел?

– Ученик господина Эонры, – подал голос человек из Первого клана. Воспитатель, опекун, охранник? – К тебе обращаются как к другу. Или ты так же непочтителен, как твой учитель?

Я совсем не похож на Наставника, я даже еще никого не убил.

– Какие ответы вы требуете от имущества Бет-Табилит? – еще никогда резкий голос господина Эло ни звучал так неприятно; и еще никогда я не был так рад его слышать. – Вы только прибыли, а уже наводите свои порядки? Первый клан... как всегда.

Он прошел мимо, не удостоив людей-пум и взгляда, задев меня краем накидки. За господином Эло последовали его ученики, старательно копируя учителя и задирая нос, и я, повинуясь безмолвному приказу, двинулся за ними, но на полушаге обернулся.

Господина Эло сопровождали люди из китового клана, и люди из вороньего клана, и люди из домена Пустоты и домена Подземелья – и они остановились, окружая людей-пум.

Родня замешкавшегося Ариты Натхи выдвинулась вперед, закрывая его и тесня первые ряды. И от этого защитного жеста, враждебного жеста, все прибывающая толпа разноголосо загудела.

– И в самом деле, – громко сказал ученик из домена Пустоты, один из тех, кто получил мою печать после долгих мучений – вовсе не так легко, как Арита Натхи. И его друзья, которые не получили мою печать вовсе, кивнули. – Первый клан не знает, где его земли?

Толпа сделала шажок вперед; Первый клан, всего лишь чуть, отступил назад; и это оказалось сигналом. И я вдруг понял, что праздник уже был, а погром – еще нет.

Город устоял, конечно. Теперь, когда башня его покинула, его все равно хотели разобрать.

Но на следующее утро меня вызвала к себе госпожа Бет-Табилит.

– Твоя работа высоко оценена. Но, к сожалению, я не могу рекомендовать тебя для службы в наших землях, – сухо сказала она и повернула ко мне заверенный ее печатью и печатью господина Эло лист.

«Ученик господина долины Эонра, Ноа из рода Косатки...

не умеет вести себя в обществе, провоцирует конфликты...

Должен немедленно покинуть Бет-Табилит».

Я поставил свою подпись, едва не срываясь на горячую благодарность.

Через два боя часов я уже ехал прочь.

***

Я попросил подбросить меня до берега и сел у окна вахтовки. Через снег все чаще пробивалась сухая трава, а потом показался черный песок, ледяные торосы, и бурное, незамерзающее море.

Море ревело, море билось, но не могло пробиться сквозь заполнявшую меня пустоту.

Поселение Ирутак-ти, «Они ждут», находилось совсем под боком у домена Господина Озер, и дом нашего клана был здесь самым большим, и нам же принадлежали лодки и пристань. Ходили слухи, что Господин Озер желает позвать в свой домен еще один большой клан, чтобы соперничать с Господином Форта. Я надеялся, что мой клан не примет решение перейти – сейчас наши удобно пользовались и расположением хозяина земли, и свободой.

Над крышей главного дома поднимался высокий черный гребень. Как только я вошёл в темный дымный зал, меня встретил хор голосов – дальние братья и сестры, тетушки и дядюшки из нашей южной ветви пели мне песнь Встречи, которую поют сородичу, вернувшемуся из долгого странствия, хлопали ладонями по столам, а кериф отбивали ритм рукоятками гарпунов. Поздравляли они меня с окончанием ссылки, или же счастливой отправкой башни Бет-Табит – я растерялся.

Над очагом кипел большой котел с супом из мидий, и, когда все успокоились, я зачерпнул себе миску и устроился за дальним столом. Деревянную столешницу испещряли царапины; под низким потолком плавал дым, и копоть покрывала резные колонны с мордами морских чудовищ, и суп был таким же знакомым на вкус, как всегда.

Завтра лодка подхватит меня и понесет на север. Господин Наоку отпустил меня на два месяца. Судьи требовали, чтобы я оставался под надзором клана или Геммет – так и будет; хотя после Бет-Табилит мне хотелось быть среди людей и одновременно не видеть никого.

– Ну конечно, конечно, – ядовито прошептала черно-белая фигурка, скользнувшая на скамью напротив. Лицо сестры было раскрашено в два цвета, как делали юные сородичи, но она носила с собой гарпун, который полагался взрослым, и кинжал, который подарил ей наш дядя на совершеннолетие, которым она выудила несколько мидий из моей тарелки, яростно раскалывая створки. – Кто поверит, что домены устроили свару из-за светлого мага? Тебя подставили, дорогой брат. Будь наши родители живы…

Моя дорогая сестра встала бы на стены домена – как наша мать.

– Владыка земли должен был заметить тебя! Но конечно, мы всего лишь ничейный клан, а высокие посты там заняты своей родней…

Я бы, пожалуй, не решился ей рассказать. Может быть, сестра приехала сюда для меня, может быть – за мной.

Она быстро оглянулась, так, что едва не свалился черно-белый капюшон, перегнулась через стол и зашептала:

– Говорят, Первый клан тренирует все больше молодняка. Тебя ждут.

А в нашем клане давно тренируют всех. Тренировочный лагерь моей ячейки назывался «Чешуя», и я не удивился вызову – мне следовало восстановить навыки и родственную связь.

Сперва я ощутил сквозняк – как будто наружу открыли все двери. Сквозь дым и чад пробился новый запах – тонкий, но ощутимый запах прелых листьев, сырого мха и сладковатый привкус давленой клюквы, который я так и не сумел прогнать с языка после Бет-Табилит. Люди у входа начали подниматься с места, прижимая к знакам Офи всю ладонь в почтении. А потом я увидел Посланника.

Посланник Господина Озер почти упирался головой в потолок, почти царапал доски кончиками изогнутых ветвей, на которых висели фигурки из кости и сухо пощелкивали. Посланник Господина Озер напоминал тень, которая бывает под плотным пологом леса, тень, в которой что-то есть, что невозможно разглядеть. Сестра вскочила на ноги, и я с задержкой последовал за ней, замирая в приветствии, как и все остальные. Взгляд круглых белых глаз скользил по людям, касаясь кожи как сырой липкий туман.

– У меня сообщение, – в приятном голосе Господина Озер слышалось что-то чужеродное; как гниль под палыми листьями. Старший дома поспешно бросился к нему, но, спохватившись, прислонил гарпун к стене, и они поднялись по лестнице.

Глава 7. Контракт

Уехали мы сразу, на завершение Кругов не оставшись. Люди из Пятого клана проводили прямо до поезда, а Медуза даже заботливо опустил для нас подножку. Сказать более явно – катитесь отсюда – было нельзя.

– Я прошу у тебя прощения, – вдруг обратился ко мне Наставник. Солнечные лучи все сильнее пробивались сквозь туман и решеткой ложились между нами. – Должно быть, ты хотел остаться на праздник. Ведь это твое первое испытание.

Так поезд все равно уже тронулся.

Как ритуалист из Геммет, я праздники организовывал – что я там не видел. По крайней мере, эти Круги оказались не такими провальными, как предыдущие, и никто сверх нормы не погиб. Достаточно поводов для радости.

Мне казалось, после моего испытания что-то должно измениться. Мне казалось, между мной и Наставником наконец протянулась тонкая, почти эфемерная нить, и я боялся случайным жестом или словом ее нарушить. Конечно, я не ждал, что Наставник сразу же возьмется меня обучать, но он мог дать знак… хоть что-то.

Наставник смотрел в окно, полностью погруженный в собственные мысли, и быстро складывал из проволоки сложную многомерную фигуру. Звяканье проволоки сопровождало весь путь.

Да, все правильно. Учитель сам выбирает, как и каким способом будет вестись обучение. Дело ученика – терпение и повиновение. Я должен уяснить, что нельзя быть поспешным; как изрекли Учителя, смирение – первый урок.

В Итуу-тек-ти была непогода. Мне казалось, что город тоже должен был поменяться, и он поменялся и затаился, словно что-то готовя. У дальних сопок гудели бульдозеры, наконец снося развалины.

Я поднялся, чтобы забрать с полки вещи, и спросил вовсе не то, что хотел, и не то, что должен был:

– А теперь мне можно съехать со склада?

Наставник одним движением распрямил фигуру из проволоки обратно в линию и поднял на меня светлые и совершенно невыразимо ничего не выражающие глаза:

– Скоро. Отдыхай.

На станции поезд встречали люди-медузы, как им полагалось. И, когда я вышел на платформу, одновременно прижали ладони к клановым знакам, что им не полагалось совсем. В то, что в них взыграли доселе спящие родственные чувства, я не верил. Но мне некого было расспросить: в Пятом клане не было светлых магов, в смысле совсем не было, и светлые там не рождались, а что Пятый клан с ними сделал, было отдельной темой для бесед за закрытой дверью.

Клан Медузы был бывшим кланом темного домена Темнолесья. И это сказывалось. На них стояла даже не метка, а клеймо. И в последнюю очередь я хотел привлекать их внимание. Если остальных доменовцев можно было послать в домены, этих даже послать было некуда.

– К полудню мы должны быть в Геммет. Ты можешь сопроводить меня… ученик.

Я отвернулся от медуз. Что бы ни говорил Наставник, он всегда обладал чудовищной целеустремленностью – если бы он хотел, чтобы я его сопровождал, это бы произошло, хоть весь город рушься под ногами. Слышать от него предположение было… внове. Но я безусловно был согласен.

Если бы плечо не прострелила боль; если бы кровь не загудела, откликаясь на зов родной крови; как сквозь туман я проговорил вежливый отказ, а потом лестницы, бесконечные лестницы, мокрые от дождя ступени в скалах.

К тайному убежищу косаток вели глубокие следы шин на грязной земле. Грузовик был брошен у дощатых сараев – с пробитой крышей и оторванной дверцей. Лобовое стекло было в трещинах и потеках крови; кровь была в кабине и в кузове; на деревянном пороге, на открытой двери, дальше, и я ворвался внутрь, ощущая нарастающий гул родственной связи.

Запах горелого жира из опрокинутых светильников; запах крови; запах лекарств – и непонятный, кислый медный привкус.

На полу валялась распотрошенная аптечка, битые склянки, бинты, окровавленные тряпки, вата. Сразу несколько косаток прижимали к кровати кричащего человека со сломанной ногой – я видел торчащие осколки кости. У стены сидела девчушка с перевязанной головой, а мой троюродный племянник пытался зашить глубокую рваную рану на боку моего двоюродного брата. Я проехался взглядом по испуганным разбитым в кровь лицам и выдохнул. Сестра была цела. Кровь на ней была не ее.

Сестра опрокинула флакон дурманным зельем на тряпку и, действуя одной рукой, прижала к лицу человека на кровати, и тот закатил глаза и обмяк. Я чуть не крикнул ей звонить дяде, в последний момент одумавшись, и, поймав ее взгляд, спокойно спросил:

– Старших вызвали?

– Чтоб добавили? – злобно оскалилась она.

Это была неправда, но сейчас в них говорила ярость от поражения.

– Я все равно вас сдам.

На меня посмотрели так, что я сразу пожалел, не попадусь ли под горячую руку – но и дурманное зелье, и желание драться у них уже закончилось, и одна из мелких племянниц, относительно целая, выбежала наружу.

Как светлый маг, я был почти бесполезен. Благо, в тренировочных лагерях, где все мы были, когда были детьми, учили оказанию первой помощи. Постепенно все успокоилось – с самыми серьезными ранами разобрались, и мы с сестрой отошли в угол, и, кое-как смыв кровь, сели на перевернутый ящик.

Сестра разминала плечо и морщилась, и я осторожно предположил:

– Обезбол?

Я бы не решился вправлять ей вывих, зная, что скоро помогут старшие, но видеть это было невыносимо.

– А-а-а… потратили, – она кивком указала на соседнюю комнату и тотчас болезненно скривилась.

– Мои данные были неверны?

Она отрицательно взмахнула здоровой рукой:

– Нет, не в том дело. Мы решали вопросик... небольшой, маленький…

На пару ударов биты с гвоздями.

Кланы ничейных земель закрывали глаза на тактические игры молодежи. Я подозревал, кланы одобряли, что молодежь пробует когти и зубы – все должны правильно обучиться и идти дальше, всегда идти дальше. Но калечить клановый молодняк так серьезно было против правил. Почетно захватить противника в плен и потребовать выкуп; калеки анклаву не нужны.

– …хотели припугнуть. А они позвали своих союзных, клан Скопы, а те озверевшие... Еле унесли ноги.

Так значит, клан, с которым они разбирались, позвал на помощь союзников из домена. Клан Скопы, клан домена Юэнте. Я раньше знал его как мирный клан. И теперь я понял, чем был тот медный вкус – все еще держащийся оттенок темной магии. Несоразмерная жестокость.

– Вам бы все равно пришлось рассказать.

– Заткнись.

– Возможно, клан получит с этого выгоду.

Мы посидели в молчании. А потом сестра сказала, глядя в сторону:

– Поздравляю с первым испытанием. Как прошло?

Я понял, что не смог бы рассказать ей – как только я пытался вспомнить детали, слова растворялись на языке. Даже если хотел бы рассказывать.

– Хорошо.

А ведь моя младшая сестра в свой черёд войдет в Круги. От картины наставника Йонерре, поднявшего над ней нож, на меня нахлынул приступ раздражения; и, зная их отношения, сестра чего доброго попытается ему врезать. Но Учителя должны принять ее – она была идеальным воином анклава, сильным, смелым...

– Так же, как у меня хорошо? – невесело хмыкнула она. – Мы оба знаем, что ты самый лучший, милый брат. Когда меня представят Учителям, я с ними проясню.

Счастье, что следующие Круги будут только через год.

– С доменом Юэнте что-то не так. Не приближайтесь, – я коснулся знаков Офи в прощании.

Родня уже прибыла и раскладывала носилки, и мне не стоило путаться под ногами. И сегодня, и завтра, и дни после в нашем Доме будет суета, и я пользовался преимуществом светлого мага – исчезнуть и в делах семьи не участвовать. Человек из ячейки моего дяди остановил меня и многозначительно сообщил:

– Клан Медузы прислал подарок на твое посвящение, сын Эштоны.

Медузы обнаглели. Но я видел, что меня поймут – и поддержат – и сейчас, на короткий миг, можно не притворяться, и с наслаждением сказал:

– Под пресс. Не открывая.

Холодный ветер с залива привел в чувство. Я постоял с закрытыми глазами, сделав несколько глубоких вдохов, и неспешно пошел к башне Геммет. Мне нравилось быть светлым магом, хоть я понимал, что это неправильно. Неправильно менять родную кровь и землю на пустоту. Будь я нормальным человеком, мне бы хотелось взять оружие и бок о бок с товарищами отправиться на грузовике куда-то в темную ночь. Но мы всегда те, кем мы являемся.

Наставник ждал меня на ступенях Геммет. Не похоже, что он пришел только что, и не похоже, что он устал ждать – казалось, он мог стоять здесь сколько угодно. Подходил я неуверенно – кровь я оттер, зато теперь от меня несло дезинфекцией. Но Наставник, пусть и заметил, ничего не спросил.

Было любопытно, спросил бы он, если бы я не старался привести себя в порядок. Или он оставил бы светлого мага поступать как угодно. Но выглядеть плохо и порочить Наставника я не мог.

В кабинете господина Наоку уже был Нарая. При нашем появлении он поспешно захлопнул папку, выронив листок; я заметил герб Колодца, но Нарая поспешно сгреб листок обратно:

– Вы как и всегда правы, Господин…

Выделенное обращение звучало очень явно. Господин Наоку ответил скучающим взглядом.

– Господин Наоку, – как ни в чем не бывало продолжил Нарая. – Угадайте загадку – кто из владык земли в анклаве всех сильнее?

В доменах его бы с такими вопросами не поняли.

– Мой клан – союзный с доменом Господина Озера, а значит, Господин Озера всех сильнее, всех могущественней и мудрее, – подхватил я, не позволяя конфликту развиться. Едва ли Нарая скрывал что-то от моего Наставника, а значит, скрывал от меня. И это было правильно: ученика не следовало посвящать в дела высших, и от того, что высшие начали вести себя как полагается, на душе теплело.

Нарая досадливо поморщился:

– А недавно кто-то ждал письма от Господина Форта. Твои вкусы, ученик, меняются через день… Нэлле, а тебя так страшно смотреть в твоем домене научили? – и поднял руки, попятившись, и вышел, демонстративно обойдя моего Наставника по широкому кругу.

– У нас есть письма от Господина Форта, – господин Наоку встал, тяжело опираясь на подлокотник, и открыл дверь в то, что я называл личным хранилищем, и достал два свертка. – Господин Форта Френзелетт дарит подарок на твое испытание.

Под пресс.

Простите, в негасимые печи.

Подарок был завернут в плотную парчу, на которой вручную был вышит герб домена Френзелетт. Пусть герб был всего лишь ромбом, даже такого приложения усилий было жаль.

Наставник, до того неподвижно сидящий в кресле, сложив руки на коленях и смотря в пространство, чуть пошевелился. Я принял сверток, едва справляясь с брезгливостью, и протянул Наставнику. Принимать подарки от Господина Форта Френзелетт я не собирался – неважно, была то издевка или нет.

Я был благодарен, что Наставник не стал медлить и забрал эту дрянь у меня из рук: развернул ткань, открывая резной футляр, открыл футляр и достал сложенную гармошкой бумагу, раскрыл, быстро пробегая ее взглядом, перевернул и с выражением прочитал:

– «А теперь, надеюсь, ты передашь письмо для твоего ученика твоему ученику».

И передал мне.

Красиво украшенный, с печатями и вытканными узорами, контракт с доменом Френзелетт.

– Это не смешно, – первое, что мне пришло в голову – что Господину Форта донесли мою глупую болтовню. Но контракт был составлен по всей форме, на гербовой бумаге, и это было чересчур даже для владыки земли.

– Не смешно, – Наставник открыл свой конверт и оставил на своем контракте размашистую роспись. Я немо смотрел на него. На хмурого господина Наоку. На свой контракт, у которого не было поля для подписи. Потому что ученик следует за наставником и делит его судьбу. Таков закон, наш закон, закон Офи. – Я желаю начать твое обучение, ученик. Работа в темном домене будет хорошим опытом – для начала.

– Аккуратно ввести в курс дела. Подготовить, – безнадежно проговорил господин Наоку.

– Господин Форта требует плату за гибель своего ученика. Он не забрал мою жизнь – он требует службу. Он согласился дать отсрочку до твоего посвящения, но не дольше.

Должно быть, сообщение доставил Второй ученик. И все время, что я ждал своего посвящения, Наставник знал, что время его истекает. И к лучшему, что я узнал так поздно – но последние хорошие эмоции, которые я еще испытывал от пройденного испытания, стремительно гасли.

– Нет ничего страшного в работе на темные домены, – спохватился Наставник. И, должно быть, счел, что я достаточно подготовлен – к тому, что я вошёл сегодня в Геммет свободным человеком, а выйду служителем темных господ.

В работе с тёмными доменами Управление Геммет служило посредником и гарантом выполнения обязательств. Мой контракт господин Наоку сразу забрал на проверку на скрытые условия, но я уже видел, что все составлено по стандартной форме – кров, пища, хорошая оплата. Уважительное обращение, ничего, за что можно зацепиться.

Тем, кто отправлялся в домены впервые, проводился инструктаж. Меня инструктировал сам господин Наоку, хотя я знал правила и без него. В домене запрещено говорить плохо о хозяине домена, а также следует быть вежливым и не хамить. Но, слушая предупреждения о том, что нежелательно выходить в одиночку, нельзя уходить одному вместе с местными, нельзя устраивать ссоры, а все конфликты надо решать сразу обращением наверх, я начинал нервничать все сильнее.

Наставник смотрел в окно, и мне было ясно, что он выбирает, что будет нарушать.

– Твой ученик все еще представитель Геммет – но не ты, – на каждом обращении к Наставнику господин Наоку делал такое ударение, будто забивал гвозди. Мне казалось, что господин Наоку едва удерживается, чтобы не ткнуть в Наставника пальцем. – Твой ученик все еще находится под моей опекой – но не ты. Ты отправляешься на территорию твоего кровного врага…

А этот кровный враг, он в своем уме?

– Я бы никогда не сумел попасть туда без разрешения. Моя огромная благодарность Господину Форта, – с блаженным видом ответил Наставник и, коснувшись своего знака Офи в прощании, вышел.

И только тогда я упал в кресло, где он сидел, уставившись перед собой растерянным взглядом.

На полу кабинета лежал ковер с вытканной медузой. Господин Наоку утверждал, что большим красивым узором на большом красивом ковре оказывает своему клану почтение – на самом деле, господину Наоку было приятно топтать его ногами. И сейчас господин Наоку прошел прямо по медузе, туда и обратно, и остановился, растирая ладонями лицо, и устало признался:

– Я ничем тебе не помогу. Господин Френзелетт желает видеть вас обоих.

Мной удобно шантажировать – это понятно.

– Я последую за своим учителем, – ответил я формулой, которая одна подходила моменту. Господин Наоку кивнул так, будто настолько не ожидал услышать от меня иного, что мог бы и не слушать.

– Общественное мнение на вашей стороне. Но Господин Форта тоже не может простить смерть своего ученика, иначе его не поймут. Эви с темными доменами уже доигрался. Я боюсь, когда он начнет тонуть, он утопит и Геммет…

Не утопит. Наставник отказался от знака Геммет, и я знал, почему. Я понимал, почему господин Наоку отказывает Наставнику в поддержке, и не винил за то, что Наставник остался в одиночестве. Никто не знает мыслей хозяев земли; возможно, в своей темной гробнице Господину Форта стало скучно и захотелось новых приключений. У владыки земли все равно перевес в силе, и мой Наставник оказался под ударом, и все мои усилия это предотвратить были бесполезны.

Узкие витражные окна пятнали пол лиловым и зеленым. На витраже шел бой – лиловая звезда ползла из-под земли, из-под гор, из-под зеленых лесов, подымая вверх извивающиеся лучи, а светлый силуэт, похожий на Эви, противостоял ей. Но в цветных стекляшках было мало проку, потому что свет, который через них шел, всегда был серым.

– Ты сейчас – гарант мира. Пока ты жив, Нэлле держится в рамках. А пока он держится в рамках, у Господина Форта нет оправданного повода его убить.

Я мишень и балансир. Жаль, но я не был человеком, который сражается с растущими в земле звездами.

Я попробовал смириться с тем, что мне придется войти в темный домен – это пугало больше, чем далекий владыка земли – и с надеждой попросил:

– А вы можете вновь запретить мне разговаривать?

Господин Наоку поперхнулся – хотя глава Управления ритуалов не мог вести себя так несдержанно – открыл ящичек в столе и бухнул на стол папку, которую так распирало от бумаг, что едва держали завязки.

– Это прошения. Из Бет-Табилит. Из домена Господина Озер. От Господина Озер. Об отмене твоего наказания. Меня и так считают злодеем, который мучает подчиненных… нет, не надо… не надо так расстраиваться! Твой список прегрешений таков, будто его составляли сумасшедшие, не вынуждай меня дополнять.

– Я не могу вредить вашей репутации, – печально признал я. Хотя я бы мог найти повод для своего наказания – потому что никто в этой жизни не невинен. Господин Наоку выдохнул и толкнул ко мне конверт из простой серой бумаги:

– Нарая передает тебе.

Конверт я решился открыть только на внешних ступенях Геммет. От Нараи можно было ожидать чего угодно, но внутри, с подписью «подарок», лежала кассета.

Кассетный магнитофон был у нас, в Геммет, и мне пришлось вернуться. По моей просьбе мне открыли комнату звука и оставили там одного.

Запись была плохого качества; судя по всему, это был отрывок телефонного разговора, прерываемый шумом, и хорошо слышен был только один собеседник, но и слова второго я понимал.

«... получил дары нашей Линии».

«Это же хорошо. Хорошо? У вас наконец-то появилось что-то общее!»

«Нэлле?»

«Ты не доволен, господин Эонры? Я слышу, что ты недоволен».

«Нэлле???»

«Это же твой дар. Дар Эви».

«Бесполезный, ненужный, слабый дар, который приносит пользу только другим. Только сила имеет значение. Почему. Почему именно это. Недоволен? Я в ярости!»

«... надеюсь, ты ему это не сказал?»

Я в молчании дослушал шуршание пустой пленки, а потом выключил запись.

Глава 8. Прибытие

К путешествию в темный домен я решил подготовиться серьезно.

Я пришел в наш клановый дом в Итуу-тек-тиу, в клановое хранилище, где находились вещи, которые нельзя было взять просто так, и о которых непросто было узнать, и о которых порой знать вовсе не следовало. Акулья кожа, косточки, связанные красной ниткой, нечто, скрытое под слоями чешуи и плавников, залитых рыбьим клеем. Я обратился к кодексам, которые использовали геммет, книгам, где среди чертежей и словограмм прятались ключи к неизвестным вопросам, оставляющие в голове путаницу и пустоту. Я спустился в подвалы хранилища, холодные и темные, и открыл сундук, в замке которого уже успел сплести паутину паучок, и достал жестяную коробку – и открыл жестяную коробку.

Внутри, на подкладке из серой от старости ваты, лежала подвеска с акульим зубом. Я бережно взял ее в руки, ощущая тепло матовой белой кости и острый пильчатый край и хищный злой изгиб, и прикрыл глаза.

Этот амулет подарила мне мать.

Это был амулет маледжет, и что думала маледжет Эштона, передавая его мне, я не знал. Возможно, ни о чем.

В итоге мне казалось, что еще немного амулетов, и я начну греметь при каждом шаге.

Наставник только приподнял брови, когда меня увидел:

– Мой ученик, если ты явишься в таком виде, домен решит, что ты пришел как враг. А твой клан обвинят в недоверии.

И мне пришлось все оставить.

Наставник быстро рисовал в тетради перекрещивающиеся линии, зачеркивал, и рисовал снова. Я был всего лишь учеником-инуу, и у меня не получалось быть настолько спокойным.

В моем доме – моем прошлом доме – на стенах были нарисованы гербы моего клана и знаки Офи, чтобы, куда бы я ни смотрел, я помнил о долге. Но склад был прискорбно лишен самого нужного. И я уставился на пустую стену и беззвучно проговорил.

Молчи и выполняй приказы.

Молчи и…

На душе полегчало. Как сказали Учителя, самое важное – избрать правильный путь.

***

Лес подбирался к Итуу-тек-ти со стороны сопок – сырой, изогнутый штормовыми ветрами. Не тот лес, которого стоит бояться, но, смотря на темный полог на холмах, я не мог отделаться от тревоги.

На бледном небе косяками плыли мелкие облачка. Лето и клановая кровь требовала плыть на север, туда, где на берегах из камня и льда сородичи зажгут полуночные огни.

– Как ты думаешь, наш отец все еще помнит нас? – спросила драгоценная сестра.

Мы сидели на краю платформы, болтая ногами, совсем как в детстве. Сестра была вся в пластырях и бинтах, и ее рука висела на перевязи – тоже как в детстве.

– Может, он все еще наблюдает за нами?

Я обнаружил, что все равно смотрю в сторону леса, и заставил себя отвернуться. Это был вовсе не тот лес, и не было ничего опасного в просвечивающей насквозь жалкой рощице.

Что я мог сказать – что из того, что должен говорить младшей сестре хороший старший брат? Я обещал себе больше не лгать.

Сестра посмотрела поверх моей головы, и ее лицо отразило глубочайшее уныние. Мы поднялись одновременно и одновременно коснулись знаков в жесте почтения, приветствуя наставника Йонерре.

Как неловко.

– Отрадно видеть родную кровь вместе, – наставник Йонерре не стал подгонять сестру, плетущуюся ему навстречу; не укорил меня за ложь, вместо этого выбрав прочитать мне нотацию. Впрочем, я вызывал у людей такое желание. – Вы с сестрой - на одно лицо. Нет ничего лучше мира в семье; дружба братьев и сестер, любовь родителей и детей, согласие в семьях – согласие в кланах, кровь и нити Линий связывают нас с нашей землей…

Йонерре вдруг умолк, и мой Наставник голосом, полным холодной ненависти, сказал:

– Прошу вас. Это мой ученик.

Едва ли Наставник стал бы учить меня ценности родственных уз. На мою сестру он смотрел как на пустое место, и только полное равнодушие мешало ему спросить, кто это.

Поезд в земли Господина Френзелетт принадлежал Второму клану. Он назывался «Анхак», Ревущий, и во всю кабину машиниста была нарисована ужасная красная маска.

На поезде ехали доменовцы, которых Господин Френзелетт возвращал домой – им было выделено два вагона, и еще два нанятым специалистам ничейных земель. Знаки домена Френзелетт были повсюду: и на стенах, и на обивке, и на салфетках, и на подносе, на котором для нас принесли чай, и на чайных чашках, и на чайных ложках. Должно быть, чтобы вахтовики не забыли, куда едут, и трепетали всю дорогу.

Ложечка дрожала в чашке, ударяясь о стенки. Поезд тронулся, оглашая сопки оглушительным ревом.

– Не бойся, мой ученик, – сказал Наставник. – Разве я стал бы вредить тебе, моему будущему воплощению?

По-моему, Наставник и себя не берег.

Наставник продолжал рисовать линии, прямые, ломаные, перечеркнутые линии. Я думал об услышанной звукозаписи и о том, что, как хороший ученик, не могу даже заговорить о ней, не обвинив моего Наставника во лжи. Наставник имел право думать то, что думал; и он был милосерден, не высказывая это вслух.

Ученичество всегда казалось мне тяжелым бременем. Я знал все мудрые верные слова Учителей, сказанные по этому поводу, но не представлял, как другие выстраивают отношения с наставниками: а прошедшие два года выстроили между нами высокую стену.

– Посмотри на это, – Наставник заметил, что я маюсь без дела, и повернул ко мне тетрадь. Он успел изобразить сложный рисунок из многомерных пересекающихся плоскостей и неправильных углов – при внешней хаотичности, стоило посмотреть на рисунок чуть дольше, он приобретал объем и внутреннюю гармонию. – Можешь найти мои ошибки?

Это было очень просто.

– Учителя просят нас не искажать перспективу иначе, как в случае, предусмотренном ритуалом, и только в предписанных конфигурациях и формах, пункт…

– Хорошо, – сказал Наставник и смял рисунок.

Я ненавидел свой врожденный дар.

Как почетным гостям, нам выделили два личных купе и одно общее. Я еще никогда не путешествовал с таким комфортом, но я знал, что все это дано мне лишь как ученику офайот – вместе со врагами наставника и преступлениями наставника.

За тонкой стенкой, рядом с которой стояла моя кушетка, везли трофеи, и я слышал, как они скребутся там и перешептываются, полные тайной не-жизни. В нашем анклаве было достаточно своих запретных знаний, и на самом деле не требовалось везти издалека чужие.

Полуночное солнце светило в окно, через кружевные белые занавески с гербами темного домена, и ни то, ни другое не давало мне спать. Поезд ехал по мосту над рекой, широко лежащей в своем ложе из щебня и множества русел, мимо холмов, где еще оставался снег, мимо старых тотемов Господина Юга. Презрительно смотрящие с высоты орлиные головы, хищные клювы, красная краска на рассохшемся дереве, пронзительные черные глаза.

Черные круглые глаза остались в моем сознании, даже когда мы миновали их.

Когда я снова проснулся, поезд въехал в облако. Сначала я испугался, что Наставник снова применяет магию, но потом ощутил запах дыма, горький запах сгорающих трав.

Наставник постучался ко мне, а потом вывел меня на платформу и повел дальше, крепко сжимая мою руку – как будто я мог сбежать. По обе стороны от выложенной плитами дорожки дымили большие костры, и в них сгорал можжевельник и горькие травы; глаза слезились и в носу невыносимо свербело от дыма, и я едва различил стоящие впереди три фигуры в длинных белых одеяниях. Две фигуры держали чаши с углями, но Наставник склонил голову перед третьей, и третья накинула ему на плечи белую накидку в виде ромба с прорезью. Я повторил движение Наставника, ведомый его волей.

Мы вышли на открытое место; ветер разорвал душное облако, открывая стоящее впереди одноэтажное белое здание, и я наконец смог дышать. Позади, за кострами, из поезда выводили рабочих: один из них вдруг схватился за голову и закричал и чуть не упал на землю, но удержался и бросился прочь. Люди, которые стояли за кострами и раньше были незаметны, быстро его перехватили и увели в сторону.

– Не каждый человек из ничейных земель может выдержать власть хозяина земли, – Наставник продолжал держать меня за руку. – А биение сердца хозяина уже слышно здесь.

И я вздрогнул, поняв, что мы стоим на границе темного домена, границе между нормальным миром и темной бездной, которую я мог бы не заметить.

Ветер больше не доносил и привкус моря – только дым, и мне казалось, что и одежда, и кожа пропиталась этим запахом навсегда. Границу вместо тотема отмечал огромный черный треугольник, рассеченный пополам так, что в пролом как раз проходил поезд. Наверное, на самом деле треугольник был ромбом, но его нижняя часть была скрыта в земле. Одна вершина для неба, другая для подземелий…

Здание перед нами было постом медико-санитарного контроля.

Как офайот, мы, конечно, шли первыми. Наставнику не задали ни единого вопроса – встречающие напоказ его не замечали – а у меня измерили температуру, давление и пульс, укололи палец и капнули кровью на покрытые амальгамой пластины, и все это не переставая задавать вопросы из анкеты. Бывал ли я раньше на землях доменов; носил ли кто-то из моих предков клеймо принадлежности.

Мой отец, Мэйве из клана Медузы, от рождения принадлежал Господину Темнолесья – это записали в колонку с противопоказаниями. Технически, с Господином Френзелетт я уже встречался – хотя я все равно ничего не помнил об этом – но мне казалось, что им безразличны мои ответы.

– Для человека, чей разум не затронут… чист, – сообщение, что я ни разу не соприкасался с доменами, их то ли расстроило, то ли смутило; впрочем, доменовцы не любили непонятные для них вещи. Они не могли говорить со мной, когда рядом был наставник, и не хотели говорить с Наставником, поэтому говорили с пространством между нами. – Нужно провести дополнительную проверку.

Главный врач провел меня к кушетке, помог лечь и надел мне на голову наушники. Наставник следовал за мной и встал рядом, и люди расступались перед ним.

Наушники полностью гасили звуки. Когда врач повернул тумблер, я напрягся, но ничего не произошло: в наушниках была тишина, и, прислушавшись, я слышал то, что обычно слышно в тишине – гул крови, звон, щелканье помех. Мне стало бы скучно, не нервничай я так сильно; а потом сквозь тишину, издалека, словно из бездн земли, медленно и гулко поднялся удар.

Я чуть не опрокинул прибор на пол – он был хорошо закреплен. Я запутался в наушниках, сдирая их – чуть себя не придушил. Чтобы прижать меня к кушетке, понадобилось несколько людей. На самом деле я не помнил об этом – может быть, отдельные картины, но я помнил боль от удара и болезненный укол в предплечье, и эти воспоминания еще горели в памяти, когда я вцепился в Наставника, в накидку на его груди.

В глазах Наставника не было поддержки, не было сочувствия – ничего. Но, как всегда с ним рядом, я почувствовал себя лучше. Или вколотое успокоительное начало действовать.

– Паника – обычная реакция, – врач торопливо делал пометки в анкете. – Но это недопуск.

– Господин ждет их обоих, – вкрадчиво сказал человек-пума за его спиной.

– Вполне неплохой результат, – врач закрыл анкету и даже не поспешно, с достоинством, спрятал ее под груду бумаг на столе. – Все будет хорошо.

По лицу Наставника зазмеилась усмешка. Я снял наушники, теперь аккуратно, смотал провод, положил на стол и сполз с кушетки, пытаясь изобразить из себя ученика офайот, ради которого наставнику не нужно затевать ссору, которого не нужно отправлять обратно, который не бросит наставника в темном домене. И которому точно не нужен недопуск.

Будь у меня больше выдержки, больше воли, я бы не бился здесь в судорогах; зато я хотя бы не кричал, как тот человек на платформе. Это было бы неприлично. Ученик не говорит за себя, когда рядом наставник, но Наставник и не подумал за меня извиниться. Жаль.

Обратно к поезду вернулись не все рабочие – не все прошли проверку и теперь ждали возвращения обратно. И, как работник Геммет, я знал, что число непрошедших было примечательно велико. Домену Господина Форта не доверяли. Домен Господина Форта не заслуживал нашей любви.

Потом мы ждали тех доменовцев, что возвращались домой. Они ходили к пограничному монументу и то ли обнимали его, то ли водили там хороводы, то ли целовали родную землю, я не разобрал, потому что костры погасили только сейчас.

– Побывать в темных землях – очень хороший опыт.

Было непочтительно сказать, что я не хотел получать такой опыт. Но в своей жизни я хотел только, чтобы мне стерли память, и неудивительно, что мне отказали.

Солнце вновь проникло в купе, и тень от кружев опутала нас как паутина. Поезд тронулся, и по лицу Наставника заскользили золотые треугольники.

– Когда я впервые попал в темные земли, я был так же молод, как ты. Это было зимой. Ясный холодный день, яркое солнце.

Я хотел бы спросить, по своей ли воле.

– Господин Холмов был очень добр ко мне. Он обучал меня как своего помощника; я бы занял свое место во дворце наследного домена, как стабилизирующий элемент для господина земли. И я стал бы…

Если бы не долина Эонры.

Если бы я мог спросить, хотел ли Наставник этого. Но, верно, он был нормальным человеком, достойно следующим своей судьбе.

– Не для чего бояться Господина Френзелетт, мой ученик – он такой, какой есть, и не может быть иным. Незачем бояться людей домена – дома они вовсе не таковы, как в гостях.

– Еще хуже?

– О, мой ученик, ты думаешь, дома они ведут себя так же, как на свободе? – Наставник рассмеялся. – Нет, ученик. Хозяин не позволит.

У себя в купе я лег на полку и обнял себя за плечи, стискивая зубы. За стенкой скреблись и двигались по полу трофеи. Голова после введенного лекарства была тяжелая, и веки слипались. Мне было страшно.

Ученик офайот, хороший воин клана, человек из особого двадцатого анклава, который желает чего-то добиться, не должен испытывать страх. Я не должен был, но испытывал.

Сквозь искусственную дремоту я чувствовал приближение города. Грозное предчувствие неминуемого; низкий утробный гул, как будто идущий из самых глубин бездны, катящийся по земле рокот. Пульсация черной крови в подземных жилах, которая заставляла сердце биться в навязанном ритме.

Ложка в чашке на столике навязчиво и громко дребезжала. Я распахнул глаза, прижимаясь к окну. Земля на самом деле дрожала, заставляя трястись поезд; небо впереди горело зловещим пурпуром.

Город владыки земли лежал на дне огромного кратера, где уже скопились тени, неестественно круглый город, разрезанный на три неравные части, город в дыму, блеске огня и грохоте взрывов. Земля теперь содрогалась беспрерывно; я вышел в общее купе и неуверенно коснулся двери, ведущей в коридор, жалея обо всех оставленных на берегу амулетах. Мне казалось, что я слышу яростный вой толпы, вопль, доносящийся из сотен глоток.

Вверх взмыл столб искр, выхватывая из темноты над треугольной аркой большие буквы «добро пожаловать, дорогие гости».

И раскрылся над городом многолепестковой хризантемой.

Сквозь миг тишины я различил музыку и радостные крики.

– Город празднует назначение нового ученика, – лицо Наставника дробилось в блеске салютов, но по голосу я чувствовал, что он смеется.

Как офайот, мы покинули вагон первыми и первыми ступили на землю. Землю врага; землю тьмы и пролитой крови, но я был готов достойно встретить вызов.

Музыка, более не сдерживаемая стенами вагона, ударила так, что я полностью оглох. У встречающих не было и шанса нас оскорбить, потому что их никто не слышал. Эти люди были одеты в длинные пепельные одежды с черным ромбом на груди, в котором контуром была очерчена голова пумы, и все они носили повязки на лице, закрывающие глаза. Из второго вагона начали выходить рабочие ничейных земель, настороженно, подозрительно озираясь; процессия, подошедшая к станции, окружила их со всех сторон, и пляшущие люди загудели в гуделки и взорвали хлопушки, осыпая гостей бумажными лентами и золотыми блестками, отчего те чуть не забились под поезд. Гости были несчастны, хозяева – счастливы вполне.

Улицы бушевали. У меня сложилось впечатление, что праздник шел не первый день, но только набирал обороты, приходя во все большее неистовство. Между домов, над улицами висели флаги, флаги кланов и домена, полотнища с фигурами, застывшими в ритуальных позах, а под ними люди в красочных одеждах и раскраске воинов-пум разбрасывали цветы, танцевали, кружились на месте, обнимались, что-то вопили хором и вытворяли неведомо что. В глазах каждого горело будущее величие. Наставник улыбался своей обычной непроницаемой улыбкой, и мне казалось, что он думает плохое.

Водитель еле-еле пробивался сквозь толпу, и, когда на машину швырнули целую охапку цветов, залепив лобовое стекло, и кто-то бросился на капот, пытаясь расцеловать черный ромб, не выдержал и свернул в сторону. Кажется, машина вырвалась на один из радиальных проспектов, рассекающих город: широкая магистраль была пуста – в боковых переулках, ведущих влево, мелькали только отблески праздника, а ряд домов справа был тих и темен.

На домах не было флагов, не было украшений; фары отразились в выпуклых треугольниках, стилизованных скатах, расправивших плавники. Мы ехали по клановой границе, рядом с территорией Третьего клана.

Возвышение Ариты Натхи праздновал Первый клан. Секторы Второго и Третьего клана были многозначительно погружены в тень.

Я смотрел на дома, и дома угрюмыми бойницами следили за мной. Но ничего не случилось: машина без помех проехала ближе к центру, снова свернула, и остановилась у особняка в два этажа. Расторопные носильщики подняли наши вещи, а такие же предупредительные слуги проводили нас внутрь. Все были одеты как те, кто нас встретил – в одежду служителей дворца, которая говорила, что они служат владыке земли прежде, чем клану.

Веселье торжества сюда почти не доносилось.

– Господин земли разрешил праздновать до завтра. Не так часто… – Наставник что-то сказал, а потом повторил с неуместной прямотой. – Надо же хоть иногда выплескивать чувства.

Внутри особняк показался мне мрачным, а комнаты, несмотря на размер, давящими. Из светлого я видел только светлеющий клочок неба над домами, но он был далек.

К утру шум утих, разом, и розовая заря разгоралась над городом в одиночестве. За всю ночь роскошная постель так и не согрелась, а потолок из темного дерева тяжело нависал над ней; я пытался читать привезенный с собой справочник сочетаний, а потом следил за улицей, которую было видно из окна. На улице ничего не происходило.

Завтрак подали в гостиной. Слуги снова носили повязки на лице, украшенные вышивкой, стеклянными бусинами и бахромой, но, несмотря на закрытые глаза, управлялись с блюдами ловко. Мне хотелось задавать вопросы, такие же глупые, как однажды задавал чужак из далеких земель.

– Нет, господин земли не приказывает им так делать, – Наставник снова рисовал. – Глаза господина земли ничего не видят, и они добровольно закрывают свои, чтобы его порадовать. Это знак любви и служения.

Я не должен был, но чувствовал отторжение.

Я каждое мгновение ждал чего-то, что в следующее мгновение сюда ворвутся доменовцы и утащат нас под землю или что сюда ворвется сам владыка земли; я ждал слова Наставника и был готов делать все по его слову.

– Мой ученик, у меня есть для тебя задание, – Наставник на мгновение оторвался от тетради и положил передо мной вырванный листок. – Я прошу тебя сходить в библиотеку и взять Слово Основания, Слово об острых лучах и звездах и скопировать для меня эти страницы. Это каллиграфический манускрипт из старого архива Господина Юга. Эви брал его и переписывал слова Учителей, когда жил здесь.

Так значит, все-таки Эви.

То, что Наставник не отказался от своих замыслов, то, что он так легко выдал себя, отозвалось в душе кратким приступом удовлетворения; а потом я понял.

– Я должен…

– Сходить в библиотеку, взять Слово Основания… – повторил Наставник как несмышленышу.

…один?

…выйти на улицы домена? Вот так взять и выйти?

– Мне запрещено выходить в город. Не бойся, мой ученик. Все, что происходит на землях владыки земли, происходит по его воле.

Стены особняка покрывали гобелены, но даже при утреннем свете я не мог различить, что вышито на них – вблизи образы превращались в мешанину ниток. Но даже такие стены были защитой. Напротив дверей на стене висел телефонный аппарат, и я снял трубку и послушал шорох связи, удивляясь, что такая машина находится в обычном доме. В общем, я оттягивал момент выхода как мог.

Стоило мне ступить за порог, как меня никто не сожрал – и как будто на улице с ночи не появилось ни одного человека. Я отошел от особняка и обернулся, втайне надеясь, что Наставник провожает меня, стоя у окна – хотя рассчитывать на это было глупо и неправильно.

Наставник стоял у окна.

От праздника остались только лепестки, забившиеся между камнями мостовой. Хранилище манускриптов находилось не так далеко от центра, и мне предстояло пересечь всего лишь несколько улиц. Я носил шапку, которую носили все молодые косатки, и накидку с заметным гербом Наставника, не собираясь скрывать, кто я и откуда.

Город темного домена Френзелетт выглядел мрачно, но это производило мало впечатления, потому что иного я не ожидал.

Громкие голоса гулко отдавались между домов. Компания молодых пум шла навстречу: праздник их еще не покинул, судя по ярким одеждам, обрывкам песен и визгливому смеху. Отступить или повернуть назад значило показать страх, и я продолжил идти так спокойно, как мог.

Голоса стали тише, тише, и стихли. Пумы замедлили шаг – и вдруг перебежали на другую сторону дороги и нырнули в боковой переулок.

Чернота зловеще скалилась из переулка. Я старался ступать беззвучно, ощущая тьму всей кожей, но в переулке был только удаляющийся топот.

Доменовцы странные, и никогда не известно, чего от них ждать. Все то, что я и так знал в Геммет, только что получило подтверждение.

На большой улице впереди слышалась вялая перекличка и стук молотка. Там разбирали праздничный помост, и, чем ближе я подходил, тем плотнее становился воздух передо мной, сгущаясь до неодолимой стены, останавливая движение – и я заставил себя ее преодолеть, выходя на открытое место.

Человек, на лице которого еще осталась несмытая раскраска, остановил молоток в воздухе; сонные люди, таскающие доски, так и замерли на месте; и все смотрели на меня, выворачивая шеи.

Над домами поднимались глыбы дворцов главных кланов – вокруг теснились дома союзников и мелких семей. Я должен был идти к ним, но доменовцы положили инструменты одинаковым движением, словно объединенные единой волей, и выстроились в ряд, и я не смог.

Они не говорили, не двигались, не преследовали меня, но я прошел мимо, не оборачиваясь.

Следующая улица шла как будто параллельно нужной. Но далеко по ней уйти не удалось – ее полностью перегораживал еще не разобранный помост с остатками украшений, сползшими с балок как клочья шкуры с белых костей. Я свернул в переулок, который, как будто, заворачивал в нужном направлении; дома сдвигались так, что едва хватало места разойтись двум прохожим, но в каменном туннеле был только я и эхо моих шагов.

За поворотом между домами было растянуто большое полотнище, свисающее почти до земли. В полутьме изображение было плохо различимо, и я аккуратно протиснулся с краю, ощущая, как ткань паучьими лапками щекочет лицо – но за первым полотнищем было следующее, еще темнее, и следующее.

Стиснувший со всех сторон камень и плотная тусклая ткань вызывали приступ удушья. Я остановился, сделал вдох и выдох, отсчитывая время, пока окружившая со всех сторон тьма не отступила, развернулся и быстро пошел назад. Разумно вовремя определить, что идешь по неверной дороге, и признать ошибку.

Должно быть, по пути сюда я пропустил развилку. Узкие ступеньки, попавшие под ноги, заставили потерять равновесие – я схватился за полотнище и чуть не провалился в обхватившую тело ткань.

Всего лишь ткань. Всего лишь камень. Всего лишь улица. Я открыл глаза и заставил себя смотреть.

Из земли, навстречу мне, ползли подземные звезды. Но человек стоял между ними, как будто не боясь и не замечая, в лучистом сиянии, сложив руки на груди. Я оглянулся на полотнище, на которое наткнулся – человек стоял в той же позе, а вокруг него плясали кошки, играющие на губной гармошке.

Кто мог любоваться ими в таком узком переулке. Впрочем, едва ли этим хотели любоваться.

Мелкие улочки, узкие и извилистые, пронизывали сектор как червоточины. Солнце скользило поверх, не проникая в лабиринт, и я шел по лестницам вверх, по лестницам вниз, и стены смыкались все ближе. Редкие двери были закрыты, узкие окна высоко над головой – забраны ставнями. Я говорил себе, что люди отдыхают после вчерашнего буйства в своих уютных комнатах. Но с каждой минутой все сложнее было верить, есть ли живые за стенами, есть ли город за стенами, есть ли хоть что-то за стенами, или этот каменный лабиринт построен для меня, чтобы я блуждал в нем, как потерянная мысль в извилинах гигантского мозга.

Я заставил себя выкинуть эту мысль из головы. Очередная лестница вела вниз, и вниз, и вниз, и, когда за низкой аркой передо мной вдруг открылось широкое пространство, я бессильно привалился к стене.

Это была прямая улица, по которой мы проезжали еще вчера вечером. Дома стояли на той стороне, без украшений и без флагов, и только по стенам из черного камня шла тонкая гравировка из треугольников. Раскинувшие крылья скаты.

Я вышел к территории Третьего клана, и я заблудился.

Ровная и широкая, и пустая дорога вела вправо и влево. Я был готов сдаться и спросить путь у прохожих, но город окончательно стал похож на вымерший. Ума не приложу, как другие вахтовики умудрялись найти те тайные и темные места, где их подстерегали опасности. Я не нашел даже то место, где хранились книжки.

Вдалеке показалась точка; она росла, приближалась, обещая надежду, и только когда машина подъехала вплотную и остановилась, я услышал тихий рокот мотора.

И человек за рулем открыл окно и спросил:

– Что ты делаешь?

Сначала я не поверил, что вижу именно его.

Конечно, сейчас на нем не было торжественного головного убора с локоть высотой и праздничной мантии, и он не стоял на палубе «Ужасного». Но его накидка офайот была выткана богато и тщательно: голова пумы в центре ромба, по краям символы благодарных кланов, и даже моего клана; на его руках были широкие медные браслеты, чем-то похожие на кандалы; и его лицо, волевое и открытое, прямой внушающий доверие взгляд, было невозможно не узнать. Офайот Мариан из Первого клана обращался прямо ко мне.

– Мне рассказали, что ученик господина Эонры бродит по городу, – доброжелательно сказал он. – Всем интересно, но никто не может спросить.

Кроме Мариана.

Обращаться напрямую к человеку такого статуса было нарушением приличий – но так долго молчать в ответ на вопрос тоже было нельзя. В любом другом месте я бы ответил, что осматриваю город, но учитывая, что сделал мой Наставник, это звучало вызывающе, и я ответил честно.

Мне показалось, что Мариан усмехнулся, но я не был уверен – потому что он наклонился, открывая дверь, и предложил:

– Подвезти?

Предложение было настолько диким, что его мог позволить себе разве что офайот. Мариан долгое время провел в дальних странствиях и, верно, это не могло не сказаться на его привычках. Но я непроизвольно отшатнулся и еле собрал слова для благодарности и отказа, которые прозвучали грубее, чем я надеялся, и пошел дальше по улице, демонстрируя, что справляюсь сам.

Машина тихо тронулась с места и поехала рядом, и Мариан подсказал:

– В другой стороне.

Я порадовался, что на улице никого нет и, если мне повезет, этого даже никто не увидит. Ни одно правило не рассказывало, как поступать, когда один из выдающихся людей чужого клана едет за тобой и не собирается прекращать: сбежать, отказать или согласиться было одинаково плохо.

– Ученик Эонры, не пугай людей, – теперь в голосе Мариана слышалась усталость человека, привыкшего, что его приказы исполняются. – Ты все равно не знаешь, куда идти, и попадешь в беду. Лалейта из вашего клана – мой старший офицер. Я не могу сказать ему, что плохо обошелся с его родичем. И я хотел поговорить об Эви.

Я остановился. Это была неприкрытая манипуляция, но она сработала.

Искушение принять помощь было так же сильно, как память о правилах. У Мариана из Первого клана была хорошая репутация, и вся его жизнь была на виду: ни одного темного пятна или сомнительной истории. Хорошая семья, влиятельный и сильный наставник, безупречное служение домену и анклаву. Мариан надежен, правдив, верен и щедр, Мариан не из тех, кто мстит слабым ученикам.

В сомнительную историю Мариан из Первого клана собирался впутаться сейчас.

Мариан был известен как друг Эви, но таких друзей у Эви было слишком много. И он был прав. Я уже не верил, что доберусь до цели, и сомневался, что сумею вернуться в особняк. На улице некстати показались прохожие – с той стороны дороги, с территории Третьего клана, и я представил, что будет, если Мариан сейчас закроет дверцу и уедет.

И я мог быть полезен Наставнику…

Стоило мне сесть в машину, как Мариан стремительно сорвал ее с места, так, что дома превратились в размытые полосы.

– Улицы всегда путаются, когда Господин Френзелетт в размышлении. Невозможно достичь цели без его позволения.

Я хотел бы спросить, можно ли дышать без его позволения. В углу лобового стекла был нарисован маленький ромб, неаккуратно, словно бы пальцем, и я уставился на него, чувствуя себя более чем неуютно.

– Зато мы никогда не останемся в одиночестве, – Мариан пытался шутить, словно предлагая посмеяться вместе с ним.

А ведь господин земли взял Ариту Натхи в ученики в благодарность за завершенный поход. Но едва ли сам Мариан хоть что-то от этого получил. Даже эта машина ему не принадлежала, и корабль: у него, как у всех нас, была только ценность и цена, которую клан готов дать.

Несмотря на высокий статус, у Мариана еще не было ни семьи, ни учеников; в Геммет поговаривали, что у Мариана конфликт со Старшими клана. И сейчас, вернувшись домой, он не выглядел особо счастливым…

Я силой остановил поток мыслей. Хороший ученик не собирает слухи. Хороший ученик не идет по опасной дорожке, думая о распределении власти и силы внутри кланов.

Мне казалось, что мы едем прочь от центра, но усомниться значило проявить невежливость, и я молчал. Дома закончились, и теперь мы ехали мимо крытых ангаров, или теплиц, но, может быть, я ошибался; но когда машина свернула между двух ангаров и выехала на грунтовую дорогу, я был уверен, что меня увозят из города.

Так глупо.

Безответственно.

Я ошибся. Я с трудом сделал вдох, давясь виной, и закрыл глаза.

– Это безответственно.

Лоб жгло как от ожога. Перед глазами было что-то темное и размытое; я приподнял голову, щурясь, и с трудом посмотрел вбок. Источник звука вытянул руку и потряс меня за плечо:

– Напасть на человека из чужого клана – объявить вражду между кланами. Ты думал об этом?

Я попытался оползти в сторону, но не смог.

Мариан из Первого клана мог бы легко вытащить меня из машины, но вместо этого он отступил и раздраженно объявил:

– Дикое существо из диких земель.

Приборную панель покрывали разводы крови; я коснулся лба и хрипло сказал:

– Мы покинули город.

Он всплеснул руками:

– Поехали в объезд, и всего лишь. Я не хотел говорить в городе. Даже не знаю, в чем смешнее признаться: что я не справился с управлением или что мою машину начисто разбил маленький светлый ученик!

Машина сорвалась с дороги и улетела вниз по склону, застряв между скалами. Я осторожно выбрался наружу и остановился, держась за открытую дверь. Потревоженные камешки сыпались вниз.

– Пожалуй, за ученика засмеют больше, – мрачно признал Мариан, словно найдя равновесие между желанием выругаться и рассмеяться. Я наклонил голову, едва не потеряв равновесие, и тихо признал:

– Я хотел остановить машину.

Офайот Мариан был цел и невредим. И он даже не ударил меня в ответ, иначе машина была бы целее, а я нет. И ничего мне не сделал в те короткие мгновения, пока я был без сознания. Хотя это не было поводом ему доверять. Я не пытался на напасть на него – я бы не решился – я хотел, чтобы он потерял управление – но если Мариан ранее не желал плохого, теперь он мог устроить серьезные неприятности мне и моему клану.

Я поднялся на дорогу – Мариан шел рядом, не стараясь помочь, но и не бросая – и снял с головы клановую шапку. Шапка косатки была с черной спинкой и белым брюшком, теперь заляпанным кровью, и на мою накидку капала кровь, прямо на белую вышивку.

– Вернуть тебя назад в таком виде нельзя, – Мариан тоже смотрел на меня, и я понял, что он нервничает ничуть не меньше. – Я не хочу сплетен. Еще и твой наставник…

Да, мой Наставник.

Я же шел читать манускрипты.

– Идем до ближайшей станции, я позвоню друзьям, – Мариан снова резко взмахнул рукой и пошел дальше по дороге. – Меня предупреждали, что с вашей Линией связываться нельзя! Спасибо, что не город!

Предположим, Итуу-тек-тиу все-таки разрушили Третий ученик, клан Миног и еще десяток кланов, а мой Наставник стоял рядом, у истоков.

– Один у вас был нормальный, Эви… – Мариан умолк, и продолжил совсем другим, сухим и безжизненным голосом: – Почему вы считаете, что наш Господин его убил?

Я ощущал, что Мариан изучает меня, до каждой мельчайшей детальки, задавая сам себе вопросы и не получая ответов. Я знал, что он видит перед собой деталь общей картинки, которая может оказаться ключом ко всему, и все еще ученика светлого мага, бесполезного.

Наша встреча была неслучайна. Мариан нашел меня намеренно. Я коснулся знака Наставника, который уже привык носить: Эви носил такой же знак, только меньше и смещенный с центрального места.

– Я не знаю.

Я мог добавить, что Наставник просил прощения; что Наставник отказался от обвинений; что все в прошлом – все, что я говорил так часто.

– Твой Наставник, – передразнил Мариан, – сделал все, чтобы обвинить моего Господина. Вы что, обвинили моего Господина только потому, что он был рядом?

Да.

Если подумать, так все и было.

– Вы организовали поиски? Что перед исчезновением делал Эви? Кто видел его последним?

Я. Только я. Но на это Мариан отмахнулся.

Он забрасывал меня вопросами, которые я слышал сотни раз, на которые отвечал так часто, что больше не был уверен в своих словах. Он меня не обманул: он сказал, что хочет поговорить об Эви, но это не значило, что я буду спрашивать.

– Эви... был в ссоре с Господином Френзелетт? – я все-таки постарался вмешаться.

Люди говорили, что они враги. Люди из домена Господина Френзелетт утверждали, что это неправда.

Мариан ответил не сразу.

– Эви был у нас четыре раза. В последний раз он прожил здесь полгода, прежде чем уехать на север. Если бы Господин не хотел его отпускать, он бы не выпустил.

Эви бросил все и сбежал далеко на север. Чтобы вернуться только на мое Посвящение. Ради наставника и меня.

– Эви не боялся, – ничего особенного в словах Мариана не было. И он старался убедить – себя или меня. – Он работал на Господина… он работал вместе с Господином. Так было не только в нашем домене. Эви никогда ничего не боялся. Все у него было едино: что человек, что господин земли, что камень, что рыба.

Солнце пряталось за скалы, наполняя кратер фиолетовыми тенями, и впереди показалась станция; а внизу, из-за скал, город. В городе собиралась тьма и зажигались фонари, и издали он выглядел почти мирно. Как сеть с приманками-огоньками, в которую все равно придется вернуться.

Проще для всех было бы забыть.

Я прижал шапку ко лбу, чтобы кровь не лилась на лицо, и сказал, не поднимая взгляд:

– Эви пропал на землях владыки земли. Ничто не происходит на землях владыки земли без его ведома.

Друзья Мариана приехали быстро, на незаметной машине, стараясь не привлекать внимания – едва ли им удалось – и вели себя не как друзья, а как подчиненные.

– Мы попали в аварию, – с нажимом сказал Мариан, и я кивнул, потому что проявил бы слишком большую наглость, заговорив.

Друзья Мариана сделали вид, что поверили, но не поверили.

Друзья Мариана привезли меня в какой-то домишко на окраине, где вместе с переполошившейся семьей захлопотали надо мной, пытаясь привести в порядок. А по пути к особняку даже заботливо завезли к хранилищу летописей – круглое здание стояло где ему полагается и уже закрылось.

И только когда машина остановилась у особняка, я сумел вырваться из этого суматошного кошмарного дня. Наверное, следовало попросить у офайот Мариана прощения. Я был благодарен за то, что он взял вину на себя, за то, что отнесся ко мне снисходительно и за то, что меня не убил. Но Мариана сейчас не было в машине, и я не решился заговорить – и не успел, потому что машина сразу уехала.

Я толкнул двери и вошел. В голове не было никаких мыслей о том, как я буду объясняться перед Наставником.

Наставник сидел в гостиной, отодвинув в сторону закрытую тетрадь, и смотрел на дверь.

– Разве библиотека работает ночью? – мягко спросил он, и я честно ответил:

– Не работает.

Глава 9. Аудиенция

Я посмотрел в глаза Наставника, мудрые, холодные и видевшие вечность глаза, и поспешно объявил:

– Я оплачу весь ущерб.

Почему-то мне показалось, что ситуация лучше не стала.

Первое, что Наставник сделал – это прикоснулся к моему лбу, приказывая коже и мелким сосудам срастись, и ссадина наконец перестала кровоточить.

– Я отправлю претензию господину Мариану. Он не имел права возвращать мне ученика в таком виде.

Я не знал, как аккуратнее подвести разговор к скинутой со скал машине. Так как я действовал от имени Наставника, претензии Мариан должен был выставить Наставнику, а не клану – спасибо, что не клану. Впрочем, у Наставника все равно не было привычки оплачивать причиненные разрушения.

Мой рассказ Наставника не впечатлил: как будто так и должны вести себя нормальные ученики.

– Я знаю, что произошло. Я позвонил Господину Френзелетт, – он включил лампу и достал из своего набора иголок самую длинную, принявшись протирать ее антисептиком. – Ты знаешь, какую ошибку совершил, ученик?

Я мог подробно перечислить все сегодняшние неверные решения – их не было, верных – но Наставнику не было интересно слушать даже первый.

– Ты решил, что твое суждение вернее, чем мое, – Наставник поднял на меня холодные глаза и ткнул пальцем в стол. – Никто не мог причинить тебе вред, пока ты шел предписанным путем.

Я закатал рукав и положил руку перед ним. Признаться, я напрягся, но игла только чуть процарапала кожу, оставляя розовый след – ломаные линии и цифры.

«4.2.17»

– Ты не принес мне то, что я просил, но я помню расположение строк наизусть. Слово Учителей защитит тебя: пока не заживет.

Царапины едва ощутимо пекло, и даже антисептик сильнее обжег кожу. Я ощутил раскаяние за то, что первым делом подумал о наказании. Наставник никогда использовал такие меры.

Порой мне казалось, что его не трогают никакие мои поступки.

Порой мне было интересно, будет ли он так же равнодушен, принеси я ему голову Второго ученика.

– Владыка домена Френзелетт прислал мне приглашение на аудиенцию, – на краю стола стояла высокая пирамидка, острием вниз, удивительным образом удерживая равновесие. Наставник толкнул ее пальцем, но она не пошевелилась. – Только мне. Не тебе. Завтра утром.

