А. Соло

Лучший друг

Глава 1. Барышня

Как любил приговаривать кастелян Рискайской крепостицы, у дневального разве служба? Так, сплошное расслабление. Знай себе спи, отдыхай. Только и заботы, чтоб на конюшне порядок был, когда проверяющий придёт. Поутру напоил из ведра сорок лошадиных душ, раздал овёс, навоз по стойлам собрал — и спи, отдыхай. Правда, перед тем конюшенные проходы замести надо. И спи себе, отдыхай, пока патрульные на службу не соберутся. Они, конечно, как станут лошадей чистить да седлать, везде натопчут, намусорят, в амуничнике всё перевернут вверх дном, но это ж прибрать — плёвое дело. Они за дверь, а ты прибери — и спи, отдыхай. Среди дня разве что целитель придёт больных лошадей пользовать. Но тут ведь только и дела, что ему лошадь вывести да подержать. Ну и если кто из командиров прикажет подать лошадь — замахнёшь, поседлаешь, выведешь, и иди себе обратно на конюшню, спи-отдыхай, пока снова не позвали, чтоб лошадку командирскую принять: отшагать, расседлать, вытереть досуха, замыть копыта, сбить заклейки… Управился — и спи, отдыхай. А там патрульные со службы вернутся, снова везде натопчут, грязи натащат, в амуничнике разгром учинят. Уберешь за ними — и спи, отдыхай. Только сперва надо с целителем пройти по конюшне, помочь осмотреть вернувшихся из патруля лошадей. А там уже и вечернее кормление: попои сорок душ, покорми, навоз собери, проходы замети, и спи себе до утра, отдыхай. Ночью-то ведь и делать ничего не надо, только раздать полуночную пайку сена да после замести…

Именно этим и занималась Торвин: старательно скребла по проходу метлой, надеясь урвать немного сна до утреннего кормления. Вдруг на дальнем конце конюшни хлопнула дверь, ведущая во внутренние помещения крепостицы. Торвин оглянулась и успела заметить метнувшуюся за поворот, в торцовую конюшню, фигуру в казённой серой рубахе. Почти тут же дверь снова хлопнула. В торцовку молча проскользнули ещё двое, из ночной стражи. Раздался топот, испуганные вздохи лошадей, звуки ударов, тихий вскрик. Нахмурившись, Торвин перехватила поудобнее метлу и поспешила на шум. Опять «старички» вздумали кого-то из новобранцев воспитывать. Только сменой ошиблись: Торвин в своё дежурство не собиралась допускать на конюшне непотребств.

Свернув за угол, она увидела всех троих нарушителей порядка. Парень, вбежавший на конюшню первым, оказался не слишком-то проворен, преследователи настигли его раньше, чем он успел заскочить в амуничник и запереться там. Теперь один из «старших товарищей» крепко держал его сзади за локти, а другой не спеша охаживал кулаками по груди и животу, приговаривая сквозь зубы:

— Сильно грамотный, да? Рапорта, значит, писать умеем? А тому, что стучать некрасиво, барышню в монастыре не учили?

Бедный парень даже не пытался вырываться. Он и на ногах-то ещё стоял только потому, что его сзади надёжно держали, не позволяя упасть.

— Эй, может, хватит? — грозно прикрикнула Торвин, издалека замахиваясь черенком метлы.

— Слышь, Чирок, — сказал тот, что держал пленника, — заканчивай, белобрысина прискакала.

Чирок напоследок ещё раз саданул свою жертву кулаком под дых и согласно кивнул. Уронив избитого посреди прохода, оба спокойно, с самым равнодушным видом прошли мимо Торвин к выходу из конюшни и беззвучно прикрыли за собой дверь.

Торвин подошла поближе к парню, сидевшему на полу. Это был новенький, младший гарнизонный целитель. Звали его, вроде бы, Венсель. Всего-то полдня во взводе — и уже влип в неприятности. Ну-ну…

— Живой? — спросила она.

Парень кивнул.

— Сам до своей конуры дойдёшь?

Новый кивок в ответ, однако притом никаких попыток подняться на ноги. Торвин уже собралась было подсобить делу, ухватив беднягу за пояс, но тут, как на грех, принесло проверяющего. Ворота, ведущие во двор, распахнулись и на конюшню вошёл командир взвода.

— Что происходит? — спросил он прямо с порога.

Торвин поспешно вытянулась в струнку, взяв метлу, словно копьё, в положение «на плечо». Венсель тоже кое-как отлип от пола, хоть выпрямиться толком и не сумел.

— Целителя лошадь ударила, — бестрепетно глядя взводному прямо в глаза, соврала Торвин. — Мне показалось, будто у Хмеля колики. Венсель зашёл в стойло, чтобы осмотреть его, а Хмель по нему задом отмахнул.

Взводный с сомнением глянул на Венселя. Тот испуганно захлопал глазами, покосился на Торвин и молча кивнул.

— Почему не вывели лошадь на развязку?

— Не хотели пачкать в проходе.

Брови взводного сурово сошлись к переносице.

— С правилами безопасности ознакомлены?

Торвин с Венселем дружно кивнули.

— И всё равно нарушаете. Жить надоело? Лень метлой лишний раз махнуть?

Две пары глаз в притворном раскаянии уткнулись в пол. Посверлив провинившихся строгим взглядом, взводный вздохнул неодобрительно и проворчал:

— Ладно, на первый раз ограничимся устным замечанием. Впредь будьте осторожнее.

После он быстро осмотрел конюшню, амуничник и кормовую, расписался в журнале проверок, и, уже уходя, сказал Венселю многозначительно:

— Надеюсь, барышня, это послужит вам хорошим уроком. И вот ещё что: до утреннего построения потрудитесь привести причёску в соответствие с требованиями устава. У нас тут не пансион для благородных девиц.

Когда дверь за командиром взвода, наконец, закрылась, Венсель повернулся к дневальной и спросил оторопело:

— Это он... мне?

Торвин покосилась на него и едва сдержала смешок. Целитель внешне и впрямь напоминал воспитанницу пансиона при монастыре: узкие плечи, длинная, не тронутая загаром шея, изящные, ухоженные ручки, каштановые локоны вокруг нежного, по-девичьи смазливого лица. А на лице этом — застывшее выражение испуга и брезгливого недовольства всем происходящим. «Как эта сахарная куколка вообще сюда попала?» — подумала поморийка, а вслух ответила грубовато:

— Ну не мне же.

Венсель возмущённо уставился на неё. Ту, что сей миг стояла перед с ним с метлой наперевес, не то что барышней, девушкой назвать язык бы не у всякого повернулся. Ростом Торвин была чуть выше него самого, притом отличалась широким разлётом плеч, и даже сквозь рабочую рубаху было видно, что её поджарое, мускулистое тело мало напоминает девичье. Вдобавок лицо Торвин уродовал грубый шрам, тянущийся через переносицу и вниз по щеке. Видимо, её когда-то ударили кинжалом, целя в глаз, но промахнулись. Подумав об этом, Венсель вздрогнул и поспешил отвести взгляд.

— Но почему барышня? — спросил он уже чуть спокойнее.

— Шутка такая. Обычное прозвище для младшего гарнизонного целителя, пока тот не заслужит себе новое.

— А белобрысина? Это тоже… прозвище?

— Нет, — сказала Торвин, стаскивая с головы шапку, — это просто правда.

Действительно, её волосы, остриженные коротким ёршиком, цветом напоминали спелую солому. Венсель поморщился.

— Обязательно стричься так коротко?

— Нет. Достаточно укоротить патлы настолько, чтобы за них невозможно было схватить в бою. Слушай, ты уйдёшь отсюда когда-нибудь или тебя вытолкать взашей? — резко сказала Торвин, теряя остатки терпения. Этот придурок своей болтовнёй отнимал у неё и без того недолгие мгновения отдыха!

— Уйду, не волнуйся. Только ответь мне на ещё один вопрос: почему ты соврала взводному? Те два урода…

— Чирок и Травень — не уроды, а нормальные ребята, у них не в обычае распускать руки без причин! — всё больше раздражаясь, оборвала его Торвин.

— Я заметил, — Венсель потёр рукой живот.

— Сам думай, чем ты их достал. К слову сказать, с тобой обошлись вполне по-человечески: руки-ноги не поломали, морду не расквасили. Так, поучили слегка. Но если будешь выпендриваться и дальше, пеняй на себя, столби койку в лазарете. О каком таком рапорте говорил Чирок?

Венсель глупо заморгал, хлопая длинными ресницами.

— Рапорт? Рапорт… А! Сегодня Сокол вернулся из патруля с глубокой засечкой*. Я залечил, но о таких травмах положено докладывать взводному и старшему целителю…

— И ты накатал рапорт? — воскликнула Торвин, глядя на него с гадливым восхищением. — Ай да поганец… Считай, Чирок по твоей милости лишился наградных и отгула в конце седмицы. А он, между прочим, за своей лошадью всегда хорошо следит. Засечка — дело случайное, даже у лучших всадников иногда бывает.

Венсель нахмурился и пробормотал виновато:

— Хм… Я не думал, что всадника из-за этого накажут…

— А думать, вообще-то, полезно! Особенно прежде чем портить бумагу и подставлять хороших людей! Всё, вали отсюда! Выметайся! — и Торвин, распахнув дверь во внутреннюю галерею, выпихала Венселя за порог метлой.

— Пиратка белобрысая! — обиженно крикнул тот, прежде чем дверь с треском захлопнулась у него за спиной.

— Барышня, — рявкнула Торвин, задвигая засов. — Княжна Венсиэль.

На следующее утро Венсель проснулся задолго до рассвета, дрожа от холода. Пронизывающая до костей сырость сквозь щелястую раму сочилась в окно, а по крыше уныло стучал дождь. В родном замке, конечно, тоже в хлябь бывало холодновато и гуляли промозглые сквозняки, но там хоть можно было кликнуть слугу, чтобы тот разжёг камин. Или взять в постель собаку.

Где-то в глубине крепостицы ударил колокол — пробили первую утреннюю склянку. (Склянкой здесь звали здоровенный песочный времяизмеритель, который дежурный переворачивал двенадцать раз за смену, каждый поворот отмечая ударом в колокол.) По галерее прогрохотали шаги дежурного, спешащего в казарму. Проходя мимо перевязочной, он стукнул в дверь и выкрикнул весело:

— Подъём, Барышня! В монастыре, поди, уже заутреню поют!

Венсель с тяжким вздохом высунул нос из-под одеяла. Если вчера он был весьма рад тому, что его поселили отдельно от прочих новобранцев, в каморке при перевязочной, то теперь в голову лезли мысли иного рода: в казарме всю ночь дышали пятнадцать душ, там, верно, хоть немного, но потеплее. И можно не вылезать из постели ещё несколько мгновений, пока дежурный доберётся до спящих от своего поста.

В казарме сыграли зорю. Зажмурившись, словно ныряя в холодную реку, Венсель вскочил и торопливо натянул одежду. Она омерзительно выстыла и отсырела за ночь. Вдобавок всё тело ныло после вчерашних побоев. «Стоила ли овчинка выделки?» — уже в который раз думал Венсель, с тоской изучая отражение своей заспанной рожи в ведре воды. Затея со службой в гарнизоне с каждым мгновением нравилась ему всё меньше и меньше, но отступать было поздно. Как он мог так глупо вляпаться?

Всё началось три седмицы назад, во время бала по случаю дня рождения матери. Обычно Венсель старательно избегал подобных мероприятий, предпочитая танцам, охотам и прочему бессмысленному ногодрыжеству и рукомашеству тишину, покой и общество книг, но в тот раз отец был непреклонен. Он сказал:

— Сколько можно сидеть в библиотеке, глотая пыль? В свете начинают болтать, будто младший сын Ронуальда Нортвуда не то изуродован дурной болезнью, не то страдает слабоумием. Хочется тебе или нет, но сегодня ты спустишься к гостям.

— Зачем? Всё равно я не умею держать себя в обществе и почти не помню танцевальных фигур…

— Вот и будет повод освежить их в памяти.

Так Венсель, причёсанный и втиснутый в неудобный парадный камзол, очутился в нарядной и шумной зале. К его ужасу, там было полно незнакомых людей: разодетых в пух и прах барышень, их мамаш в кисейных чепцах и солидных папаш, а также громких, самоуверенных юношей и молодых мужчин, по виду которых нетрудно было догадаться, что большую часть своей жизни они посвящают фехтованию и скачкам по буеракам за какой-нибудь облезлой лисой. Как мучительно неловко Венсель себя чувствовал среди них! Всё было терпимо, пока удавалось обойтись поклонами издалека, любезными улыбками и ничего не значащими вежливыми фразами. Но потом начались танцы и, конечно же, выяснилось, что одной из многочисленных подруг сестрицы Амели не хватает партнёра.

Венсель упирался, как мог. Он честно признался, что танцевал последний раз кругов пять назад (в ту пору отец ещё не махнул на него рукой и заставлял учиться всякой приличной рыцарю дребедени). Обучение танцам закончилось тем, что Венсель довольно быстро оттоптал ноги обеим своим сёстрам и был с позором выставлен из залы вон. Однако барышень его рассказ ничуть не смутил. Напротив, его нашли забавным, а кузина Мюриэль сходу заявила: «Ах, Амели, твой брат очарователен! Чур я первая с ним танцую!»

С этого мига Венсель был обречён: красавица Мюриэль назначила его своим бессменным кавалером на все дни празднества. Мучаясь от собственной неловкости и сгорая от стыда, он составлял ей пару в кадрилях и котильонах; сочинял в её честь дрянные вирши; носил за ней веер; добывал прохладительные напитки; играл с ней в воланы, всякий раз проигрывая с разгромным счётом; сопровождал на конных прогулках; опекал за столом… Кроме того, вдруг оказалось, что в его обязанности входит проводить вечера подле неё, в маленькой гостиной, где отдельно от взрослых собиралась для игр и развлечений молодёжь.

