Лучший футболист в истории. Том 3

Глава 1

Я сидел на стуле, в ушах стоял звон, и меня буквально трясло от происходящего. Семён Анатольевич решил отстранить от тренировок и игр одного из лучших игроков сборной школы по футболу. Да ещё и за три дня до матча, от которого зависело наше дальнейшее участие в турнире и, соответственно, моя дальнейшая карьера в роли футболиста. Я никак не мог в это поверить. Да он же сам заинтересован как никто другой, чтобы команды была в полном составе. Просто директор — человек чести, и он не может пойти наперекор своим принципам.

Ладно, если бы ещё причина отстранения была бы увесистой. Я мужчина, и поэтому готов понести всю суровость наказания за совершённый проступок. Но такого здесь нет, от слова совсем. Всё высосано из пальца этим парнем, что сидит напротив меня и время от времени злорадственно улыбается. Так и хотелось встать и отвесить ему хорошую затрещину, чтобы хоть не так сильно было обидно за происходящее. Но, с другой стороны, я ещё руки не опустил, просто сидеть, кивать головой и виновато смотреть в пол не собираюсь.

Кулаки под столом сжались так, что ногти впились в ладони. Было больно, но это помогало не сорваться. Я сделал глубокий медленный вдох и попытался привести свои мысли в порядок. Получилось, но не особо, внутри головы ещё стоял звон, будто возле меня мяч со всей силы ударился об штангу. Мой взгляд упал на милиционера.

Старший лейтенант оказался невысоким, коренастым, с короткой стрижкой и цепким взглядом, который, казалось, видел тебя насквозь. Форма сидела на нём как влитая, без мешковатости и загрязнений, будто он только вчера её получил, а сегодня впервые надел. На правом бедре расположилась фуражка. Скорее всего, он снял её, когда зашёл, и не смог найти ей места лучше. На лице не было ни капли смущения, растерянности или сочувствия — только деловая сосредоточенность. Такой не станет давить на жалость, но и подсуживать не будет. Просто выполнит свою работу и пойдёт дальше.

Как раз его слова и вырвали меня из оцепенения.

— Илья, — начал он, чуть пододвигая стул к столу, — меня зовут Егор Андреевич. Я инспектор по делам несовершеннолетних. Ваш участковый, капитан Сомов, передал мне это дело, потому что вам ещё нет восемнадцати лет. Я, как и все здесь присутствующие, — он огляделся вокруг, — хочу знать правду по поводу того, что случилось между тобой и товарищем Березняковым, — инспектор кивнул в его сторону, — в воскресенье. Потому что на тебя поступила жалоба.

Жалоба? От Костыля? А он то что? Что-то я сейчас не до конца понял. Где же эти два брата-акробата Дима и Олег. Именно те, с кем мне пришлось драться. Что с «посредником» то выяснять отношения. Это может означать лишь одно — они никаких претензий ко мне не имеют, а значит, и ничего серьёзного мне здесь не «пришьют». Но это ещё стоит выяснить.

Костыль сидел напротив меня, чуть в стороне, откинувшись на спинку стула. Его поза была расслабленной, а на лице выражалось спокойствие. Он всем видом пытался мне показать своё превосходство, и что именно он теперь может управлять мною как марионеткой.

— Какая жалоба поступила в мой адрес, товарищ старший лейтенант? — прервал я наступившую после его слов тишину своим уже спокойным голосом.

После моего вопроса Костыль начал ёрзать на стуле. Я уверен, что, когда он сюда направлялся вместе с участковым, он представлял меня всего в слезах, стоящего перед ним на коленях и умоляющего забрать свою жалобу, но не на того нарвался.

— Жалоба, товарищ Мазов, заключается в том, — Егор Андреевич достал блокнот и начал в него подглядывать, — что вы…

Он не успел договорить фразу, как в дверь постучались и, не дождавшись какой-либо реакции, сразу открыли. На пороге стояла мама. Бледная, взволнованная, с красными глазами и вся мокрая. Видимо, ей сообщили не так давно, и она, бросив всё, сразу же примчалась сюда, отстаивать честь сына.

— Раиса Максимовна, здравствуйте, — сказал директор, вставая с места и указывая на стул возле меня. — Проходите, садитесь. Может, воды?

Мама зашла внутрь и оглядела всех присутствующих. Глаза то и дело судорожно бегали вокруг. Заметив милицейского, она стала ещё бледнее.

— Что здесь происходит? Мне позвонили, сказали, что…

Директор уже подскочил к ней и усадил её на стул. Потом он отошёл к тумбочке, на которой стоял стаканы и графин, наполненный водой. Ответ на свой вопрос Семён Анатольевич так и не получил, но, видимо, ориентируясь на свой житейский опыт, поставил перед мамой полный стакан воды. В этом он не прогадал, буквально через пару мгновений он шёл наполнять стакан во второй раз. Больше пить мама не стала, и директор, чуть выждав, вернулся на своё место.

— Кто вы и что происходит? — чуть дрожащим голосом снова спросила мама, смотря на милицейского.

— Старший лейтенант Валуев Егор Андреевич, инспектор по делам несовершеннолетних, — он показал удостоверение. — Ваш сын подозревается в нанесении телесных повреждений.

— Не может быть! — заявила мама. — Илья не такой. Он всегда защищает слабых, он…

— Мам, — перебил я, — давай выслушаем товарища милицейского. А то может жалоба и копейки не стоит.

После своих слов я поймал надменный взгляд Костыля на себе. В комнате повисла тишина, прервавшаяся долгожданным объяснением.

— Двадцать третьего октября, — начал Валуев, — в воскресенье примерно в пятнадцать часов в районе гаражей возле дома номер шестьдесят восемь по улице Гороховой товарищ Мазов вступил в конфликт, переросший в нанесение побоев с его стороны. Согласно объяснению потерпевшего, товарищ Мазов нанёс множество ударов в область головы, корпуса и ног.

— И кому я их нанёс? — уточнил я. — На товарище Березнякове и следа нет, сами посмотрите. Или справка есть поддельная?

— Выбирай выражения, Мазов, — сделал замечание директор.

— Будет справка! — огрызнулся Костыль. — Дима и Олег такие принесут.

— Что же в них будет написано? — я развёл руками. — Надеюсь, правда. Что они получили травмы, когда напали на нас. Я первым на рожон не лез. У меня и свидетели есть.

— Свидетели — твои дружки, — парировал Костыль. — Конечно, они скажут, что во всём виноваты мы.

— А что было как-то по-другому? — возмутился я.

— Ты нас избил!

— Я защищался, — повторил я, уже понимая, что это звучит как заезженная пластинка.

— Так, — вмешался директор, подняв руку и тем самым остановив нас обоих, — давайте только по существу. Мы ради этого, вообще-то, здесь собрались. Устроили здесь пререкания. Товарищ старший лейтенант, что там дальше нам надо выяснить?

— Историю со стороны товарища Березнякова мы уже слышали, и раз у нас всё так разнится, то давайте послушаем историю со стороны товарища Мазова.

— Давайте, — поддержал его директор.

На меня разом уставились четыре пары глаз. Врать или что-то там придумывать, накручивать я не собирался. Я знал, что за мной правда, и поэтому искренне верил, что это поможет мне победить. Хотя сколько примеров знаю из жизни, когда это совсем не работало. Выигрывал обычно тот, кто грамотно и уверенно подаст своё видение ситуации, но всё же я буду стоять на своём.

Я выдохнул, собрался с мыслями и выдал им всё, что произошло в тот роковой день. Рассказал, как мы с пацанами пришли посмотреть на игру, решив понаблюдать её с дерева, что здесь такого-то, дети же. Потом прибежала эти, и началось. Миша, падение, защита, убегание. Никакой агрессии с нашей стороны. Старался говорить чётко, без лишних эмоций.

— Врёт он всё! — костыль почти вскочил со стула.

— Так драка была, Илья? — спросил директор, глядя мне прямо в глаза.

— Была, Семён Анатольевич, но я… — фразу решил оборвать, не попугай же.

— Хорошо, точнее плохо, очень плохо, — директор повертел головой из стороны в сторону. — Давайте дальше, Егор Андреевич, хотя мне уже всё ясно.

Валуев полистал блокнот вперёд, назад, то и дело вздыхая, и через полминуты наконец-то заговорил.

— Да…на самом деле сложно здесь. Нельзя точно установить степень вины товарища Мазова. Но если будут справки…

— Он же всё рассказал вам, он не виновен, — вдруг оживилась мама.

— Я же говорю, что надо вызвать всех свидетелей, опросить их, собрать все справки, и тогда уже будет ясно. Будем ли товарища Мазова на учёт ставить или не будем.

— Какой ещё такой учёт? — изумилась мама.

— Профилактический, — уточнил Валуев.

— В тюрьму его надо, — исподтишка вклинился Костыль.