Утро уже наступало.

Утро встретило нас холодком и розовыми красками, сменившимися на золотой рассветный туман. Наставник ориентировался в городе как у себя дома – я заметил только, что мы идем не прямо к центру, а огибая центр, когда он остановился у одного из домов.

– Здесь в последний раз жил Эви, – он сказал это без эмоций, просто проговаривая факт.

Я тоже поднял голову и посмотрел на плотно зашторенные окна. Дом ничем не отличался от домов, стоящих рядом, и так же, как они, выходил торцом на главную площадь. Все эти здания принадлежали служителям дворца и были связаны со дворцом подземными переходами, и вызывало вопрос только одно – зачем светлому магу жить настолько вплотную ко владыке темного домена.

«Что человек, что господин земли, что камушек, что рыба».

Наверное, это была местная поговорка.

– Эви, когда только стал учеником, мечтал побывать в темном домене. Я привел его… сюда.

Главная площадь была идеально круглой, и дома окружали ее кольцом, прорезанным арками для торжественных процессий. Дома смотрели на площадь стенами без окон, и это вызывало то же тревожное ощущение, что повязки на глазах служителей дворца.

Площадь была просторна и пуста. Дворец напоминал воткнутый под углом в землю треугольник; только вблизи были видны колоссальные блоки, из которых он был сложен.

Ранним утром дворец отбрасывал длинную тень; длинную тень, как у солнечных часов. Мне казалось, что она накрывает дом Эви.

– Верное время, – выдохнул Наставник.

Я подумал, что это скорее совпадение. Напоминать наставнику о гибели ученика было бы бессмысленно и жестоко.

Самое то для владыки темной земли.

Во дворец был только один вход, высокий и узкий. Свет не проникал внутрь – я видел только уходящие вдаль стены и темноту. Наставник остановился на резкой границе тьмы и света – я запомнил его бледное сосредоточенное лицо и накидку с траурной каймой – и обернулся ко мне:

– Во дворец имеют право войти только приглашенные. Возможно, меня не будет некоторое время. Жди меня и не ходи за мной.

Некоторое время я еще слышал удаляющиеся шаги; потом они затихли вдали, и связь, соединяющая нас, истончилась и пропала во тьме.

Прошло три дня, а Наставник не вернулся.

***

Поначалу я предполагал ждать в гостинице, и шага не делая наружу. Когда Наставник не вернулся вечером, я лег спать, успокаивая себя, что встреча с владыкой земли требует долгого церемониала. Особенно если ко владыке земли пришел человек с повинной, убивший его ученика.

Пришел с повинной.

Убивший ученика.

Второй день, заглушая тревогу, я провел в хранилище манускриптов, представив реакцию Наставника, узнавшего, что я бездельничал все дни. На этот раз путь я нашел с легкостью, и до людей, перебегающих на другую сторону дороги, мне было мало дела. Клеймо отщепенца на мне было так очевидно, что нормальные жители домена опасались находиться рядом. Мне без возражений принесли книги, над которыми несколько лет назад работал Эви – Эви тренировался в каллиграфии, переписывая слова Учителей. Слова Учителей я знал наизусть и знал правила сочетаний, но такая идеальная четкость линий, сливающихся в декоративный узор, была мне недоступна Я даже не мог найти в ней искажения – наконец-то мне не за что было зацепиться. Каллиграфия управляла миром и была проявлением почтения к Учителям. Заслуживающего уважения, если шло от чистого сердца.

Почему-то мне казалось, я хотел верить, что, выполнив задание Наставника, я заставлю события пойти правильно. Но Наставник не вернулся.

На третий день я позвонил в Геммет. Соединение шло долго, и, когда господин Наоку ответил, я обнаружил, что сжимал трубку до онемения.

Сообщение, что Наставник находится во дворце уже два дня, господин Наоку выслушал молча, и я даже испугался, что связь пропала из-за помех.

– ...Жди, – голос господина Наоку то и дело заглушал металлический лязг. – Н... ходи за... ним.

Трубка взорвалась пронзительным скрежетом и воем, и соединение оборвалось.

Я попробовал связаться с ним снова, но связь не прошла; потом, от безысходности, заказал звонок в дом Уифе, но и Нарая не ответил, а потом с узла связи мне сообщили о неполадках на линии, предложив попробовать позже.

Господин Наоку сказал мне ждать, Наставник приказал мне ждать. Некоторое время – это много или мало? Над скалами собирались синие тучи, закат был алым. Я добрался до городского узла связи, но работники только развели руками.

По пути в гостиницу я ускорил шаг – мне мерещилось, что Наставник вернулся, пока меня не было, и я увижу его, когда открою двери, и все станет ясным, как прежде. Но окна его комнат были темны – и, когда я, все еще не теряя надежды, поднялся по лестнице, его не было.

Так прошел третий день.

Утром четвертого меня разбудил телефонный звонок – я спросонья сбежал вниз и схватил трубку и, слушая гудки, понял, что и это был сон. Линия не работала: Господин Форта не хотел, чтобы я связался с кем-то снаружи.

Тучи превратились в облачный вал, нависнув над городом. Поезда «Ревущий» и «Гром» стояли на запасных путях, и работники вокзала сказали мне, что все рейсы отменены из-за грядущего снежного шторма. Я ощутил веселье даже большее, чем злость: Господин Форта приложил столько стараний, чтобы запереть меня в городе. Я и не собирался бежать, но, раз Мариан из Первого клана хотел покинуть город, чтобы поговорить со мной, контроль владыки земли за пределами города слабел. На следующей станции был телефон, и до нее можно было добраться пешком.

И, обойдя вокзал так, чтобы меня не могли заметить, я двинулся по насыпи рядом с железной дорогой. За городом как будто и дышать стало легче. Было нежарко: облака закрыли солнце.

Потом пошел дождь. Сперва несильный, потом сильнее, и щурясь и отворачивая лицо от холодных капель, я не сразу заметил, что одежда покрывается тонкой коркой льда.

Потом пошел снег, крупными хлопьями. Потом снова дождь. И снег. Снежная каша хлюпала под ногами, ноги скользили по обледенелым камням, обледеневшая одежда не грела, снегопад превратился в метель, и ветер завыл между скал, набирая скорость.

С каждым шагом, дающимся все тяжелее, я ощущал все большую озлобленность. Ледяные иголки секли лицо, ветер упирался в грудь ледяными ладонями, ветер был таким плотным, что на него, казалось, можно было лечь; я споткнулся, упал на руки, быстро поднялся и оглянулся. Ветер полностью замел следы, замел дорогу, белое месиво толкущихся в воздухе точек сожрало мир. Я стоял на дне колодца, надо мной висел круг мертвого тусклого солнца, и я ощутил себя потерянным.

…тогда я ощутил холод – холод успокаивающий, усыпляющий, от которого хотелось лечь и смотреть в небо, позволяя белому заполнить голову. И я пошел дальше, упрямо переставляя ноги, не думая ни о чем.

Впереди показались огни станции. Я постарался идти быстрее, но не смог – наоборот, близкая цель как будто лишила сил, и, как я ни старался, я словно не двигался с места. Но огни двоились, приближались, рывками, раскачиваясь, раскачиваясь в руках людей-пум, которые окружили меня, испуганно глядя янтарными глазами из-под шапок и шарфов.

Как оказалось, станцию я почти прошел. Внутри мне помогли снять промерзшую одежду и принесли горячие одеяла и шерстяной отвар и неработающий телефон. Впрочем, телефон не работал бы для меня в любом случае, потому что Господин Френзелетт знал, где я, знал заранее, чтобы связаться со станцией и выслать помощь.

Метель прекратилась так же стремительно, как началась. И, сидя у горячей печки с горячей кружкой, я позволил себе осознать бессмысленность поступка. Даже если бы мне повезло. Чем поможет мне клан? Чем поможет Нарая? Я полагался на господина Наоку и хотел, чтобы он решал за меня.

Но, пусть это были мысли, порожденные снегом и холодом. Господин Наоку предупредил Наставника, что не будет его спасать. Наставник доставил ему много хлопот. Может быть, он предпочел бы, чтобы Наставник исчез.

На пятый день я сидел на главной площади перед дворцом, прямо на каменных плитах, и уговаривал себя не паниковать. Владыка земли, очевидно, затеял игру, чтобы заманить меня во дворец. Владыка земли хотел, чтобы я нарушил правила и подставил себя под удар. Наставник ждал, что я буду доверять его словам, Наставник, верно, сейчас надеется, что я окажусь благоразумным и не поддамся. Он бы рассмеялся, узнав, что я начал сходить с ума после всего-то пяти дней. Всего-то пяти, всего-то пяти…

Солнце прилипло к небу. День и ночь слились вместе, одинаково светлы. Я бродил по городу, и страх червоточинами проедал сердце.

Господин Наоку оставил мне адрес светлого мага, к которому я мог обратиться в домене. Но, как ученик господина Эонры, я мог навлечь серьезные неприятности, и я постоянно держал это в памяти.

Метш, ученица заместителя Кайне, принадлежала к союзному клану Ежевики, и черный шар с колючками был на всех домах района. Метш пришлось остаться в домене, без наставника, как будто его семьи им было мало.

Там я узнал, что скрывается за внешней суровостью зданий. Меня впустили сразу, но попросили подождать, а потом провели через роскошно убранные покои – алый и темно-зеленый бархат на стенах, золотое шитье, тонкие витые колонны с золотой и лазурной глазурью, яркий свет ламп – во внутренний дворик.

В шестиугольном дворе, окруженном колоннадой, журчал фонтан, цвели цветы; светлый маг Метш встретила меня у столика и предложила чай и сладости.

А под колоннадой рядком сидели ее братья и сестры, родители и старшая родня и соседи, которых собрали по всему району, и пристально смотрели на нас.

– Как вам наш домен? – на щеках и подбородке Метш были вырезаны клановые знаки; в ушах были массивные серьги, а на плоском лице застыло выражение вежливой приветливости.

– Прекрасно. Мне очень понравилось, – я почти чувствовал, как в голове Старших семьи мечутся оправдания перед пумами; и я не сомневался, что пумам будет передано каждое слово, и семья костьми ляжет, чтобы не допустить в этом дворике ненужных слов.

– Наш домен – самый быстро растущий домен в анклаве. У нас много интересного для такого специалиста, как вы. В залах летописей богатейший архив чертежей...

То ли они не знали о моем пути в библиотеку, то ли наоборот, знали. Правила приличия требовали продолжать обмен пустыми словами, но я знал, что, несмотря на всех свидетелей, чем дольше я здесь задержусь, тем большую опасность навлеку на эту семью.

– Я хотел бы посетить самое прекрасное, что у вас есть – дворец владыки земли.

– А наш центр по изучению Начертаний и Знаков; по Дешифровке и Шифрам…

Ей ничего не стоило ответить на мою просьбу что-то разрешенное и такое же уклончивое. Но, воспользовавшись таким приемом, из чистой солидарности светлых магов, она не могла яснее сказать, что мне запрещено помогать.

– А где сейчас господин Мариан?

Маска слащавой любезности впервые пошла трещинами. Собравшиеся тоже были удивлены, не понимая, какая у меня связь с офайот Марианом и зачем он мне нужен. Я тоже этого не знал, но я хватался за любой шанс.

– Офайот Мариан выслан из города.

Она могла сказать что угодно, но она сказала это. Теперь я был уверен, что Мариана выслали после нашей встречи, и это было наказание.

Семья одновременно встала, показывая, что мне пора убираться. Метш осталась сидеть, опустив голову.

– Наш домен – самый лучший домен в анклаве. Владыка земли будет счастлив, если вы задержитесь у нас дольше.

Это было предупреждение и ничто иное.

Любой человек в домене мог попросить аудиенцию у владыки земли, даже минуя клан – что после этого сделал бы с просителем клан, оставалось за пределами страниц кодекса. Подозреваю, доменовцы и так и так просили о встрече редко, предпочитая обожать хозяина на расстоянии. Я не был рожден в домене и не носил метку, но я не видел иного пути, как просить встречу с Господином Френзелетт.

Управление дворца огибало площадь полукругом. На мое удивление, оно работало, и меня впустили и даже не заставили ждать.

Человек, который встретил меня в кабинете, носил повязку с простым узором из черных ромбов. Другие работники повязок не носили. Чтобы не мешали работать с бумагами. Но хозяину кабинета ничего не мешало, он, как слуги в нашем особняке, имел более высокий статус.

– Ученик господина долины Эонра, вы же прибыли к нам с учителем, – мягко, как неразумному ребенку, сказал он после положенных приветствий. – Где он?

Я стиснул зубы, уже зная, чем все закончится, и как мог спокойно ответил:

– На аудиенции у Господина Френзелетт.

– Вот видите. Господин занят, а ваш учитель уже получил встречу. Тем более, он ведь оставил вам указания?

Передо мной снова вставали стены приграничной крепости. Что я мог закричать ему в лицо? Что моего наставника нет шесть дней? Что я не знаю, где он и что с ним? Что он сейчас пропадет, как Эви, и они будут только смеяться в ответ? Я мог кричать и требовать, но они прекрасно знали, что происходит, и они действовали так, как им было приказано. Я не получу встречу с Господином Форта, что бы ни сделал.

Дворец Господина Френзелетт вырастал из земли как луч подземной звезды. Я стоял у черного проема, смотря во тьму, и тьма глодала глаза. В голове бродили лихорадочные мысли. Найти подземный ход, пробраться во дворец, ворваться во дворец, захватить заложника…

Это было бесполезно. Меня схватят, и я поставлю под удар свой клан и погублю Наставника. Если он жив. Если он жив. Если.

Что Наставник говорил о влиятельных друзьях, о полезных знакомствах – я понял все это. Когда остался в одиночестве.

Друзьях.

Я перестал метаться по особняку и бросился в свою комнату, переворачивая вещи. Ромб, который подарил мне Второй ученик, оказался в самом низу, нет, я его не оставил, выронил, не мог поднять дрожащими руками.

Я легко нашел путь в сектор Второго клана. Господин Френзелетт теперь развлекался, наблюдая, как я бьюсь о стены. Дом Морского леопарда, какой-то расплывшийся, кубической формы. Сверху башня. Я был готов оказаться у Второго ученика в долгу. Я был ему благодарен.

В клановом доме меня не пустили на порог. Мне пришлось долго стоять у ворот, ожидая, когда кто-нибудь ответит на стук, потом мрачные люди через решетку забрали амулет. И, после долгого ожидания, вернули, резко сказав, что Второго ученика нет в городе.

Восьмой день я лежал на кровати, ощущая обжигающую мозг усталость, и смотрел, как по потолку движутся тени. Ни один человек не выстоит против системы. Я должен был понять это еще тогда, когда кланы растерли в порошок моего отца.

Если бы я знал, что все это испытание моего терпения и способности подчиняться. Я был готов ждать и месяц, и год.

Может быть, моего Наставника сейчас мучили в подземельях. И каждый день, что я медлил, был свидетельством не моей почтительности, а глупости и равнодушия.

Это была ловушка для меня, теперь я понимал это вполне явно. И я видел, что от меня требовалось. Я должен был либо оставить Наставника его судьбе, либо прийти за ним.

Ранним утром девятого дня я сидел на кровати, рассматривая освещённую золотым светом стену, и чувствовал опустошение.

Голова кружилась от недостатка сна, но заставить себя уснуть хоть на пару часов я не смог. Мир виделся сквозь дымку, тонкий и нереальный. Когда я принял решение, то стало легче. Легче, чем терзаться от неизвестности.

Если это ловушка, значит, я должен в нее попасть.

Пустая площадь чуть покачивалась под ногами. Я подошел ко дворцу, не теряя сосредоточенной пустоты, и остановился. Резкая граница тьмы подействовала на усталые глаза как непроницаемая преграда, и мысли, которые моя решимость держала на расстоянии, нахлынули разом.

Я не хотел умирать.

Может быть, я ошибся? Наставник сказал мне ждать. Вернуться и ждать. Я исполняю его приказ. Я хороший ученик, и моей вины нет.

Кто меня вернет, если я уйду в темноту? Я не хотел умирать, я не хотел идти на мучения и казнь, я не хотел ошибаться.

Я попытался сделать шаг, но не смог. Страх парализовал все движения; страх и надежда, что я могу повернуть, подождать еще, мой Наставник может вернуться сегодня, и мне не нужно, не нужно рисковать...

Я тихо вздохнул и пошел вперед. Я не чувствовал храбрости: омут моего разума был тих, темен и опустошен. Как тьма Дворца, в которую я погрузился.

Глава 10. Клятва

...Второй ученик схватил меня за руку и потащил за собой.

– Смотри на свет!

Свет бил в глаза; я попытался отвернуться, но Второй ученик не позволил, ткнув светильником прямо в лицо.

– Смотри!

Мысли путались, обрывки видений, голоса, высокие своды, черный город, тонущий в золотой заре – но свет проникал в голову, выжигая все и оставляя ровный белый фон.

Я не видел, что было вокруг, в темноте; но то, что было во тьме, обступало нас со всех сторон. Мне казалось, что мы идем через толпу – я ощущал прикосновение к лицу и волосам, прикосновение ткани и чужих скрюченных пальцев.

– Почти успел! Почти! – Второй ученик чуть не тащил меня вперед, жалобно и зло повторяя что-то про подлецов и неблагодарность. Под ноги попала ступенька, но Второй не дал упасть, убыстрил шаг и сильнее сжал руку.

По щеке проехало что-то шершавое; свет фонаря сузился, стиснутый между узких стен, и стены двигались, словно не мы шли, а стены шли мимо нас; я оступился и внезапно оказался в большом открытом пространстве.

Второй ученик выдохнул и выключил фонарь.

Перед глазами плавали разноцветные круги. Я прикрыл веки и прислушался: я слышал дыхание Второго ученика, хриплое, как после бега, и шорох деревянных бусин, когда он поворачивал голову; и тихий гул ветра.

Ветер легко коснулся лица. И впереди, посреди пустой, обычной тьмы, я увидел светлое пятно.

Светлый прямоугольник. Второй ученик толкнул в спину, заставляя идти вперед.

Снаружи, на площади, светило солнце. Снаружи, на площади, солнце поднималось к полудню, и свет был бел, а тени плотны и черны. Глаза слезились, словно я слишком долго пробыл во мраке Дворца, и человека на площади я никак не мог рассмотреть. Но, захваченный надеждой…

Наставник стоял перед Дворцом. Точно такой же, как в день, когда мы расстались; и, как в исполнившемся сне, он протянул мне руку и сказал:

– Идем.

Плиты площади чуть покачивались под ногами. Весь мир выглядел неверным и зыбким. Я шел как в дымке, смотря на Наставника, только на Наставника, и не помня ни о чем; мелькнула мысль, что я бросил где-то Второго ученика, даже не попрощавшись, мелькнула и исчезла.

Наставник выглядел бледным и уставшим, под глазами залегли тени – или я ожидал это увидеть. Его одежда, как и всегда, была чистой и идеально выглаженной, и внешне я не видел следов ран или грубого обращения. Мне хотелось плакать или петь, только потому, что все наконец закончилось.

И все теперь будет хорошо.

Наставник молчал, и я молчал тоже, боясь нарушить тишину.

Слуги выстроились перед дверьми гостиницы, встречая нас – меня. Их поведение выбивалось из ряда вон, и тем более я не ожидал услышать приветственный хор:

– Добро пожаловать! Вас не было так долго!

– Какой сейчас день? – спросил Наставник.

Я глянул на календарь, едва поблескивающий бронзой в полутемной гостиной, и замешкался в растерянности.

– Прости, мой ученик, я очень устал, – Наставник даже не стал дожидаться ответа, поморщившись, как от приступа головной боли, и поднялся по лестнице.

Я остался в тишине, прислушиваясь к любому звуку, но ничего не услышал.

Требовалась ли Наставнику моя помощь? Но, как офайот, он здесь отдавал приказы, а мне, как ученику, не следовало думать дальше его слов.

Я тоже чувствовал себя уставшим – и взвинченным одновременно. Все казалось призрачным и непрочным, готовым рухнуть от одного касания, и я нервно прошел по комнатам, а потом вернулся в гостиную, не справляясь с волнением. Мне хотелось ощутить, что все настоящее; хотелось кричать от радости; и мне было страшно.

На горелке кипел приготовленный для меня отвар, в котором плавали крупные ягоды клюквы. Я потянулся за ним и чуть не уронил – ткань рукава проехала по коже как наждак. Я подошел к огню, рассматривая предплечье и только сейчас замечая, как печет кожу. Тот рисунок, что нанес Наставник, был расцарапан до полного уничтожения линий.

А поверх, синими чернилами, был криво нарисован ромб.

Солнце лило на землю ясный свет. Механический календарь, что передвигал бронзовую ячейку по датам, показывал девятнадцатый день лета. Меня не было двое суток, и я ничего не помнил.

На следующее утро Наставник спустился к завтраку, собранный и сосредоточенный, как и всегда. Я постарался, чтобы на столе были и легкие блюда – если господин темной земли опустился до такой низости, что морил попавшего к нему человека голодом – и сытные, и чтобы все это выглядело празднично. Но Наставник только отодвинул тарелки с быстрой гримасой отвращения, словно его мутило.

– Господин Форта обещал мне, что отпустит тебя, если ты не придешь. Если ты докажешь, что готов отказаться от меня.

Я вздрогнул. Наставник сосредоточенно смотрел перед собой, положив ладони на стол.

– И сколько мне следовало ждать? Месяц, год?

– В этом и суть, верно? Невозможно выиграть, когда не знаешь правил.

– И… что бы случилось с вами? – именно я связывал Наставника; без меня он становился для Господина Форта если не опасностью, то помехой.

Наставник жутко усмехнулся:

– Полагаю, мне пришлось бы остаться, – он поднялся из-за стола, и в тот же миг зазвонил колокольчик на двери и слуги внесли две коробки. – Мне следует тебя поблагодарить, ученик. Не кори себя и не думай о прошлом: едва ли что-то возможно изменить. Теперь мы оба в руках Господина Френзелетт, и сегодня вечером он ждет от нас публичной клятвы.

В его словах не слышалось благодарности, и я понимал, почему. Ученик следует за наставником, и, знай я условия, я бы пришел во дворец сразу же. Но, какие чувства должен был испытывать Наставник, зная, что его жизнь будет куплена моей свободой – и что я неизбежно попаду в ловушку. Мнимая доброта владыки темной земли. Господин Форта ждал и планировал, что я приду.

Что сказал бы Господин Форта, если бы я не пришел? «Даже ученик оставил господина долины Эонра его судьбе»? Но мой Наставник зачем-то нужен ему живым.

Наставник открыл свою коробку, и я открыл свою и чуть не швырнул на пол. Одежду кающихся я видел всего раз, и это было подавляющее зрелище.

– Ему еще недостаточно?

– А такие клятвы и должны произноситься на виду всего домена, – Наставник держал свое одеяние на вытянутых руках. – Тем более, господин домена делает важное объявление. Господину Форта не в чем обвинить тебя, ученик. Поэтому ты можешь это не надевать.

Надеюсь, объявление о нашей казни недостаточно значимо, чтобы собирать на него весь домен.

Я брезгливо приподнял свою одежду за рукав и мрачно процедил:

– Нет, я надену.

Ученик делит судьбу учителя. И я собирался быть хорошим учеником.

Даже в одеянии кающегося Наставник выглядел так, будто ему все должны. При взгляде на него не возникало и мысли о смирении, и, пусть это вредило делу, я был рад, что он вернулся из дворца – а не его бледная тень.

Улицы постепенно заполнялись людьми. Доменовцы шли целыми семьями, нарядные и торжественные, держали вертушки из ромбов, и над толпой витало праздничное предвкушение.

Из гостиницы нас забрала машина из службы дворца. Толпа текла по сторонам – никто не заступал дорогу, не толкался, и, по-моему, никто не разговаривал – и в тишине, заполненной шорохом шагов, толпа вливалась на главную площадь. И там люди вставали в определенном порядке, словно объединенные общей волей, и даже выражения их лиц были схожи.

Над их головами, между домов висела растяжка с предупреждением, что группа прибывших в анклав чужаков совершила побег; никто не обращал на нее внимания.

– Услышать голос господина – желание всех, – Наставник сидел, выпрямив спину и сложив руки на коленях, но даже сквозь это притворство была заметна ирония. Как представитель Геммет, я прекрасно знал, что добиться такого порядка в ритуалах ничейных земель невозможно. На ничейных землях давно бы уже все стояли на головах, и доменовцы прежде всех. На ничейных землях доменовцы волшебно превращались в скандальных и мерзких существ. А здесь смотри-ка. – Не так уж часто господин темной земли снисходит к своим людям.

И, смотря на толпу, я не удержался от смешка.

– В чем дело, мой ученик? – заинтересовался Наставник, может быть, только потому, что не знал, от чего я могу смеяться. Я постарался подавить неуместные чувства:

– Мы, со смиренной мольбой о прощении, едем как высокие господа, а они идут.

– Господин Форта не желает раздувать драму. Но ты прав. Забавно.

Машина сбавила ход, встроившись в медленную церемониальную процессию. Теперь я увидел вышки с громкоговорителями и праздничные платформы главных кланов, увитые цветами, белыми, лиловыми, алыми и темно-синими. Площадь, как весь город, была разделена на три неравных сектора, и несмотря на то, что платформа Второго клана была массивней прочих, сразу бросалось в глаза, насколько морских леопардов мало по сравнению с остальными.

Машины дворцовой службы въезжали во дворец, и, вновь оказавшись перед черным высоким туннелем, я не удержался от жалобы:

– Господин Форта опять стер мне память.

– Господин Форта заботится о сохранности твоего разума.

Я понял, что Наставник знает, а мне большего знать не следовало.

Теперь в туннеле все изменилось; он увеличился в размерах и раздвинулся в стороны, и сверху лился золотистый, как будто бы солнечный свет, оставляя на стенах ажурные тени. Машина проехала еще немного, и мы оказались на площади, которая полностью повторяла ту, что на поверхности. Даже дворец тут был, только меньший размером.

И темноты вокруг площади выступали даже безглазые фасады домов и черные арки.

– Там гробницы, мой ученик, – сказал Наставник, когда мы ступили на площадь. – Все люди домена остаются во дворце господина. Чем влиятельнее, тем ниже.

Праздник шел рядом с могилами и на могилах. Но мертвецы без того одиноки, чтобы бросать их в одиночестве. Никто из домена не покинет домен.

Здесь, в нижнем дворце, вниз вела лестница. В нее вливались другие лестницы, и свет чертил высокие арки и дробился под сводами в сложной геометрии линий, хотя я не мог сказать, что здесь действительно светло. Нас сопровождал служитель дворца, и люди домена расступались перед ним. Но, чем дальше я шел под прицелом взглядов, тем сильнее чувствовал, что продираюсь через колючий терновник.

Лестница спускалась в большой длинный зал. Под потолком, как и полагается, висели щиты со вписанными в них словами Учителей, каллиграфическими формулами Офи – щиты как знак прочной защиты, которую домены дают анклаву, и я споткнулся на ровном месте.

Анаграммы такого ужасного качества я не видел даже в Бет-Табилит. Линии были слишком широки и грубы, слова и буквы налезали одно на другое, создавая вовсе не то сообщение, которое требовалось. Они не соответствовал стандарту, не укладывались в схему, были попросту бредовы, будто составители решили, что буквы в словах наших Учителей какие-то такие, а значит, пойдет. И никто из домена этого не замечал.

– Ученик, – мягко позвал Наставник. – Не бойся. Все будет хорошо.

Вдоль стен шли невысокие балконы, и нам указали самый крайний, для нелюбимых гостей.

Господина темной земли Френзелетт здесь, к моей надежде, не было – хоть я ощущал под этими сводами мрачную подавляющую волю. Вместо владыки земли в дальнем конце зала поднимался черный треугольник, больше всего похожий на саркофаг. По бокам от треугольника стояли ученики Господина Френзелетт; у их ног, на ступень ниже, служители дворца, а под ними, в зале, все остальные. За спинами учеников в узких арках светилось голубое небо – но здесь не могло быть неба, и это был всего лишь рисунок. За спиной Ариты Натхи утреннюю лазурь золотил рассвет; за спиной Второго ученика плыли легкие облака.

Второй ученик благосклонно улыбался, приветствуя подходящих; Арита Натхи стоял неподвижно, стараясь соответствовать высокому статусу ученика темного господина, и походил на разнаряженную куклу; было видно, что все его силы уходят на притворство. И свободные жесты, и уверенность Второго только подчеркивали напряжение Ариты Натхи.

Хотя я сам был похож больше на Ариту Натхи, чем на Второго ученика.

– Не так тяжело быть младшим учеником господина земли, – тихо сказал Наставник, наклоняясь ко мне. – Как быть младшим учеником, когда старший ученик чуть не остался единственным.

Циничную усмешку, надеюсь, мог заметить только я.

– Посмотри, мой ученик: вот Старшие Первого клана. В Первом клане слилось несколько кланов старого домена Юга, но его Старшие родом только из одного…

Старшие пумы, высокие и величественные мужчины и женщины, каждого из которых окружала своя свита, выглядели так, будто их оторвали от охоты в скалах, и то только потому, что они были сыты. Старшие Второго клана выглядели мрачно, а в сторону Третьего клана я старался не смотреть, чтобы мой прямой взгляд они не посчитали вызовом. Наставник называл имена, но, вопреки моему желанию быть прилежным учеником, его слова сразу вылетали из памяти.

– Посмотри на них, ученик. Скоро этим людям придется оказаться с нами на одной стороне.

Бедные.

Второй ученик, на счастье, ничем не показал, что нас знает. Но я заметил, что Арита Натхи быстро скользнул взглядом по моему Наставнику и пристально глянул мне в глаза. И сразу отвернулся. Что это значило – нет, что бы это ни значило; в темном дворце мне следовало ничего не слышать и не замечать.

Шум утих как по сигналу; любое движение замерло. Низко завыли длинные трубы и тоже умолкли. В наступившей тишине, в которой было слышно даже постукивание деревянных бусин Второго ученика и тяжелую поступь герольда, я все яснее различал легкий шорох, как шорох морской пены на берегу, как шорох хлопьев снега, падающих на замерзающее озеро, как шорох помех. Он проникал в голову и путал мысли, заполняя их образами, которым не было названия.

Герольд прошел мимо Второго ученика и встал перед саркофагом; его лицо было полностью закрыто, и в своей конической шапке и широком плаще он сам напоминал треугольник.

Пропуская приветствие, я смотрел на свиток, что он держал в руках. Свиток казался мне вырезанным из живого тела, хотя, на таком расстоянии, я не мог бы определить.

– …глас для нашей земли, для темных земель, для двадцатого анклава. В двадцатый день лета Господин Форта Френзелетт и Господин Озер объявляют о возвращении утраченных домена Холмов и домена Темнолесья!

По толпе прокатилась волна. Я ощущал, как она катится дальше, и на границе домена наступательные башни выстраиваются в ряд, содрогая землю. Впервые за годы поражений и попыток сохранить то, что осталось, анклав двинулся вперед.

– Пора, – незаметно поднявшийся к нам служитель дворца сделал знак следовать за ним. Наставник наклонился ко мне и тихо сказал:

– Ты должен научиться и этому, ученик офайот.

Нам пришлось идти через весь зал, через весь длинный зал. И пусть осуждение было направлено на моего Наставника, ненависть на Наставника, презрение, и, хуже, жгучее любопытство – Владыка земли нас помилует? А до того, как умереть, мы будем смешно дергаться? – Наставника словно не касалась чужая злоба, и вся эта накипь не могла замутить его образ, а у меня подкашивались ноги.

Здесь у меня не было поддержки, как на берегу. Здесь я был чужаком перед толпой. Многоглавым многоглазым чудищем, исполненным превосходства и жаждущим развлечения.

Наставник остановился перед саркофагом, и заговорил ясным громким голосом без капли чувства:

– Я, Нэлле из общины Аамиит клана Морской звезды, известный как господин долины Эонра, ученик светлого мага Сейтелина, третьего ученика владыки темного домена Холмов, старший наследник Линии Господина Холмов, во искупление моих преступлений, бесчисленных и непростимых, в благодарность за доброту владыки земли, в возмещение ущерба, мной нанесенного, в горьком раскаянии за мной совершенное – я, Нэлле из общины Аамиит клана Морской звезды, известный как господин долины Эонра, приношу клятву служения милосердному господину домена Френзелетт. Моя жизнь – все, что у меня есть; прошу принять ее в уплату за пролитую кровь.

И, с каждым его словом, чудовище наливалось гулом и довольством. Теперь они понимали мудрость своего Господина, перехватившего наследника домена Холмов у Господина Озер. Они уже грезили, что домен Господина Холмов у них в руках. Наставник был прав: объявление Господина Форта все меняло. Теперь они не хотели нашей смерти.

Мне больше некуда было смотреть, как на черный треугольник – у черного треугольника хотя бы не было глаз. И я увидел, как секции на его поверхности начали двигаться, переворачиваться, раздвигаться – открывая поверхность из плотно пригнанных слюдяных пластинок. Свет играл на них и переливался и застывал внутри.

Наставник приложил к ним ладонь.

Красный отпечаток ладони остался на пластинках, когда треугольные секции вновь сдвинулись.

Красные отпечатки на стене.

Я моргнул, стараясь сделать это незаметно, прогоняя неведомо откуда взявшийся образ.

Красные отпечатки, пятнающие стену.

Видение словно проделало в сознании дыру, откуда смотрела тьма. Я видел отпечатки так явно, словно мог их коснуться – и в следующий миг они исчезли.

Я понял, что все внимание направлено на меня. Я не мог сказать ни слова – миг немоты показался мне бесконечным. Если бы мне пришлось называть себя так длинно, как Наставник, я бы не справился, но я был всего лишь учеником.

– Я, ученик господина долины Эонра, следую за учителем.

Наставник взял меня за руку, ободряюще улыбаясь, и приложил мою ладонь к саркофагу, с силой удерживая на месте.

…рука онемела до плеча.

Вновь завыли трубы, полностью вторя моим чувствам.

Я не позволил себе зажмуриться; но, не держи меня Наставник, все было бы хуже.

Четверо служителей облачили нас в накидки из тяжелой парчи и высокие капюшоны с пришитыми железными ромбами. И только тогда нам позволили отойти в сторону и подняться на балкон, теперь уже вплотную к саркофагу.

Все мои знаки Офи были повторены на накидке в точности – только центральный знак Наставника, морская звезда, был как в клетку заключен в знак ромба. Такую тонкую вышивку невозможно было сделать за сутки – все было подготовлено заранее.

На ладони выступило множество красных капелек. А посередине влажно блестел раскрытый, но прижженный и уже зарубцевавшийся ромб. Это была временная метка, действующая всего лишь до заживания.

– Сейтелин уже не имел никакого отношения к домену, – тихо сказал Наставник. – Он мечтал отказаться от ученичества, но Господин Холмов не вычеркнул его из учеников.

А связь между учителем и учеником все равно нерасторжима. Но не в этом дело. Наставник знал многое.

Я надеялся, что на этом все закончится, но Господин Форта заговорил.

Я не понимал ни слова; я даже не мог различить, в самом деле это речь и звучит ли она. Но доменовцы вели себя, будто слушали, и в их лицах, обращенных вверх, я читал вдохновение и надежду. Господин земли говорил о любви и надежде, и его слова разлетались по коридорам и залам, летели над площадями, над городом и над всей темной землей, и я глотал их вязкую сладость, испытывая то чувство, когда уже не можешь больше, но продолжаешь.

Вновь загудели трубы, и чудовище распалось на отдельных людей. Я ощутил горькую обиду от того, что голос умолк; и одновременно меня мутило.

По ступеням, что вели к балкону, поднялись люди из Первого клана, церемонно приветствуя Наставника как нового служителя домена. На щеках Старших клана были отпечатки кошачьих лапок. Я понял, что они с Наставником знакомы, но это, конечно, не делало их друзьями.

Старшие Морских Леопардов носили венцы с серебряными зубьями. На черной бархатной ткани их одежд горели ожерелья из аметиста и алого граната. К нам подошли только двое, мужчина под руку с женщиной, и сладко пропели:

– Поздравляем вас, поздравляем!

Капюшоны Старших клана Морского ската были покрыты зелеными и синими глазами. Полукруглые крылья спускались до пояса, а хвосты чуть не волочились по земле. Морские скаты выстроились у лестницы полукругом, и было видно, что они пришли не по своей воле.

– Мы верим, что вы принесете домену больше, чем отняли, – сказал Старший клана тоном полного неверия. Каким бы ни был Третий ученик, убив его, Наставник лишил клан будущего.

Наставник улыбнулся и наклонил голову.

Все смотрели на Наставника, и только один человек смотрел на меня – наставник Тоноймия смотрел на меня с завистливой жадностью. Знак ученика на его нагруднике был закрыт белым полотном с алым сердцем. Знак траура и позора, знак наставника, потерявшего ученика.

Как будто моя вина, что я жив, а его ученик погиб.

Я предчувствовал, что он что-то выкинет, и сородичи если и пытались его остановить, то очень вяло, когда он заботливо сказал Наставнику:

– Прошу вас, позаботьтесь о вашем ученике. Несчастный потерявшийся ученик! Как слепое дитя, он даже во дворце не может и шагу ступить без вашей помощи.

Чую, здесь есть какая-то история. Но Господин Форта предупредительно стер мне память, и, чтоб там ни было, я хотя бы не помню. Мне следовало промолчать, но Тоноймия оскорбил Наставника, и, выбирая между ответом Наставника и возможностью прослыть непочтительным, я выбрал, и уставившись в пол смиренно прошептал:

– Простите мою слабость. В том не наставника вина. Я увидел анаграммы, что у вас висят по стенам, и мне стало дурно.

На этот раз сородичи в самом деле пытались увести Тоноймию, но того уже понесло:

– Почему ваш ученик говорит прежде вас?

– Ученик господина Эонры разговаривает? Вот это да!

Пространство вокруг балкона мгновенно очистилось. Второй ученик взбежал по ступеням, щедро расточая улыбки. Второй ученик спасал ситуацию: едва ли владыка земли приветствовал ссоры в своем дворце.

Наставник смотрел на Второго холодными прищуренными глазами. Второй подошел совсем близко, и я напрягся, готовясь вмешаться, и увидел, как меняются его мимика и жесты.

– Надеюсь, вы помните нашу договоренность, – негромко сказал Второй ученик сдержанным и спокойным чужим голосом. – Мой второй ученик неприкосновенен.

И Наставник безжизненно ответил:

– Я помню, как будет умирать мой.

А я опять ничего не помню.

– Господин долины Эонра, позвольте мне забрать вашего ученика! – радостно попросил Второй, и Наставник с усилием наклонил голову:

– Позволяю.

И только тогда Второй повернулся ко мне.

Идти с ним после сказанных слов мне нисколько не хотелось; я беспомощно оглянулся на Наставника, к которому уже подошли служители дворца. Но предложение Второго ученика было приказом, и разрешение Наставника тоже.

– Твой наставник жуткий, – Второй вел меня по узкой галерее, идущей вдоль зала, и постоянно оборачивался. Господин Форта счел нужным предупредить Наставника, что жизнь его второго ученика будет иметь цену; но его второй ученик не был уверен, что мой Наставник не готов заплатить. – Говорят, он плохо с тобой обращается. Ты можешь обратиться к Господину за защитой.

Я чуть не фыркнул вслух. Предложение обратиться за защитой к господину темного домена, который не только не любил меня, но не любил учеников вообще и даже своих, было великолепно абсурдным.

Сверху я видел Ариту Натхи; Арита Натхи теребил браслеты на руке – я заметил знакомый браслет; но, может быть, то был иной – и растерянно смотрел то вслед Наставнику, то на меня. Мне показалось, что он хотел подойти, но сделать это теперь, когда старшие пумы окружили своего драгоценного пуменка, а меня уже забрал Второй ученик, не было никакой возможности.

– У Господина Френзелетт было три ученика, и все были лучше, чем я. Я привык, – Второй тоже заметил, и в его голосе я услышал недоброе веселье. – Я, конечно же, не стану соперничать… мешать... вредить… и помогать.

Никогда не хотел быть учеником темного мага.

Второй ученик привел меня в комнату, где стена загибалась полукругом, и на ней были нарисованы арочные окна; за окнами далеко вдаль уходила синяя земля, словно мы смотрели с высокой башни, и золотился полночный рассвет.

– Я сам получал метку Господина взрослым, постоянную, и знаю, каково это. Но все во благо, и ты поймешь, – у окон стоял круглый столик, а на нем – ларец с желейной массой, и Второй сделал приглашающий жест, предлагая погрузить внутрь руку. – Твой Наставник договорился об этом. Господин дал разрешение. Господин выражает заботу.

– Я благодарен, – после недавних угроз доброта господина земли была сомнительной пробы. Впрочем, какая была.

Боль действительно сразу прошла, и даже мысли охватила прохлада, успокаивая. Я огляделся, думая, что комната выглядит странно: в комнате не было светильников – свет исходил из окон. Но за окнами не могло быть ничего, кроме камня и тьмы.

Второй ученик остановился напротив, чуть покачивая головой и заставляя деревянные бусины двигаться. По сравнению с тем, что я видел у Старших в зале приемов, Второй был одет сдержанно – разве что теперь в центре его треугольников были нашиты бусины из граната и аметиста – и в этом был расчет. Рядом с недобрым господином темной земли Френзелетт Второй играл роль хорошего ученика.

– Меня в самом деле не было в городе. Меня отослали. Мне рассказал Мариан, а с ним, полагаю, связался кто-то с берега.

Господин Наоку? Я ухватился за эту мысль, надеясь, что мои подозрения были неверны. Второй ученик выглядел расстроенным – хотя помогать мне ему не было никакого резона. И все же из темноты меня вывел именно он; и, судя по двум потерянным дням, только благодаря Второму ученику я не остался во дворце дольше.

– …и меня, конечно, совсем не задело, что ты ушел и даже не попрощался.

– Я приношу извинения и признаю свой долг, – я наклонил голову, дожидаясь, когда по татуировкам Офи пройдет подтверждающий сигнал.

– Мелочи, – сразу отмахнулся Второй, не давая мне встать. – Добро пожаловать в наш домен, ученик Эонры! Ну, разве это было страшно?

– Я счастлив.

– Жаль, что ваше приветствие прошло так быстро. Говорят, при дворе Господина Юга торжества длились часами, но у нас пока… – Второй ученик остановился, словно прислушиваясь, заулыбался и кивнул: – Да, да. Хорошо. Я скоро вернусь.

И все же, хоть я и не слишком рад был Второму ученику, остаться без него было не по себе. Я посмотрел в ложные окна, где всегда горела заря, утешаясь, что хотя бы я не в домене Юга. Господин Юга был старейшим владыкой земли, его домен самым крупным, а двор блистательным – в те времена до долины Эонра.

Служитель дворца подошел ко мне с белым полотенцем – он должен был помочь мне вытереть руку, но вместо этого встал столбом. Я недоуменно поднял взгляд и отшатнулся.

Чужак из Итуу-тек-тиу исхудал так, что остались одни глаза, и глаза горели угольями. Въевшийся в кожу загар придавал ей странный оттенок; на нем были одежды дворцового служащего, висящие так же нелепо, как его прошлые лохмотья. И, как прибывший в домен по распределению маг, находясь здесь, передо мной, он нарушал порядок.

– Когда я тебя в последний раз видел, ты говорил, что ты с местным… чудо-правителем – злейшие враги, – напрямую, ничуть не смущаясь, сказал чужак.

Я просто жил свою жизнь светлого мага со всеми ее поворотами.

Я забрал полотенце, сразу отбросив мысль спросить у чужака, все ли у него в порядке. Его судьба больше меня не касалась; он мог подумать, что я желаю начать беседу, хотя ему следовало немедленно уйти и вернуться к тем обязанностям, что ему назначили. Он хотя бы не начал меня хватать, как в прошлый раз, но находиться рядом с чужаком из чужих земель было тревожно.

– Я не стал бежать, – чужак смотрел на меня в упор. Запуганным он не выглядел, впрочем, как и вежливым. – Как ты мне и сказал.

– Правильно. Хорошие люди не бегут.

– ...хотя нас не охраняли, и, знаешь, теперь я чувствую себя очень, очень странно.

– Охранять? Но зачем? Вы прибыли сюда, в собственность доменов, чтобы верно служить своей новой земле.

– Мне кажется... у большинства другие намерения, – чужак явно сдерживался, чтобы не сказать нечто иное. – Но я хотел предупредить. Среди тех, кто сбежал, есть опасные люди.

– Да? Хорошо.

– Нет! – чужак все же схватил меня за плечо. Я отодвинулся, но он только навис надо мной, блестя черными как гладкие камушки глазами. – Ты не понимаешь. Ты… – он прикрыл веки, словно перебирая что-то в памяти, – ученик господина долины Эонра, если ты не знаешь, и я вовсе не рад это говорить, но к вам высылают преступников – и некоторые из них настоящие преступники, и они опасны. И меня никто не желает слушать!

Конечно, да. У меня не было доступа к полным досье, если вместе с чужаками нам вообще соизволяли направить пояснения, но я знал диапазон: от неповиновения до насилия, от слов до и убийств. Дальше особого двадцатого анклава посылать некуда. Мы последняя станция на пути.

– Тебя услышали, – я постарался сказать так успокаивающе, как мог. – Меры примут. Все хорошо.

Чужак отцепился сам и обхватил голову руками:

– А ты в курсе, что такое ваш анклав… Кажется, нет. Но. Я думал, вы тут знаете, что делать... Ладно, ладно, я понял, ты, твой учитель, вы светлые маги и к этому отношения не имеете…

Я закончил вытирать руки, не скрывая ликования – может быть, он не был безнадежен – и аккуратно сложил полотенце. Чужак посмотрел на ромб на моей ладони и невесело усмехнулся:

– Думаю, все же враги. Чем я могу тебе помочь? Могу побыть шпионом.

Я зажмурился всего на миг – от понимания, что если я никого не вижу, это не значит, что нас никто не слышит. Чужак чуть не отшатнулся, когда я поднялся и тихо проговорил ему в лицо, стараясь впечатывать каждое слово прямо в сознание:

– Неправильно! Молчи! Делай, что велено! Забудь, что меня видел!

Белый отблеск еще дрожал в его широко открытых глазах.

Я поднял руки и хлопнул в ладоши, легко стукнув пальцами по ромбу. Служители дворца выступили из-за колонн, так, будто стояли там всегда. Я чуть не сказал им увести чужака, передумав в последний момент из чистой жалости, и указал на полотенце и ларец:

– Унесите это и оставьте меня.

Чужак извернулся, явно не ожидая увидеть посторонних, и попытался попятиться, когда служители дворца обступили его с боков.

– Ученик господина Эонры, я прошу прощения за поведение людей нашего домена. Эти новенькие – просто беда, – пожаловался Второй ученик, появившись из темноты также бесшумно – и перекрыв чужаку путь – и наставительно ему сказал: – Ученик господина долины Эонра – наш дорогой гость, и он многократно выше тебя по статусу. Обращайся к нему на «вы».

Чужак глядел на него без страха, а значит, с дерзостью. Чему его учили в его домене? Может быть, поэтому его выслали? Или он хотел подставить меня? Невозможно спасти человека, который не желает спасаться.

– Или вы все же знакомы?

Я отвернулся и сказал:

– Нет.

Второй ученик провел меня обратно в зал приемов. Зал теперь опустел, и даже свет стал глуше, и массивные щиты с Изречениями мрачно смотрели с высоты. Нарушая торжественный лад, у стены под одним из щитов стояла стремянка.

– Господину передали, что ты недоволен нашими заклинаниями, – Второй ученики торжественно вручил мне кисть и банку с краской, и поощрительно кивнул на стены: – Давай.

– Вот скажи мне, тебе оно было надо?

Я стиснул зубы, продолжая зачеркивать неправильные начертания и рисовать над ними красные точки. Второй ученик спрашивал меня то, что рано или поздно спрашивали все, но было бесполезно напоминать, что мне оно вовсе было не надо, надо Господину Френзелетт. Но в темном домене следовали простому правилу, что-то вроде «критикуешь – делай сам».

Второй ученик стоял под стремянкой, с любопытством задрав голову. Очень хотелось опрокинуть вниз краску, но выжившие ученики владык темных земель приобретали такое жизнелюбие и иммунитет к неурядицам, что Второго ученика это не смутило бы. Тем более, он стоял рядом с лестницей, и толкнуть лестницу ему ничего не стоило.

– Домен Френзелетт – самый сильный домен анклава. Самый быстро растущий домен анклава. Самый образцовый домен, – я тщательно отметил очередное нарушение. – И вот такое, у всех на виду. Неужели во всей темной земле не нашлось специалистов…

Лицо Второго ученика стало замкнутым и жестким. Он отступил в сторону, и я, закончив с последним штрихом, на всякий случай поспешил спуститься.

– Ты прав. Наши будущие специалисты учились в Нованорке. А теперь Нованорк скорбит, – Второй протянул мне руку, помогая слезть, и с силой сжал пальцы. – Но мы с наставником работаем над этим. Может быть, тебе кажется, что надо исправить что-то еще?

Второй ученик и его наставник имели очень интересные взгляды на найм работников. Я понял, что еще пара слов, и я не выберусь из этого проклятого темного домена никогда.

– Но… если тебя так волнуют наши заклинания… то у меня дома есть лучше!

Предложение было из тех, что не следовало принимать никогда. Слабые возражения, что мне уже пора, Второй ученик отмел легко:

– Совсем ненадолго. Я еще не говорил тебе, что я уже приказал мастерским, чтобы мне вышили на накидке твой знак долга?

…я ведь знал, что, приняв помощь от темного домена, буду сожалеть об этом вечно.

Я надеялся, что Наставник ждет меня на площади у подземного дворца, но нет. Наставник меня бросил.

– Да, совсем забыл, – спохватился Второй, пока мы шли к машинам – он шел, а я уныло плелся следом. – Ты же миновал Круги! Поздравляю тебя! Поздравляю! Как приняли тебя Учителя?

Они сказали, что я неправильный какой-то? Я мрачно посмотрел ему в спину и с мстительным чувством удовлетворения сказал:

– Плохо.

Второй если и смутился, то ненадолго.

– Провал наставника в неудачах ученика, – безошибочно определил он виновника. – Но кто знает пути Учителей. Тоноймия дрожал над своим учеником день и ночь...Что ты не выполнил?

– Они предлагали мне все, но я от всего отказался.

Второй остановился и внимательно на меня посмотрел.

– «Желающий взвалить на себя ношу, которую не может удержать, да будет наказан…»

– Человек, воспитанный нравоучениями Учителей. Какой кошмар, – восхищенно объявил он и запрыгнул в машину.

Город уже захватила ночь, и летний теплый ветер, и покой. На верхней площади все еще было полно людей; сидели в обнимку и смотрели на громкоговорители, кто-то плакал.

Машину Второй предпочитал водить сам, и я понял, почему, когда он на максимальной скорости прогнал по переулку с десятком поворотов и бодро съехал по лестнице.

– Это верно, что Мариан вывез тебя за город и избил? – спросил он, не отвлекаясь от увлекательного вождения.

У кого бы ни был длинный язык, история с Марианом теперь долго будет гулять по домену. Наверное, в конечной версии Мариан бросит меня в пропасть, а я буду три дня ползти обратно.

– Нет, неверно.

– Так и думал. Наш Мариан так бы не поступил, хотя пумы, конечно, однажды его доведут, – Второй вдруг резко сбавил скорость. – А что ты сделал с его машиной? Как тебе это удалось? Покажи мне.

Требование застало меня врасплох. Я вжался в кресло, надеясь, что мы не выезжаем из города.

– Я не могу так с учеником владыки земли…

– Мне завезти выше на скалы? – радостно предложил ученик владыки земли. Я потянулся к двери, так, чтобы он не видел, готовясь выскочить на ходу, но дверь оказалась заблокирована.

– Да ладно! – Второй со смехом разжал мои пальцы, отрывая от дверной ручки. – Хорошо, пока оставим это.

Мы выехали к сектору Второго клана – я понадеялся, что не через чей-то дом. Дома окружали сектор сплошной стеной, и мы проехали под решеткой в арке, и решетка немедля опустилась за нами. Весь сектор, в полночном сумраке и мрачности массивных зданий весь состоял из арок и внутренних дворов, и даже за короткое наблюдение я заметил, сколько здесь пустоты. Второй клан был малочисленным, и даже с союзными кланами не мог заполнить весь сектор. Мне показалось, что и многие здания построены просто затем, чтобы занять место.

Я немного успокоился, когда понял, что Второй ученик привез меня к главному дому клана. Дом Морского Леопарда не отличался красотой: фасад закрывали пять грубых арок, а тяжеловесная башня, несмотря на высоту, казалось, стремилась к земле. Красивы были только полукруглые окна и резные ставни, сейчас закрытые.

Перед главной аркой в два ряда выстроились люди, низко склонив головы и сложив руки в жесте раскаяния.

– Моя родня обошлась с тобой грубо, – Второго ничуть не заботило, что его слышат. Мимо соклановцев он прошел, даже не повернув головы. – А ведь у тебя был мой амулет.

Может быть, здесь были те, кто говорил со мной через решетку. Может быть, даже Старшие клана, которые были во дворце, и потому я замечал знакомые одежды. Идти вот так мимо людей чужого клана, людей, чей ранг выше твоего, было больно.

– Выбирая между наставником и учеником, разумно выбрать наставника, – я клановцев вполне понимал: оказаться между владыкой темной земли и будущим владыкой земли едва ли было им в радость, но они решили правильно.

– Я все для них делал. Нет ничего, что я для них не делал. Что говорят Учителя о благодарности и родственной любви?

Учителя говорят, что благо клана важнее, чем мы.

Как же славно ненароком приехать в темный домен и рассорить офайот Мариана с его кланом, Второго ученика с его кланом… и как же сложно не допускать неправильных мыслей. Второму ученику за его выходку ничего не будет. Мне припомнят.

Внутри клановый дом словно копировал дворец, заменив острые углы плавными линиями. Здесь точно также было мало света, а наши шаги полностью гасили ковры и гобелены на стенах.

– Мне здесь принадлежит полностью четвертый этаж, но я живу во дворце. Хотя, конечно, я могу жить где угодно, – Второй постоянно оглядывался, словно проверяя, не сбежал ли я, и свет перекатывался на боках бусин. – Они сами отдали меня Господину Френзелетт в ученики, так на что им жаловаться? Когда человек из клана становится владыкой земли, клан надеется, что будет им управлять. Этим новеньким Аритой Натхи, может, и будет.

Если бы здесь оказался Господин Форта с предложением стереть мне память, я бы сразу согласился.

– У тебя что, на языке знак молчания? Столь разумный выбор клана! У меня тоже.

Второй ученик ничуть не выглядел благодарным.

Второй ученик вел себя, как будто его заставляли молчать с рождения и до сегодняшнего дня, и его терпение полностью истощилось.

Покои Второго ученика выглядели так, словно были готовы для приема толпы гостей, но гостей в них никогда не бывало. Второй прошел по ним стремительно, как человек, настолько привыкший к роскоши, что считает ее ничтожной, и толкнул двустворчатые двери.

Сначала эта комнатка показалась мне пустой и пыльной. Пылинки плясали в луче света, что падал из круглого окна, падал прямо на ромб щита, проявляя тонкие и широкие белые линии.

«Край мира».

Начальное Изречение, самая первая формула, была так ясна и проста, и так гармонично кружилась и пела здесь, среди камня, где ей было тесно, что, не помня себя, я сделал несколько шагов и потянулся к линиям. Но не смог коснуться.

– Эви, – сказал Второй ученик. – Что успел, прежде чем развернулся и уехал. Держать это во дворце было бы… неудобно.

Возвращаться в реальность было горько. Изречение было сделано изящно и чисто в техническом плане – не зря Эви изучал красивые начертания; и формула соответствовала всем канонам, и анаграмма раскрывала именно то, что нужно, и что закладывал в ней Эви. Правда, со второго взгляда, помня о прошлом, она казалась больше печальной, чем полной надежды.

Эви удавалось все, что он делал.

– Но все равно. Там, на краю, над половиной наших башен ритуал проводил Эви. И над половиной – ваш наставник.

Про Эви я знал, но услышать про наставника было странно. Хотя я понимал, что господин долины Эонра уважаемый маг и офайот, но уже тогда, когда я впервые о нем услышал, он был известен только как наставник Эви.

Я не мог спросить, что Второй ученик думает о том, что Господин Форта убил Эви; и не убийца ли сам Второй ученик.

– Эви был бесстрашен. Полностью свободен. У меня постоянно было ощущение, что самым лучшим учеником Господина Френзелетт был бы он, – сообщил Второй ученик и резко развернулся, выходя из комнаты и вынуждая меня покинуть влияние Изречения.

Я мог бы сказать, что для ученика владыки земли не нужны ни свобода, ни бесстрашие – скорее вредны. Но на моем языке был выжжен знак молчания, и это был очень разумный выбор клана.

Пришлось подняться на самую вершину башни; на верхней площадке уже был сервирован столик, и Второй походя подхватил бокал и сунул мне в руки, и остановился на краю.

– Как прекрасен наш город! – улицы и дома лабиринтом лежали у его ног и перемигивались огнями. – Я бы снес половину.

– Сектора Первого и Третьего клана занимают больше половины.

Второй посмотрел оценивающе, но хотя бы не похвалил за понимание вслух. И вновь обратился к горизонту – туда, где поднималась ночь, там, где вставал строй башен, мечтательно и печально:

– Господин Френзелетт отвоевывает эту землю для меня. Все это было задумано давно, очень давно, ученик господина Эонры... Я создам новый домен, и новые города. И тогда я пойду дальше.

Говорить с учеником владыки темной земли вот так запросто было странно. С учеником, который уже стоит на границе и готов стать новым владыкой темной земли, дотошно поправил я сам себя. Сделать шаг по ступеням вниз, который навсегда отделит его от людей.

Жидкость качалась в бокале. Сейчас я находился в ситуации, которую полностью осуждал. Но ведь Наставник поймет, что уже поздно, а я не вернулся, и придет меня спасать.

Правда ведь?

Правда?

– Ты выглядишь неживым, ученик господина Эонры. Пей, – приказал Второй.

Жидкость была отвратительной на вкус. Я закашлялся, и Второй ученик наклонился близко-близко, так, что бусины закачались прямо перед лицом, и любопытно спросил:

– Ты пророк?

А я ведь знал. Знал, что, стоит мне предсказать Арите Натхи успех, как пумы мгновенно разнесут это по анклаву.

– Пойми правильно. Нам точно известно только, что предсказателем был Господин Холмов. И его видения были ужасны.

Потому что остальные предсказатели умели молчать. Но, несмотря на пропасть, что нас разделяла, я понимал Господина Холмов. Можно сделать что угодно, чтобы заставить видения замолчать.

– Я вижу только силу и славу, – повторил я то, что повторял всегда. – Нет ничего ясного в будущем. Предсказания становятся предсказаниями только после исполнения.

Может быть, Второй ждал от меня предсказания. Такого же, какое я дал Арите Натхи. Но видения молчали, и потому я мог вздохнуть свободнее. И, собравшись с силами, твердо проговорил:

– Второй ученик владыки темного домена Френзелетт. Мой наставник совершил преступление против вашей земли. Общение со мной наносит вам ущерб.

– Ученик господина долины Эонра, – Второй ответил так же церемонно, но то, как он возвел глаза к небу, не позволяло поверить в серьезность. – Я служу моему Господину уже много лет, и он никогда не был мной недоволен. Я ни разу ничего не просил для себя: я могу это сделать хоть раз?

– Нет.

Второй вздохнул, опуская голову. И выхватил бокал у меня из рук и выплеснул на камни.

– Ученик господина Эонры. Придет время, когда послушание уже не спасет.

Я замер, не зная, что он сделает дальше. Но Второй ученик только разглядывал меня, поворачивая голову так и эдак, и последние капли заката рдели в гранатовых бусинах.

– Ученик Эонры. Какое качество прежде всего необходимо для владыки темных земель?

Легкий вопрос. Хотя порой мне казалось, что Третий ученик, и Первый, и даже владыки темных земель не помнят об этом.

– Владыка земли прежде всего должен любить свою землю.

Второй ученик кивнул:

– Потому что, когда мы сойдем по каменным ступеням вниз и перестанем видеть – должна быть причина. Я ученик владыки земли, и я могу все.

Он легко махнул рукой, и, повинуясь слабому жесту, город начал уходить вниз, проваливаясь во мрак. Скалы – наоборот, расти, пока не закрыли солнце, не закрыли свет, оставляя над головой только клочок мрака – в котором, вместе с угасающим светом проступали безжалостные обжигающие точки.

– Потому что из тьмы, из глубины, мы всегда будем смотреть вверх, но видеть только звезды…

Я торопливо опустил голову к земле, как полагалось нормальному человеку, а потом закрыл лицо, но они все еще тянулись ко мне длинными тонкими руками и тонко визжали.

– Эй, – земля снова дрогнула; скалы откликнулись гулом и треском, и через закрытые веки я почувствовал, как восходящее солнце тронуло край неба позолотой. – Мы, владыки земли, все равно защитим вас.

Будущему владыке темной земли было позволено все – и двигать скалы, и влезать в чужие интриги. Чтобы, спускаясь по ступеням вниз, он не сомневался. Но он все еще оставался только будущим владыкой.

Въезжая в домен Френзелетт, я был уверен, что не нарушу правил. Возвращаясь в гостиницу на рассвете, я уже смирился, что, в отличие от Наставника, нарушил их все.

Дверь особняка я прикрыл за собой медленно, опустил засов, чтобы тот не скрипнул не звякнул. Мне еще предстояло рассказать Наставнику, что Второй ученик уговаривал меня сбросить его со скалы. И признаться, что я отказался.

0. На скалах

Это случилось в следующую весну после моего возвращения из Бет-Табилит. Ручьи ломали лед, берег погрузился в туман, море ярилось в штормах, светлый маг из клана Морского леопарда сорвался с прибрежных скал и разбился.

Светлые маги клана Морского леопарда были делом эфемерным – клан подавал сведения, что они есть, но их никто не видел. Леопарды утверждали, что у них четверо светлых, и теперь мы знали, что один светлый маг точно есть. Был.

Рыбаки из деревушки рассказывали, что он приехал три дня назад, попросил пустить в пустующий дом, и после ни с кем не перемолвился словом. Его видели бродящим по берегу, по скалам, а потом он исчез – и утром внизу, там, где море встречается с камнем, нашли тело.

Что заставило господина Руоби, явно не последнего человека в клане, сорваться из родного домена – светлые маги клана Морских леопардов никогда не покидали домен – в ничейные земли, на побережье, в глушь, было совершенно неясно. Гулять ночью по скалам во время шторма опасно, но господин Руоби, проживший всю жизнь в домене, об этом не знал. Ужасный несчастный случай.

Рыбаки были напуганы; прибывшие на место зубатки – сразу пятеро – неуверенно мялись и явно хотели, чтобы мертвыми и живыми леопардами занялся кто-то другой. Леопарды тоже были здесь, хватали мимопроходящих за локоть и рассказывали, что поставят памятный знак, сделают на скалах дорожку, ограждение и что угодно.