Мюриэль, без сомнения, была королевой этих собраний, её постоянно окружала толпа поклонников. Однако это ничем не облегчало Венселю жизнь. Напротив, красавица не отпускала его от себя ни на шаг и дразнила прочих своих обожателей, осыпая его знаками внимания. В такие моменты Венсель буквально кожей чувствовал, как половина собравшихся в замке барышень и больше половины молодых людей мечтают его удавить, а остальные — тихо презирают. И всё же… Мюриэль была восхитительна, её внимание льстило. И если сперва Венсель тяготился свалившимися на него заботами, то вскоре он, сам того не замечая, начал находить в них прелесть. Впервые за долгое время в нём нуждались. Более того, его услуги принимали с милой, изысканной учтивостью. Возле Мюриэль Венсель стал ощущать себя куда увереннее и свободнее, ведь кузина, как ему тогда казалось, понимала и ценила его, как никто другой. Она не зевала во время разговоров с ним, и даже находила его рассуждения весьма занятными. Но лучше всего было то, что при ней Венселю не приходилось скрывать своё умение управлять потоками силы.

Однажды во время прогулки девушку ужалила оса. Испугавшись за её здоровье, Венсель сперва исцелил укус, и только после сообразил, что наделал. Но вместо страха или осуждения он услышал от Мюриэль лишь слова благодарности и обещание сохранить случившееся в тайне. Целых три дня он был счастлив, ему казалось, что в незримой стене, с рождения отделяющей его от прочих людей, приоткрылась дверца. А потом пришла пора расплаты за излишнюю доверчивость и легкомыслие.

Ночью, накануне предпоследнего дня празднества, Венсель вышел в сад и прилёг среди цветов. Как прекрасно было хоть ненадолго вырваться из затхлой духоты замка, вытянуться вдоль потока силы, приникнуть к живой земле! Он, конечно, понимал, что садовник непременно наябедничает матушке, а та станет жаловаться отцу и упрекать его самого за неподобающее поведение… Чтобы избежать всех этих неприятностей, Венсель скрыл себя от посторонних глаз завесой невидимости и только после с блаженным вздохом раскинул руки и уставился в звёздное небо.

Совершенно случайно он выбрал для отдыха клумбу под окном спальни своей милой кузины. Комнату та делила с младшей сестрой. Венсель вовсе не собирался подслушивать или, упаси Маэль, подсматривать за девушками, но окно оказалось открыто, и молодой человек невольно стал свидетелем их разговора.

— Ну и скучища же все эти провинциальные балы, — непривычным, надменно-капризным тоном произнесла Мюриэль, усаживаясь перед окном с гребнем. — С ума сойти. Жду-не дождусь, когда можно будет покинуть этот занюханый клоповник и вернуться домой.

— А мне показалось, будто ты неплохо проводишь время, — раздался нежный голосок её сестры.

— Ах, Джоли… А что мне остаётся? Прилюдно обливаться слезами? Подлец Тайрон снова ухлёстывает за облезлой курицей Мэлоди, и это после всего, что между нами было!

— Я полагала, ты сама дала ему отставку ради юного Нортвуда. Кстати, как он тебе?

— Малыш Венсель? — Мюриэль насмешливо хмыкнула, пожав плечом. — Прескучный тип. Танцевать не умеет, верхом ездит отвратительно. Охоту не одобряет, дуэли считает варварством, а у самого едва хватает сил, чтобы подсадить девушку в седло. Когда Эрвин нарочно толкнул его, нарываясь на ссору, знаешь, что он сказал? Извините!

— Надо же, вежливый. И, наверное, умный.

— Даже чересчур. Говорить с ним совершенно не о чем: одни силовые потоки да таблицы Йонеля в голове.

— Вот уж не думала, что подобное ещё кто-то учит. Зачем знать всю эту нудятину?

— Милая, Нортвуды не даром держат его взаперти и никому не показывают. Венсель — маг, — в голосе Мюриэль послышалось горькое разочарование.

— Ах, Мю, до чего интересно! Маг, к тому же красавчик, и так мило ухаживает за тобой…

— Толку-то? За все три дня этот шут гороховый ни разу даже не попытался меня обнять!

— А что было тогда, в саду? Не лукавь, сестрица, я видела из-за кустов: Венсель целовал тебе грудь. Или он оказался не слишком-то хорош?

— Представь себе, он меня лечил! Знаешь, как сложно было незаметно засунуть осу в декольте? И больно, между прочим. А Венсель… Едва притронулся губами, а потом всю оставшуюся прогулку извинялся без остановки и краснел, как варёный рак. Разве это мужчина? Барышня в камзоле. Признаться, меня порой так и подмывает прижать его где-нибудь в углу и выяснить наверняка, мальчик он всё-таки или девочка.

Джоли в ответ залилась серебристым смехом, а Венсель почувствовал, как сердце его разрывается на куски. Потихоньку он прокрался на конюшню, обнял за шею свою светло-серую лошадку, и жгучие слёзы обиды покатились по его щекам. Впрочем, чего ещё можно было ожидать от привыкшей к всеобщему обожанию пустоголовой куклы? Однако он не знал, что самые горькие мгновения ему только предстоит пережить.

На другое утро, как обычно появившись среди гостей, Венсель то и дело ловил на себе странные взгляды и слышал за спиной шепотки, смолкавшие, стоило ему обернуться. Он удивился слегка, но значения этому не придал.

После завтрака планировалась верховая прогулка. Венсель участвовать в ней не собирался: он надеялся, ускользнув от гостей, пробраться в библиотеку и хоть немного побыть в тишине и одиночестве, привести мысли в порядок. Однако чтобы попасть туда, следовало прежде всего незаметно смыться из большой гостиной, и именно с этим возникли сложности.

Прямо перед выходом стояли, мирно беседуя между собой, четверо молодых людей. Венсель подошёл, остановился против двери, обозначая желание выйти, и был даже замечен, но демонстративно проигнорирован. Время шло, ситуация начинала выглядеть глупо, толкаться же, прокладывая себе путь, совершенно не хотелось. Венсель тихо кашлянул. Стоявший у него на пути рослый красавец обернулся и с любезной улыбкой произнёс:

— Неужели вы нас покидаете, Венсиэль?

Произнесено это было с самым невинным видом, и незначительное искажение, превратившее имя Венселя в женское, вполне можно было бы принять за случайную оговорку, если б не озорные искры в глазах всех присутствующих.

— Да. Разрешите пройти, — как можно спокойнее ответил Венсель.

— Как обидно! — воскликнул шутник, даже не подумав посторониться. — Без вас прогулка потеряет большую часть своей прелести. Сжальтесь, не лишайте нас своего общества!

Один из его товарищей тут же придвинулся ближе, перекрывая Венселю возможность протиснуться в дверь даже боком.

— Ты излишне навязчив, Тайрон, — сказал он доверительно. — Мало ли причин не любить верховую езду? К примеру, не все барышни обладают должной силой и смелостью, чтобы научиться уверенно сидеть в седле.

— В самом деле? — Тайрон удивлённо приподнял бровь. — А я полагал, что барышни нашего сословия, как правило, сильны и отважны.

— О, как видно, не всегда. Но это не так уж страшно, в барышне важнее миловидность и кроткий нрав. Одного не могу понять: зачем некоторые из них рядятся в мужское платье?

Вокруг раздались сдержанные смешки. Венсель почувствовал, как кровь кинулась к ушам и щекам. Оказывается, длинный язычок Джоли за одно утро успел наделать немало дыр в его репутации. Пока, правда, задиры ограничивались намёками, не переходя к прямым оскорблениям. Венсель, взяв себя в руки и мысленно сосчитав до десяти, произнёс:

— Господа, вы вольны обсуждать наряды барышень, сколько вам угодно, но делайте это, пожалуйста, без меня. Дайте пройти.

— Ого! — тут же с довольным видом воскликнул Эрвин. — Барышня не только носит камзол, но ещё и умеет дерзить?

В принципе, на такое следовало бы ответить оплеухой и тем самым заработать гарантированный вызов на дуэль. Однако саблю Венсель в последний раз держал в руках примерно тогда же, когда учился танцевать, причём с тем же сомнительным успехом, и потому благоразумно промолчал. Не дождавшись ответа, Эрвин насмешливо скривил губы и сказал по-прежнему тихо, любезным тоном:

— Пожалуй, Мюриэль была права на его счёт. Таким больше пристали корсет и пяльцы. Прошу…

Отступив в сторону, он освободил Венселю дорогу. Но стоило тому рвануться вперёд, ловко подставленная подножка едва не отправила его на пол. В последний миг Тайрон со смешком подхватил Венселя под локоть, не позволив упасть. Венсель вырвался, отскочил в сторону и возмущённо прошипел:

— Не смейте прикасаться ко мне, вы, неотёсанный нахал!

— Прекрасно, — отозвался Тайрон. — Должен вам напомнить, что раз уж вы носите мужской камзол, то и отвечать за свои слова придётся, как мужчине. Завтра на рассвете, в Соколиной роще. И не забудьте саблю, если она у вас есть.

«Вот и поговорили, — думал Венсель, бегом взлетая по лестнице к своей каморке на чердаке. — Замечательно! Теперь мне остаётся либо запереться у себя до конца жизни и прослыть трусом, либо отправиться завтра ни свет ни заря в Соколиную рощу, чтобы этот безмозглый красавчик настрогал из меня котлет. Ящеров хвост! Они позволили себе издеваться надо мною только от того, что сильнее, наглее и умеют фехтовать! У меня нет ни малейшего шанса! Хотя… Тайрона ведь не смущает тот факт, что ему придётся драться с практически беспомощным противником? Что в таком случае мешает мне использовать против него моё собственное оружие, то, которым не владеет он?»

У Венселя не было ни малейшего желания убивать или калечить кого-либо. Он надеялся совсем маленьким разрядом молнии заставить противника уронить оружие, парализовать на время руку — и только. Удар предполагался болезненным, но не опасным для жизни.

Идея на первый взгляд выглядела просто, но требовала хотя бы минимальной обкатки. В каморке для подобных репетиций оказалось маловато места, а в библиотеке мешали пыль и духота. Сунув саблю под мышку, Венсель прошмыгнул в сад, выбрал на этот раз место подальше от любых окон и занялся приготовлениями.

Сперва следовало сотворить подобие противника. Обычная тень тут не годилась, требовался вполне вещественный морок, который реагировал бы на удары молнии примерно так же, как настоящий человек. К тому же он должен был двигаться, достаточно жёстко имитируя атаку. Его удары должны были быть быстрыми и сильными, как у настоящего бойца.

Поигравшись вволю и придав своему мороку внешность, слегка схожую с реальным Тайроном, Венсель взялся за дело. Первая попытка закончилась провалом: едва сабля Венселя соприкоснулась с оружием морока, довольно яркая молния слетела с лезвий и унеслась в сад. Запахло горелыми кустами. «Матушка будет в ярости», — подумал Венсель, уменьшая мощность потока силы и блокируя следующий удар. Посыпались искры, разряд снова ушел в сторону.

Вдруг откуда-то из темноты раздался спокойный, несколько сонный голос:

— Разряд отклоняется под действием встречного потока силы, который управляет големом. В бою с реальным человеком этого не произойдёт.

— А, ну да! — воскликнул Венсель. — Как я об этом сразу не подумал?

Он на мгновение отвлёкся, повернул голову, чтобы хоть кивком поблагодарить нежданного советчика, но забыл прежде остановить своего магического противника. В тот же миг сабля морока широко рубанула его по груди. Мир вокруг взорвался ослепительными искрами боли и погас.

Первым вернулось осязание. Венсель почувствовал твёрдую поверхность каменного пола под спиной. Лежать было неудобно: жёстко и к тому же мучительно холодно. Но он не мог ни изменить позу, ни хотя бы чуть приоткрыть глаза. Даже для того, чтобы дышать, приходилось напрягаться так, что ни на что другое не оставалось сил. А ещё Венсель смутно ощущал какое-то неудобство особого рода, словно невнятный гул в заложенных ушах. Постепенно он становился всё яснее, начал напоминать человеческие голоса. «Тут люди? — вяло подумал Венсель. — В самом деле. Мужчина и женщина. Какой у неё неприятный голос… Почему она так кричит?» Прислушавшись, он понял, что может даже разобрать слова. Где-то рядом бушевала матушка.

— Пропустите! — кричала она. — Где мой сын? Я хочу его видеть! Немедленно, сей же миг!

— Прекрати истерику, — прервал её голос отца. — Ты увидишь Венселя чуть позже. Пока что Итан не велел его беспокоить.

Мать это ничуть не вразумило.

— Ах, вот оно что! Итан? — воскликнула она, срываясь на визг. — Ну конечно! Мой бедный мальчик мёртв, а мне не позволяют даже увидеть его тело! Да пропустите же, вы, жестокий человек!

— Амидэ, уймись!

— И не подумаю!

— Рози, Берт, проводите госпожу в её покои…

— Итан? — подумал Венсель всё так же сонно. — Где я уже слышал это имя? Ах да, Итан Стенгрейв, старый друг отца. Он, кажется, служит где-то в Приоградье, на границе с Диким Лесом, и оттого редко бывает в родных краях. А в этот раз приехал ради праздника…

— Перенесём-ка его на диван, — сказал обладатель голоса, который Венсель слышал ночью в саду.

Венселя подняли с пола, переместили на куда более удобную поверхность, укутали одеялом, а затем чьи-то жёсткие пальцы ощупали его горло, заставив сглотнуть.

Рядом раздался непривычно тихий голос отца:

— Как он?

— Гораздо лучше. Дышит уже сам. Думаю, его жизнь вне опасности. Скажи, как часто Венсель использует магию для повседневных дел?

— Никогда. В нашем доме подобные вещи под запретом.

— Хм… Друг мой, похоже, ты многого не знаешь о собственном сыне.

Отец как-то устало вздохнул.

— Увы, это так. Я слишком мало уделял внимания воспитанию мальчика. Следовало быть с ним построже: заставлять чаще бывать на людях, как-то ограничивать бесконечные посиделки за книгами…

— Поверь мне, всё вышло к лучшему. Оставив парня в покое, ты дал ему возможность без помех развивать природный дар. Способность управлять двумя потоками силы одновременно встречается довольно редко, а тут и вовсе уникальный случай: оба потока равны по мощности, к тому же уровень контроля весьма высок.

— Магия! Откуда только на мой дом свалилось подобное несчастье! — раздражённо проворчал Ронуальд.

— В твоём роду прежде встречались обладатели дара силы? Не обязательно маги, возможно, просто люди с особенным чутьём на опасность, умеющие лечить прикосновениями или предсказывать дождь?

— Нет. Хотя… Старший брат моего отца, вроде бы, умел разыскивать водяные жилы. Да ещё бабка неплохо угадывала погоду. Но тут, скорее, следствие ревматизма, чем дар силы.