— Нет, исправительно-трудовое учреждение за такие проступки не дают, хотя мы не знаем степень увечий. Но всё равно, возраст товарища Мазова — двенадцать лет. Статья десять Уголовного кодекса РСФСР чётко устанавливает, что привлекать к уголовной ответственности за побои можно только с четырнадцати лет. Поэтому заключение под стражу ему не грозит.

Егор Андреевич сделал небольшую паузу, давая время на осознание услышанного. Костыль, воспользовавшись моментом, громко фыркнул на весь кабинет, отчего поймал на себе неодобрительные взгляды мамы, директора и, конечно же, меня.

— Но просто так отпустить, если он виновен, мы тоже не можем, — продолжил Валуев. — Материалы проверки будут переданы на рассмотрение районной комиссии по делам несовершеннолетних при исполкоме. Это те самые «детские суды», если по-простому. Они соберутся, посмотрят на документы, на вашу характеристику и на товарища Мазова, и применят к нему меры воздействия воспитательного характера. За побои и хулиганство, а драка в общественном месте — это мелкое хулиганство по статье сто пятьдесят восемь КоАП. Как итог Илья получит официальное предупреждение, либо на него наложат штраф.

— Во-вторых, самое главное. После этого товарища Мазова поставят на профилактический учёт, про который я уже говорил. За ним закрепят общественного воспитателя, например, с завода, или кого-нибудь из комсомольской организации. Они будут проверять его поведение, контролировать учёбу и внеучебное времяпрепровождение. Ежемесячно он обязан отмечаться у инспектора, то есть меня. Если будет приносить справки из школы, обещать исправиться, то через полгода поднимем вопрос о снятии. А если продолжит хулиганить, то стоять на учёте он будет до самого совершеннолетия.

— Он же так не поступит ни в одно хорошее заведение, да и на работу потом сложно будет устроиться! — начала возмущаться мама.

— Спокойнее, Раиса Максимовна, — директор показал характерный жест рукой. — Его вина ещё не доказана.

— Как можно здесь оставаться спокойнее? — мама чуть повысила голос. — Ему тут хотят жизнь погубить!

— Всё правильно говорит товарищ директор. По своему опыту скажу, что вину надо ещё доказать, а это бывает порой очень сложно.

— Спасибо за разъяснения, Егор Андреевич. Держите меня, пожалуйста, в курсе всех этапов и, главное, результатов. Со своей стороны, мы окажем полное содействие, — директор сделал небольшую паузу, кинув на меня взгляд. — Но, моё решение пока останется неизменным — как минимум на время проведения разбирательства я отстраняю товарища Мазова от занятий.

— Отстранение от занятий? — переспросил я, пытаясь осмыслить. — То есть я не могу ходить на уроки?

— От уроков вас никто не отстраняет, — поправил директор. — Только от внеурочной деятельности: тренировок, соревнований, дополнительных занятий. Учиться вы будете, как и учились. Смотрите мне, успеваемость упасть не должна!

Костыль не выдержал и усмехнулся.

— Всё, Мазов, сиди дома. В субботу мы без тебя разберёмся.

В ответ я не обронил ни слова. Понимал, что спорить бесполезно. Но внутри всё кипело. Суббота, игра, команда — всё это пролетало из-за какого-то Костыля и его дружков. Даже если я докажу свою невиновность, время уже будет упущено. Мои сокомандники, конечно, молодцы, но без меня будет туговато. Но ещё больше у меня кипело от возможности ещё залететь на этот чёртов учёт. Тогда точно весь мой второй шанс, так подаренный судьбой, пойдёт по одному месту. Порой бывает очень трудно добиваться правды и справедливости. К сожалению, мир жесток.

— Так, вы против них в субботу играете? — уточнила у меня мама тихо на ухо.

Я утвердительно пару раз кивнул и вздохнул.

— Теперь-то всё понятно, — она посмотрела с презрением на Костыля.

Мама повысила голос и продолжила, смотря на милицейского.

— Это же тот самый Костя, который со своими друзьями избивает младших и вымогает деньги? Про которых весь район знает? А то, что между ними игра в субботу вы знаете?

— Не было такого, — огрызнулся Березняков.

— Хватит, — поднял руку Валуев, — давайте без эмоций. Будем разбираться по фактам. Я вызову свидетелей, опрошу их. А пока, как сказал директор, Мазов отстранён от занятий вне школы. В этом я с ним полностью согласен.

— А если подтвердится, что Илья не нападал первым и просто защищался? — спросила мама.

— Тогда всё вернётся на круги своя, как и было.

— И сколько это может занять времени?

— Примерно неделю, может, две.

Мама вздохнула и взяла меня за руку.

— Мы подождём. Сын не виноват, я уверена.

— А потом, — я посмотрел на Костыля, — мы подадим уже жалобу на распространение заведомо ложных показаний. Есть же такая статья, товарищ старший лейтенант?

— Да, статья сто тридцать Уголовного кодекса.

— Это хорошо.

— Я думаю, что на сегодня хватит, — Семён Анатольевич встал со стула. — Раиса Максимовна, можете забирать Илью домой. Завтра он приходит, как обычно, на уроки, но на тренировки и дополнительные занятия — нет. Егор Андреевич или сам, или через меня уведомит вас, когда надо будет прибыть к нему.

Мама напоследок посмотрела каждому в глаза, задержавшись подольше на Березнякове. Потом поднялась и потянула меня за собой.

— Пойдём, сынок.

Я встал, схватил портфель, который аккуратно стоял, облокотившись на мой стул, и, бросив напоследок короткий взгляд на Костыля, последовал за мамой. Тот ухмыльнулся и что-то фыркнул мне в спину. На это у меня была лишь одна реакция, и то она проскочила мыслей в голове: «Ничего ещё не окончено, посмотрим, кто будет смеяться последним».

Мы вышли в коридор. Мама молчала всю дорогу до выхода из школы. В этом я её тоже поддержал, потому что понимал — эмоции сейчас бесполезны. Здесь нужен холодный расчёт и продумывание тактики выхода из ситуации. Я был прижат к канатам, но ещё не в самом углу ринга, отскочить было куда, оставалось только придумать манёвр.

На улице было сыро и зябко, да ещё и серые тучи повисли над городом, которые также давили на нас.

— Илюша, — первой начала мама, когда мы уже свернули от школы в сторону нашего дома, — что у вас там на самом деле произошло?

— Всё как я и сказал. Мы пришли понаблюдать, а они напали, вот и пришлось обороняться.

— Вот надо было туда лезть? Что вот вам спокойно-то не живётся, — мама вздохнула.

— Хотели узнать их тактику, игра же скоро состоится.

— И как? Узнали?

— Узнали. Но теперь это не важно, — я пожал плечами.

— Ты же теперь понимаешь, чем это всё может закончиться для тебя.

— Понимаю, но мы ещё своё докажем.

— И что мы будем делать? — спросила она.

— Независимых свидетелей, что у их стороны, что у нашей нет. По крайней мере, там я таких не видел. Братьев там тоже сильно вроде не покалечил. Да и справок-то у них пока нет, а значит, что-то идёт не по их сценарию.

— А вдруг подделают, — тихо, почти шёпотом сказала она.

— Не удивлюсь.

Дальше мы погрузились каждый в свои мысли, не обращая внимания на всё вокруг происходящее. Дорога превратилась в какой-то бесконечный путь, которому предстояло закончиться, когда появится хоть какая-нибудь здравая идея. И она ко мне пришла.

— Мама, а где тот номер телефона? — спрашивал я, одёргивая её за рукав.

— Какой ещё номер телефона?

— Ну майора того, как его там… — я задумался.

— Владимир Сергеевич?

— Да, точно, Егоров. Он же сказал тогда, что, если нужна будет помощь — можно звонить. Честно говоря, я думал, что никогда не воспользуюсь, но сейчас…

Мама удивлённо посмотрела на меня.

— Ты думаешь, он поможет? Стоит ли его вообще беспокоить по такому поводу?

— А как не повод, ещё какой. На моей судьбе здесь крест хотят поставить. Если не сможет повлиять, так подскажет, что как можно поступить.

— Согласна с тобой, — мама начала судорожно лазить в своей сумочке. — Я же как раз с этой сумкой в тот день была. Где же он? А-а-а, вот, держи листок. Но не поздно ли для звонка? Уже вечер почти.

— Так они там почти постоянно на работе.

— Илюша, надо же вести себя культурно.

— Согласен с тобой полностью, но времени мало. Смотри, как нам везёт, — я указал рукой на телефонную будку, виднеющейся на углу в конце улице.

Мама посмотрела в ту сторону и кивнула.

— Хорошо, уговорил. Пойдём позвоним Владимиру Сергеевичу. Может, и вправду выручит. Ох, Илья, как нас так с тобой угораздило.