– Плохо оказаться далеко от дома, – казалось, они вот-вот расплачутся. Тело светлого уже запаяли в свинцовый гроб, просто потому, что это было тело светлого, гроб накрыли траурным покрывалом, и человек из Второго клана нервно мял покрывало, словно хотел в последний раз коснуться сородича. – Рядом с семьей такого бы не случилось.

Меня, как специалиста по церемониям, направил сюда господин Наоку: и о мей задачей было проверить, все ли ритуалы соблюдены.

Вещей у господина Руоби оказалось всего чуть. Я не знал, что хотел бы найти – даже будь у него дневник, где он подробно записал последние дни, дневник забрали до меня. Даже если господин Руоби покинул домен, он все равно не смог заговорить.

Я осмотрел гроб, печати и пломбы и повторил перед леопардами правила похорон. И остался смотреть, как две машины едут прочь по зеленым лугам.

Надеюсь, они не забудут.

Что я хорошо выучил на своей работе – даже если ты думаешь, что кланы, специалисты кланов.

Те, кто в клане Морского леопарда, утирая слезы, исполняют наказания.

Обязаны знать, как правильно хоронить светлого мага, вовсе не обязательно, что они на самом деле знают.

Глава 11. Охота

В гостиницу Наставник вернулся еще позже меня, и сразу сообщил, что мы уезжаем из домена.

– Я должен забрать в Геммет ключи от хранилища Холмов, – теперь я уже мог различить сохранившийся на нем отпечаток Дворца. Ощущение силы Дворца пропитало гостиницу, преобразуя, и мне казалось, что я вижу под высокими сводами ничего не освещающий свет. – И я взял отпуск.

– Но, Наставник, вы еще ни дня не работали.

Разве что я стены красил.

– …и мне нужно погасить долги из полученной оплаты.

Долги Наставника были связаны с разрушенным городом. Получить отпуск, плату вперед, и ничего не делать, наверное, было необходимо полезным умением офайот.

С утра плакаты, предупреждающие о побеге чужаков, висели по всему городу. Настроение на улицах витало праздничное, и Наставник смотрел на плакаты с привычной скукой:

– Домены рвут жетоны друг у друга из рук. Как и всегда.

Поезд еще не подали на пути, и книжный магазин, куда Наставник зашел за тетрадями взамен потраченных, был еще закрыт, но для нас его открыли. Магазин принадлежал малому клану Ежевики: и тетради, и альбомы для чертежей, и книги были в плотных обложках из ткани с золотым тиснением и маленькими гербами домена и клана в углах. Я оставил Наставника выбирать и прошел между стеллажей.

Я не был так уж рад, что покидаю домен. Я бы предпочел поскорее выполнить задание Господина Форта, каким бы оно ни было, и разорвать контракт, а не затягивать дело. Потому что любые отношения с темным доменом – это долгосрочная кабала, где у домена права, а у тебя обязанности.

На самом видном месте стоял новенький стеллаж, украшенный бумажными фонариками и знаками с плавным изгибом. Над ним, привлекая внимание, висела стилизованная старая карта домена Холмов. Земля Холмов по очертаниям напоминала плод череды: ближе к острому краю, как и всегда, постоянный главный город, Витвак, по-простому Холмогородье; двое рожек, врезающиеся в чужеземье, принадлежали пятому и шестому ученикам владыки земли и должны были стать точками роста новых доменов, если бы…

Похоже, в домене Господина Форта уже считали домен Господина Холмов своей землей. Может быть, уже выбирали себе дачи.

Книги на стеллаже были сплошь с выразительными названиями и кричащими подписями: я поднял первый же увесистый том в богатом переплете, удивленно уставившись на «Спасти мир и погубить собственного ученика».

– Почему-то в доменах частое мнение, что Господин Холмов обратился владыкой земли, только чтобы положить и себя, и учеников, и весь домен на алтарь Эонры, – Наставник тихо встал рядом. На книгу он смотрел с иронией. – История Господина Холмов очень популярна у романтической темноземельной молодежи – а молодежь в доменах именно такова. Нормальные истории нормальных владык земли не дают такую пищу для фантазии.

Таинственные пророчества и оплаченный жертвами успех, восхитительно ужасное нарушение общественных устоев, которое не привело к опасным последствиям, потому что все умерли. Едва ли скучная история ученика владык земли, который просто стал владыкой земли, будет так хороша. И едва ли в доменах считается правильным обсуждать нормальных владык земли, спасали они что-то или нет.

Я обошел стеллаж, рассматривая сказки о чужих победах и чужой беде с любопытством, пока очередная книга не обожгла руки.

«…до сих пор остается загадкой, почему господин долины Эонра, так долго отказывающийся от новых учеников, все же взял себе в ученики ничем не примечательного потомка незначимого клана, за которым по пятам идет беда…»

Я дрожащей рукой вернул книгу на место.

Мое избрание решил один телефонный звонок – если они хотели знать. Потому что Наставник ответил, потому что Наставник и господин Наоку тогда еще были друзьями, потому что господин Наоку меня пожалел.

– А он обратился для?..

– Чего Господин Холмов никогда не делал – Господин Холмов никому и никогда не объяснял причины своих поступков, – Наставник был погружен в собственные мысли. – Но я в это не верю. Господин Холмов хотел жить, и он позвал свой клан в свою землю не для этого. О, ты не знал, ученик?.. Перемена имени решает так много! Господин Рийюне из клана Морского Леопарда, конечно, совсем не то же самое, что Господин Холмов. Второй ученик, если не путаю, его правнук.

Вероятно, именно поэтому он и Второй ученик.

– Кажется логичным, что Господин Форта заберет домен Холмов, а Господин Озер – Темнолесье; но Господин Форта не может так поступить – его засмеют, что он выбрал легкую цель. Не знаю, что они хотят найти; Леопарды хотят вернуть родовое святилище, но, после стольких лет, что с ним стало…

А Темнолесье никому не нужно. Темнолесье нужно только ради престижа. Надеюсь, Господин Озер не кинет туда какой-нибудь удобный клан, к примеру, клан Косаток.

Когда мы уезжали из домена, горы на горизонте казались треугольником небесным, а их тени – треугольником подземным. Они грызли и небо и землю.

Мы вышли на станции, которая была буквально в чистом поле. Здесь не было ничего, даже будки обходчиков – только бетонная плита, брошенная на землю. От нее отходило нечто вроде тропки, поперек которой между железными штырями была натянута веревка со знаками запрета.

Наставник обошел ее без капли сомнений.

Наставник приказал мне не брать вещей, сказав, что их привезут – можно было спросить, почему с вещами не могли привезти нас, но хороший ученик не подвергает действия учителя сомнению.

Волнистая равнина шла далеко до предгорий. Пустые пространства, овраги, прорезанные ручьями в черной, жирной болотной земле; обкатанные льдом камни и низкое небо, цепляющее траву. Тропка прогибалась под ногами и порой терялась, и я опасался, что мы забредем в топь.

Люди окружили нас внезапно. Я отшатнулся, но Наставник, не меняя выражения, схватил меня за руку, не давая сойти с тропы. Люди были в маскировочной одежде, под маскировочными сетями, но все равно, я бы мог наступить на них и не заметить.

– Что вы здесь делаете? Идите обратно! – человек, который к нам обращался, был из клана Альбатроса, из домена Господина Пустоты, и был маледжет. Он говорил грубо, но без злости.

Я нервно поправил капюшон и обернулся. Ветер пел тягучую песнь между болот и заснеженных скал.

– У меня жетон зрителя, – в руках Наставника блеснула железная круглая бирка. – Я привел ученика, потому что считаю, что это полезно для нашего будущего поколения. И Господин Форта Френзелетт согласен со мной.

– У него на лице еще знаки Кругов не стерлись, – но жетон Наставника был подлинным, и альбатрос пропустил нас, идя следом и недовольно ворча: – Нет ничего невыносимее высоких господ, натаскивающих своих учеников!

Склон оврага раздвинулся, открывая внедорожник с широкими высокими колесами.

– Происходит что-то интересное? – спросил Наставник, забираясь внутрь.

Альбатрос склонился над рацией, выслушивая сообщения:

– Пока нет.

Когда я обернулся, наблюдательный пункт снова растворился между травы. На тент сыпалась снежная крупа.

Ехали мы достаточно долго, постоянно забирая вверх, пока не попали на укатанную дорогу. И там альбатрос высадил нас между холмов и тотчас укатил обратно.

Длинный холм покрывала молодая трава. И, только обогнув его, я увидел что-то вроде утопленной в земле мощеной улицы и низкой двери, к которой вниз вели ступени.

Внутри холма оказалось тепло; горело пламя в очагах, вдоль стен стояли длинные скамьи, с кухни приятно пахло варящейся мясной похлебкой. В полумраке я заметил людей, сидящих за столами; на нас обернулись, но к нам уже подбежали несколько человек из малого клана Перепелки с суетливым приветствием.

Нам показали две крохотных чистых комнатки, но в них было заметно холоднее, и делать там все равно было нечего, и Наставник вернулся в зал, где для нас уже разливали горячий чай из большого котла. Среди людей в зале я заметил клан Кита и клан Морского анемона – все они были маледжет и все с учениками. На нас они, как следует рассмотрев, уже не обращали внимание, занятые беседой. Ученики сидели за отдельным столом, куда как более напряженные, чем взрослые.

Находиться среди маледжет – вот что было напряженно.

На стене висела карта, покрытая кнопками и флажками. Стрелки шли к берегу, и ни одна не поворачивала обратно.

К Наставнику подбежал человек-перепелка и прошептал что-то на ухо. Снаружи нас снова ждала машина: только вели ее две совы, и всю дорогу они вполголоса пели дорожные песни.

Дорога поднималась все выше, в тумане, снежной пыли, мимо шеста с разноцветными лоскутками. И закончилась в узкой расщелине, откуда нас провели по туннелю в открытую наружу пещеру – которую следовало бы назвать трибуной.

Здесь были маледжет – из клана Ворона, Анемона, даже акулы из далекого домена Подземелья. Все смотрели в бинокли, и такие же бинокли предложили нам. Из пещеры был хороший обзор на полукруглую долину между вершин, там, где протаял ледник. Там, где среди камней, сугробов и луж ученики маледжет гоняли чужаков.

Действовали они как все ученики, то есть бестолково. Я видел тактические игры и лучше. Но игра, конечно, всего лишь игра. В жизни слишком легко растеряться.

Наставник поправил мой бинокль, поворачивая в сторону. Туда, где снежный язык наползал на осыпь, где маледжетовский ученик сорвался вниз и покатился по склону.

Маледжет-Анемон закрыл лицо руками и застонал.

– Нет учеников, которые бы не расстроили наставника, – брюзгливо сказала маледжет-Сова. – Может быть, у светлого мага.

Наставник вежливо кивнул им и вновь поднес бинокль к глазам.

Как я мог разобрать, ученики загоняли в угол мага-чужака. Хотя было скорее наоборот: ученикам хватало умений бегать туда-сюда, держаться относительно близко и оставаться в живых.

Чужой маг был сильным и, наверное, был смелым. В мощный бинокль я даже мог разглядеть самоуверенную улыбку; он не был ранен, был одет хорошо и уверенно шел к выходу из долины. В руках он держал что-то блестящее, которое быстро вращалось. Я мог слышать шепот земли, жалующейся, что чужак по ней ступал.

Бинокль захватил сложенные из камня хижины, которые, очевидно, послужили приманкой.

Ученики наконец смогли договориться и выступить вместе. На одежде многих уже были следы крови, и они двигались, не так хорошо, как надо бы. Но ученик в маске совы оказался совсем близко, чтобы нанести удар...

И не смог.

Я видел этот момент. Я видел его колебание; видел беспомощную растерянность; сосредоточенность чужака, которому оставался последний рывок. Чужак шел к ученикам – это он подманивал их ближе, глупые, глупые ученики – и его блестящая юла вращалась. Я стиснул бинокль.

Чужак упал, расплескав вокруг алые разводы.

Человек в белом, невидимый на белом снегу, подошел к нему, деловито осматривая, и что-то сказал сидящему рядом ученику. Ученик виновато опустил голову – наверное, то был его наставник. В долине появились люди с носилками, окружившие раненых.

Маледжет в пещере зашевелились и заговорили, с оживленностью, в которой было больше азарта от прошедшей мимо схватки, чем недовольства. Наставник с благодарностью вернул им бинокль, и также вернул мой.

– Ты понял, какой опыт нужно из этого извлечь, ученик? – спросил Наставник, когда мы шли назад по туннелю, одному из множества туннелей.

– В нашем анклаве сильный всегда поможет слабому! – с воодушевлением ответил я.

– Правильно, ученик.

Машина на прощание погудела сторожевым постам, не видным в тумане.

Под вечер общий зал наполнился народом. Те, кто сегодня вернулся из горных долин, ходили от стола к столу, смеялись и громко разговаривали. Ученики, как и прежде, сидели отдельно, заметно потрепанные, и было видно, кто провалился, а кто сумел пройти испытание. Последние молчали; и смотрели перед собой пустым взглядом.

У каждого ученика было несколько попыток и несколько жетонов. Любой дар требует проявления, развития, передачи, но даже маледжет с их подготовкой очень сложно нанести последний удар.

Но все равно. За спинами учеников стоят учителя, а за учителями кланы, за кланами домены, за доменами господа земли, а за ними весь двадцатый анклав.

В углу у очага сидел маледжет, тот самый, который добил чужака. Его маска совы теперь была сдвинута на затылок, а плащ из белых перьев висел на стене, и его ученик стоял за его плечом и смотрел на учителя виноватым взглядом. Я ловил себя, что разглядываю их исподтишка, и отводил взгляд, надеясь, что это все пройдет мимо – но Наставник двинулся прямо к ним и сел напротив.

Маледжет смерил его спокойным взглядом. Он выглядел расслабленным и как будто не против компании – я остановился за спиной Наставника, не зная толком, что могу противопоставить, если все-таки против – и после короткого молчания запрокинул голову и усмехнулся:

– Нэлле. А я думал, ты совсем забыл старых друзей.

Наставник чуть склонил голову и невыразительным голосом сказал:

– Сова Тофит из домена Господина Пустоты. Тофит, это мой новый ученик.

Сова Тофит носил круглую татуировку вокруг глаз и на веках, и линии смыкались, когда он моргал. Среди владык земли Господин Пустоты числился самым психованным, а главный клан его домена, клан Сов, был, напротив, терпеливым.

– Твой новый, – Сова Тофит запнулся. В желтых выпуклых глазах горело пламя очага; глаза закрылись и вновь открылись, и Тофит встрепенулся, обращаясь ко мне со снисходительной щедростью, которую считал нужным проявить к чужим ученикам. – Сюда, сюда. Не держи его на ногах. А ты говорил, что никогда не приведешь на охоту Эви.

– Мое мнение переменилось, – голос Наставника по-прежнему не выражал эмоций. – Теперь я считаю, что это нравоучительно.

– С каждым новым учеником понимаешь все больше… – Тофит наконец сумел остановиться и дал знак своему ученику: тот быстро ушел и вернулся, поставив на стол два бокала и вновь замер в стороне. Представить своего ученика Тофит и не подумал. Очевидно, его ученик считался провинившимся. – Но, разве это было страшно? Не надо бояться, ученик Нэлле: это всего лишь тренировка, и мы не позволим никому пострадать.

Я заставил себя улыбнуться в ответ и уперся взглядом в стол. Сквозь шум в ушах Наставник спросил что-то: я не расслышал. Тофит стянул перчатки, кинул их на лавку и с довольным стоном вытянул руки к огню:

– …как обычно. Рассорились и разбились на группы. Часть прорывается к берегу, часть собирается прежде поживиться в поселениях. Нет, никто в этот раз не идет в чужеземье.

Тех, кто идет в чужеземье, было правильно пропускать. Мы должны приносить и благодарственные жертвы.

– Мой ученик волнуется, в безопасности ли поселения на пути.

– Что? Конечно! – Тофит поперхнулся и фыркнул. – Наших здесь больше, чем местных. Это же игра, ученик Нэлле.

– У моего ученика к тебе просьба, – сказал Наставник. – Он не понимает, как ты так быстро победил чужаков. Он просит у тебя тренировочный бой.

Я прятал взгляд, ощущая, как горят щеки, и стараясь ничем не показать, что и не подозревал о своих удивительных желаниях. За что? Какое право ученик светлого мага имел просить бой у маледжет? Я бы никогда не набрался такой наглости. За что Наставник так поступал со мной.

Тофит тоже был в замешательстве; но потом легко ударил ладонями по столу и встал:

– Только ради тебя, Нэлле. Наши ученики – наше наказание. Если ты одобряешь.

Совенок-ученик подскочил, подавая ему перчатки и плащ, но Тофит не удостоил его и взглядом.

Мы вышли из дома и обошли холм так, что нас уже нельзя было увидеть. Солнце уже провалилось под землю, и по пустошам гулял сумеречный ветер, продирая до костей. Я надеждой смотрел на Наставника: Наставник невозмутимо шагал вперед, а потом остановился, отмечая место.

– Мой ученик боится обращаться к тебе напрямую, – безжалостно сказал Наставник. – Он очень просит, чтобы ты ударил в ответ.

Тофит неуверенно покачал головой. Ветер шевелил на его плаще мягкие перышки.

– Зачем меня бояться? Я не чудовище, – он моргнул, позволяя татуировке соединиться, и посмотрел на меня уже с настоящим интересом. – А твой ученик отчаянный. Прямо как Эви.

Я зажмурился.

Я не успел сделать ничего.

Небо и земля поменялись местами, и линии Офи, линии связей замерли под острым ножом, который коснулся их, потревожил их, разрезая мускулы, распарывая вены, разделяя каждое волоконце…

Когда я открыл глаза, Сова Тофит держал меня в руках, и в его глазах, беспощадных хищных глазах маледжет, горел испуг:

– Все в порядке? Все в порядке, – он принялся отряхивать с меня травинки. – А я говорил себе, говорил себе, что не буду слушать светлых магов, не буду слушать тебя, Нэлле. У меня чуть сердце не остановилось!

– Ничего, – равнодушно отозвался Наставник. – Видишь, ученик, когда ты нападаешь на сильного противника, тебе не вредят только потому, что не хотят.

Тофит помог мне встать на ноги, и я прошептал, потому что голос все еще не восстановился:

– Спасибо.

Я знал, что хотел показать Наставник. Наставник напоминал мне о нападении на Мариана и о самоуверенности, которая могла стать приговором. Моих сил никогда не будет достаточно, чтобы побеждать: таких людей, как маледжет Тофит, или таких существ, как владыка земли.

– Хорошо, что у тебя новый ученик, – теперь Тофит чувствовал себя неловко. Наверное, также неловко, как мне было чувствовать его заботу. – Он будет хороший ученик. Все однажды наладится.

Хороший новый ученик вместо старого.

Наставник проводил меня до комнаты. И в комнате, когда нас точно не слышали, я сказал:

– Я понимаю.

– Едва ли. Ты и не заметишь, когда играть с тобой перестанут.

Если бы Эви заметил.

Может, может.

В моей комнате были растопленная печь, вязаные половики и лоскутное одеяло. И я повесил куртку у печки и поставил сапоги, прошел в носках по вязаным половикам и лег на кровать, накрывшись лоскутным одеялом с головой.

На карте, что висела на стене в общем зале, теперь появились новые метки. Но даже если чужаки достигнут берега; если захватят лодку; если минуют сторожевые посты. Они все равно не вернутся домой.

Глава 12. Башня

Жил-был Плохой Ученик, который был непочтителен и не знал правил – и однажды поссорился с учителем и сбежал. Но выпало на его долю столько бед и горестей, что он вернулся к учителю и попросил прощения. Учитель его простил: и стал Плохой Ученик хорошим учеником.

***

Для возвращения в Итуу-тек-ти Сова Тофит отдал Наставнику клановую машину и только попросил потом переслать ее обратно. По всей кабине висели пучки перьев, которые болтались при движении, но в остальном машина темнодомена была как все остальные машины, и я начал подозревать, что умение крутить руль было самым значимым в моем пути ученика мага.

Дорога долго шла вдоль речушки, после таяния снегов все еще широкой и бурной, вдоль долины, заваленной валунами. И, заметив у переправы скопление машин, я почуял неладное.

Фура Озерного домена проломила мост.

И лежала в речке на боку, а люди-киты бродили вокруг, не отвечая на издевки с берега. На берегу стояли машины домена Форта, демонстративно стоял тягач, и люди-пумы веселились и зубоскалили. Завидев зрителей, они расшумелись еще больше.

– Сердце разрывается от желания помочь! – человек из Первого клана стоял на пригорке и читал свою речь в расчете на внешний эффект. – Если только Господин Озер обратится к нашему Господину, мы тотчас же…

Что хилый мост, что фура вызывали в душе томительную боль. Мост строили с нарушением, а фура шла с перевесом – и Четвертый клан не просто не хотел унижаться, но и не хотел, чтобы противники добрались до груза. Почему два домена, два не любящих друг друга домена, столкнулись в одной точке, было, конечно, не случайно: но ловить здесь было нечего, и я аккуратно развернул машину.

– Если ты хотел узнать, почему произошла Эонра, ученик, – равнодушно сказал Наставник и зашуршал картами. Но я и так видел, что, если я не хочу топить чужую машину при переправе вброд, придется уходить в объезд далеко на север.

Объездная дорога была плоха. Встречались ровные участки, которые делались еще при Господине Юга, когда эта земля была в темных землях, но приметы позднего времени, ямы, засыпанные щебнем, встречались чаще. Я старался проезжать их так, чтобы Наставник не замечал тряску, но, по-моему, Наставник не замечал и моих стараний.

Зазубренные горы по правую руку сгладились, и через них перехлестывал туман. Мы приближались к домену Юэнте, и я смотрел на горы все чаще.

Господин Юэнте был младшим учеником Господина великого домена Юга – и не таким нелюбимым, как Господин Форта. В домене Юэнте был Колодец, и туманы изливались из колодца.

– В последние годы в домене Юэнте было что-то странное? – Наставник рассматривал поземную звезду, нарисованную прямо в центре домена, и я поежился от заползшего в кабину холода.

– Он очень долго отвечает на звонки.

Было ли правильно так говорить о владыке домена? Но, в самом деле, он отвечал так, будто мы пытались докричаться до него с верхушки башни Геммет.

– Как Янна, – Наставник кивнул, прищуренными глазами смотря на горы. – Как Господин Янна…

Впереди показался темный силуэт, и я ударил по тормозам.

– Что такое, ученик? – в голосе Наставника зазвучали эмоции: но скорее не раздражение, а удивление. – Это всего лишь тотем.

Старый тотем Господина Юга лежал посреди дороги, полностью перегородив. Должно быть, его основание подгнило, и деревянный столб завалился набок, но все еще возвышался над машиной. Наставник вышел на дорогу, и я неохотно последовал за ним.

Туман ползал у ног. Поваленный исполин скалился в серое небо; гроздья загнутых клювов, алых пастей, выпученные черные глаза.

– Тотемы владык земли запрещено убирать. Земля заберет их, – Наставник бесстрашно подошел вплотную и постучал пальцами по клюву, по рассохшейся краске, и мне показалось, что весь тотем ответил дробным стуком. – Все, что возвысилось, однажды падет. Подойди, ученик.

Круглые глаза с бессмысленной яростью смотрели на нас. Я остановился в паре шагов, и Наставник повторил:

– Подойди.

Он не повысил голос, но я ясно расслышал приказ.

Лужи на дороге подернулись тонким ледком, и я не мог сдвинуться с места, словно примерзнув. Поверженный исполин кричал в серое небо, и гроздья клювов, алые пасти громоздились за спиной Наставника в тупой жестокой ярости, и Наставник был их безжалостным жрецом.

Я надавил на виски и жалко попросил:

– Пожалуйста.

Мне показалось, что Наставник настоит на своем. Но ожесточенная маска на его лице сменилась растерянностью, потом досадой.

– Это всего лишь секвойя, которую срубили в прибрежных лесах. Бревно, которое обтесали люди и раскрасили люди. Деревянный чурбан. Чего ты боишься, мой ученик?

Я объехал тотем по колее, уже проделанной другими. Он был нечто большее, чем краска и дерево – тотем Господина Юга.

– А впрочем, – вдруг резко сказал Наставник. Я видел, что он с силой сжал пальцы, словно корил сам себя. – Ты прав.

Я всегда знал, что из меня не получится хороший ученик.

В подступивших сумерках стало видно розовое зарево над круглыми горами – над доменом Юэнте. Как будто Господин Юэнте включил не только осветительные вышки, так, что их лучи столбами упирались в небо, но и все источники света. Пусть это было менее тревожно, чем темнота и тишина, но, еще не отойдя от встречи с тотемом, я все время держал зарево в поле зрения.

– Я знал Господина Юэнте, когда он был еще учеником, – Наставник тоже смотрел на горы. – Мы оба были в долине Эонра.

Каждый раз, когда я думал об этом, я чувствовал трепет. Великая битва в долине Эонра закончилась поражением, но мой Наставник был там и вернулся.

– Когда подземная звезда начала пожирать Господина Юга – Юэнте запаниковал. Не могу его винить, мой ученик: в долине Эонры было страшно.

Наставник сказал это с таким безразличием, что я ни на мгновение не усомнился, что мой Наставник не боялся.

Огни поселка показались уже глубокой ночью, и я долго кружил по пустым темным улицам, рассматривая клановые знаки и везде натыкаясь на закрытые двери. Текеми-ти, «Они-Видят», больше известный как Город Перьев, полностью принадлежал клану Куропатки; здесь же в пустошах было их родовое святилище. Текеми-ти лежал у подножия домена Юэнте: куропатки были союзниками домена, а значит, клану Скопы, а скопы после недавней драки были косаткам не друзья – мало кто твой друг, если твой клан любит тиранить тех, кто слабее. Наконец я нашел дом малой семьи, которая входила с нами в один союз, и нам согласились выделить комнату и открыть двор, чтобы поставить машину.

Меня давно тревожили колеса машины – чужой машины – мне казалось, что я пробил шину острым камнем, и, получив разрешение Наставника, я с утра отвез ее в мастерскую. По одежде меня встретили неприветливо, но, узнав имя Наставника, в помощи не отказали.

Стоял необычайно жаркий день, и холмы плавились в дрожащем воздухе. Я постоял на пороге мастерской, а потом шагнул под солнце, стянув капюшон и поднимая голову к небу. Глаза сразу заболели от яркой синевы.

У домов играли дети, взрослые в расшитой бисером одежде беседовали на углу улицы. Было видно, что бродящая по их поселку косатка куропаток тревожила, но я все же был светлым магом, а мало кому интересно, куда и зачем едут светлые маги. Пункт связи – на главной площади вместе с почтой и общинным домом – был уже открыт, и я прошел в самую дальнюю кабинку, сделав несколько вдохов и выдохов, прежде чем набрать номер.

– Клан Косатки, община Найса, – произнес милый девичий голос.

– Говорит Ноа, сын Эштоны, община Уллуит. Соедините пожалуйста с Эштемом, община Уллуит.

Пока шли гудки, я надеялся, что мне не ответят. Но дядя уже должен был вернуться в Итуу-тек-ти, и его ученики не участвовали в охоте.

– Мой дорогой Ноа, – сказал голос в трубке. – Как я рад тебя слышать.

Вместе с шорохом связи можно было представить, что я стою на берегу моря в солнечный полдень, и легкие ласковые волны накатывают на песок. Я слушал голос, кивал, забывая, что меня не могут видеть, односложно соглашался и представлял.

– … ты молодец, Ноа. Я горжусь тобой. Учителя создали для нас испытания, чтобы закалить нашу волю. Я знаю, что ты сможешь их преодолеть.

– Да.

– Я знаю, что ты хотел бы служить благому Господину Озер, а не этому выродку Господину Форта. Но твое время придет, мой дорогой племянник. А пока я с нетерпением жду нашей встречи: уверен, ты готов столько мне рассказать!

– Хорошо.

– И я слышал печальную весть о твоем доме. Но, Ноа, это твой наставник – ты обязан выполнять его приказы.

– Я понимаю.

– Я говорил тебе, Ноа, что ты забрался слишком далеко от людей. Но я с удовольствием сам этим займусь…

Я остановил очередной кивок и стиснул трубку:

– Нет.

– …устрою тебе замечательный дом рядом с нами.

– Пожалуйста, не надо.

– Не надо спорить. Ты и Нэштона для меня – как родные дети. Забота о вас – мой долг.

– Это мой дом, и я хочу сам его построить, когда получу на то право…

– Скромность, Ноа – хорошее качество: но порой надо просто попросить, и мы, твоя семья, всегда поможем.

Я слушал гудки так долго, что на меня начали оборачиваться. И только тогда я повесил трубку, вышел и побрел куда глаза глядят.

Мимо пробежал человек.

Сложно ли выговорить «я не буду шпионить ради клана за владыкой темной земли»? Я ощутил, как шевельнулись губы – но едва ли я мог это сказать. Казалось, когда у маледжет Эштоны и маледжет Мэйве родился светлый маг, они должны были расстроиться, но, на самом деле, они обрадовались.

– Башня! – крикнули мне в лицо и толкнули в грудь. – Идет башня!

Были кланы, которые махнули на своих светлых магов рукой, лишь бы не мешали. Но были хорошие, правильные кланы, которые не делили людей на нужных и ненужных. Будь ты плох или хорош, талантлив или бесталанен, ты будешь полезен. Клан Косатки был правильным, хорошим кланом.

Стайка куропаток пронеслась мимо, дернув меня за рукав, и я прижался к стене. Человек напротив колотил в двери домов и кричал.

Башня.

Идет башня.

Люди бежали по улице, разевая рты, а вслед за ними катился рев громкоговорителя.

Башня.

Идет башня.

Я одурманенно поднял голову, смотря вдаль по улице, в сторону домена Юэнте, и увидел.

Башня стояла на горе. Солнце подсвечивало на ее вершине каждый зубчик – крохотные зубчики, как игрушечные, нарисованные ребенком. И пока я смотрел, ее контур пошел рябью, и башня перепрыгнула ближе.

Наступательные башни могут быть очень быстры, когда атакуют.

Ужас пригвоздил к месту. Но тело реагировало быстрее, чем мозг, пока понимание накатывало постепенно, борясь с растерянностью. Бежать – бежать со всеми – к Наставнику – еще можно уйти – башня не поймает? поймает ли всех? – мимо пронесся грузовик, полный людей, и бегущие хватались за его борта, и я резко пришел в себя. Я был учеником светлого мага и учеником офайот. И нехотя, через силу передвигая ноги, держась у стены, я пошел против людского потока обратно к площади.

На главной площади уже собралось человек десять или чуть больше воинов-кериф, из клана Куропатки и мелких семей. Наверное, это были самые сильные воины. Наверное, это было все, что у куропаток было.

Наставник тоже был здесь, и, вместе с расцветившей мир радостью, я встретил его радостный взгляд – который быстро сменился на беспокойный, а потом на привычную пустоту. Наставник подошел и взял меня за руку, теперь смотря холодно и строго.

Работники телефонной станции уже успели убежать, и только Старший клана стоял у телефонного аппарата и монотонно повторял в трубку:

– Господин Юэнте, Господин Юэнте, Господин Юэнте…

– Звоните Господину Форта! – я не успел подумать, что перескакиваю через иерархию. Господин Форта был самым близким владыкой земли. Но почему…

– Уже, – сказал Наставник. – Связь оборвалась.

– Но почему? – кериф-куропатка вышагивал по площади, заглядывая собравшимся в лица. – Почему?

Я понял, что они тоже ничего не понимают.

Наступательная башня исчезла с горы. Но после краткого приступа надежды я понял, что она перепрыгнула ниже, и ее загородили дома; потом она прыгнула снова, показавшись на равнине. В дрожащем мареве она все еще казалась маленькой и далекой.

– За что? Что мы сделали?

Старший клана бросил трубку и вышел на площадь, обращаясь к собравшимся с тем достоинством, которое требовала его должность:

– Мы задержим башню, чтобы люди смогли сбежать. Я благодарю всех, кто пришел сюда. Мой клан навсегда в долгу.

Позади нас первые человеческие фигурки уже карабкались на холм за городом, и машины ехали, обгоняя их, и сигналили, и далекие крики ветер то подхватывал, то уносил прочь. Наступательная башня, Бет-Ют, будет преследовать жертв, пока не поймает. Наступательные башни не останавливаются. Наступательные башни не устают.

Кериф принялись выстраиваться цепью посреди улицы, держась за руки. Они были храбрыми, эти куропатки и люди из малых семей. Они ничего не могли сделать против башни, но они были здесь, потому что не могли не прийти.

– Вы ничего не сделали. Вы невиновны, – на Наставника оглянулись с надеждой. Наставник был полностью спокоен, и на его губах играла легкая улыбка. – Даже Учителям не за что вас карать.

Башня перепрыгнула разом к первым домам. Таким крошечным коробочкам у ее подножия. И башня навалилась на них толстым брюхом и поглотила – и двинулась по городу, перетирая дома в пыль, пыль, в ничто.

Мы стояли посередине цепи: Наставника держал за руку Старший клана, а меня – тот кериф, что задавал вопросы. Его рука была мокрой от пота и дрожала, и я тоже не верил, что моя жизнь закончится просто так, вот здесь. Ясное небо, яркое солнце. Но мы не знаем, где в последний раз ошибемся.

– Мы – кровь земли, мы – плоть земли, мы верно служим анклаву, и на нас нет вины. Наш судья перед нами. Мы готовы вверить ему наши сердца. Мы приветствуем тебя! Мы рады тебе!

– Мы благодарим тебя, – шепотом повторил я, и проговорил громче, вместе со всеми: – Мы благодарим тебя.

Тень накрыла площадь.

– Мы приветствуем тебя!

Теперь я мог отчетливо видеть валуны, из которых сложена башня, и проросшую между ними траву. Я мог коснуться камня и ощутить за ним движение жерновов, перемалывающих город. И я знал, прежде чем башня меня раздавит, прежде чем мой разум угаснет, я успею распробовать поворот каждого жернова. Глаза-бойницы презрительно смотрели с высоты, обещая единственно возможный приговор для всегда виновных существ, ползающих у подножия, и я слепо смотрел в ответ.

Мы благодарим тебя, мы благодарим тебя, мы благодарим тебя.

Ничего больше не оставалось.

С каждым словом страх отступал; слова сжигали страх, и на пепле прорастало смирение. Я вверял себя справедливому суду, и я был виновен, и я был готов к справедливому приговору, и страху не было места в переполнявшем меня восторге и безграничной любви.

Лица коснулся ласковый ветерок, осушая слезы. Я благодарил.

Гудение жерновов смолкло. Я медленно открыл глаза, ощущая себя перемолотым в пыль. Больше не было ничего – ни домов, ни улиц, пустота, пыль, а кериф, который стоял рядом со мной, теперь лежал на камнях, и солнце блестело на ошметках мозга и осколках кости. Люди в цепи переглядывались, обмениваясь кроткими счастливыми улыбками. Мы были взвешены и оправданы.

И неведомая сила вознесла меня ввысь как пушинку…

И кинула на что-то жесткое и пыльные мешки. Сквозь доски борта я разглядел, как рядом останавливаются уродливые тупоносые механизмы и одновременно стреляют в башню цепями и крючьями и втыкают в землю сверла, закрепляясь в земле. Пыль – блеск цепей – скрежет крючьев – рев машин – отрывистые приказы – я рванулся наружу, выглядывая Наставника, и какой-то человек успокаивающе придержал меня за плечо:

– Все, все закончилось, – раскинувший крылья скат проплыл прямо перед моим лицом. Сначала мне показалось, что наставник Тоноймия сошел с ума, но он меня не узнал и в следующий миг выпрыгнул наружу.

Контуры башни пошли рябью. Одна из цепей лопнула, хлестнув по земле, но морские скаты легко увернулись, и взамен одной цепи взметнулись десять, цепляясь за выступы на голове, за глаза-окна. Я испытал острую, но быстро затухающую жалость: башня была прекрасна, и я продолжал ее любить. Доменовцы действовали спокойно и деловито, постоянно перемещаясь, окружая башню флажками и опутывая ее веревками, и, осознав, где нахожусь, я потихоньку выполз из кузова и забился в щель между какими-то механизмами.

Следовало найти Наставника, но перед башней я его не видел. И, только проблуждав по лабиринту между машин Третьего клана, я снова заметил Тоноймию. Наставник шел по пятам и настойчиво повторял:

– Куда ты дел моего ученика, Тоноймия? Вспоминай.

Тоноймия оборачивался и раздраженно всплескивал руками.

Я вывалился прямо перед ними. Тоноймия встал как вкопанный, и Наставник обошел его по дуге, внимательно осмотрел меня с головы до ног, кивнул, удовлетворенный увиденным, и потянул меня за край капюшона.

– Отправить ученика в безопасное место – нет; потащить с собой на убой – да, так делает господин долины Эонра! – ядовито продекламировал Тоноймия. Он был весь измазан в маслянистой черной жиже, которая пахла приторно и приятно, так, что кружилась голова.

– Долг ученика - следовать за учителем, – нравоучительно сказал я ему общеизвестные слова. Я предпочитал быть учеником, забывшим о правилах приличия, чем позволить им сцепиться. Хороший ученик не позволяет наставнику делать ошибки. – Лучше погибнуть с честью, чем жить плохим учеником.

– Долг ученика - пережить ученичество, – Тоноймия устало скривился, вытирая грязное лицо грязной перчаткой, и отвернулся.

– Как вы прибыли так быстро? – спросил Наставник ему в спину.

– Господин приказал спасти свое имущество…

– Башню?

Тоноймия обернулся, смотря на меня так, словно недоумевал, точно ли слышал мой голос, и ткнул мне в грудь:

– Тебя. Его.

– И башню.

– Башню, – Тоноймия зло отмахнулся и пошел прочь, процедив сквозь зубы: – Что учитель, что ученик.

Я прекрасно понимал, о чем говорил Наставник – чтобы прибыть так быстро, отряд Третьего клана должен был находиться поблизости. Они уже наблюдали за доменом Колодца и уже что-то знали.

Башня перестала биться в сетях и наконец сдалась, больше не пытаясь прыгнуть. Я был более чем уверен, что у нее теперь новый хозяин. Потому что кто поймал, того и башня.

Наставник посмотрел на меня и улыбнулся.

Я зацепил пальцами вышивку на накидке и сжал, ощущая, как стучат зубы, и как тело сотрясает запоздалая дрожь. Наставник коснулся моего лба пальцем и провел горизонтальную линию:

– Все закончилось.

Долину усеяли костры.

В городе не осталось ни одного здания, ничего, только тонкий слой пыли. Люди сидели у огня, под наскоро растянутыми тентами морских скатов, и просто так.

Старший клана Куропатки сдержал слово, и нас, всех, кто был на площади, собрали у большого кланового костра и вручили белые шарфы с вышивкой, знаками долга Офи. В палату символов Геммет будет передана весть, а на моей накидке рядом со знаками семьи, кровной мести и моего долга появится белая птичка. Лица собравшихся были замкнуты и мрачны, и я тоже не ощущал радость.

Тело несчастного кериф лежало на помосте, прикрытое накидками плачущей родни. Завтра его отвезут в родовое святилище и похоронят там. Я знал его ошибку. Шел суд, и он не сумел быть благодарным приговору.

Всего одна смерть после нападения башни – значило легко отделаться. Владыки темной земли постоянно угрожали напустить на нас башни, обрушить ничейные земли в море и провести новую линию берега, но никто не решался выступить первым. Я бы еще понял, если бы наступательную башню натравили на Итуу-тек-ти, но не на несчастный город из пуха и перьев.

– Машина, – я даже встал на месте от внезапного воспоминания.

– Думаю, Тофиту пора привыкнуть, что его доброта стоит дорого, – равнодушно отозвался Наставник.

Я не сомневался, что, когда я обращусь к Куропаткам, они не откажут в возмещении, и даже если они не найдут, чем возместить ущерб, я как-нибудь найду. Но отношение Наставника коробило. Конечно, от светлого мага нечего было ждать особой привязанности, но я подозревал, что Наставник забыл, что у него был какой-то знакомый тотчас, когда этот знакомый перестал быть нужен.

На горизонте полыхали зарницы: над доменом Колодца вставало розовое зарево и столбы света упирались в облака. Люди, одетые как попало, двигались как в полусне, словно не могли отойти от шока и вернуться в реальность, где великие башни анклава оборачиваются назад и идут на наши же города. Шепоток перелетал от костра к костру и испуганно затихал.

Наставник шел легко и быстро. В этой тьме он казался мне светлым пятном; в его безразличии и в легкой поступи я черпал утешение.

Машина остановилась прямо перед нами, на расстоянии вытянутой руки. Наставник спокойно остановился, а я дернулся и отшатнулся, жмурясь от фар.

– Приветствую вас! – белые ромбы на одежде Второго ученика светились, и светились бусины перед лицом, не позволяя разглядеть, что за ними. Наставник склонил голову, повторяя его движение, и вполне дружелюбно спросил:

– Господин Френзелетт отправил своего второго ученика усмирять башню?

Я сразу понял, что вопрос Второму не понравился. И что Наставник прекрасно это знал. Я не мог полагаться на память и не мог сказать, так ли Наставник смотрел на Третьего ученика – за мгновение до того, как отнял жизнь.

– Нет. Вон там усмирители, – Второй ученик вынужденно кивнул на морских скатов, все еще окружающих башню. – Их отправили, а я напросился. Мой господин полагает, что это полезно.

Иронию я уловил. Против наступательной башни, которая только что перетерла в пыль город, выступили всего лишь специалисты-ловцы: Второй ученик сражаться с ней не умел. Но их имена будут забыты, кровь растворится в потомках, а владыка земли единственный, кто имеет значение.

Наставник чуть заметно усмехнулся, оценив прямоту, и отошел к кострам. Второй ученик повернулся ко мне и с вяжущей язык сладостью восторженно пропел:

– Ученик Эонры, ты – правильный выбор моего домена. Поздравляю тебя, поздравляю!

Из машины выбрался еще человек и протянул что-то Второму ученику, держась на расстоянии. Но Второй ученик привлек его к себе и вытолкнул перед собой:

– Смотри. Я решил взять этого человека на службу. Пусть он из чужих земель, но мне кажется, из него выйдет толк – а если нет, все равно, Учителя велят нам проявлять доброту.

Чужак сумел удержать лицо, но я заметил мгновенную дрожь отвращения.

Не прощаясь, просто оборвав разговор на середине, Второй забрал сверток у него из рук и пошел в противоположную от Наставника сторону: к башне и доменовцам. Чужак остался.

Чужак наконец выглядел так, как подобает. Теперь на его накидке был большой белый ромб, на котором горели тьмой две точки. И чужак наконец надел остроконечный капюшон, такой же, какие носили служители дворца. Может быть, от этого чужак выглядел совсем нерадостно и, стоило Второму отойти, он сразу шагнул ко мне.

– Я прошу у тебя прощения, ученик господина долины Эонра, – его голос звучал глухо и надтреснуто. – Мне задавали вопросы, и все рассказал.

– Нельзя не ответить, когда спрашивает господин темной земли – ученик господина темной земли, – я постарался показать, что все в порядке. Я был уверен, что Второй ученик даже не использовал боль и не ломал его разум – чужак все равно не умел защищаться. И чужак был виноват сам: за неповиновение, за то, что показал связь со мной. Второму стало любопытно.

– Так значит, ты герой, – чужак смотрел на меня так, будто впервые увидел. – Ты спас целый город. Я видел, как вы стояли против, – он произнес непонятную фразу на непонятном языке, – движущейся башни. Безоружные, остановили только силой воли…

Я только покачал головой. Нет, не спас. Нет, нет, вовсе не волей.

– Не было никакой башни.

– А как же? – чужак обернулся. Второй ученик раскрасил себе ладони и теперь обходил башню по кругу, проводя по ней линии, и морские скаты в почтении следовали за ним, иногда касаясь раскрашенных камней.

– Нет никакой башни.

– Вот она!

Я сжал голову руками, вдруг испугавшись, что еще немного, и она расколется, и я сам рассыплюсь на кусочки. Но я хотел сделать еще одну попытку, после которой он все поймет.

– Разве это правильно – когда оружие давит невинные города?

– Нет, – настороженно отозвался чужак.

– В хорошем анклаве происходят неправильные вещи?

Чужак промолчал. Мои слова плавали в его зрачках, крошечных и острых.

– Когда меня привезли в домен Френзелетт, – сказал чужак. – Меня поселили в комнату без окон и дали книгу из бессмысленного набора букв, и приказали ее переписать. И я переписывал ее день, два, три, много дней. А потом, когда закончил, они перемешали страницы и приказали переписывать снова. Сколько бы это длилось?

Очевидно, столько, сколько нужно.

Но теперь у меня не было утешительных слов. Даже если он сможет показать, что способен подчиняться, я не знал его судьбу. Он попал в руки Второго ученика, а никто не знает мыслей владык земли.

Наставник уже успел договориться с Куропатками о доставке на побережье. Надеюсь, теперь мы доедем без потерь – земля горела у Наставника под ногами; а может быть, под моими ногами.

Тупомордые машины вывернули сверла из земли и тронулись с места, медленно, очень медленно подтягивая за собой башню. Второй ученик шел перед ними, держа дымящуюся чашу. Дым поднимался к вершине башни, к глазам-бойницам, в которых среди черноты посверкивал огонь.

– Второй ученик очень долго пробыл учеником. Любой дар требует воплощения: нельзя вечно держать ученика взаперти, – Наставник как будто хотел сказать «а жаль».

Я сложил ладони перед накидкой и умильно попросил:

– Если вы убьете Второго ученика, пожалуйста, убейте меня следом.

Я хотел жить, но еще больше я хотел никогда не встречаться с владыкой темной земли в его подземном дворце.

Наставник предпочел меня не услышать:

– Второй ученик очень долго пробыл рядом с Господином Форта: дольше всех остальных учеников. И это значит…

– Что он осторожен, терпелив, разумен?

– Что ему все надоело.

***

Жил-был Плохой Ученик, который не подчинялся и не знал правил, и однажды поссорился с учителем и сбежал.

– Все равно вернешься, – сказал наставник.

И выпало на долю Плохого Ученика столько бед и горестей, что он вернулся и молил о прощении.

– Полагаю, отныне тебе придется стать хорошим учеником, – сказал наставник.

И стал плохой ученик хорошим.

Глава 13. Медузы

Главная добродетель ученика мага – стойкость: поэтому я никогда не искал наставника, чтобы стать учеником мага.

Я открыл глаза уже в Итуу-тек-ти: город не изменился, и только в бухте не было льдин, последний снег растаял в лощинах, зубатки снесли часть развалин и застраивали своими тесно лепящимися друг к другу домами; улицы были полны разноцветных одежд и клановых знаков. И весь город пялился на меня и шушукался за спиной.

Не на Наставника: я ощущал это. А значит, дело не в сошедшей с ума башне Бет-Ют – тем более, едва ли ее осмелятся упоминать открыто. Случилось что-то еще, и, несомненно, плохое. Хуже нет, когда тебя обсуждают за спиной и молва вновь мусолит твое имя.

– Тебе придется привыкнуть, мой ученик. Если ты инуу, ученик офайот, тебя все равно будут обсуждать. Особенно если ты инуу, ученик офайот, – сказал Наставник, не поворачивая головы. – Самая интересная история. С элементом неопределенности.

Стоящие на балконе кланового дома медузы погано ухмыльнулись и поздоровались со мной хором, и я со внутренней паникой услышал, как прохожие хихикают исподтишка.

Наставник был прав: господину долины Эонра досталось сполна и осуждения, и сплетен. И не было в анклаве человека, которого обсуждали бы больше, чем господина Наоку. Но на то Наставник был офайот, а господин Наоку – глава Геммет: они были достаточно сильны, чтобы получить власть.

Но мы все равно шли в Геммет, а в Геммет стекались все слухи.

На первом этаже башни никого не было: на втором открыли одно из не слишком тайных хранилищ, и народ таскал коробки под надзором злющего Ренерьяви. Заместитель Кайне отмечал коробки в списке, морщась от самых громких криков. На краю его рабочего стола стояла страшненькая лоскутная игрушка-пума: наверное, это была поделка его маленьких детей, оставшихся в домене. В Геммет готовились к празднику Огней, и к объявленным Господином Подземелья полуденным гонкам по ледовому щиту, и, самое худшее, к ежегодной встрече кланов.

Господину Наоку тоже было не до нас. Когда мы вошли, он разговаривал по телефону, явно не в первый раз устало повторяя:

– Нет, нет, мне не нужно. Нет, забирайте себе, – он опустил трубку, поднимая на нас замученный взгляд. – Я сбежал из Темнолесья сколько… лет тридцать назад? Когда оно меня отпустит?

– Тридцать лет – малый срок для владыки земли, – мягко ответил Наставник. И это было самое мягкое, что он мог сказать.

Они вели себя так, будто не было никакого темного домена; не было никакого Господина Форта; как будто расстались вчера. Вопросы царапались у меня на языке, но я не мог их задать.

– Я не могу открыть темные хранилища, пока у меня нет разрешения всех владык земли: они согласны, кроме Господина Юэнте – Господин Юэнте не выходит на связь, – только после этих слов стало ясно, что господин Наоку в курсе всего произошедшего. Телефон зазвонил, и господин Наоку вновь обреченно подхватил трубку, и с удивлением переспросил: – Ледокол? Вы звоните в Геммет, откуда у меня ледокол? Откуда мне знать, где он?

Я прикинул время и маршрут и подсказал:

– На полпути к Дальнегорску.

Господин Наоку прикрыл динамик рукой и кивнул. Снимать наш клановый ледокол с пути Крепость – Дальнегорск было нельзя, и весь анклав знал об этом.

– Вокруг домена Уннерит опять вращается солнце? – судя по возмущенному кваканью из трубки, которое доносилось даже до меня, домен Уннерит не соглашался, что не вращается. – Зачем ваши постоянно плавают на север, и так, что их постоянно затирает льдами? Нет, ледокол не приедет. Вышлите им аэросани.

В общем, в Геммет был чуть более беспокойный обычный день.

В главном зале, там, где раньше висели предложения о работе от доменов, теперь крупными буквами мелом на доске было написано «не ставить рядом соседние домены не ставить рядом медуз и косаток». Первое было правилом наравне с законами Офи, а второе – второе значило, что хрупкое перемирие между моим кланом и кланом Медуз вновь дало трещину.

На общем собрании кланов редко принимали решения, но то, что там говорили, было значимо. Под взорами Учителей кланы хвалились своей силой, кланы ссорились, кланы мирились, кланы устраивали ритуальные бои. Круг общинного собрания делился на двадцать секторов: все места были одинаковы, но кланы лучше нас знали, где лучший участок – у соседа.

Право голоса имела только большая двадцатка. И только ради собрания, только ради порядка очередности, каждый год кланы рассчитывались заново. Столько несоразмерных усилий, потерь, трагедий и вражды из-за маленьких бирок с номером.

Анджети не таскал коробки: он стоял за спиной Ренерьяви и держал ларец с синими глазами на крышке, и притворялся, что очень занят. Завидев меня, он оживился и елейно позвал:

– Мастер Ренерьяви?..

Ренерьяви отпустил его легким взмахом руки под завистливые взгляды остальных.

Анджети явно что-то знал, но не торопился делиться, вместо этого в притворном восхищении округлив глаза:

– Говорят, ты в одиночку победил башню, несправедливо ниспосланную на невинный город Господином Юэнте?

– Ложь в каждом слове, – я бы не удивился, если бы история дошла до берега именно в таком варианте. Но дело было не в ней.

Анджети не стал спорить, и только с предвкушением пропел:

– «Кто из кланов сегодня падет? Давайте рассчитаем наперед…»

Его руки были покрыты временной татуировкой – двадцать цифр, десять открытых пальцев, десять закрытых, десять знаков на подушечках пальцев, десять на костяшках. Хедет, кайса, кибит. Пока меня не было, Анджети получил место помощника распорядителя ритуала. Хорошо, когда люди выбирают правильную сторону и достигают то, к чему стремятся.

Чтобы определить порядок кланов, каждый год взвешивали их влияние и могущество – все принадлежавшие им земли, поселения, имущество, знания, союзные договора, людей. Весы из маятников и вращающихся сфер никогда не останавливались в комнате распорядителей ритуала. Здесь же на стене висела схема прошлого года – шесть больших кругов доменов, малые круги кланов, соединенные сложными линиями связи. Схема вызывала одновременно ностальгию и тоску – когда-то и я помогал ее строить, в то время, когда все было проще.

– Господин Наоку сказал, что пока – пока – мы никого не меняем, – с сожалением сообщил Анджети. – А ведь многим не нравится, что первые три клана в домене Господина Форта. Первый клан не подвинуть; Второй клан так мал, что, не будь Второго ученика, Леопарды уже начали бы падать; не будь у Третьего клана «Звезды», Третий уже начал бы падать; Четвертый мог бы подняться, но Господин Озер не торопится…

Потому что Господин Озер не желает, чтобы его родной клан стал слишком сильным и начал диктовать свою волю. Не то, что может быть сказано.

Весь рабочий стол Анджети был завален документами, присланными из Четвертого клана Кита: бумаги чуть не вываливались из неаккуратно завязанных папок. В сравнении с другими кланами, особенно со Вторым, который по каждому человеку направлял нам аккуратную подробную красивую грамоту, учет людей в Четвертом клане был поставлен отвратительно. Их светлые маги были известны: они работали в домене, их видели в домене, они никогда не покидали домен – вопреки обыкновению, с ними все было ясно, и только с ними. Учеников темных магов никто не трудился называть по именам, а нынешние раз-два-три вовсе не обязательно были теми раз-два-три, о которых сообщали год назад. Сведения о рождениях и смертях подавались с огромным опозданием. Если в других кланах существовали люди-призраки, известные только на бумаге, то в Четвертом клане, по моим прикидкам, не учитывалось до сотни человек – неведомо, кто, неведомо, где.

Но, в конце концов, это все еще не клан Медуз – в клане Медуз были моменты, когда толпа людей пропадала в никуда.

– Медузы уперлись в потолок. Даже с наследием Темнолесья они всего лишь клан ничейной земли. Шестой клан – всего лишь эмиссары Первого…

Анджети поставил ларец и открыл, зачерпывая мелкие косточки и пересыпая между пальцами. Замелькали цифры – хедет, кайса, кибит. Числа только для двадцати, остальным – пустой круг. Синие глаза со внутренней стороны крышки смотрели пристально и холодно.

– Ты знаешь, что акулы сильно обижены, что вы перепрыгнули через их голову?

Наверняка. Но недостаточно просто сидеть в своем домене и думать, что тебя не обгонят. Косатки потратили много сил, чтобы собрать корабль в экспедицию – чтобы подняться выше.

– А теперь клан Скопы нервничает, что вы дышите в спину, – Анджети вдруг подкинул костяшку в воздух. – Вы же об этом мечтаете?

Я едва успел ее поймать. На гладкой поверхности была выжжена девятка.

Мой клан готов был расшибиться о камни, лишь бы ее получить. Все то, что клан так желал, лежало у меня на ладони. Кубик из кости и номер.

Я бережно вернул костяшку в ларец и на всякий случай его закрыл. Но Анджети уже вытаскивал со стеллажа ящики – и уронил их прямо на новый чертеж. Снаружи донесся гулкий вздох; светильники под потолком замерцали. Я по стенке подобрался к окну и опустил занавеси, не глядя наружу. Но все закончилось быстро: сегодня на дежурстве был Господин Форта, а на Господина Форта, несмотря на его недостатки, можно было положиться.

– Я не могу передать, как Скорбь нас достало, – Анджети стоял над рассыпанными из ящиков табличками. – Оно ведь не отлезет, пока слезами не упьется.

Наивно думать, что Скорбь когда-нибудь покинет анклав. Нованорка больше нет, но тень его здесь.

На табличках были геральдические символы кланов – такие, как устанавливал кодекс. В одном ящике – кланы существующие, в другом – кланы, которые пали. Вся жизнь и прошлое анклава.

Я сложил в ящик павших таблички Рыб-удильщиков и Морских котиков, и задержался, держа табличку клана Миног.

– Туда же, – велел Анджети.

Табличек в ящике павших кланов было много. Но моему клану, клану Косаток, исчезновение не грозило: мой клан сильный, мой клан растет, у нас есть корабли и заводы, у нас есть сильные маги, наш расцвет только начинается…

Но Рыбы-удильщики, Морские котики и Миноги тоже были большими и сильными кланами.

Я поправил табличку у задней стенки ящика и, помедлив, вытащил и пригляделся. Это был клан, исчезнувший, вероятно, ещё во времена Учителей: и в его символе, облаке перепутанных глаз и конечностей, я не мог опознать знакомые формы. Кланы брали имя только того, что существует – так велели Учителя.

Анджети придвинулся, недоуменно щурясь, и я отправил табличку на место. Что бы ни было в глубине истории, табличка лежала у всех на виду, а значит, все указанное на ней было правдиво и соответствовало правилам. Больше не о чем говорить.

Анджети разложил таблички по схеме, задумчиво постукивая ими по столу – знания распирали его, желая быть сказанными – наклонился ко мне, и с таинственностью, заставившей сердце екнуть, прошептал:

– Слышал новость? Никто из большой двадцатки не подписал со Вторым кланом брачное соглашение.

Я украдкой выдохнул. Второй клан, конечно, был малочисленным, но не настолько, чтобы из-за этого попасть в беду: тем более, союзных малых семей у него хватало.

– Никто.

Брачное соглашение значило примерно ничего: только то, что общих детей кланы поделят как цивилизованные люди, не вовлекая в безобразную ссору весь анклав. У моего клана было соглашение, к примеру, с кланами домена Озер.

– Их репутация настолько плоха. Хотя не сиди они сычами в темной земле, может, они бы хоть кому-нибудь понравились…

А ведь Второй клан рассчитывал на союз с медузами. Только клан Медузы был все еще свободен от соглашений с доменами. Но Вторым кланом побрезговали даже медузы. Это было унижение.

– Зато не будут плодить полукровок, – конечно, как приличный светлый маг, я должен был найти в услышанном мораль и сразу забыть. Анджети издал странный звук, будто подавился, смотря на меня искоса, сочувственно и с намеком. Я ответил пристальным взглядом, и он завозился, вытягивая из-под стопки изрядно помятую зачитанную газету.

Газету в Итуу-тек-ти издавали зубатки; обычно она состояла из мелких местных событий, вроде цветов, вытоптанных в чужом палисаднике. Но теперь я смотрел на огромный заголовок, ощущая, как все плывет перед глазами.

«Клан Медузы требует отдать «Косатку»

за Ноа, сына Медузы Мэйве».

Особый двадцатый был небольшим анклавом. Я признавал это. В тесном закрытом обществе было мало новостей. Уже давно не случалось ничего интересно и веселого – тепловая опора подломилась и упала на Нованорк, целый клан извели за бунт против доменов – и сердца жаждали домашней уютной семейной истории.

Клан Косатки выкупил Ноа, сына Косатки Эштоны и Медузы Мэйве, за деревянную лодку.

Брусчатка и дома кружились перед глазами так, что я сам не понимал, как держусь на ногах.

Дети в клане Косатки стоят ничтожно мало.

Мне казалось, что на меня смотрит весь город. И даже если бы я перестал видеть, я бы мог идти по их голосам, по ползущему по улицам шепоту.

Светлый маг Ноа, ученик господина долины Эонра, спаситель городов, творец Изречений башен, человек, которого Господин Форта отнял у Господина Озер – стоит намного больше.

Они требовали за меня «Косатку».

Я бы расхохотался, если бы мог. Еще бы они потребовали ледокол. Никто не отдаст за какого-то светлого мага вернувшийся из экспедиции корабль, гордость клана, красавицу «Косатку». И медузам не нужен был я. Медузы били через меня по моему клану. Медузы втягивали мой клан в грязный громкий скандал.

А когда гремит громкий грязный скандал, уже неважно, за что стороны в него попали. Клан Медузы хочет светлого мага – или корабль – в этом был вызов, была страсть, был размах, все, что общество любит больше, чем правильность. Мой клан обратится к Судьям и мою стоимость оценят верно, и это будет правильным поступком. И покажет, что совершенно не ценит своих талантливых перспективных магов. Репутация Косаток будет испорчена: Медузы не потеряют то, чего нет.

«Ноа из клана Косатки перейдет в клан Медузы?»

– А за меня кланы не дерутся, – смех Анджети до сих пор звучал в ушах. – Медузы – Пятые по счету, не торопись, подумай.

Я был уверен, что не швырнул газету ему в лицо.

Квартал Медуз, вопреки их претензиям на власть, выглядел скромно. Дома здесь были сделаны из дерева – белые колонны, розовые и салатовые стены. Я ворвался в главный дом, толкнув парадные двери так, что в них зазвенели стекла.

Медузы в большом зале чуть не подпрыгнули, но я снисходительно взмахнул рукой:

– Здравствуй, мой родной новый клан! Вы что, меня не ждали?

На смятение на их лицах стоило посмотреть.

Хорошо, что они не задели мою сестру. Но Нэштона, дочь Эштоны-косатки и Мэйве-медузы, только переступила порог взрослости: ее репутация была чиста, и втягивать ее было ошибкой. Сочувствие на ее стороне.

Их счастье, что они не задели Нэштону.

Я скинул черно-белый капюшон косатки, шагнул к ближайшему медузе, сдергивая с его головы ленту, и повязал к своим волосам, пока медузы смотрели уже в немом ужасе. Светлый маг Ноа, ученик господина долины Эонра, служитель господина Форта, был им нужен в клане как пожирающее небо и землю Явление. Ученик проклятого наставника, переходящий в клан Медузы, мог присниться медузам только в кошмаре.

Медуза в зеркальной маске появился на втором этаже. Мы столкнулись на лестнице, и зеркальная маска вежливо склонилась мне навстречу:

– Пожалуйста, идемте со мной.

Его кабинет был залит солнечным светом. На рабочем столе стоял телефон, что уже значило, что Медуза занимает важный пост. Медуза снял свою маску, открывая совершенно обычное лицо – усталые глаза и красные надавленные следы. Я упал в кресло напротив, не дожидаясь разрешения, и моргнул, прогоняя стоящую перед глазами мутную пленку.

Может быть, для медуз это была маленькая разминка между обедом и полдником. Обидный укол для старых врагов. И даже Косатки всерьез не пострадают. Пострадает только…

Светлый маг Ноа.

Я был виноват лишь в том, что у моих родителей не хватило ума найти себе пару в своих кланах и прожить жизнь как нормальные люди. Когда ты полукровка и светлый маг, ты мишень, бить по которой очень легко.

– Зачем я здесь? Конечно, перейти в ваш клан! Вы так переживаете, что меня потеряли, и я, признаться, всегда ощущал к вам особое чувство, очень глубокое чувство. Как только вы оценили мою стоимость в корабль, я сразу понял все! Но у меня есть условие.

Медуза вежливо наклонил голову. Я был удивлен, что меня все еще не выгнали.

– Клан Косатки меня воспитал; к нему принадлежит моя мать; и я чувствую себя неловко, бросая их без возмещения. Если вы требуете за меня «Косатку», то должны отдать нечто равноценное: ваша геотермальная подземная электростанция подойдет.

Лицо медузы не дрогнуло. Я прилежно сложил руки на коленях, с надеждой глядя на него, и как будто после короткого размышления, медуза придвинул к себе телефон:

– Разумное условие. Я полагаю, мы примем это.

Диск повернулся с громким шорохом. Я ошеломленно следил, как пальцы медузы цепляют цифры.

Так значит, мне решили подыграть.