— Что ж, это многое объясняет. Взяв в жёны правнучку Огнерукого Амарэля…

— Ах, Итан, какой смысл теперь копаться в прошлом? Скажи лучше, что мне делать с Венселем дальше!

— Поскорее найти ему подходящего наставника. Пусть использует свой дар во благо людям вместо того, чтобы растрачивать его на опасные шалости. Не стоит сильно переживать из-за случившегося. Твой сын уже не мальчик, он много крепче, чем кажется вам с Амидэ. Покой, тепло, обильное питьё — и завтра к вечеру он снова будет на ногах.

— Так долго? — с трудом прошелестел Венсель, распахивая глаза и пытаясь встать. — На рассвете мне следует…

Голос отца тут же обрёл привычную силу и резкость.

— Вам, молодой человек, следует беспрекословно выполнять рекомендации целителя. О свидании в Соколиной роще можете забыть. Считайте, что вы под арестом. Так же, как и те, кто вас туда пригласил.

— Кстати, юноша, вам известно, что с прошлого круга дуэли в Западной Загриде запрещены особым указом князя? — спокойно добавил Итан, уверенным, мягким движением укладывая Венселя обратно на диван.

Вот так получилось, что Венселю пришлось провести остаток ночи и почти весь следующий день под присмотром мастера Итана, старшего целителя Приоградного гарнизона. Хоть прежде они не были знакомы, Венселя вовсе не раздражало его присутствие. Этот почти посторонний человек кое в чём вдруг оказался ему ближе родного отца: ещё не понимая причины в точности, Венсель сразу почувствовал между ними скрытую схожесть. Мастер Итан, так же, как он сам, жил, отделённый от прочих людей властью силы. Но, в отличие от Венселя, совершенно этим не тяготился! Ещё более удивительным казалось то, что обычные люди не сторонились его и не пытались задеть. Определёно, этот спокойный, доброжелательный человек умел по своей воле открывать и закрывать потаённую дверцу, отделяющую мир силы от привычного мира вещей. Каким образом он это делал, Венсель не понимал, но очень надеялся подсмотреть секрет, научиться вести себя так же. И как же мало у него оставалось на это времени…

Окончательное решение Венсель принял за прощальным ужином. Из всех сидевших за праздничным столом людей только один имел для него значение, и именно этот человек собирался на следующее утро сесть на коня, чтобы надолго, возможно, навсегда покинуть Загриду. А Венсель должен будет снова спрятаться в своей пыльной библиотеке, словно улитка в ракушке, никому не нужный, замечаемый родными чуть реже кухонного кота. Впрочем, оно и понятно: кот хотя бы ловит мышей.

Когда все встали из-за стола, Венсель, кое-как собравшись с мыслями, подошёл к целителю и спросил:

— Мастер Итан, вам случайно не нужен помощник? Я хотел бы учиться у вас. Возьмите меня с собой в Приоградье.

Обращался он только к одному человеку во всём мире, но почему-то каждый из присутствующих в зале счёл нужным выразить своё мнение: вокруг зашептались, мать ахнула, отец покосился недоверчиво, среди молодёжи послышались смешки… Только Итан стоял спокойно, молча смотрел на Венселя и едва заметно улыбался. Краснея, бледнея и отчаянно потея, Венсель терпеливо ждал ответа. И наконец, дождался.

— Молодой человек, надеюсь, вы в полной мере осознаёте, о чём просите? Для того, чтобы учиться у меня, вам придётся покинуть родину и поступить на службу в Приоградный гарнизон. А это — обязанности и ограничения. Много скучной, порой опасной работы. Придётся выполнять приказы, не обсуждая их, даже если будет казаться, что командир не прав. Кроме того, вам потребуется пройти обучение вместе с прочими новобранцами, так как в случае нужды каждый в гарнизоне должен быть готов встать в строй.

— Я понимаю, — ответил Венсель. Как же, многое он тогда понимал! — Я согласен.

— Вы говорите по-тормальски? Или хотя бы на языке Восточной Загриды?

— Тормальский мне хорошо знаком. Моя нянька была родом из Приоградья**.

— Тем лучше. В таком случае готовьтесь в путь. Выезжаем завтра на заре.

Таким было последнее приличное воспоминание: он уходит из залы, а вслед летят восхищенные вздохи барышень и завистливые взгляды парней.

Дальше всё хорошее закончилось. Начался десятидневный переход через Гриды, а вместе с ним постоянный недосып, отваливающаяся поясница, собачий холод по ночам, неистребимая грязь везде, где только можно, стёртые в кровь колени, задница и конская спина… Венсель узнал на деле, чем дневной переход верхом отличается от верховой прогулки той же протяжённости: после прогулки ты отдаёшь лошадь конюху, а сам переодеваешься в сухое и идёшь к камину пить горячий грог. После перехода всё иначе: лошадь как можно скорее устраивается отдыхать, а ты прямо в мокрых сапогах и со стёртой задницей отправляешься за водой, хворостом, лапником и прочими необходимыми для ночлега удобствами.

Вскоре выяснилась и причина, по которой матушка навьючила самого Венселя и его лошадку целой кучей на первый взгляд бесполезного барахла. Если, отъезжая от дома, Венсель был сердит на родительницу, чьи старания сделали его больше похожим на удачливого старьёвщика, чем на странствующего мага, то возле перевала он, завернувшись во всё взятое сразу, в мыслях благословлял её без остановки и жалел, что отказался прихватить с собой ещё один тёплый плащ.

Венсель надеялся, что путь станет проще, как только тропа пойдёт под уклон, но вместо облегчения спуск принёс новые неприятности. Его лошадь захромала, поймав в копыто острый камешек. Наминку Венсель залечил, но до тех пор, пока в повреждённом месте не нарос новый рог, ему пришлось топать пешком, взяв на себя часть груза. В результате он сперва научился в рекордные сроки залечивать потёртости на ногах, и только потом постиг тайное искусство правильного мотания портянок. А господин Итан всю дорогу со спокойным добродушием во взгляде наблюдал за своим спутником, слегка посмеивался над его злоключениями, но не торопился ничему его учить. Радовало только одно: путешествие близилось к концу, и, прибыв на место, Венсель надеялся хотя бы вымыться как следует и отоспаться. Не вышло даже и этого.

Хребтецкий посад, куда они направлялись, оказался маленьким, но чистеньким городишком, жмущимся вокруг одноимённых ворот в Ограде. Подъезжая к гостеприимно распахнутым Посадским воротам, Венсель подумал, что у людей тут, верно, очень мирная и спокойная жизнь. Но едва их с Итаном увидели стражники при воротах, старший вышел навстречу и взволновано сказал:

— Господин старший целитель, какое счастье, что вы вернулись! Поспешите в лазарет, Вожан там в одиночку уже с ног валится!

Оказалось, что даже в таком тихом на вид месте не всё обстоит гладко: после стычки с поморийцами из Рискайской крепостицы в лазарет привезли троих раненых, причём двое из них — в тяжёлом состоянии. В лазарет Венселя, конечно, не пустили, зато Итан, похоже, канул туда безвозвратно. А Венселя отвели к ротному командиру, штаб-квартира которого находилась у Мостовых ворот, заставили прочитать, заполнить и заверить подписью целый ворох бумаг, а потом отправили в казарму при Рискайской крепостице. Там кастелян снабдил его пренеудобной форменной одеждой, грубым и серым постельным бельём и жутковатой на вид конной амуницией.

На гарнизонной конюшне нашлось стойло для его лошади, а ему самому выделили койку в каморке при перевязочной. Там же, на стене, Веснель обнаружил список ежедневных обязанностей дежурного целителя. Больше никто и ничего объяснять вновь прибывшему не торопился. Все вокруг были заняты какими-то срочными и совершенно непонятными Венселю делами, и он, бродя по крепостице в одиночку, чувствовал себя не то привидением среди людей, не то тараканом, угодившим в механизм башенных часов. И единственным человеком, кто за последний день просто по-человечески поинтересовался, жив ли он вообще, была дневальная с конюшни, странная поморийская девка с метлой и уродливым шрамом на лице…

Из воспоминаний Венселя выдернул приближающийся топот дежурного. Стукнув в дверь, он позвал:

— Эй, Барышня! Заснул ты там, что ли? Дуй скорее в манеж, на построение!

— Ящеров хвост! — подумал Венсель, снова увидев своё отражение в ведре с водой. — Причёска!

Быстро собрав волосы в косу, он откромсал её большими ножницами как можно ближе к затылку, чуть подравнял лохмы на висках и, слегка встряхнувшись, выскочил в галерею.

Примечания:

* Засечка - травма, возникающая в результате удара краем подковы одной ноги о другую ногу выше копыта. Такие раны могут возникать у лошади из-за неправильной ковки, порочного постава ног, иногда при спотыкании и даже просто от усталости.

**Люди Приоградья и Торма говорят на одном языке. Загридинские языки во многом схожи с тормальским. Но если язык Восточной Загриды отличается от тормальского примерно в той же степени, что русский от украинского (пять слов из десяти имеют понятные корни, а о значении остальных можно с горем пополам догадаться), то разница между тормальским и западнозагридинским уже сопоставима с разницей между русским и болгарским (общих корней процентов 50, но произношение отличается, и многие сходно звучащие слова имеют разное значение).

Глава 2. Пиратка

Сменившись с дежурства по конюшне, Торвин наскоро позавтракала и забежала в казарму, чтобы переодеться. В берлоге* было тихо и чисто: пустые нары, закрытые сундучки, свежевымытый пол. И никого. Один только Вольх, недавно вернувшийся из ночного патруля, дрых в своём углу. Счастливчик. Днём выспится на славу, а вечером умчит развлекаться в посад, если только его не поставят снова в ночную смену. Странный парень вечно клевал носом среди дня, но зато по ночам сон обегал его десятой тропой, и командиры, заметив эту особенность, часто ставили Вольха на службу в ночь, зная: этот точно не задремлет на посту.

Отдежурив своё, Торвин была теперь свободна до завтрашнего утра, но она, в отличие от Вольха, не могла позволить себе безмятежно завалиться спать. Следовало сперва наведаться в лазарет. Кастелян ещё вчера говорил, что старший целитель вернулся из отпуска. Кто знает, может, её ждут добрые вести? И всё же, боясь вспугнуть удачу, Торвин старательно прятала надежду на чудо, так же, как прежде запрещала себе отчаиваться.

Ехать в лазарет с пустыми руками не годилось. В это утро на смену должен был заступить Вожан, а он, как известно, вечно голоден. Поэтому, заглянув на поварню, Торвин выпросила у дядьки Злотана флягу горячего перевара** и несколько ломтей хлеба с мясом. Пришлось, правда, пообещать помочь после обеда с уборкой в трапезной, но такой размен Торвин находила вполне справедливым.

Дневалил на конюшне нынче Твердислав. Закончив раздавать сено, он уже убирал в стойлах у лошадей. Торвин окликнула его, приветливо помахав рукой:

— Эй! Я у Взлёта и Катсо*** сама приберусь!

Твердь охотно кивнул и добавил просительно:

— Будь добра, махни заодно лопатой и в целителевом стойле?

— А сам он что, конские какахи убирать не обучен? — недовольно поинтересовалась Торвин.

— Да ну к ящеру, ещё покалечится, — засмеялся Твердь. — Эдакому лопату в руки давать нельзя. Он и так тут учудил — к лицедеям ходить не надо. Жаль, тебя не было.

— Рассказывай давай, не томи.

— Ну, слушай. Барышня, значит, вытащил свою лошадь на развязку, почистил, стал седлать. А лошадка-то лёгенькая, тивердинской породы, в жизни, поди, строевого седла близко не видала. Добро б ещё нормально его положил, так нет ведь, шлёпнул на спину и стремена не подтянул. Кобылу стременем по брюху шмякнуло, она перепугалась и давай ногами дрыгать во все стороны… Чомбур, конечно, был завязан кое-как, кобыла с развязки сдристнула и забилась в стойло к Громобою. А этот дурень — за ней! Я еле успел его за шиворот поймать и оттащить. Ну, дальше сама понимаешь: шум, визг, дым коромыслом, Барышня в панике, Громобой ревёт, кобыла долбит задом, я их всех лопатой по хребтам… И тут по закону мирового свинства на конюшню вносит взводного, — в этом месте Твердь сделал многозначительную паузу, позволяя Торвин как можно красочнее представить себе момент.

— И?

— Что «и»? Сама знаешь: наш Велирад Глуздыч рявкнет — не то что кони, ракшасы рядами построятся. Короче, отныне Барышня будет ездить на Устое. А тивердинку велено продать, как негодную к строевой службе.

— Значит, обошлось без жертв? — усмехнулась Торвин.

— Да как тебе сказать… Почти. Нам с Барышней влепили по выговору. Завтра будем на пару казарменный нужник драить.

— Интересно на это посмотреть.

— Ага. И не тебе одной.

— А ты плату бери за погляд. Озолотишься…

Беседуя так с Твердем, Торвин потихоньку закончила убирать в стойлах, вывела на развязку игреневого**** Катсо и принялась его чистить. Только когда она принесла из амуничника седло и узду, Твердь удивлённо спросил:

— Куда собралась-то?

— В лазарет.

— А… Векшу привет передавай, — сказал Твердь, разом погрустнев. И тихонько добавил: — Если он ещё жив.

Тем временем Венсель неторопливой рысью катился по Конной тропе в сторону Хребтецкого посада. Не то чтобы он никуда не спешил, поторапливаться как раз очень даже следовало. Но его новая служебная лошадь, эта огромная, невозмутимая гнедо-чалая скотина с говорящим именем Устой, уверенно держала свой собственный темп и никак не реагировала на попытки её поторопить. И это, пожалуй, была не самая крупная неприятность нынешнего утра.

Началось всё ещё на построении. Во-первых, Венсель всё-таки опоздал, за что его отнюдь не похвалили. Во-вторых, попытка постричься самостоятельно с треском провалилась. Едва увидев его, народ в строю как-то подозрительно зафыркал и заулыбался, а командир печально вздохнул и велел сразу после развода сбрить к ящеру весь этот кошмар. После, убедившись, что все на месте, и оживление, вызванное появлением Венселя в новом образе, сошло на нет, взводный распределил службу между патрульными, отпустил домой ночную смену, а новобранцам стал рассказывать о распорядке предстоящего дня.