Глава 2

Через пару минут мы уже подошли к нашей цели. Она представляла собой небольшую металлическую конструкцию метр на метр с характерной надписью почти под самой крышей: «ТЕЛЕФОН». В боковые стенки и входную дверь были вставлены стёкла почти во всю высоту. Сделано это было для естественного освещения, другое там попросту отсутствовало, но это также позволяло понять, есть ли внутри кто-нибудь, и как надолго он там «завис». А общаться там могли долго, порой очень долго. Конечно, существовали негласные правила, что больше десяти минут не занимать, да и в таксофоне были ограничения на продолжительность звонка, две копейки — три минуты, если хочешь больше, то снова плати, но это мало кого когда интересовало. Деньги-то небольшие, да и такая система редко работала, а если и работала, то своего рода «лайфхаков» у советских людей, как сэкономить было сполна. Зашёл, закрылся, монету вставил и разговаривай, пока не надоест или кто-нибудь уже не «выкурит» тебя оттуда. Здесь, как говорится, каждый делал по своей совести.

Главным элементом всей этой конструкции был сам таксофон. Серый, массивный металлический ящик с дисковым номеронабирателем и такой же здоровой трубкой, соединяющейся толстым шнуром. Посередине таксофона висела табличка с номерами городских служб, вызов на которые был абсолютно бесплатным, а сверху приёмник для монет: одной двухкопеечной или двумя копеечными. И на этом всё, вот так просто, но для советских людей — целая эпоха.

В будущем такие будки исчезнут, как мамонты, их заменят мобильники, интернет, мессенджеры. Хотя, с другой стороны, на фоне всех этих блокировок и попыток создания закрытого интернет-пространства во множестве стран можно было бы и рассмотреть вопрос о возвращении сего чуда. Оно могло снова завоевать свою популярность. Сейчас же, в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году, это было единственным спасением, если у тебя не было домашнего телефона, или ты не хотел, чтобы кто-то подслушал твой разговор в домашних стенах, в том числе и соседи. Я вот как помню, часто бегал к таким коробкам, чтобы позвонить друзьям или девушке.

К нашему большому счастью ни внутри, ни около не оказалось и души. Я потянул за массивную дверь, и она со скрипом открылась. Пропустив внутрь маму, я зашёл следом. Места нам хватило впритык, не повернуться, не развернутся, как говорится. Под ногами валялись окурки, грязь, а стены в некоторых местах были расписаны всякого рода надписями.

— Есть монеты? — спросил я маму, немного дёргая её за рукав.

Она залезла в карман пальто и через мгновение достала несколько монет. Две она положила мне в ладонь, а третью вставила в таксофон. Потом, держа одной рукой листочек с записанным номером телефона, а пальцем второй руки крутя диск, который с характерным шелестом возвращался каждый раз обратно, она набрала заветные цифры. Началось длительное ожидание, которое по моим ощущениям длилось целую вечность. Вместо голоса с того конца провода слышались только длинные гудки.

Первая попытка обернулась провалом, и мама снова держала в руке те самые две копейки. Да, если разговор не состоялся, то деньги тебе любезно возвращались обратно. Это ли не чудо?

Внезапно раздался глухой звук удара кулаком об стекло, в дверь кто-то постучался. Я обернулся, по ту сторону стоял мужичок, показывающий всем свои видом, что ему надо срочно позвонить. Намекнув ему такими же характерными движениями, что нам осталось недолго, я снова повернулся к маме.

— Давай ещё раз попробуем.

Она кивнула, вставила монету и снова набрала номер.

— Может, он случайно в номере ошибся? — прошептала мама, слушая в очередной раз только лишь гудки.

— Всё может быть. Вот и помогай людям после этого, — вырвалось из меня.

— Ты чего, Илюшенька. Может, человек просто занят или вообще на опасном задании.

Сзади в дверь снова постучались. Так и хотелось вылететь из этой коробки и высказать этому мужику всё, что я о нём думаю, но, с другой стороны, не виноват же он, что мы оказались вот в такой ситуации. У него, может, что похуже случилось, всякое же бывает.

— Давай освободим место, — тихо сказала мама. — Попробуем ещё раз после него.

Я не стал сопротивляться и, глубоко вздохнув, вышел на улицу. Поблагодарив нас, мужик ввалился внутрь, достал записную книжку и принялся набирать номер. После набора его взгляд упал на меня, и я всем видом дал ему понять, что времени у него тоже ограничено, но он, лишь улыбнувшись, отвернулся к таксофону и громко заговорил. Ни по работе или о чём-то важном, а просто рассказывал своему собеседнику, как у него прошёл день.

Минуты ожидания длились в тысячу раз дольше, чем те самые противные длинные гудки. За всё это время мы с мамой не обронили ни слова, только изредка переглядывались. Спустя минут десять, когда уже всё терпение лопнуло, передо мной снова возникла улыбающаяся физиономия мужичка, который услужливо пропускал нас внутрь. Мама улыбнулась в ответ и зашла первой, а я так и завис перед входом, не решаясь снова сделать шаг вперёд, хотя до этого с нетерпением ждал этой возможности.

— Илья, ты чего застыл? Давай заходи.

— Да, мам.

Напоследок я бросил короткий взгляд на того самого мужичка, который отдалялся от нас лёгкой походкой, насвистывая себе мелодию под нос. Его «полёт над землёй» мог пройти гладко, но прямо на углу дома с другой стороны внезапно вылетел рыжий пацан на велосипеде, который сам не ожидал такого поворота событий. Уходя от столкновения, он вырулил чуть вбок и прокатился прямо по луже, окатив своего оппонента. Как итог: настроение мужичка сразу сменилось на противоположное, это стало понятно по его размахивающим во все стороны рукам и начавшегося крика.

Я фыркнул себе под нос и зашёл внутрь будки, дверь с грохотом закрылась за мной. Мама за это время уже успела набрать номер и стояла в ожидании ответа. На пятом или шестом гудке трубку сняли. По ту сторону сначала раздался шорох, потом кашель, и наконец спокойный, чуть усталый голос.

— Слушаю.

— Владимир Сергеевич?

— Он самый. Кто спрашивает?

— Это Раиса Максимовна, мама Ильи Мазова, по делу о краже. Помните?

В трубке повисла короткая пауза, а потом появился шум. Мне на мгновение показалось, что звонок прервался, у таких аппаратов такое случалось часто. Некоторые в этот момент били по нему, по верхней крышке, и это время от времени приносило свои плоды. Но нам повезло, и вскоре звонок продолжился.

— Алло, алло, слышно?

— Да.

— Помню, я вас, помню. Что-то случилось?

— Здесь такое дело… — мама внезапно остановилась, видимо, подбирая подходящие слова. — На Илью написали жалобу за драку, но он не виноват, он защищался. Теперь ему грозит учёт, а вы сами понимаете, что это значит. Мы были бы очень признательны, если бы вы смогли нам помочь.

— Давайте так, Раиса Максимовна. Приходите завтра ко мне в отдел примерно в пятнадцать часов и Илью с собой захватите. Адрес помните?

— Да, помним. Спасибо, Владимир Сергеевич, мы придём.

После последней фразы снова послышались гудки, и мама, выдохнув, повесила трубку. Потом она посмотрела на меня, и в её глазах таилась искорка надежды. Я погладил её по рукаву пиджака и аккуратно потянул на выход.

Как только дверь телефонной будки захлопнулась с характерным звуком, и мы оказались на улице, в уши сразу ударил громкий звук города. Да так, что голова начала раскалываться. Мама повернула меня к себе.

— Ты же всё слышал?

Я утвердительно кивнул.

— Попробую отпроситься с работы, надеюсь, что войдут в положение. Хотя Тамара Васильевна заболела и её всю неделю не будет. Что же так всё не вовремя-то… — она нахмурилась, и на её лице появилась растерянность.

— Не переживай мама, я сам схожу. Немаленький уже.

— То, что ты не маленький я это уже сегодня поняла, — её голос стал жёстче. — Ладно, если я завтра не приду в школу после уроков, то пойдёшь сам, — она огляделась по сторонам, потом развернула и подтолкнула меня рукой. — Идём домой, ещё ужин готовить надо.

У парадной нас уже ждали. Саня, Миша и Серёга сидели на лавочке и что-то бурно обсуждали. Заметив нас, они синхронно вскочили и застыли в нелепых позах.

— Здравствуйте, Раиса Максимовна, — начали они хором.

— Добрый день, мальчики.

Наступила нелепая пауза, которую прервал Миша.

— Как у вас дела?

— Могло быть и лучше, — тихо ответила мама и после небольшой паузы продолжила. — Я вас оставлю, дела дома есть. Илья, можешь погулять, но недолго, ты наказан. К ужину жду дома. И без глупостей!

Все с ней попрощались, и как только мама скрывалась за дверью парадной, три «мухи» окружили меня и начали жужжать.

— Что там? Мы слышали, что тебя отстранили. Это правда?

— Правда, — ответил я, стараясь держаться спокойно, хотя внутри всё снова закипело.

— Так мы же защищались! — возмутился Миша.