Вопрос лишь в том, кто отступит первым. Но медузы могли идти до конца: могли обещать мне что угодно. Этот медуза даже не Старший, и свое слово легко заберет назад. А мои слова о вступлении в Пятый клан мгновенно разлетятся по анклаву, и, и…

И, когда из трубки донеслись гудки соединения, я ощутил свой полный проигрыш.

– Хватит.

Пальцы замерли; трубка застыла в воздухе и аккуратно опустилась на подставку, и медуза сказал:

– Очень жаль.

Я ощущал, насколько зря пришел сюда. Насколько безрассудным, глупым, детски наивным было мое выступление. Чего я хотел добиться? Что доказать? Один человек никогда не выстоит против клана. Я выпутал из волос ленту, кинул на стол и бессильно сказал:

– Геотермальная станция? Это смешно.

– Я не шучу, – спокойно ответил медуза. – Хорошие специалисты стоят дорого.

То хорошие.

– Даже не притворяйтесь, что ценность во мне, – я мог бы спросить, что им от меня нужно – но им ничего не было от меня нужно. Медуз не было в долине Эонра, медузы никого не потеряли, в их клане было полно взрослых и полно детей, и они никогда не хотели к себе меня и Нэштону.

– В самом деле, почему вам не перейти в наш клан?

– В ваш клан? – я подавился смешком. – В ваш гнилой проклятый клан?

– Я согласен, чтобы дочь осталась в доме матери, – медуза встал и обошел стол, останавливаясь напротив и смотря мне в глаза гипнотическими розоватыми глазами. – Но вы – вы копия Мэйве. Вы не носите на накидке наши знаки, хотя должны, но в ваших венах наша кровь, наша гнилая проклятая кровь, сын Мэйве. Потому что Мэйве был одним из нас. И Мэйве любил вас до безумия. Кто бы знал, что сердце Мэйве из самого мягкого пуха…

Слушать это было невыносимо. Как почтительный сын, я не имел права даже участвовать в беседе, где мои родители обсуждались в подобном тоне.

– …Мэйве никогда бы вас не отпустил. Признаться, я даже испугался, когда он пригрозил спрятать вас так, что никто не найдет… Да, мы никогда не были друзьями – но Мэйве работал под моим началом.

Хуже друзей моего отца были только его командиры. Я с силой впился пальцами в подлокотники и произнес, громко и отчетливо:

– Мой отец вас ненавидел. На что вы надеялись – что, когда вы убьете его детей, он бросит нашу мать и вернется к вам?

Лицо медузы расстроенно вытянулось. Он даже прикрыл глаза, словно не в силах вынести невероятное обвинение:

– Вы думаете, мы… Нет, нет, вовсе нет. Но эта ужасная история действительно зашла слишком далеко, и я сожалею об этом. Поэтому моему предшественнику, Ория, пришлось уйти. Наш клан изменился, сын Мэйве. И ваш отец многое сделал для этого.

О да.

Я поднялся, цепляясь за спинку кресла. Я так долго был хорошим светлым магом Ноа. Я так старался. Но клейма «молчание» оказалось мало. Я бы вырвал свой язык, если бы мог.

– Вы правда думаете, у вашего клана есть хоть какие-то преимущества?

Медуза улыбнулся, очень скромно и очень торжествующе:

– Мы не собираемся переходить в темный домен.

Это просто против правил.

На этот раз стеклянные двери не звякнули, когда я легко их толкнул, выходя наружу. Дверям не требовалось торжествовать: я был полностью растоптан.

Мое счастье, если медузы простят мое вторжение. Простят грубые слова, и это не пойдет дальше. Мое счастье, если об этом не узнает мой клан. О чем я только думал.

Перед домом медуз стоял мой дядя.

А рядом с дядей стояли его ученики, вышколенные и строгие.

А рядом с учениками стоял Лалейта.

А за ним уже другие воины клана.

На дяде и Лалейте все еще лежал отблеск полуночных огней – они были избраны зажечь огни на северных берегах. Вместе с ними в город должны были вернуться много косаток нашей южной ветви – и все они были здесь. И с ними многоцветная толпа зрителей, с ними зубатки, которые как всегда мялись и ничего не делали.

– Ноа. Иди сюда скорее, – дядя раскрыл руки и сжал меня в объятиях. Я с запоздалой дрожью порадовался, что снял ленту медузы. Был бы самый глупый повод для клановой войны.

Медуза вышел из дома следом и остановился, не ожидая такую делегацию и не зная, чего ожидать. Я чувствовал, что дядя смотрит на него поверх моего плеча; что маледжет стремительно оценивают свои силы и свои кланы. Маледжет, в отличие от прочих, могли драться до смерти.

– Мы отдаем корабль, – сказал Лалейта.

Все прибывающая толпа ахнула. Я не поверил, медуза не поверил, но косатки уже развернулись и спокойно пошли прочь.

– В одиночку нельзя идти в дом чужого клана, – попенял мне дядя. Его ладонь давила на плечи невыносимой тяжестью. – Зачем ты пытался достучаться до сердца этих бесчестных людей, мой Ноа? Тебе пора повзрослеть и принять существование зла. Юность так безрассудна и не слушает старших.

Они отдадут за меня корабль? Невозможно. Но слово было сказано, и сказано при свидетелях. Ни один клановец, что нас окружали, не выражал протеста – они пришли к медузам, чтобы отбить меня, или чтобы увести меня силой, но решение с кораблем было принято заранее. Ни дядя, ни Лалейта не решали – приказ отдали Старшие: и я не мог сомневаться в решении старших, и я не мог задавать неправильные вопросы, и я постарался задать правильный:

– Из-за меня клан потеряет «Косатку»?

Мне ответил Лалейта:

– Люди клана бесценны.

Мне конец.

– Как ты вырос, Ноа, – Лалейта улыбнулся мне смущенно и скованно. Как плохо знакомому младшему родственнику, с которым связан одной из линий Офи. – Ты так похож на мать.

– У клана есть то, что дороже «Косатки», – ободряюще сказал мне дядя. – Идем домой, Ноа.

– Нет, – я остановился, и остановиться пришлось всем. – Он мой наставник, и я обязан подчиняться его приказам.

Дядя вновь нахмурился, по инерции оценивая моего Наставника, но господин долины Эонра был Эштему-маледжет не по зубам.

Я был имуществом клана и предметом торга – это правильно, потому что так гласили законы Офи. Но я не знал, что было хуже: то, что клан из-за меня потерял корабль, или то, что клан во всеуслышание объявил, что в клане есть человек, который стоит дороже корабля.

Глава 14. Секретные записи домена Янна

Когда моя сестра вошла в подростковый возраст, то стала полностью неуправляемой. Днями и ночами она пропадала где-то; вместе с кузенами путалась под ногами Четвертого клана, гоняла на тайком взятых клановых катерах, устраивала на скалистых островах темные ритуалы, смотреть на которые было невозможно без смеха, и, в нарушение законов Офи, рисовала на лице татуировки алу, когда не видели взрослые.

В день прощания мы сидели на берегу, смотрели на закатное солнце и, как всегда, ругались.

– Все-таки едешь? – сестра сплюнула под ноги жвачку из рыбьей кожи. – Давай, давай, убирайся.

Я мог напомнить только, что в общине Уллуит у нее остается полно друзей, на что она презрительно ощерилась:

– Мне плевать. Это ты бросаешь свою будущую жену и своих будущих десять детей. Утютю.

Я возвел глаза к небу, откуда только что, не выдержав, укатилось солнце. Клан смотрел с надеждой на всех клановцев из подходящих брачных классов – клану нужны новые воины. Но алу Химле была выбрана ученицей маледжет Эштема. Мы вместе сошлись во мнении, что союз палача клана и светлого мага с литаниями Учителей вместо мозга, конечно, забавен – но только не тогда, когда ты участник.

Не было ничего странного в том, что меня окружали темные маги. Таков был дар, идущий по нашей кровной линии. Не было ничего странного, что меня окружали маледжет: правила наследования маледжет еще более строги, чем прочих Линий, и маледжет учатся у маледжет и обучают маледжет. Удивительным было то, как среди них всех оказался я. Я не знал, что с ними делать, и они не знали, что делать со мной, и я уезжал учиться в Нованорк с чувством вины, но, как ни старался, не мог испытать положенной печали.

Я толкнул сестру в бок, и она поспешно отвернулась, стирая неподобающие возрасту знаки с лица. Идущий по берегу сородич был старше нас и имел знаки инрит, ученика, закончившего обучение – а все остальное закрывала большая коробка, которую он нес. Мы встали, приветствуя его как подобает, но, вопреки статусу, он обратился к нам запросто:

– Вы не видели детей маледжет Эштоны? Мне сказали, они убежали гулять к морю, – смущенная улыбка сделала его лицо еще более симпатичным и вызывающим приязнь. В ответ на наше молчание незнакомец попытался взмахнуть руками, чуть не выронив коробку: – Они же не могли уйти далеко? Такие очаровательные малютки, сын и дочка. Я привез им посылку от мамы.

Я видел, как сестра таращится на него как на Явление, приоткрыв рот с подпиленными зубами. А потом яростно начинает тереть лицо, размазывая грязь. И даже я почувствовал себя неловко: в глазах мамы, мы, конечно, навсегда остаемся милыми малышами, но отправлять посыльного с таким описанием было жестоко.

– Меня зовут Лалейта, – с легким недоумением представился сородич. – Я ученик мастера Эштоны.

Это было семь лет назад.

***

На родной уютный склад я вернулся с радостью. Здесь я мог наконец остаться один. И здесь я снял накидку Офи, повесил ее на стойку, расправил, разгладил, рассматривая вышивку.

Нет ничего слишком странного, что дети носят только знак матери – в клане Косатки никому нет дела, откуда берутся дети, если они войдут в клан. Но наш отец был всем известен. Наш отец никогда не отказывался от нас. Нашивку кровной линии должен сделать для ребенка его родитель – но Мэйве-медуза никогда не хотел передать мне знак медузы, и в этом и только в этом мой отец и мой дядя сошлись. Мой символьный круг был составлен с нарушением. Об этом знали все, и я об этом знал.

Я сознательно допускал нарушение. Потому что так было проще. Потому что носить только один знак клана в секторе наследования крови было нормальнее, чем два. Потому что нет ничего ценнее, чем быть нормальным. А правда кралась за мной, чтобы однажды войти в мою жизнь, потому что за ошибки всегда следует расплата.

Мои вещи уже доставили, и я в раздражении сбросил сумки на пол. Что-то покатилось по полу; я помедлил, но все же поднял и поставил на стол статуэтку исельих.

Пляшущая кошка по-прежнему играла на губной гармошке. Это надо было такое придумать. Но все же фигурку подарил мне Эви: последнее, что осталось от Эви. Я прикоснулся лбом ко лбу нелепого создания и устало попросил:

– Хорошо, расскажи мне сказку.

Пляшущая кошка по-прежнему играла на губной гармошке. Наверное, во всем двадцатом анклаве ей одной было по-настоящему весело.

Ходить ко мне в гости по ночам установилось такой хорошей традицией, что стук в железную дверь я почти ожидал. Тем более, я все равно не мог уснуть, и слушал море, которое играло за складами.

Снаружи не было очередных учеников Нараи, которые забыли, как нажимать на кнопки, и никто не хотел увезти меня на допрос. Люди в черных плащах с глубокими черными капюшонами были хуже.

– Мойнаставникисправился, неходитесюдабольше, – я с грохотом задвинул створку и выдохнул от скороговорки. Но голос, прозвучавший за дверью, был спокоен и вовсе не тронут моей грубостью:

– Тогда мы обратимся напрямую к вашему наставнику, ученик господина Эонры.

Я закатил глаза, выдохнул и снова открыл дверь. Спасибо Наставнику, что я живу в промзоне. К нормальным ученикам люди в черных плащах с капюшонами не ходят.

– А разве вам не запрещено возвращаться в город? Разве вы не в ссылке?

– Вы же сами знаете, ученик господина Эонры, – мягко сказал человек. – Преступления нет, если его не смогли доказать.

Я знал. Я знал так много, что мне хочется вскрыть свою голову и выскоблить оттуда мысли. Но я все равно не мог разрешить им встречаться с Наставником. Становясь звеном цепи, я мог контролировать хоть что-то.

– Мы просим у вас прощения, что вынуждены предстать пред вами в таком виде. Бремя покаяния не так приятно видеть, – несмотря на вид, голос человека был полон приязни; быть может, легкой иронии. – Мы всего лишь хотели сказать, что готовы прийти по первому слову вашего наставника. И по вашему слову.

Люди седьмого клана, схваченные во время бунта в Итуу-тек-ти, были осуждены и казнены. Тех, кто не был в городе, оставили жить и нести вину семьи.

– Мой наставник уже убил Третьего ученика. Вам недостаточно?

– Нам не нужна гибель учеников. Нам нужна кровь их господина.

Я вышел наружу, прижался к стене, тревожно озираясь, и презрительно смерил их взглядом с головы до ног:

– Прекратите ваши глупые попытки и достойно пройдите искупление. Посмотрите на себя – вы и ваши жалкие остатки клана. Кто вы такие? Против господ темных земель? Вы никто. Вот вам мое слово: я собираюсь быть на стороне победителя.

– Конечно, ученик господина Эонры, – вкрадчиво прошелестели они. – Вы обязаны быть на стороне победителя.

Я бессильно смотрел, как темные фигуры безмолвно исчезают в тумане. Я даже не мог сообщить о них: слишком много людей пострадает.

Я даже не успел отойти от двери, пытаясь успокоиться. В двери забарабанили быстро и слабо, и было слышно, что стучат несколько человек. Я ничуть не удивился, увидев снаружи рифовых рыбок – было удивительно только, что они не обогнали предыдущих гостей. Рыбки так запыхались, что не могли говорить, и только тыкали в сторону, указывая мне на машину дома Уифе.

Интересно, когда я уезжаю из города, что делают рыбки, когда не справляются с заданиями Нараи?

Умирают?

Туман и морось закрывали лобовое стекло, и я понял, куда мы едем, только различив контур Геммет. Чуть в стороне от первой ступени лежал человек, и остальные ученики Нараи толпились над ним. Меня пропустили, всхлипывая в спину, и мне показалось, что их взгляды липнут к коже как дождь. Полные страха, полные жалости, полные острого любопытства. Каждый знал, что мог стать следующим.

Юноша из рифовых рыбок был еще жив: но на губах его выступила пена, а широко открытые глаза смотрели сквозь меня, туда, куда живой человек смотреть не должен. Он уже начал Погружение. Я испытал мгновенную радость – наконец-то я сумел поймать момент и мог еще успеть – как светлый маг, конечно, я ничего не мог сделать, но…

– Приведите господина Наоку. Скорее!

Окна на верхних уровнях Геммет еще светились. После всех новостей господин Наоку опять ночевал в башне. Рыбки начали смотреть друг на друга, словно передавая эстафету: их лица толклись вокруг, жалкие и оплывшие от страха, но никто не тронулся с места. Они считают господина Наоку за какое-то чудовище?

– Тогда несите!

Я ворвался в башню чуть не бегом, крикнув вопрос первому попавшемуся светлому магу. Рифовые рыбки уронили собрата у дверей, толкаясь и мешая друг другу.

– Господин Нарая говорил, что господин Наоку...

Башня Геммет прислушалась к шепоту и выпила его одним глотком. Чем Нарая запугивал своих учеников, осталось неизвестным: господин Наоку уже шел нам навстречу, вытирая окрашенные в красную краску руки полотенцем. Ученики Нараи поспешно отбежали в стороны: господин Наоку склонился над бессознательной рыбкой и, не говоря ни слова, поднял его на руки.

Личные ритуальные залы господина Наоку находились под землей. У меня не было них доступа, и я запретил себе пялиться, остановив взгляд на одной точке.

На алтаре.

Впрочем, в малом ритуальном зале все равно ничего не было: голые серые стены, полукруглый купол потолка.

– Вы не должны глубоко погружаться. Это не ваше, – господин Наоку опустил ученика Нараи на алтарь. Рифовые рыбки собрались у меня за спиной, очевидно, планируя в нужном случае вытолкнуть меня вперед. Господин Наоку требовательно протянул руку, отчего они разом сделали шаг назад: – Пишущую ручку.

Я сначала растерялся, но быстро нашел нишу, которая находилась, как полагалось, в стене справа от алтаря. Предметы, к которым я прикоснулся, как будто отпечатались на пальцах, но я знал правильный порядок.

– Вы опускаетесь слишком глубоко, пугаетесь и поднимаетесь слишком быстро, – господин Наоку нарисовал на ладонях ученика Нараи знаки – я не разглядел, какие, но я знал, какие. – Глубина не терпит ошибок.

Он замер, наклоняясь над учеником, словно окаменев. Это был все еще господин Наоку, но – мозг отказывался признавать, что видели глаза; глаза не знали, что видели, и, до глубины души, сквозь скрывающую мир завесу светлого мага, я ощутил, что вся башня Геммет, вся огромная старая башня по сравнению с господином Наоку сейчас была легче пушинки. Ученик пошевелился и приподнял голову; господин Наоку стоял ко мне спиной, но я видел лицо ученика – и в его глазах отражались обожание, ужас и трепет.

Неважно, куда погружаться. В морскую глубь. В подземные бездны. В чащу леса. В человеческое сердце.

В ночное небо.

Только в свет погрузиться нельзя. Он действует вовне.

Ученик дернулся, пробуждаясь, и рванулся к господину Наоку, цепляясь за его одежду. Я все еще видел его лицо – то, что я не хотел видеть – я поспешно подал влажную губку. Господин Наоку накрыл своими ладонями ладони ученика, отводя их в стороны и вытирая губкой знаки: он что-то говорил, но башня Геммет закрывала мне уши.

– Всегда идите только поверх. Не идите туда, где кончается цвет, – господин Наоку отошел к нише, складывая все обратно и закрывая ее заслонкой – спасенный ученик как заколдованный последовал за ним, чуть не утыкаясь в спину. Он все еще выглядел не вполне живым: расцарапанное горло, синеватое лицо, и его голова клонилась на грудь, как будто у ученика не было сил ее держать – и он держал ее, только потому что вцепился взглядом в господина Наоку.

Господин Наоку ладонью прикрыл ему глаза – и легко толкнул прочь. Ученик пошатнулся, потеряв равновесие, но множество рук уже подхватило его, втягивая в ряды сородичей. Господин Наоку в удивлении приподняв брови: рифовые рыбки, те, что пошустрее, уже заняли алтарь, остальные сидели на полу, и все тридцать девять человек внимательно его слушали.

– Ритуал закончен. Уходите, – сказал я за господина Наоку. Рифовые рыбки послушались – рифовые рыбки были уже умненькие и теперь знали, к кому бежать.

На лестнице нас встретил Нарая; судя по внешнему виду, Нараю подняли с постели, и он был очень, очень недоволен. Рифовые рыбки, только завидев его, быстро перебрались на другой пролет.

– Вы так беспокоитесь: это мило, но есть ли причина? – халат Нараи был надет наизнанку; глаза Нараи были красными, воспаленными, и, изящно поднося трубку-ингалятор к губам, он чуть не ткнул себе в глаз. – У меня еще много учеников, я бы пережил это…

– Сколько еще должно умереть? – спросил Наставник за его спиной. Я был уверен, что именно Наставник приволок Нараю в таком виде – Наставник умел быть очень неприятно целеустремленным.

Нарая пожал плечами:

– Пока клан не согласится на мои условия.

Клан Рифовых рыб был рад, что один из них Нарая, наследник господина Уифе. Но Нарая, владелец дома Уифе, был не согласен, чтобы им управлял клан.

Наставник нашел взглядом меня и невыразительно произнес:

– У нас гости.

В столовой заместитель Ренерьяви угощал зубаток из службы общественного спокойствия чаем. Чай разносил Анджети, умильно здороваясь с каждым зубаткой: зубатки поглядывали в окна, но от угощения не отказывались. Потому что пить чай в тепле было гораздо приятнее, чем мокнуть под дождем на улице, как делали медузы и морские скаты.

Если Второй клан надеялся на союз с Медузами, то ошибался. Старая дружба Медузам была ближе. Несмотря на разногласия, как бывшие кланы Темнолесья Медузы часто действовали сообща с Третьим кланом. Люди из клана Медуз и люди из клана Морских скатов, которых заместитель Ренерьяви и не подумал впустить в Геммет, стояли у главных дверей, и у меня не было ни малейших идей – несомненно – кто им был нужен.

– А помните, были такие славные времена, еще при домене Темнолесья, когда кланы Темнолесья сидели в своем домене и не расползались по анклаву? – громко спросил Нарая, не смущаясь зрителей. Зубатки смутились, но, не сомневаюсь, внутренне поддержали. На лице Наставника появилась извиняющаяся улыбка, и я вспомнил, что, не говоря о господине Наоку и его клане, Ренерьяви и его клане, клан Наставника, Морские звезды, тоже был союзником Темнолесья.

Господин Наоку обогнал нас и открыл перед пришельцами двери, тоже не предложив им пересечь порог. Увидев Третий клан, я был внутренне готов, что сейчас меня начнет ненавидеть Тоноймия, но едва ли он мог здесь быть – зато Медуза в зеркальной маске выступил вперед и скромно сказал:

– Добрый вечер.

Еще до долины Эонра медузы были восьмым кланом. В Геммет было восемь негласных рангов. Медузы верили, что господин Наоку намекает, что все еще их любит и однажды вернется.

– Мы хотим знать, где находится Ноа из Геммет. Его нет в доме, отведенном для него наставником: мы беспокоимся, кого светлый ученик мог повстречать ночью в наше непростое время…

– Зде-е-есь, – рифовые рыбки были готовы: рифовые рыбки сказали это хором, не собираясь упускать возможность хоть на один вопрос перед Нараей ответить правильно. – На-а-ас.

Господин Наоку посторонился. Кажется, никто из пришельце не ожидал увидеть такую толпу. А ведь рифовые рыбки спасли меня от допроса или более серьезных неприятностей. Наивно было ожидать, что никто ничего не замечает…

– А я хотел бы знать, что вы все время требуете от моего племянника?

Прожектора и фары, явно по договоренности, зажглись одновременно. Мой дядя стоял на крыше грузовика, явно не собираясь ютиться под лестницей. И группа поддержки была за ним и рядом с ним, между машин. Дядя привел с собой людей общины Уллуит, а Лалейта привел с собой людей общины Кагаймик, и они привели с собой зубаток, много зубаток, и еще больше любопытных и сочувствующих, и заряженная толпа поддерживала маледжет Эштема то выкриками одобрения, то возмущенным гулом.

Ночь. Что надо делать жителям Итуу-тек-ти? Ходить по улицам с факелами. В город приехал маледжет Эштем. Сделай себе праздник сам.

– Судьи трижды называли его невиновным. Трижды! Кто назначил вас мучать людей? Или вы думаете, что, раз вы затравили своих светлых магов – кто-то позволит вам хозяйничать в наших кланах?

Медузы и морские скаты даже не пытались возражать, понимая, что их не будут слушать. Я видел, как они жмутся ближе к башне, а толпа подступает к ступеням, распаляясь все больше.

– Весь анклав знает, насколько Ноа из клана Косатки привержен порядку. Слово Учителей он сказал раньше, чем «мама» и «папа»! Или вы думаете, раз дети моей бедной сестры остались сиротами, то за них некому заступиться?

– Наставник, а когда мы поедем в домены? – с надеждой спросил я. Городу следовало отдохнуть от откровений о моем детстве.

– Спокойной ночи, – сказал господин Наоку медузам и бездушно захлопнул двери.

В окна я видел, что клан не стал доводить дело до драки и организовал коридор, позволяя медузам и морским скатам уйти под насмешки и улюлюканье. В конце концов, Медузы могли позвать подкрепление, и Морские скаты могли позвать людей домена, и тогда не им пришлось бы отступать.

– А косаточки-то как осмелели, – протянул Нарая. – Не иначе Господин Озёр уже обещает вам домен.

Ренерьяви потчевал зубаток печеным морским скатом: зубатки косились в окна, но ели. Анджети стоял за их спинами, пялясь им в затылки. Впрочем, зубатки игнорировали его с еще большим успехом, и я сделал ему знак идти за мной.

В мастерских еще оставались светлые маги, которые перебирали разноцветные шнуры и шушукались. Может быть, доделывали работу, может быть, проводили время вдали от родных кланов. Я довел Анджети до комнаты распорядителей ритуала, плотно прикрыл дверь и спросил:

– Ты знаешь, кто у Медуз сейчас отвечает за наведение порядка по южной ветви?

– А, ходит в зеркальной маске? – в отличие от меня, Анджети даже не старался понизить голос. – Это же Мелвин. Говорят, первый нормальный человек, которого Медузы поставили в исполнители наказаний…

– Найди мне про него что-нибудь.

Анджети на мгновение задумался; а потом его глаза вспыхнули, и он радостно закивал.

Документы Четвертого клана на столе Анджети уже были разобраны – Анджети хорошо выполнял свою работу. Пожалуй, даже слишком хорошо. Теперь на освободившемся месте лежала свежая газета, во весь разворот вопрошающая: «Ученик господина долины Эонра – что мы о нем не знаем?»

Ничего вы не знаете.

– «Самый загадочный человек клана», – с лица Анджети не сходила его улыбка: одновременно веселая и вкрадчиво-многозначительная. Он читал с выражением, по-моему, даже не заглядывая в газету, – «был очень болезненным ребенком; и новый приступ тяжелой болезни по счастливой случайности прервал его обучение в Нованорке. Связано ли это с его пророческим даром – и как именно?.. »

Это было близко.

– А мне судьбу не предскажешь? Все, понял, – Анджети скомкал газету и кинул в угол, а затем достал из ящика стопку листов, протягивая мне с явным волнением. – Я уже придумал, как это перебить.

Я только глянул на заголовок и мысленно застонал:

– «Вам не повезло, если вы родились во... Втором, Третьем, Четвертом, Пятом кланах»? С ума сошел?

Конечно, статья была полностью в духе паршивой газетенки зубаток, которой так зачитывался город. И я был уверен, что всем, кто не родился в упомянутых кланах, а может и кому-то, кто родился, она понравится: хороший повод для кланов снова разодраться.

– Не вижу смысла молчать о том, о чем все и так знают, – Анджети вернул себе рукопись и обиженно погладил страницы. – Тем более, все решат, что ее обеспечил Первый клан.

После прошлогодней статьи «Где в кланах жить хорошо» пумы считали Анджети своим человеком.

Я бы мог предсказать ему судьбу. В своих играх с доменами Анджети однажды доиграется. Но он был взрослым светлым магом, более чем светлым магом, и только смеялся в ответ на мои просьбы и предупреждения.

Иногда, в полночные часы, когда коридоры пустели, башня Геммет казалась мне полной теней. Ее стены помнили ступивших на берег Учителей, помнили слова Учителей; башня была так стара, что нижние этажи ушли под землю под ее тяжестью.

Когда была проведена первая граница. Когда был очерчен берег. Когда был сделан первый шаг. Что бы ни видела башня Геммет, она молчала.

Я поднимался по лестницам, слушая свое дыхание и биение сердца. Может быть, все дело в лестницах. Владыки земли глубоко под землей и не могут подняться, а нам, геммет, слишком легко падать.

На этаже господина Наоку я бывал много раз, но сегодня лампы с теплым светом не успокаивали и были какими-то иными. Я остановился перед дверьми в кабинет, потянувшись к ручке, и помедлил в неясной тревоге. Позади послышался мягкий топоток – я обернулся, но коридор был пуст, и только за поворотом взвизгнула и сразу умолкла губная гармошка.

Я зажал ладонями уши и прикрыл глаза, ожидая: но больше ничего не происходило. Но даже через ладони, я слышал голоса, что раздавались за дверьми: они звучали все громче. И, со вспыхнувшим беспокойством, я толкнул дверь.

Представшее передо мной зрелище было настолько странным, что я так и замер на пороге. Комната была пуста: исчез ковер с медузой, исчезли шкафы с книгами; на голом бетонном полу стояли табуреты, колченогий стол, на нем телефон. Три человека, что собрались вокруг, были мне знакомы – но они были одеты в незнакомую одежду, и противореча первой мысли о розыгрыше – их внешность была иной.

Нарая выглядел так молодо, что походил на подростка, постоянно кашлял, и, судя по красным глазам, был на грани того, чтобы разрыдаться. Мой Наставник был одет в бесформенный балахон, и, вопреки обычной аккуратности, даже не замечал, что на рукавах остались алые и черные пятна – Наставник смотрел перед собой застывшим взглядом и катал по столу карандаш. Туда-сюда, туда-сюда. Господин Наоку стоял, наклонившись над ним – господин Наоку тоже выглядел моложе, но сильнее всего его меняло застывшее на лице отталкивающее высокомерие.

– Господин Темнолесья мертв? – от резкого жесткого голоса, так похожего и непохожего на голос господина Наоку, я вздрогнул, надеясь проснуться. Наставник тихо и невыразительно ответил:

– Да.

– Ты уверен в этом?

– Я видел это.

– Он мог притвориться.

И над ними всеми к стене был прицеплен листок с кривой подписью: «Дом Уифе».

Почему-то эта надпись меня добила: я пошатнулся, навалился на дверь, и рассохшаяся дверь заскрипела так, что вся троица обернулась на меня.

– Входи же, – Нарая махнул мне рукой и согнулся, зажимая рот и давясь кашлем. – Ученик Нэлле... всегда гость в моем доме...

– Сделай с этим что-нибудь! – прикрикнул на него господин Наоку, и Нарая с усилием подавил кашель, жалко смотря снизу вверх.

– Идет шторм, – сказал Наставник.

Было это видением? Но я не ощущал той ужасающей глубины и определенности видений. Тем более, это не могло быть будущим. Слишком близко, слишком реально, как будто передо мной сидели переодетые актеры, исполняющие роли, и заметно переигрывали.

– А что я могу сделать? – Нарая схватил телефон, но его руки так дрожали, что, поворачивая диск, он промахивался мимо цифр. – Никто не выводит корабли, кто будет меня слушать?

– Ты наследник дома Уифе! Соберись! – господин Наоку грубо прижал трубку к его уху. – Это твой шанс. Это наш шанс! Если мы поможем им, то…

Я смотрел на оборванный провод от телефона, лежащий на полу.

– Мы пойдем дальше, – Наставник накрыл ладонью карандаш и обернулся, смотря на меня пустым взглядом: – Ты же знаешь, в какой домен я отправлюсь первым?

Я замер под этим взглядом и протолкнул сквозь пересохшее горло:

– В домен Господина Форта.

– Да, – задумчиво кивнул Наставник. – Ты прав. Именно Господину Форта больше всех нужна помощь. И я не хочу сейчас видеть остальных.

Теперь они снова смотрели на меня – так, будто ожидали моей реакции. И, на грани крика и смеха от паники и бредовости происходящего я кивнул на листок с надписью и спросил:

– «Дом Уифе»?

– В любом представлении должна быть часть, которую нужно домыслить, – сказало то, что притворялось Нараей. – Поле для фантазии.

– Наставник...

– Ты же знаешь, что я не твой наставник, – Наставник улыбнулся мне с долей тепла. – Я стану им. А мой учитель только что умер.

– Это он виноват! Это за ним пошел господин Уифе! Это из-за него господин Уифе... – голос Нараи сорвался, и Нарая закрыл лицо рукавами.

– Господин Темнолесья мертв? – господин Наоку подошел ко мне ближе. Мне показалось, что ко мне придвинулась гранитная стена; я сделал шаг назад и кивнул.

Но господин Наоку остановился, теперь уже не обращаясь ко мне, и на его лице проявилась, словно сдерживаемая так долго, широкая торжествующая улыбка:

– Наконец-то. Наконец-то свобода.

Я попятился и захлопнул дверь перед собой.

Голоса смолкли. Дверь была как дверь, и я смотрел на нее с часто бьющимся сердцем.

Дверь приоткрылась – Нарая со своим обычным расшитым халатом и длинной трубкой подтолкнул ее пальцами и сказал:

– Ученик Нэлле, что ты здесь стоишь? Проходи.

Наставник и господин Наоку что-то тихо обсуждали над коробкой на столе. Массивном рабочем столе из темного дерева. Я прошел по ковру с вытканной медузой, мимо книжных шкафов, и тихо умостился на своем обычном месте. Господин Наоку отвлекся, указывая мне на заварочный чайник, и я вжался в стену, вызвав удивленный взгляд.

Но это был настоящий господин Наоку. Прежний.

– Ученик, кто в коридоре успел тебя напугать? – обратился ко мне Наставник, и я понял, что Наставник изменился меньше всех. И этот его взгляд, пусть и скрытый в глубине, остался. – Не волнуйся о родственниках. Пока я твой учитель, у меня преимущественное право. А потом, когда ты станешь офайот, ты получишь голос.

Господин долины Эонра стал офайот, когда своими знаниями и способностями помог новым владыкам земли удержать границу. Первым, к кому он отправился после долины Эонра, был Господин Форта.

Нарая принял власть над домом Уифе и указал кораблям кланов пути и морские владения. Господин Наоку создал Геммет и установил порядок ритуалов. И все они, наверное, когда-то были вчерашними учениками, в один день потерявшими наставников. Я не знал, как рассказать Наставнику о том, что видел; я сам не понимал, что видел; и я сам просил, чтобы исельих начало танцевать, и я вовсе не был уверен, что хотел, чтобы оно останавливалось.

Коробка на столе была из тех, в которые складывали кинопленки. На ней был номер и бирка «Записи Янна, 15». Малое хранилище 15 было из тех, к которому был доступ только у высоких рангов, и я заранее ощутил тревогу. Нарая заметил мой интерес и легко ткнул в коробку трубкой:

– Знаешь ли ты, ученик, – знаешь ли, что после Эонры никто и не думал ни о каком Господине Форта? Все наши помыслы, наши надежды – все мы ждали, что анклав защитит старший ученик, лучший ученик Господина Юга, сильный, смелый и умный Господин Янна, – казалось, то, что он говорит, доставляло ему искреннее веселье. – И только господин Наоку сразу сказал, что на Янна полагаться нельзя.

– На Господина Янна. И я ничего не говорил о Господине Янна. Равно как о других владыках земли, – ровно сказал господин Наоку.

– Но... как же, – Нарая сбился, и обернулся к Наставнику: – Это было при нас обоих.

Наставник покачал головой:

– Ты что-то путаешь. Я не помню таких слов.

Нарая как будто хотел возразить, но промолчал. Даже я понимал, почему. Когда-то владыки земли были учениками, на которых рухнул весь мир; но теперь, когда они превратились в могущественных владык земли, едва ли им будет приятно слышать, что кто-то так запросто предсказывает их будущее.

Наставник поднял коробку, жестом отстранив меня, когда я попытался помочь:

– Мне нужно просмотреть записи. Если ты не устал, мой ученик, тогда иди со мной.

Несмотря на позднюю пору, я не чувствовал себя уставшим: после рифовых рыбок и явления родственников меня все еще трясло. Я не был уверен, что хотел бы скрыться от реальности в домене Янна, но больше мне все равно некуда было скрыться.

Как полагается хорошему гражданину анклава, про домен Янна я не знал ничего.

Как геммет, которые по умолчанию хорошими гражданами не были, я мог узнать, что после Эонры у нас был еще один домен – был, а потом его не стало, и знания об этом хранятся в хранилище 15. Конечно же, я не пользовался ни одной из этих неправильных возможностей.

– Почему на Господина Янна нельзя было полагаться? – спросил я Наставника, когда мы спускались по лестнице.

Я гнал мысли, что кланом Наставника были Морские звезды, а Морские звезды – всего лишь двадцатый клан, и едва ли они имели силу приказывать. Каждый человек анклава мечтает родиться в сильном клане, у которого как можно больше власти, и я, конечно, счастлив, что мой клан так силен и приказывать может…

– Мы вместе были в долине Эонра, – несмотря на видимую тяжесть коробки, дыхание Наставника даже не сбилось. – Когда мы начали проигрывать – господин Янна смотрел и ничего не делал. Кто из владык земли может это себе позволить?

Комнату с проектором Наставник открыл ключом из связки ключей с выбитым знаком господина Наоку и сам запустил проектор. Здесь были несколько кресел, и я сел на указанное Наставником, с напряжением уставившись на осветившийся экран. В Нованорке нам показывали учебные фильмы – в отличие от многих, у меня получалось удержаться и не падать в обморок от движущихся картинок. Может быть, лучше бы падал.

Съемка была очень плохого качества, постоянно дергалась и шла пятнами, и среди бледных тонов едва можно было различить котлован и экскаватор, копающийся в грязи. Мелькнули низкие гладкие горы, болотная вода – бегущие люди – пустое небо, потом камера приблизилась к яме, на дне которой появились четкие геометрические очертания – и экран залило жженым белым.

– В нашем анклаве не любят говорить о неудачах, – Наставник аккуратно убрал пленку и вставил новую. – Поэтому мы не учимся на ошибках.

Эти кадры были четче. Камера двигалась по дороге между осыпающихся холмов – кажется, снимали из движущейся машины – а потом уткнулась деревянные пограничные идолы, формы которых я не узнавал. Потом за холмами показался город – черный, размытый и какой-то изломанный. Я взял упаковку из-под пленки и прочитал уже выцветшую надпись.

«Вход в домен Господина Янна, лето 457».

Десять лет назад. Тот год, когда домен Янна исчез с карт. Иной раз мне было удивительно, откуда в Геммет попадает та информация, что попадает.

Камера двигалась по пустой улице. Развернулась к одному из домов – мне показалось, что за кадром там выбили дверь – вошла, опустилась вниз, на груду лежащих...

Я прикрыл глаза. На душе и так было тошно.

– То, что с Господином Янна что-то не так, поняли поздно, – Наставник смотрел не отрываясь, и волны света пробегали по его лицу. – Сор не выносили из домена. Господин Янна мучил своих людей.

Хроника была смонтирована из нескольких пленок. Передо мной снова мелькала дорога и монумент, выгнутые, скрученные судорогой холмы, пустые улицы, сваленные в кучу обнаженные тела с черными язвами меток, люди, смотрящие мимо камеры и что-то говорящие, кричащие, разинутые в вопле рты, вытаращенные глаза, заполняющие улицы безумные процессии.

– Они не понимали, за что господин на них прогневался, и молили его о прощении.

От происходящего, от движения камеры, от сочетания цветов, и от изображения, которое двигалось само по себе, начало подташнивать. Иногда по пленке пробегали полосы, иногда расплывались пятна – съемка была безмолвной, но иногда мне казалось, что я различаю, что я слышу прорывающиеся сквозь серую плоскую реальностью слова.

– Что ты чувствуешь в этом, мой ученик? – с любопытством спросил Наставник. Я попытался подобрать правильное чувство и сказал:

– Ненависть.

Ненависть ломала и выкручивала ненастоящий серый мир по ту сторону экрана. И камень, и людскую плоть. Камера наконец захватила в центре города то, что я мог назвать дворцом – он остался черным выжженным силуэтом на сетчатке.

– После того, как ученики проходят трансформацию и превращаются во владык земли, их наставники продолжают наблюдать за ними и за их доменом. Ты знаешь, почему?

Я сосредоточился, понимая, что меня наконец-то спрашивают, как положено наставнику спрашивать ученика. Ученики владык земли перестают быть учениками только после смерти наставника: по нашим человеческим меркам это бесконечное ученичество.

– Потому что нет связи крепче, чем между владыкой темных земель и его учеником, – уверенно ответил я; я был рад прерваться на что-то правильное. – И, пока владыка темной земли остается жив, он никогда не лишает ученика заботы и поддержки.

– Ты хороший ученик, мой милый Ноа, – в голосе Наставника послышалась насмешка. – Ты прав. Чтобы среди всех страданий у новорожденного хозяина земли не было хотя бы одного – одиночества. И чтобы вовремя убить ученика, если он сойдет с ума.

Камера, до того снимавшая только город, впервые развернулась. Теперь я видел колонну машин, людей из домена Френзелетт – пумы, морские леопарды, скаты, и у каждого на груди был черный ромб, который из-за дефектов пленки шевелился как живой. За ними мелькнули знаки клана Скопы, но я не был уверен.

– Первым заметил Господин Форта: Господин Форта вошел в его земли. Землю Янна поделили между доменом Форта и доменом Юэнте. Люди Янна были легкой добычей, и Господин Форта забрал их себе. Пришлось стереть им память – из милосердия. Тем, кто еще оставался жив.

Как удобно.

– Я был там. Это правда, – Наставник словно уловил мои мысли. – Как свидетель из Геммет. Видел эпизоды, где камера не трясется? Это моя съемка.

Теперь я уставился на экран с настоящим вниманием. Мне показалось, что я даже замечаю знакомые лица, и, подтверждая мои догадки, Наставник с усмешкой кивнул на очередную машину с гербом Морских скатов:

– Тоноймия.

Тоноймия, слабо на себя похожий, робко выглядывал из-за спины своего учителя.

– Второй ученик.

Второй ученик закрыл лицо и отвернулся, не давая себя увидеть. Камера сделала круг и вновь остановилась на человеке перед черным зданием.

Эви.

Задание за ним было настолько большим, что базис колонны начинался над его головой. А за спиной его темнота – я чувствовал ее даже через экран. Эви улыбнулся мне и что-то сказал, и только через несколько пропущенных ударов сердца, я понял, что он обращается оператору съемки.

Эви был живым. Единственным живым из всех. Он выглядел также как в нашу последнюю встречу – я никогда не смог бы забыть. Мне казалось, что он смотрит на меня; казалось, что он видит; я вжался в кресло, страшась и одновременно почти ожидая, что сейчас он сойдет с экрана.

– Первый ученик.

Первый ученик прошел мимо, и камера сняла его только со спины. Первый ученик носил плащ из пестрых треугольников, а на его голове поднималась стальная конструкция, от которой отходила цепочка металлических ромбов. Клановцы расступались перед Первым и опускали головы, но Эви не отступил ни на шаг.

Они заговорили: кажется, Эви что-то спросил, и Первый согласно склонил голову. Они повернулись к нам... и пленка закончилась.

Я в разочаровании уставился на мерцающий квадрат и обхватил себя за плечи, сдерживая дрожь. Наставник не шевелился и будто не дышал. Учителя были правы, предостерегая нас, приказывая нам относиться к инструментам, что захватывают жизнь, к инструментам, что показывают мертвое как живое, не как к забаве.

– Эви просил разрешения спуститься вниз, – Наставник поднялся и поставил новую пленку. Я видел подпись на упаковке «Спуск к саркофагу».

Но эта пленка была полностью испорчена. Из черноты и пятен выхватывал отдельные кадры: лестницы, деталь барельефа, трещины на стене, нечто, похожее на силуэт человека; довольно долго, как мне показалось, камера снимала человеческие пальцы; потом черноту снова заполняли белые веретенца и пятна.

– Может быть, оно и к лучшему, – Наставник глубоко вздохнул и остановил проектор. – Господин Юга построил для любимого ученика дворец и великолепную глубокую гробницу. Мы спускались двое суток. А Господин Янна все время просил, чтобы ему в последний раз дали посмотреть на солнце.

Едва ли кто-то мог исполнить эту просьбу.

Комната погрузилась в полумрак. Поблескивал только проектор – машина возвращающая призраков. Мне казалось, что их непрозвучавшие голоса потрескивают внутри нее.

– Зачем нужна такая глубина?

Наставник рассматривал пленку – сосуд, собравший чернейшую тьму воедино в тонкую полосу.

– Чтобы нельзя было сбежать, ученик?

***

Квартал Медуз вспыхнул под утро. Несмотря на прошедший дождь, деревянные дома горели быстро и ярко.

К счастью, никто не пострадал: пожар начался с кланового дома и, когда добрался до жилых, люди успели выскочить. Теперь погорельцы собрались на улице, смешавшись с не слишком сочувствующей толпой; я видел, как медуза в зеркальной маске стоит напротив еще тлеющих развалин, ошеломленно покачивая головой.

Зубатки даже не притворялись, что торопятся тушить огонь. Зубатки были назначены правителями города, и зубаткам надоело, что клан Медузы мнит себя хозяевами.

Моя сестра стояла у всех на виду. Я попросил машину дома Уифе остановиться.

От Нэштоны из клана Косатки за пять шагов разило горючей жидкостью.

– Моя сестра пошла в бандиты! – я схватил ее за локоть, пытаясь оттащить в сторону, но сестра уперлась в мостовую, не давая сдвинуть себя с места:

– Я защищаю честь семьи!

– Дети, не ругайтесь, – дядя подошел к нам неслышно. Как оказалось, сородичи устроились здесь же, в переулке: кто-то даже прихватил с собой завтрак. – Милая племянница, в чем ты вымазалась?

Сестра сразу же послушно протянула ему ладони, позволяя вытереть маслянистые пятна.

Медуза наконец нас заметил и пошел прямо к нам. Я напрягся, готовясь то ли защищать, то ли перехватить сестру, если она кинется в драку; дядя оставался спокойным и расслабленным, но я заметил, как изменился его взгляд.

– Детям опасно играть с огнем, – зеркальная маска отражала только нас. Медуза вдруг развернулся, взметнув веер ярких лент, и небрежно взмахнул рукой в сторону пожарища: – Возьмите на сдачу.

Сестра злобно смотрела ему вслед, когда медуза давно уже ушел. Когда дядя вернулся к нашим, когда зубатки приехали на пожарной машине, заливая водой то, что уцелело. Но деревянные дома действительно стоили ничтожно мало по сравнению с «Косаткой».

– Только дай мне время, я стану маледжет, и я сумею тебя защитить, – поклялась сестра. – Мы всем отомстим. Они все умоются слезами.

Мы оба знали, что медузы раскрыли не всю историю. Самое интересное они придержали на потом, и мы ничего не могли сделать.

Я все еще был выше Нэштоны, хотя она заметно подросла и меня догоняла. И, смотря на нее, я все еще продолжал чувствовать то родство, которое было у нас в детстве. Все еще мог представить, что ничего не изменилось.

Однажды на остров, где мы в одиночестве жили с родителями, очень давно, на берег выбросило мертвого кита. Сестра тогда играла в великих темных магов, и кроме меня ей играть было не с кем – и темной ночью, прихватив книги отца, мы отправились совершать Тайный Ритуал. Из ритуала я помнил только, как сестра стояла на туше, размахивала свечкой и кричала «читай литанию громче, мой верный последователь!», а потом свалилась. Сложнее всего было вернуть книги на место, пока отец умиленно повторял, какие дружные у него дети; а на следующий день сестра вручила мне тесак и сказала, что сегодня мы Проклятые Китобои.

Но все игры однажды заканчиваются.

Машина дома Уифе засигналила, напоминая мне о времени. Наверное, там тоже насмотрелись на пожар. Мне пора было уходить, но напоследок я спросил:

– На кого из родителей я больше похож?

Сестра посмотрела так и эдак, и заключила:

– Всегда думала, что ты подкидыш.

Когда я возвращался на склад за вещами, то склад оставался на месте – единственное уцелевшее здание в эпицентре развалин и искореженного железа.

Ночью не было тревоги, не было шума. Просто что-то незримое пришло в тумане. Ангары лежали в руинах, словно незримый великан дунул на них сверху, и стальные здания сложились как сделанные из бумаги. Нарая бродил вокруг них и ругался; Наставник смотрел, будто ожидал этого.

К полудню мы были уже далеко от города.

0. Нованорк

Металлическая конструкция нависала надо мной всей своей громадой. Поднималась ввысь, пропадая в недостижимом небе. Я смотрел на блестящую гладкую поверхность так долго, что, казалось, я вижу разбегающиеся по ней трещины; слышу вкрадчивый нарастающий треск, и железная махина падает.

Падает.

Город горит в синем пламени.

– Эта тепловая опора.

Звуки человеческого голоса не сразу сложились в слова. Я повернулся, позволяя обычному городскому шуму вновь проникнуть в сознание, а расплывчатому силуэту превратиться в человека.

– Она питается теплом земли и поднимает его вверх, и создает над городом тепловой купол, – молодой пума со знаками инуу, ученика наставника высокого ранга, лучезарно улыбнулся и продолжил чуть не сюсюкая, будто обращался к малому ребенку: – Чудесное творение наших Учителей!

За его спиной стояло еще пять пум младше – они прижимали к себе мягкие игрушки-пумы и сдавленно хихикали.

Наверное, пума принял меня за простофилю из ничейного клана, впервые увидевшего такое чудо как стабилизирующий распределитель, и решил немного подшутить. Его поведение не было оскорбительным, но не делало ему чести. Я видел, как под моим взглядом улыбка исчезает с его лица, а глаза, прежде веселые, становятся тоскливыми и тусклыми.

– Мариан! – пумы зашипели и замахали руками, но опоздали. Высокий величественный господин с гордой осанкой подошел совсем близко, а они не заметили.

На его голове был капюшон в виде головы пумы, а по плечам спускались две когтистые лапы. На холодном жестком лице не отразилось эмоций, и господин-пума ничего не сказал, но ему и не требовалось ничего говорить. Тот, кого назвали Марианом, поспешно присоединился к младшим ученикам, теперь уже не веселым. Они не заметили наставника вовремя и не поприветствовали его должным образом. Это был проступок.

Я еще смотрел им вслед – господин-пума говорил, теперь не заботясь, что его слова мне слышны.

– Светлая малышня из ничейного клана. С кем еще хочешь поговорить, Мариан?

Правила Офи предписывают нам не обращаться без нужды к тем, чей статус слишком разнится с нашим. Это был просчет. Но даже у меня от тона господина-пумы мороз шел по коже. Никогда добровольно не стану ничьим учеником.

Потом я снова повернулся к тепловой опоре.

Шла поздняя и холодная осень в ничейном городе Нованорк. Низкое солнце блестело на гладком металле.

На самом деле городом Нованорк можно было назвать с натяжкой. Здесь постоянно жила, может, сотня-другая человек, и несколько сотен постоянно приезжало и уезжало. Не сравнить с городами доменов, где жили тысячи – подумать только, тысячи… Но Нованорк был важен.

Сейчас Нованорк находился на ничейной земле и принадлежал клану Кита: раньше он входил в домен Востока, и под землей сохранилось несколько уровней хранилищ. По договору между доменами здесь обучали Изречениям.

Домены и кланы хотели, чтобы Изречения читали, расшифровывали и создавали по одному стандарту, предписанному правилами. Я проходил в Нованорке теоретический курс, вместе с другими слабыми светлыми магами и людьми-кетиф, чей дар был так непроявлен, что магами их назвать было сложно. Наш учебный центр заметно выделялся среди ярких жилых домиков: серая глыба из стекла и камня. На другом берегу речушки стоял его брат-близнец, и ученики вроде Мариана-пумы или наставники вроде наставника-пумы шли туда, но их дела нас не касались.

Меня всегда забавляло, что даже рассаживались в аудитории мы согласно Схемам. Мое место было рядом с союзными кланами: рыбы-молоты, мечехвосты. Вздумай я даже на общих трапезах сесть, скажем, к рифовым рыбкам – ко мне тотчас же подошли бы с вопросом. Главный курс вел довольно неприветливый человек из клана Кита, но на нейтральные земли он смотрел редко и в основном придирался к доменам.

Домены выпросили себе половину аудитории с окнами, которые выходили в сторону доменов, и право повесить на стены символы господ. Правда, я не знал, с чем доменовцы вернутся домой: половину занятий они смотрели в окна, вторую половину вздыхали над символами, а в свободное время воевали против проектора, требуя его запретить.

Сейчас на экране был выведен слайд с изображением Изречения, старого и выветренного, вырезанного на камне: нужно было подробно изложить, по каким правилам Изречение было составлено. Задание было простым. Порой меня изумляло, насколько остальные считают все это сложным. Многие восхищались красотой верно составленных Изречений; для множества их составление было кошмаром. Я не испытывал к Изречениям никаких чувств. Это была работа, которую я мог делать: сотни правил и возможность не думать.

Я ощутил, что мечехвосты пытаются привлечь мое внимание, изо всех сил кивая на сторону доменов – туда уже глазели все ничейные земли, жаждущие зрелища. Преподаватель стоял перед учениками из клана пумы, и его холодный ленивый голос громко отдавался под сводами:

– Они – с ничейных земель, вы из доменов: с вас спрос больше. К кому обратится ваш Господин, если его башни развернутся и пойдут назад: к вам или к какому-нибудь Ноа из клана Косатки?

Стоящая перед ним пума смотрела в пол, но была явно не согласна со своими ошибками. Я, Ноа из ничейных земель, уже знал, что Первый клан есть Первый клан – не Четвертый; и домены Френезелетт и Озер не ладят.

– А наш Господин говорит...

По рядам доменовцев прошел ропот. Можно было считать мгновенья, пока кто-нибудь не вскочит, перебивая:

– А Наш Господин говорит...

Дальше можно было не слушать.

Я снова уставился на экран, пытаясь вернуть концентрацию.

Тепловая опора падает на город.

Город пожирает синее пламя.

Для светлых магов, к которым клан желает проявить особое внимание, в кланах принято назначать кураторов. Куратор направляет своего подопечного, говорит, что делать правильно, а что неправильно, и уберегает от ошибок.

Мой куратор был бесполезным.

Еще с первой встречи у меня сложилось впечатление, что само мое существование отвлекает куратора от важных дел и что мой куратор уверен, что я неизбежно принесу проблемы. Я старался встречаться с ним как можно реже, и сейчас куратор смотрел на меня с таким видом, словно все его предчувствия оправдывались.

– Так вы говорите – кошмары? – врач учебного центра, из клана Ворона, смотрел на моего куратора чаще, чем на меня, словно сверяя с ним каждый шаг.

– Да.

Мне не снились кошмары. Я не мог спать. Потому что стоило мне закрыть глаза…

Тепловая опора падает на город.

Город сгорает в синем пламени.

– Полагаю, это переутомление, – и даже с утешением врач как будто обращался к моему куратору. – Я пропишу вам отдых от занятий на два дня и легкое успокоительное: пожалуйста, принимайте перед сном. Уверяю вас, очень многие из вашей группы сейчас плохо спят; у многих кошмары; очередные испытания через десятидневье, и волнение вполне естественно…

Куратор дождался, пока врач оставит мне лекарства и уйдет, и обратил на меня усталый раздраженный взгляд, от которого я все время чувствовал вину:

– Снова?

– Они не прекращались.

Он коротко вздохнул:

– У тебя были видения раньше?

– Да.

– Они сбылись?

В этом и была суть.

– Нет.

Куратор кивнул, словно ничего иного и не ожидал.

Я надел рубашку, снятую во время осмотра, потом кофту. Куратор наблюдал за мной, постукивая пальцами по столу, словно даже то, как я одевался, не соответствовало поведению правильной косатки. Может быть, мне стоило попросить разрешения, чтобы одеться? В комнате было довольно холодно, и понимание пришло слишком поздно. Я не помнил никаких правил на этот счет, но, очевидно, поступил неправильно.

– Четвертые сообщили, что ты впустую болтаешься по городу и болтаешь с людьми из домена Френзелетт. Это неприемлемое поведение, сын Эштоны.

Так значит, меня не бросили на произвол судьбы. За мной все-таки присматривали.

– Мне кажется, у тебя просто слишком много свободного времени. Вспомни, зачем клан послал тебя в Нованорк. Я запросил отчет о твоей учебе… – он напоказ открыл пухлую папку, доставая внушительную стопку листов. Очевидно, он хотел меня смутить; и сделал такое мрачное лицо, когда начал читать, тоже поэтому.

Я молчал, пока он перелистывал страницы; когда он закрыл папку с недоверчивым хмыканьем:

– Похоже, они закончили только потому, что у них закончились хвалебные слова.

Тепловая опора падает на город.

Город сгорает в синем пламени.

Я смотрел в точку на стене над его головой. Я не знал, как объяснить это выворачивающее наизнанку знание. Но у меня уже были видения – такие видения, что мне казалось, что я схожу с ума – и они не сбылись.

– Хорошо, – сказал куратор. – Пройдешь очередные испытания, и мы вместе вернемся на побережье. Тебя посмотрят наши доктора.

Я знал, о чем он думает: чем вызвано его недовольство. Он думал, что во мне пробуждалось безумие, переданное моим отцом. Крушение всех планов клана: крушение моей жизни. Не то, в чем можно признаться врачу учебного центра.

– Но что если в самом деле…

Куратор снова тяжело вздохнул, и я понял, что прежде всего он действительно очень устал:

– Этот город под покровительством Господина Озер. Ты знаешь, какой это клан по счету?

– Четвертый.

– А наш?

– Двенадцатый.

– И если ты и я будем тратить время впустую, мы никогда не встанем вровень. Конечно же, все конструкции здесь проверялись. Эту опору строили люди, которые намного выше нас по статусу. Чертили Изречения люди, которые на нас даже не взглянут. Пели литанию люди, которые не скажут нам ни слова. Естественно, перед зимой ее проверяли. Послушай, ты у меня не первый впечатлительный алу, которому плохо вдали от дома...

– Но цена ошибки слишком велика.

Я понимал, о чем он хотел сказать. Если мы выразим сомнение в нашем самом лучшем и сильном союзнике, то можем испортить дружбу с Озерным доменом. Клан этого не простит. И виноват будет мой куратор – именно он за меня отвечает, он принимает решения.

– Цена ошибки слишком велика, – повторил куратор. Я продолжал смотреть на него – я не мог сказать большего, что уже сказал: я едва удерживался от того, чтобы снова умолять его провести проверку, что делал до прихода врача, как делал еще раньше. И куратор неохотно, через силу, пообещал: – Хорошо. Я постараюсь… постараюсь передать дальше. А ты пей лекарство. Вот увидишь, завтра ты проснешься, а с городом ничего не случилось. И больше не разговаривай с людьми домена Френзелетт: я запрещаю.

Лекарство подействовало: у меня получилось уснуть, а утром я проснулся, и с городом ничего не случилось.

Тепловая опора падает на город. Город сгорает в синем пламени.

Вокруг опоры я не заметил никаких работ. Но к кому я мог обратиться? Моя мать рисковала жизнью в домене, и ей было не до моих бредовых видений. Мой дядя… обратись я к дяде, я выражу недоверие к куратору, а ведь куратора дал мне клан. Покажу, что я, светлый маг, неспособен следовать предписанному порядку. Я не мог перешагнуть через голову куратора и нарушить иерархию. Я сделал все верно: все, что полагается светлому магу. Я сообщил куратору: куратор обещал помочь.

Тепловая опора падает на город. Город сгорает в синем пламени.

Горит.

Горит.

Горит.

Тепловая опора падает на город.

Город сгорает в синем пламени.

Меня разбудил приступ паники – той паники, которая захватывает сознание оглушительным всеподчиняющим приказом. Я не помнил, как натянул сапоги, как надел куртку прямо поверх пижамы, как вышел из дома; я был на улице, а рядом, только руку протяни, набирали ход вагоны товарного поезда. И, не осознавая, не думая, я схватился за лесенку между вагонами.

Тепловая опора падает на город.

Город сгорает в синем пламени.

В Нованорке перемигивались огни. Дом-близнец был ярко освещен. Тепловая опора поднималась над ним.

Тепловая опора падает на город.

Город сгорает в синем пламени.

Замолчи. Прошу, замолчи.

Снежные поля светились во тьме.

Тепловая опора падает на город.

Город сгорает в синем пламени.

Я не могу так больше.

У меня замерзли руки. Это первое, что я ощутил наяву, а потом морозный воздух, обжигающий горло. Холод прочистил голову, и я наконец осознал, где нахожусь.

Безумие Мэйве передалось мне. Это уже невозможно было отрицать. Я сбежал из дома среди ночи, не помня себя; висел на лестнице товарного поезда, уезжая неведомо куда.

Поезд притормозил на станции обходчиков, и, пожертвовав кожей на руках, я сумел спрыгнуть на платформу. Пальцы застыли и не гнулись – я забыл перчатки – ладони жгло, и я согревал их дыханием, проклиная себя и содрогаясь от понимания собственного поступка.

Нованорк лежал у моих ног, спокойный и тихий. В домах неожиданно часто горели огни, но едва ли кто-то мог увидеть оттуда меня; жители Нованорка спали в теплых постелях, а я, Ноа, сын Мэйве…

Видение, терзавшее меня столько дней, умолкло, оставив в голове белую пустоту и отчаянную, нарастающую злость. Чтобы вернуться, мне придется идти всю ночь. Иначе я замерзну. Какая глупая, неправильная смерть, глупый, неверный поступок, вся моя бесполезная, глупая жизнь. Все это время падали опоры моего разума, и мой разум горел.

Я повернулся к дому обходчиков – он был закрыт, его окна темны, это я сразу заметил, но, возможно, где-то здесь есть телефон…

Синий блеск отразился в стеклах.

Часть II. Глава 15. Пустота

– Господин Юэнте боится Господина Форта и передвинул свои башни на границу с доменом Френзелетт, – сказал господин Наоку, когда провожал нас на пристани. – Но граница с доменом Пустоты свободна.

Его слова хрустели на зубах и оседали на языке вкусом металла и пепла. Я знал, что сегодня ночью Наставнику пришел срочный приказ выдвигаться в домен Пустоты. Перерыв, подаренный Господином Форта, оказался совсем коротким – но Господин Форта не виноват, что мы потратили время отдыха, ездя кругами по территории охоты и сражаясь с наступательными башнями.

Господин Наоку повесил нам на шею многоугольные знаки наблюдателей Геммет – знаки высокого статуса, которые я никогда не хотел получить. Нарая брел, спотыкаясь, мимо яхт, катеров и кораблей, своего имущества и своих владений, закрывая рот рукавом и постоянно кашляя – я понял, что очередное лекарство перестало действовать – и отмахиваясь от охраны, которая готова была подхватить его на руки. Охранники Нараи сегодня происходили из рыб-молотов и, надо сказать, на лицо были похожи. Нарая остановился, не подходя к нам; и, только когда мы поднялись на борт подаренной яхты, взмахнул рукой и с хриплым смехом крикнул:

– Как же я завидую тебе, ученик!

Только услышав это, я знал, что завидовать здесь нечему.

Яхта легко разрезала гладкую воду. Лики Учителей провожали нас бесстрастными взглядами. Учителям было все равно, пока исполнялись правила.

– Мой ученик, ты не хочешь спросить, куда мы едем? – Наставник остановился рядом; в его голосе звучала насмешка, но еще больше – интерес.

Должен ли я хотеть задавать вопросы, как правильный ученик? Ученик следует за учителем и не задает вопросов. Ученик делает то, что от него ожидает учитель – что ожидал от меня Наставник? Я аккуратно придержал штурвал, стараясь не стискивать его слишком сильно, и сказал:

– В домен Пустоты.

Наставник кивнул, прикрыв глаза.

– А потом в домен Юэнте.

Наставник кивнул, и по его лицу растеклась хищная улыбка.

После просмотренных записей я знал, что экспедиция в домен Колодца Юэнте неизбежна, и что клан Скопы и меньшие кланы с каждым часом, с каждой минутой теряют шанс на спасение. Господин Наоку дал нам знаки наблюдателей – таких же наблюдателей, которые удостоверили падение домена Янна.

– Мы… мы же просто посмотрим и вернемся назад?

– Мы посмотрим, – согласился Наставник, и глаза его блеснули из-под век ярким ртутным блеском. – А в конце, конечно же, вернемся назад.

Приглядевшись ко мне, Наставник прогнал меня спать в каюту и сам забрал управление яхтой. Нарая дал нам сопровождение; как и всегда, они попытались вылезть в эфир с неуместными шутками, но напоролись на Наставника и от неожиданности замолчали. Даже когда я снова выполз наружу, серый катер скромно держался позади и не пытался красоваться.