Как выяснилось, с утра новички обычно поступали в распоряжение кастеляна и дежурного по крепостице и отправлялись заниматься всевозможными работами по хозяйству. Но Венселя это не касалось. Ему было приказано как можно скорее явиться к своему непосредственному начальнику, в лазарет. К первой дневной склянке планировался обед, ко второй — начало учебных занятий. Кавподготовка, обучение владению копьём и саблей, безоружный бой, стрельбище, изучение устава строевой службы — всё это ждало новобранцев в самое ближайшее время. И так каждый Маэлев день, до конца хляби. Дальше последует смотр, на котором умения учеников будут оценены, и тех, кто продемонстрирует достаточную выучку, переведут в строй. Отдельно командир отметил, что целитель во всех этих радостях жизни тоже обязан участвовать, и пропускать занятия он может только во время дежурств в лазарете. В общем, картина вырисовывалась довольно унылая, и Венсель очередной раз с тоской вздохнул по привольной жизни дома. Однако то, что о нём вспомнили в лазарете, вселяло надежду.

На конюшне Венселя поджидали новые огорчения. Его Озорница, милая и безобидная лошадка, вдруг ни с того ни с сего закатила скандал, сорвалась с привязи и подралась с одним из служебных коней. И всё это — почти что на глазах у взводного. В результате досталось на орехи и Венселю, и ни в чём не повинному дневальному, и самой Озорнице: её объявили слишком нервной и малорослой для строевой службы. Но Венселю совершенно не хотелось её продавать, кобылка верой и правдой служила ему вот уже четыре круга, да к тому же была единственным живым напоминанием о доме. Так, в раздумьях о том, как бы переубедить взводного и оставить Озорницу при себе, Венсель подъехал к Хребтецкой крепостице.

Внутрь его пропустили без лишних вопросов. Никто из стоявших у ворот стражей не знал в лицо Венселя, зато Устой был им всем хорошо знаком. Привязав коня у коновязи, Венсель зашёл в приёмную лазарета. Там, к своему удивлению, он встретил вовсе не мастера Итана, а какого-то парня, по виду явно из местных. Тот старательно выводил пером каракули в пухлой книге. Как все чистокровные тормалы, незнакомец был невысок ростом, коренаст, смугл и черногрив, с яркими тёмно-карими глазами, крупными чертами лица и ослепительной улыбкой. Одарив ею вошедшего, он сразу спросил:

— Ты Венсель, да?

Венсель ошарашенно кивнул, а красавец тормал, сунув за ухо перо, тут же протянул ему свою широкую ладонь.

— Я Вожан. Проходи, не стой в дверях. Есть будешь?

Протянутую руку Венсель осторожно пожал, но ответить на вопрос не успел. Да этого, видно, и не требовалось. Вожан почти силком усадил его за стол, сдвинул в сторону кипу бумаг, а на освободившееся место поставил блюдо с ватрушками.

— Жуй давай. Не завтракал ведь, да? У нас тут голодным ходить нельзя, живо ноги протянешь.

— Благодарю, — сказал Венсель, принимаясь за еду. Он, действительно, был зверски голоден, потому что вчера от волнения и не вспомнил об ужине, а сегодня с утра не успел поесть. — Где мастер Итан?

— В палате, на второй койке, — беспечно махнул рукой его новый знакомец.

Венсель встревожился:

— Он нездоров?

— Нет, что ты, просто упал немного поспать. Но велел разбудить, как только ты появишься.

Услышав такое, Венсель вскочил и едва не подавился ватрушкой, но Вожан, смеясь, замахал на него руками:

— Сиди, ешь! Дай командиру отдохнуть, у него, бедняги, выдалась беспокойная ночка. А я тебе пока расскажу, что у нас тут за жизнь.

Венсель кивнул, и Вожан охотно пустился в объяснения:

— Ты не думай, у нас не всегда такой пожар, как сейчас. Обычно всякая мелочь, ссадины-царапины, лёгкие раны лечатся прямо на месте, во взводе. В лазарет забираем только заразных и тех, кто без пригляда может помереть. Я живу в Нерском посаде, поэтому моими считаются Нерская и Мокрая крепостицы. Мастер Итан следит за Маринской, Хребтецкой и Старой, а Стаян, который служил вторым младшим до тебя, окучивал Мостовую и Рискайскую. Теперь за них отвечаешь ты. Это значит, что после развода тебе нужно каждый день съездить к посадским фонтанам, подновить очищающее заклинание, а потом пройтись по взводным конюшням, и если есть больные лошади, полечить. В журнале у дневального после оставляешь запись: что с кем делал, есть ли замечания по чистоте на конюшне и состоянию лошадей. После конюшни топаешь в казарму, смотришь, чтоб в берлогах чисто было, нужники чтоб не воняли. Запись о проверке оставляешь в журнале у дежурного по крепостице. Дальше, если твой черёд дежурить в лазарете, едешь сюда, а если нет, то валишь в родной взвод. Тебе там, вроде, после обеда учёба полагается.

— А тебе? — ревниво поинтересовался Венсель.

— Не волнуйся, мне тоже. Нас, строевых, в хлябь всегда на учения гоняют, чтоб не теряли сноровки. Но это всё мелочи, ты в учёбе особо сильно не надрывайся. Главное, разберись, с какого конца копьё хватают, и будет с тебя. А то всем после вечернего построения положен отдых, а целителям — добро пожаловать на конюшни, осматривать вернувшихся из патруля лошадей. Осмотрел — снова делаешь запись в журнале дневального. Если все живы-здоровы, так и пишешь: без замечаний. После уже можешь идти спать. Тебя где поселили, в перевязочной?

— Угу.

— Ну и отлично. Вообще, так делать не полагается, но советую на ночь запираться. И до утренней склянки дверь открывать только дневальному и дежурному по крепостице. А то, знаешь, во взводах народ ушлый, живо на голову сядут: тому ножом в кабаке шкуру попортили, этот от гулящей девки чего подцепил, с похмельной хворью тоже через одного притащиться норовят… И все просятся, чтоб без записи в журнал. Ты этих обормотов задурно не лечи, только если самобульки тебе притащут или ещё чего полезного. Понял? И на всякие предложения посиделок на твоей площади тоже не соглашайся, повадятся ходить — потом пинками не вытуришь.

Венсель кивнул и вздохнул украдкой: эта сторона гарнизонной жизни его несколько пугала. Было и ещё кое-что, вызывающее его живое беспокойство.

— Слушай, — спросил он осторожно, — а ничего, если я там, в перевязочной, всё от сквозняков заговорю? А то из окна уж больно дует.

— Ну и заговорил бы сразу. Чего мёрзнуть-то? Ты как маленький, право слово.

— Значит, можно?

— Можно? — удивился Вожан. — Нужно! Кому будет хорошо, если ты простудишься и сляжешь?

Венсель вздохнул с облегчением.

— Это здорово. Дома мне отец запрещал делать подобные вещи, говорил, что мужчина должен уметь стойко переносить неудобства…

Вожан покосился на него с интересом.

— Суровый у тебя батя. Мой наоборот всегда утверждал, что лучше стухнуть, чем замёрзнуть.

— Я бы не советовал тратить силу на подобные бытовые мелочи, — раздался у Венселя за спиной спокойный голос Итана. — Проще сходить к кастеляну за второй рамой и паклей.

Старший целитель выглянул из дверей палаты и приветливо кивнул своим подчинённым. Увидев его, Вожан вздрогнул, как ужаленный, сгрёб к себе бумаги и торопливо вытащил из-за уха перо, а Венсель снова едва не подавился остатками ватрушки.

— Если ты доел, скидывай куртку, мой руки и иди сюда, — сказал ему Итан, словно не заметив, какой переполох вызвало его появление.

Лазаретная палата оказалась невелика, всего шесть коек. Заняты были только три, и Итан подвёл Венселя к одной из них. Лежащий на ней парень выглядел довольно бодро, Венсель сначала даже не понял, зачем его держат в лазарете. Но стоило размотать повязку на руке… Рана была длинная, через всё предплечье, глубокая и очень нехорошая.

— Разве нельзя такое сразу зарастить? — робко спросил Венсель, стараясь не глядеть на то, как его наставник промывает и снова закрывает повязкой страшный разрез.

— Срастить сосуды и закрыть рану снаружи кожей не сложно. Но нам нужно, чтобы рука заработала, как прежде, а значит, должны срастись сухожилия, восстановиться нерв. Ткани растут с разной скоростью. Сперва надо восстановить те, что делают это медленнее.

— Но почему бы не заставить медленные ткани расти чуточку быстрее всех остальных?

— Для тебя в этом нет ничего особенного, а Вожан в одиночку делать подобные вещи не способен. Значит, теперь Ждан будет твоим подопечным. Постарайся как можно скорее вернуть его в строй.

Покраснев до кончиков ушей и мысленно проклиная свой длинный язык, Венсель промямлил:

— Но я же не знаю, как там всё устроено, и что насколько подгонять…

— Придётся узнать, — Итан вытащил из полки в углу толстую подшивку тетрадей и протянул Венселю. — Это журналы одного из работавших здесь прежде целителей. Он был не очень сильный маг, и потому многое лечил обычными средствами. И, к счастью для нас, не ленился вести подробные записи. Сегодня изучишь всё, что необходимо, составишь план действий. Завтра будем пробовать лечить.

Венсель кивнул. Отходя от койки, он заметил, что Ждан провожает его взглядом, полным нетерпеливой надежды, и внутренне поёжился. Похоже, парень всерьёз поверил, что новый целитель уже завтра сумеет вылечить ему руку! Сам Венсель в этом жестоко сомневался, но деваться было некуда. Как говаривала нянька, назвался калачом — полезай в печь.

Прочие обитатели лазаретной палаты оказались в куда худшем состоянии. Один из них, совсем молодой парень по имени Векш, отхватил мечом по внутренней стороне бедра. Просто чудо, что его успели дотащить до целителя раньше, чем он истёк кровью. Вожан спас его, поделившись своей, но до полного выздоровления было ещё очень далеко.

Третью койку от прочих отгораживала ширма. Заглянув за неё, Венсель без особого труда догадался, зачем: здесь пахло близкой смертью. Лежавший на койке крепкий и нестарый ещё мужчина был жив, но удерживал его в этом мире только золотой поток силы, без остановки щедро текущий от мастера Итана к раненому. Поймав вопросительный взгляд ученика, Итан кивнул:

— Да, это, действительно, небольшое чудо. Обычно с такими ранами не живут, сколько силы не лей. Но, как видно, у Ларса ещё есть здесь дела. И есть люди, любящие его и усердно молящие за него Небесных Помощников. Кстати, один из них почти у нас на пороге.

В тот же миг дверь приёмной приоткрылась и в образовавшуюся щель заглянула Торвин.

— Маэль в помощь. Доброго утра, мастер Итан.

— И тебе тоже, — с улыбкой отозвался целитель. — Заходи скорее, не выпускай тепло.

Торвин поспешила воспользоваться приглашением. Затворив за собой дверь, она по-свойски кивнула Вожану, а потом, повесив у входа плащ, подошла к Итану и спросила:

— Как он сегодня?

Итан ответил со вздохом:

— Жив. Извини, больше мне нечего сказать. Не хочу напрасно тебя обнадёживать.

— Но ведь хуже не становится?

— Верно. Но и особых изменений к лучшему пока тоже нет. Нам остаётся только набраться терпения и ждать.

— Я понимаю, — тихо сказала Торвин. — Спасибо вам, мастер Итан.

Кивнув ей, целитель обернулся к Венселю с Вожаном.

— Ладно, молодёжь. Делом я вас загрузил, занимайтесь, а мне пора домой. Но если что — я на связи, — и он провёл ладонью по широкому кожаному браслету на запястье.

— Не извольте волноваться, господин Золотой Змей, — поднявшись с места, преувеличенно серьёзно отозвался Вожан и похлопал по точно такому же браслету на своей руке.

Едва за Итаном закрылась дверь, обстановка в приёмной заметно переменилась. Вожан, заткнув перо за ухо, отпихнул от себя писанину, с улыбкой хлопнул по лавке рядом с собой. Торвин села на указанное им место и принялась разгружать сумку.

Увидев флягу, Вожан тут же радостно потёр друг о друга ладони:

— О, переварчик! Венсель, тащи кружки! Хотя нет, сиди, я сам. Ты ж не знаешь, где они.

— Как поживает Векш? — спросила между тем Торвин, выгружая на стол ломти хлеба с мясом. — Твердь за него беспокоится.

— Нормально с ним всё. Твердолбу своему передай, седмицы через две выгоним его дружка обратно, во взвод. Моя кровушка хоть кого на ноги поднимет. Вот только после ужас как жрать хочется.

— Тебе всегда хочется, — заметила Торвин. — Смотри, растолстеешь ещё больше — девки любить перестанут.

— Не перестанут. Хорошего человека должно быть много, чтоб на всех хватило. Тем более такого, как я.

— А как узнать, чью кровь человеку можно, а чью — нет? — спросил вдруг Венсель. В выданной Итаном подшивке он как раз наткнулся на упоминание о том, что не все попытки перелить кровь от одного человека другому заканчивались удачно.

— Мою можно всем, — расцвёл улыбкой Вожан, придвигаясь поближе к Торвин и косясь на неё игривым взглядом. — Вот такой я особенный и весь целебный. Хочешь, поцелую? Никогда зубы болеть не будут.

— Да иди ты, — добродушно отмахнулась от него Торвин. — Лучше скажи: вам помочь чем-нибудь надо? Пол помыть, прибраться?

— Сами разберёмся, — уверенно заявил Вожан. — У меня теперь Венсель имеется, враз снаряжу его горшки мыть… Да ладно тебе, Венсель, не пугайся. Шучу.

— А… Ну тогда я загляну к отцу, и поеду, — сказала Торвин, сразу посерьёзнев.

— Загляни. Только не тормоши его, ладно? Итан велел его вообще не трогать.

— Понимаю, не маленькая.

И Торвин тихонечко скользнула в палату, а Вожан, проводив её тоскливым взглядом, едва слышно шепнул:

— Эх… Хорошая девушка. Жаль только, что поморийка.

Во взвод Венсель возвращался вместе с Торвин. Обратная дорога оказалась куда приятнее: ветер теперь дул в спину, а дождь ненадолго прекратился, к тому же в паре с другой лошадью неторопливый Устой шёл ходко и без лишних понуканий. Возможно, его подгоняли мысли о полуденной пайке сена.