— Да, но кто это докажет? — я развёл руками. — Костыль написал заявление. Милиция теперь будет разбираться, а я, пока это всё не закончится, не у дел. Вот такая вот история вышла.

— Ну мы сейчас пойдём к нему, — Саня сжал кулаки, — наваляем так, что он сам заявление заберёт. Ещё и извинится.

— Только этого не хватало, — осадил его я. — Тогда точно нас всех поставят на учёт. Не надо никуда лезть. У меня есть другая идея.

— Что за идея?

— Мы позвонили майору Егорову. Помните? Который вёл дело грабителей. Он обещал тогда от лица начальства помочь, если понадобится. Вот завтра иду к нему после уроков.

— Мы нужны? — спросил Серёга.

— Думаю, что пока нет. Если что, сообщу.

Я заметил мяч, аккуратно лежавший под лавочкой.

— Может, сыграем? А то я сейчас без тренировок и, возможно, игр. Заодно и отвлечёмся.

— Давай! Только без твоих там «профессиональных» хитростей, — оживился Саня.

Мы переместились на пустырь во дворе. Играли недолго, примерно минут двадцать-тридцать. Я забил пару голов, но чувствовал, что мысли всё-таки не здесь. Пацаны тоже старались, бегали, но было видно: все думают о случившемся. В какой-то момент Саня пробил мимо ворот, и мяч укатился в лужу.

— Может, нам всё-таки подкараулить Костыля? — спросил он, вытирая грязь с обуви. — Но не бить, а просто поговорить по-человечески…

— Не надо, — отрезал я. — Чем меньше будем с ним пересекаться, тем лучше. Он будет только рад, если мы так к нему придём. Сразу власть почувствует.

Мы ещё постояли немного, обсудив варианты возможных поворотов истории, но в итоге ничего толкового не придумали и разошлись по домам.

Я поднялся в квартиру. Мама вовсю хлопотала на кухне. От моей помощи она отказалась, сославшись, что уже скоро закончит, и я пока прошёл к себе в комнату. Мыслей в голове было много, но в конечном итоге всё приходило к тому, что мне кровь из носу была необходима помощь Егорова, другого варианта развития событий в позитивном ключе я не видел. Должна же в мире существовать справедливость. Хотя кого я пытаюсь обмануть?

***

Утром я проснулся немного разбитым. Всю ночь не спалось, я то и дело ворочался и даже порой вставал, чтобы просто позалипать в окно. В данный момент мне просто хотелось перемотать время вперёд и оказаться уже в кабинете оперуполномоченного, но до этого ещё предстояло отсидеть целый учебный день из шести уроков. И впервые меня сегодня радовало, что мне не надо идти на тренировку, с ней я совсем бы не успел к Егорову.

Я не стал долго вылёживаться и уже через пять минут сидел за столом на кухне, уминая манную кашу. Позади в коридоре мама уже собиралась на работу. Как раз когда я закончил, она подозвала меня к себе.

— Как и договаривались — если не успею, то иди сам. Вот тебе деньги на проезд. Удачи, мой хороший, буду держать кулачки за нас.

Она чмокнула меня в лоб и растворилась, оставив после себя только запах её духов. Я же оделся, собрал портфель и отправился в школу. Все действия шли машинально, без эмоций, даже и так серый Ленинград казался мне сегодня ещё мрачнее.

На уроках я почти никого не слушал, просто сидел и не отсвечивал. Пацаны пытались меня на первых двух переменах как-то расшевелить, но ничего у них не вышло. Только злорадственный смех Мишурова и пару неприятных фраз в мой адрес на большой перемене вырвали меня из собственных мыслей, но тоже ненадолго. Он, видимо, ожидал, что я сорвусь и побегу на него с кулаками, но у меня были другие планы. Я пытался в голове сложить текст истории так, чтобы Егоров понял всю обстановку сразу правильно, и в его голове не осталось и капли сомнения, что Костыль со своими друзьями и вправду потерпевшие.

После последнего звонка меня уже ничего не могло остановить. Я кивнул друзьям на прощанье и пулей вылетел в раздевалку, а оттуда на улицу. На крыльце и в округе мамы не оказалось. Постояв ещё пару минут, оглядываясь по сторонам, я решил действовать самостоятельно.

Маршрут мне был знаком с прошлого раза. Нужный автобус как раз уже стоял на остановке, ожидая своих пассажиров. Чуть ускорившись, я вбежал в уже почти закрывшиеся двери и сразу упал на ряд задних сидений, поставив портфель себе на колени. Автобус «чихнул» и поплыл до серым дорогам Ленинграда.

Через тридцать минут я снова стоял у того самого четырёхэтажного здания тёмно-серого цвета с вывеской: «РУВД Дзержинского района». В этот раз в дежурной части попался более смышлёный милиционер, и уже через пару минут я поднимался по лестнице, смотря только в пол и держа в руке картонку с номером пять.

На втором этаже я быстро нашёл нужную дверь и, глубоко вздохнув, постучался.

— Да-да, войдите, — раздался уже знакомый голос.

Я открыл дверь и шагнул внутрь. Егоров сидел за столом, зарывшись в бумаги. На моё удивление сегодня на нём была одета милицейская форма. Звёзды майора время от времени бликовали от солнечного света. Даже как-то не по себе стало. Он отложил ручку и кивнул на стул.

— Проходи, Мазов, садись.

Когда я подходил к столу, он чуть привстал и протянул руку. Обменявшись рукопожатиями, мы оба упали на стулья.

— Ты один? Где Раиса Максимовна?

— Мама на работе, не смогла отпроситься.

— Понятно. Она вчера при звонке объяснила вкратце состояние дел, но этот чёртов телефон давно пора уже мне заменить, ничего не слышно почти, — он кивнул на него, но под грудой бумаг ничего видно не было. — Так что давай с самого начала рассказывай, я тебя внимательно слушаю.

Я чуть помедлил, снова собираясь с мыслями. Сердце колотилось, но я старался дышать ровно, успокаивая себя. Весь текст, который крутился у меня сегодня в голове, улетучился оттуда за мгновение. Но, как говорится, главное — начать, а там уже по накатанной. Я начал говорить быстро, глотая слова и боясь, что меня перебьют. Егоров слушал внимательно, иногда кивал, иногда делал пометки в блокноте.

— А свидетели есть? — спросил он, когда я закончил.

— Только мои друзья. Но они заинтересованы, да? — я вздохнул и опустил голову. — Может, там и проходил кто-нибудь мимо, но я не заметил.

— Негусто, конечно, — сказал Егоров, откладывая ручку, потом он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня изучающе. — Я поговорю с товарищем Валуевым, узнаю, что ему вообще удалось выяснить по этому делу. Твою историю с грабителями я, конечно же, помню. Дам хорошую характеристику. Сегодня же подпишу у начальника на вечерней планёрке. Как раз и его в курс дела введу.

— Спасибо, Владимир Сергеевич.

— Пока рано благодарить. Главное не наломай больше дров, а там уже разрулим. Вы же ещё дети. Не понимаю, зачем за такое крест-то сразу ставить, — он сделал небольшую паузу, видимо, сам обдумывал сказанное. — А ты, значит, футболом увлекаешься?

— Есть такое. Хочу в этом деле многого добиться.

— Это хорошо. Сын у меня тоже лихо бегал, играл, а потом что-то совсем забросил, уже, наверное, даже и не вспоминает об этом. А на игры его было интересно ходить, у меня тогда ещё времени было больше свободного, — Егоров почесал затылок.

— Вот и я хотел в субботу сыграть…, а теперь, видимо, только следующий год ждать, — я пожал плечами.

— Не опускай руки. Команда ещё выиграть может, что ты сразу их хоронишь. А там и тебя вернём, — Егоров посмотрел на часы. — Ладно, ступай, как что станет ясно — сообщу.

Я кивнул, встал, пожал руку, ещё раз поблагодарил за встречу и вышел. Разговор с Егоровым прошёл лучше, чем я ожидал, но напряжение ещё не отпускало. Коридор оказался пустым, только с первого этажа слышалось, как кто-то громко разговаривает. Я подошёл к лестнице и начал медленно спускаться, с каждым шагом ещё больше надеясь, что начальник Егорова, узнав про ситуацию, сам позвонит Валуеву и обо всём договорится.

Между этажами мимо меня снова мелькнула доска почёта с фотографиями лучших сотрудников в рамках под стеклом. Я поднял глаза, и прямо с середины на меня смотрел оперуполномоченный майор Егоров В.С. с тремя медалями на груди и лёгкой улыбкой. А мужик, то молодец, вон как старается.

Ещё пару минут разглядывания доски, и мой взгляд цепляется за висящий фоторобот. Без примет, без имени, только крупные красные буквы вверху: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ ОСОБО ОПАСНЫЙ ПРЕСТУПНИК».

Я пристально вгляделся. Нарисованное лицо показалось до боли знакомым. Скулы, разрез глаз, овал головы, морщины на лбу. Где-то я его уже видел и не раз. Сердце замерло, а потом забилось в горле, да так, что даже дрожь прошла по всему телу.