Был приятный летний день. Море сияло синим, и белизна пены резала взгляд. Глядя на волны, я попытался отодвинуть и домены, и перепутанные Линии в сторону, заполняя мысли шумом моря и сиянием.

Отрава в моей крови не была агрессивной. Господин Наоку сказал, что свет выжигает меня изнутри не первый год; и, если я ничего не предприму, он даст мне еще лет пять. Мой случай обычен: я был из тех, кто до конца мог ничего не почувствовать.

Среди слепящего простора появилась яркая точка. Нас догоняла «Быстрокрылая», двухпалубная яхта косаток, рядом с которой наша яхта выглядела крошкой – и отчаянно подавала сигналы, приглашая на борт. «Быстрокрылая» по повелению клана принадлежала моему дяде.

– Это же твои родственники? – вежливо поинтересовался Наставник. Я и не подозревал, что Наставник владеет обо мне такими знаниями: было видно, что кого иного он проигнорировал бы, но обратить внимание на клан ученика считал должным.

Правила Офи предписывали нам не смешивать Линии крови и Линии знания – но их, конечно, смешивали все время. Не заметить старшего родственника было нельзя, и я сквозь зубы процедил:

– Маледжет Эштем из Уллуит – брат моей матери и наш с сестрой поручитель и опекун: он достойный человек, которому я многим обязан.

Наставник вежливо выслушал.

Ученики дяди сидели на открытой палубе. При виде нас они сразу почтительно поднялись, касаясь знаков Офи. Хорошие, тихие, послушные. Прикажи им дядя прыгнуть с борта, они бы исполнили приказ в тот же миг. Я старался ничем себя не выдать, ощущая взгляды внимательных мертвых глаз. Я знал, что ученики уже прошли главное испытание, знал где и знал когда.

Маледжет Эштем выглядел как идеальный воин анклава. Сдержанный, подтянутый, с красивым волевым лицом, энергичными и экономными движениями. Сила и готовность к броску. Уверенность и самоконтроль. Ничего расхлябанного, ничего излишнего, ничего, что бы его выделило. Безликое оружие. Таким я мог его увидеть, когда взгляд со стороны не заглушало биение родственной связи. Был он таким на самом деле?

В кают-компании для нас уже был накрыт стол: тончайшие ломтики рыбы, рубиновые капли брусники, жаркое из грибов, сладости из орехов и меда. Повинуясь знаку дяди, я пододвинул к себе глиняную чашку, прикрытую лепешкой, краем уха прислушиваясь к положенным приветствиям.

Еще когда мы были совсем малы, еще до переезда в общину Уллуит, в доме дяди и его возлюбленной мы с сестрой прожили два года, и к нам неизменно относились с заботой и лаской. Кузены были младше нас, и сестра быстро подавила их волю, так, что они ловили каждое ее слово и участвовали в ее дурацких и опасных затеях. Дядя смотрел на это сквозь пальцы, делая выговор только тогда, когда затеи переходили границы. Мне и вовсе не говорили ни слова.

Если родители терпеть не могли посторонних, то к дяде часто приезжали гости: родня и те, кто совершенно точно родней не был. С кем-то встречаться детям строго запрещалось, с кем-то нас знакомили намеренно. Тогда у нас не возникало вопроса, почему маледжет Эштона не может нас забрать: хватило объяснения, что она на важном, очень важном для клана задании. Теперь я знал, что именно тогда ей пришлось взять ученика. Лалейта был сыном ее товарищей по отряду, которые погибли в долине Эонры, у него проявился дар, а наставников в клане не хватало. Иногда события просто складываются так, как складываются.

– Поймите мое беспокойство, господин долины Эонра. Дети моей несчастной сестры поручены моей опеке, и я волнуюсь за них, как родной отец, – сказал маледжет Эштем, и мне захотелось самому выпрыгнуть с яхты и поплыть пешком. – Особенно за Ноа: ведь мой племянник – светлый маг...

Где это видано, чтобы родня влезала в отношения между наставником и учеником?

Конечно, видано – в двадцатом анклаве; при почти полной власти наставника над учеником только влиятельные родственники могли вмешаться и защитить. Но я уверен, что родственники Эви никогда, никогда не позволили бы себе такое.

– Понимаю. Я тоже светлый маг, – слова Наставника были похожи на издевку, но звучали настолько без эмоций, что даже дядя их в оскорбление не принял.

– Но, учитывая обстоятельства, долину Эонра...

– Когда меня назначали наставником, клан не протестовал.

Еще бы. Клан прыгал от радости, и неважно, сколько людей погубил Наставник в долине Эонра.

– Учитывая ваши... противоречия с Господином Френзелетт...

– Господин Форта не имеет к моему ученику никаких претензий. Если пожелаете, я попрошу его это высказать.

Сейчас клан меня закопает.

Я знал, что дяде не нравится Наставник – еще до того, как Наставник сказал хоть слово. Маледжет Эштем не любил выпускать контроль из рук.

– Но, я все же настаивал бы, чтобы мой племянник жил в клане.

Теперь Наставник посмотрел на него чуть дольше. Со стороны Наставник выглядел безобидно – гораздо безобиднее, чем маледжет Эштем – для тех, кто его не знал; и когда он ответил, этот образ всего лишь чуть исказился:

– Скажите мне, мастер Эштем. Что убивает светлых магов?

Дядя заметно напрягся. Я сам ощутил, как в голове разворачивается перечень, почему-то голосом Анджети – темные домены, владыки земли…

И это было неверно.

– Дар, – сказал Наставник. – Погаснуть или вспыхнуть – одинаково плохо. Светлый маг может обучать только одного светлого мага: так повелели Учителя. Обучение светлого мага требует полного контроля. Именно потому, что в анклаве светлых магов обучают кое-как – дар возглавляет смертельный список. Когда разрушение становится очевидно для свидетелей, спасать что-либо уже поздно.

И мило улыбнулся, потянувшись к печенью. Можно было спросить, почему при таких условиях Наставник где-то бродил два года, но – светлых магов обучали кое-как, светлая магия выкашивала светлых в первую очередь, все это правда, Наставник подтверждал.

Начни дядя с традиций, Наставник бы указал, что вмешиваться между учителем и учеником никто не имеет права; дядя начал с заботы, Наставник давил на заботу. Обучение светлого мага – единственная территория, куда дядя никогда не лез. Как маледжет, он знал свои пределы.

– Господин долины Эонра, вы офайот, – пошел дядя напрямик. – Какое будущее вы готовите для своего ученика?

– Это мой последний ученик. Я готовлю замену, – Наставник подал мне знак и встал, вежливо прощаясь.

Когда мы вернулись на свою яхту, Наставник молчал, щадя мои чувства. Я молчал, не зная, стоит ли предупреждать его о дяде. Но хотя бы здесь маледжет Эштем – я надеялся – не имел власти.

По бортам вновь вскипела белая пена. Впереди меня ждали прекрасные, родные, любимые домены. Мое будущее для меня было темнее, чем вся тьма, но если Господин Форта дал моему Наставнику время, пока Наставник вырастит замену, то Господин Форта не дождется.

Мы довольно долго огибали с моря территорию охоты, которая сдвинулась к берегу. В условленном месте на пристани нас ждала машина клана Альбатроса: отсек для пассажиров в ней был достаточно большим, и вдоль стен шли диванчики. В полудреме передо мной вспыхнула гениальная идея, какие обычно бывают во сне: как верной и правильной дорогой я окончательно перейду под покровительство Господина Форта и, как полагается полезному потомку, перетащу в домен мои хорошие два клана, косаток и медуз, как мои хорошие два клана домен топят, свершается месть...

Потом я проснулся.

Машина стояла у пропускного пункта. Наставник уже был снаружи, а альбатросы смотрели на меня, не решаясь будить чужого ученика, и их неодобрение как кисель висело в воздухе.

Господин Пустоты был из совиного клана. Его тотем стоял в стороне, на невысоком холме: тотем с круглыми глазами, круглым лицевым диском, круглой головой, которой он вращал, наблюдая за нами. И все время, пока я шел к зданию, я чувствовал его взгляд.

Границу домена Пустоты мы проходили приятными летними сумерками. На болотах цвел вереск.

Темные домены было принято называть скрытыми именами – чтобы защитить разум тех, кто мог случайно открыть настоящие. Домен Пустоты был Пустотой, потому что здесь ничего не было. Огромная ледниковая равнина. Вода, галька, песок. Болото.

О домене Пустоты я знал немного. Из всех владык земли работать с Господином Пустоты было тяжелее всего – Господин Пустоты обладал разрушительной мощью, непререкаемой уверенностью, что анклав без него рухнет, и способностью раздуть проблему из ничего. Однажды во время моего дежурства Господин Пустоты перепутал Явление со сторожевым катером и закинул катер на скалы; на настойчивые предложения отказаться от дежурств он отвечал, что защищать ничейные земли – его долг, и он никогда не откажется.

Наставницу Господина Пустоты звали Госпожа Пустоты: новый владыка земли взял ее имя. Говорили, что из всех владык земли Господин Пустоты был к наставнице искренне привязан. И быть Господином Болот Пустоте не приглянулось. Можно его понять.

Может быть, оттого, что мы с Наставником были одни, на этой границе к нам относились с большей заботой. Врачи долго рассматривал отметину на моей ладони, а я лежал на кушетке и горько жаловался, как на границе домена Форта мне стало плохо, и мне все дружно сочувствовали.

Потому что каждый человек из ничейных земель знал, что больше всего в доменах не любят другие домены. Это было связано с механикой связи владыки земли и подчиненных ему людей: люди чужого домена были добычей, а чужой владыка земли – угрозой. Господин Пустоты делал большое одолжение, пропуская отряд Господина Форта через свои земли. Я надеялся, что эта граница позволит себя пройти, и все шло хорошо, пока измерительный аппарат в углу сам по себе не включился и не застрекотал, выплевывая печатные ленты.

– Господин выражает беспокойство и проверяет, как мы, – сказали доменовцы тихими, умиленными голосами.

А в следующий момент его сила, раскаленная и белая, навалилась на меня, отправляя в глубокий черный колодец.

Когда я пришел в чувство, в комнату набились все работники пункта, даже наши сопровождающие, даже охрана. Наставник стоял у моей головы и чертил на подушке кровавые знаки, не прекратив даже тогда, когда я очнулся.

– Надеюсь, ваш господин теперь перестал беспокоиться. Так? – сказал он, и доменовцы переглянулись с напрягающей неуверенностью.

Потом нам выдали пропускные знаки – круги из белой эмали в круге черненого серебра – и выпустили.

За пропускным пунктом нас встречал Сова Тофит. Он стоял рядом с новой клановой машиной, взмахнув рукой нам навстречу: Наставник пошел прямо к нему, а я задержался, все еще борясь с головокружением. Болота по эту сторону границы домена ничем не отличались от болот по ту: но я сейчас находился под покровительством господина другой земли, и всерьез ожидал, когда же лиловый вереск начнет казаться мне зловещим.

В домене Пустоты погиб светлый маг. Это было, когда я только пришел в Геммет, и вызвало много пересудов. Талех из клана Мечехвостов приехал на вахту не в первый раз, идеально отработал свой контракт и перед отъездом вышел за стены.

Домен сразу поднял тревогу. Конечно, поздно.

Сделал Талех ошибку и позволил чужеземью проникнуть в разум или ему помогли – доменовцы клялись, что их вины нет. Но за любым человеком из домена стоит его господин, и потому словам домена до конца нельзя верить. Господин Наоку, как я понял, вовсе считал, что Талех мог выйти за стены из чистого любопытства; Анджети и его компания были уверены, что с Талехом что-то сделали и избавились от тела, но слушать гемметовских радикалов – себе дороже. Мечехвосты побоялись год и продолжили брать контракты. События еще не дошли до той точки, когда становится неважно, кто прав, а кто виноват.

Ощущение присутствия за спиной нахлынуло внезапно. Ощущение чего-то огромного, чего-то чужого. Я задрал голову, медленно, не делая резких движений, разглядывая склонившийся надо мной белый лицевой диск и теснящиеся в нем черные глаза.

Я знал, что совиные тотемы бесшумны. Не успеешь заметить, когда они окажутся слишком близко. Что изогнутый клюв легко размозжит мне голову, а острые когти, что впиваются в землю, разорвут меня за мгновенье. Интересно, кто сможет глядеть дольше – я или он?

– Господин Сова, пожалуйста, – Тофит остановился в паре шагов, накрывая ладонью клановый знак, с почтением, но без особого страха. Наставник замер за его спиной, сложив руки на груди и буравя тотем взглядом, и только досадливо дернув головой на оправдание. – Ему просто любопытно.

Я сошел с места, все еще и снова ощущая спиной взгляд и надеясь, что не подвернутся ноги.

Даже смотреть на Тофита было неловко – хотя домену Пустоты повезло, что домен Пустоты из-за нас потерял только одну машину, и я надеялся, что так и останется. Вопреки моим ожиданиям, Наставник заговорил об этом первым, и Тофит поспешно замахал руками:

– Нет, нет! Если ты за неё заплатишь, ты меня обидишь.

Мне показалось, что Тофит слишком суетится; и теперь я точно был уверен, что Сова Тофит испытывает перед Наставником вину.

Его ученик безмолвной тенью следовал за ним, не сводя с учителя взгляда. Но, стоило Тофиту отвернуться и отвлечься, как ученик тотчас же распушился, расправляя накидку и поворачиваясь ко мне так, чтобы я точно заметил только что вышитые знаки.

Ученик Совы Тофита сумел отнять жизнь. Сумел преступить правило, разбить связи. В анклаве появился еще один маледжет. Я не знал, какое чувство должен показать, и ученик Тофита, не получив совсем никакой реакции, слегка поник.

Новая машина, которую клан выдал Тофиту, ничем не отличалась от старой, и перед лобовым стеклом все также болтались пучки перьев. Тофит сел за руль, говоря так торопливо, что глотал слова:

– Я слышал, что случилось. А мы занимались такой ерундой! Да знай мы…

Я представил себе маледжет, собравшихся у очага в том поземном зале; получивших весть, что наступательную башню останавливали куропатки и два светлых мага. Может быть, они были расстроены.

– Беда приходит ко всем, но любит беззащитных и слабых, – Наставник ответил так, как будто не хотел продолжать разговор. – Я хочу заехать в Пустой город.

Тофит понятливо кивнул.

Я знал, что главный город домена, там, где находился Дворец Пустоты, назывался Онноко, «Крыло», и был достаточно далеко отсюда. О Пустограде я не слышал: вероятно, это было местное название. Ученик Тофита сел напротив меня, и я прикрыл глаза, притворяясь спящим и слушая постукивание мотора.

Дорогу отмечали вышки из блестящего металла: Тофит пояснил, что это зимние вешки – судя по высоте, дорогу заметало на два человеческих роста. Мимо промелькнула пара деревень – в центре каждой стоял тотем с крыльями – и также промелькнули мысли, успел бы я увидеть, как тотемы поворачивают головы.

Нам навстречу встретились, может быть, всего две машины, и каждый раз Тофит тормозил и открывал дверь со своей стороны, приветствуя водителей, и те приветствовали его. Впрочем, с таким оживленным движением, это не было обременительно. Потом признаки жизни исчезли вовсе. Домен Пустоты был пуст.

Наставник и Тофит тихо вели беседу. Говорил Тофит: говорил с убеждением, но, как будто, не в первый раз, и Наставник отвечал, как будто устал от повторений.

– ... по-прежнему мечешься, как пылинка на ветру, и нигде не можешь найти покоя. И это твоя свобода?

– Твоя метка с рождения, Тофит. Что ты знаешь о свободе?

– Я знаю, что люди ничейных земель живут меньше. Я знаю, что вы боитесь и ни в чем не видите опоры. Мой господин будет со мной от рождения до смерти. И даже после смерти я не останусь один.

– Так что ты от меня хочешь?

Тофит как будто смешался, но быстро продолжил с тем же напором:

– Я… если ты видишь несчастье – неужели не хочешь помочь? Люди ничейной земли несчастны, и потому так злы.

Я так дернулся, что врезался головой в стекло.

– Иногда мы бьемся впустую, не понимая, что вокруг не клетка, а дом… А, ученик Ноа, – сказал он. – Ты проснулся.

Я сел ровно, глядя в окно. Наставника слова Тофита не задели – не рассердив, не убедив. Мы были светлыми магами, и нам светил собственный свет.

Не светил. Он был в нас. Одинокий источник света в бездонной тьме. Не злой, но терпеливо ждущей. Пока источник света погаснет в свой срок, и она сделает еще один шаг. Согласился бы я стать служителем владыки земли – отдать ему все свои мысли, все свое сердце, если он вычеркнет оттуда все лишнее и позволит наконец не думать? Но такая свобода от мыслей была последней ступенью несвободы.

Я понял, что ученик Тофита внимательно пялится на меня круглыми желтыми глазами; и, поняв, что я смотрю в ответ, ученик разгладил накидку, поворачиваясь к свету, и как бы невзначай пробасил:

– Это был опасный враг. Но людям ничейных земель никогда не придется сражаться. Мы всегда защитим…

Он даже занижал голос, чтобы казаться опытным воином. Наверное, хотел напомнить мне, как я по велению Наставника вызвал Тофита на бой.

Я был уверен, что на этот раз Тофит выбрал для ученика более легкую мишень. Его ученик выглядел даже слишком юным для испытания: но маледжет ловили любую возможность. Корабли с чужаками приходят без расписания, и мы не знаем, когда будет следующий. Ученик должен закончить обучение, а чтобы стать маледжет, нужно убить. Если не чужака, то надо выбрать кого-то из своих.

А число маледжет постоянно растет.

Нам говорили, что маледжет нужны для защиты. Что маледжет будут защищать хороших людей от плохих. Но во всем анклаве уже давно не было столько плохих людей, сколько было маледжет. Обычный человек, не умеющий разрывать линии, беззащитен перед маледжет. Хочешь получить преимущество – стань маледжет. Хочешь силы клану – готовь маледжет. Маледжет – оружие. Система с прямой связью. Больше, больше, больше маледжет. Династии маледжет – кто мог представить раньше?

Я понял, что ученик Тофита вжался в сиденье, а я смотрю перед собой с сосредоточенной яростью, и заставил себя отвернуться.

Машина пересекла заброшенную железную дорогу – рельсы двумя блестящими полосами уходили по равнине вдаль, и я наконец увидел город. Увидел дрожащие контуры зданий в лежащий над ними огромный белый прямоугольник, похожий на глыбу льда.

Машина въехала в город не так скоро, и заскользила по улицам, плавно покачиваясь. Дома из серого камня проплывали мимо, но я не видел ни жизни, ни движения.

Тофит остановил машину недалеко от главной площади, заглушив мотор так осторожно, будто старался ничем не нарушить тишину. Мы стояли у большого дома, в котором, в отличие от домов домена Форта, были большие окна; за пыльными стеклами я видел обеденный стол, и расставленные на нем тарелки и чашки. Не брошенные второпях, нет: как будто приготовленные для готовых вот-вот вернуться хозяев.

Тишина накрывала город как пыль. В пыли тонули наши шаги.

– Господина Пустоты не было в долине Эонра. Он как раз проходил трансформацию, – Наставник смотрел вокруг, как будто вид города-призрака был ему полностью привычен. Я следовал за ним, готовясь принять преподанный урок. В городе ничего не происходило, и город навевал на меня жуть. – Представь, мой ученик: ты открываешь глаза, а вокруг рушится мир. Рушится домен, падает граница, падают башни, земля пожирает небо. И никто не выходит на связь. Как будто ты остался один.

Я попытался представить. Едва ли я мог разделить чувства таких великих существ, как владыки земли. Но я хорошо знал, что значит быть брошенным одному.

– Мы связались с ним через сутки, – Наставник остановился; я эхом повторил его движение. Мы стояли на главной площади, и белый монумент был перед нами, белый прямоугольник, пересеченный диагональными линиями, линиями из черной эмали, так влажно-блестящей, словно изнутри монумента проступала вязкая кровь. И всю поверхность камня покрывали надписи – имена. – Это был дворец, а теперь это гробница Госпожи Пустоты, мой ученик. Ее тело по-прежнему здесь, и ее город по-прежнему здесь. Господин Пустоты так и не смог принять то, что случилось. Вместо того чтобы идти вперед, он выбрал сохранить все…

Как забальзамированный труп.

Теперь я смотрел на окружающие нас белые дома другим взглядом. Мы шли по кладбищу: нас окружали пустые склепы и огромные надгробные плиты. Ужас одиночества, отпечатавшийся в сознании новорожденного владыки земли, остался с ним навсегда. Господин Пустоты превратил свой домен в большой мемориал.

– Иногда прошлое – наша гробница, – сказал Наставник и пошел прямо к монументу. Я шагнул было за ним, но, спохватившись, попятился назад. Наставник остановился под рядом имен, поднял голову, смотря на поднимающийся ввысь ряд имен. Думал он, сколько погибло в долине Эонра – и сколько было еще живо, когда сработало его заклинание? Многие были мертвы из-за него. Так же, как многие были живы благодаря ему.

Тофит стоял на краю площади, смотря в сторону. И, когда я остановился рядом, с неловким дружелюбием, которое считал нужным проявить к ученику давнего приятеля, спросил:

– Ну... чему твой наставник учит тебя сейчас?

Мы вместе смотрели кино, это считается?

– Наставник учит меня собственным примером, – строго ответил я, и Тофит смешался, явно сомневаясь, что пример Наставника хоть немного хорош.

Я смотрел на погребальный монумент и на мертвый город, и печаль вползала в мысли вместе с пылью. Мне грезилось, что тело Госпожи Пустоты еще лежит глубоко под землей, в подземном саркофаге, и ее люди вокруг нее спят беспробудным сном – а сила владыки Пустоты покрывает их крыльями, белыми перьями, мягким пухом, оберегая сон, ожидая...

– Твой ученик странный, – украдкой сказал Тофит Наставнику. Наставник равнодушно посмотрел в ответ.

Каждый раз, слыша такое, мне хотелось разбить голову о камни. Мои мысли были в порядке: я знал правила получше их всех. Я ничуть не был странным.

Из города Тофит выезжал уже быстро, но недолго: стоило вырваться на прямую дорогу и набрать скорость, как мотор странно застучал, приборная панель вспыхнула белым, на мгновение опрокидывая меня в темноту, и машина замедлилась, прижимаясь к обочине.

На мою символьную ленту капнуло красным: я подставил ладонь, теперь наблюдая, как кровь из носа капает на бугрящийся под кожей отпечаток ромба.

– Господин волнуется, что я еду слишком быстро, – Тофит смотрел на приборную панель также, как пограничники на сам собой заработавший измерительный аппарат: со стеснительной нежностью; с благодарностью от внимания, которого не ждешь, но рад принять.

Но и потом Господин Пустоты не оставил нас заботой. Дорожные вешки то и дело вспыхивали, пунктиром отмечая наш путь, стрелки на приборной панели сияли, а мотор машины сбоил, когда Господин Пустоты проверял, в порядке ли мы, не заблудились ли мы. И каждый раз моя голова наполнялась режущим белым светом, а из носа бежала кровь. В итоге я так и пролежал остаток пути, прижимая к лицу сверток со льдом.

Думал, что там и сдохну, и отчаянно жалел себя.

Все закончилось только, когда впереди показалась граница, и ряд тотемов, и стоящие под ним громоздкие машины. Домены Френзелетт и Пустоты шли в экспедицию вместе, но разбили лагеря поодаль, и Тофит свернул к своим и остановился. По его знаку ученик вышел из машины, и Тофит положил на сиденье рядом с Наставником небольшой сверток.

– Это то, с чем работал Эви, когда был у нас, – сказал он, пряча взгляд. – Друзья передали из Дворца, и я прошу никому не говорить…

Наставник опустил взгляд на сверток, на серую оберточную бумагу, перехваченную бечевой, не прикасаясь.

– Я понимаю.

Я понял, что Наставник шел по следу Эви. Пытался он понять – или же это придавало хоть какую-то цель?

– Мне жаль, что это случилось с Эви. Но его больше нет – и даже если кто-то виновен – что мы можем?

– Тофит, – Наставник сделал жест, будто хотел его остановить. – Я не обвиняю тебя, что ты отказался мне помочь. Прошлое в прошлом.

– Я прекрасно помню, как тебе должен…

– Но у тебя клан, семья, дети, ученики, ты служишь Господину Пустоты. Я все понимаю.

– Я хотел, чтобы ты знал: мы все недовольны. Господин предлагал Эви остаться в домене. И жаль…

– Да, так было бы лучше, – сдержанно ответил Наставник.

Я был уверен, что такой человек, как Эви, не выдержал бы Господина Пустоты.

Наставник небрежным движением отправил сверток к нашим прочим вещам. Я потянулся к сумке, чтобы нести вещи, как полагается ученику, но Наставник только глянул на меня, цокнув языком, и сам перекинул лямку через плечо.

Наставникам было уже не по статусу самим носить приспособления для ритуалов: хотя бы тут многие ученики были выгодны – их можно было больше нагрузить. Но, я признавал это, снова прижимая лед к переносице, Наставник разве что не таскал меня.

Тофит остался у машины. Мне показалось, что он хотел что-то крикнуть нам вслед, но промолчал; когда я обернулся на него в последний раз, он обхватил голову руками и закрыл ладонями лицо.

Наставник был полностью спокоен.

Машины домена Френзелетт, к которому мы принадлежали, ждали нас в тени монументов. И люди домена ждали нас, торжественно, важно – темные силуэты в тени.

Второй ученик стоял в кузове грузовика, направляя на нас громоздкий аппарат, в котором я признал кинокамеру.

– Прибытие господина долины Эонра с учеником, – громко объявил он. – Помашите нам рукой!

Наставник с улыбкой помахал, и до меня дошло, в каком плачевном состоянии я останусь на пленке.

Но тревожное ощущение возникло не от этого. Пройдет время, и я умру; и все, кто вокруг, уйдут в землю. Но на пленке навсегда останется этот день, и Наставник, с улыбкой машущий рукой, и я.

***

Белый свет в моей голове: я в пустоте из белого света. Я знаю, что на моем лбу – свинцовый диск, а на руках – свинцовые браслеты, но свет не стихает. Свет жжет изнутри: свет плавит мои кости, так, что они становятся прозрачными и ломкими, и тяжелое одеяло скоро их сломает, меня раздавит. Дядя поправляет одеяло, и я пытаюсь попросить его, но не могу заговорить – слова никогда мне не подчинялись.

Лампа у больничной кровати светит желтым, а комната полна мрака. И только лицо дяди белеет во мраке – когда он наклоняется к кровати и тихо напевает что-то, что поют косатки детям, и говорит, как будто поет:

– На что тебе злиться, Мэйве? Разве я заставил тебя сделать то, что ты сделал? Разве я заставил тебя так ошибиться?

Тень, к которой он обращается, стоит в дверном проеме. И она темнее, чем мрак всей комнаты.

– Признай, маледжет Мэйве, что из тебя не выйдет хороший отец, как из Эштоны – хорошая мать. Вся ваша история была ошибкой. Мы с Лувикой воспитаем их, вырастим лучше – малыши-косатки будут плавать со стаей. Уходи, и клянусь, между нами не будет вражды.

Тень говорит в ответ – и голос ее холоднее всех зимних ночей:

– Маледжет Эштем, ты только и умеешь, что бить исподтишка. Ты отнял мою любимую, ты отнял моих детей. А кроме них у меня ничего нет. Кроме них для меня мир пуст. А ведь у тебя есть дом, и в том доме твое сердце, и дети твоей крови.

Дядя больше не поправляет одеяло: он повернул голову и замер, и свет лампы теперь лежит на его щеке. Тень придвинулась ближе, тень совсем близко, и ее голос тяжелее, чем вся наша земля:

– Чужое не нужно, но мое – мне отдай.

Свинцовый диск соскальзывает с моего лба, и дядя тотчас подхватывает его, возвращает на место, наклоняясь надо мной, и успокаивающе шепчет:

– Спи спокойно, малыш Ноа. Ты ни в чем не виноват. Опять – и опять, Мэйве. Ты чуть не погубил светлого мага – заберешь его, чтобы добить? Ория объявил на тебя охоту – потащишь детей в сражение? Тебя судили перед кланами – какое наследие передашь?

И я понимаю, что он сдался.

Тень устало вздыхает, совсем по-человечески:

– Мне не интересно, как ты это вывернешь. Ты же в семье самый умный. Два года – через два года я приду и заберу их.

Тень уходит.

Дядя сидит у моей кровати, но теперь он смотрит мимо меня, и на его лице отражается поражение – и мстительная злоба. И поэтому он говорит вслед:

– А ты веришь, что твои дети тебя простят? Нэштона мала, но твой сын – ты так уж уверен, что он все забудет?

Бесконечная полоса дороги стелилась перед глазами. Я растер виски и подпер голову рукой, теперь запрещая себе закрывать глаза. Внутренности моей головы напоминали поле окончившегося сражения: перепутанные мысли, обрывки того, что было, и того, что не было. Но за некоторые ошибки действительно приходится дорого платить.

Глава 16. Котлован

К моему удивлению, мы выехали далеко не сразу.

Наставник привел меня к домам, которые заняла экспедиция, и приказал как следует отдохнуть. Сами доменовцы ничуть не торопились, бессмысленно бродя туда и сюда и таская непонятные предметы. День гас; на границе домена Юэнте, на холмах клубился туман, и тотемы Юэнте проступали в нем как хищные изломанные тени. Я чувствовал их, даже закрывшись в комнате, и мои сны были наполнены туманом и злым птичьим клекотом.

В результате я проспал.

Когда я вышел к завтраку – завтрак нам накрыли снаружи, под навесом – Наставник уже разливал по кружкам дымящийся брусничный чай. Что, как ученик, должен был делать я.

В кружке плавали ягоды клюквы и брусничные листья. Наставник вел себя спокойно, и я сказал себе, что тотемы стали четче и ближе, потому что туман развеялся.

Для нас приготовили печеное мясо, и молодые побеги хвоща, и лепешки. Но, стоило приняться за еду, как человек из клана Морского Леопарда подошел и молча встал рядом, смотря на нас черными непроницаемыми глазами.

Медовая лепешка встала поперек горла. Я схватил кружку и чуть не захлебнулся кипятком.

– Мой ученик, – Наставник прекратил нарезать мясо тонкими ломтиками и поднял на меня спокойный взгляд. – Не торопись.

Но, как я ни старался, он закончил со своей порцией быстрее, и тогда уже двое высоких господ смотрели на меня, ожидая, когда я доем.

– Нам ждать вашей помощи, господин долины Эонра? – сказал морской леопард ровно тогда, когда я сделал последний глоток. Болело горло от кашля, болел обожженный язык. Наставник молча смотрел на доменовца и легко улыбался. – Вы дали обязательство обучать вашего ученика, господин долины Эонра. Учителя вручили ему литании вашей Линии. Такие же, как вам.

Он совершил ошибку. Я ощутил это, не успели слова отзвучать. Наставник был обязан помочь – не зря же он был здесь – и пусть Наставник не упустил бы случая поиграть на нервах, доменовец даже не стал притворяться, что считает его союзником. Что способен не использовать для давления на Наставника его еще живого ученика.

– Хорошо, – сказал Наставник и встал.

Доменовец шел впереди нас, показывая путь. Морские леопарды бросали все дела, завидев нас, внимательно смотрели и шли следом. Их накидки из пятнистых шкурок слабо серебрились в утреннем свете.

Я не хотел ничего думать о морских леопардах, но, поднимая взгляд, повсюду натыкаясь на черные круглые глаза, думал. В Геммет говорили о высоких посвящениях, которые проходил каждый леопард, о темных таинствах – впрочем, говорили с такой уверенностью, словно геммет там бывали. Клан Морского Леопарда был очень маленьким кланом. Очень закрытым. Леопарды не покидали клан и молчали о нем.

Пять машин экспедиции стояло кругом, а шестая, без окон, еще и накрытая тканью, была поодаль. На головной машине, огромном чудовище, был укреплен Знак Френзелетт – черный ромб с Изречением и частицей владыки внутри.

«Мы станем щитом нашей земли».

Словоформы «защита» и «мыслей» читались, но насколько же плохо они были сделаны.

– Мой ученик, – голос Наставника прозвучал со снисходительной терпеливостью. Очевидно, мой вид был настолько жалок. – Никто не будет переделывать Знак. Если ты скажешь об этом, мы равно поедем под Знаком, но все будут знать, что он неправилен. Изречения военных экспедиций должны работать, а не быть идеальными. Тебе придется этому научиться.

Я представил, как мы едем в военную экспедицию не просто под неправильным Знаком, а под Знаком, исчерканным моими исправлениями, с трудом оторвал взгляд от Изречения и пошел дальше, молча смотря в землю.

– Они привыкли полагаться на Эви, – хмыкнул Наставник тихо и зло.

И, смотря на Изречения, смотря в землю, я совсем пропустил человека, который стоял под Знаком.

Я узнал его сразу, хотя видел до этого лишь в записи. На его голове была все та же странная железная конструкция, от которой отходили цепочки железных ромбов, глухо звякающие при каждом движении. Его лицо было открыто, и он выглядел как любой клановец, как обычный человек… я не сразу понял, что же не так – весь его левый глаз заливала краснота, как будто от напряжения в глазу полопались сосуды.

Говорят, что первый ученик Господина Форта был самым лучшим его учеником. Самым талантливым, самым сильным, самым смелым.

Самым нахальным и самым дерзким.

Говорят, что Первый ученик бросил учителю вызов, требуя сделать его владыкой земли раньше отмеренного срока. Говорят, что Первый ученик объявил, что с удовольствием поглотит учителя и его заменит, намного превзойдет.

«Стань заменой», – так ответил Господин Форта.

Владыки земли создают себе сосуды, чтобы ходить по земле. Из глины, крови и праха, костей и палых листьев. Господин Форта сделал себе сосуд из собственного ученика. Первый ученик был способным и сильным, и его тело изнашивалось медленно. Говорили, что Первый ученик еще жив: он дышал, сердце его билось, но где в этой темнице из человеческой плоти все еще оставался его разум, и что от него осталось – об этом молчали.

– Приветствую вас, – сказал бывший Первый ученик вежливо и тихо. Сейчас я видел, что Второй ученик стоит за его спиной, похожий на тень. – Выполните соглашение.

Я чуть не наткнулся спиной на Наставника, пятясь.

– Мой ученик, – Наставник подставил руки, не давая мне упасть. Сосуд Господина Форта теперь смотрел на меня, здоровым правым глазом, больным левым глазом.

– Тебе нечего бояться, Ноа из Уллуит, – так же тихо сказал он, и его губы чуть дрогнули, словно на них легла тень улыбки. Он обратился ко мне по неправильной форме, рядом с Наставником я был только учеником – почему-то сейчас я мог думать только об этом.

Наставник обошел встал между нами, закрывая меня, по-прежнему полностью игнорируя Первого ученика. Это было невежливо. Я не мог не думать об этом.

– Литания Чистоты – самая красивая из литаний. Люди притворяются, что знают слова Учителей – но в голове у них тьма и хаос. Темные маги притворяются, что говорят с тьмой и землей, но на самом деле они бредут во тьме наощупь и ползут в почве как черви, – Наставник обращался только ко мне. Люди-леопарды встали кругом. Я совсем не знал, что мне делать. – Мы освещаем им путь. Светлая магия заставляет Изречения звучать громче. Для светлой магии нужен только свет.

А потом то, что было Наставником, развернулось наружу.

Я почти успел увидеть – когда его кожа, его жилы и его кости раскрылись, красные, белые, распадаясь, соединяясь, сплетаясь, перестраиваясь в фигуру недоступной сложности, понятную только Учителям, превращаясь в мембрану, через которую лился свет.

Это было…

Чудесно.

Литания Чистоты пела, неслышимая слуху, и свет во мне пел в ответ. На миг я перестал слышать приказы Офи, гул крови, жалобы земли, растворившись в сиянии, восторге, болезненной дрожи красоты. Литания возвышала, литания очищала, и Учителя, подарившие нам литании, Учителя, для которых литании пели, Учителя, я уверен, слушали.

И дарили нам благой дар.

Но – достигнув пика – литания начала гаснуть. Я потянулся за ней, силясь удержать, но она ускользала и таяла. Сердце вновь билось, а земля стонала и жаловалась, ввергая в свой земной мир, в земные оковы, и я вновь дышал как прежде.

Знак на машине обрел вещественность и глубину, излучая тьму, втягивая свет в себя, как будто весь мир был слишком непрочен, чтобы его удержать. Изречения ползали по нему как черви.

Они вдруг показались мне отталкивающе-неправильным, но ощущение быстро исчезло, оставив лишь затухающее непонимание.

В мир постепенно возвращались краски – как на проявленной фотографии. Наставник стоял на прежнем месте, такой же, каким был. Но Наставник был гораздо большим, чем он был. Он был инструментом, который звучал. Он по-прежнему даже не взглянул на сосуд Господина Форта, обратившись к леопарду, который привел нас сюда:

– Глава экспедиции. Я должен обучать ученика – вы правы. Позвольте, мой ученик прочитает для вас Изречение Доброго Пути.

Сперва я ощутил в голове пустоту, разом поглотившую все Изречения, все литании, которые я должен был знать, которые я заучивал наизусть. Потом, по обрывкам, я с трудом выудил слова, собрал строфы – я не был готов, я не мог повторить и малой доли того, что сделал мой Наставник, но мой Наставник доверил мне такое простое дело, и я не мог подвести.

Глава экспедиции выглядел так, будто в него кинули ядовитую медузу. И, не успел я ничего сделать – он глянул поверх головы Наставника и быстро произнес:

– Я отказываюсь. Если ваш ученик не справится и с ним что-то случиться, вы же первый обвините меня.

– Как пожелаете, – согласился Наставник.

Я еле сдержал досаду.

Но леопард был прав. Я бы не справился. Но у меня был шанс показать Наставнику...

Шанс, который Наставник не собирался мне давать. Он ожидал отказ. Хотел он посмеяться над доменовцами или не допускать меня к делу – неважно.

Наставник начал читать Изречение ровным громким голосом, и все его слушали. Я все еще ловил свет прежней литании, силясь испытать тот восторг снова, но воспоминания быстро стирались. Всю свою жизнь я только и умел, что указывать на ошибки. Люди не любят, когда им указывают на ошибки. Я никогда не умел ничего настолько… красивого.

Литании вручили мне Учителя. Учителя позволили мне говорить. Но я помнил, с каким презрением Наставник отозвался о полученном мной даре.

Наставник завершил речь, и большинство доменовцев покинули круг. Остались лишь командир экспедиции и Первый ученик, и только когда рядом со мной встал Второй, я понял, что с Наставником хотят поговорить наедине, и незаметно отступил за машины. После прилива сил я ощущал пустоту и горечь, и непонятную обиду.

– Я все еще считаю, что из всех светлых магов лучше всех господин долины Эонра, – Второй ученик был оживлен, и низки бусин, закрывающие его лицо, извивались как живые. – Всегда делает то, что от него требуется.

– Не Эви?

Я чувствовал, что мой голос звучит неестественно, пока в сознании в болезненный узел стягивались Наставник, литания и Эви. Благие Учителя, я хотел произнести литанию. Я ничего в жизни так не хотел.

Второй ученик смешался, и деревянные бусины застучали в беспорядке.

– Эви невозможно было заставить делать то, что он не хотел.

– Поэтому он умер?

Эви наверняка пел литанию так, что весь мир слушал. Эви. Эви. Эви.

– Нет, – замялся Второй. – Все любили Эви.

– И Господин Френзелетт?

– Конечно, – ответил Второй ученик без капли сомнения.

– И ты?

Мне не стоило продолжать. Но после возвращения без Бет-Табилит я потратил немало времени, отыскивая в жизни Эви темные пятна, и повсюду натыкался на один и тот же безликий ответ. Даже если у такого человека, каким был Эви, не нашлось врагов, у него должны были найтись завистники.

– Конечно, – повторил Второй ученик. Так же спокойно и без сомнений. – Я знаю, о чем ты думаешь, ученик Эонры. Но солнце ярче всех нас – а так ли стоит ему завидовать?

Нас с Наставником разделили. И, смотря мелькающие под колесами машины камешки, я не мог не думать, что это если не наказание за невежливость, то указание для Наставника вести себя смирно.

Наставник ехал в первой машине, той, что под Знаком, я со Вторым учеником – во второй; следом за нами еще три, а машина, закрытая тканью, была последней. С серпантина я видел, как колонна машин людей-сов, под своим Знаком, тоже втягивается на дорогу.

И я видел плохой знак, что Господин Пустоты так легко уступил главенство. Пусть никто не сомневался, что Господин Форта – самый сильный из владык земли; и что Господину Пустоты не интересно ни соперничество, ни любые рискованные шаги.

Я был на стороне силы и власти.

Как здорово.

Туман почти рассеялся, теперь совсем не скрывая тотемы. Тотемы Юэнте казались мне больными – слишком угловатые, слишком высокие, вытянутые и истонченные, словно изъеденные. Тотемы не стояли цепью, а беспорядочно сгрудились вокруг нас – но ни один не двигался с места, и в тишине только рокотали моторы, когда машины объезжали их подножия.

Верхушки тотемов скрывались в мутной дымке, все еще закрывавшей небо. Знаком Юэнте был раскрытый в крике птичий клюв, и мне казалось, что они кричали.

– Левее! – пронзительно закричал Второй ученик. Машина резко вильнула влево, прямо к тотему, который в этот момент начал сгибаться, изламываться, выкручиваться – и рухнул на землю, застыв в последней судороге.

– Видел? – Второй ученик оторвался от камеры, схватил меня за плечи и встряхнул: – Ты видел? Ученик Эонры!

Я отодвинулся от борта грузовика, в который вжался так, что заболели ребра. Камера все еще была направлена на монумент, равнодушно фиксируя падение.

После того, как мы перевалили через границу домена, земля пошла каменными волнами – вверх-вниз, вверх-вниз. Второй ученик учил меня киносъемке, и хроники секретной операции неуклонно заполнялись лишайниками, облаками и лужами на дороге. В итоге Второй ученик объявил, что у меня отлично получаются камни.

Плохо получались люди.

Мы миновали две деревни – маленькие, в пару домов – обе пустые. Второй ученик то и дело дергал наш экипаж, прося устроить ему красивый кадр, встать вон тут и вон там, сделать радостные лица, сделать суровые лица. Мне казалось, что людей он обозлит, но они с охотой выполняли указания. Доменовцы вели себя нехарактерно скованно и тихо и держались ближе к Знаку. Пребывание на земле чужого господина было для них мучительно.

Все было нереальным, и эти выцветшие краски, и это небо, и стылое равнодушие. Второй ученик командовал доменовцами, стоящими на крыльце:

– Тревогу, больше тревоги! Приоткройте дверь, так, ты идешь внутрь и… – он обернулся ко мне; будь его лицо открыто, на нем был бы румянец. – Ученик Ноа – надо потом добавить музыку? Такую, зловещую, на низких частотах?

Мне казалось, что низкий вибрирующий гул уже звучит. Я не знал, что сейчас происходит с людьми, чей владыка сошел с ума – я старался не вспоминать виденные кадры. Под палящим солнцем ветер с ледников пронизывал до костей.

Жизнь всегда казалась мне тонким мостом над бездной, по которому человек идет с завязанными глазами. Один лишь неверный шаг. Для Второго ученика жизнь была цветочной полянкой.

Отпустив доменовцев, Второй ученик невинно бегал по зеленому лугу, рассматривая цветочки. В самом деле бегал, тыкая камерой в каждый с трудом пробившийся сквозь камни цветок.

Господин Форта просто изувер. Посадил бы хоть мох в своих подземельях.

– Почему мы не торопимся? – я рассматривал его с нарастающим отчуждением. Я не сумел даже вызнать, почему Второго ученика не сопровождает чужак; Второй ученик лишь ответил, что оставил чужака в надежном месте, и чужак хранится там до его возвращения. Может быть, он неправильно употребил слова.

– Мы никуда не опаздываем, – небрежно отмахнулся Второй. – А запись останется на века. Все, что будут видеть потомки – запись. Мы ли не творим историю?

Я провел пальцами по линиям Офи, собирая холодную расчетливую сосредоточенность. Глава экспедиции отказался слушать даже мое Изречение. Мне нужен был другой темный маг, более покладистый.

И я даже знал, кто.

– Я хотел бы прочитать вам литанию… Ясности, – я заменил «Чистоты» в последний момент. Клеймо молчания на языке начало печь, но слова рождались сами собой так легко, словно кто-то говорил их за меня. – Будет ли мне позволено?

Второй ученик замер – я почти надеялся, что он откажется – и выпалил:

– Да! – и схватился за камеру, уронил пленку, бросил все на месте. – Давай!

Вот теперь мне стало неловко. Но моя литания могла помочь – в худшем случае, ее никто не услышит. Литания Ясности была очень простой, самой простой – «я прогоняю тьму, я вижу все в свете». Учителя вручили мне этот дар. У Эви получилось бы с первого раза.

Я не Эви. Но, в любом случае, Второй ученик ни о чем не расскажет Наставнику.

Позволить свету проявиться было так…

Освобождающе.

Тьма стиснула горло. Тьма выкрутила голосовые связки, тьма ударила в грудь, круша ребра, выедая влажные мягкие легкие, и я ощутил, как ее склизкие пальцы сжимают язык и выдирают его из гортани, и рот наполняется соленой слизью.

– …так и должно быть? – Второй ученик маячил где-то вверху, и бусины щелкали в своем ритме.

Я перевернулся на бок, сплевывая темный сгусток, и вновь растянулся на земле, бессмысленно глядя в небо. Я чувствовал себя так, будто пытался взлететь, но меня сжали в кулаке и вбили в землю. Линии Офи, обычно прохладные, тепло пульсировали.

– Но я что-то почувствовал! – ободряюще объявил Второй. – Наверное, даже нечто…

И быстро отбежал в сторону.

Наставник остановился надо мной. А потом с коротким вздохом наклонился и потянул меня за капюшон.

– Понравилось?

Я представил, как он видит, что его ученик не просто совершил глупость, а глупо молча лупает на него глазами, и честно ответил:

– Нет.

Наставник помог мне встать. Я не хотел посвящать Второго ученика в то, что происходит между учителем и учеником, когда ученик совершает ошибку, но, когда мы уже отошли достаточно далеко и я начал положенные извинения, Наставник оборвал меня резким жестом:

– Какой главный ритуал твоего клана – охота на китов? Так ли она красива изнутри, как снаружи, вместе с ледяной водой, опасностью и кровью? Литании красивы снаружи. Дары нашей Линии… таковы.

Это должно было звучать порицанием учителя нерадивому ученику – но звучало как сожаление.

– Но благодарю, что привлек мое внимание, ученик. Владыки земли очень назойливы, – он неприязненно посмотрел на машину под Знаком. – Я никак не мог отвязаться.

Второй ученик владыки земли невнимательно складывал камеру, то и дело поглядывая нам вслед. Он уже научился назойливости.

– Это его последнее лето, – утвердительно сказал Наставник.

Слова обдали холодом, разом заморозив суетливые мысли. Скоро Второй ученик сойдет по ступеням вниз. Ни за долгую жизнь, ни за власть я не хотел бы заплатить такую цену.

– Оттого ты и не ученик владыки земли, мой ученик. Его готовили к этому годами.

Было сложно представить, что такое жизнелюбивое жизнерадостное существо скоро сойдет по ступеням вниз – и ляжет в подземный саркофаг и навсегда останется во тьме.

– Наставник, – голос не слушался. Я говорил себе, что смешно жалеть владык земли; владыкам земли смешна моя жалость. Но не мог не испытывать сочувствие. – Мы не оправдали надежд. Но владыки земли… за что их судьба определена так?

– Мы не оправдали, – эхом откликнулся Наставник, и равнодушно пожал плечами: – Но, полагаю, Учителя ненавидели всех одинаково.

Теперь дорога все чаще пересекала ручьи, от которых шел пар. Над горным массивом, остающимся по левому руку, курился дым. Осветительные вышки на скальном гребне были видны издалека.

Мы приближались к колодцу.

Я поднял голову, когда мы проезжали под осветительной вышкой. Часть ламп уже выгорела и зияла черными дырами.

Второй ученик вцепился в камеру, притихший и напряженный. Мотор машины взревел громче и под колесами заскрипел гравий, когда колонна поднялась на перевал и собралась на стоянке. Я помог Второму ученику выгрузить на землю камеру и подошел к Наставнику, который стоял на гребне и смотрел вниз.

Мы были на краю кратера – почти идеально круглого. Рокот и шум поднимались снизу, но не так уж громко. Я видел разбросанные по склонам белые здания; массивную конструкцию под ними; краны и бульдозеры, дорожки и мостки, и…

– И снова, – тяжело вздохнул Наставник над ухом.

У меня появилось предчувствие, что я снова смотрю испорченную пленку – ту самую, которую увидел первой.

Пустое выжженное небо.

Низкие гладкие горы. Круглый кратер, белые здания. Болотная вода.

Ни человека.

В огромной грязевой яме, все еще работали помпы; все еще дергались в грязи большие экскаваторы, скрежетали механизмы; и на дне...

Я не понимал, что это; я не мог распознать, что это; оно отпечаталось на сетчатке и проникло в разум, распарывая изнутри острыми геометрическими гранями, наполняя голову светом, отравленным светом, в такт которому с такой готовностью пел мой свет.

– Это же погубило Господина Янна, – Наставник закрыл мне глаза ладонями и развернул на месте. Я хотел бы забыть, я хотел бы не видеть, но острые структуры уже кружились в мыслях, разрывая в клочья, терзая…

Разума коснулось нечто прохладное, как ключевая вода, как покров из мягкой ткани, взращенной нашей землей, защищая от чуждости, бережно стирая ее очертания. Мимо прошел Первый ученик – ромбы на его одежде глухо звякали.

Я слышал это звяканье и цеплялся за него.

– Уведите светлых магов, – его голос по-прежнему звучал тихо, но каждым звуком впечатывался в сознание. – Поднимайте! Разжигайте домны!

Я услышал, как зашевелились, забегали люди-леопарды. Я был испорченным человеком из нейтральных земель, и, окончательно сбрасывая болезненный морок, гадал – неужели без приказа господина они не сообразили бы, что делать.

Люди-совы осматривали административные здания. Даже мы с Наставником зашли в то, что стояло с краю, и Наставник, может быть, что-то полезное там увидел, а я видел множество непонятных приборов, все еще включенных, и аккуратно сложенные записи. Здесь не было большого беспорядка, но все снова было брошено.

Автоматизированные комплексы работали почти без людей. Требовалось наблюдение, но несколько суток машины могли выдержать.

Из окон здания – я постарался встать так, чтобы меня не было заметно снаружи – я видел, как леопарды берут управление над механизмами, как стреловой кран поднимает вверх нечто – покрытое грязью, оно все еще не потеряло угловатость очертаний; обломок величиной с одноэтажный дом, углы, узоры, линии. Как раскрываются листья Печи, и чуждая миру мерзость погружается в раскаленное белое марево.

Еще одна отравленная игла, воткнутая в нашу землю, сегодня уничтожена. Биение лживого ритма за грудиной постепенно стихало.

– Господин Юэнте в самом деле промедлил с уничтожением, – сказал Наставник. – Есть же правила.

Хотел Господин Юэнте... посмотреть внимательнее?

Господин Юэнте ошибся. Не успел он уничтожить найденное, не захотел, яд, отравляющий землю, повредил его разум – что не позволено, то не позволено. За ошибки платят.

Доменовцы уже крушили измерительные приборы: мелкие осколки хрустели под сапогами. Выкидывали из шкафов бумаги, потрошили папки. Было бы полезно узнать, что в них было записано в последние дни, что видели операторы в последние дни: но слишком велик риск, что там записано то, что видеть запрещено. И отрава пойдет дальше.

Люди не умеют соблюдать правила, и в этом их беда.

Первый взрыв раздался, когда мы уже вернулись на гребень. Словно лопнула струна. Из окон и дверей кирпичных коробок рванулось пламя.

Небо оставалось таким же изжелта-белым. На горизонте злым и торжествующим светом горела зеленая Звезда.

***

В тот первый день лета мела метель, и снег падал на мех капюшона Эви и не таял.

«Улыбнись, новый ученик Эонры, – лицо Эви было серьезно, но глаза его смеялись. – Миру безразличны наши печали».

Глава 17. Секретные записи домена Юэнте

зима 465 года, Итуу-тек-ти

После окончания больших праздников Управление Ритуалов пустело – геммет возвращались в кланы, к семьям, а оставшиеся приходили в башню когда хотели, выполняя мелкие поручения. Мы обновляли краску на тотемах, что стояли в море на отмелях из черного песка, из белого песка, возжигали перед ними курильницы, и тотемы нас щадили.

– Так ли это необходимо делать именно тебе, сын моей дорогой сестры? – спросил меня дядя в начале зимы.

Голос мастера Эштема был полон снисходительного терпения; те, кто не знал мастера Эштема близко, могли бы подумать, что доброта и волнение на его лице делают его еще красивее.

Я знал, что он в ярости.

Дядя хотел, чтобы я вместе с ним отправился в Озерный домен. Я говорил о том, что желаю и должен провести свой срок в служении Великим («сын моей милой сестры так почтителен!»). Что Нэштона мечтает о домене, и если я уеду без нее, меня не простят («мой племянник прекрасный брат!»).

– Так значит, через год, – сказал дядя все также мягко. Его глаза смотрели на меня как нацеленные гарпуны.

Как я буду оправдываться через год, я не знал.

Я не мог покидать Итуу-тек-ти в одиночку по собственному желанию – ведь у меня столько родни, косаток, которым доверил меня дядя, которые на быстрокрылых лодках легко привезут меня, куда мне нужно, проследят за мной и, конечно, вернут обратно. Зиму я проводил в невеселых мыслях, от которых отвлекали только ритуалы.

В этот день что-то изменилось.

На ступенях, ведущих к башне геммет, было слишком много людей. Светлые маги стояли вместе и смотрели на меня с тем чувством, которое объединяет посвященных перед непосвященными.

– Слышал? – Аджети вынырнул из толпы, блестя лихорадочными глазами, то ли испуганными, то ли радостными. – Эви поссорился с Господином Форта!

Слухи расползались по башне Геммет как маленькие трещинки. Я слышал смятение, слышал страх; одно имя повторялось, летело по лестницам и коридорам.

Эви.

Сегодня ночью светлый маг Эви, бросив все, спешно покинул домен Френзелетт.

Срывы не были для светлых магов редкостью: не так давно заместитель Ренерьяви поругался с доменом Уннерит и тоже уехал, хлопнув дверью. Кто угодно мог так поступить.

Но не Эви.

Представить последнего человека, который мог так поступить – это был Эви.

Эви скромный, умный и смелый. Эви никогда не бросит задание, не выполнив. Эви невозможно представить затеявшим ссору; но, даже если обидели его, Эви никогда не поступит так невежливо и безрассудно.

Хороший-правильный-маг Эви, самый-лучший-ученик господина долины Эонра.

– Если Господин Форта был зол на Эви, он не выпустил бы Эви из домена, – мрачно поправил я Анджети.

К счастью, сейчас Эви был уже далеко от домена и ехал на север.

Анджети отмахнулся, сияя:

– Началось.

– Что началось?

– Грядет!

– Что грядет?

– Они наконец-то вырежут всех светлых магов, – счастливо сказал светлый маг Анджети и поспешил к новой жертве. Я уже знал, во что превратятся слухи к вечеру.

Работа в Геммет была сорвана. Повсюду повторяли слова Анджети, словно этого геммет ждали всю жизнь. Еще у половины управления оказались родственники в доменах, которые что-то знали, но, если я разбирался в родственниках и доменах, они только разводили панику. Уже к полудню я швырнул чертеж, который проверял, на стол, и пошел на пункт связи.

Сегодня на пункте связи дежурила Метш, ученица заместителя Кайне, и ее голос был слышен даже в коридоре.

– Мой домен ни в чем не виноват! Почему мы у вас всегда виноваты? – и в ее голосе слышались слезы.

Над ее столом нависала наставница Аэнки и еще парочка приспешников заместителя Ренерьяви; впрочем, завидев меня, они сочли за лучшее величественно удалиться. Я подошел ближе и, внутренне ежась, спросил:

– Можно я позвоню дяде? Он в домене Озёр.

– Конечно, Ноа, – Метш отвернулась, украдкой вытирая глаза. – Тебе можно. Ты не то что... замени меня ненадолго.

Она встала и, закрыв лицо руками, быстро вышла.

Использовать узел связи для личных целей не полагалось, но было можно, если не наглеть. Я еще ни разу не пользовался этим правом.

Но ведь хорошему правильному Ноа можно верить.

Содрогаясь от того, что делаю, я взял со стола Метш ключ – она даже не подумала забрать ключ с собой, ведь хорошему правильному Ноа... – и открыл верхний ящик стола. Журнал поступающих и исходящих сигналов всегда был здесь.

Оказалось, сегодня рано утром господин Наоку долго говорил с доменом Форта; потом с доменом Подземелья, куда, очевидно, ехал Эви, с доменом Уннерит, где находился наставник Эви, а потом, совсем коротко, с другими доменами.

Я захлопнул журнал и вернул на место, испытывая раздражение и злость. Что я узнал – что ситуация достаточна серьезна для серьезных переговоров? Чем я отличался от тех, кто сейчас разводил пустые слухи в Геммет?

И мне все еще, оправдывая просьбу, надо было звонить в Озерный домен.

Дядя связался со мной, когда я уже вернулся домой. После суматохи в Геммет клановый дом казался прибежищем тишины: сородичи были молчаливы, и в переходах и залах разве что слышался шорох одежды и стук побрякушек. Через настежь открытые окна дул ледяной ветер с залива.

– Мой дорогой племянник, – взволнованно сказал дядя. – Молодец, что сразу позвонил мне. Ты всегда знаешь, когда разумно обратиться к взрослым. Завтра ты останешься дома, под защитой семьи.

Я даже не пытался с ним спорить.

– Если начнутся волнения, тебя выведут к берегу; я договорился, там тебя будет ждать лодка, и тебя тайно переправят в домен...

Я не спорил и с этим.

Не спорил, не спорил.

– Я понял, – кратко ответил я, зная, что любые возражения лишь затянут разговор. Если их услышат.

– Ты мой хороший племянник, Ноа.

В своих комнатах я сразу начал собирать вещи для ночевки в Геммет. Я не верил в глупые ужасы, но слова дяди только усилили муторное беспокойство. Если завтра мне запретят вернуться к ритуалам, я предпочту вернуться к ним сегодня. И… даже если что-то случится… я хотел быть рядом с теми, кому принадлежал.

Дверь в коридор не открылась. Как будто с той стороны ее что-то подпирало – и, приложив усилия, я сумел ее немного сдвинуть, и в щель заглянул подкрашенный глаз.

– Тебя запрещено отпускать, – сообщил глаз. – Сиди дома.

Я отошел от двери и, собрав терпение, спросил:

– Милая сестра, неужели ты хочешь, чтобы я пропустил все самое интересное?

– Да, да, да, – захихикали по ту сторону двери. – Светлый маг сидит дома.

Я отошел к окнам и выглянул наружу. Под окнами сидел один из моих двоюродных дядьев и чинил брезентовый кожух от катера.

Это были плохие мысли, но я хотел жить отдельно.

– Мой милый брат, – пропела сестра из коридора. – Что ты затих? Я знаю все твои мысли. Дядя сказал тебе оставаться. Твоя заботливая сестра будет охранять твой сон.

День уже превращался в сумерки. Если подождать достаточно долго, сестра могла уснуть – но она была темным магом и слышала биение моего сердца через два этажа, и я едва ли мог пройти мимо нее.

– Ноа, я все о тебе знаю... – с той стороны послышался шум, грохот, как будто на пол уронили поленья, а потом стук молотка.

Милая сестра забивала досками дверь.

Я дождался, пока она закончит, и спросил:

– А если мне потребуется бежать – я полезу через окно с четвертого этажа?

Доски сестра отдирала вместе с косяками.

Но ни в этот день, ни в следующие ничего не случилось. Из домена Подземелья Эви отправился в Крепость; Эви так никому и не объяснил свой поступок, и Господин Форта ничего не потребовал, и все постепенно забыли.

Это было три года назад.

***

Миновав котлован, экспедиция прибавила скорость. Мы долго ехали в низине, по пыльной грунтовке и низким непролазным зарослям – над ними вздымались скалы, на скалах блестели под солнцем потоки талой воды – и вновь поднялись. Жара сменилась прохладными блеклыми сумерками; небо вернуло себе бледно-голубой оттенок, и я все еще видел в нем белую точку.

Второй ученик пытался снять ее из кузова и ругался на тряску.

На равнине из серых сыпучих камней и белых снежных пятен Второй приказал водителям дать сигнал – водители, как я видел, этому не были рады, но окно впередиидущей машины открылось, и Первый милостиво взмахнул рукой, командуя остановку.

Совы остановились отдельным лагерем. Одна машинка из наших поехала дальше, на разведку – мы приближались к главному городу домена, Ротуу-текки-ти, «Великие видят нас».

Великие смотрели на домен Юэнте и не видели.

Наставник был занят – складывал из металлической проволоки фигуру-звезду вокруг звезды Геммет. Морские леопарды, как и полагалось на боевых вылазках, в свободное время ели – доменовцы раздавали холодное мясо, завернутое в лепешки. Я решил хоть немного побыть хорошим учеником и забрал свою часть и Наставника, наполнил термос чаем, и тогда увидел чистильщиков.

Чистильщики ехали в последней, шестой машине, закрытой тканью. С ними никто не говорил, и они не разговаривали между собой; они стояли в отдалении и смотрели на нас с едва уловимой иронией. Как на мальков, копошащихся в луже.

Если прилив успеет, море спасет мальков; если нет, сожжет солнце. Солнце наблюдало.

Я чувствовал усталость от долгой дороги, и от суеты; но стоило мне приблизиться, как чувства исчезли в заполнившем голову монотонном шуме – еле слышном шелесте и потрескивании. И мягком, поглощающем свете.

Самая молодая чистильщица сказала:

– А, Ноа.

Без эмоций, без приветствия. Я прислонился к борту машины, и позволил себе на мгновение раствориться в свете.

На самом деле частица света была в каждом человеке анклава – но тьма и земля, из которой человек сделан, сильнее. Только у светлых магов отравы в крови больше. Это случайность. Поэтому уничтожать светлых магов нет никакого резона – родятся новые.

Можно полностью заполнить человека отравленным светом, и тогда появится чистильщик. В чистильщиков превращали в наказание, чистильщиками становились светлые маги, которые не слушали Учителей, а еще неосторожные.

Это не больно. Так мне сказала Летеа.

Это даже приятно.

Домены считали, что пленить отравленный свет в человеческом теле полезно. Чистильщики ничего не желали – ни силы, ни мести, ни похвалы. Они почти не ощущали голода и боли, и совсем не чувствовали страха. Чистильщикам было все равно. Рядом с ними мне было все равно тоже.

Свет, ровный и текучий, заполнял сознание, стирая мысли. Жизнь шла мимо меня, и я не слышал ничего – только шум помех из невообразимой дали и печаль.

Летеа выглядела почти такой же, как прежде.