Ехать стремя в стремя и не обращать друг на друга ни малейшего внимания на взгляд Венселя было странно и как-то неучтиво. Однако Торвин, едва поднявшись в седло, словно превратилась в каменную статую. Желая хоть немного отвлечь её от мрачных дум, Венсель спросил:

— Этот Ларс, он твой отец?

— Да.

— Странно… Вы совсем не похожи.

Торвин тут же обернулась к нему с довольно недружелюбным выражением на лице.

— Мы одного племени, остальное — не твоего ума дело.

Невольно вздрогнув, Венсель сказал как можно мягче:

— Я не хотел тебя обидеть. Просто… как бы объяснить… У вас след в силе совсем разный. При кровном родстве так не бывает.

— Тебе какая разница?

Венсель пожал плечами.

— Просто интересно. Обычно дети похожи на родителей в силе.

— Мы не родня по крови, — хмуро отозвалась Торвин. — Когда вся моя семья погибла, Ларс выкупил меня, заботился, кормил и учил, хоть и не был обязан это делать. А потом при всех назвал дочерью. Так что Ларсен Валькйоутсен не отец моему телу, но это ничего не меняет. Понял?

— Понял.

Некоторое время они снова ехали в молчании, размышляя каждый о своём. Торвин мрачно смотрела перед собой, а Венсель украдкой изучал её лицо. Повёрнутая к нему сторона, не попорченная шрамом, вдруг показалась ему удивительно похожей на профили морских дев, украшавших носы кораблей на картинках в книжках. Поспешно отведя взгляд, Венсель осторожно спросил:

— Ты завтра поедешь снова в лазарет?

— Нет. У меня дежурство по конюшне.

— Хочешь, вечером загляну к тебе, расскажу, как дела у твоего отца?

Торвин посмотрела на него внимательно, но уже без гнева и раздражения, потом кивнула и надвинула поглубже капюшон плаща. С неба вновь припустил холодный косой дождь.

Только въехав на внутренний двор Рискайской крепостицы и спешившись, Торвин вдруг окликнула своего спутника:

— Эй, Венсель!

Он обернулся и часто, словно напуганный пони, заморгал длинными ресницами.

— Возьми в амуничнике попону для Устоя. И когда заводишь лошадь в конюшню, подтягивай стремена.

Уже на конюшне, растирая промокшего под дождём Катсо соломенным жгутом, Торвин всё думала о Венселе. Смешной и неуклюжий младший целитель никак не шёл у неё из головы. На деле он всё же был не таким противным, каким показался ей вчера. Скорее, напуганным и неприкаянным, словно щенок, заблудившийся в кустах. А ещё её очень позабавило то, как этот чудак в лазарете поедал влюблённым взглядом мастера Итана, ловя каждое его слово. Нет, оно, конечно, понятно: командир, к тому же целитель, каких мало… Да только не в том дело. Вожан ей как-то рассказывал, что представляет собой связь между магом-учителем и его учеником. Она значит порой больше, чем родство крови. Вот казалось бы, кто таков этот Вожан? Наглец, балабол и хитрая тормальская задница. Однако чуть речь зайдёт о мастере Итане, становится торжественным и серьёзным, словно служитель в храме. Так что не зря она рассказала Венселю про них с Ларсом. Венсель, надо думать, не поймёт её превратно. Правда, этим коротким разговором он всколыхнул в душе Торвин множество воспоминаний: и счастливых, и мрачных, и таких, какие вообще не следовало бы ворошить без нужды. Например, о том, как четыре круга назад Торвин случилось родиться во второй раз.

О первом, настоящем её рождении и вспоминать-то особо было нечего. Что можно вспомнить о спокойной, мирной жизни? Было — и сплыло, как с небес вода. Тринадцать счастливых, ничем особо не отмеченных травоставов провела Торвин в доме отца, на маленьком островке под названием Локкиен-саари*****. Помогала матери пасти овец, чесать шерсть и варить похлёбку, бегала на косогор по ягоды, ходила с младшими братьями к берегу собирать чаячьи яйца. В должное время ей заплели девичьи косы и поставили в доме сундук, чтоб копилось приданое. Мать с отцом знали, что их дочь не станет первой красавицей островов, но знали они и то, что едва ли ей придётся долго ждать жениха. Для всякого, кто не глуп, крепкое здоровье и ловкие в работе руки дороже красы. Жить бы да поживать… Но не сбылось.

Мирная жизнь в миг рассыпалась на кусочки, как упавший на пол горшок. Торвин не испугалась, увидев входящий в бухту чужой крутобокий кнорр, только удивилась слегка. Не испугалась она и тогда, когда следом вынырнул из-за мыса снеккар со змеиной головой на носу. А вот когда мать вдруг схватила её за руку и потащила в дом, а отец со старшим братом молча кинулись запирать ворота — тогда стало страшно.

Мать закрыла её в клетушке вместе с младшей сестрёнкой и ещё двумя девочками, дочками рабынь. Это их не спасло, лишь избавило от зрелища смерти родных. Когда дверь вылетела под крепким ударом, и девчонок выволокли наружу, всё было уже кончено. Налётчики деловито перетаскивали на кнорр то, чем прежде был богат разорённый дом. И девчонок, связав, как овец, тоже сволокли на корабль.

Так, вместо того, чтобы войти в чью-то семью женой и хозяйкой, Торвин очутилась на рабском торгу. Но прежде хлебнула всего, что только может достаться бесправной рабыне, от одичавших в походе и изголодавшихся по женскому телу мужчин. Поначалу она пыталась сопротивляться, потом, получив с десяток полновесных оплеух, стала просто молча терпеть, выжидая удачный миг для побега.

Однажды ей даже почти повезло. Вот только не знала глупая девчонка, что мало сбежать, надо ещё суметь спрятаться так, чтоб не нашли. Но долго ли попрячешься на островке, где всего один источник пресной воды? Беглянку поймали, а метания в потёмках по колючим кустам едва не стоили ей глаза. После, поглядев на оставленную острым сучком рану у неё на лице, хозяин кнорра только недовольно покачал головой и сказал: «Надо зашить. А то не купят».

Зашить-то зашили, но это происшествие сильно поубавило ей цену. На торгу покупатели косились и проходили мимо. Это значило: кончится день, и ей снова коротать ночь с постылыми разбойниками. А купят — так будет ли лучше на новом месте? Теперь Торвин понимала, что означали испуганные взгляды, которые порой украдкой кидали рабыни на её отца.

И всё-таки её купили. Торвин встретила эту новость с полным равнодушием, как без радости, так и без печали. Она ещё не знала, что Благие Боги улыбнулись ей, приведя в тот день на торг Ларсена Валькйоутсена, наёмника, беззаботного бродягу и рифмоплёта. Для Торвин её новый хозяин был прежде всего мужчиной: этого казалось довольно, чтобы бояться его и ненавидеть. И Торвин боялась, хотя ненавидеть как-то быстро перестало получаться.

Ларсен таскал её везде за собой, кормил, поил, приодел в какие-то обноски, а взамен ничего не требовал, кроме стирки да чистки его сапог. Так они бродяжили вдвоём по мызам и постоялым дворам Изендольна, а потом деньги у её хозяина подобрались, и он, не долго думая, нанялся охранником в торговый обоз, идущий через земли полян аж к границам Тивердинского княжества.

Эта новость изрядно напугала Торвин и заставила её впервые за две седмицы заговорить с хозяином по собственному почину. Узнав, что девчонка боится пускаться в дорогу в компании отряда вооружённых мужчин, Ларс посмеялся, а потом сказал, что если Торвин будет его слушаться, он сделает так, что её никто не заметит. Торвин поверила, хоть испугалась ещё больше. Однако магия, к которой собрался прибегнуть Ларс, оказалась совсем несложной. Он коротко остриг ей волосы, а потом переодел в мужские порты и рубаху. И Торвин тут же словно сделалась невидимкой! Если на девку, пусть даже с изуродованным лицом, вечно таращились со всех сторон, то до бедно одетого парня-подростка никому не было дела. Не всё ли равно, что за малец чистит воину сапоги и обихаживает коня? А если кто и задавал вопросы, Ларсен отвечал: «Это мой сын. К делу приучаю помаленьку». И действительно, взялся приучать. Сказал, что раз уж Торвин прикидывается парнем, то ей следует научиться защищать себя. Сперва лишь гонял её, заставляя тело привыкнуть к работе, потом понемногу стал показывать, как управляться с копьём, кинжалом и саблей…

Торвин думала, что теперь ей придётся сменить и имя, но Ларс сказал, что это не обязательно. Хозяин обоза, как и большая часть его охранников, был родом из Загриды, имя Торвин звучало для них, как мужское. Были у Торвин и ещё кое-какие причины для беспокойства, но о них, видно, позаботились Небесные Помощники: за все десять лун, что обоз провёл в пути, её тело ни разу не вспомнило о своём женском естестве. Зато сама она за это время неожиданно вытянулась и окрепла. Старший обозной стражи поглядывал на неё одобрительно и всё чаще говорил Ларсу: «Ишь, вымахал твой малец! Ничего такой растёт: ловкий, услужливый, язык за зубами держать умеет… В другой круг как пойдём к тивердинцам, приходите к нам наниматься вдвоём. Можно будет уже и его к копью приставить, пускай работает, а не только проедается». Так они с Ларсом и поступили.

Вторая поездка прошла куда веселее. В дороге Торвин успела запомнить десятка с два полянинских ругательств и примерно столько же обычных слов, а речь загридинцев и вовсе наловчилась разбирать без труда, так что больше она не чувствовала себя чужой у общего костра. А охранники обоза, помнившие Торвин по прошлой ходке, считали её «годным парнем» и охотно учили своему ремеслу.

Ларс был удачлив. Оба раза обоз расторговался с прибытком, возвращались они из похода невредимы, и даже, получив оговоренную плату, оказывались при деньгах. Однако беречь их беспечный помориец не желал. Едва добравшись до торга, он всегда торопился приодеться сам и приодеть Торвин, подновить амуницию, накупить подарков друзьям… Остатки монет быстро истрачивались по кабакам. Беда заключалась даже не в том, что Ларс любил выпить и закусить. Садясь за стол, он всегда без счёта угощал друзей и случайных знакомых, не задумываясь о завтрашнем дне. А ещё он был падок до женщин. Впрочем, женщины сами так и липли к щедрому и весёлому голубоглазому красавцу, так что редкую ночь он проводил в одиночестве. Торвин ворчала, сердилась, плевалась, но поделать с этим ничего не могла и, махнув на него рукой, уходила ночевать на конюшню, к Катсо. А с утра обнаруживала, что ночная посетительница, как всегда, ушла не без подарков, проев очередную дыру в их кошеле.

Наконец, настал день, когда монет осталось от силы на седмицу, а следующий обоз в Тивердынь ожидался только через три луны.

— Ну его к Ящеру, — тут же легкомысленно заявил Ларс. — В землях полян жара, пыль и мало красивых тёток. Поехали лучше в Приоградье. Ихнему князю, говорят, ловкие с оружием ребята всегда ко двору.

— Приоградцы вашу масть не жалуют, — рассудительно заметила барышня, сидевшая в это время на ларсовых коленях.

— Да и не больно надо, — засмеялся он. — А пару седмиц не помоемся — сойдём за своих.

Как обычно, слова у него не разошлись с делом, и уже на следующий день Ларс с Торвин отправились в путь: вдоль берега Изени к Долгому волоку, и дальше, берегом Ночь-реки, в княжий град Городец.

Внутрь они не попали, не хватило монет на въездную пошлину. Зато в кабаке ближайшего сельца Ларс познакомился с Улле — таким же бездомным поморийским бродягой, ищущим заработка на чужой стороне. Тот слонялся по Приоградью уже не первый день, и успел кое-что разузнать. Он-то и объяснил землякам по-дружески, что для того, чтоб попасть на княжью службу, надо найти ходящего по сёлам специального человека, называющегося смешным словом «вербовщик». И искать его следует как раз по кабакам.

Сообразив, чем в их случае обернётся подобный поиск, Торвин бросила мужчин прохлаждаться в заведении, а сама бегом помчалась к ближайшему колодцу. Там, потолкавшись среди тёток, девок и мальчишек и вдосталь наслушавшись местных сплетен, она узнала, что вербовщик проходил в этих краях всего несколько дней назад. Теперь он ушёл в сторону соседнего сельца, ко всеобщей радости прихватив с собой троих здешних бездельников и лоботрясов.

Если Ларсена с Улле приняли на службу без лишних разговоров, то с самой Торвин всё получилось не сразу и не спроста. Тут ей по-любому не вышло бы притвориться парнем, ведь новобранцев, прежде чем распределить по взводам, осмотрел целитель.

Сперва мастер Итан был против того, чтобы девка несла службу наравне с парнями. Он наотрез отказывался признать её годной, а вербовщику за невнимательность учинил изрядный разнос. После, узнав от Ларсена, что деваться бедняге совершенно некуда и последние два круга она скитается по свету с копьём в руках, целитель всё же сжалился и дал согласие, хоть и пригрозил, что при малейшем разладе в здоровье Торвин немедленно спишет её на поварню.

Но целитель — это ещё пол беды. Как возмущался взводный, обнаружив, что к нему в казарму подсунули девку! Рычал, что выставит Торвин вон при малейшем нарушении порядка, что не позволит баламутить парней, что будет следить за тем, как она обучается и выгонит в портомойню, едва заметит слабину… Торвин от страха была готова сквозь землю провалиться, а Ларс, как ни в чём не бывало, выслушал всю эту бурю, покивал, а потом заверил взводного, что полностью с ним согласен и лично за всем проследит. И действительно, следил.

В первый же вечер после отбоя он сообщил всей берлоге, что любому, кто вздумает хоть взглядом задеть его дочь, оторвёт башку. Сказано это было так, что желающих проверять не нашлось. За тем, как Торвин училась, он тоже следил почище взводного, и потому тот не находил ни малейшего повода придраться, как ни старался. Иной раз Торвин даже возмущалась тем, что с прочих новобранцев требуют куда меньше. Но Ларс на её жалобы неизменно отвечал: «В портомойню захотела? Мигом пристрою. Там не будет тебе никаких уроков, знай себе стой кверху задом над корытом». Но вот уж такого Торвин точно для себя не желала: девок из портомойни в крепостице и за людей-то не держали, зато цепляться к ним с поцелуями и дурацкими шуточками каждый был горазд. Торвин же не трогали: сперва остерегались Ларса, а после привыкли. Впрочем, в казарме она обреталась недолго. Вскоре Ларс отыскал в посаде каморку совсем недалеко от крепостицы и по сходной цене.