— Да это же… — прошептал я, оглядываясь по сторонам, но никого рядом не оказалось, и я, обернувшись назад, добавил уже повышенным голосом, — Фёдор Ильич!

Глава 3

Фёдор Ильич… это тот самый, кому я носил посылку от Хромого. С коммуналки на улице Восстания. Воспоминания нахлынули с такой силой, что перед глазами замелькали старые картинки: подозрительный свёрток и такое же напутствие от Сергеича, облупленная дверь, которую мне так не хотели открывать эти художники, аккуратная комната Фёдора Ильича посреди этого хауса коммуналки и его спокойное, даже приветливое лицо. Он тогда мне ещё дал рубль за работу и сказал, что я толковый парень. А теперь этот фоторобот. В голове сразу возник старый вопрос: «Где же я тебя видел?».

Точно! Я наконец-то вспомнил. Как-то, переключая каналы по телевизору после рабочего дня, лёжа на диване, я наткнулся на документальную передачу о сыщиках и преступниках СССР. Название, к сожалению, уже и не припомню. Так вот, диктор с экрана рассказывал про особо опасного преступника, который совершил серию дерзких убийств и ограблений в Ленинграде в начале и середине восьмидесятых. Смогли его задержать только, по-моему, в тысяча девятьсот восемьдесят пятом или шестом году, и то по чистой случайности. Он совершил тогда одну маленькую ошибку — чуть задержался на месте преступления и не успел на свой рейсовый автобус, так к нему одному одинокому, стоящему на вокзале, и подошли люди в штатском. Слово за слово, и он уже через месяц в суде, а там и высшая мера наказания на тот момент.

Я замер, пытаясь всё это переварить. Мне же тогда ещё он показался подозрительно знакомым, но я всё никак не мог понять откуда. А сейчас фоторобот стал тем самым триггером, позволившим всё вспомнить. Да мы же в тот день оказались вдвоём в одной комнате, сделал бы я шаг чуть в сторону и, возможно, уже не стоял бы сейчас здесь…жуть.

— Надо сказать Егорову, — прошептал я, сжимая кулак. — Мне знаком адрес, а значит, могу помочь с его поимкой намного раньше, чем это произойдёт.

Я не стал ждать больше ни секунды, одним движением сорвал фоторобот и что было сил побежал обратно в кабинет к Егорову. Ввалился я внутрь без стука и уже почти заговорил, но поднятая рука майора меня остановила. Он разговаривал с кем-то по телефону, попутно делая пометки в блокнот. Заметив мою озабоченность и то, что у меня было в руке, разговор с его подачи мгновенно прервался.

— Мазов, ты чего? И что у тебя в руке делает этот фоторобот? — удивился он.

— Человек, которого ищут. Я его знаю, точнее, я его видел! — сбивчиво вырывалось из меня.

Егоров нахмурился и кивнул в сторону стула, смотря на меня.

— Рассказывай, только медленно и со всеми подробностями, нам нужна любая зацепка.

Я выдохнул и начал свой рассказ.

— У меня один знакомый живёт на улице Восстания. Вот как-то раз я шёл к нему домой, занести одну вещь. Не дойдя пару домов мне попался этот человек, — я показал фоторобот Егорову, будто до этого он его не видел, — он спрашивал, как пройти до одного дома. Ну, я ему и подсказал. Он мне тогда ещё странным показался, вот вроде обычный человек с виду, но от него прям веяло чем-то нехорошим. Ах да, и зовут его Фёдор Ильич, он тогда зачем-то мне представился. Интересно своим ли именем?

— Давай пока не отвлекайся, — сделал мне замечание Егоров, оторвавшись от блокнота.

— Да я в принципе всё сказал. Подсказал ему адрес, он туда и пошёл.

— Что за адрес-то?

— Ах да, улица Восстания, дом семнадцать, квартира шесть, это коммуналка.

— Что он тебе и квартиру сказал?

— Ага, говорю же — очень странный.

— Какие-то ещё приметы запомнил?

— Сейчас попытаюсь вспомнить… — я почесал затылок, смотря на фоторобот. — Так, среднего роста, чуть выше меня на пару голов, одет был во что-то неброское. Лицо — как здесь, волосы, по-моему, были зачёсаны назад. Да и вроде всё…шрамов и татуировок не видел. Да, точно, это всё.

Я ещё раз вгляделся в лицо на бумаге и, пожав плечами, положил его на стол. Егоров тяжело вздохнул, отбросил ручку на блокнот и начал раскачиваться на стуле, закинув руки за голову.

— По описанию ничего нового, конечно. Помимо тебя, так ещё три человека про него рассказали, а вот адресок, — он замер, а потом наклонился чуть ближе к столу, вглядываясь в блокнот, — адресок этот, мы проверим. Может, там будет какая-нибудь зацепка.

Спустя минуту молчания Егоров продолжил.

— Удивляешь ты меня, Илья мазов, конечно. Что же тебя притягивает-то к таким маргиналам?

— Сам задаюсь этим вопросом… — вздохнул я.

— Спасибо за информацию и что, как говорится, не прошёл мимо. Если вдруг вспомнишь какие-либо приметы — номер телефона ты знаешь, да и адрес тоже. А по твоему вопросу я вот до тебя уже звонил Валуеву. Там, конечно, если не ошибаюсь, товарищ Березняков, настроен серьёзно. Сейчас мы продолжим разговор и думаю, что-нибудь решим. Теперь ступай, и хватит попадать в переделки.

Я кивнул и через мгновение снова оказался в коридоре. По ту его сторону возле лестницы два милиционера стояли и что-то обсуждали между собой. Один из них оказался тем самым из дежурной части, и я, воспользовавшись моментом, сразу отдал ему пропуск. Проходя мимо доски, я снова бросил на неё мимолётный взгляд. Там висело ещё пару разыскиваемых преступников, но ни одно из этих лиц мне знакомо не было. На месте же, где висел портрет Фёдора Ильича, остался лишь небольшой клочок бумаги, который оторвался в момент, когда я срывал фоторобот. Я чуть потупил взглядом в одну точку и как только услышал приближающиеся сверху шаги, продолжил движение.

Домой я добрался быстро, хотя ноги гудели и не особо хотели куда-то двигаться. Поднявшись на второй этаж, я открыл дверь ключом. В прихожей почему-то горел свет, а мамины туфельки были разбросаны по полу. С утра я уходил последним, — промелькнуло у меня в голове, — такого я не мог оставить. Значит, мама пришла раньше с работы, но почему тогда она не пошла в школу, а потом вместе со мной к Егорову, а если она дома, то почему не встречает меня, как обычно. Или нас снова ограбили, но дверь была нормально заперта на ключ.

— Мам? — крикнул я громко на всю квартиру.

Никакого ответа не последовало, и я, не раздеваясь, прошёл в родительскую комнату. Мама лежала на диване, укрытая вязаным клетчатым пледом. Лицо у неё было бледное и усталое. Я почти на цыпочках подошёл к ней и аккуратно присел на кровать, но, видимо, она всё же меня почувствовала — начала потихоньку открывать глаза, то и дело промаргиваясь. Я положил руку на её голову и начал гладить по волосам. Осознание причины всего этого ко мне пришло сразу, к сожалению, не в первый и, скорее всего, и не в последний я такое наблюдаю, но хотелось всё это услышать от неё.

— Что случилось, мам?

Она попыталась встать, но я, указав рукой, не позволил ей это сделать.

— Всё нормально, сынок, — немного улыбнулась она. — Не пугайся. Как там Егоров, поможет?

— Ненормально! — я взял её за руку. — Давай рассказывай, а потом я.

— На работе, — начала она медленно, будто каждое слово давалось с трудом, — принесли сумки с переводами. Я взяла одну и понесла к столу, а она зараза такой тяжёлой оказалась, тут спину и прихватило, да так резко, будто кто-то выстрелил. Даже вскрикнуть не успела. Отлежалась немного у нас там, а потом тётя Таня помогла мне дойти до дома.

«Чёртовы переводы», — подумал я, хотя на их месте могло быть что угодно. Слишком большая бумажная нагрузка в данное время шла на почту. Даже если взять эти переводы. Чтобы у другого человека, с которым ты лично не можешь встретиться, оказались твои деньги, то будь добр, приди на почту, заполни специальный бланк, заплати комиссию и только потом, спустя время, второй человек, когда к нему придёт бумажное уведомление, явится на почту с паспортом и заберёт перевод. Сложно и муторно? Согласен, это вам не система быстрых платежей.

— Больше ни слова, я иду звонить в скорую! — воскликнул я, вскакивая на ноги. — Скоро вернусь…

— Стой, — мама перехватила мою руку. — Не надо, пожалуйста. Мне уже гораздо лучше.

— Но так дальше продолжаться не может! — возразил я. — Ты работаешь на этой почте на износ, таскаешь тяжести, а потом лежишь и мучаешься. Вот скажи честно — не в первый раз же?