Ее сопровождали трое чистильщиков-мужчин. Один стал чистильщиком так давно, что линии Офи на его лице так ослабли, что почти исчезли, не позволяя определить клан, а черты стерлись, оставив лишь символ человеческого лица. Двое оставшихся были из клана Миноги.

Бунтовщиков из клана Миноги, людей и темных магов, отправили под землю. Светлых магов заполнили светом. Эти двое все еще были похожи на живых людей.

Урванный у мира миг покоя прервал грубый окрик. Человек в одежде из акульей шкуры, в акульих перчатках и шапке, вклинился между нами, и палкой в белых зубчатых узорах упирался ближайшему чистильщику в грудь. Все чистильщики принадлежали Крепости; этот темный маг, вероятно, был надсмотрщиком. Хотя чистильщики не обратили на него никакого внимания, и кричал он не на них.

– Что ты делаешь? – рявкнул человек-акула на меня. – Уходи!

Едва ли палка была чем-то, кроме мерки расстояния. Чистильщики могли легко уничтожить здесь любого, кроме, может, владык земли. Но им этого не хотелось.

Я скорее ощутил, чем увидел, что Наставник стоит рядом – его свет был переливчатым и чистым, как блеск на водной глади. Наставник держал в руках нечто блестящее – звезду Геммет, опутанную проволокой – и я с оторопью заметил, что чистильщики поворачивают головы вслед его движению, и в их эмоциях, расплывчатых и тусклых, проступает любопытство.

– Эонра. Твой другой ученик, – в голосе самого старшего чистильщика даже прозвучало нечто, похожее на вопрос. Нечто, похожее на насмешку. – А как же Эви.

В заледеневшем взгляде Наставника была враждебность. Даже чистильщики напоминали Наставнику об Эви.

Только теперь я заметил, что морские леопарды побросали дела и смотрят на нас, и даже Первый ученик стоит под Знаком, сложив руки на груди.

– А я думал, тебя придется спасать, – радостно объявил Второй то, что у всех было на уме, когда мы вернулись к своей машине. Камера смотрела на нас, продолжая снимать. – Говорят, чистильщики особо опасны для светлых. Говорят, они вас убивают и поглощают свет...

К счастью, Второй ученик увидел бабочку, и сразу о нас забыл.

Наставник вновь не высказал мне укора – ничего. Принесенную лепешку он отложил в сторону и, спускаясь по ступеням все ниже в раздражение и усталость, я резко сказал:

– Я прошу вас научить меня литании Чистоты.

Это было отвратительным недопустимым нахальством, за которое любой ученик должен был понести наказание. Но Наставник наконец посмотрел на меня. В его взгляде не было враждебности – только внимание – но и тепла было не больше, чем когда он смотрел на чистильщиков.

– Я прошу прощения, – я оцепенел от внезапного озарения. – Я не тороплю вас вести мое обучение, чтобы вас…

Казнил Господин Форта, когда я буду полностью обучен.

– Нет, мой ученик, – Наставник спокойно прервал мои оправдания. – Я обязан передать тебе все, и только в этом моя цель и желание. Но я верю, что знания не будут ненавистны, если только ученик готов их получить. Ты готов?

Я в ступоре уставился на навес, который для нас установили, и переспросил:

– То есть я должен был попросить?

Так не происходит между учителем и учеником. Или же – я читал кодексы – но сейчас я не был уверен, что ничего не пропустил, я наверняка что-то пропустил о том, что ученик должен прийти к учителю и просить его милости.

– Ты должен этого желать, – голос Наставника смягчился, но в нем по-прежнему не было радости.

Наставник достал из сумки узкий футляр с ладонь длиной и придвинул ко мне. На футляре было вырезано имя.

«Ноа».

Охвативший меня восторг мешался с настороженностью, мешая слушать. Мой Наставник подготовил это для меня. Мой Наставник. Пусть я не способен к творению; пусть я не способен к литаниям, но я прекрасно знал, что у наставников есть способы обучения для таких учеников, как я. Для тупых.

– Литания Чистоты красива, но, заставляя свет звучать, мы наносим миру рану, – Наставник аккуратно сдвинул крышку футляра. – Мы заставляем страдать землю, и мы должны залечить рану.

Внутри лежала свернутая лента, в которую были воткнуты иголки. Сотни иголок. Наставник вытащил первую – игла была тонкой и длинной, почти с полпальца длиной – и спокойно пояснил:

– На каждое прозвучавшее созвучие иголка продевается через кожу и служит ключом, соединяющим нашу плоть с землей. Потом снова и снова, пока литания не окажется вживленной в твое тело – и только тогда она зазвучит. Это почти не больно и следа не останется. Никто не может постигнуть литанию с первого раза.

Я больше не был уверен, что хочу быть учеником светлого мага.

– И… вы? – мне захотелось вцепиться в куртку и отъехать на раскладном стуле как можно дальше, но ничего из этого я сделать не мог. Наставник пожал плечами и закатал рукав:

– Мой наставник, Сейтелин, так обучал меня. Его учил его наставник, господин Рийюне, и наставника его наставник. Таков дар, который Учителя вручили нашей Линии.

Я постарался сохранить лицо, не позволяя себе проявить непочтение. Под свежими шрамами было множество других, белых, разных форм, под которыми полностью скрылась чистая кожа – но теперь сильнее всего в глаза бросалась длинная линия круглых проколов. Здесь было нечто серьезнее, чем иглы.

– И Эви?

– Эви стремился постигнуть все методы нашей Линии, – ответил Наставник так, словно не понимал, при чем здесь Эви.

Эви мог бы втыкать в себя иголки просто потому, что ему было любопытно. От хищного игольного блеска меня замутило, но отступать было нельзя. Я сам пришел с просьбой: я сам желал обрести литанию: за все есть плата…

Наставник с коротким вздохом воткнул иглу в ткань, закрыл футляр и придвинул ко мне. Я забрал иголки, не поднимая глаз.

И вздрогнул, когда на столе появился квадратный брусок, завернутый в бумагу.

– Ешь, – непререкаемым тоном велел Наставник, вскрывая обертку и чуть не вталкивая мне в руки нечто глубоко-рубинового цвета. – Ты выглядишь усталым, мой ученик. Это брусничная пастила. Я взял у наших сопровождающих.

И, как будто только заметив, забрал лепешку с мясом и вгрызся в нее зубами.

День таял последними отблесками света на вершинах скал, рдяными искрами в желейной массе и сладкой кислинкой на языке.

Дома Ротуу-текки-ти полукружьями стояли на скальных выступах. Я вспоминал виденные в Геммет кадры – сваленные в кучи обнаженные изуродованные тела, безумные процессии – но гибель домена Юэнте была тихой. Машины плавно катились по пустому городу.

За городом был пустырь, мощеная квадратными плитами площадь, уже заросшая травой. За ней, на холме, стоял Дворец Юэнте. И все люди анклава были здесь.

Маленькие, взрослые, мужчины и женщины стояли на месте и смотрели на небо. На яркую белую точку.

Серая трава колыхалась у их ног. Сколько времени они провели здесь: дней… пять? Их лица были пусты и одновременно наполнены скрытой мукой, и я почти ощутил эту силу, выкручивающую мускулы, заставляющую поднять голову и смотреть, смотреть…

Дрожащий в воздухе безмолвный изматывающий крик.

– Владыка земли их держит, – тяжело сказал Наставник. – Всей нашей силы не хватит, чтобы разорвать эту связь, мой ученик.

Метка домена на ладони потеплела. Как будто меня коснулось рукопожатие – дружеское и омерзительное, словно я опустил руку в разверстую плоть земли, и наваждение прошло. Знак ромба на передовой машине раздулся и потемнел, как гниющий нарыв, давая опору.

Машины выстроились в шеренгу, и мы сошли на землю. Теперь ближний ряд людей стоял шагах в десяти – я мог увидеть даже тусклые металлические накладки на их накидках-крыльях. Люди напоминали мне тотемы, которые встретили нас на границе: такие же вытянутые, такие же искореженные.

Доменовцы быстро установили перед нами раскладной стол – я бы не удивился, если бы они начали на нем есть, но нет – и теперь делали ограждения у машин, из ткани, из опор, вырезанных лиственницы, березы и дикой яблони, из насаженных на них черепов предков – я не сразу понял, что они делают, а потом разобрал, что отгораживаются от нас.

Подошел Первый ученик – железные ромбы глухо брякали – и с легким поклоном положил на стол нечто, завернутое в ткань.

– Мой ученик, – сказал Наставник. – Каким ножом лучше убить светлого мага?

По-моему, даже леопарды были поражены внезапными вопросами моего Наставника.

– Из кости, дерева, металла? – намекнул Наставник, не глядя на меня и не дожидаясь моего ответа.

Я хотел сказать, что светлого мага вообще нельзя убивать ножом – это если не считать, что никого не надо убивать. Но вопрос был с ловушкой.

– Кость и дерево – сущности земли, и пролитая ими ядовитая кровь отравляет землю и нарушает порядок. Металл преобразован людьми, а значит, слишком близок людям, близок человеческой плоти. Правильное оружие земли – камень.

Я был ритуалистом Геммет, и я знал.

– Камень, – Наставник посмотрел на меня с проснувшимся интересом и развернул ткань, поднимая кремниевый нож, и с наслаждением провел по острой кромке. – Только им самый чистый разрез.

– А вы уверены, что тем вещам учите ученика? – не выдержал командир-леопард с той стороны ограждения. Наставник медленно повернулся к нему; я не видел его лица, но леопард быстро спрятался куда-то за машины.

– Позволяющий вскрыть нас и освободить ту структуру, что скрывается внутри, – убаюкивающе продолжил Наставник.

Четыре чистильщика уже покинули машину. Идущий следом за ними человек-акула ткнул в крайнего, и Наставник поманил чистильщика к себе.

Это был чистильщик из клана Миноги. На его щеке еще осталась татуировка, похожая на цветок подсолнечника, а во все еще ярких глазах не было ни страха, ни интереса.

Наставник запел литанию.

Я никогда не слышал ее раньше, и свет от ее звучания вспыхивал сильно и резко, принося боль вместо восторга. На этот раз Наставник разворачивался медленно, освобождая фигуру, чудовищную в своей сложности, но у нее все еще был нож, острый кремниевый нож.

Фигура вскрыла чистильщика сверху донизу, и вместо крови наружу полился свет.

В свете таял мир и таяла площадь, таяли люди и таяли мои глаза, и таяли Линии Офи. Паника накрыла с головой, и я вцепился ногтями в след ожога на ладони.

Свет погас.

Безликие отвратительные существа наполняли пустошь. В омерзительном святотатстве приминали траву. Бледные, как огромные личинки, до тошноты, до сотрясающего тело отвращения похожие на людей, обманки, надевшие человеческую кожу, но не имеющие в себе ничего человеческого. Я слышал их, к ним не шло ни одной линии; мне хотелось разорвать их, проткнуть эту оболочку, за которой нет ничего, и земля под ними стонала и извивалась, умоляя…

Тень ромба накрыла пустошь.

Тень тотема совы накрыла пустошь.

Ромб поднялся до неба, закрывая свет чернейшими гранями.

Тотем совы поднялся до неба, и черные круги вращались на белой эмали.

Они пели о тьме, о земле и о крови, о памяти, переданной нами в бесконечных линиях, памяти поглощенных прошлых поколениях. Мне показалось, что белые существа, которые копошились у их подножия, трепыхались, пытаясь сбежать, но владыки земли кинулись на них.

И съели их.

И знаки Офи возродились, превращая отвратительных созданий в людей.

Наставник стер старые линии, чтобы разрушить связь людей с владыкой Юэнте. Я никогда не увидел этого раньше, и это было ужасающе; и я впервые видел, как владыки земли кидаются на чужих слуг и делают их своими.

И от чистильщика, и от ножа ничего не осталось. Наставник брезгливо разглядывал красные пятна на рукавах, а потом пошел к машине, на ходу стягивая накидку.

Я смотрел на пустошь и видел зрелище полного разгрома. Бывшие люди Юэнте теперь лежали или сидели на земле, вялые и ко всему равнодушные. Старые линии Офи были разрушены, и новые опутывали их черной паутиной – но вся накопленная информация стерлась. Дети не узнавали родителей, а родители детей, братья сестер, забыли друг друга любовники и друзья; все те хрупкие связи, все, что делало человека человеком среди людей, исчезло за мгновения.

Где-то даже не плакал, скулил младенец; молодые родители сидели рядом, безучастно смотря в стороны. Но к ним уже подошли – совы забрали с собой отца и ребенка, леопарды увели мать. Владыки разделили людей случайно. Хотя бы семьи они сохранить все равно не могли. Даже если бы хотели.

– Мы будем хорошо с ними обращаться, – убежденно сказал Второй ученик. – Наш владыка силен. Мы всегда под его защитой.

Один из леопардов чуть не подбежал к Первому ученику и передал ему нагрудное украшение с раскинувшими крылья птицами – и Первый с улыбкой уронил ожерелье в руки Второго ученика, торопливо склонившегося перед ним.

Это был знак клана Скопы, который, наверное, носил кто-то из Старших клана. Теперь Старших клана больше не было, и клана тоже не было. И я вдруг понял, что происходило. Второй клан был очень малочисленным кланом. В награду за службу Господин Форта дарил ему людей.

Конечно, с этими людьми еще будут работать. Владыка земли дополнительно сотрёт им память, для них создадут новые связи, новые семьи, новые Линии. Себе леопарды отберут самых здоровых и способных, лучших, а остальных отправят в подчиненные кланы. Если однажды люди Юэнте встретят кого-то из старой жизни, то, наверное, даже не вспомнят.

Второй ученик накрыл выключенную камеру тканью и на мой вопрос пояснил:

– Свет не получается на съемке.

И я все еще сохранившимся пониманием уловил, что растворение Линий Офи Второй ученик и не собирался снимать.

Дворец владыки Юэнте чем-то напоминал дворец Господина Френзелетт: такой же громоздкий. Неудивительно – склепы для учеников строил один наставник. Для одного старался больше.

Дворец Юэнте походил на распахнутый в крике птичий клюв, и мне казалось, что я скоро оглохну. Треугольный парус поднимался к небу, треугольник вел вниз, и вниз спускались ступени.

Наставник достал папку с гербом Геммет и, даже не повышая голос, зачитал:

– Господин домена Колодца владыка Юэнте, ученик Владыки Юга, не исполнил долг перед анклавом.

И все.

Это была формальность. Я знал это, вслед за остальными ставя подпись. Анклав служит владыкам земли, лишь пока владыки земли служат анклаву. Пока они не ошибутся.

Вниз шли Первый ученик, и Второй, следующий за ним безгласной тенью, командиры сов и леопардов, трое чистильщиков, их надсмотрщик.

– Подожди меня здесь, – Наставник попрощался со мной по-настоящему теплой и живой улыбкой, и до меня дошло, что меня не берут.

Я почему-то считал, что пойду с ними, но никто и мысли не допустил об этом. На старой записи Наставник не хотел брать даже Эви, и Эви просил разрешения спуститься вниз у Первого ученика.

Я не спросил. Я не успел, и, на самом деле, я не хотел идти, и когда решился, они уже начали спуск.

Пепельная трава шелестела под ногами, когда я плелся обратно через поле. Небо распласталось по земле всем своим весом. И, на середине пути, я остановился и посмотрел вверх, на бледно-синий цвет и белую точку. Не из принуждения. Я смотрел, потому что смотрел.

Теперь стало ясно, почему в экспедиции ехало столько людей, которые весь путь не были заняты – ехали врачи и рабочие руки. В белые шатры отправили самых истощенных жертв Юэнте и детей, для остальных сделали больничный пункт под навесом; совы и леопарды поругались, кто разобьет полевую кухню, и готовили леопарды, хохмя про мышей. Я вместе с остальными разносил людям Юэнте похлебку и лекарства, но людей было очень много, и доводило до отчаяния, что, стоило отвернуться, они не ели, а тупо смотрели в миски или мешали в них ложками, смотря на водовороты, и приходилось объяснять все заново.

Я говорил себе, что помогать людям – занятие гораздо более почетное, чем уничтожать владыку земли.

На следующий день они уже зашевелились, собираясь у Знаков. Ромб был установлен слишком высоко, и люди тянули к нему руки, устремив вверх опустошенные глаза и что-то шепча потрескавшимися губами. Тотема Совы можно было коснуться, и люди гладили его когти и прижимались к ним лбами. Тотем Совы смотрел на них с высоты, повернув к земле многоглазый лицевой диск, и черные круги плавно перетекали по белой эмали. Ни земля, ни небо не хотели бы услышать, как Господин Сова говорит «уху».

Те, кто ушли, вернулись через сутки.

Я сразу нашел взглядом Наставника, а Наставник меня, и снова улыбнулся – той же чуть беспокойной, но человечной улыбкой. Наставник выглядел усталым, но словно светящимся изнутри.

Вернулось двое чистильщиков. Остался внизу еще один человек из клана Миноги, но, хоть я был рад, что это не Летеа, по правилам сперва следовало убить ее или самого старшего чистильщика. Его тело разрушилось больше всего, и ему все равно оставалось недолго. Но домены избавлялись от светлых магов из уничтоженного клана – чтобы окончательно растоптать врага или стереть свою ошибку.

Хотя мог не вернуться ни один. Чистильщики были всего лишь сосудами с отравленным светом. Их разбивали, когда нужно.

Второй ученик выглядел вымотанным. Он едва тащил камеру, но в двух шагах от меня выпрямился и бодро произнес:

– Мы победили.

Это не звучало радостно. Что следовало сделать, то было сделано.

– У меня осталась пленка, и я хочу что-нибудь записать, – Второй вновь оживленно оглядывался, отмечая, что успело перемениться. – Ученик Эонры. Встань вон туда, к стеночке.

Стенка была от Дворца, что едва ли было вдохновляющим, но, наверное, так было лучше, чем поле, заполненное пустыми человеческими оболочками. Камень холодил спину, а зрачок камеры казался мне нацеленными орудиями корабля.

– Я Ноа, ученик господина Эонры, – послушно начал я, отвечая на вопросы, но Второй махнул мне рукой, останавливая.

– Давай, улыбнись, ты не на допросе! Представь, ты станешь великим магом – и потомки смогут увидеть, как все начиналось...

Великим магом должен был стать Эви. Но вы ему не позволили.

Я посмотрел прямо в камеру, глубоко вдохнул и заговорил:

– Я, Ноа из клана Косатки, община Уллуит, ученик господина Эонры...

***

– Я думаю, я не справлюсь.

Огни шатров уже не были видны в снежной круговерти. Мы отошли далеко, и вокруг было белое, бесконечные толкущиеся мельтешащие точки.

Я много слышал об Эви, но видел его так близко впервые. Эви не ослеплял и не подавлял – наоборот, с ним было легко. Рядом с ним и только с ним, впервые за много лет, мне было спокойно.

– Я тебе помогу, – он ответил так, что это не было оскорбительно и обидно, как будто это была самая естественная в мире вещь – помогать новому ученику твоего наставника.

– Я не сумею поддержать Линию.

Я видел всё последствия того, что становлюсь учеником господина Эонра. Эви будет меня затмевать, но никогда не затмит так, чтобы меня не замечали. От меня будут слишком много ждать.

Эви взмахнул красной варежкой, отметая возражения. На красном были белые узоры, и они врезались мне в память, но я никогда, никогда после не смог их вспомнить.

– Я буду рядом. Я рад, что мой наставник нашел нового ученика, – легко сказал он. – Ведь немного странно, когда после тебя наставник годами больше не хочет никого учить?

Эви мне улыбнулся, и с его улыбкой не хотелось спорить. В ней была только поддержка – и предложение разделить шутку. Рядом с Эви было хорошо: как будто я встретил старого друга, которого почему-то забыл.

– Улыбнись, новый ученик, – снег падал на его лицо и не таял. – Это все, что мы можем.

0. Как я стал учеником светлого мага

У нас, у светлых магов, есть присказка – «не взяли даже в чистильщики».

Меня не взяли.

Жизнь светлого мага стоит очень мало, так что я не видел в решении никакой сложности ни для темных магов, ни для темных доменов, ни для анклава. Я не умел читать литании; я не был способен составить ни одно собственное Изречение; все, что я видел – это ошибки, повсюду бесконечные ошибки.

Видения, бесконечные изматывающие видения.

Чистильщика можно использовать с большей пользой, чем меня. Это было ясно, понятно и правильно, логически непротиворечиво. Приговор оглашали Судьи, так что я обратился к Судьям, и Судьи пригласили меня на встречу.

«Ноа из общины Уллуит, – сказали мне маски: маска совы, и воронья маска, голодная маска и золотая. – Ведомо ли тебе, что свет отравляет кровь и разрушает линии, стирает память и выжигает изнутри – и это кара за преступление?»

Я склонил голову, вновь испытывая трепет пред ними и их мудрыми словами.

«Был ты непочтителен перед Великими, Ноа из Уллуит?»

Одно лишь предположение вызвало дрожь протеста, но я сумел сохранить вежливый тон:

– Великие Учителя ведут нас. Я полностью послушен им.

Учителя дали нам ноги и крылья, голос и речь, и глаза, чтобы смотреть. Как можно было не поклониться им?

«Совершил ли ты зло или умышляешь зло против анклава и его земли?»

– Моя жизнь принадлежит анклаву! – я не сумел скрыть недоумение, и Судьи, конечно же, заметили мою несдержанность. Я даже не понимал, отчего Судьи меня расспрашивают: они знали все обо мне, только увидев.

Моя жизнь принадлежала анклаву. Но я был светлым магом и, вздумай я отдать земле свое сердце, оно лишь отравит землю.

«Сделай же признание, если ты пришел сюда за этим».

– Я… – я стиснул руки перед грудью. К горлу подкатил комок, до боли перекрыв дыхание, и я с трудом выдавил: – У меня нет оправданий. Я прошу у Великих… милости.

Мне показалось, что они переглянулись; и Голодная маска шагнула вперед, наклоняясь ко мне черепом и пустыми глазницами, и наставительно проурчала:

«Ты должен был причинить зло, Ноа из Уллуит, чтобы просить такое».

И я умоляюще обратился к ней:

– Я не хочу причинять зло. Можно ли мне этого не делать?

Судьи молчали.

Молчали долго.

«Ноа из общины Уллуит, – заговорила золотая маска, и ее тон показался мне сочувствующим. – Твое нахальство не знает пределов. Ты снова отвлекаешь Учителей и вмешиваешься в ход вещей. Учителя недовольны тобой. Пока солнце не опустится в устье залива, ты будешь приходить на берег из белого песка и перед тотемами Великих будешь говорить признание».

Солнце будет тонуть в устье залива через десять дней. Десять дней – небольшой срок.

– И тогда я стану чистильщиком? – с надеждой предположил я.

«Нет».

Вспыхнул свет, и я оказался перед закрытыми дверьми.

Я повел себя неправильно – я, конечно, не должен был – я ударил в дверь кулаками, и я даже закричал, что это несправедливо, и вошедший человек из клана Миноги сказал, что наказание Судей нужно принимать с честью. В клане Миноги сегодня Судьи согласились провести Суд, и я вел себя отвратительно, когда крикнул на него, что они не могу запретить мне стать чистильщиком.

И тогда все обернулось совсем плохо. Меня напоили чаем и отвезли в Геммет, с рук на руки передав главе.

***

Встретиться с главой Геммет господином Наоку было немногим лучше, чем с моим кланом. Я молил Учителей, чтобы история не дошла до моего клана.

Я видел господина Наоку раньше – как все геммет – но никогда не общался с ним близко. Слишком различны были наши ранги. Но господин Наоку знал обо мне, как обо всех геммет.

Господин Наоку не был злым или жестоким, но не был и добрым. Господин Наоку родился в темных доменах.

Господин Наоку когда-то был учеником Господина Темнолесья, и упоминать об этом считалось невежливым – тайна из тех тайн, которые знал весь анклав и не обсуждал только потому, что успел вволю обсудить в прошлые десятилетия. Господин Темнолесья был владыкой земли, настолько ужасным, что в споре между учителем и сбежавшим учеником анклав вдруг встал на сторону ученика, чего ранее не бывало. Но свой поступок господин Наоку никогда не объяснял.

То, что Геммет управляет без пяти минут владыка земли, многих, в общем, смущало: но даже недовольные все равно ему подчинялись. Господин Наоку собрал светлых магов вместе, и мы вдруг стали силой, с которой приходилось считаться, силой, иногда используемой зря, и господин Наоку заботился о нас и защищал нас от доменов. Большинство мрачных слухов о нем мне пересказывал Анджети. Господин Наоку был его кумиром.

Первую встречу с господином Наоку тоже обеспечил Анджети. Я боялся, что после нас выкинут из Геммет.

Это было… через полгода после моего возвращения из Нованорка: мы служили помощниками ритуалистов и в тот день раскрашивали глаза Великих на скалах синей краской, когда Анджети толкнул меня в бок, указывая вниз. Под строительными лесами шел высокий человек в серой накидке, и по серой накидке раскинула щупальца вышитая черным и серебряным звезда. Его сопровождал заместитель Кайне; я впервые видел главу Геммет, господина Наоку, так близко, и успел порадоваться, что едва ли он обратит на нас внимание, когда Анджети перерезал веревки и с силой ударил по соседним лесам.

Вся конструкция рухнула прямо под ноги господина Наоку, и бочка с синей краской перевернулась, выплескиваясь на скалы. Когда пыль улеглась, Анджети уже стоял внизу, покаянно склонив голову и что-то объясняя.

Господин Наоку молча разглядывал его; потом обвел взглядом перекошенные леса, драгоценный синий цвет, стекающий по камням, и спокойно спросил:

– Никто не ушибся? – и пошел дальше.

Я медленно спустился, огибая пятна краски, краски синее лазури. Обратить на себя внимание главы Геммет, будучи всего лишь помощниками ритуалистов, было сложно, но, конечно, можно.

– Видел, как он на меня смотрел? – Анджети повернул ко мне горящее восхищением лицо. – Как будто хотел разорвать на части!

Я не стал говорить, что господин Наоку смотрел на него как на придурка.

Родись Анджети в темном домене и поклоняйся какому-нибудь многоглазому чудовищу, Анджети был бы счастлив. Но он родился светлым магом в мелком ничейном клане.

Потом я уже узнал, что господин Наоку относился к выходкам светлых магов с полным безразличием и прикрывал даже тогда, когда прикрывать не стоило. Господин Наоку считал нас забавными. Не сказал бы, что это знание было приятным.

***

В кабинете главы Геммет было два высоких окна, закрытых витражами. Золотая Звезда над безжизненной землей – и лезущая из-под земли подземная звезда, с которой сражался человек с мечом. От золотых, фиолетовых и зеленых пятен света голова раскалывалась от боли, и я едва удерживался, чтобы не обхватить ее руками, как будто это могло помочь.

– То есть ты хочешь, чтобы твою личность растворили в свете и стерли.

Господин Наоку постукивал по столу карандашом – каждый удар отдавался в голове грохотом. В голосе господина Наоку не было вопроса, и я старался не шевелиться и реже дышать, чтобы не привлекать к себе холодный взгляд почти бесцветных голубых глаз.

– Я знаю, что ты видишь будущее. Ты видишь в будущем беду, или же себя, приносящим беду, геммет Ноа?

Даже через слабые линии Офи произнесенное имя отдалось тяжелым гулким ударом крови. Я замер и неверным голосом произнес:

– Я вижу только силу и процветание.

– Тогда почему?

Я не знал, что ответить. Мне было страшно.

Господин Наоку медленно встал и подошел ближе. Вся его манера себя вести была очень тяжеловесной, и я чуть не зажмурился, когда он положил ладонь мне на лоб. Я чувствовал его пальцы внутри головы, как они движутся внутри мозга, отыскивая источник боли, а потом вытягивают наружу.

Господин Наоку был темным магом.

Из сильнейших темных магов в анклаве.

Я хотел бы опустить взгляд в пол, но на полу лежал ковер с вытканной медузой. Медузы были и моим кланом тоже; мы с господином Наоку были дальней родней. Медузы до сих пор считали, что возня господина Наоку с Геммет – затянувшийся поиск себя, и однажды он одумается и вернет себе домен и статус владыки земли. Поговаривали, что владыки земли отдали господину Наоку светлых магов на откуп, как подарок, лишь бы не становился владыкой земли и не нарушал сложившийся баланс сил. Но это были несправедливые мысли. Господин Наоку их не заслуживал.

Господин Наоку убрал ладонь, легко встряхивая пальцы, и попытался улыбнуться. Из его глаз смотрела леденящая пустота.

– Я понимаю, – сказал он тоном человека, который был прав, даже если ничего не понимал. – Гибель Нованорка. Смерть родителей. Такие потери.

Я не был удивлен, что господин Наоку знает – глава Геммет господин Наоку знал все о людях, которыми владел. Но это не было правдой. Я не был причиной гибели Нованорка – хотя я мог его спасти; я не был причиной смерти родителей – хотя они умерли из-за меня. Я хотел стать чистильщиком не из чувства вины. Я знал, что все подумают так, и я не хотел, чтобы они думали так. Но объяснение вышло слишком удобным.

– Почему у тебя до сих пор нет учителя? – спросил господин Наоку, резко поменяв тему. После лечения боль ушла, и мне стало легче, но в голове так ничего и не появилось кроме пустоты и приказа ответить, и я ответил:

– Я не знаю.

Потому что я не искал. В клане мне не назначили учителя. У меня были приятели в геммет, но из моего возрастного класса, и, хоть я всегда в точности выполнял указания старших, я ни с кем не сошелся. Так сложилось.

– Твое время на исходе, геммет Ноа, – когда господин Наоку не улыбался, он выглядел гораздо приятнее. Эмоцию на его лице можно было счесть за беспокойство. – Еще год-два, и свет подточит связь, через которую тьма и земля питают нас. Через пять лет чистильщиком ты не станешь, но твоя смерть будет неприятной. Что ты собираешься делать?

Я прислушался к пустоте и безнадежно повторил:

– Я не знаю.

Ученик – это не только сотни выученных правил. Учитель воплощается в ученике. Едва ли кто-то желает воплотиться в оживший кодекс.

– Ты не можешь найти наставника, – утвердительно сказал господин Наоку и вновь вернулся к столу; поднял трубку телефона и в раздумье остановил пальцы над диском. – О, юность. Время самых темнейших трагедий. Я решу это.

Я не слышал, о чем он говорил – слова растворялись в щелканье и треске. Господин Наоку перемешивал их в моем сознании так же легко, как вытащил оттуда боль. Я бессмысленно рассматривал ковер и раздавленную медузу, разметавшую щупальца и думал, что хотел стать чистильщиком, чтобы меня оставили в покое.

– …Да. Да. Хороший специалист, жалко, если пропадет. Благодарю. Буду должен, – господин Наоку опустил трубку, и объявил с видимым торжеством: – Господин долины Эонра согласен быть твоим учителем.

Я, наверное, вскочил на ноги, но не помнил этого; в следующий миг я держался за спинку стула, чтобы не упасть – но скорее господин Наоку удержал меня на ногах, потому что я чувствовал его невыносимо тяжелую сковывающую тьму в линиях Офи. Теперь господин Наоку смотрел на меня с недовольством, не позволяя возразить:

– Ученик господина Эонры. Господин долины Эонра – самый добрый человек из всех, кого я знаю. Он мой друг, и он уже согласился. Он представит тебя Учителям и проведет через испытания. Я уведомлю твой клан. А теперь я позволяю тебе уйти.

Мой свет сумел вычистить линии Офи только тогда, когда я добрался до кланового квартала. Меня бросало то в жар, то в холод, и все произошедшее казалось дурным сном. Проходя под открытой днем аркой, я знал, что должен вернуться и просить господина Наоку отменить решение. Это оскорбит его и оскорбит… человека, который ему ответил… но то, что случилось, не должно было произойти.

В первом клановом дворе уже цвели ранние крокусы. Во дворике через арку слева была школа для клановых детей, во дворике справа – грядки и теплицы. Родовой дом был впереди, все окна были открыты, и я слышал, как по телефону громко и зло разговаривает дядя:

– Какой еще Нэлле из Морских Звезд? Как вы посмели без моего разрешения… – его тон резко переменился: – Господин долины Эонра? Наставник Эвилен Эвии?

Когда я подошел к дому, дядя уже встречал на пороге, светясь от гордости и распахивая объятия:

– Мой дорогой племянник…

Сестра поднырнула у него под локтем, с радостным визгом бросаясь мне на шею.

И я понял, что поздно.

Вот так я получил Наставника – не по способностям, не по заслугам, не приложив ни капли стараний. Вот так Наставник получил своего нового ученика, ни разу его не увидев.

Глава 18. Двадцать

Нет ничего проще, чем учить чужого ученика.

Учителя не записали эту мудрость в изречения только потому, что она и так записана в нашей крови.

Я еще удивлялся, почему доменовцы такие тихие, такие спокойные всю поездку – оказалось, их подавляла воля чужого владыки земли, и как только воля исчезла, они мгновенно вернулись к своим привычкам. Рассуждения моего Наставника о ноже им не понравились, действия моего Наставника не нравились им вовсе, и они постарались донести до меня правильную версию событий.

– Чистильщики – не светлые маги, – командир леопардов таращился на меня не моргая, словно считал, что так его слова будут весомей. – Использование чистильщика – не жертвоприношение светлого мага.

Даже если до этого неправильные мысли не приходили мне в голову, он постарался, чтобы дошли.

Я знал, почему леопарды так суетились – наши Линии, Линии наследия, требовали хранить и передавать знания, и темные маги были чувствительны к ним. Если они видели провал или равнодушие, они старались восполнить.

Мне удалось избавиться от непрошенных советов, только когда я взялся помогать Второму ученику складывать пленки, подписывать и опечатывать коробки. Второй ученик был непривычно молчалив.

– У Господина Юэнте были ученики? – мне хотелось спросить, что Второй ученик видел во дворце, но я, не решался. Второго ученика забирали туда ради вразумления, а не ради веселых историй.

– Были, – эхом отозвался он. – Ученики следуют за учителем. Ученики сошедшего с ума учителя – кто захочет их забрать?

Мне послышалась в его голосе горечь. А ведь если с Господином Форта что-то случится, Второй ученик мог умереть тоже. Это была неуместная мысль: не то чтобы с Господином Форта могло что-то случиться, и не то что меня волновала судьба Второго ученика.

Я помог ему сложить кинокамеру и перенести в грузовик. Второй ученик мог поручить это любому доменовцу, но ему хотелось отвлечься.

– Когда в прошлый раз спускался Эви, он все время говорил с Господином Янна, – нарушил он молчание. – Я бы не смог.

А теперь не было и Эви.

Я последний раз оглядел площадь. Теперь уже большая часть ее скрылась под навесами, и люди выглядели гораздо живее, но лишь в сравнении с тем, что было. Совы грузили часть своих в вахтовки, и люди уже хорошо держались на ногах, в ровной очереди, безучастно дожидаясь, пока их рассадят по местам. Мне хотелось поскорее вернуться и обнять сестру.

Второй ученик был слишком рассеян. Меня беспокоило, что все надписи, «Вход в домен Господина Юэнте, лето 467», «Спуск во Дворец», теперь написаны моей рукой, рукой светлого мага Ноа. Они сохранятся в истории. Это не было правильно. Темные маги растворятся в земле, чтобы стать частью анклава, а светлые маги растворятся.

Просто растворятся.

От нас не должно ничего оставаться.

Я поднял последнюю коробку («Саркофаг»), но она была такой тяжелой, что я пошатнулся и непроизвольно сделал несколько шагов назад – и уперся во что-то. Я ощущал его спиной, затылком – твердое, гладкое, холодное дерево – и, когда я поднял голову, увидел вверху, над моей головой, эмалевый белый круг. Черные пятна перемещались по нему с такой скоростью, что были похожи на запятые. Я не выронил коробку, только вцепился в нее крепче; тотем совы наклонился ниже, приближая эмалевый круг к моему лицу, не убирая крылья, которыми меня поддерживал. Орать в панике был непочтительно. Швырять в тотем коробку и бежать было непочтительно. Я не знал, что мне делать.

– Господин Сова-а-а-а, – протянул Второй ученик с укоризной. Я вновь ничего не услышал, но ощущение присутствия пропало; когда я обернулся, позади были только наши палатки, и я беспомощно спросил, не останавливая сорвавшиеся с языка слова:

– Что ему от меня надо?

– Приятно пугать того, кто боится, – Второй вполоборота разглядывал меня, а потом кивнул и захихикал за своими бусинами. Я положил коробку в грузовик – коробки тоже расставлял я, и они хотя бы стояли ровно, и, обрывая хихиканье, ровно спросил.

– Почему Эви все бросил и уехал – тогда, когда в последний раз работал в вашем домене?

Машины сов двинулись с места и втянулись на главный проспект. Вокруг нас не было никого, чтобы подслушать. Второй ученик странно встряхнул головой, словно тоже оглядывался; я ощущал идущую от него враждебность, словно его задела перемена в разговоре.

Второй ученик хранил Изречения, которые не доделал Эви. Второй ученик лгал – они все лгали, но я мог заставить их говорить, только если бы вдруг стал копающимся в чужих мозгах владыкой земли.

– Понятия не имею, – Второй пытался говорить беззаботно. Как обычно. – Я сам узнал на следующий день. Эви мне не отчитывается.

– А что говорят во Дворце?

Даже в Геммет откуда-то появились разные странные версии, а где Геммет, а где домен.

– Господин стер всем память о той ночи, – Второй ученик засмеялся. Лживо. – Он порой стирает нам память. Мы ему надоедаем.

Мне показалось, что он на меня обиделся.

Из-за Второго ученика я так и не сумел остаться с Наставником наедине. Весь путь из домена леопарды пели победные песни, считая, что экспедиция прошла успешно: домен рухнул, разрушились кланы, но земля осталась нашей, и, наверное, ничто больше не было важно. Ничто не важно. Заметив, что я пытаюсь заснуть, леопарды продолжили петь громким шепотом, но, когда я уже привык, Второй ученик резко вскрикнул, заставляя машину остановиться у полянки пламенеющих полярных маков – и Второй высунулся из окна, кидая на них платок с вышитым гербом Френзелетт.

– Эту часть Господин должен забрать себе, да, да, ученик Эонры?! – он схватил меня за плечи, встряхивая. – Эта земля должна принадлежать нам!

Я не стал спрашивать, зачем господину-то темного домена Форта Френзелетт цветочные полянки. Он все равно их не увидит.

Теперь ладони Второго ученика лежали на моих плечах будто поддерживающе. Сочувствие даже слышалось в его голосе, когда он сказал:

– Надо, я попрошу твоего наставника, чтобы тебе разрешили улыбаться?

К сожалению, он не обиделся.

С самого рождения меня окружали темные маги, и все хотели исправить мою жизнь к лучшему.

Под полярными маками, лютиками и каменоломкой далеко на берегу моря остались могилы тех, кто, по мнению моего отца, мешал.

***

Мы покинули домен, когда небо светилось прозрачным полуночным светом. Остались за спиной холмы границы, тотемы, на дороге появились промоины и ухабы.

Наставник за все время пути не проронил ни слова. Полуночный свет отражался в его лице и глазах, и я понимал, что он вспоминает спуск во Дворец и то, что творилось там, во тьме. Может быть, он вспоминал, что в прошлый раз его сопровождал Эви.

На его плечах лежала выбеленная веревка из трав – знак очищения. Выпотрошив чистильщиков, он выпустил их отравленный свет в мир, и теперь этот свет отпечатался в нем. Наставник сам приказал мне держаться на расстоянии.

Придется ли мне когда-нибудь убивать чистильщиков?

Я представлял в руках нож, но не представлял, как могу сделать это. Чистильщики, они же… они все еще люди. Они о чем-то думают. Мне не было интересно резать даже тюленей, акул и мелких китов, как делали сородичи-косатки – не потому, что я жалел; у меня так и не проснулся инстинкт охоты. За это сородичи меня жалели.

Как многие светлые маги, я родился с половиной чувств. Как это полуночное небо, которое не было ни днем, ни ночью.

Общинный круг, Круг Двадцати, раскинули недалеко от границ домена. Они знали, чем все закончится, теперь я это понимал. В домене Юэнте наша экспедиция разделилась – две машины и Второй ученик везли собранию Знак поверженного домена.

Не время останавливать праздник. Мы пойдем дальше. Мы всегда идем дальше.

Место для общинного круга выбрали на холмистой долине между двух скальных выступов. Стоящие на самом высоком холме двадцать тотемов были видны издалека, но машине потребовалось время, чтобы по извилистой дороге к ним приблизиться. Как и всегда, я первым нашел тотем Косатки, и только тогда смог выдохнуть.

На низких холмах были разбиты шатры – каждый большой клан стоял отдельным лагерем. Рядом горели костры, на которых в конце дней собрания будут сжигать приношения, и под навесами лежали горы подарков, которые будут раздавать малым кланам. Черно-белые шатры моего клана оказались на другом конце долины, и мимо них мы не проехали. Зато миновали участок Геммет – судя по тому, что его окружали шнуры запрета, и в этот раз все хотели достать устроителей ритуала.

Самый большой костер горел между тотемов. У подножия главного холма волновалась, кипела пестроцветная толпа, в синих, черных, белых и красных одеждах – нам уступали дорогу, а потом шли следом. Второй ученик встал в кузове под Знаком домена, Наставник поднялся тоже, и я, чуть не пропустив его движение, вскочил следом. Под перекрестьем взглядом сразу стало не по себе, но – почетные и правильные дела должны быть сделаны напоказ. Скрывают только преступления.

Машины остановились под холмом. Знак домена сгрузили на носилки и понесли вверх: впереди шел Второй ученик, командиры Сов и Леопардов, в белой накидке, в пятнистой накидке, я и мой Наставник. Мы поднимались под мерный бой барабанов.

Звук пульсировал в такт моему сердцу. Люди выстраивались вдоль нашего пути и в такт барабанам хлопали в ладоши.

Удары резко оборвались, когда мы ступили на вершину. Стих гул толпы.

Тотемы царапали небо высоко над нашими головами. Потемневшие от времени колоссы. Старшие кланов сидели на помостах, накрытых шкурами, атласными тканями, у их подножия. Расшитые одежды, меховые накидки, подвески из кости, дерева, яшмы, сердолика и бирюзы, клановые татуировки и знаки Офи – синий и черный – веселье и азарт на лицах, сосредоточенные внимательные глаза.

Под тотемом Косатки были мои сородичи. Старшие, и в их кругу Лалейта. Я ощутил, как Наставник нащупал мое запястье и сжал, предупреждая. Сейчас мы представляли Господина Форта, и я не мог приветствовать родной клан как полагалось.

У огромного дымящегося костра стояли заместитель Ренерьяви и Анджети – в отличие от прочих, в простых серых одеждах; зато на их головах были сложные конструкции из сплетенных проволочных лучей с железными подвесками. Рукава геммет были закатаны – чтобы показать нарисованные на коже черные знаки тьмы. Руки тьмы, отмеряющие судьбу. Хедет, кайса...

Кланы окружали свои тотемы – и только вокруг тотема Скопы, бессильно разинувшего в крике клюв, было пусто. Наши спутники с носилками прошли к нему и положили на землю поверженный Знак.

В землю был воткнут шест с подвешенной к нему биркой с цифрой девять – бирка, выданная не появившемуся клану. Зазвенели железные подвески – Анджети сошел с места и под торжествующий визг гуделок снял бирку с шеста и поднял над головой.

Клан Скопы пал.

Белые личинки ползают по земле; родственники равнодушно смотрят друг на друга, не узнавая… Я содрогнулся от воспоминаний, но Наставник вновь сжал мою руку. Скопы плохо служили своему господину, и он оказался безумен – за то они наказаны.

Анджети искоса глянул на меня, озорно и словно в поисках одобрения, положил бирку на бронзовый поднос, обошел костер по кругу, и с поклоном протянул ее Старшим моего клана.

– Ноа из Девятого клана, – перекатывая слова на языке сказал Второй ученик.

Старшие косатки держали личины положенного спокойствия, но я видел, что они рады.

И так начался ритуал счета. Ради особого случая Геммет допустило изменение в порядке выдачи бирок, но это было допустимо: сначала заместитель Ренерьяви и Анджети начали обход кланов, которые шли за Косатками – Ренерьяви нес ларец, а Анджети доставал бирки.

Кланы были рады. Они возвысились на шаг не потому, что клан Скопы пал; потому что они, в отличие от морских орлов были старательны, были послушны и исполняли волю Учителей так, как должно. И были живы.

Двадцатым кланом должны были стать Электрические угри – это было учтено заранее – но их тотема еще не было в святилище, и поэтому их двадцатая бирка осталась ждать следующего года.

Потом Геммет вернулись к началу – к Совам и Анемонам, Зубаткам, Медузам, Китам и Морским скатам; били барабаны, жужжали гуделки, дым поднимался к небу, и церемония двигалась как заведено. Анджети подошел ко Второму ученику, который представлял Леопардов, к Пумам...

– Кхм, – Второй ученик перевернул бирку, рассматривая знаки. – Мне кажется, вы перепутали.

У него была бирка «хедет» – первая. А значит, у Пум, на чьих лицах отражалось нарастающее возмущение…

Я содрогнулся от непостижимого святотатства. У Первого клана, который был Первым двадцать лет – вторая.

– Ах да, – Анджети невозмутимо выхватил бирку у Пум, забрал у Второго ученика первую, и поменял их местами. – Простите.

Заместитель Ренерьяви стоял с пустым ларцом и полным безразличием на лице.

Другие кланы только сейчас заметили заминку: по нарядной толпе прошел шелест, и люди зашевелились, вытягивая шеи. Пумы следили за Анджети злыми глазами, леопарды были растеряны; церемония приветствия продолжалась, но я уже ничего не замечал, с упавшим сердцем предчувствуя скандал.

После завершения ритуала счета я не смог покинуть Наставника сразу – пока Наставник сам не покинул меня и не ушел к Морским Звездам. Клан Наставника, Морских Звезд, я так близко видел впервые, и они выглядели мрачно, и Наставнику были не слишком рады.

Шатер, где складывали принадлежности для ритуала, стоял за последним тотемом, и здесь уже толпились пумы, осаждая заместителя Ренерьяви, и голос Реньеяви разносился над ними, протяжно и насмешливо:

– К чему суматоха? Кто усомнится, что Первый клан велик и силен? Или ваше достоинство падает от того, что вам случайно подали неправильный номер?

Я и не сомневался, что Ренерьяви будет выгораживать Анджети. Сочувствия у него пумы могли не искать.

Анджети выскользнул откуда-то сбоку, пройдя мимо пум так, словно ничего не боялся. Он даже не снял железную звезду, и подвески громко брякали, отмечая его путь.

– Меня зовет к себе господин Наоку, – весело сообщил он, подхватывая меня под локоть и уводя прочь. Пумы следили за нами со злым прищуром.

Господин Наоку всегда приезжал на ритуалы счета кланов, но оставался в шатрах Геммет за оградой из белой веревки – как ученик, предавший учителя, он не мог осквернять место ритуала.

Я не мог представить, что сделает с Анджети господин Наоку, но Анджети вовсе этого не боялся.

– Я сначала хотел поменять Медуз и Зубаток, – с видом заговорщика прошептал он. – Медузы заслужили, после всего, что они с тобой сделали. Но Зубатки – всего лишь союзный клан, и не поднимется шума. А домен тоже тебе – нам всем – враг. Заслужили тоже.

Он болтал об этом так беззаботно.

Конечно, номера – это всего лишь числа. Но ритуал делал кланы суеверными. Они приняли это как предсказание – предсказание пред ликом Учителей, и это было серьезно.

– Как тебе это в голову пришло?! – негодование все же вырвалось наружу, и Анджети всплеснул руками:

– Ой, ну. Я всегда хотел это сделать. Всем светлым хотелось это сделать. Как было удержаться?!

Всем хотелось. Но сделал Анджети.

Мне хотелось ему ответить, и каждый раз я едва останавливал резкость. Мы, Геммет, были уязвимы. Мы, Геммет, получили свою силу, потому что светлые маги, несмотря на легкомыслие и тягу к разрушению, старались исполнять свои обязанности. Занять достойное место в обществе. Своим опрометчивым безумным поступком Анджети бросил тень на нас всех.

– Ты думаешь, нас пожалеют, если мы будем послушны?! – негодующе фыркнул он, когда я с трудом подобрал слова. Смягченные, мои возражения звучали слабо.

– Да.

Нас точно не пожалеют, если мы послушны не будем.

– Уж не беспокойся, когда я пойду к гибели, я тебя с собой не потащу, – Анджети издал презрительный смешок, и резко замолчал, опустив голову.

Мне бы сейчас развернуться и уйти. Оставаться после грубости не было резона, но я продолжал идти рядом, разглядывая его, словно впервые увидел – сосредоточенное лицо, зло кривящиеся губы и оттенок вины в том, как он хмурился. Его линии Офи были так слабы, что почти не видны.

Дружба с Анджети была из тех странных вещей, что я не мог объяснить. Из тех, что случились, но не должны были случиться.

Анджети не понравился мне с первого взгляда.

Я тогда только пришел в Геммет и проходил испытания. Второй ранг после испытаний получали все, кто отличал свечу от подсвечника, но у Анджети были все шансы не пройти.

В тот день мы были назначены помощниками старших магов на ритуале и, вроде бы, напарниками. Работой Анджети было написать на бумажных лентах нужные изречения, и он справился за пару часов, а потом болтался рядом. Ту халтуру, что он сделал, я бы не принял, но старшие маги это пропустили, и говорить им что-либо мне было не по статусу.

Никто не любит, когда ему указывают на ошибки.

Анджети был развязным и, что хуже, легкомысленным. Это было терпимо, когда он находился подальше от меня, но когда он начал лезть под руку, обсуждая каждый жест, и спрашивать, чего я вожусь, вымеряя расстояние между светильниками, мое терпение закончилось. Я исчеркал исправлениями его базовое Изречение, и Анджети молча ушел.

Провозился я до поздней ночи. Зато моя часть ритуала была сделана идеально – освещение тотема было ровно таким, каким нужно, какое он любил. Я уже возвращался в свою комнату, когда увидел, что одна из дверей приоткрыта, и из-под нее пробивается свет: Анджети сидел над верстаком и переписывал ленты заново, сверяясь с исправленным экземпляром и надолго зависая над каждой линией.

Судя по жалкой горстке законченных и высокой стопке пустых, шансов успеть у него не было.

За ритуал отвечал не я. Мне не было никакого дела, справится ли Анжети, и если его накажут, то, если уж на то пошло, за дело. Он, наверное, слышал мои шаги, но не поднял головы; я постоял у двери, ощущая сонливость и усталость, а потом вошел, сел напротив него и взял чистую ленту.

Мы закончили как раз к утру. Первые лучи солнца отразились в витражах, когда Анджети положил в стопку последнее Изречение, потянулся, впервые взглянул на меня и весело спросил:

– Говорят, ты из семьи темных магов. Это было ужасно?

Это было ужасно бестактно – но что еще ждать от Анджети. Я поправил ленты, и они сдвинулись с другой стороны, и я поправил их снова, и снова, и снова.

– Ужасно, – понимающе повторил Анджети и засмеялся.

И с того дня мы стали друзьями.

Это была неравновесная дружба, и я всегда это чувствовал. Анджети был младше меня на несколько лет и, несмотря на то, что у него был доступ в архивы, которого не было у меня, он всегда смотрел на меня снизу вверх, и исполнял мои просьбы с такой готовностью, что я старался просить как можно реже. Анджети знал, что я не одобряю его затей, и злился, но никогда не пытался попрощаться. Стоило бы.

Не было никаких причин для нашей дружбы.

– Я узнал про твоего медузу Мелвина, – примирительно сказал Анджети, глубоко вздохнув. – И твой Мелвин скучный. Есть возлюбленная, дети. Получил должность лет десять назад. Никаких историй. Но вот его учитель, Ория…

Анджети придвинулся ближе; его глаза ярко и с намеком блестели, и я ощутил гнусное чувство зряшности. Анджети не нашел ничего про Мелвина, но нашел про кое-кого другого.

– У его учителя, исполнителя наказаний маледжет Ории, было шестеро учеников. И где-то около этого времени данные о них в архивах Геммет исчезают. А потом пропадает имя Ории. Остался Мелвин, младшенький ученик, и старший…

– Благодарю. Больше ничего не требуется, – сказал я, предупреждая дальнейшее. Анджети открыл рот, но все же закрыл.

Мой отец никогда не носил знаки учителя, поэтому я не опознал их на Мелвине. Говоря честно, я не хотел их узнавать. Мне было любопытно, почему мой отец из всех медузок в гнезде оставил Мелвина в живых – мой отец не отличался добротой. То есть он был добр ко мне, к Нэштоне и к нашей матери, но это качество плохо ему давалось.

Я знал, что непочтителен. Моя роль хорошего сына оказалась провальной, хотя я старался.

У шатров Геммет пока что было тихо. В отличие от шатров кланов, украшенных каждый как можно ярче, наши шатры накрывала простая холстина, и только шатер господина Наоку был украшен белым контуром звезд. Анджети как будто замедлился перед ним – это был единственный знак волнения – и откинул полог, размашисто шагая внутрь.

Господин Наоку поднялся нам навстречу.

Анджети остановился, опережая меня на два шага; стащил с головы витую звезду и протянул ему.

Господин Наоку забрал символ устроителя ритуалов так же молча, и аккуратно положил на стол; и резким, злым движением схватил Анджети за капюшон и с силой опустил его головой на стол.

Я как будто ощутил тупой жуткий звук удара.

Анджети упал на колени; я дернулся от неожиданности, шагнул к нему и замер под взглядом господина Наоку.

Кровь маслянисто поблескивала на дереве. Краем глаза я видел, как по щеке Анджети стекает алая струйка, красное капает на пол.

– Глупые дети, – землистым тяжелым голосом сказал господин Наоку. – Вы не знаете, как вам повезло жить в мирное время. Как вам повезло, что кланы не дерутся.

Я попытался заговорить; вступиться, но клеймо на языке заморозило язык, и слова застряли в горле. Господин Наоку смотрел на меня мертвыми глазами, похожими на мутные стекляшки.

Я считал его правым.

Анджети заслужил. Будь я на месте господина Наоку, я бы врезал ему еще сильнее. Потому что отвечать за него перед Господином Форта будет господин Наоку, а Господин Форта совсем не расположен к светлым магам.

Я помнил, как горел Итуу-тек-ти. Анджети тоже помнил.

– Я только что выполнил задание Господина Френзелетт, – меня держало на месте то самое непонятное чувство ответственности, возникающее, когда называешь кого-то другом. – И я мог бы обратиться…

– Иди, Ноа, – сказал человек, который был господином Наоку. – Я должен сказать ему кое-что. Без тебя.

Снаружи я нервно прошелся у шатра, ощущая себя одновременно плохим другом и плохим подчиненным. Изнутри не доносилось ни звука, и не собирался же господин Наоку убивать там Анджети.

Тем более, Анджети следовало остановить. Иначе он дойдет и до гибели.

Мне было страшно за Анджети, и еще страшнее за господина Наоку и Геммет. Моя верность Геммет была вовсе не похожа на верность темных магов владыкам земли, но я ценил наш круг ритуалистов, где были такие же… как я.

Но теперь у меня были полезные знакомства. Я пошел ко Второму ученику.

Второй ученик был там, где ему полагалось – в своем клане, и Морские леопарды свободно пропустили меня к шатрам. Второй руководил подготовкой к какому-то ритуалу, но, завидев меня, сразу отвлекся.

– Мне нужна помощь, – начинать так прямо не было правильно, но от страха и волнения я не мог сосредоточиться. Тем более дело все равно пришло бы к этому; и Второму ученику вступление понравилось. – Тот маг, что перепутал номера, Анджети, мой друг. И я могу поручиться, что он сделал это не по указанию, не из намерения нанести ущерб домену Френзелетт, а по легкомыслию...

– Нет-нет-нет, – Второй ученик так яростно затряс головой, что бусины закачались во все стороны. – Я замолвил слово за тебя и твоего учителя, но если я буду защищать каждого светлого мага, мне не простят. Господин... светлые маги давно испытывают его терпение. Этого я сделать не могу, извини.

Жаль, но я мог его понять.

– Тогда передай мои слова Господину Френзелетт. Ты ведь можешь передать?

Мне казалось, что Второй разглядывает меня через бусины пристально и мрачно.

– Ты ведь понимаешь, что это сделает тебя должным владыке земли, ученик Эонры? Быть должником владыки темного домена неприятно. Говорю как будущий владыка темного домена.

– Передай.

– Твой долг передо мной тоже растет, – радостно объявил он и похлопал меня по накидке – по тому месту, где уже был вышит его знак. – Но у тебя странные друзья, ученик Эонры.

Да, особенно Второй ученик.

– Неподходящие для будущего придворного светлого мага.

– Я не...

– Кем еще ты можешь быть? – изумился Второй. Тем временем леопарды, какие-то другие леопарды, не те, которые были с нами в экспедии, вытащили из грузовика носилки, прикрытые алой плотной тканью, и Второй замахал рукой, указывая на шатер. – Я не очень понимаю воспитание светлых магов, а точнее, его отсутствие. Как тебе позволено ходить, сомневаться и ничего не понимать? Твоя семья настолько тебя не любит?

Это было невежливо, не говоря о том, что это не было правдой.

– Какой-то ужас, – Второй ученик продержал полу шатра, приглашая меня внутрь. Шатер был покрыт шкуркой морского леопарда с тёмными пятнышками. – В моем клане такого нет, и я на своей земле такого не допущу.

Говорили, что у леопардов каждому новорожденному вручали план будущей жизни.

– Светлый маг Ноа, – Второй крепко схватил меня за руку, позволяя носильщикам пройти мимо. – Также как твой друг. Вам только наносят вред, позволяя вот так барахтаться... в этой мнимой свободе.

Шатер был погружен в багровый свет: сперва я испугался, потом понял, что жировые лампы были накрыты красной тканью. На возвышении лежал чужак, и, по-моему, он был слегка мертвым.

– Но тебе повезло, что мы друзья! – жизнерадостно завершил Второй ученик.

Чужак был до подбородка накрыт накрытый плотной красной тканью. Смуглое лицо приобрело неприятный восковый оттенок – словно кожу чужака покрывал слой плотной мази. Я ошеломленно коснулся его руки, высовывающейся из-под ткани – его кожа была холодной, не ледяной, но такой холодной, какой бывает, когда жизнь внутри тела угасает.

Второй ученик коснулся его лба.

Я видел раньше, как лечат темные маги, но никогда не видел, как лечит владыка земли. Как линии Офи стекают с его пальцев и расходятся по телу жертвы, захватывая ее линии, проникают в них и перестраивают.

Чужак выгнулся на возвышении, хватая ртом воздух; упал обратно, корчась в судорогах; широко открытые глаза уставились вверх.

– Я ответственный владелец, – ответственно заявил Второй ученик. – Я не могу взять человека из иноземья в наши непростые дела. Но как я его оставлю? А вдруг он попадет в беду?

Судороги перешли в мелкую дрожь; взгляд чужака скользнул по Второму ученику, приобретая осмысленность, и чужак дернулся в сторону, попытался, потому что у него не было сил, пополз в сторону, утягивая с собой ткань. Я подставил руки, не давая ему упасть с возвышения, и чужак заметил меня, и вцепился в меня, слабый и дрожащий, как новорожденный котенок.

– Вам со мной повезло, – утвердительно сказал Второй ученик. – Скажи, что это так, ученик Эонры, потому что если мы не друзья, я не буду тебе помогать.

– Да, – я больше ничего и не мог сказать; никто не просил меня приходить. – Друзья.

– Вот и правильно, – согласился Второй и вышел из шатра.

Глава 19. Отчаяние

Я надеялся, что Второй ученик ушел, чтобы отправить сообщение с моей просьбой Господину Форта – чтобы Господин Форта не успел придумать плохого, получив только жалобу пум.

Чужак сел на помосте, скособочившись, и ощупывал голову. Мне показалось, что он касается своих старых линий Офи, тусклых и порченых, поверх которых теперь шли линии Второго ученика, похожие на мазутную сетку. Казалось, я вижу отпечатки пальцев.

Мне хотелось сказать, что я предупреждал – предупреждал не выделяться, не привлекать внимание владык земли – но кому и когда помогало злорадство? Поэтому я просто придержал его, не давая упасть. От моего прикосновения чужак словно впервые меня заметил, поднимая на меня глаза – его белки были такими прозрачными, что отливали в синеву – и сказал надтреснутым голосом:

– На тебе лица нет. А тебя-то за что? Я ему врежу.

Я открыл было рот. Закрыл.

– Эта тварь ушла? – тем же ровным тоном осведомился чужак.

– Второй ученик Господина Форта Френзелетт, – собственный голос показался мне ломким и еще менее впечатляющим, чем его. – Он оказал тебе милость, сделав своим слугой. Чтобы жить среди нас, тебе нужны Линии, чтобы соединиться с нашей землей, чтобы полюбить нашу землю…

– А что ж я не люблю? – цинично уточнил он.

– Еще не прижились.

– Ага, – чужак качнулся на месте с какой-то больной улыбкой. – Прижились.

– Ты служишь Второму ученику, и Второй ученик тобой владеет. Он хороший человек, – после всего, что я только что увидел, я не был в этом уверен, но будь Второй добр или зол, для чужака уже не было никакой разницы. Разница только в том, как скоро он смирится. – Мы все служим владыкам земли и анклаву…

– Да-да, – он зачем-то коснулся моей шапки; я не сразу понял, что он успокаивающе ее гладит. – Конечно, светлый маг Ноа, конечно.

– Разве у вас нет владык земли? – я уклонился от его руки и попятился к пологу шатра, готовясь позвать леопардов на помощь. Но чужак остался на месте, только следя за мной темными глазами. Теперь мне чудилось в них высокомерие – гордость, что еще у него осталась.

– Мы темные маги Тахика. Нашей силы достаточно, чтобы держать границы.

Теперь мне показалось, что я ослышался:

– Границы не надо держать.

Потому что чужеземье давит постоянно, и если мы не будем идти вперед, чужеземье победит. У чужеземья есть все время мира.

Чужеземье – мир.

Чужак отвел глаза. Но я и так знал, что особому двадцатому анклаву не приходится рассчитывать на другие анклавы. Мы никогда не встретимся и не сомкнем границы, даже если основатели об этом мечтали.

Пока шел ритуал, небо затянуло, и пошел снег – я откинул полог и с наслаждением глотнул холодный воздух, быстро поправляя шапку, мордочку косатки, плавники, пытаясь привести в порядок себя и мысли.

Всего было двадцать анклавов. Кроме нас осталось четыре. Однажды Мариан-пума вернется из экспедиции с погасшим Знаком и четвертого анклава.

Только наш двадцатый анклав избран. Только мы следуем воле Учителей. Этот мир будет наш.

Эта мысль растекалась по линиям Офи тягучим темным удовольствием. Леопарды, которые возились снаружи шатра, ответили мне улыбками, ловя через Офи мои чувства.

Наш, наш, только наш. Мы отодвинем границы за пределы мира, мы погасим звезды и заставим Явления замолчать.

– Эй, подожди! – легкие быстрые шаги чужака по снежной крупе были еле слышны. Он догнал меня с извиняющейся улыбкой: – Ноа, я не хотел тебя обидеть или напугать.

Он мог бы подумать, что я сбежал из шатра, а косатки и ученики господина долины Эонра не бегут, хотя он мог бы и перестать повторять мое имя, чтобы я не бежал, и я сухо сообщил, прекратив дергать шапку:

– Мне надо позвонить дяде.