Чуя, что спрос с неё будет построже, чем с любого из парней, училась Торвин прилежно, и в должный срок была переведена в строй. Взводный давно уже не ворчал, наоборот, говорил, шутя: «Понабрать бы одних девок во взвод: не курят, не пьют, и в казарме был бы порядок… Одна беда, замуж разбегутся — и поминай, как звали». Торвин в ответ улыбалась привычно, но про себя огорчалась, что ей так мало веры. Ведь став стражем, она несла свою службу со всей серьёзностью, с парнями не заигрывала, о замужестве и не думала, а их с Ларсом патрульная пара считалась одной из лучших.

Теперь Торвин ничуть не жалела о днях, проведённых в суровом учении, наоборот, ей хотелось быть подходящим напарником для своего наставника и спасителя, хотелось, чтоб он гордился ею, считал её если не равной себе, то хотя бы достойной. И уж совсем её не манила доля замужней тётки, вечной безропотной работницы и прислуги. Много было во взводе хороших парней, но представить кого-то из них своим мужем? Нет, только один человек в мире имел право на преданность Торвин и её любовь. Но о том, чтобы назваться его женой, она даже не вздумала бы мечтать.

Два круга они с Ларсом ходили на службу вместе, но видно, удача у них была одна на двоих. Единственный раз Ларс поехал в патруль с другим напарником, не в лес даже, а всего-то к Кравотынскому тракту — и нарвался на разбойничью засаду. Торвин никак не могла простить себе того, что в тот день оказалась так далеко от него. Уж она бы не позволила случиться беде, углядела бы опасность вовремя, остерегла. А нет — так прикрыла бы собой… Но что толку в пустых сожалениях? Вместо этого Торвин в тот день гребла навоз на конюшне, и до вечера даже не знала, что Ларса принесли в лазарет едва живым. А теперь мастер Итан говорит, что сделать ничего нельзя, остаётся только надеяться и ждать. Как трудно ждать, когда от тебя совсем ничего не зависит, и ничем не можешь помочь!

Тяжко вздохнув, Торвин завела Катсо в стойло, погладила его напоследок, и отправилась к дядьке Злотану на поварню, отрабатывать утренний уговор.

Примечания:

*Берлога - шуточное название места, где спят новобранцы и живущие в крепостице патрульные.

**Перевар - сбитень, горячий напиток из растворённых в воде мёда, патоки и пряностей.

***Катсо - по-поморийски красавец.

****Игреневая - разновидность рыжей масти. Корпус у лошади шоколадный или рыжий, а грива и хвост белые с незначительной примесью рыжих волос.

*****Локкиен-саари - Остров чаек.

Глава 3. Неотвратимость

Записи неизвестного гарнизонного целителя оказались весьма увлекательны. Принявшись за них ещё в лазарете, Венсель после весь вечер блуждал мыслями в том, что успел прочесть. В результате из урока, посвящённого изучению строевого устава, у него в голове не осело ни слова, на кавподготовке он глупейшим образом сверзился с Устоя, а на стрельбище ни разу не попал в цель, за что после занятия был отправлен собирать стрелы, ушедшие «в молоко». Нашёл не все.

Зато следующим утром на построение Венсель примчался одним из первых, и даже предстоящее мытьё взводных удобств не убавило ему прыти. В любом случае, он слишком спешил в лазарет, чтобы позволить себе ползать по нужнику с щёткой и тряпкой.

После развода, не дожидаясь Твердя, Венсель бегом влетел в порученное их заботам помещение, яркой вспышкой силы выжег в нём всю грязь и пыль, а потом потратил ещё несколько мгновений на то, чтобы убрать запах. Хоть мастер Итан и утверждал, что не следует расходовать силу на бытовые мелочи, некоторые дела куда приятнее и быстрее совершать при помощи магии.

Избавившись таким образом от одной из своих забот, Венсель рванул на конюшню. Там он торопливо пробежался по проходу, осматривая лошадей, черканул «без замечаний» в журнале дневального, надел на Озорницу её старую, домашнюю сбрую и уехал подновлять заклятия на посадских фонтанах.

В конюшне Мостовой крепостицы пришлось слегка задержаться, чтобы подлечить захромавшую лошадь, но зато на этом обязательные утренние дела были закончены. Вывернув на Малую конную тропу, Венсель с удовольствием пустил Озорницу в галоп, и уже ко второй утренней склянке она внесла его в Хребтецкий посад. Там поневоле пришлось сбавить ход: во-первых, лошади следовало дать остыть и отдышаться прежде, чем оставлять её у коновязи, а во-вторых, специальным княжеским указом запрещалось кому-либо, кроме срочных посыльных, разбивать мостовые, гоняя по ним вскачь.

В лазаретной приёмной стояла прохлада и тишина. Через смотровое оконце на двери Венсель заглянул в палату. Векш спал, Ждан с унылым видом сидел у окна. Ширма исчезла, кровать, прежде скрывавшаяся за ней, была пуста.

Уловив сзади подозрительный шорох, Венсель обернулся и увидел приоткрытую дверку, которой раньше не замечал. Она вела из приёмной в маленькую, чистую комнатку с очагом под вытяжкой и длинным столом, на полке над которым теснились многочисленные баночки и склянки. Мастер Итан стоял у стола и неторопливо и сосредоточенно растирал что-то в ступке. А под столом, вытянувшись на боку, дремал огромный чёрный пёс.

— Маэль в помощь, — вспомнив излюбленное местное приветствие, сказал Венсель. И вздохнул про себя: дома обычно в таких случаях говорили «здравствуй».

— Здравствуй, Венсель, — словно подслушав его мысли, ответил мастер Итан.

Оставив ступку, он вышел в приёмную, чуть поразглядывал своего подчинённого, а потом с лёгкой укоризной в голосе произнёс:

— Ночью не спал. И опять голодный.

— Я просто вечером читал долго, а потом с утра не успел… — промямлил Венсель.

— Впредь прошу тебя следовать установленному в крепостице распорядку. После отбоя — спать. Завтрак — через пол склянки после подъёма. Ну да ладно. Сейчас возьми вот это, — Итан быстро написал пару строк на листке бумаги и протянул его Венселю, — Сходи на поварню, отдай записку деду Мирошу. Получишь у него всё, что нужно, и поскорее возвращайся в лазарет. Понял? Приступай.

По внутреннему устройству Хребтецкая крепостица мало чем отличалась от прочих. Но даже не знай Венсель, где находится поварня, он нашёл бы её без труда. Здешний кашевар, дед Мирош, несомненно, понимал толк в готовле: от его помещения по галереям растекался восхитительный запах свежего хлеба.

Сам кашевар обнаружился неподалёку от хлебной печи. Это был сухонький, но ещё крепкий с виду старик с окладистой седой бородой. Пожелав, как положено, Маэлевой помощи, Венсель протянул ему записку. Дед Мирош, дальнозорко щурясь, прочёл её, потом хитро улыбнулся и спросил:

— Так это ты будешь новый целитель?

— Да.

— Вот и славно, вот и хорошо, — одобрительно закивал дед Мирош, зачерпывая из котла кашу и ставя на стол перед Венселем полную миску. — Целители — народ нужный, их и подкормить лишний раз не грех. Тем более ты вон какой лядащий.

— Да я не…

— Надо, милый, надо. Вот мастер Итан тут пишет: накормить. Кто мы с тобой такие, чтобы возражать старшему по званию? Очистишь посуду — тогда выдам тебе то, что приготовил для вашего Векша, и пойдёшь себе работать.

Сообразив, что тут быстрее будет подчиниться, чем спорить, Венсель схватился за ложку, а дед Мирош уселся напротив него, подпёр щёку ладонью и принялся потихонечку, искоса любоваться тем, как он ест. Венсель под его взглядами краснел от смущения и давился каждым глотком, а дед Мирош только жалостливо вздыхал. И наконец, выдал задумчиво:

— Голодно у вас, поди, живётся, в Загриде-то?

— Почему? — удивился Венсель.

— Да кого знаю загридинцев, все худосочные. Мастер Итан — тот ещё ничего, в теле. Ну да он ведь давно на нашей стороне живёт, приучился уже есть по-людски. А так из ваших на кого ни глянь — хлёбова не жалуют, репы не едят, каши чуть поклюют — и нос воротят… А откуда силы-то на работу брать?

— А как ты догадался, что я из Загриды? — спросил Венсель. Он всегда полагал, что говорит по-тормальски чисто, без акцента. Дед Мирош добродушно усмехнулся:

— Тут только слепой ошибётся. Вы, загридинцы, все глазастые. И волос у вас мягкий, не такой, как у наших. Да ты ешь давай, не то остынет.

На некоторое время повисло молчание, однако словоохотливому кашевару недолго удавалось его сохранять. Снова вздохнув тихонечко, он сказал:

— Правильно, что мастер Итан взял себе ещё одного ученика. Вожаник, оно конечно, славный малый, но звёзд с неба не хватает. Вот Стаян — тот был дельный маг.

— Отчего же тогда он ушёл из гарнизона? — поинтересовался Венсель, не переставая жевать.

— Дык не ушёл он. Убили его. В драке, в кабаке. Сходил, значит, после работы пивка попить…

У Венселя последняя ложка каши едва не застряла в горле.

Кое-как проглотив остатки, он отдал пустую миску деду Мирошу, торопливо поблагодарил за еду, взял завёрнутый в толстый рушник горшочек, предназначенный Векшу, и поспешил на выход.

Дома учителя и родные нередко пеняли Венселю на то, что он слишком уж невнимателен и рассеян. Увы, в этом было много правды. Но порой какая-нибудь мелочь, строка из книги, незначительное происшествие, или случайно оброненная кем-то фраза, вдруг возвращала его к действительности вернее любых попрёков. Слова старого кашевара о нелепой гибели целителя в кабацкой драке заставили Венселя вынырнуть из собственных мечтаний и хоть немного оглядеться по сторонам. У себя дома он жил, словно рыбка в садовом пруду, не задумываясь об очень многих вещах. Например, о том, кто чистит его лошадь и убирает в её стойле. Откуда берётся сено в её кормушке и хлеб с сыром на столе у него самого. И о собственной безопасности, кстати, он тоже не сильно беспокоился. Почему-то ему не приходило в голову, что совсем рядом бурлит не заметная из библиотеки, но от этого не менее реальная, полная всевозможных нелепых и жутких случайностей жизнь. Да что уж там, даже приехав сюда, в Приоградье, он умудрился продолжить витать в облаках, не замечая очевидного. Здесь граница. Задворки обжитых земель. Узкая полоса крепостиц вдоль кишащих разбойниками Гридского предгорья и побережья Изени. А за ней — Торм, Дикий лес, населённый нелюдью и всяким подозрительным людским сбродом. В с виду чистеньком и тихом посаде мирные жители, не скрываясь, носят оружие. Парни, рядом с которыми он нынче утром стоял на разводе, каждый день садятся на коней и отправляются ловить разбойников, которых, между прочим, сами же охраняют от враждебных людям лесных тварей. Пустая койка Ларса. Шрам на лице Торвин. Разрубленная до кости рука Ждана. Здесь так живут. О чём он вообще думал, отправляясь сюда служить?

Впрочем, никакого желания вернуться в свой уютный «прудик» Венсель не испытывал. Определённо, жизнь вдали от капризов матушки и унизительных придирок отца имела свои достоинства. Следовало только позаботиться, чтобы она не оборвалась слишком скоро. И начать, например, с того, что посерьёзнее отнестись к тренировкам вместе с будущими стражами. Возможно, он не так безнадёжен, как считал его учитель фехтования.

В лазарете мечтать и раздумывать о жизни было уже некогда. Стоило Венселю появиться на пороге приёмной, для него сразу нашлось множество дел, требующих скорее терпения, чем способностей в силе: скормить бульон Векшу, вернуть посуду на поварню, протереть пол в палате, оттащить в портомойню узел грязного белья, перемыть кучу склянок, взвесить, разделить на дозы и разложить по фунтикам какой-то сотворённый Итаном порошок… Потом прозвучала полуденная склянка, и Венсель снова был сослан на поварню, на сей раз за обедом для всех обитателей лазарета. После, избавившись от грязной посуды, он вернулся — и застал мастера Итана за заполнением журнала.

— Посмотри сюда, — поманил он к себе Венселя. — Здесь всё, что касается наших подопечных: кто, когда и с чем поступил, в каком состоянии, какое лечение проводится, ежедневные отчёты по нему. Без меня Вожан вёл записи довольно небрежно, но даже так кое-что тут можно разобрать.

Венсель заглянул в журнал через плечо наставника и невольно зацепился глазами за одну из последних колонок. Записи в ней заканчивались вчерашней датой, а дальше красовался прочерк до конца страницы. Поднявшись взглядом к самому верху колонки, Венсель прочёл имя: Ларсен.

— Всё-таки умер?

— Да, к сожалению, — голос Итана прозвучал скорее устало, чем расстроенно. — И это одна из причин, по которым завтра тебе придётся остаться дежурить в ночь. Не хотелось так скоро бросать тебя в лазарете одного, но другого выхода я не вижу. Дело в том, что Вожан временно не сможет исполнять свои обязанности. Вчера, когда состояние Ларса стало ухудшаться, он, вместо того, чтобы срочно вызвать меня, пытался справиться сам. Не знаю, что вынудило его поступить столь опрометчиво. В результате мы имеем на руках не только мёртвое тело, но ещё и целителя в нерабочем состоянии.

— Вожана теперь тоже придётся лечить?

— Думаю, ему требуется не столько лечение, сколько отдых.

Отодвинув журнал, Итан обернулся к спящему под столом в зельеварне псу и позвал:

— Вожан. Подойди-ка сюда.

Зверюга заворочалась, подняла остроухую голову и уставилась на целителя не по-собачьи умными тёмно-карими глазами. Венсель нервно сглотнул. Пёс растянул губы в добродушной улыбке, вывалил язык и пару раз стукнул по полу тяжеленным хвостом.