Мама ничего не ответила, лишь отвела от меня взгляд, но я и так знал правду.

— Ну вот. Надо менять работу.

— Ты чего, Илюшенька? Что я умею кроме почты? Да и как они без меня? Я там уже вон сколько лет.

— Тогда почему бы им не перевести тебя на другую должность, на которой не надо так напрягать спину?

— Я уже подходила к начальнице с этим вопросом, — тихо сказала она.

— И что она тебе ответил?

— Пока свободный мест нет, но вроде как через год-два должно освободиться одно. Там правда на обучение надо будет съездить.

— Год — два? — переспросил я и, не дождавшись ответа, ушёл в прихожую.

Вернулся я оттуда, держа в руках свежий выпуск «Вечернего Ленинграда». В крайние разы я такими только стол застилал или другую какую-нибудь поверхность, чтобы не запачкать, а сейчас у меня в руке была этакий карманный телевизор, который одновременно информировал, воспитывал, контролировал и развлекал, но всегда под оком партийной цензуры.

Снова сев рядом, я развернул газету и принялся глазами сканировать содержимое. Первая полоса пестрела трудовыми репортажами: о досрочном выполнении плана на одном из заводов, сводка с уборки картофеля в области, сообщение о встрече секретаря горкома с ударниками коммунистического труда. Глаза скользнули дальше, на внутренние страницы. Где-то в середине — афиша: в Большом драматическом театре постановка «Ревизора», в кинотеатре «Художественный» показывают фильм Георгия Данелии, в цирке — гастроли московских клоунов. Рядом — программа телевидения на вечер пятницы и прогноз погоды на выходные, внизу — колонка объявлений.

— Ну вот! — воскликнул я, кивнув головой. — То, что доктор прописал.

Объявлений было не особо много, да и мама поначалу отнекивалась от всего, что я читал, приговаривая: «это не для меня», «туда не возьмут, возраст», «опыта нет». Но я продолжал читать, выделять то, что казалось подходящим, настаивать и приводить свои аргументы. В итоге мы сошлись на двух вариантах: библиотекарь в одной местной школе, близко, но зарплата не выделялась, и контролёр отдела технического контроля на машиностроительном заводе. Вот уже второй вариант звучал намного интереснее, там и платили больше, и всяких плюшек хватало, но неблизко к дому. Эта работа предполагала внимательную проверку мелких деталей или готовых микросхем на конвейере. В обоих случаях работа сидячая, ничего сверхтяжёлого таскать не надо.

— Смотри, в библиотеку можешь зайти по дороге с работы, а у завода номер телефона есть, можно им пока так позвонить и узнать подробности, — я аккуратно оторвал от газеты кусок, где были указаны данные отдела кадров, и протянул ей.

— Может, всё-таки не надо? — она сделала смущённое лицо.

— Мам!

— Поняла, поняла. Туда зайду, а туда позвоню.

Я обнял её, прижавшись щекой к плечу. Так и замер в этом положении, наслаждаясь моментом, пока мама меня не расшевелила.

— Ты так и не рассказал, как к Егорову сходил. Он поможет?

— Возможно, точно пока не знаю. В общем, слушай…

***

Этот день мог стать очень важным для меня. Ведь сегодня я мог бы сыграть в решающем матче за выход из группы, да и ещё против команды Костыля. Прекрасная возможность убить двух зайцев. Но, к сожалению, один из зайцев оказался умнее охотника и сдал его «егерю». Даже на матч не получится попасть, так хоть поболел бы с трибуны, но игра начинается в час дня, а уроки заканчиваются в два, а ещё дорога…совсем всё против меня. Как итог, настроение просто отвратительное, и со всем этим грузом я вышел из дома.

На улице сразу почувствовался конец октября. Было настолько промозгло, что пришлось достать шапку, натянуть рукава куртки до самых пальцев, и засунуть это всё ещё и в карманы. Надеюсь, пацанов сегодня мучать не будут, и игру проведут в зале.

Всю дорогу я прокручивал в голове тот злосчастный поход на разведку. Уже на подходе к школе из мыслей меня выдернул Васильев, вынырнувший из-за арки дома.

— Здарова, Илюха.

— Привет, Денис, — ответил я без особого энтузиазма.

— Слышал твою историю про отстранение. Вся команда за тебя, кроме сам знаешь кого, — он сделал небольшую паузу. — Что вообще говорят?

— Пока ничего хорошего. Жду разбирательства, а пока директор строго настрого всё запретил, кроме уроков, конечно, — в конце я немного усмехнулся.

— А на игру придёшь?

— Не успею.

— Жаль, конечно, но мы постараемся тебя не подвести. Вот увидишь: сегодня победа будет за нами, а потом, после каникул, уже вернёшься в команду, и с тобой мы до финала дойдём, а там и кубок заберём.

— Я в вас верю, — немного фальшиво улыбнулся я. — Тактику-то подготовили?

— Обижаешь, — Денис развёл руками. — Иваныч как узнал, что тебя не будет, то так нас вчера загонял и всё по твоим методичкам. В общем — готовы к труду и обороне!

— К атаке тоже надо быть готовыми, — подметил я.

— Ну, что ты сразу начинаешь. Ко всему готовы!

Я похлопал его по плечу, и мы вошли в двери школы. Денис пошёл на свои уроки, а я на свои, только он вскоре уже отправится на игру, а мне здесь полдня торчать. Радовало только то, что оказывается же сегодня последний день перед каникулами, а значит, нагружать нас учителя уже не будут, и мои мучения пройдут быстро. Только жаль, что нельзя во время уроков матч посмотреть, или хотя бы текстовую трансляцию там. Вот же время без развитых технологий, хотя, с другой стороны, кто бы стал транслировать матч школьников.

Так, день и проходил мимо меня, никакого вовлечения с моей стороны во всё происходящие вокруг не было. На четвёртом уроке, литературе, когда до звонка оставалось от силы минут десять, дверь класса открылась. В проходе появилась завуч Лидия Михайловна. Я бросил на неё короткий взгляд и отвернулся. Этот вестник уже точно не по мою душу пришёл.

Лидия Михайловна подозвала к себе Веру Васильевну, что-то нашептала ей на ухо, что та просто кивала, и вскоре я снова услышал этот голос, пробивающий до мурашек.

— Мазов, за мной, к директору.

В классе поднялся шум, который почти сразу же прекратился после того, как завуч обвела всех своим леденящим взглядом. Я поднялся, аккуратно сложил учебник с тетрадкой в портфель и вышел в коридор.

— Что-то снова случилось? — спросил я у Лидии Михайловны, но она лишь покачала головой и указала на лестницу. — Делай, что говорят, а там узнаешь.

Я поднялся на второй этаж. Моё безразличие сменилось беспокойством. Неужели друзья Костыля всё-таки подали жалобу, и мне теперь даже на уроках нельзя сидеть или, может, где ещё что всплыло. Вопросов много, а ответов нет. У двери директора я задержался на секунду, и за меня постучалась Лидия Михайловна, бросив на меня за это свой фирменный взгляд.

— Войдите.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь. На своём месте сидел Семён Анатольевич, а на стульях для посетителей — двое мужчин: инспектор по делам несовершеннолетних старший лейтенант Валуев и оперуполномоченный майор Егоров, который при виде меня подмигнул.

— Здравствуйте, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал, сжав ещё для этого посильнее ручку портфеля.

— Проходи, Илья, присаживайся. И вы, Лидия Михайловна тоже, — директор указал нам на стулья.

Как только мы уселись, Валуев начал говорить.

— Илья Григорьевич, мы изучили полностью дело, а также характеристику, предоставленную нам майором Егоровым, в которой описывались ваши заслуги, и хотим вам сообщить, — он как будто специально сделал эту противную паузу, — что все обвинения против вас сняты, а жалоба аннулирована.

Я слушал и не верил своим ушам. Сердце заколотилось с небывалой скоростью, а ладони вспотели. Егоров, сидевший напротив меня, уже улыбался во все свои тридцать два зуба.

— Это шутка? — спросил я, глядя то на Егорова, то на Валуева.

— Никаких шуток, Илья, — ответил директор. — Твоё отстранение тоже отменяется. Можешь вернуться к тренировкам и играм.

Внутри меня всё перевернулось. Ничто так не греет душу, как возвращение того, что у тебя отобрали. Я посмотрел на часы, висящие над дверью, и раздосадованно вздохнул. До игры оставалось всего десять минут, да и кто меня сейчас туда отпустит, команда-то уже уехала давно. Возможность играть мне вернули, только теперь не факт, что это пригодится.

— Ты чего стоишь, Илья? — выдернул меня из размышлений Семён Анатольевич.

— Ах да, уроки. Могу идти?

— Можешь, только не на них, а на матч. Наша школа должна забрать кубок, помнишь?

— Сейчас тоже не шутка? — уточнил я.