Я все еще не поприветствовал клан. Сородичи могли решить, что я загордился. Но вести чужака к сородичам я точно не собирался, а чужак следовал за мной по пятам, и его глаза с крошечной яркой радужкой были похожи на порченый горный хрусталь. Так и хотелось достать их и раздавить.

– У тебя есть дядя, – с восторгом сказал чужак. – Наверное, у тебя еще и родители есть?

Теперь я тоже посмотрел на него подозрительно. Может быть, в их анклаве Учителя все еще смешивали землю, тьму и кровь, но в нашем люди рождались.

– У меня есть идея, – сказал чужак.

Глупая.

– Давай, я буду служить тебе?

Да, глупая.

– Я полезный, – дальше он замешкался, не зная, что полезного может предложить. Я остановился, вспоминая все, что он сказал ранее, во Дворце, когда мне пришлось принести клятву. В конце концов, он просит сам. Он мне должен. Никому не нравится быть должным. Я не совершу плохой поступок, если исполню его желание.

– Ты можешь мне помочь, – метка молчания на языке отдавала железом. Это было призрачное ощущение, потому что сейчас она не мешала. – Если запомнишь и передашь мне все, что люди вокруг тебя говорят о человеке по имени Эви.

Я был готов, что Второй ученик догадается моем намерении, и при чужаке начнет рассказывать исключительно об их с Эви дружбе. Но не мог никто не обмолвиться ни о чем. Тайны в анклаве не существуют долго. Уж в Геммет, где большинство тайн узнается и раскрывается, об этом знают.

– Эви, – повторил чужак. – Я сделаю это, Ноа из Десятого клана.

– Девятого.

– Но разве… – его лицо исказилось, и чужак вновь прижал ладони к вискам. – Девятого. Хорошо. Девятого.

У пункта связи была небольшая очередь. Чужак сегодня был наряжен в одежду Дворца, и поэтому мы заслужили любопытные взгляды, не больше.

Я знал, что дядя знает, что я уже вернулся, и ждет моего звонка там, в Итуу-тек-ти. Я держал его терпеливое ожидание в памяти, когда телефонная станция соединялась с нашим клановым домом. Я не сделал ничего, за что меня можно было осудить, но все равно сжимал трубку с волнением и растерялся от того, что дядя ответил почти сразу.

– Мой Ноа, – в голосе дяди дрожало торжество. – Я поздравляю тебя с завершением твоего первого похода. Ты проявил себя как верный воин клана!

– Я снимал кино про камни.

– Владыка земли Френзелетт доволен тобой. Он выразил глубокую признательность нашему клану…

– За мной охотился Господин Сова.

– Господин Френзелетт пообещал помочь нам вернуть «Косатку»; и, пока этого не произошло, предоставил место нашей команде на «Ужасном»…

– Я не прочитал литанию. Не спустился во дворец. Я ничего не сделал.

– Ты молодец, Ноа. Клан гордится тобой.

Я отодвинул трубку от уха и тихо сказал:

– Спасибо, мастер Эштем.

– Я всегда рад тебя слышать, мой Ноа, – растроганно ответил он.

Снег уже прекратился, но облака все еще клубились над долиной, рваные и глубоко-серые. Чужак успел замерзнуть и дрожал, обхватив себя руками.

– Занесло же вас. Еще б вы… – и зуб на зуб у него не попадал. – Начали сразу с полюса.

Я не чувствовал такой уж холод – но я был приспособлен, потому что Учителя учредили все справедливо. И к полюсу действительно было продвигаться легче.

– У нас сейчас дожди. Расцветает жасмин, кадамба и карникара, – тоскливо сказал чужак. – Павлины распускают хвосты. Ты вообще знаешь, как выглядит павлиний хвост? Он похож на глаза в небе.

Я представил, и мне стало жутко. Уж глаз на небе нам хватало. Но чужак выглядел таким подавленным, что мне захотелось его ободрить:

– А у нас, еще немного, и созреет клюква. А после к берегу приплывут кашалоты, горы мяса и жира...

Лицо чужака стало таким кислым, будто он съел бочонок клюквы.

Я довел его до шатров леопардов и указал направление. Мне не хотелось возвращаться туда, и чужаку тоже, потому что вскоре я снова услышал за спиной шаги. Тогда я остановился, испытывая дурное предчувствие, что я буду за руку отводить его к леопардам, а он бежать обратно за мной.

Поравнявшись со мной, чужак независимо сунул руки в карманы. Из его рта вырывались облачка пара, но, несмотря на быстрый шаг, его лицо все еще было бледным.

– Может быть, еще пройдем по округе? – с надеждой предложил он. Он отчаянно не хотел видеть Второго ученика, и я ощутил жалость. – Вон там, на холме, столбы...

– Это тотемы наших кланов!

– Загадочно. Идем?

Его слова утонули в белом свете.

Белом, призрачном свете.

Не было предвестий, признаков. Белый разряд неторопливо прокатился по небу от края до края. Я не услышал грома: только воздух беззвучно дрогнул. Новые разряды поднялись от горизонта и разбежались сетью трещин, и молнии замелькали одна за другой, собираясь в центре в ослепительный колючий клубок.

И с неба вниз потянулись руки.

Они были призрачны, не совсем материальны, но вместе с тем зримы; тысячи рук над всей равниной в белых вспышках света, тянущихся вниз в угрожающем жесте мольбы. Я видел ладони, белые ладони, простертые к нам ладони.

Не Скорбь. Отчаяние.

Я сделал шаг в сторону, не отрывая взгляда от неба. Я должен бежать к косаткам или геммет; косаткам или геммет; но геммет были ближе, и только поэтому…

Чужак так и стоял на месте, глядя вверх и шевеля губами.

– Мамочки, – сказал чужак. – Как же меня глючит.

Я схватил его за плечо и потащил за собой. Вокруг на холмах трубили рога, призывая клановцев к шатрам и тотемам, а не видел даже Наставника. Шло нападение, а я, как хороший ученик, даже не был с ним рядом.

Наставник стоял внизу, на берегу ручья. Подняв руки к небу. И Явление, которое уже касалось тотемов, ощупывало пальцами верхушки холмов, тянулось к нему.

– Назад! – я оттолкнул чужака и бросился вниз. Понимая, что не успеваю, и что Явление ползет по небу быстрее.

Земля дрогнула под ногами, вздохнула и раскрылась, швырнув меня во тьму.

Я не ударился. Земля подхватила меня мягко, почти нежно, и я сразу перекатился на бок, и приподнялся, опираясь на локоть. Вокруг была кромешная тьма; в стороне кто-то ругался, еще дальше перекликивались, ища родных; потом тут и там, в отдалении, начали зажигаться бледные огни. Темные маги обращались к линиям Офи, чтобы вернуть зрение.

На меня кто-то налетел, уронив обратно на землю, и по голосу я узнал чужака.

– Что происходит?! – он был напуган; ощупывал лицо, шарил по земле, и, будь я темным магом, я бы наверное слышал, как громко бьется его сердце.

– Владыки земли защитили нас, – я помог ему встать и посмотрел наверх. Я ничего не различал во мраке, но ощущал свободное пространство над головой, и панцирь земли, защищающий нас, и бой, идущий над ней. Владыки земли сотрясали небесный свод, и поэтому спрятали нас в укрытие. – Это было Явление.

– Ты тоже что-то видел? – теперь голос чужака звучал напряженно.

– Это было Явление, – вокруг было все больше людей, встающих на ноги, также ищущих друзей и близких, но я не видел Наставника. – Ты же видел в нашу первую встречу Скорбь.

– Глаз в небе, – еще более странно уточнил чужак.

– Глаз.

– Глаз в небе выглядит ммм... менее дико... – чужак надрывно всхлипнул, – чем руки.

– Там было Скорбь. Это Отчаяние, Эонра, – я определился, где видел Наставника в последний раз, и быстро пошел вперед. Меня снова не было рядом, когда нужно. Что я за ученик. – Разве у вас такого нет?

Чужак как-то странно хмыкнул:

– У меня ощущение, что у нас много чего нет.

Мы никогда не сомневались, что двадцатый анклав особенный.

Наставник просто появился передо мной из тьмы. И все словно залило слабым золотистым светом, проявляя контуры; свет блестящими лужицами собрался в его глазах.

– Мой ученик, – взволнованно сказал Наставник. – Я искал тебя.

Анджети на моем месте, наверное, легко бы сказал «а я вас». Я подумал об этом, но промолчал.

На чужака Наставник посмотрел быстро, но внимательно.

– Это мой наставник. Господин долины Эонра, – я представил Наставника только затем, чтобы чужак не придумал перед ним вести себя, как он обычно себя вел. Чужак не стал хмыкать, гмыкать, или что он там делал, когда услышанное ему почему-то не нравилось; вместо этого он уставился на моего Наставника так пристально, что мне захотелось закрыть ему глаза.

– А я из четвертого анклава, – сообщил чужак то, что никому не было интересно. – Из Тахи. И.. часто у вас... такое?

– Иногда, – ответил Наставник без улыбки и протянул к нему руку. Чужак невежливо отшатнулся, но Наставник все равно провел линию от его лба к подбородку: – «Отринув прошлое и сбросив оковы мы ступаем на новую землю»...

Мне казалось, что звучание Изречения выстраивались вокруг не как броня. Линии, оставленные Вторым учеником, не исчезли, но стали выглядеть симметричнее.

– Когда владыки земли преображают Чужеземье, след Чужеземья не исчезает до конца. Нашу землю делают нашей наши могилы, наша кровь, плоть и линии, смешанная с землей. То есть, – Наставник блекло усмехнулся. – Не наша, не светлых магов. Но когда людей в один момент погибает слишком много, их плоть и Линии не успевают как полагается раствориться в земле. И они остаются. Память о них слишком сильна, и они не могут уйти. «Скорбь», Нованорк, «Отчаяние», Эонра...

Он обвел рукой круг, и мрак начал медленно тускнеть. Стала видна линия горизонта, изгиб холмов и тотемы, а под ногами я уже различал каждую травинку. В долину ворвался ветер – владыки земли сняли защиту.

– Мы спрятались в доме, а они заглядывают в окна, царапают двери, – Наставник неспешно пошел вперед, сделав знак идти за ним. Чужак потянулся следом, мне захотелось его оттолкнуть. Но Наставник вдруг обернул ко мне, и свет в его глазах потеплел: – Я должен прочитать Изречение и тебе, ученик? «Земля укроет нас, и в её глубинах, спокойных и темных»...

Он оборвал сам себя, и между его бровями легла тревожная складка.

– «Неведомый простор лег перед нами, и нам храбрость дана, чтобы сделать шаг»... – и снова замолчал.

Он намекает, что я нерешительный? Теперь Наставник выглядел расстроенным. Но мы все равно уже приблизились к шатрам Геммет. Я видел господина Наоку в окружении наших, и, уловив отголосок его тяжелого размеренного голоса, я понял, что не хочу с ним сейчас встречаться. Я не осуждал его. Но я не хотел быть с ним рядом.

Тем более, Анджети я не видел. Я указал Наставнику на чужака, используя это как повод ускользнуть.

Наша кухня была вынесена в отдельный шатер с краю, и под пологом было тепло. Чужак сразу подобрался ближе к очагу – его знобило то ли от холода, то ли от линий. Я хотел накормить его горячим, и, так как сегодня шел снег, как раз варили горячий суп из китовой кожи и жира.

Это была нежная молодая кожа и большие золотистые куски сала. Повара старались.

Чужак зажмурился перед первой ложкой, а потом зажал рот руками.

Неудивительно, что чужака шатало от ветра.

Я пододвинул ему растертые ягоды, и он все же съел несколько ложек, прежде чем спросил, из чего это.

– Голубика, – я не торопился отвечать, дожидаясь, пока он доест. – Брусника. Жир моржа.

– Очень вкусно, – страдающе ответил он. – Спасибо.

Тогда я попросил на кухне успокоительный отвар.

Чужак все равно уже клевал носом, согревшись, и устроился на лавке так, будто собирался у нас жить. Я ощущал себя, будто оскорбляю темные домены, когда передавал ему вязаное покрывало со второй скамьи, чтобы он положил под голову. Что плохого в том, чтобы служитель темного дворца прикорнет у нас на лавочке, на полевой кухне, за трубой очага? Так вот у нас хорошо.

– Столько светлых магов в одном месте, – чужак говорил уже сонно, смотря на огонь. – Странно.

– У вас их нет?

– Почему, есть. Они живут среди людей, – он как будто возмутился, но потом задумчиво добавил: – Только недолго.

Дежурные повара выглядывали из-за занавески и смотрели на нового человека блестящими глазами. Я не стал сгонять его с лавки и оставил среди геммет. Второй ученик, если ему нужно, пусть приходит за своим имуществом сам.

Все шатры вокруг кухонного покрылись инеем. Я посмотрел небо – обычное бледное холодное небо, на землю – обычную, смерзшуюся землю, на черные следы, оставшиеся на изморози.

Кровь и плоть светлых магов только отравляют землю. Говорят, что если пролить на землю много светлой крови, то из нее родится звезда, которая будет бродить под землей, цепляясь за подземные скалы.

Подземные звезды были злы и опасны. Эви умел с ними сражаться.

Я знал, что ради анклава об Эви следует забыть, но порой мне хотелось, чтобы хотя бы его кровь смогла отомстить.

Анджети я нашел в шатре заместителя Ренерьяви. Анджети лежал на раскладушке, сложив руки на груди, голова его была перевязана бинтом, и был Анджети бодр и нездорово весел. Завидев меня, сразу завозился, привставая:

– Господин Наоку снял меня с Круга, – блестя глазами, сообщил он. – Лишил всех рангов до первого. И теперь запрет меня в архивах. Навечно!

И трагически хлопнулся обратно.

Как по мне, Анджети легко отделался. Господин Наоку не выгнал его из Геммет и не лишил защиты, а демонстративное понижение в ранге было скорее для успокоения Первого клана. Но я пригляделся, оценив пунцовые щеки, наигранно громкий жизнерадостный голос и бегающий взгляд, и подтащил к раскладушке табуретку, сел и спросил:

– Что?

Анджети отвел глаза, сцепив пальцы в замок, и неохотно признался:

– Господин Наоку отказался взять меня в ученики. Снова.

Я лишился дара речи, только и хлопая глазами в ответ. То, что господин Наоку должен взять его в ученики, Анджети придумал себе еще до того, как чуть не уронил господину Наоку строительные леса на голову. Потом Анджети по всем правилам устраивал засады, выпрыгивая перед ним в самые неудачные моменты, так что господину Наоку он, несомненно, примелькался – но все геммет также заранее знали, что господин Наоку проклят и не берет учеников.

Не после того, что случилось с Летеа. И уж точно не после того, что Анджети сделал сегодня.

– Ты… не нашел иного времени? – я наконец сумел составить вменяемое предложение.

– Я подумал, что, раз он на меня так зол, ему не будет меня жаль? Можно проверить, погубят меня Учителя или нет.

Анджети бесхитростно моргал на меня, а я не знал, ругаться или смеяться. Татуировки алу на лице Анджети уже выцвели почти до неразличимости – его возраст алу прошел; он все еще был младше, чем я, когда господин Наоку вручил мне Наставника, но и Анджети пора было думать о будущем. Сжигающий его свет был ничуть не слабее моего.

– Найди себе нормального учителя и не морочь всем голову, – я сам ощутил, что говорю как господин Наоку. Анджети уныло вытянулся на раскладушке:

– И то правда. Какой ты правильный, Ноа. Какие говоришь правильные вещи.

В шатер вошел заместитель Ренерьяви и поставил ларец с бирками на стол, где уже лежали принадлежности для ритуала, и коснулся знаков геммет на накидке, приветствуя Анджети – и даже меня – с заметной теплотой. Анджети подскочил и оперся на мое плечо, потеряв равновесие, и умильно попросил:

– Наставник Ренерьяви, а возьмите меня в ученики!

Я сжался, ожидая окрик на такую наглость. Заместитель Ренерьяви сдвинул брови, окидывая Анджети взглядом, а потом – я не поверил глазам – легко улыбнулся и сказал:

– Лежи, ученик. Отдыхай до завтра.

– Вот и все, – когда заместитель Ренерьяви вышел из шатра, Анджети снова вытянулся на раскладушке и сложил руки. – Все просто.

Все было так просто.

Может быть, вся сложность только и была в моей голове.

***

Для нас с Наставником разбили отдельный шатер. Его полог был откинут, шатер смотрел на скалы, и внутреннее пространство заполнял ровный белый свет. Наставник еще не пришел, и я закрыл глаза.

Эонра, склонившаяся к Наставнику.

Тьма дворца за его спиной.

Свет жег веки изнутри и заполнял голову монотонным гудением. Я ощущал себя отвратительно бесполезным. Я хотел быть хорошим учеником и хотел заговорить, но не мог себя заставить.

Я выложил на раскладной столик чистую тряпицу и перекись, и вытащил футляр, который подарил мне Наставник. Мое имя на крышке было выжжено твердой рукой, аккуратно. Я провел пальцами по рельефным буквам и сдвинул крышку.

Иглы остро щерились на меня.

Я закатал рукав, положил руку на столик; вытащил первую тонкую иголку и поднес к коже.

И остановился. Игла зависла в воздухе, и мне хотелось зажмуриться; не боль, а предчувствие боли. Тонкий чуть не с волос кончик металлически блестел.

Иглы использовал Эви, использовал Наставник. Они не боялись.

Я мог представить, как это делал Наставник: Наставник был печально равнодушен к боли. Но я не мог представить Эви. Я воображал, как Эви сидит за столом, на том месте, что я, и держит иголку, улыбается своей обычной спокойной улыбкой, которая освещала весь мир – и не мог продвинуться дальше. Что-то в груди восставало против мысли, что Эви может испытывать боль.

Хотя я знал, что он также равнодушен, как Наставник. И что на его коже, может быть, тоже нет живого места.

Эви обещал мне помогать. Я представил, что он сидит напротив, с сочувствием глядя на меня, и только разозлился – мне все еще хотелось, чтобы кто-то держал меня за руку.

Я задержал дыхание, защипнул кожу и проткнул ее иголкой.

Это было больно ровно настолько, как было больно от укола. Показалась маленькая капля крови. Я перевел дыхание и вытащил вторую иглу.

Решиться на второй раз, несмотря на то, что я уже знал, что будет, оказалось сложнее. Я воткнул иголку со злостью, поторопился, и закровило сильнее. Я промокнул кожу тряпкой и понял, что забыл произносить Изречения.

Досадно.

Третью иголку я держал дольше, чем две предыдущие.

– «Мы ступили на землю»... – вместе с короткой вспышкой боли в ушах зашумело; я услышал грохот прибоя и восторг безбрежного простора, и эхо, как будто множество голосов повторяло вслед за мной.

Кожу, где были продеты иголки, слегка пекло. Я взял четвертую.

– Что ты... Стой!

От неожиданности я промахнулся и просто воткнул иголку в руку чуть не на всю длину. Чужак подбежал к столику, чуть не швырнув на него кружки, расплескав содержимое, и потрясенно уставился на мою руку.

– Я учусь магии, – я стиснул зубы, вытаскивая иглу, и вытер кожу тряпкой. Для темных магов все это были игрушки – у них был совершенно иной уровень работы с собственным телом и ощущениями. Темным магам мои трудности были бы смешны. Но ведь я никому это и не показывал.

– Если это наказание, – чужак перехватил мою руку. Мне очень сильно захотелось закрыть глаза и увидеть свет. – То ты можешь этого не делать.

– Я учусь. Магии.

– Кто тебе приказал? Тварь? Или этот человек, наставник? – чужак не пытался удержать меня силой – его рука мягко лежала поверх, и он говорил с сочувствием. – Не надо.

И тем сильнее меня душила злоба.

– Это мой шатер. И я тебя не приглашал.

Он убрал руку; отступил на несколько шагов; бросил на меня странный сожалеющий взгляд и ушел.

Я закончил к полуночи, когда над землей поднялся туман, полный сырости и дыма костров. Откинулся на спинку стула, ощущая, как меня потряхивает и схватил со стола оставленную чужаком кружку, благо, там что-то бултыхалось на дне, и одним глотком допил остывший клюквенный настой. Иглы серебристой лентой шли по руке, окрашенные розовым.

Учителя были мной довольны.

Глава 20. Тотемы

Наставник пришел ко мне, когда я понял, что не знаю, как вынуть иглы обратно. Я не мог себя заставить, и только смотрел, как тусклый свет отражается на металле.

Наставник вытащил их одну за другой и аккуратно перевязал руку, что, наверное, можно было не делать. Не говоря ни слова, за что я был ему благодарен.

Второй ученик пришел за чужаком на следующий день. Я несколько раз повторил чужаку, что он не может никому врезать, и, надеюсь, чужак внял; Второй ученик торопился и расстроенно сообщил, что не может задержаться. Я со спокойной душой ответил, что не расстроен.

Второй день Круга Двадцати прошел спокойно. Обсуждали производственные комплексы, корабли и подготовку к зиме, обычные темы, которые не вызывали затруднений. Вопрос контроля над светлыми магами, как и всегда, вызвал поддержку – но так как господин Наоку, вопреки обыкновению, пришел на собрание, с оглядкой – а господин Наоку предложил подумать, что делать с количеством маледжет, и все переключились на маледжет.

Другие анклавы уже не могут присылать нам столько людей для охоты, столько нужно, и все знали, что двадцатому анклаву не нужно столько убийц. Домены, как я понимал, хотели увеличить количество маледжет у себя и уменьшить у ничейных земель, и в итоге никто ни на что не договорился.

Потому мы с Наставником вернулись в Итуу-тек-ти.

Итуу-тек-ти изменился за время, пока нас не было: Зубатки убрали обломки домов, и даже трещины в земле начали смыкаться, лишая Итуу-тек-ти неповторимой атмосферы жизни на развалинах. Я шел по городу в смутном сумеречном состоянии и уже не спорил, когда Наставник привел меня к своему дому.

На верхнем этаже мне уже были подготовлены комнаты, куда доставили мои вещи. Комнаты, на мое удивление, светлые – в каждую выходило несколько узких окон. Окна выходили на море, чтобы я, как с доброжелательной иронией сказал Наставник, не смотрел на домены.

Окна комнат Эви смотрели на домены.

Я наконец сменил походную одежду на домашнюю, а потом, на следующий день, на праздничную – за удачное завершение похода требовалось поблагодарить Учителей. Рука все время болела, и, несмотря на то, что я вернулся в родной Итуу-тек-ти, мутная тревога не проходила.

На душе чуть посветлело, когда утром я спустился вниз по деревянной лестнице: в гостиной горел огонь, бросая на стены теплые оранжевые отблески, и Наставник сидел у очага, подкармливая пламя бумагами из картонной папки.

Потом я разглядел, что это та папка с бумагами Эви, которую Наставнику отдал сова Тофит.

Я успел подхватить очередной лист перед тем, как Наставник его взял – и там был просто список имен.

– Список людей, которые погибли в Нованорке, – Наставник пожал плечами и кинул в огонь то, что походило на нарисованную от руки карту. – Это не было секретом, но эта информация теперь только у господина Наоку, и он выдаст ее только особым людям по особому запросу. Я говорил Эви не лезть.

Напоминание о Нованорке отозвалось в груди уже ослабшей тупой болью.

Мне сказали, что Новаронк погиб мгновенно.

Что защитное поле, которое поддерживала башня, схлопнулось в доли секунды. Что жители перед смертью даже не успели понять, что случилось. Что они не мучались.

Я помнил синий купол, и бьющееся внутри синее пламя.

Я шел к нему всю ночь по замерзшей равнине. Я не помнил холода, но помнил, что на глазах выступали слезы и замерзали. Нованорк погас к утру, а я так и не сумел дойти – меня перехватили доменовцы, приехавшие на помощь. Потом начались поиски и расследование, о которых мне никто ничего не рассказал.

Тепловая башня рухнула на город. Мой куратор никому не передал мое предупреждение.

«Вы не могли знать, верны ваши предчувствия или нет, – сказали мне Судьи. – Видения будущего – тонкая материя. Никакой пророк не может быть уверен, верно то, что он видит, или нет. Не будь вас, город тоже неизбежно бы погиб. Ваше предчувствие спасло вам жизнь. Будьте благодарны».

Я сказал Судьям, что виновен, а Судьи сказали, что нет. И тут я начал с ними спорить и заслужил свое первое взыскание.

Тепловая опора падает на город. Город сгорает в синем пламени.

Я еще раз просмотрел список, прогоняя подступающую тошноту. Все, с кем я учился, все, кто меня учил, прохожие на улицах, мой куратор, врач, комендант общежития, которая вечером пожелала мне доброй ночи, поливая цветы – я до сих пор не мог это осмыслить. Только на душе стало так гнусно, как будто в окна заглянуло синее око Скорби.

Мы не смотрели в глаза Скорби, не хотели. Мы должны идти вперед. Я еще раз вернулся в начало списка.

– Здесь много доменовцев. И даже с высоким статусом, – заметить было несложно, Эви их подчеркнул. – Что они все делали в этот день в Нованорке?

Среди наших ходили увлекательные слухи про подземные уровни под Нованорком, древние хранилища, загадочные исследования. Сплетничать об опасности, спрятавшейся под ногами, было приятно.

Тепловая опора падает на город. Город сгорает в синем пламени.

– Надеюсь ты понимаешь, ученик, что в этом уже нет никакого смысла, – Наставник протянул руку, и я вернул ему лист бумаги, а потом до конца досмотрел, как он корчится в пламени.

Я был уверен, что Наставник перед сожжением внимательно изучил все бумаги. Но мне увидеть не позволил. Я сел рядом с ним, на пол, и некоторое время мы смотрели в угасающий огонь, а потом Наставник кинул туда картонную папку, а я спросил:

– Почему Эви поссорился с Господином Форта?

Раньше я бы не решился спросить, и я и сейчас не знал, ответит ли Наставник, но он ответил:

– Я не знаю. Эви сказал мне, что все улажено. Я звонил Господину Форта, и Господин Форта ответил также.

Я поневоле испытал досаду. Для такого известного человека, каким был Эви, для человека, который всегда на виду, вокруг него было слишком много «не знаю». Как можно было не узнать, когда Эви еще отвечал, Эви был еще жив?

– Эви уже закончил обучение. Я не лез в его дела, – в голосе Наставника послышалась такая мука, что мне стало стыдно. – Он был взрослым разумным и умелым магом. Я доверял ему всецело.

Мука и сожаление. Наставник встал, и его лицо стало замкнутым и жестким, когда он сказал:

– Идем.

Из дома Уифе за нами прислали машину. Я думал, что нас привезут на пристань, но машина поехала в собственно дом Уифе, а потом к личному особняку Нараи, и настроение там было угнетающе траурным. Рифовые рыбки сидели на крыльце и утирали глаза, а в коридоре мы столкнулись с женщиной из клана Электрического угря, которая вела за руки двух плачущих девочек. Комната, из которой она вышла, была похожа на больничную палату, и я успел испугаться, что состояние Нараи с его легочной болезнью настолько ухудшилось, что он решил попрощаться с собственными детьми.

Нарая лежал на кровати у окна. Всегда смуглая кожа приобрела совершенно нездоровый цвет; его лицо закрывала дыхательная маска, а шланг шел к пищащему аппарату. За ним наблюдали два врача – из электрических угрей и анемон из домена Уннерит. Я видел, как Наставник коснулся кольца-печатки с гербом Уннерит, прежде чем их приветствовать.

Когда мы приблизились, Нарая лишь шевельнул пальцами с прицепленными датчиками, заставив аппарат запищать громче, и медленно открыл глаза.

В мутной черноте плавала боль и усталость.

Наставник молча смотрел на него сверху вниз.

Тем же медленным, как через воду, движением Нарая стянул маску – аппарат зашелся в визге, и врач, сидящий в стороне, приподнялся, но по знаку остался на месте – и Нарая криво усмехнулся:

– Учителя... не простили.

– Святилище, – сказал Наставник. Не для него, для меня. Я помнил, как Нарая разрушил священное место в долине Эонра; как разлетались мирные кости; Учителя, конечно, не могли спустить это. Его вина была определена, и кара неизбежна.

Я помнил, как Нарая свалил вину на Наставника, как будто это было шуткой. Но, смотря на жалкую, словно съежившуюся фигурку в расшитом халате, на измученное лицо, на спутанные мокрые от пота волосы, я ощущал не справедливость воздаяния, а страх.

Нарая вдруг дернулся и прижал руки к груди, и зашелся в булькающем хрипе, который сменился приступом удушья, и врачи тотчас же бросились к нему. Наставник разглядывал его холодным прозрачным взглядом, полуприкрыв веки, а потом кивнул и развернулся:

– Офайот Нарая предстанет перед Учителями, вымаливая прощение, – сказал он вновь для меня.

На море было тревожно. Вдоль горизонта поднимался синий вал – шел шторм. Для Нараи выбрали самый быстроходный катер, но я все равно беспокоился, как он перенесет путь. Тем более, без медицинских аппаратов – Нарая даже не взял с собой врачей, только двух охранников, рыб-молотов, а у штурвала встал Наставник.

Нараю удобно устроили в единственной каюте. Между подушек, одеял, которые могли поглотить всего Нараю. Он был в каюте совсем один, и я остановился у дверей, а потом осторожно вошел внутрь, потому что Нарая лежал, вытянувшись, и не было видно, что он дышит.

Легкий катер прыгал по волнам, и на каждом прыжке голову Нараи мотало на подушке. Он приоткрыл глаза, приветствуя мое приближение, и я сел рядом, наблюдая, как по его лицу расплывается улыбка.

– Ты хороший, косатка Ноа, – его шепот был настолько тихим, что приходилось наклоняться, чтобы расслышать. – Я не умру. Мне не позволено.

На каждом слове в его груди что-то свистело. Он взял меня за руку, и его прикосновение было холодным и влажным.

Я растерянно разглядывал человека, который лежал передо мной: Нарая, глава дома Уифе, ученик господина Уифе, ученика Господина Холмов, который учил Сейтелина, который учил Наставника – я знал связывающие нас линии, но я их не чувствовал. Нарая не был добр к своим ученикам, но мало кто из темных магов был к ним добр; Нарая был эгоистичен и сумасброден, но сделал немало хорошего для Итуу-тек-ти. Он нарушал правила слишком долго, чтобы за это не поплатиться, и мы с Наставником сопровождали его как надсмотрщики. Это было правильно. Я не любил Нараю, и я все равно сидел у его постели.

Нарая вновь отнял маску от лица – я ощутил ментол, мяту и сладковатый запах, который не смог определить – и в его движениях и лице появилась живость, когда он хрипло спросил:

– Хочешь знать, откуда моя болезнь? – и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Когда я был в Кругах, Учителя сказали, что я талантлив и могу пойти дальше. Я не прошел испытание.

В его глазах, блестящих от слез и черных, как морская галька, застыло странное выражение – как будто Нарая смотрел в пропасть.

– Господин Уифе вымолил мою жизнь. Он считал, что он виноват. А может, Учителя захотели показать свою власть, как они любят...

– Нарая! – резко сказал Наставник по ту сторону двери.

– ...хотя господин Уифе всегда служил им верно, – Нарая показал зубы в жутковатом оскале. – В нашей Линии хорошие наставники, да, ученик? Мой наставник Уифе был хорошим. Он обожал своего наставника. И Господин Холмов тоже был хорошим. Хороший светлый маг, хороший темный маг, хороший учитель, хороший владыка домена. Идеальный во всех масках. Когда господин Уифе писал любимому учителю письма, Господин Холмов отправлял ему в подарок корабли, чтоб только заткнулся.

Я знал о том, что четвертым учеником Господин Холмов взял Уифе из клана Рифовых рыбок, чтобы проверить, сумеет ли обучить темного мага. И у него получилось. У Господина Холмов все получалось. Это была хорошая история, и я говорил себе, что у Нараи злой язык и Нарая постоянно лжет.

– Сейтелин, может, единственный, кто вызывал у него что-то искреннее… В какую чудную Линию ты попал, милый ученик! Мы наследники их всех.

– Сейтелин, – имя человека, который обучал Наставника, сразу привлекло внимание, но я с трудом заставил себя задать вопрос. О Сейтелине как о человеке было известно совсем мало: плохой ученик, ученик-жертва. – Вы его знали?

Нарая затрясся в приступе то ли кашля, то смеха:

– Да Сейтелин был самым нормальным во всей нашей Линии! Но жизнь у него была дрянь, – и неудачно дернулся и выронил маску, и тотчас же захлебнулся, шаря руками по простыне. Я подхватил маску и помог вернуть на место, и Нарая замолчал надолго.

Волны тяжело плюхали на иллюминатор и заливали его белой пеной. Сквозь приоткрытую дверь пробивался свет из рубки, и было так сумрачно, как будто мы шли ночью.

– Ты мне нравишься больше, чем Эви, ученик, – прошептал Нарая, и я чуть не подпрыгнул от неожиданности. – Эви сиял так, что глаза слепило. Нет, Эви ни в чем не был плох. Эви был лучше всех – а кем все были рядом с ним? Кем мы-то были для него? Он дарил надежду, но это все была ложь, ложь. Он умер.

Я хотел вырваться и уйти, но не мог, прикованный горячечным шепотом.

– А ты такой же, как мы. И ты утонешь вместе с нами. На глубине, во тьме…

Наставник не сразу сумел подвести катер к пристани. Была сильная качка, ветер срывал с волн пену и сыпал холодными брызгами.

Мокрая песчаная коса оставалась все там же, и многорукие черные тотемы все так же поднимались на фоне туч. Рыбы-молоты на руках снесли Нараю на песок, и там его подхватили мы с Наставником, с двух сторон поддерживая под руки. Нарая был уже без маски, и дышал мелко и часто, и еле волок ноги, так, что его почти приходилось тащить. Благо, он был невысоким и легким.

Мокрый песок разъезжался под ногами. Тотемы приближались медленно, и в штормовом полумраке не было видно ни украшений, ни ярких красок – рев моря, угрожающе вздымающиеся вверх черные руки.

Мы поставили Нараю у ближайшего тотема, и Нарая сразу упал на колени, а потом на бок, на землю. Зашевелился, пытаясь ползти к подножию тотема, загребая пальцами землю, но Наставник отступил, покачав головой, и взял меня за руку.

– Учителя милосердны, – сказал он, когда мы вошли в лабиринт между тотемов. Здесь было тихо; море отдалилось и превратилось в далекий ропот, и я чувствовал на лице слабые порывы ветра и слышал, как пересыпается песок.

Тотемы двигались, когда оставались одни, и, наверное, сейчас, когда мы проходили мимо них. Но жертвенное место всегда оставалось в центре, где бы ни был центр.

Наставник высыпал в бронзовую чашу щепки из расшитого мешочка, который принес с собой, и поджег. Дым пах медвяной сладостью, как древесина деревьев, что Мариан привез всем в подарок с далекого юга, и Наставник поднял чашу выше, чтобы тотемы могли обонять аромат, и с чеканной холодностью произнес:

– Я благодарю вас за благополучное завершение пути. Я благодарю вас, что вы подарили мне хорошего ученика.

Это было вежливо.

Я посмотрел в сторону, моргая от песка и ветра и неудачно вспоминая, что Нарая сказал об искренности. Наставник поставил чашу передо мной, и я снял с руки повязку и кинул ее на угли. Бинты с засохшими пятнышками крови едва ли, сгорая, пахли бы приятно, но поваливший дым был все так же сладок.

Было время, когда я проводил между тотемов дни, сметая песок и обновляя краску. Поначалу я хотел сказать благодарность, но, как хороший ученик, я имел право и высказать просьбу. Учителя были добры, и я хотел напомнить об этом.

Я поднял чашу над головой и сдавленно произнес:

– Я прошу о милости.

Мне казалось, что тотемы приблизились ко мне и склонились надо мной, и обняли меня руками и крыльям, подхватили и вознесли вверх, выше…

Полосы туч лежали над морем, сизо-черные, темно-синие. Шторм бушевал вокруг, не касаясь острова.

Мы вернулись к катеру раньше Нараи, и ждали его довольно долго, и рыбы-молоты подскочили с явным облегчением, когда вдали показалась идущая фигурка. Как ритуалист, я был привычен к святилищам, но рыбы-молоты чувствовали себя неуютно.

Нарая шел уверенным широким шагом; халат болтался на исхудавшем теле, но на лице главы дома Уифе сияла широкая самодовольная улыбка.

– К началу зимы я должен взять ученика, – легкомысленно объявил он и легко взлетел на палубу. Я стоял близко, и только поэтому заметил, что он досадливо дернул головой. Из моря взметнулся столб воды, утыкаясь в облака; катер накренился на правый борт, но выправился, огибая водяной смерч по кругу. Еще несколько тонких смерчей уже ходили дальше в открытом море в молниевом сиянии.

Нарая был сильным темным магом. Темные маги, которые могут управлять внешними водами, очень редки. Поэтому Нарае всегда было многое позволено.

Выплеснув раздражение, Нарая уже спокойнее оперся о поручни, но я видел, что он кривит запекшиеся почерневшие губы:

– Может быть, мне устроить между ними соревнование, и выживший...

– Нарая, – с укором сказал Наставник.

– Ты прав. Они все рыбы. Никчемы – хороших быстро разбирают, – согласился Нарая, смотря почему-то на меня. – Тогда пусть мне выберет Наоку.

– Нарая!

– А что? Тебе удачно выбрал.

Нарая дышал легко, как будто не было ни масок, ни ингаляторов. Его болезнь не ушла, но отступила, и вместе с ней исчез и тот непривычный тихий Нарая и вся его искренность.

Море больше не грохотало, остался лишь шум дождя: ливень шел перед нами и за нами, не трогая катер. Потоки воды срывались со скал и заливали глаза Великих, и синие глаза враждебно смотрели сквозь воду.

Итуу-тек-ти ливень не пощадил. Но на пристани все равно ждали вымокшие рифовые рыбки, и рыбы-молоты, и зубатки, и морские анемоны, и морские ежи, и прочие обитатели дома Уифе, и женщина-угорь с дочками. Наставник следил за встречей, поворачивая на пальце кольцо-печатку, а потом ушел разговаривать ко врачу из домена Уннерит.

Мне всегда казалось, что Наставник связан с доменом Уннерит сильнее, чем с прочими, но я привычно подавил неподходящие ученику мысли. Я больше не был нужен, и Наставник позволил мне уйти.

Дождь стих до мороси, и между туч уже проблескивало солнце. Кожу чуть покалывало от прикосновения рук, крыльев, и голова кружилась, как будто я все еще был на палубе раскачивающегося катера. Мне всего и надо было снять одежду, в которой я побывал в святилище, и надеть обычную – а потом я отправился искать сестру.

Косатки в Итуу-тек-ти были не хозяевами, а гостями, которые живут в доме настолько дольше хозяев, что их уже не выгнать. Все окрестные скалы были нашими владениями, и я всегда мог найти сестру, где бы она ни была.

Сестрина компания переехала из засвеченной базы в новую, за дальней сопкой. Теперь убежище устроили в выброшенных на берег железных контейнерах; старшие на траве играли в нарды, мелочь разбирала какой-то хлам, а сестра стояла, прислонившись к контейнеру, и похлопывала по ладони дубинкой. Вместо гвоздей к дереву на смолу были приклеены осколки стекла.

Между контейнерами, очень неловко притворяясь грудой мешков, прятался грузовик. Я отогнул мешковину, рассматривая вмятины на дверцах, разбитое лобовое стекло, пятна крови и чужой клановый герб, и вернул завесу на место.

– Я защищаю интересы клана, – с напором начала сестра, даже не став дожидаться моих слов. – Я воин, мой милый брат – светлый маг, и мы вместе служим, чтобы возвеличить клан!

Я не стал дослушивать, как родители бы за нас радовались. Они, может, и да.

Младшие девочки, лет по десять, отпарывали с трофейного барахла, тентов для лодок и хороших кожаных курток гербы клана Пустельги. Клан Пустельги не входил даже в большую двадцатку. Без своих союзников из клана Скопы они не могли защититься. Юные косаточки, на прошлом налете получившие отпор, в этом налете добились успеха.

– Старшие сказали нам разобраться самим, – сестра глянула в небо, невинно насвистывая. – А клан Скопы в этот раз не пришел. Ой какая неудача!

Возвращаться к подраненой жертве правильно. Кружить стайкой, потом броситься.

Сестра уже надела трофейную куртку и сдвинула шапку назад, и ее волосы, белые и черные, как нам положено, были украшены красными бусинами. Красная полоса была на ее губах, две диагональные красные полосы шли от глаз к уху. Ее рука все еще была перевязана, но двигалась гораздо лучше. Я ощущал грусть, но не разочарование, потому что Нэштона всегда была такой.

Тот порыв родственных чувств, который появился, когда я смотрел на распавшийся клан Скопы, уже угас, но я помнил о нем. И, зная, что если не сделаю это сейчас, то не сделаю, я шагнул к ней и крепко обнял.

Она удивленно замерла.

– Смотри-ка, – в ее оценивающем голосе звучало то же удивление, – поработал на домены, и уже похож на человека.

Я слышал, как дубинка упала в траву; а потом сестра сжала меня в ответных объятиях.

***

Однажды сестра разбудила меня утром и сказала собирать вещи.

Лувика была в своей домашней лаборатории и смотрела в микроскоп, подкручивая колесики. Дверь в гостиную была открыта, и мы старались тихо прокрасться мимо, но Лувика все равно услышала и спросила, не поднимая головы:

– Дети, вы куда?

– Проклятая кровь кипит в наших венах, – весомо ответила сестра. – Печать отвержения жжет и толкает нас в путь: лучше уйти самим, чем терпеть взгляды и пересуды. Мы нигде не будем приняты и нигде не найдем покоя. В изгнание!

– К ужину возвращайтесь, – рассеянно отозвалась Лувика.

Но мы не вернулись к ужину. И на следующий день тоже не вернулись.

Место изгнания было пустым рыбачьим домиком на острове недалеко от Уллуит. Сестра спала на топчане в маленькой комнате, а я, в теплые ночи, в пристройке: но все равно через тонкие стены слышал, как она плачет, когда считает, что я не слышу.

Нас, конечно не бросили. Вся община знала, что дети Эштоны ушли из дома и живут на острове. Утром и вечером нам сигналил патрульный катер; приезжали кузены и прочая мелкота, которые тоже хотели в изгнание – мне стоило большого труда выгнать их обратно; приезжали взрослые, привозили вещи и спрашивали, кто нас обидел. Я мог ответить только – никто.

Так шло лето.

Мама, если бы вернулась, сразу бы вытащила нас с острова. Но мы с сестрой знали, что она в домене стоит на стенах и сражается с чужеземьем, учит ученика, и нам казалось очень важным, чтобы она не отвлекалась на нас.

Осень тоже наступила в свой черед. Ночевать в пристройке мне было холодно даже под двумя одеялами и, когда я в очередной день открыл дверь, на земле был тонкий слой снега.

Надпись на двери уже успела поблекнуть, и я обновил ее углем:

У нас все хорошо.

У нас есть еда.

Теплая одежда.

Лодка.

У нас все есть.

Сестра снова лежала на топчане, уткнувшись в подушку, и я только заглянул в избу и тихо прикрыл дверь.

К моему удивлению, я не мог плакать. Мне не было хорошо и не было плохо: чувства словно замерли на одной точке.

Внизу в полосе прибоя я набрал мидий и едва втащил полную корзину по скользкой тропке. Следовало еще собрать плавник, чтобы успеть его высушить на завтра; я был слишком занят, чтобы не сорваться вниз, и поэтому человека, который стоял у дома, заметил в последний момент и успел испугаться.

Он был худым и чернявым; клан Ворона, и его звали Йонерре.

Йонерре разглядывал надпись, пока я разжигал очаг под навесом и тушил мидии в глубокой кастрюле. Я боялся, что сестра не ответит на стук, но она вышла, чтобы поесть вместе с нами. От долгого плача ее лицо распухло, а глаза превратились в щелки, но мидии она уминала с аппетитом, разглядывая гостя.

Йонерре был темным магом, и он рассказывал об Озерном домене, о чужеземье и о башнях, о владыках земли и всех великолепных вещах, которые темный маг мог бы желать. Я видел на его накидке, в том углу, где обозначаются знаки долга, знаки нашего дяди – доменовец Йонерре был должником мастера Эштема и, очевидно, пришел сюда неслучайно, но он не уговаривал нас уйти с ним, и сразу после обеда попрощался.

И тогда сестра решительно встала.

– Я уверена, мы вовсе не прокляты, – на ее щеках впервые за долгое время появился румянец, а глаза живо блестели. – И ты, милый брат, здесь скоро замерзнешь. Пора домой.

Этой весной ушел наш отец.

«Чужеземье постоянно говорит со мной, – он стоял у кромки леса и смотрел на нас: с отчаянием, болью, горечью и виной. – И я больше не могу не слушать».

И я ничего не мог сделать.

Как и все время до этого – ничего.

0. Наставник

Поезд «Полдень-Озера» ехал вдоль берега и не следовал расписанию: мог задержаться в домене Подземелья, в домене Уннерит, мог поехать быстрее, и поэтому встречать моего будущего наставника я пришел сильно заранее.

От воображаемой картинки, что наставник приезжает и меня не находит, бросало в холодный пот. И поэтому сейчас я ждал и старался не ходить бессмысленно кругами по залу и не смотреть на часы слишком часто.

Большие круглые часы медленно тикали под потолком. Весеннее солнце лениво вползало в открытые окна.

За бессонные ночи свет в моей голове как будто стал ярче, и все вокруг было выцветшим и поплывшим.

Все эти дни я надеялся, что господин долины Эонра передумает, но вместо этого по его приказу для меня сшили белый шарф назначенного ученика. Белую символьную ленту, которую я сейчас носил, со знаками моего будущего наставника по краям. Такие шарфы носили ученики до официального объявления на Кругах. Обещание, не клятва.

Шарф привлекал внимание, и, когда я шел до вокзала, незнакомые люди мне улыбались, а пара встреченных наставников, темные маги с выводком своих учеников, останавливались и говорили теплые слова. Это было поведение, приличное ситуации. Я еще ни разу не падал в обморок, и мне совсем не хотелось проверять, что будет.

Я был благодарен тому, что хотя бы не родился темным магом.

Спасибо Учителям, что мне не надо обучаться у темных наставников.

Необученные темные маги растворяются во мраке и в земле, и это жестоко и никому не нужно; темные наставники и ученики могут находить друг друга по Линиям, но сейчас наставников было так мало, что темных сразу после совершеннолетия пытались отправить хоть к кому-то. Две прошлые весны я готовил информацию для ежегодного пересчета кланов и узнал достаточно историй, чем заканчивается неудачный выбор.

Мы, светлые, опорой общества, к счастью, не были. Но, поступая в ученики, нужно полностью отказаться от себя. Даже если наставник будет ко мне добр, я на годы окажусь в его власти.

Под потолком заскрипел громкоговоритель. Поезд все же прибывал с опережением, и я медленно пошел к платформе, окончательно пав духом. Я прочитал столько руководств, и все равно не знал, как должен встретить будущего наставника. С почтением – это ясно; должен ли я проявить радость? Наверное, нет; наставник меня не выбирал, и это будет вызывающе с моей стороны. Но я не имею права быть мрачным.

Я поймал свое отражение в стеклянных дверях. Я выглядел так, будто меня приволокли сюда силой.

Я боялся, что не узнаю господина долины Эонра. Но поезд остановился удачно, так, что двери первого вагона открылись напротив меня, и господин долины Эонра вышел первым. Я видел, как его взгляд быстро скользнул по встречающим, зацепившись за мой шарф, и мой будущий наставник с улыбкой шагнул мне навстречу.

Я шагнул ему навстречу, едва успев остановиться вовремя, чтобы мы не столкнулись, прижал ладонь к знаку Офи. Все положенные приветствия разом вылетели из головы, и каким-то чудом я слепил из них два слова:

– Здравствуйте, Наставник.

Получилось резко и даже грубо. Наставник коснулся знака косатки, уже вышитого на его накидке, и спокойно кивнул:

– Здравствуй, Ноа.

Он назвал меня по имени. Не учеником. А я назвал его наставником. Было ли это наглостью с моей стороны? Господин долины Эонра еще не объявлял меня на Кругах. Я не чувствовал никакой связи, которая должна была возникать между наставником и учеником: я чувствовал только тоскливый ужас.

Вещи господина Эонры, наверное, несли другие люди. Мы шли по улицам вниз налегке. Весь залив сегодня заполняли белые льдины, и солнце отражалось от них, от брызжущей синевы, и слепило глаза. Люди из клана Миноги радостно приветствовали моего будущего наставника. А потом неизбежно останавливались на мне.

Я был слишком взрослым для ученика, и я это знал. Первым учеником господина долины Эонра был Эви. А вторым – я.

Про господина долины Эонра из клана Морской звезды я знал немногое. Он жил тихой, мирной жизнью, занимался исследованиями, выполнял задания анклава и всегда присоединялся ко мнению большинства.

Его вспоминали только тогда, когда говорили об Эви.

Всех светлых магов анклава собрать – можно обменять на одного Эви.

Пусть бы моим наставником стал кто угодно, но только не человек, который выучил Эви.

– Так ты из клана Косатки, Ноа? – вежливо спросил наставник Эви. – У твоего клана родовой дом в городе?

Моя косатка была вышита у него на одежде, так что он наверняка знал, какой мой клан. Но пока я об этом думал, я не сразу понял, что он задает вопросы, только чтобы я отвечал.

– Да, – я ответил с таким запозданием, что мой будущий наставник уже успел потерять терпение и отвернуться; на мой ответ он развернулся снова и чуть нахмурился. Откуда-то из глубин сознания поднялись воспоминания, что господин Эонры обучался в темном домене и не просто так получил свое имя. Он был мастером литаний, и я не понимал, зачем ему нужен.

Я уже понимал, что наша встреча идет не так и я тому причиной. Мне следовало признать вину, и я коснулся нужного поля среди знаков, у левого плеча, и произнес:

– Я прошу прощения, что назвал вас наставником. Вы не мой наставник.

Прозвучало ужасно.

– Еще не мой наставник.

Наверное, сейчас он передумает.

– Это дело решенное, – господин долины Эонра легко взмахнул рукой – он был одет в одежду своего клана, серую, красную и черную. – Ноа, я подумал, что вот так сразу называть тебя учеником будет грубо. Должен же я показать, что знаю твое имя?

Он сказал это весело.

Наверное, мне показалось. Зачем ему мое имя.

Мы стояли перед его домом. О доме господина Эонры я узнал заранее и даже ходил на него посмотреть. Глухой первый этаж без окон заронил самые мрачные предчувствия: я не думал, что светлый маг будет запирать там учеников, но темный маг мог бы.

– Этот дом принадлежал моему наставнику, Сейтелину, – господин долины Эонра сразу поднялся на второй этаж, проходя по комнатам и открывая окна. – Теперь он мой. Эви жил здесь – где ты будешь жить, здесь или в клане?

Эви. Он все же назвал Эви.

Все комнаты, по которым мы проходили, были просторными и пустыми. Я остановился, зная, какой ответ от меня ожидают. Все наставники хотели держать учеников под рукой как можно ближе – чтобы ученики жили в их доме. Но выбор был предложен, и, заглушив неуверенность, я рискнул:

– В клане.

Было это испытание? Была это проверка знаний канонов? Я не знал.

– Хорошо, – спокойно согласился мой будущий наставник. – Но ты можешь прийти в любой момент. Ноа, я не собираюсь контролировать каждый твой шаг. Я помогу тебе пройти испытания, и года через два… три ты уже закончишь обучение.

У господина долины Эонра было не запоминающееся, но приятное лицо, и располагающая к себе улыбка. Он приблизился и положил ладони на мой белый шарф.

– Я рад, что тебя встретил. Сейчас я изучаю Изречения времени основания и их трансформации. Мне крайне нужна помощь, – солнце отразилось в его глазах, заполняя весь мир, резонируя чисто и радостно. – Мой ученик.

Сегодня был последний день назначенного Судьями наказания и, когда господин долины Эонра переоделся для морской прогулки, мы вышли на пристань. Обычно меня подвозил катер Геммет, но на этот раз на его месте ждала красивая яхта с гербом дома морских путей Уифе.

Её хозяин стоял рядом: невысокий темный маг в халате, расшитом рыбками. О Нарае, главе дома Уифе, ученике господина Уифе, говорили в городе разное и много нехорошего, но господин Уифе был четвертым учеником Господина Холмов, а Сейтелин был третьим учеником Господина Холмов, и теперь мы принадлежали к одной Линии.

Наша Линия восходила ко владыке земли – и хоть ни Нарая, ни господин Эонры, ни я, ни Эви никак не были связаны с доменами, это все равно было жутко представить.

Еще в городе говорили, что Нарая серьезно болен. Он и сейчас держал длинную трубку, из которой то и дело вдыхал дым с ментоловым запахом. За спиной Нараи толклась молодь рифовых рыбок – они смотрели на Нараю с таким вниманием, будто были его учениками, но у них не было знаков учеников.

Нарая сразу же уставился на меня узкими тёмными глазами, и мне захотелось спрятаться наставнику за спину. Но я знал, что должен быть вежлив и не спрятался.

– Откуда-то ты достал еще одного забавного светлого мага, – с любопытством спросил Нарая. – Новая звездочка как Эви?

– Все мои ученики – тоже морские звездочки, – весело ответил ему наставник, и они оба засмеялись.

Глаза на скалах провожали нас в путь сияющими лазурными зрачками.

Катер шел по заливу, раздвигая снежную кашу; огибая крупные льдины – в прозрачной воде были видно, как синий лед уходит далеко вглубь.

Песчаная коса, на которой стояли тотемы, была полна снежных торосов, выкинутых на песок ледышек. Для лодок был сделан свободный коридор и временная пристань. Многорукие тотемы ярко выделялись на голубом небе.

Свежая краска ярко блестела; дышалось легко; тотемы были радостны и поднимали руки к небу, а небо было так ясно, как бывает в редкие дни весны. Синь жгла глаза.

Я приходил к тотемам девять дней, и подметал основания от песка, стирал с дерева соль, возжигал травы, и рассказывал о том, что не могу хорошо им служить. По-моему, я им надоел.

Наставник принес чашу с дымящимися углями и поднял к небу, к тотемам – чтобы жертвенный дым отведали их лица. Поставил у ног и достал ритуальный нож.

Благодарить Учителей за учеников полагалось после первого испытания, но никто не запрещал проявлять большую благодарность.

Мне казалось, что тотемы приветственно протягивают ему руки.

– Спасибо вам за моего нового ученика, – Наставник улыбался им весело и искренне.

Алые капли с его ладоней падали, падали, падали вниз.

Глава 21. Сестра

– Пообещай мне кое-что, Ноа.

Красные бусины качались в косах Нэштоны, туда-сюда, оставаясь на сетчатке красными пятнами.

– Пообещай, что выполнишь мою просьбу.

Ее ладонь была теплой. Мы шли по городу, держась за руки, словно в детстве, а город улыбался нам, умытый ливнем, и солнце блестело в лужах и в окнах. Белая крыша кланового дома уже показалась впереди, и я впервые за долгое время был так рад вернуться.

– Обещаю.

– Тогда… – она остановилась на крыльце, взяв меня за обе руки. Посмотрела наверх, на окна кланового дома, и вдруг расплылась в хитрой улыбке: – Не злись на дядю. Я знаю, что ты его не любишь, но он о тебе очень волнуется.

Солнце зашло за облако. Золотые отражения погасли, а лужи стали просто лужами. Я тоже посмотрел на окна и процедил:

– Обещаю.

Маледжет Эштем сегодня был в клановом доме. Сестра первой проскользнула в его комнаты, сделав мне знак подождать. В гостиной, где все окна были открыты, ученики дяди играли в игру, раскладывая карточки по лабиринту. На диванах рядом с ними было полно места, но я остался стоять, прислонившись к стене.

Было время, когда мне казалось, что все вокруг связано с дядей. Мы с сестрой жили в доме дяди, люди вокруг были друзьями дяди, и даже то, что ему не принадлежало – стоило ему бросить взгляд, начинало принадлежать. Так было с Инкуо, так было с Химле. В общине ничего невозможно скрыть долго. Я не приводил Химле в наш дом и не знакомил с дядей, но они встретились все равно.

– Ноа, что мы тебе сделали? – Инкуо бросил карточки на лабиринт. – Мы, вроде, с тобой не ругались. Но как мы стали учениками твоего дяди, так ты на нас смотришь как на врагов. Ты сам что ли хотел стать его учеником? Нет? Да?

– Оставь его, – не поднимая голову, приказала Химле. Химле была старшей ученицей. – Он светлый маг.

– Высокомерия много у твоего светлого мага, – буркнул Инкуо и замолчал.

Я мог подойти к ним, и они были бы довольны – именно этого они добивались. Но это стало бы началом. Я был племянником мастера Эштема, они его учениками, и мы могли составить сочетание Линий, поддерживая друг друга, даже когда косатки перейдут в домен. Не делать шагов проще, чем потом пытаться отступить.

Химле была старше меня, Инкуо младше, и на их руках уже была кровь. Они не причинили бы мне вреда, но я не хотел больше никогда связываться с маледжет, даже если маледжет были готовы меня полюбить.

Сестра приоткрыла дверь и замахала мне, призывая войти.

Маледжет Эштем сразу шагнул мне навстречу, сияя улыбкой. Когда-то он казался мне пугающе высоким, а сейчас мы почти сравнялись в росте; маледжет Эштем был всего лишь еще одним выдающимся косаткой из клана. Говорили, что маледжет Эштем очень похож на сестру. Я плохо различал внешность, и, как по мне, все люди были похожи.

– Мой Ноа, – взволнованно сказал он. Как маледжет, ему было сложно скрывать выцветшие Линии у глаз, но весь его облик излучал тепло. Он взял меня за руки – я ощутил легкий укол его перстня и то, как капли крови, моей и дяди, смешиваются, проявляя родственную связь. Дядя проверял мое состояние, и его Линии звучали, погружая меня в поток, обычно недоступный светлому магу.

Я чувствовал стремительный бег волн и разрезающий волны чернее ночи плавник моей матери, Эштоны; туман на прибрежных скалах и тотемы ее матери Эшуо, суровое открытое море и полуночные огни ее отца Шантикару, стремительный проблеск, похожий на взмах ножа, Эштема. Поколения моей семьи встали вокруг меня, поддерживающие, строгие, грозные, счастливые, но их хор был всего лишь эхом, как случайно услышанный обрывок разговора из открытого окна. Он быстро затих.

Дядя провел меня к столу и усадил в кресло, накрытое белым мехом. На кресле напротив я заметил небрежно накинутый синий плащ с фигурками китов из китовой кости. Мой дядя был на хорошем счету в Озерном домене, раз получал такие подарки.

На столе на расстеленной ткани лежали погнутые металлические и отпоротые тканевые гербы клана Пустельги. Моя сестра принесла добычу, и дядя одобрительно кивнул на них:

– Ты истинная дочь своей матери, Нэштона.

Сестра просияла и бочком выскользнула за дверь.

Я вполне мог представить, что наша мать с отрядом таких же молодых косаток держала под контролем южное побережье, сгоняя малые кланы с места – просто затем, чтобы косатки заняли лучшие сопки и бухты. Ведь в одной из таких стычек она встретила отца.

Мой рассказ дядя слушал, не расцепляя рук. Я говорил себе, что ради поддержки, и не мог отделаться от мысли, что он слушает, не лгу ли я.

– Значит, тобой заинтересовался Второй ученик, – устроить это дядю никак не могло; Второй ученик был всего лишь учеником, а еще влияния на Второго дядя не имел. – Господин Френзелетт в самом деле может подарить тебя ему, тем более, Второй скоро получит свой домен: владыки земли дарят к случаю подарки. Но Озерный господин обещал мне, что внесет за тебя выкуп…

Слушать, что владыки земли собираются за меня торговаться, было и смешно, и страшно. Клан уже отдал за меня «Косатку»; чем я буду расплачиваться за выкуп, я и представить не мог. Разве что до конца жизни сидеть у саркофага Озерного господина и рассказывать ему о солнце и ясном небе. Еще больше мне не понравилось, что Озерный господин обещал – что мой дядя был тем, кому владыки земли обещают.

– Я знаю, что ты считаешь, что я тебя использую, мой дорогой Ноа, – грустно сказал дядя, расцепляя руки. Я украдкой бросил взгляд на пальцы – нанесенная царапина уже зажила. И следы проколов на предплечье, которые все время ныли, теперь не ощущались. – Но Эштона оставила вас мне, и я не могу ее подвести. Я привез тебе, смотри…

Он положил на стол сверток и аккуратно убрал синюю ткань, и придвинул мне книгу. На кожаной обложке был вытеснен знак Озерного домена; книга выглядела изрядно потрепанной и старой и, когда я открыл первую страницу, то вздрогнул от отпечатанных дат. Год трехсотый.

Год исходной версии – сто двадцатый.

– Это правила начертаний, по которым действует Озерный домен, – поощрительно кивнул дядя. – Конечно, копии со старых списков, но копии тоже старые. Их собрали специально для тебя.

Мы в Геммет иногда разбирали копии или делали копии сами. И я знал, как быстро и легко копятся ошибки и как важно, чтобы цепочка не была слишком длинной. Книга была настоящим сокровищем, и я положил на обложку ладони, ощущая, как они подрагивают, и сказал, наклонив голову:

– Спасибо.

Я даже не любил чертежи. Но Нэштоне дарили ножи и браслеты, и стало гораздо проще, когда окружающие решили, что можно дарить мне книги. Черчение знаков и буквиц успокаивало – родители не запрещали это, хоть и не принимали всерьез. А потом знание правил стало главным моим умением. Я был полезен.

– Нет беды, что ты примешь участие в восстановлении домена Холмов от домена Френзелетт, – голос дяди успокаивающе журчал над головой. – Это поможет нам, когда ты войдешь в домен Темнолесья вместе с Озерным господином.

Подарок я не мог не принять. Когда дядя представлял меня своим друзьям из домена, у которых была перевалочная база рядом с Уллуит, и я выверял свои первые Изречения, еще пустяковые, я не мог не быть полезен.

– Меня волнует твоя жизнь, Ноа, – дядя на мгновение прервал убаюкивающую речи и потянул меня за капюшон, заставляя поднять голову. Его взгляд был внимателен – всегда пристально внимателен. – Я слушаю все, что ты говоришь. Ты говорил, что обучился искусству киносъемки. Славно будет, если ты запечатлишь вход в домен Темнолесья.

Сестра просила, чтобы я был добр к дяде. Я никогда бы не решился проявить по отношению к нему грубость – но у меня было право не притворяться, что счастлив. Я постарался вылепить на лице нечто, что сошло за улыбку, и вежливо поправил:

– Я говорил, что хорошо получаются только камни.

Улыбка дяди ни в какое сравнение не шла с моей:

– Мой дорогой племянник, я знаю, что все остальное получается идеально.

В гостиной вместе с учениками теперь ждали наставник Йонерре и Лалейта. Их статус был куда выше нашего, и было неправильно, что они ждут: но всем было известно, что дядя строг ко всем, но балует племянников. Тем более, и у Йонерре, и у Лалейты были знаки должников мастера Эштема.