— Давай-давай, поднимайся, — сказал Итан уже чуть строже, — пусть Венсель тебя осмотрит.

Пёс с тяжким вздохом встал и покорно поцокал когтями через всю приёмную прямо к Венселю. Тот невольно поёжился: хоть это чёрное волкообразное чудовище и помахивало дружелюбно хвостом, зубы у него были на зависть любому волку, белые и острые. И весила собачка, пожалуй, побольше самого Венселя. А подойдя вплотную, оказалась к тому же ростом с небольшого пони. Венсель бездумно потянулся было почесать пса за ухом, но чуть приподнявшаяся верхняя губа и едва слышный рокочущий рык мигом заставили его отказаться от этой затеи. Стараясь не прикасаться к шерсти, он провёл руками над головой и спиной пса и удивлённо воскликнул:

— Но он, действительно, собака!

— А что тебя удивляет? — пожал плечами Итан. — Да, так и есть. Вожан иногда становится собакой. Не притворяется ею, а становится на самом деле. Он из тех, кого суеверные хуторяне называют оборотнями. Это вовсе не означает, что он каждое полнолуние превращается в свирепую тварь и отправляется жрать девственниц. Подобные страшилки выдумываются людьми исключительно от страха и невежества. На самом деле, некоторые маги имеют дополнительные силовые контуры, позволяющие им при необходимости трансформироваться в существо, отличное от человека. Тонкое тело Вожана получило столь серьёзные повреждения, что ему пришлось принять вот такую форму, менее затратную, чем человеческая. Со временем он восстановится и сможет вернуть себе прежнее обличье.

— Но ведь тогда получается, что если восполнить потерю силы, Вожан сможет сей же миг опять стать человеком!

Итан чуть заметно нахмурился и спросил:

— Почему ты так думаешь?

— Ну… Просто мне кажется, что это должно сработать. Если надо, я с ним поделюсь.

— Ах, Венсель… Это лесная ведьма может позволить себе говорить: «Мне кажется!» Ты же — гарнизонный маг, и должен точно знать, что делаешь и почему. Ты уверен, что своим вмешательством не нарушишь законов нашего мира? Не причинишь исцеляемому ещё большего вреда? Не пострадаешь сам? Вожан уже совершил ошибку, попытавшись удержать того, перед кем открылись врата смерти. Делать подобные вещи недопустимо и очень опасно.

— Не понимаю. Мастер Итан, вы ведь вчера утром тоже лечили Ларсена, хоть и утверждали, что с такими ранами не живут.

— Тогда его судьба ещё не была решена. Маг обязан чувствовать шаги неотвратимости и вовремя уступать ей дорогу.

Венсель вдруг вспомнил, как его самого неприятно поразил «запах» близкой смерти, витавший вокруг раненного поморийца.

— Но ведь я ещё в первый день… — начал было он, и осёкся, замолчав на полуслове. Неужели Итан, сильный и опытный маг, ничего не почувствовал тогда? Да нет же, это невозможно. Но тогда в чём ошибка Вожана? Где проходит граница между помощью и вмешательством в чужую судьбу?

Итан, по-своему истолковав молчание ученика, сказал уже заметно мягче:

— Подобные вынужденные трансформации для оборотня не опасны. Вожан скоро восстановится. А пока, чтобы он не наделал новых глупостей, я заберу его пожить к себе домой.

Услышав эти слова, Вожан завертелся, радостно завилял хвостом и ткнулся носом Итану в щёку.

— Ну-ну, потише, — поморщился Итан, отпихивая от себя его слюнявую пасть. — Ляг куда-нибудь и не мешай работать.

Пёс немедленно исполнил приказание, развалившись у целителя в ногах, Итан же снова придвинул к себе журнал.

— Вернёмся к записям. Возможно, нашему хвостатому другу станет хоть немного стыдно за то, как безобразно он их вёл.

Когда Итан с Венселем закончили разбираться в отчётах и назначениях, в крепостице уже пробили первую вечернюю склянку. Услышав её, Венсель вздрогнул:

— Ох… Я давно должен быть во взводе!

— Не волнуйся, — успокоил его Итан, — Велирад предупреждён, что тебя сегодня и завтра не будет на учениях. Кстати, ты не забыл, что мы собирались заняться рукой Ждана?

Венсель встрепенулся. Если быть честным, он уже думал, что Итан сам успел позабыть о данном ученику задании. А узнав, что это не так, приготовился к тому, чтобы отвечать на вопросы наставника, пойти осматривать раненого… Однако Итан вместо того повёл его сперва на выход из лазарета, потом и вовсе за ворота крепостицы.

Так как лошадей они оставили у коновязи, Венсель сделал вывод, что далеко идти не придётся, и оказался прав. Целью их прогулки был поганый двор — огороженное местечко на задах крепостицы, куда жители посада свозили нечистоты. Посреди дворика возвышалась куча навоза, а по краям, у самых стен, теснились чахлые прутики лозняка — пристанище крыс и бродячих кошек.

— Что мы здесь собираемся делать? — спросил Венсель, настороженно озираясь по сторонам.

— Тренироваться, — невозмутимо ответил Итан. — Сперва на лозе.

Выбрав лозину потолще, он глубоко надсёк её острым ножом вдоль ствола и кивнул Венселю:

— Приступай. Но помни: нам нужно, чтобы сосуды внутри древесины восстановили целостность. Кроме того, учитывай, что кора нарастает очень быстро и может завернуться в рану, образовав грубый рубец.

Первые пять образцов Венсель запорол, и это было видно даже не вооружённым силой взглядом: на коре залеченных им ив образовались некрасивые втянутые, или наоборот, бугристые шрамы. Шестая после заживления с виду выглядела неплохо, но стоило Итану заставить её пойти в рост, стволик искривился, да и листья на повреждённой стороне явно отставали в развитии. Где-то после десятой ветки результаты стали получше: разница между раненной и неповреждённой стороной была уже не так заметна. И только пятнадцатая показалась Итану заживлённой достаточно хорошо.

После того, как Венсель научился уверенно заживлять порезы и даже прививки лозе, Итан заставил его продолжить тренировку на крысах. С этими всё оказалось куда сложнее, чем с безропотными деревьями. Во-первых, их следовало сперва изловить. Во-вторых, они дёргались и вопили. Приходилось тратить силу на фиксацию и обезболивание, следить, чтобы не покусали… А ещё, хоть Венсель и не испытывал к крысам никакой симпатии, мучить их ему всё равно было жалко. И это, как ни странно, здорово мешало их лечить.

— Подумай сам, — строго выговаривал ему Итан, — это всего лишь незнакомая тебе крыса. А что будет, когда на её месте окажется человек? Контроль эмоций в нашем деле жизненно необходим. Соберись, продолжаем работать.

И Венсель снова и снова принимался заживлять раны на крысиных лапах и хвостах. Наконец, последний его исцелённый, загребая всеми четырьмя здоровыми лапами и ругаясь на своём крысином наречии, скрылся в норе.

— Всё, на сегодня хватит, — скомандовал Итан. А Венсель вдруг понял, что промок до нитки от дождя и пота, да к тому же дрожит от усталости.

Прежде чем отпустить ученика домой, Итан заставил его переодеться в сухое (судя по размерам, одёжа прежде принадлежала Вожану) и напоил каким-то горячим и пряным отваром из трав. Напоследок, подсаживая Венселя в седло, он сказал:

— После вечернего построения не разгуливай, сразу иди ужинать и спать. Завтра ты нужен здесь бодрым и в полной силе. Ждан, конечно, не станет кусаться, но он покрупнее крыс.

Трудно сказать, что было тому причиной, усталость ли, вольное ли течение силы, или травы в напитке Итана оказались не так уж просты, только примерно до Мостового посада Венсель доехал расслабленный и счастливый, с закрытыми глазами, предоставив Озорнице право самой выбирать аллюр. Но чем меньше оставалось дороги до Рискайской крепостицы, тем настойчивее начинали копошиться в его голове всякие неприятные мысли.

Улетая с утра из взвода, он напрочь забыл, что следует почистить Устоя и убрать у него в стойле. У Озорницы наверняка тоже грязно, а ведь бедняжка заслужила сегодня чистую постель. И интересно, что сказал взводный насчёт магической уборки нужника? Не влетело ли Твердю из-за его торопливости? А ещё — Торвин. Он пообещал зайти к ней вечером и рассказать, как дела в лазарете. Ничего не скажешь, хорошенькие новости он ей везёт… Словно почувствовав перемены в настроении хозяина, Озорница с просторного, мягкого шага перешла на тряскую рысь. Венсель открыл глаза, разобрал покороче поводья и решительно подтолкнул её шенкелями, поднимая в галоп.

У ворот нынче дежурил Чирок. Едва впустив Венселя на двор крепостицы, он бодро воскликнул:

— О, Барышня! Ты чего это разъезжаешь в неуставной сбруе и Вожановом плаще? И ты вообще в курсе, что тебя тут Велирад с утра обыскался?

— А зачем я ему был нужен? — на всякий случай поинтересовался Венсель.

— Для пылкой любви, не иначе, — насмешливо фыркнул Чирок. — Это судя по выражениям, которыми он сыпал, когда тебя не нашёл.

Всё выяснилось на вечернем построении. Оказывается, Венселя разыскивали как раз для того, чтобы сообщить, что его срочно вызывают в лазарет. Узнав, что именно там Венсель и пропадал весь день, взводный сильно шуметь не стал, но в разнообразных весьма энергичных выражениях разъяснил, что прежде, чем отбывать куда-либо из крепостицы, следует сообщить об этом дежурному и получить связной браслет.

Ну что ж, могло быть и хуже. Теперь стоило бы послушаться мастера Итана и поскорее завалиться спать, но у Венселя оставались ещё дела, которые непременно следовало исполнить сегодня. Прокравшись по внутренней галерее, он заглянул на конюшню, повертел головой. Никого. Только слышно было, как в дальнем конце, возле кормовой, кто-то тихонько поёт на чужом языке. Некоторое время Венсель молча прислушивался к этому странному для его уха, причудливому, но мелодичному напеву, а потом позвал:

— Торвин…

Пение сразу же оборвалось, и знакомый голос откликнулся:

— Венсель, ты? Иди сюда.

Это, действительно, была Торвин. Она стояла рядом с привязанной в стойле Озорницей и старательно отчищала скребницей её светло-серую шерсть от засохшей грязи.

— Ну что ты? Я бы сам, — смущённо пробормотал Венсель.

— Оно и видно, как ты «сам» справляешься. Мало что стойло я опять за тебя убираю, ещё и бросил лошадь всю в грязи и заклейках. Не стыдно?

— Стыдно, — ответил Венсель вполне честно. Но стыдно ему было не за неухоженную лошадь, а за то, что он не знал, как сообщить теперь этой серьёзной, грубоватой, но милой девушке о свалившейся на неё беде. Он, конечно, подозревал, что Торвин не грохнется в обморок и не станет в истерике лить слёзы. Но установившаяся между ними тень приятельских отношений была слишком хрупка. Не развеется ли она, как дым, только от принесённых им дурных вестей? Почему-то эта мысль была Венселю крайне неприятна.

Торвин же быстро надоело терпеть на себе его смущённый «телячий» взгляд. Опустив скребницу, она посмотрела на Венселя поверх конской спины и спросила резко:

— Чего встал? Заняться нечем?

— Торвин… Мне так жаль…

Торвин вздохнула, отвернулась и снова принялась скрести лошадиный бок. Венсель сделал над собой отчаянное усилие и сказал ей прямо, без околочностей:

— Ларс умер вчера вечером.

— Знаю, — коротко и хмуро отозвалась Торвин.

— Мне действительно жаль. Могу я что-нибудь сделать для тебя?

Сказал он так с полным пониманием, что, скорее всего, будет послан далеко, надолго, и даже, возможно, не в самых пристойных выражениях. Однако Торвин вместо этого вдруг шмыгнула носом и буркнула едва слышно:

— Приходи после ночной склянки. Помянем его, как полагается.

Венсель не знал, как полагается правильно поминать поморийских воинов, но на всякий случай припрятал с ужина пару пирогов с яблочным повидлом и вытащил из заначки лист домашней смородиновой смоквы. Со всем этим добром он сразу после полночной склянки прокрался по тёмной галерее и толкнул конюшенную дверь. Она отворилась легко и беззвучно.

Лошади встретили посетителя волной прокатившегося по рядам стойл негромкого ржания. Впрочем, возможно, лошадиное приветствие относилось вовсе не к нему: в начале конюшни стояла наполненная сеном тачка, и Торвин с вилами в руках ловко раскладывала его по кормушкам. Венсель кинулся помогать. Лошади нетерпеливо покрикивали, торопя раздавальщиков, а потом, получив свою пайку, принимались жевать хрустко и сочно. Слушать этот мирный звук было удивительно приятно.

Добравшись до стойла Катсо, Торвин вынула из-за пазухи большое, спелое яблоко и протянула коню:

— Пусть тоже помянет хозяина. Ларсен его любил.

— Расскажи мне про Ларсена, — попросил Венсель. — Я ведь его вовсе не знал. Какой он был человек?

— Ну, какой… Лёгкий. С ним всегда всё выходило просто и занятно, — ответила Торвин. — Вот и поминать Ларса надо так, чтоб его душа напоследок порадовалась. Только сперва конюшню заметём…

В две метлы они управились быстро. Потом, притворив дверь на засов, уселись на сене, развернули припас. К Венселевым пирогам Торвин щедро добавила хлеб и шмат копчёной оленины, плеснула по кружкам полпива*. Одну она протянула Венселю, другую придвинула к себе, а третью, накрыв ломтём хлеба с мясом, поставила на подоконник. И сказала, подняв свою кружку перед глазами:

— Давай выпьем. За то, чтоб Ларсу хорошо в Маэлевых чертогах пировалось.

Венсель послушно хлебнул из своей посудины. Полпиво оказалось некрепким, но приятным на вкус. Торвин снова наполнила кружки и, надкусив пирог, сказала задумчиво:

— Жили мы с Ларсом, не тужили, бродили вдвоём по белу свету, а теперь бродить мне дальше одной. Ларс бы сложил подходящий случаю стих. А я не умею, разумом неповоротлива. Венсель, ты умеешь сочинять стихи?

Венсель изо всех сил отрицательно замотал головой.