— Я подвезу, как раз в ту сторону надо по делу, — Егоров встал со стула и начал жать всем руки, потом посмотрел на меня. — Ну что сидишь? Пошли давай, футболист. Пора побеждать!

Глава 4

Я вылетел вслед за Егоровым, даже ни с кем не попрощавшись. Одна только мысль о возможности играть, а ещё и успеть на матч, от которого зависело всё, затмила полностью мой разум. Всем сердцем я желал оказаться на поле и уложить своей игрой Костыля на лопатки. Вся эта ситуация с его жалобой только добавила мне задора.

У-у-ух, я ощущал себя быком на корриде, готовым вырваться на арену и вырубить матадора.

Егоров шагал впереди меня настолько широко, что я едва за ним поспевал, то и дело поправляя школьную форму. Даже непонятно стало, кому больше хотелось успеть на этот матч. Выйдя за дверь и оказавшись на крыльце, он на секунду задержался, оглядывая дорогу, проходящую мимо школы, вдоль которой были припаркованы автомобили.

«Знакомое чувство», — подумал я. У меня такое случалось и не один раз — заедешь на большую стоянку возле какого-нибудь гипермаркета, припаркуешься, сходишь за покупками, а потом стоишь на выходе, глазами хлопаешь. Где? Что? Пульт в руки берёшь и давай в битву экстрасенсов играть, пик-пик. Здесь же пока только на память ориентироваться.

Егоров довольно кивнул головой, и через минуту мы уже подходили к «Жигулю», стоящего под двумя тополями. Если честно, я ожидал увидеть «Волгу» или УАЗ ярко-жёлтого цвета, с синей полосой и проблесковыми маячками на крыше. Вот бы все офигели от моего персонального «такси» на матч. Но перед нами стояла ничем не примечательная советская легковушка, каких в стране тысячи. Она оказалась грязно-серого цвета и, можно сказать, что почти сливалась с асфальтом и хмурым ленинградским небом. Ни полос, ни надписей «МИЛИЦИЯ», только маленькая, почти незаметная антенна на крыше, да и тут можно было принять за радиоточку.

По кузову в целом машина была в хорошем состоянии за исключением неглубокой царапины вдоль правых дверей, потёртостей на переднем бампере и пока еле выступающей ржавчины на задних арках. Да и колёсный колпак с заднего левого колеса куда-то запропастился, вместо него открывалась серая штамповка.

Егоров достал из кармана ключ и вставил в замок. Поворот, щелчок.

— Садись, футболист, — сказал он, открывая переднюю дверь.

Ручка поддалась вверх с глухим металлическим щелчком, и я забрался внутрь. Для меня двенадцатилетнего места внутри оказалась даже более чем достаточно. Сиденья были обтянуты тёмно-серым велюром, затёртым в районах пятых точек до почти белого блеска. На панели приборов — спидометр до ста шестидесяти километров в час, механический одометр с барабанчиками цифр, количество оставшегося бензина, температура охлаждайки, которая, видимо, ещё по старой памяти означалась словом «ВОДА», и несколько лампочек-индикаторов: дальний свет, поворотники, заряд аккумулятора и низкий уровень масла. Вроде привычно, но для меня, видевшего цифровые приборные панели, это всё выглядело как музейный экспонат.

Главное, что бросалось в глаза и выделяло эту машину в качестве служебной — это массивная, с круглой шкалой частот и несколькими тумблерами, радиостанция, которая расположилась на месте обычного радиоприёмника. На заднем сидении валялся тусклый проблесковый маячок с немного облупленной краской и куча всякого барахла, в основном остатки от еды. Видимо, из этой машины часто наблюдения ведутся или люди успевают поесть только при перемещении из одной точки в другую.

Майор вставил ключ в замок зажигания и повернул. С первого раза не вышло, стартер и после небольшой паузы Егоров повторил процедуру. Со второго раза двигатель всё же вздрогнул, чихнул и затарахтел. Работать он начал неровно, с вибрацией, которая передавалась на кузов, но спустя небольшое время выровнялся.

— Карбюратор что-то барахлить начал, — буркнул Егоров, не глядя на меня, и добавил. — Пристёгивайся давай, а то был у нас случай недавно в соседнем отделе: один опер молодой так спешил на вызов, что летел не пристёгнутым по оживлённому проспекту, а там машина резко вырулила, он и растерялся. Полтора месяца в больнице провёл. Я, конечно, сильно гнать не буду, но и других людей на дороге хватает.

Ремень был старым, жёстким, с тугим замком, но я справился. Щелчок прозвучал убедительно. Егоров выжал сцепление, воткнул первую передачу: рычаг пошёл тяжело, с хрустом, как будто переламывал мелкий гравий. Автомобиль дёрнулся и дальше уже плавно выкатился на проезжую часть.

— Куда именно там надо? — спросил майор.

— Домой, на Ломоносова, форму взять надо. Я же не ожидал такого поворота событий.

Егоров кивнул, переключил на вторую передачу, и «Жигули», взревев, нырнул в поток таких же машин. Я бросил взгляд в окно. Дворы, деревья, серые панельные дома — всё проносилось мимо.

Я сидел и ловил себя на мысли, что в будущем мало кто согласился бы ездить на таком, только если ради развлечения или ностальгии. Шумоизоляции никакой — слышен каждый камешек под днищем, двигатель воет так, будто несётся со скоростью света, но на спидометре только сорок километров в час, а из дверных щелей со свистом пробивался холодный ветер. На остановках, когда машина работала на холостых, она всё же продолжала дрожать — вибрация отдавала в спину через жёсткое сиденье.

Егоров вёл уверенно, не замечая вокруг никаких изъянов. Для него эта машина была просто рабочей лошадкой. Я уверен, что в глубине души он, как и многие советские граждане, мечтал о собственном автомобиле. Не все добивались этой роскоши: здесь тебе и высокая стоимость, и дефицит, приходилось порой не один год отстоять в очереди. Спустя много времени дефицит уйдёт, неоправданно высокая стоимость останется, а вот что касается качества, то здесь пусть каждый судит сам.

— А у твоих родителей есть машина?

Своим вопросом он вырвал меня из размышлений. Я тут вовсю уже представлял игру и то, как я на ней появлюсь.

— Нет, — я пожал плечами. — Отец на заводе работает, а мама на почте. Это вам и так известно. Нам не до машины, сами знаете, как тяжело её получить.

— Да, — вздохнул Егоров, — знаю. У самого вон только служебная, но хоть так. Без неё совсем бы тяжко пришло. Приходится делить, конечно, с отделом, это только у начальника Волга своя, а мы по очереди, — в конце он засмеялся, а я в поддержку неестественно улыбнулся.

— Владимир Сергеевич, а вы тогда говорили, что у вас сын в футбол играл, а потом забросил. Что-то произошло?

— Нет, — он немного задумался, — вроде ничего такого не происходило. Наверное, приоритеты сменились. Он сейчас в институте учится, на инженера. Мечтает машины конструировать. Всё время в учёбе, даже видеться редко стали, но учёба — это святое. Ты, кстати, на кого хочешь пойти учиться? Милицейского? А что, задатки у тебя вон какие, а я помогу.

Егоров взглянул на меня с лёгкой улыбкой, но она сразу исчезла, когда в моих глазах он не увидел тех самых огоньков. Но, главный план на жизнь я пока не менял, и надеюсь, что не придётся этого делать. Если честно, в последнее время и вправду слишком много такого в моей жизни стало, даже вон тесный контакт с органами появился. А что я сделаю, когда на улице столько нечисти ходит. Это я ещё, к сожалению, много таких криминальных элементов из той жизни не помню, а то всех бы сдал анонимным письмом.

— Профессиональным футболистом буду, за Зенит играть и за сборную.

— Мечтать не вредно, — фыркнул Егоров, — но и работать же надо. Разве много денег на этом заработаешь?

— А счастье в деньгах? — сразу спросил его я.

— А в чём ещё? Деньги и связи решают всё.

— Всё же для меня главное — мечта.

— Здорово, конечно, но, если что учти, моя дверь для тебя всегда открыта. Отучишься четыре года в высшей школе МВД и потом по распределению на благо Родины, а там ещё через пару лет, может, и к себе заберу.

— Спасибо за предложение, — бросил я и уткнулся снова в окно.

Машина тем временем свернула в знакомые дворы, и через минуту Егоров припарковался у самой парадной.

— Жду здесь, — сказал он, глуша мотор.

— Я быстро! — крикнул я в ответ, выскакивая из машины.

— Давай-давай.

Я влетел в парадную и дальше по ступенькам. Счёт шёл на секунды, и я изо всех сил старался ни одной не потерять. При повороте ключа замок лязгнул, впустив меня внутрь. В квартире было тихо, слышно было только тиканье часов. Вешалка на входе оказалась пустой, а мамины тапочки стояли у порога.

— Мам? — позвал я, хотя уже знал ответ.