Лалейта встретил меня дружелюбной, но какой-то виноватой улыбкой. Несмотря на то, что он был учеником моей матери, отношения у нас так и не сложились, а после ее гибели за ним приглядывал маледжет Эштем. Рядом с Йонерре, прямо на полу, сидела милая сестра, и они вполне доброжелательно общались. Что заставило сестру переменить настрой, я не знал, и я спросил об этом, когда она вышла провожать меня на крыльцо.

– Наставником Йонерре, – сурово поправила сестра. – Наставник Йонерре получил милость владыки земли; он обещает забрать меня на стены анклава!

В ее глазах уже была мечта о громовой поступи башен и вихрях чужеземья. Точно такая же, которая всегда была у нашей матери.

Мы постояли на крыльце, не торопясь прощаться. Солнце уже закатилось за сопку, и двор был полон прохладных теней.

– Тебе не кажется, что дядя как-то причастен, что мама взяла в ученики Лалейту? – поделился я, понизив голос, тем, что всегда меня волновало. Может быть, сейчас было неподходящее время, но мы давно не разговаривали так долго, ни разу не поругавшись.

– А ты хочешь, дорогой брат, чтобы после нее учеников не осталось? – начала было сестра, но тотчас сбавила тон. – Лалейта талантливый. Жаль, что у нее был только один ученик.

Сахарные вышки «Иглы» на той стороне залива зажглись алым. Я сошел по ступеням, обернулся, коснувшись наших общих знаков, и пошел к главным воротам, уже не оборачиваясь. Сестра смотрела мне вслед, наверное, долго, когда я уже ушел.

На ритуал моего совершеннолетия маледжет Эштона не приехала.

Где-то в Озерном домене именно в это время ее ученик проходил финальные испытания, и Эштона не могла его оставить, иначе он погиб бы.

Будь я девочкой, конечно, дождались бы матери; но клан не видел ничего странного, что меня посвятит ближайший родственник-мужчина.

– Твой отец, Мэйве мечтал провести твой ритуал, – сказал мне дядя. – Для меня это огромная честь. Но я все понимаю, Ноа: если ты хочешь, мы подождем, когда Эштона сможет вернуться...

Я представил, что на мой отказ скажет клан; о чем будут судачить в общине – что я поссорился с дядей; как расстроятся бесконечные троюродные братья и сестры, которые вместе с Нэштоной и кузенами давно уже бегали и шушукались, готовя нечто грандиозное. Тем более, я сам хотел поскорее получить татуировки взрослости.

Ритуал прошел прекрасно. К берегу приплыла целая стая косаток – хороший знак, и в родовом святилище тотемы давали наилучшие предсказания (хотя они всем предсказывали счастье – у нас не портили жизнь детям). Старейшины рассказали самые… примечательные свои истории, все взрослые общины оделись красиво и грозно танцевали с гарпунами, мелкота как-то под водой подожгла лодку, начиненную взрывчаткой, и столб воды поднялся выше скал, и это было зрелищно и точно не скучно; на праздник собрались соседние общины, гости из малых союзных кланов и клана Ворона, клана Кита, и все веселились дни напролет.

Маледжет Эштем, который уже тогда занимал место среди глав общины, достойно представил меня родовым тотемам и Учителям.

Все было хорошо.

Хорошо.

***

К моему удивлению, в доме наставника я выспался отлично. Меня не беспокоили ни кошмары, ни тревоги, ни то, что рядом когда-то жил Эви – если Эви не хотел покидать наставника, должен же он был где-то жить. И даже утром я открывал глаза, смотрел на светлую полоску, что пробивалась под занавесками, переворачивался на другой бок и снова засыпал, и снилось мне только хорошее.

И даже когда я проснулся окончательно, полностью отдохнувший, то еще некоторое время лежал, рассматривая беленый потолок и думал, что еще десяток дней некуда торопиться, и я свободен от доменов. А потом я потянулся и пошел умываться и приводить себя в порядок.

Наставник рассматривал карты и в угловой гостиной, которая тоже выходила на море. Я поприветствовал его как полагается ученику, Наставника ответил мне улыбкой и позвонил в колокольчик, и осьминожка из союзного клана принес для меня завтрак.

– Передай, что мы скоро прибудем, – сказал ему Наставник.

Блинчики были еще горячими, хрустящими и пышными, над клешнями краба поднимался пар, и зелень, которую в этот раз вырастили в теплицах, тоже была приятна на вкус, и я подумал, что чужаку понравилось бы в Итуу-тек-ти. Наставник казался спокойным и умиротворенным, солнце перевалило через полдень и светило ясно, море ушло в глубокую синему, а часы громко тикали.

Я уставился на стрелки, ощущая, что что-то здесь не так.

Как будто я что-то забыл.

Как будто Наставник что-то говорил о том, что сегодня... сегодня, когда пробьет десятый час утра, мы должны прибыть в Геммет, чтобы спуститься в хранилища. Десятый час пробил уже давно.

– Я перенес встречу, – сказал Наставник. Сказал строго, но я и так понял, что встречу переносили не в первый раз.

Темные наставники, наверное, подняли бы на ноги разоспавшегося ученика, но мой Наставник не посчитал нужным. Как хороший ученик я должен был подняться еще до рассвета и сам подготовить для встречи все нужное.

– Не бери на себя слишком много, ученик, – так же сухо приказал Наставник, и я разглядел, что под глазами у него заметные тени, и сам он в это утро радостным не выглядит. – Да, Ноа, я знаю, что ты хочешь сказать. Да, мысли читаю.

Какой замечательный у меня Наставник.

Я знал, что, зная правильный порядок действий только по кодексам, я выгляжу жалко. Но еще более жалко было то, что я не мог даже Кодексам следовать.

– Хорошо спалось? – спросил Наставник, когда мы наконец сели в машину Геммет. Темный наставник спросил бы с насмешкой, но Наставнику как будто было любопытно. Хотел он сказать, что я давно должен был переехать? – Мой учитель, Сейтелин, заложил в фундамент Изречение покоя, так что моей заслуги в том нет, но я рад. По правилам я не должен был спрашивать, так?

Мой Наставник умел читать мысли.

– В каком возрасте ты получил печать молчания, ученик?

– Лет в одиннадцать, – воспоминания были не из приятных; далеко не каждый светлый маг среди косаток получал какие-либо печати, но светлые озерного домена – все, и мой дядя настоял. Моя мать не простила его за это. – Мой дядя планировал, что я буду работать в доменах, а работа в доменах предполагает молчание.

– Благоразумно, – согласился Наставник.

Ритуалисты уже вернулись с собрания Двадцати, но сегодня всех разогнали из Геммет и внутри было пусто. Господин Наоку встретил нас у лестниц.

– Злой ты человек, господин долины Эонра, – укорил он, когда с Наставником вырвались вперед. Они думали, что я не слышу, но господин Наоку и не пытался понизить голос, а я прислушивался. – Зачем ты с учеником так строго?

– Я решил, что хотя бы так он прислушается, – ответил Наставник тем же холодным тоном. – Мне как будто выдали уже сломанную головоломку. Должно же работать хоть что-то?

Сломанная головоломка. Мой Наставник всегда видел суть.

Я ускорил шаг, догоняя их у лифтов.

Подземелья под Геммет были гораздо больше, чем под Нованорком. Башня Геммет была всего лишь маленькой надстройкой над конструкцией, что скрывалась внутри. Итуу-тек-ти был первым опорным пунктом анклава, и чем раньше служили подземелья, мы уже не знали, но теперь здесь находились резервные хранилища информации. Документы текущего времени и прошлых столетий; звуковые кассеты и кинопленки, устройства дешифровки, вещи старых доменов и исчезнувших кланов, вещи, которые были отданы на хранение. Домены имели свои хранилища, но близость чужеземья всегда создавала угрозу, что знания будут потеряны.

Архивы делились на несколько уровней: по верхнему шел коридор с однообразными железными дверьми. Вокруг было тихо, как и везде в Геммет, но господин Наоку что-то услышал и толкнул одну из дверей.

Внутри горел свет: вдоль стен стояли стеллажи с картонными папками, и, когда мы вошли, за ними что-то загремело.

– Анджети! – резко сказал господин Наоку. – Ты что здесь делаешь?

– Я перенес наши чертежи по ритуалу вниз, – Анджети выглянул в проход между стеллажей; стопка папок, которую он придерживал, поднималась над его головой. – И я подумал, что их надо расставить...

И в самом деле, на половине стеллажей папки уже стояли ровно по порядку, с красивыми бирками, а на других валялись в беспорядке.

Господин Наоку поманил Анджети к себе, и тот подошел с выученной осторожностью.

– Где твой учитель, Анджети? – господин Наоку аккуратно вынул папки у него из рук и положил на стол. – Где Ренерьяви?

– Отдыхает после собрания.

– Он тебе сказал это делать?

– Нет.

– А что сказал?

– Отдыхать, – честно признался Анджети, когда господин Наоку осторожно потянул его за капюшон и вывел в коридор. – Но я решил, что сначала надо все доделать...

Просьба о прощении звучала в его словах явно.

– Анджети, ключ, – господин Наоку забрал перфокарту и заметно смягчившимся тоном сказал: – Лучше бы ты сразу ерунды не делал.

Анджети смотрел на него безоблачным взглядом, словно говоря, что лучше бы, но теперь уже нет. Господин Наоку вздохнул и спросил:

– Анджети, ты рифовая рыбка?

– Нет, – осторожно отозвался тот.

– А кажется, что рифовая рыбка, – господин Наоку захлопнул дверь и сделал нам знак продолжать путь. У поворота я оглянулся – Анджети стоял посреди коридора и смотрел нам вслед.

На самом деле выстрел по Геммет не мог бы повредить хранилищам. Даже если бы снесло всю башню, хранилища бы остались целы. Я не знал, насколько домены это понимают. Наверное, понимали, потому что после исчезновения сведений о бунтовщиках-миногах доменовцы ходили к нам с обысками как на работу.

На пятом уровне я еще ни разу не был. Потолки здесь были выше, а вдоль стен шел орнамент – волнистая линия и звездочки вверху и звездочки внизу. Возможно, орнамент был просто орнамент, но я не знал, кто мог считать это красивым.

И рядом с ним очень странно и неуместно выглядели идолы владык земли. Мы были в круглом зале с нишами на уровне наших голов: в шести нишах были идолы. Господин Наоку прижал ладонь к знаку Геммет, и мы с Наставником тотчас же повторили его жест. В зале было полутемно, но идолы пристально следили за нами из мрака: я чувствовал запах сырой земли, гниющих водорослей, горьковатый привкус дыма. Идол Подземелья был похож на засушенную акулу; идол Пустоты – на груду перьев с желтыми глазами; идол Уннерит скрывался за завесой; идол Озера – глина, кровь и прах; идол Френзелетт, как и всегда, был ромбом. Под каждой нишей было отверстие в виде разинутой пасти, и господин Наоку подошел к каждому идолу, вкладывая в пасть руку. Пасть смыкалась, и на его ладони оставались кровоточащие проколы. Каждый раз в разных местах.

Последним был идол Юэнте. Но на этот раз господин Наоку вложил в пасть не руку, а что-то в черном свертке, что достал из открытой Наставником шкатулки. Я стоял поодаль и не сумел разглядеть в полумраке то, что открылось под тканью на мгновение: оно было похоже на комок плоти, на высушенное человеческое сердце. Пасть с чавканьем сомкнулась и осталась закрытой, и идол Юэнте наклонился вперед, согнулся сильнее и с хрустом осел на постаменте грудой лохмотьев и переломанных костей.

– Слава Учителям, – тихо сказал господин Наоку и сжал окровавленную руку в кулак.

Из святилища мы прошли в коридор, а оттуда уже в следующий зал со дверьми, куда более внушительными, чем на верхнем этаже. На дверях не было никаких опознавательных знаков, но господин Наоку безошибочно выбрал вторую справа.

– После гибели Господина Холмов домен Холмов пал так быстро, что почти ничего не успели забрать, – сказал Наставник, когда господин Наоку приложил ладонь к металлическому кругу на двери. Внутри стен что-то громко щелкнуло и загудело, и мне показалось, что дрогнули даже стены, и дверь начала открываться. В ширину она была не меньше локтя.

В тайное хранилище я вошел последним, чуть ли не на цыпочках. Не знаю, что я ожидал увидеть за сокрытой так тщательно дверью, в хранилище таинственного павшего домена Холмов, идолов, жертвенник, священные глаза – открывшееся пространство было большим. Пустым. Посередине пустоты стоял один жалкий стеллаж. На стеллаже стояли три коробки.

– Морские леопарды что-то утащили из родового святилища, – жесткий и сильный голос господина Наоку громко разносился в пустой комнате. – А здесь вещи, которые сняли с тел. Открой вот эту, Ноа…

Под взглядом Наставника он умолк и отступил в тень, сделав иронический приглашающий жест. Проколы уже заживали, и розовые пятна делали его ладонь еще более похожей на перфокарту из человеческого тела.

– С тел в долине Эонры, – мягко продолжил Наставник. – Вот здесь одеяния двух его учеников.

В его голосе звучала искренняя грусть.

Поверх груды каких-то вещей в двух первых коробках лежали занавески из бусин вроде той, которую носил Второй. Свет в хранилище был таким тусклым, что я не мог даже разглядеть, какого цвета были бусины и бисерные узоры на налобной повязке.

– Вот это было одеяние посланника Господина Холмов, – голос Наставника оборвался. Некоторое время он рассматривал грубую белую маску из рассохшегося дерева; потом отложил ее в сторону, и вытащил из последней коробки плотную темную ткань, на мгновение прижавшись к ней лицом. Я запоздало отвернулся.

Наставник прожил в домене Холмов много времени. Никто не знал точно, но и не вызвало особого удивления, почему его учитель не смог его выучить – Сейтелин считался неудачником – и учил Господин Холмов. И все-таки к Господину Холмов Наставник остался привязан.

Наставник накинул ткань на себя ткань и приложил маску к лицу, и я чуть не отпрыгнул в сторону. Хотел бы сказать, от неожиданности, но самом деле существо, вдруг оказавшееся на месте Наставника, показалось мне не Наставником.

– Тело господина Холмов до сих пор лежит под землей, под его Дворцом, – Наставник убрал с лица маску. – Холмы все еще помнят его силу. Пусть чужеземье и забрало домен, растворить в себе еще не успело. Вернуть нашу землю будет легче, но она должна узнать нас. Понимаешь, мой ученик?

– Мы должны все это надеть? – мрачно предположил я, и сразу пожалел о вырвавшейся глупости.

– Верно, – Наставник приложил к моему лбу повязку с занавесью из бусин, и я замер. Через редкие низки все было видно, но у меня все равно возникло ощущение, что голову будто окутали ватой.

– Господа владыки земли, берем коробки и идем, – вклинился господин Наоку, и наваждение пропало. Господин Наоку как будто был недоволен, но я помнил, что ему не доставляло удовольствие напоминание о владыках земли и их учениках.

– Ты можешь быть свободен, – холодно ответил Наставник на мою просьбу, когда мы вернулись из хранилищ, и тотчас же позвал: – Нет, Ноа, подожди.

Он растер лицо руками и улыбнулся вымученно, но все же тепло:

– Извини. Что-то у меня ничего не получилось. Конечно, ты можешь идти. Я рад, что тебе есть, куда пойти.

Я, конечно, остановился и даже сделал несколько шагов к нему, беспокоясь о его странном поведении. Возможно, Наставник опять придумал что-то опасное, и тогда мне следовало оставаться рядом с ним.

Наставник болезненно зажмурился:

– В смысле, что у тебя есть друзья.

Был он удивлен? Я не мог объяснить, почему у меня нет друзей. Потому же, почему я не мог найти себе учителя сам. Мир всегда жил отдельно от меня, и я никогда не чувствовал себя его частью.

– Мой ученик, – сказал Наставник и просто махнул рукой.

Вообще я хотел проведать Анджети. Все дни собрания Анджети проходил следом за заместителем Ренерьяви, и оба выглядели довольными. Потеря рангов для Анджети теперь уже не имела значения – с таким высокопоставленным учителем. В том, что два главных смутьяна Геммет теперь объединились, я не видел ничего хорошего, и к гибели они обещали пойти вместе. Анджети все еще носил пластырь на лбу, и, хоть на головную боль не жаловался, я все равно беспокоился.

Кабинет Анджети был на первом этаже. Я толкнул дверь, и она открылась, и я шагнул через порог.

И вцепился в дверной косяк.

Кабинет Анджети, ранее заваленный бумагами, был прибран. Анджети и моя сестра сидели на подоконнике, прижавшись щеками, и объединенные линии Офи поблескивали на их лицах масляными разводами.

Я закрыл глаза, прогоняя ужасное видение. Нэштона никаким образом не могла здесь быть. Мне, конечно, почудились и черно-белая шапка, и алая раскраска на лице, и трофейная курточка. Когда я открыл глаза, все изменилось – милая сестра и Анджети махали мне руками, широко улыбаясь.

– Ноа! – хором пропели он.

– Милый брат, иди же сюда, – ласково позвала сестра. – Я пришла за тобой.

На столе, придерживая стопку бумаг, лежала изящная статуэтка – раскинувшая крылья пустельга. Так значит, сестра уже притащила ему подарок с последнего налета. Я сделал несколько шагов, не чуя ног, и неверным голосом сказал:

– Анджети, на пару слов.

Мы вышли в коридор, и Анджети закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, глядя на меня снизу вверх глазами, затянутыми дымкой восторга:

– Ноа, у тебя такая замечательная сестра. Почему ты нас раньше не познакомил?

Я вцепился ногтями себе в запястье, сдерживая дрожь. Я не хотел быть ханжой, не хотел быть из тех братьев, что ходят за сёстрами по пятам, злобно зыркая вокруг, и дела Анджети и Нэштоны меня не касались. Не касались. Совсем нет. Их страсть к разрушению была совершенно одинакова.

– Как вы вообще встретились? – должно быть, в мой голос просочилось что-то эдакое, потому что Анджети понизил голос и горячо зашептал, блестя глазами:

– Она сама меня нашла, когда ты уехал. А ты знаешь, что Господин Озер очень сожалеет о гибели вашей матери, и поэтому приблизил вашего дядю к себе? Если бы ваш дядя был в домене, он бы уже вошел во Дворец, но и теперь он имеет вес, и он продвинул наставника Йонерре, а твоя сестра, его ученица…

Я ошарашенно потряс головой, пытаясь вычленить главное из потока слов. Я не знал только одного – почему светлый маг из Геммет, никогда не бывавший в доменах, так хорошо разбирается в доменах и моей семье.

– Моя сестра – не источник информации, Анджети.

– Да? – обезоруживающе улыбнулся он. – Но с ней весело.

– Она темный маг, в перспективе маледжет из домена. Анджети, ты ненавидишь темных магов и домены.

Но, в самом деле, даже важно, с кем именно связывается сестра. Даже если дойдет до детей, в нашем клане никого не волновало, от кого дети – новые воины благо, усиление клана благо. Лишь бы это не создавало проблем. Глядя на Нэштону и Анджети я только и мог думать о проблемах.

– Она твоя сестра, – ответил он, как будто это оправдывало все разом, и легко повел плечами: – Слушай, я понимаю, что ты боишься истории ваших родителей. Не волнуйся, я не собираюсь заводить с твоей сестрой крошек-косаточек или что-то вроде того. Это, ну... временно.

– Временно, – повторил я.

Анджети с легким непониманием кивнул.

Милая сестра все так же сидела на подоконнике, болтая ногами. Может быть, оттого, что она знала меня дольше, или была темным магом и лучше понимала эмоции, она прозорливо уточнила:

– Дорогой брат, ты не рад, что я познакомилась с твоим лучшим другом?

Я поймал жалобный взгляд Анджети и так не сказал, что не рад, не лучшим и едва ли другом.

– Анджети рассказал, как поменял бирки на ритуале! – с восторгом сообщила дорогая сестра.

Ну еще бы ей не понравилось.

Геммет сестра покинула так же, как, наверное, вошла – перекинув ноги через подоконник и спрыгнув на землю. Высота здесь была в человеческий рост, но для темного мага не представляла проблемы.

– С другой стороны, крошки-косаточки – это, наверное, мило, – мечтательно выдал Анджети.

Я знал, что не трону Анджети и пальцем, даже когда его хочется прибить. Анджети был образцовым светлым магом.

Я вышел из Геммет через Геммет, не торопясь. Внутренности сжимало от предчувствия неприятного разговора, но я даже не знал, что сказать – что говорят хорошие братья сестрам?

– Анджети забавный. Почему ты раньше нас не познакомил? – сестра встретила меня у первой ступени, смотря чистейшими глазами. – Ты знаешь, что он ученик заместителя Ренерьяви? И что у него доступ в архивы?

– Он светлый маг из Геммет, – понимание уже отдавало во рту горечью. – Зачем тебе светлый маг из Геммет?

– Он твой друг, – ответила она так, будто это все объясняло. – Он полезный, вероятно? Дорогой брат, ну, я же не хочу от него детей. Это...

– Временно, – упавшим голосом продолжил я.

Они даже друг друга не любили.

Когда я увидел их, первое, что мне пришло в голову – история родителей. История, которая закончилась плохо. Реальность оказалась куда проще; мне бы радоваться, что она уместилась между приятностью и выгодой, но что сестра, что Анджети заслуживали лучшего.

– О чем вы вообще разговариваете? – тускло спросил я, пытаясь собрать разлетевшиеся мысли.

– Ну... – сестра задумалась. – Мы много говорили о тебе...

Зря спросил.

– Много при нем не болтай, – обреченно сказал я то же самое, что Анджети. – И не втяни в беду.

– Как же ты боишься темных магов! – сестра покровительственно потрепала меня по голове, а потом с хохотом повисла на шее, подогнув ноги. – Что ты так испугался, милый брат, я его не съем. Мы с Анджети приготовили для тебя подарок!

Лучшим подарком было бы, наверное, чтобы ее вот так таскал Анджети.

Сестра утянула меня в переулок между глухих стен клановых домов, по которому мы шли долго, следуя всем поворотам; потом шли по развалинам, между зарослей и грудой обломков, по краю рва, и выбрались к руинам Дома Миноги. Я знал пути легче, незаметнее и прямее, но сестра старалась.

Дом Миноги никто не тронул. И, ступая на плиты главного двора, на которых все еще билось тело древней твари, я вспомнил, как встретил здесь чужака. Тогда шел снег, а теперь светило солнце, и дул свежий ветер, залив был индигово-синий, а «Игла» на том берегу была видна до черточки и смотрела прямо на нас. Нагретый камень был теплым, пахло травой, стрекотали кузнечики, и в тени руин снова кто-то прятался.

Под разрушенной аркой, так, что не было видно ни со стороны моря, ни со стороны города, стояла женщина из клана Медузы. Она была темным магом; у нее было маленькое лицо, яркие темные глаза и полные розовые губы; под розовыми и фиолетовыми шнурами и лентами не было видно цвета волос. Судя по узорам Офи, она была младшим ребенком в семье и третьей дочерью, и у нее самой уже был ребенок. Что-то в ее знаках и чертах лица, что-то в том, как она держалась, было неправильное и вместе с тем очень знакомое.

Сестра качнулась с пятки на носок, сунув руки в карманы; я коснулся знака косатки, и сестра, спохватившись, повторила мое движение. Как младшие, мы должны были приветствовать первыми, и женщина не сразу коснулась своих знаков, выбрав знак медузы и родственный знак. Я уже знал ответ, хотя и не хотел о нем думать.

Женщина подошла ближе, смотря только на меня и покачивая головой, круглой, как у игрушки. Татуировки на ее лице постоянно менялись от света и тени.

– У Мэйве – светлый маг, – сказала медуза. – Кто бы мог подумать, кто бы мог подумать? Меня зовут Мелар, дети Мэйве. Я его младшая сестра.

Море должно было шуметь, а патрульные катера в горле залива обмениваться гудками. Но я слышал только, как трепещут листья вьюнка, как скребут по камням ее корни.

– Клан Медузы по-прежнему нас стесняется? – я напоказ обвел взглядом развалины, на самом деле выглядывая спрятавшихся медуз. Больше всего мне хотелось схватить сестру в охапку и сбежать, но если медузы заманили нас в ловушку, то уже сомкнули кольцо. К родственникам отца я не испытывал никаких хороших чувств – тем более, Мэйве тоже не испытывал.

Сестра чуть толкнула меня плечом, и я с удивление почувствовал, как ее ладонь уперлась мне в спину, не давая отступить.

– Прошлое темно, и тень его с нами. Я была плохой тетей, и лучше не стану. Вы – дети чужого клана, – медуза сказала это без тени сожаления: как свершившийся факт. Покачивание головы не прекращалось ни на мгновение, и ленты колыхались в воздухе как ядовитые щупальца. – У Мэйве родился светлый маг. Чудовищно.

– В темных семьях рождаются светлые маги, – я не сумел сдержать резкость в голосе. – У обычных людей мы не рождаемся.

Хотя я не ждал, что она смирится. Если уж Медузы за столько лет не смогли.

Мелар-медуза ответила грудным смехом, таким знакомым, с такой знакомой ноткой издевки:

– Но не у Мэйве же.

– Папа был хорошим! – сестра вцепилась мне в рукав, и в ее голосе поднималась прекрасно знакомая волна злости. Мелар-медуза вдруг прекратила движение и замерла истуканом, и сказала скучно:

– Хорошенькие косаточки, милые детки. Его маленькие палачи. Мой брат был хорошим воином, и где его будущее? Его дети в чужом клане, его кости глодает чужеземье. Он всем принес только горе. Даже память, и то… даже памяти хорошей не осталось. Но я хочу, чтобы вы знали: вас он любил до безумия. Только вас во всем анклаве и любил. Ради вас он жизни не пожалел.

Она рывком придвинулась и впихнула что-то мне в руки:

– Здесь его письма. Потом верните.

Под ее ногами прошуршали камушки, и все стихло.

В моих руках остался розовый истрепанный конверт. Сестра высунулась из-за плеча и вытащила его из моих пальцев, и прижала к груди, поглаживая.

– Столько лет нас тетушка Мелар знать не хотела… – нараспев начал я, наблюдая за ней.

– Мы с Анджети ее нашли и разжалобили, что Господин Форта намерен забрать тебя в подземелья, и это твое последнее лето. Тетушка внемлила… внимла… вняла? – щеки сестры горели от расстройства и радости, но ничуть не от смущения. – Идем же скорее, дорогой брат, идем.

Надежным убежищем оказалась комната сестры в клановом доме. Сестра закрыла и зашторила окна, придвинула к двери тумбочку, и мы сели прямо на пол, открыв конверт. Оттуда высыпалась целая кипа листочков – письма без начала и без конца, с проставленными в углу карандашом датами. Тетушка Мелар выбрала для нас только то, что могла показать.

Сестра беспорядочно хватала листочки, зачитывала то одну фразу, то другую, счастливо и нервно смеялась. Я раскладывал письма по датам, нехотя, но неизбежно скользя по аккуратным бисерным строчкам.

«Я никогда не вернусь в клан.

Знаешь, я и не жил до этого. Вся моя жизнь до встречи с Эштоной – тень тени, меня не было. Я не понимаю, как человек может быть настолько счастлив; этого счастья даже слишком много для одного человека, и я боюсь только, что получил его незаслуженно... »

«У меня родился сын, Мелар. Это дар Учителей, и я стою на коленях перед ними – перед ней. Эштона, Мой Тотем, подарившая мне чудо».

«Я до сих не пор не могу поверить, что у меня есть дети – что у чего-то настолько темного, как я, могло появиться нечто настолько светлое. Мои дети прекрасны. Они и Эштона – самое драгоценное, что есть в моей жизни. Все, что у меня есть».

«Я вас убью, если приблизитесь».

«Мой сын, Ноа – светлый маг».

«Я боюсь за него. Мои дети – все, что у меня есть. Хороший отец защищает детей, и моя бесполезность доводит меня до отчаяния. Мир не будет к нему добр. Я знаю, что мир все равно его отнимет».

Я стиснул зубы от отвратительного гнусного ощущения, скопившегося где-то за грудиной, сложил листочки стопкой и отвернулся, разглядывая занавески. Тикали ходики. Сестра за спиной шебуршалась, шуршала письмами, но уже не хихикала, а скорее всхлипывала. Потом утихла.

– Ноа, – позвала она подозрительно сдавленным голосом. – Это же письма папы. Почему ты не рад?

Иногда я серьезно жалел, что моя сестра – темный маг. Но я постарался обернуться спокойно, и ответить спокойно:

– Все-таки его уже нет. Нет пользы постоянно вспоминать. Смотри, ты же плачешь.

– Нет! – злобно рявкнула она и утерла красные глаза. – Ноа, а меня ты скоро забудешь?

Я знал этот тон. Я уже знал каждое слово и каждое обвинение нашей будущей ссоры. В этот раз мы еще долго продержались. У меня не было сил начинать, и я знал, что тут бесполезны слова, и я хотел просто уйти.

– Мне кажется, милый брат, мы тебе только мешали, – сестра схватила меня за плечо, останавливая движение, и рывком уронила на пол. Я не ожидал от нее такой силы; кажется, я даже услышал стук, когда мой затылок встретился с досками пола, перед глазами полыхнуло, и я мог только беспомощно моргать, когда сестра нависла сверху: – Ноа, тебе бы хотелось, чтобы меня не было?

По голове от затылка медленно растекалась жгучая боль. Я попытался оттолкнуть чужую руку, но сестра только вцепилась в плечо ногтями и уродливо оскалилась:

– Я помню, как я тебя злила. Я была самой ужасной сестрой анклава. Я помню, как я тебя довела, и ты меня заставил дать клятву, чтобы я больше не играла в моих любимых гротах, а ведь я…

– Потому что ты умерла!

Она отшатнулась и растерянно заморгала.

– Вчера был шторм, а ты убежала нырять в свои любимые гроты, а я говорил, – я должен был замолчать, но голова слишком болела, и я был слишком зол и я устал молчать. – И тебя утянуло вниз, в туннели, и родители искали тебя до вечера, а вечером твое тело выкинуло подземным потоком к берегу. Тебя похоронили на следующий день. Хочешь покажу, где твоя могила? Она до сих пор там, на скалах!

Сестра немо хватала ртом воздух. А потом обхватила себя за плечи и принялась раскачиваться на месте, а потом сказала чужим голосом, зябким и сырым:

– Там было холодно, Ноа.

Я закрыл глаза.

Сестра легко коснулась моей руки; переплела наши пальцы и с тихим извинением спросила:

– Тогда.... твои видения начались раньше, чем мы думали?

Даже свет в этот раз оставил мои мысли. Под веками было черно.

Видения были со мной всегда.

– И все твои кошмары, что все мы умираем…

– Это кошмары, Нэштона. Это было давно.

Я ощутил тяжесть: сестра положила голову мне на грудь.

– Я опоздала родиться, Ноа. Я все время думаю, что опоздала.

Я чувствовал гудение родственной крови в линиях Офи, очень слабо, и тепло ее руки, и сжал пальцы в ответ – и сестра горько сказала:

– Помнишь, папа мечтал, чтобы мы всегда были вместе? Все пошло не так, но мы-то с тобой живы. Я хочу, чтобы мы всегда были вместе.

Я помнил.

Мне тогда было пятнадцать, а сестре одиннадцать, и родители забрали нас из общины и на все лето увезли на острова. Мы плавали между айсбергов и бродили между льдин на черных вулканических пляжах и зажигали полночные огни. Я старался ни о чем не думать.

Это было самое счастливое лето в моей жизни. Последнее счастливое.

Последнее лето, когда наша семья была вместе.

Когда холода вернулись, а ночь стала пожирать день, родители развернули нашу яхту на юг. В ту ночь, прозрачную и призрачную, по небу растянулось северное сияние; мы с сестрой лежали на палубе, накрытые одеялами, и смотрели на трепещущие зеленые завесы, на падающие с неба кристаллы, подсвеченные розовым.

Потом сестра уснула.

Родители стояли на носу, держась за руки.

– Я бы хотел, чтобы мы никогда не расставались, – тихо сказал отец. Мама смотрела на него с улыбкой. – Я хотел бы, чтобы мы навсегда…

Видение разворачивалось передо мной как сверкающая зеленая и розовая пелена, и я не мог пошевелить и пальцем.

Я перестал бороться. Пусть будет так, как будет.

Вечность.

Вечность

Сестра завозилась, откидывая одеяла, вытаращилась на небо, и ноющим голосом сказала:

– Ноа, почему мы едем назад? Почему? Я не хочу.

Родители подошли к нам. Они держались за руки, счастливо улыбались, сели рядом; папа, притворно нахмурившись, вернул мне на голову капюшон, и накинул на плечи меховую накидку. Рядом мама укутывала Нэштону в одеяла, так, что из кокона торчала только голова, и сестра не сопротивлялась, а только хныкала:

– Почему мы не можем вечно плавать по островам, зажигать огни и охотиться? Почему?

Я хотел бы сказать ей, что ей нравилось жить в доме дяди и играть с кузенами; что маме надо возвращаться в домен, а папе в клан; но это значило, что скоро мы расстанемся.

– Почему? – спросил папа, и родители весело переглянулись. – В самом деле, почему?

– Посмотри на небо, милая, – мама схватила Нэштону в охапку и принялась раскачивать. – Правда, красиво? Загадай желание.

– Чтобы мы никогда не расставались!

– Может быть, – папа достал термос, разлил по чашкам горячий травяной чай. Первую протянул мне – я чуть не выронил, но он придержал мои руки, смотря взволнованно и тепло.

– Никогда!

– Всегда, всегда, – мама смеялась.

В чае плавали ягоды и листья, и пахло приятно и сладко, всего лишь с легкой незнакомой горчинкой. Я смотрел в чашку с беспомощным ужасом.

Родители медленно цедили чай, смотря друг другу в глаза. Сестра уже выхлебала всю чашку. Я все равно уже ничего не мог сделать, и я сделал глоток.

Глава 22. Стены

Мы читали письма отца до глубокой ночи. Точнее, я читал вслух, а сестра то смеялась, то прятала лицо в ладонях. Мне следовало выполнить ее желание сразу: разве сложно делать то, что радует сестру, и поступать так, как полагается хорошему старшему брату?

Я заранее отправил Наставнику записку, что остаюсь ночевать в клановом доме, и получил разрешение. И, уже в своих комнатах, я долго не мог уснуть и стоял у приоткрытого окна, глотая прохладный воздух, и смотрел наружу.

Если бы я ударил по стеклу со всей силы и разбил, что бы они сделали? Бросились бы утешать? Смели бы осколки, тотчас вставили бы новое и сделали бы вид, что ничего неправильного не происходит? Я представлял себе этот прекрасный, звенящий звук, но умница косатка Ноа не бьет стекла.

Внизу, по внутреннему двору, прошла на ночную ловлю группа мужчин и женщин под предводительством Шанук, сестры моего деда Шантикару. Все в дождевиках, все молчаливые и суровые. Вернулась с гулянки моя младшая родня со стороны бабушки Эшуо; в воротах они шумели, а потом умолкли и только подпрыгивали и размахивали руками, когда шли по двору. Потом, когда все совсем стихло, фигурка в серой накидке, почти не видной в белых ночных сумерках, выскользнула из-за угла и постучала в одно окошко, а потом забралась внутрь. Не было настоящей причины для тайных встреч – но так было интереснее, так было принято.

Учителя определили нам простые правила. Прими от родителей жизнь, прими от наставника дар, прими от клана судьбу, найди пару, заведи детей, возьми учеников, умри и останься в земле, в крови, в клановых песнях. Говорят, что, умирая, светлые маги уносят с собой частички света, и света становится все меньше, но так медленно, что мы не можем заметить. В доменах иногда пытались придумать для нас что-то ободряющее.

Предсказания становятся предсказаниями, только когда исполнятся. Как назвать предсказание, которое не исполнилось?

Я был дома, в доме, полном спящих сородичей, и их дыхание, тихое и медленное, звучало как волны прибоя. Будь рядом, будь вместе.

Стук в дверь прозвучал в самый глубокий предрассветный час. Сестра стучала не так, хоть громко, хоть тихо, но быстро и суматошно: этот же был размеренно-уверенным. Я, конечно же, не запирался, и когда дверь открылась, только успел сесть на кровати. Несмотря на поздний час, дядя был одет строго и подобающе, и едва дав протереть глаза, проговорил с траурной торжественностью:

– Мой племянник, тебя срочно вызывает домен Господина Френзелетт.

Пока я спускался по лестницам, еще не проснувшись, то успел вообразить себе всякие ужасы, или, может быть, что Господин Фрезелетт сдох и я узнаю об этом первым. Мне всего лишь звонили, но звонили так, что поставили на уши весь клановый дом. Ведь владыки земли не обращаются к ничейным кланам. Никому не нужны ничейные кланы.

Переговорную комнатку надвое делила стойка и стекло – с одной стороны оборудование и дежурные, с другой стол и телефон. Родственница-дежурная кивнула нам с явной радостью. Дядя усадил меня на стул рядом с телефоном, а сам остался стоять, положив руку мне на плечо.

От звонка все дружно вздрогнули. Трубку снял дядя; я не слышал, что ему сказали, и только ощутил, как сжалась его рука.

– Хорошо. Как пожелаете, – его фразы звучали сдержанно. Недовольство могли уловить те, кто дядю хорошо знал; недовольство и в том, как дядя вышел за перегородку. Я подхватил трубку трясущимися руками. С той стороны слышались хрипы и пощелкивание, а потом быстрый взбудораженный голос Второго ученика сказал:

– Сделай серьезное лицо. Сделал? Рядом никого нет?

Я посмотрел на стекло – сородичи пялились оттуда так, будто учились читать по губам, а дядя пытался достать из моей головы мысли – и ровно спросил:

– Что домен Фрезелетт желает от меня?

– Желает все, – Второй ответил придушенным смешком. Второй вел себя как Второй, но меня мучили любопытство, что именно и как именно он сказал моим сородичам, чтобы они себя так вели. Косатки были не из пугливых. И в следующий же миг голос Второго приобрел угрожающую глубину: – У тебя долг передо мной, косатка Ноа. И я решил взыскать долг. Мой Господин дал мне право двигать башни, и я приглашаю тебя посмотреть, как я двигаю башни!

Я отодвинул трубку и провел ногтем по динамику. Потом осознал, где нахожусь, и отдернул пальцы.

– Это будет здорово. Собирайтесь и выезжайте немедленно, – заключил Второй.

Серый утренний свет вползал в окна, и сонные мысли слипались в комки. Почему-то сперва я подумал, что у нас с Наставником теперь не будет свободных от домена десяти дней. Я опять сделал мешающую Наставнику глупость, но на мне действительно висел долг, и Второй был в своем праве…

…мое счастье, что он взыскал долг ради такой ерунды.

Я знал, что сородичи увидят на моем лице то же, что и всегда – выражение, которого нет, и позволил себе сказать:

– А зачем такой переполох?

– Мне показалось, будет полезным добавить тебе в глазах клана важности, – радостно пояснил Второй. – Получилось, да, получилось? Все, жду вас, пока!

Треск в трубке угас.

Наставник не удивился моему сообщению и не расстроился, и только пожал плечами:

– Башни будут прыгать. Моему ученику полезно посмотреть, как башни прыгают через чужеземье.

Я гнал мысли, что у Второго ученика Господина Фрезелетт настолько нет друзей, что он привлекает правила Офи только затем, чтобы похвалиться умениями. Злорадство было ненужным и неуместным: Второй ученик проявил ко мне доброту. И, вместе с мягким покалыванием линий Офи, я ощущал, что обменял один долг на другой.

В одном из ритуальных залов Геммет, под пристальным вниманием господина Наоку, Нарая раздавал рифовым рыбкам разноцветные значки с циферками. Когда мы вошли, он как раз вручил последний тридцать девятый, отогнал рыбок в сторону и поспешил к нам, размахивая какими-то списками. Нарая все еще выглядел зеленоватым и был сегодня сильно не в духе, и жаловаться начал еще на ходу:

– Откуда их столько набралось, я их не звал. Я всех не возьму, остаток надо пристроить. Отдаю рыбок в хорошие руки! У тебя в клане есть свободные наставники? Нэлле? Он еще рожи корчит! Ходит с одним-единственным учеником и рожи корчит! – от возмущения Нарая выронил пишущую ручку; я поймал ручку над полом и протянул обратно, и Нарая посмотрел на меня тоскливым завистливым взглядом: – Ненавижу светлых магов.

Наставник смеялся, и я чувствовал это, сам едва сохраняя приличный невозмутимый вид. Внушение Учителей было справедливым и принесло плоды, но я не ожидал от Нараи такой ответственности. Хотя не вызывало вопросов, кто взял дело под контроль. Рыбки кружили вокруг господина Наоку и старались ему понравиться.

Господин Наоку поставил печати на ящиках, которые были подняты из хранилища, передал носильщикам-пумам, и тогда обратился к нам. Смотрел он тяжело:

– Господин Френзелетт передвинет часть своих башен на прежнюю границу домена Холмов, а потом экспедиция Второго ученика восстановит в домене родовое святилище леопардов. Господин Френзелетт уверен, что его силы хватит удержать новую землю. Я могу только пожелать Господину темного домена Френзелетт успеха.

При зрителях, а особенно доменовцах, он не мог сказать то, что крутилось на уме у всех. Домен Господина Форта и так был самым крупным в анклаве, а если Господин Форта добьется успеха, то усилится еще сильнее. А если нет, то мы с Наставником не вернемся.

– Господин долины Эонра, – к Наставнику господин Наоку обратился, официально касаясь знака Геммет. – Ноа…

Он не стал называть меня учеником, и в его обращении я ощутил вину, и мерзкое предчувствие стало только горше.

– Может быть, ты видишь сейчас восхождение нового офайот, – перебил его Наставник и попытался замаскировать резкость улыбкой.

– Ведь все мы знаем, кто тот единственный человек, который виноват во всем! – прислушивающийся к нам Нарая наконец получил шанс высказаться, и использовал его с мстительным удовольствием. – Человек, из-за которого наш анклав в таком плачевном положении, человек, который виновен в торжестве неправоты, падении нравов и нарушениях правил, человек, на котором лежит ответственность, что самым крупным доменом управляет безродный подлый чужак, а не благой, добрый, мудрый и великий владыка, истинный ученик своего учителя…

Господин Наоку выслушал не перебивая, и только в конце отповеди его губы дернулись в усмешке.

– Я только не понимаю, – сказал он, – почему вы все считаете, что я был бы добрым.

Знаки домена Френзелетт, наполняющие поезд, теперь еще более бросались в глаза. Я не знал, куда деть взгляд, потому что даже на моей накидке, даже на моей ладони были ромбы. До слов господина Наоку я не волновался о будущем, которое было слишком далеким и туманным, но теперь страх заволакивал сознание мутью. Со мной в походе будет Второй ученик, сила Господина Форта и мой Наставник, и, боясь, я оскорблял Наставника, но благие мысли об этом почему-то страх не прогоняли.

– Мой ученик, – позвал Наставник, но я так волновался, что ответил ему с задержкой большей, чем полагается прилежному ученику. Наставник оставил это на моей совести. – Видел ли ты прежде Чужеземье?

Это был еще один вопрос, ответ на который Наставник знал, и который задавал, только чтобы я заговорил; но в последний момент я подумал о подвохе и сказал иное:

– Никто не может увидеть Чужеземье.

Наставник откинулся назад и с легким удивлением кивнул:

– Это так, ученик, и это слишком… хороший ответ. Мы все сотворены из крови, тьмы и чужой земли, и мы ощущаем Чужеземье лишь постольку, поскольку в нас его часть. Но Чужеземье слишком чудовищно, чтобы наш слабый разум мог его выдержать, и потому Учителя милосердно закрыли его тьмой. Учителя добры к нам, ученик.

Еще одна фраза, которая даже не требовала быть произнесенной. Учителя сотворили нас не для того, чтобы нам вредить.

– Чужеземье ощущает нас, поскольку в нас его часть, и оно способно подстраиваться. Реагировать на раздражитель. На наше счастье, медленно. Но о чем бы сладко ни пело тебе Чужеземье, ученик, это все ложь.

Я знал. Моя мать, Эштона, дочь жрицы Эшуо, стояла на стенах. Это было очень, очень почетно.

– Когда мы – экспедиция Мариана – прибыли в пятый анклав, Чужеземье уже наполовину его переварило. Было бесполезно... что-то делать.

Судьба пятого анклава вызвала краткую безадресную жалость, и в еще большей мере раздражение. Все мы знаем правила, и нет ничего сложного в том, чтобы их не нарушать. Но слова Наставника требовали подтвердить, что я уяснил урок:

– Чужеземье – враг.

И с каждым новым поглощенным анклавом оно становится умнее. Когда-нибудь мы, двадцатые, уничтожим Чужеземье, и наши далекие потомки назовут нашу эпоху великой. Но я этого не увижу.

– Чужеземье – враг, – повторил Наставник. – Наш природный враг. В нем не больше жизни, чем в пропасти неба… Но я совсем забыл, что тебя не требуется убеждать, мой ученик.

И только ночью, лежа на своей полке, я задавал себе вопрос. Требовалось ли Эви убеждать?

Это же такие простые и понятные вещи.

А почему Эви требовалось убеждать?

Границу домена на этот раз мы перешли спокойно – на плечи легла тяжесть, но я был к этому готов, и, смотря на скалы, тающие снежники, водопады и кедровый стланик, я ощущал их родными и близкими по сравнению с тем, что ждало впереди.

От поезда нас забрала машина морских леопардов и повезла прямо к границе, минуя город. Я ждал, что Наставник заговорит о литаниях, и предчувствие литаний, иглы литаний, терзало как близкое чужеземье. Но Наставник выбрал проверить мои знания, расспрашивая про Изречения, которые использовались на стенах: это была тема, которую я хорошо знал, и даже похвала Наставника звучала заслуженно. Сопровождающие леопарды сначала оборачивались, но, уловив, что речь идет о словах Учителей, приняли умный вид и больше не лезли.

Пригодилась даже книга, которую подарил мне дядя: я нашел в ней ошибки.

– Ноа, – Наставник смотрел на меня с каким-то новым чувством: как будто что-то его веселило, или забавляло. Но, по крайней мере, он больше не смотрел сквозь меня. – Я думаю, ты очень опасный человек.

Он сказал это без укора.

Но все равно мы ехали вперед, и за окном машины начало темнеть.

Солнце с неба никуда не исчезло; темнел как будто сам воздух, заполняясь мелкой взвесью. Наш разговор понемногу затих, и мы сидели в молчании, пока чернота медленно заполняла салон. Пропали во тьме небо, холмы, и линия горизонта; я чувствовал себя странно, не в силах различить даже собственные руки, и, казалось, скоро во тьме растворюсь я сам.

…Каждый раз, возвращаясь, Эштона-косатка привозила частицу этой тьмы с собой. Тьма сочилась из ее глаз и из ее улыбки, с ее рук, когда она обнимала нас с сестрой. Сестра впитывала тьму с восторгом.

Наставник коснулся моего запястья и сказал закрыть глаза и открыть. Теперь я мог различать людей, благодаря тихому, но ясному отклику Линий, и слабо подсвеченные предметы, и дорогу, которую теперь отмечала цепь огней. Мы ехали по плоской равнине – я чувствовал это по ходу машины. Мгла была настолько плотной, что все многоцветье границы открылось нам, только когда мы приблизились вплотную.

Посреди равнины высилась огромная острая трехгранная пирамида. Она была сделана из блестящего черного камня и вся полна белых огней. Я знал, что они были ярки, но здесь их свет лишь очерчивал саму пирамиду.

Наставник сказал, что это главная база Господина Форта, и под ней острием вниз в земле растет подземная пирамида, и все это может перемещаться вместе с землей. Каждый владыка земли устраивал свою границу так, как считал верным. Мы проехали у подножия колосса, не приближаясь.

Здесь уже вся равнина была исчерчена огнями, белыми, розовыми и синими, между которыми сновали машины, большие, незнакомых очертаний. А впереди, там, где тьма сгущалась до полной непроницаемости, стоял ряд башен. Я даже не видел их в полной мере – контуры, мощные силуэты, непоколебимая стойкость. Буквы наших Изречений.

Между строем башен и пирамидой стояла передвижная командная вышка. Машина доставила нас прямо туда, и там мы поднялись на лифте, а в обзорном зале уже ждал Второй ученик.

Второй стоял на возвышении, рядом с креслом; сначала я перепутал ученика с Первым – на его голове был венец, а по спине спускались два ряда железных ромбов – но Второй с порывистым звяканьем обернулся и приветственно указал на место рядом, под возвышением. Мы прибыли к началу Движения, а потому некогда было говорить.

Зал был круглым с наполовину застекленными стенами, а за панелями, полными рычажков, лапочек и кнопок, сидели доменовцы-пумы. Лампочки светились, освещая зал, а с окнами было что-то не так: за ними было черно, но мы в них не отражались.

Командная вышка поднималась над башнями. Сперва мне показалось, что за толстым стеклом нет ничего, кроме мрака, но чем дольше я смотрел, тем больше я улавливал движение – что-то было во мраке, что-то массивное и живое, что-то, что было мраком.

Я смотрел на чужеземье. Чужеземье было прямо передо мной; я отдернулся, отвел глаза, спасаясь за строем башен, скорее не видя, а ощущая идущую по тьме рябь и расходящиеся узоры.

Стены назвались стенами по традиции. Вдоль границ анклава стояла цепь башен, и вперед в чужеземье шли башни. Иногда шли разведчики, если владыки решали, что впереди нечто, что может помешать продвижению башен. Выйти за стены считалось доблестью, и, может быть, владыки земли позволяли разведку ради боевого духа и ради напоминания об опасности. Моя мать ушла с таким отрядом.

Злиться на чужеземье – все равно что ненавидеть море, забравшее китобоев. Чужеземье было врагом, и гибель моей матери ничего к этому не добавляла.

– Ты хочешь выйти за стены? – спросил Наставник.

Светлые маги не отличались рассудочностью и осторожностью, и Наставник был вправе думать обо мне так, но вопрос был настолько внезапен и дик, что я не сдержал грубый ответ:

– Конечно, нет!

– ... Эви попросил пойти с разведчиками. Тогда я был в хороших отношениях с Господином Форта, и я попросил об услуге. О чем я думал?!

Он резко замолчал, и мы уставились друг на друга, и я раздельно сказал:

– Я не хочу за стены.

Даже если меня будут тащить силком, я буду цепляться за башни.

А башни и дальние вышки уже начали обмениваться гудками. Самое сложное в передвижении границ, как я знал, была координация, когда все соседние владыки двигают линию одновременно. Звук проникал через чужеземье лучше, чем свет.

– Смотрите-ка, шевелится! – окликнул нас Второй ученик с веселой злостью. – Чует. Умное.

Я обернулся к стеклу и замер.

Во тьме проявлялись линии – словно по грифельной доске вели цветным мелком. Тонкие, светящиеся, они уходили вглубь, они поднимались, их становилось все больше, пока я не понял, что смотрю на город. Волшебный город, который, может быть, видел в сказках, с воздушными высокими зданиями, колоннами, мостами, и из его сердца лился свет, из его сердца лилась музыка, неслышная, но ощутимая, и это было самое прекрасное, что я когда либо слышал, она звала, она тянула за собой.

Я уперся взглядом в пол и не двинулся с места. Я чувствовал, как Наставник крепко держит меня предплечье – и я чувствовал теплое прикосновение к ладони, как будто многорукое многоглазое солнечное существо держало за руку меня и всех, на ком был его Знак. Господин Френзелетт держал нас.

Музыка исчезла с грустным созвучием, а город отдалился, став плоской картинкой за стеклом. Доменовцы пережили нападение чужеземья легче – пумы даже не подняли голов от приборных панелей. На то и нужны были домены. На то и владыки земли. Владыки земли держали своих людей сильнее.

Башни гудели беспрерывно. Между ними замелькали фиолетовые молнии, клубки молний, пока все башни не покрылись блистающими грозовыми разрядами. А потом башни с грохотом двинулись вперед.

Ударная волна покатилась вперед, ломая хрупкие здания, сокрушая призрачный город, гася пламя, гася песню. Пумы обменялись быстрыми взглядами, и кто-то даже весело вскрикнул; Второй ученик не мешал, и я чувствовал, что он улыбается, и я улыбался тоже, разделяя мстительную радость. Наши башни были красивы, о, Учителя, как же они были красивы.

Башни шли быстро для башен, и от каждого шага уши закладывало от грохота, а вышка подпрыгивала. Второй ученик чуть сгорбился, как будто нес на себе тяжелейший груз. На лицах людей, сосредоточенных, вдохновленных, сиял отблеск мониторов. С одной стороны зала затянули торжественную литанию «Госпожа Пума, для тебя... », с другой им в ответ пели в шутку, но с таким же чувством «Мама-Кошка, глянь на нас». Граница двигалась вперед. Вся граница в едином ритме.

Ритм сломался. Песни оборвались, сменившись переливами сирен, грохот остановился; башни остановились. Я заозирался, но все оставались спокойны.

– Одну из башен что-то замедлило, – Второй ученик беззаботно спустился к нам. – Нарушать строй мы не можем. Поехали смотреть.

Башни ушли вперед недалеко, шагов на двадцать, может, на тридцать, но машина ехала вдоль ряда, удаляясь от вышки. Я тревожно смотрел в окна, но вокруг была такая же темнота, и подсвеченные молниями башни; только что ставшая нашей земля не отзывалась ничем. Когда мы вышли из машины, под ногами что-то захрустело, и я быстро наклонился, зачерпывая мелкие оплавленные зернышки. Чем они были раньше и даже какого они цвета – уже не разобрать.

– На самом деле там, за башнями, ничего нет, – Второй ученик шел впереди, и только по его резким движениям я понял, что он все же нервничает. – Или же башни все раскатывают в крошево. Но иногда попадаются…

Мы уже подошли к башням вплотную. Одна немного выбивалась из строя, отставала – если бы остальные башни пошли дальше, в стене могла бы возникнуть брешь – потому что подножием наехала на нечто, что было еще темнее, чем тьма вокруг.

– …штуки, – закончил Второй ученик, приглядываясь. Рядом уже стоял грузовик с подъемным краном, но даже его мощные фары высвечивали препятствие едва-едва. Непонятна штука высилась над нашими головами и выглядела слоеной, как будто железную конструкцию смяли в ком, но определить, что это, было уже невозможно. Второй ученик безразлично пожал плечами и приказал: – В домны!

Грузовая машина ответно загудела, придвигаясь.

– Это Бет-Лет, наша умница, – Второй ласково похлопал отставшую башню по камням. Даже с нескольких шагов я чувствовал идущий от нее жар. – Там – Бет-Летет, а там – Бет-Ефи.

Второй поочередно махнул на башни слева и справа, и те заблестели молниями ярче и низко загудели.

Когда мы вернулись к машине, железный ком уже оттащили в сторону, и башня Бет-Лет дернулась вперед и тяжело бухнула о землю, выровняв строй.

На командной вышке было оживленно. Пумы сгрудились у одной из панелей и только при появлении Второго ученика заняли места, и перемигивание лампочек на столах стало еще более хаотичным. Сирены вели перекличку короткими взвоями.

– Идет ответная атака, – предупредил Второй ученик, переходя на свое место.

Сначала из взбаламученной тьмы за стеклом донесся звук. Как будто чужеземье пыталось подделать наш гудок, но этот искаженный, ломаный и уходящий в другие частоты крик было невозможно спутать.

– Умное, – Второй ученик, должно быть, оскалился. – Копирует, но не может.

Тьма за стеклом вскипела. Я по-прежнему ничего не видел, но всем телом, которое было создано из чуждой земли, всеми линиями Офи чувствовал идущие на нас волны. Волны ветра, ломающие деревья, волны моря, ломающие корабли, волны, которые падали и падали на башни, на командную вышку, и мне уже казалось, что они сорвали вышку с места и крушат стены – но стоило моргнуть, и все оказывалось целым, и мониторы светили на спокойные сосредоточенные лица.

Потом впереди забрезжил свет. Очертился мягкий изгиб холмов; выбеленная снегом равнина, рассыпанные по ней разноцветные домики, красные, синие и зеленые, черный изгиб речушки, мост...

Высокая серебристая тепловая опора.

Я шагнул назад и налетел боком на стол с чертежами. Наставник тотчас же схватил меня за накидку, возвращая на место.

– Вот же дрянь, – сказал Второй чуть не с удовольствием. – Какая же тварь, а.

Я узнавал и дома, и реку, и два здания из стекла и бетона по ее берегам. Казалось, до города рукой подать; казалось, если приглядеться, можно увидеть огни в окнах; и вот-вот откроются двери и появится кто-то, кто мне знаком. Я смотрел на Нованорк.

Тепловая опора падает на город. Город сгорает в синем пламени.

Тепловая опора казалось странно перекошенной. Казалось, она уже начинает падать, но застыла в бесконечном падении.

Синее пламя горит.

Наставник коснулся моего лба тыльной частью ладони, и я сумел вспомнить, как должен вести себя нормальный ученик. Несгоревший Нованорк не был Нованорком. Видение так же светилось изнутри, как призрачный город, в нем жило то же пламя и та же песня.

Пустая обманка, прикидывающаяся Нованорком, бродила под стенами Озерного домена. И в последний раз моя мать вышла навстречу. Я не знал до конца, что там случилось, я не понимал этого решения сейчас, и не понимал тогда, когда получил гроб. Храбрая Эштона-косатка даже не выглядела мертвой. Если я хороший сын, должен ли я отомстить?

В тусклом свете ламп Наставник выглядел гораздо более уставшим; Второй ученик поглядывал в нашу сторону, и я слышал это по звяканью ромбов. Но если бы мне разрешили уйти, я не ушел бы. Я был должен Второму, а башни еще не прыгнули.

Сирены пели боевую песнь. Пумы были злы, азартно злы. Я видел, как они достают из ящиков наушники; нам наушники предложил человек в одежде служителя Дворца. Под капюшоном я как будто заметил лицо чужака, но он сразу же отступил в тень, глядя в окна с непонятной жадностью.

– Сейчас будет прыжок, – предупреждающе сказал Наставник и сам надел наушники мне на голову.

Наушники мягко окутали тишиной, отсекая лишние звуки, и новое движение башен я уловил по дрогнувшей земле. Каждая вторая башня на нашем участке выдвинулась вперед, формируя новую Линию, и между ними снова заблестели молнии, из фиолетовых почти сразу перешедших в белые, тонкая сеточка молний, и башни задрожали, раскаляясь, режущей, невыносимо сияющей белизной, и даже через наушники прорезался визг, сверлящий кости срежет, пронзительный, плачущий, меняющий модуляцию и тон.

Башни прыгнули.

Меня швырнуло во тьму, в холодное черное небо, а в холодном черном небе было пусто, и только мимо пролетали колючие звезды и царапали руки, печальные зеленые звезды. Ощущение тела вернулось вместе с током крови, вместе с землей под ногами, с литанией владыки земли, еще юной и неуверенной, но льющейся в бреши чужеземья, тесня его все дальше, и множество уходящих в землю, кровь и тьму Линий тянулось следом, затягивая паутиной новую землю.

Пумы мерно и неслышно ударяли в ладоши.

Второй ученик пошатнулся и безвольно упал в кресло. Я видел только свесившиеся до пола ромбы; над Вторым тотчас же склонились служители Дворца, выступившие из теней, и накрыли его голову плотной тканью.

Я все еще чувствовал себя оглушенным, когда Наставник, не давая оглядываться, вывел меня из командной вышки, и когда машина по световому коридору донесла нас до гигантской пирамиды. Приближаясь, пирамида выглядела все более подавляющей и зловещей; стали видны стыки, и цепи огней, и черный зев ангара, а там я полностью потерялся в свете прожекторов, гудении машин и перекличке множества рабочих. В коридорах нам постоянно приходилось прижиматься к стене, пропуская спешащих.

Перед глазами все еще плавали белые пятна; железные ромбы на полу, свесившаяся с поручня рука в перчатке.

– Подземная пирамида построена для отдыха Второго ученика, – Наставник словно угадывал мои мысли. – Там саркофаг из нескольких оболочек, где последняя – из глины, из крови владыки. Владыки посвящают ученикам много заботы. Второй потратил много сил...

Пусть Второй был учеником врага, я все равно был рад это слышать. Надеяться, что Господин Форта отнесется к нему по-человечески, а не так, как к остальным ученикам, было наивно, но я надеялся.

Очередной доменовец вылетел прямо на нас. Наставник успел остановиться, и мы, как и прежде, отступили к стене, но вместо того, чтобы бежать дальше, доменовец вперился в нас мрачным взглядом.

Прежде всего я увидел накидку в форме крыльев ската – и неподходяще вспомнил, что чем длиннее крылья, тем выше статус, а накидка наставника Тоноймии была длинна. Он все еще носил знаки своего погибшего ученика – наставником он останется, пока не пройдет траур – и с нашей последней встречи похудел еще сильнее. В запавших глазах на костистом лице горела жгучая злость.

– Сегодня своего ученика вы еще не потеряли, господин Эонра? – спросил он неровным надсаженным голосом. Наверное, это должна была быть издевательская вежливость, но звучало так, будто внутри Тоноймии что-то сломалось. Наставник ответил ему улыбкой, касаясь знаков, но Тоноймия даже не стал нас приветствовать и быстро пошел прочь.

– Господин Форта хотел взять в экспедицию Первый и Второй клан, но они теперь в ссоре, и Господин вынужден привлечь Третьих как примирителей, – Наставник внимательно смотрел ему вслед. – Тоноймия хорошо водит башни. Не приближайся к нему, мой ученик.

Так значит, выходка Анджети имела последствия. Которые ударили по нам же. Я не слышал, чтобы Господин Форта напоминал Анджети или Геммет о случившемся, и надеялся, что моя просьба сработала, а также надеялся, что Тоноймия в экспедицию не поедет.

Зал, куда привел меня Наставник, был ярко освещен. Лампы висели над растениями в больших кадках, ползучими, с перистыми листьями, маленькими чудными деревцами. Между ними по желобам бежала вода, а в углу журчал маленький фонтан. Вокруг стояли диванчики, а рядом этажерки с книгами и лоскутными игрушками, в которых я с оторопью узнал и пум, и морских леопардов, и пучеглазых добрых скатов. По стенам висели детские рисунки – улыбчивые большие фигурки и маленькие, домики, горы, Дворец Господина, башни…

– Это комната отдыха, – голос Наставника смягчился. – Детей запрещено брать на стены, и родители очень скучают.

Я вспомнил, как мы с сестрой пачками рисовали что-то для мамы, что-то, что всегда рисуют дети, и мама забирала рисунки, но я никогда не задумывался, куда. Было не по себе от мысли, что наши рисунки тоже висели в коридорах и залах Озерного домена.

Но Наставник все еще вел меня дальше: в медблок в конце коридора. Прохладный зал делили на секции белые ширмы, и половина зала была в тени, а на другой горели белые лампы. Нас встретила приветливая пума-врач и проводила в отдельный отсек, где попросила раздеться.

Я не чувствовал себя плохо, но на боку, в том месте, где я всего лишь наткнулся на стол, расплывалось багровое пятно в ладонь величиной, а вокруг него разбегалась сеточка проступивших на коже сосудов.

– Это из-за прыжка башен, – в голосе Наставника слышалось извинение.

В блестящем металлическом подносе я заметил свое отражение – сосуды в глазах тоже полопались.

Но пуме все это было привычно. Мне приказали выпить лекарство и лечь; Наставник пообещал, что придет за мной завтра, и среди таблеток, наверное, было снотворное, потому что я уснул, едва накрывшись холодным тонким одеялом.