Тишина. Видимо, она ещё на собеседовании. Я вздохнул. Конечно, собеседование важнее, чем игра. Но как же хотелось, чтобы мама увидела этот матч, да и она же сама желала на него попасть. Значит, в следующий раз.

Я рванул в свою комнату. Форма, постиранная и поглаженная заботливо мамой после последней игры, лежала в аккуратно сложенной в шкафу. Возле него стояли мои кеды, выглядели она так, будто в них вообще никто никогда в футбол не играл. Вот же она умеет. Я быстро покидал всё в портфель и, застёгивая на ходу молнию, выбежал обратно.

Егоров ждал, листая какой-то блокнот, но, увидев меня, убрал его в бардачок.

— Порядок? — спросил он.

— Да, теперь к их школе! — крикнул я, запрыгивая в машину.

В этот раз мотор завёлся резво, и мы выехали со двора.

— Маму не застал? — спросил Егоров, выруливая на проспект.

— Нет, она на собеседовании. Работу ищет, — ответил я.

— Так, она же работает. Что-то случилось?

— Я ей это предложил. У неё спина болит от тяжестей, а на почте всё время сумки таскать приходится. Хочется, чтобы она берегла себя.

— Это правильно, ты молодец, — Егоров покивал головой. — Родителей надо ценить. Я вот насчёт отца поздно спохватился. Эх, хороший был мужик. Всё для семьи делал, про себя вспоминал только в последнюю очередь.

Мы замолчали, погрузившись каждый в свои мысли. Егоров вёл уверенно — не гнал, не подрезал, но и не мешкал. Я заметил, как он то и дело поглядывает в зеркала, даже когда во дворах никого не было. Привычка, наверное, из-за работы.

Дорога заняла ещё у нас минут пятнадцать. Когда мы подъезжали к сто девяносто пятой школе, со стороны стадиона послышались крики и изредка свистки судьи. Значит игра всё-таки не в зале. Организаторы там вообще в своём уме? Они на улицу сегодня выходили? Я не удивлюсь, если скоро в Ленинграде снег пойдёт. По моим детским воспоминаниям он в это время выпадал чаще да и в большем количестве.

Да-а-а, закаливание в СССР — это как за хлебом сходить. Но, как говорится, погода одинакова для всех и сетовать на неё я лично смысла не вижу. Можно и потерпеть. Я морально настроил себя на игру, отбросив всё лишнее и, как только Егоров припаркуется, мигом вылечу уже заряженным и готовым побеждать.

— Вот мы и на месте, — объявил товарищ майор, глуша машину. — Удачи, футболист, покажи им хорошую игру. Я сейчас подойду к вашему физруку и объясню всю ситуацию, а потом поеду, проверю адрес, который ты мне в отделе сообщил.

— Да-да, спасибо, Владимир Сергеевич, — ответил я машинально, закрывая дверь машины.

Все его слова прошли мимо меня, ведь мысленно я был уже на поле. Впрочем, именно туда меня уже и несли ноги. На секунду я задержался у металлической сетки — Васильев выдавал передачу на Сорокина, и тот наносил удар из-под защитника, но мяч ушёл далеко мимо.

— Чёрт, — вырвалось из меня, и я побежал дальше.

Как только я зашёл на стадион, судья объявил об окончании первого тайма. Значит, сейчас перерыв и потом ещё двадцать минут футбола. Осталось только узнать текущую обстановку. Команда, натягивая на себя шапки и куртки, как раз собиралась возле Иваныча, когда я подходил к нему. Первым меня заметил Антоха Зайцев.

— Мазов?! Ты чего? Тебя же отстранили, или ты пришёл за нас поболеть? — его глаза увеличились раза в два в размере.

— Я снова с вами, всем привет.

Искать сейчас тут раздевалку не вариант, слишком много времени потеряю. Значит будем вспоминать быстрое переодевание из армии. Скинув портфель на скамейку, я приступил к процессу. Успел я только снять куртку, как из толпы ко мне подошёл физрук, но в этот момент подоспел Егоров и отвёл его в сторону на разговор. Я же продолжил, то и дело отбиваясь от вопросов команды и стараясь не думать о холоде.

— Да, давайте потом уже. Играть могу, директор разрешил, — вырвалось из меня. — Расскажите лучше, как дела обстоят. Какой счёт?

Сразу же все голоса приутихли, а глаза команды уставились в землю.

— Вы чего молчите-то?

— Здесь такое дело, Илюха, — начал Васильев, — проигрываем мы со счётом 3:1.

— А ещё они играют грязно, все ноги уже отбили, — пожаловался вдогонку Кузнецов. — Судья как будто это всё не замечает.

— И поле из-за холода как бетон, — добавил ещё кто-то из толпы.

— Плохо, конечно, дело, но ничего, ещё не всё потеряно. Сейчас наверстаем, — подбадривал я, накидывая на себя снова куртку.

Краем глаза я заметил, как моя делегация в лице Егорова и Иваныча подошла к судье. После небольшого разговора между ними судья что-то записал себе в блокнот, и на этом они разошлись. Егоров улыбнулся и, показав жест «держу кулачки», ретировался в сторону машины. Иваныч подошёл к команде. Все выглядели поникшими и вялыми, только я один стоял с горящими глазами.

— Значит так, — начал он, — есть одна хорошая новость: Мазов снова с нами, и он может играть. Ваня Горохов пока в запас, Илья — на поле.

Я утвердительно кивнул.

— Что не получается-то у нас?

— Не знаю, — физрук посмотрел мне прямо в глаза и пожал плечами. — Играем, как и тренировались, просто мяч сегодня не идёт, хоть ты тресни.

— Ничего, сейчас исправим это.

Уже полностью переодевшись, я решил чуть пробежаться и разогреть уже успевшие замёрзнуть мышцы. Игра предстояла быть быстрой, постоянно в движении и с резкими ускорениями, а ещё надо было постоянно следить, чтобы по ногам не прилетело. К моему удивлению, на противоположном краю стояли и уже смотрели на меня два брата — Дима и Олег. Оба были в прекрасной форме, никто не хромал и не держался за бок. Это означало только одно — тогда я мало по ним приложился, вон как быстро восстановились. Хотя нет, это всё же к лучшему, а то последствия уже реально могли быть совершенно другими. Я подмигнул им и продолжил свою разминку.

Братья уже доложили о моём прибытии Костылю, тот их физруку, и снова вокруг судьи собрался консилиум. Всё это время Костыль сверлил меня взглядом, это я чувствовал периферийным взглядом, потому что моё внимание он получит только в игре. Совещание закончилась, и по реакции команды Костыля стало понятно, что решение осталось неизменным. Я буду играть и на этом точка. Справедливость в этот раз победила.

Иваныч свистнул и рукой подозвал меня к себе. Вокруг него собралась уже вся команда, не хватало только меня.

— Итак, пацаны, — начал он, — впереди второй тайм. Выходим на него в таком составе: Зайцев, Васильев, Дроздов, Сорокин и Мазов. Включаемся в игру с первых минут, времени на раскачку у нас больше нет. Нам надо сокращать счёт и делать это максимально быстро. При этом любая ошибка в обороне может похоронить все наши старания. Я в вас верю, ваши родителя в вас верят и, конечно же, вы верите в друг друга, так что давайте покажем свою лучшую игру и докажем, что мы достойны выйти из группы. Илюха, — он посмотрел на меня, — есть что сказать?

Я вышел в центр и осмотрел ребят. Моя решимость и настрой многим предала уверенности, в их глазах появился азарт.

— По правде сказать — задача перед нами стоит очень сложная. Но у нас целых двадцать минут. За это время можно успеть многое. Не держим долго у себя в мяч, пасы, пасы и ещё пасы. Нужно постоянно двигаться. Как только появляется шанс, то рискуем и идём вперёд. Без этого уже никак. И будьте внимательны, в любой момент надо быть готовым вернуть назад. Сейчас мы четыре нападающих и четыре защитника одновременно. Давайте, парни, сделаем это.

Мы сложили руки друг на друга и подняли их одновременно в воздух. Потом подбадривая друг друга, пятёрка высыпалась на поле. Иваныч стоял на бровке и нервно теребил зубами край своего спортивного костюма. Соперники вышли вслед за нами и тоже заняли свои места. Я с Сорокиным оказался в центральном круге, ожидая команды на ввод мяча в игру. Судья где-то задерживался.

— Твоё последнее желание решили исполнить перед тюрьмой? — крикнул мне Костыль, который стоял с другой стороны центрального круга.

В ответ он получил только надменный взгляд.

— Ну поиграй, поиграй, — его явно волновало моё появление. — Всё равно вам это не поможет, сейчас мы ещё пару мячей вкатаем.

— Начинаем второй тайм! — раздался сзади голос судьи.

Мы с Сорокиным переглянулись и мысленно пожелали друг другу удачи. Последовавший за этим звук свистка разорвал напряжённую тишину, и я первым пасом начал второй тайм.