— Жаль… Тогда будем так просто говорить о всяком интересном. Вот расскажи мне, маг Венсель, что тебя сюда, в глушь, привело? И ждёт ли тебя кто-нибудь дома?

— Матушка, наверное, ждёт, — ответил Венсель и почему-то засмущался.

Торвин, вопреки его ожиданиям, насмешничать не стала, наоборот, кивнула уважительно:

— Ты счастливый, у тебя есть семья. Родные, верно, тебя любят.

— Да ну, — буркнул Венсель. — Я для них так, одно позорище. Вот братом они гордятся. Тот настоящий рыцарь: сильный, смелый…

— Думаешь, это важно? Если б у меня был брат, я бы его каким угодно любила. Только у нас с Ларсом вообще никого из родни не осталось. Моих поубивали при набеге, а у Ларса на острове мор всех выкосил, пока он был в отъезде. Но об этом неинтересно, давай лучше о тебе. У тебя невеста есть?

— Об этом тоже неинтересно. Надо мной девушки только смеются, — сказал Венсель тихо и поскорее уткнулся в свою кружку.

— Почему?

Венсель хотел было отмолчаться, но Торвин ждала, обжигая его настойчивым взглядом. Пришлось рассказывать. Сперва он говорил путано, запинаясь на каждом слове, потом увлёкся, вошёл во вкус, и неожиданно выложил без утайки всю дурацкую историю с Мюриэль, насмешницей Джоли и несостоявшейся дуэлью. Вышло занимательно, местами даже смешно. А чтобы Торвин не сочла, что он привирает ради забавы, Венсель показал ей тонкий, почти сгладившийся шрам на груди. Выслушав его внимательно, Торвин воскликнула:

— Надо же, какая у тебя, оказывается, интересная жизнь!

— Ничего особенного, — с лёгкой горчинкой вздохнул Венсель. — Гораздо интереснее жить, как вы с Ларсеном: странствовать, сражаться с врагами…

— Скажешь тоже, — хмыкнула Торвин. — Мы больше так, грозным видом ворьё от обозов отпугивали. Что побывали много где — это верно. Но ведь и видели одни задворки да постоялые дворы. Нет, в доле наёмника завидного мало. А странствовать хорошо только тогда, когда есть, к кому возвращаться.

— А мне кажется наоборот: странствовать хорошо, когда есть с кем идти. Я сам с места сорвался только из-за мастера Итана. Без него у меня бы духу не хватило куда-то уехать. Да что уж там, меня одного за первым же поворотом куры бы лапами загребли. Я плохо разбираюсь в людях, и с оружием не особо ловкий.

Торвин пожала плечами.

— Для того, чтобы научиться махать саблей или там копьём, много ума не надо. Если хочешь, я тебя научу. Только зачем? Ты ведь можешь любого врага отпугнуть или даже убить магией.

— Наверное, могу. Но мне для этого надо быть заранее готовым. А когда уже схватили за руки и бьют, как-то не выходит должным образом сосредоточиться. Ещё когда голодный, замёрзший и уставший, сила слушается неважно.

Торвин кивнула понимающе:

— Когда голодный, замёрзший и уставший, саблей тоже не много наработаешь. Сложности у тебя не из-за того, что ты какой-то особенный. Ты просто не привык работать точно и быстро. Но у тебя ведь раньше и не было для этого причин, верно? Смотри!

Не долго думая, Торвин швырнула в собеседника полную кружку, а затем почти без перерыва ударила его ладонью в лоб. Кружку Венсель успел перехватить перед самым своим лицом: и посудина, и брызги выплеснувшегося в полёте полпива неподвижно повисли в сгустившемся воздухе между его руками. Однако последовавший за броском удар опрокинул его на спину, в сено. И тут же, лишившись опоры, сверху грохнулась кружка, а следом пролилось всё её содержимое.

— Зеваешь, маг! — заметила Торвин чуть насмешливо.

Но тут же добавила, протягивая ему руку и помогая сесть:

— Вообще-то, ты молодец. Успел кружку поймать. Я сама в первый раз просто схлопотала от Ларса и лаптем в лицо, и ладонью в лоб. Главное, не забывай, что за первым ударом обычно следует второй.

— Давай заново, — полушутя возмутился Венсель. — Я ведь не знал правил игры!

— Ну уж нет. Рассказываешь ты гораздо лучше, чем ловишь кружки. Так что за каждый проигрыш с тебя история.

— А о чём рассказывать?

— Да хоть о своей Загриде. Я никогда там не бывала.

— Но про Западную Загриду в любой книжке прочесть…

— Это тебе, — перебила его Торвин, внезапно поскучнев. — Я читать не умею.

У Венселя от удивления глаза полезли на лоб.

— А почему? Как же так?

— Ну вот так… На острове как-то не требовалось, потом — времени не было. Здесь уже, правда, мастер Итан меня немного учил, пока я в лазарете лежала, но это было давно, успело подзабыться…

— А считать умеешь?

— Деньги — умею, а так — нет, — уверенно отозвалась Торвин.

— Тогда давай меняться? Я буду учить тебя читать, а ты меня — рубиться на саблях. Ну как?

— Годится. Только чур, потом не ныть.

Проснулся Венсель под звук неожиданно громко ударившей по ушам первой утренней склянки. Он лежал на сене, заботливо укрытый конской попоной. Торвин нигде не было видно. Однако, прислушавшись, Венсель легко догадался, куда она подевалась: в конюшенном проходе слышались шаги, голодный гогот коней и звон овса, раскидываемого по кормушкам привычной рукой.

— А, проснулся? — бросила небрежно Торвин, увидев Венселя, выползшего из сенника. — Это хорошо. Давай, иди отсюда, пока проверяющего не принесло. И не вздумай завалиться снова спать, а то на построение опоздаешь.

Венселя слегка огорчил такой холодный приём, однако он не мог не признать справедливости сказанного. Кивнув Торвин на прощание, он выскользнул из конюшни в тёмную галерею. И тут же чей-то тяжеленный кулак врезался ему в грудь, впечатав лопатками и затылком в стену. Затем та же рука сгребла его и стиснула за ворот рубахи. Рослая, широкоплечая фигура придвинулась вплотную и голосом Твердислава недружелюбно рыкнула в лицо:

— Ну ты, червяк загридинский…

В тот же миг раздался другой, незнакомый голос:

— Твердь, не надо. Отойди. Дай я с ним перекинусь парой слов.

С недовольным ворчанием Твердислав отступил в сторону. Перед Венселем оказался парень, которого он уже не раз видел во взводе, и даже слыхал, что того кличут Вольхом Совой. Сова был ниже могучего Твердислава и заметно уже в плечах, но Венселю он показался куда более опасным. Недоброе и резкое лицо его не внушало доверия. К тому же по движению глаз было ясно, что парень отлично видит в темноте.

— Не бойся, бить не буду, — сказал он спокойно и ровно.

— А я и не боюсь, — ответил Венсель, потихоньку выстраивая перед собой тонкий силовой заслон.

— Вот этого всего тоже не надо, — поморщился Вольх. — Я просто хочу тебя кое о чём предупредить. В нашем взводе есть одно неписаное правило: Торвин неприкосновенна. Липнуть к ней запрещено. Это касается как обычных подкатов, так и всяких магических штучек.

С этими словами неприятный парень протянул руку, с некоторым усилием протиснулся сквозь созданный Венселем щит и вытащил у него из-за пазухи соломину. С кислым видом уронив её себе под ноги, он добавил:

— Но конечно, если таков её собственный выбор… В любом случае, хвалиться благосклонностью нашей девы перед прочими парнями не советую. Не поймут.

И Вольх ушёл, забрав с собой недовольного Твердислава. Только тогда до Венселя вдруг дошло, что именно подумали сослуживцы Торвин о его ночном визите на конюшню. «Вот ведь ослы озабоченные, — с раздражением подумал он. — Неужели у них и мысли не промелькнуло, что парень с девушкой могут быть просто друзьями?»

Примечания:

*Полпиво - пиво, при приготовлении которого в затор наливается вдвое больше воды. Содержание алкоголя там довольно маленькое, напиться им допьяна не удастся.

Глава 4. Сапожник без сапог

Свою половину заключённого на поминальной посиделке уговора Торвин взялась исполнять старательно, от души. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Вскоре Венсель убедился, что Торвин во всём была такова: взявшись за дело, она даже в мелочах не признавала баловства и небрежности.

Свободное от дежурства утро для Венселя теперь неизбежно начиналось на пол склянки раньше. Торвин вытаскивала его из перевязочной в пустой манеж и там принималась нещадно гонять, заставляя бегать, прыгать, отжиматься… Как-то Венсель робко поинтересовался, когда же дело дойдёт до сабель. В ответ Торвин рявкнула сурово: «Какие тебе сабли? С собственной тушкой сперва разберись!» Признавая её правоту, Венсель смиренно терпел все эти издевательства, от которых потом плакала каждая жилка. Через пару седмиц, правда, стало чуть полегче, и он с удивлением заметил, что прежде казавшееся неподъёмным строевое седло будто убавилось в весе.

Произошли в жизни Венселя и ещё кое-какие перемены. Назначив себя ответственной за обучение новичка служебной рутине, Торвин всякий раз придирчиво осматривала его перед построениями, заставляла держать форму в порядке, менять вовремя рубахи и драить сапоги, понемногу приучила как следует ухаживать за лошадью и конской сбруей… Она же, на радость мастеру Итану, исправно загоняла Венселя в трапезную по три раза на день. А после обеда, во время перерыва, являлась к нему в перевязочную с единственной книгой, которой удалось разжиться в гарнизоне, на урок чтения. Книга называлась «Устав строевой службы».

Уроки эти были ужасны. От одного только вида раскрытого «Устава» Венселя начинало безудержно клонить в сон, а заунывные звуки, с которыми его ученица прорывалась сквозь строй букв, довершали дело. Торвин старалась, как могла, не её вина была в том, что учёба продвигалось на удивление туго. Она мучительно вглядывалась в каждую букву, слепляла буквы в слоги с таким усилием, словно сталкивала с места гружёный воз, и всё равно, добравшись до конца слова, нередко не могла произнести его полностью. Увязывание же слов в предложения превращалось и вовсе в тяжкий труд.

Для Венселя, с детства проводившего среди книг куда больше времени, чем в обществе людей, слушать эти костноязычные ковыляния было сущей мукой. Понимая, что, верно, таким же тяжёлым и неуклюжим он предстаёт перед Торвин во время их занятий по утрам, Венсель крепился, старался быть терпеливым и внимательным. И всё же неизменно наступал момент, когда он обнаруживал, что дремлет с открытыми глазами.

Торвин, конечно, тоже это замечала, сердилась на него, заставляла пересказывать только что прочитанное, и тут-то выяснялось, что она, в отличие от Венселя, знает устав наизусть и готова цитировать его страницами, с любого места, по памяти. Именно это в конце концов и натолкнуло Венселя на мысль, что знание устава скорее мешает делу, чем помогает. Безупречная память девушки на сей раз оказывала ей дурную услугу: кое-как разобрав знакомую фразу, дальше она не слишком вникала в смысл произносимых букв, ведь ей и так было известно, что написано на странице. Следовало найти для упражнений незнакомый Торвин текст.

Единственным местом, в котором имелись хоть какие-то книги, кроме пресловутого «Устава», был лазарет. Порывшись во время своего дежурства на полках в приёмной, Венсель обнаружил не только скопившиеся за долгие круги лазаретные журналы, но и личные бумаги служивших здесь прежде целителей. Один из них оставил целый блокнот рисунков, изображавших весьма живо сцены из жизни посада и крепостицы, другой позабыл в журнале лист с наспех переписанными хромыми виршами… А в самом дальнем углу, под стопкой разрозненных бумаг, Венсель откопал ещё более примечательную вещь — чей-то дневник.

Почерк у его владельца был крупный и чёткий, а записи, кроме неизбежных напоминаний самому себе и списков дел, содержали то беглые заметки о прошедшем дне, то воспоминания, то рассуждения о неизвестных Венселю событиях и людях. Их автор явно был человеком образованным, о многом рассуждал здраво и метко, но при этом позволял себе насмешничать, местами даже зло, над ситуациями, которые у нормального человека вызвали бы, скорее, сожаление. Несколько страниц его записей были посвящены событиям, произошедшим уже больше десяти кругов Маэля назад: несчастливая случайность забросила автора дневника в глубинные земли Рискайской пустоши. Там он скитался в компании диких ракшасов, был приведён в город, принадлежащий ракшасьим магам, и только чудом сумел вернуться назад живым. История показалась Венселю занятной. Вынув страницы с ней из дневника, он аккуратно вставил их в найденный здесь же томик «Устава» и на ближайшем уроке чтения поменялся книгами с Торвин.

Результат превысил ожидания. Прочитав вслух несколько слов, Торвин вдруг замолчала, нахмурилась и сосредоточенно уткнулась в книгу. Венсель наблюдал за ней настороженно, одновременно сгорая от любопытства и боясь вспугнуть. И только когда настало время ехать в лазарет, он тихонько позвал:

— Торвин?

Она подняла глаза. Лицо её пылало, глаза смотрели сурово.

— Венсель, что это?

— Записки одного целителя…

— Но это же возмутительно! Как у них совести хватило уйти в лес квасить после закрытия ворот? И наверняка командиры ни о чём не знают! А целитель? У него вообще все дома? Надо не иметь головы на плечах, чтобы в Торме, в самое предсушье, полезть в кусты! Откуда ты взял эту писанину?

— Случайно в полке нашёл… Так я заберу?

— Ну уж нет! Хочу узнать, чем дело закончилось. Надеюсь, им всем как следует влетит за разгильдяйство.

В лазарете жизнь потихоньку вошла в спокойную колею. С тех пор, как Векша отпустили во взвод, палата пустовала, и дежурства заключались в основном в том, чтобы просто на всякий случай быть на месте. К счастью, дни шли, и ничего не случалось: промозглая хлябь даже разбойников разогнала по логовам. Венсель с Итаном свободное от учений время проводили в зельеварне, заготавливая впрок всё, что сможет понадобиться, как только откроют ворота и начнутся лесные патрули. Вожан же по-прежнему разгуливал в собачьей шкуре. Такая жизнь явно шла ему на пользу: он заметно потолстел, залоснился шерстью. Посадские побаивались его, гарнизонные — подкармливали косточками, припрятанными с обеда, а дед Мирош запросто вычёсывал овечьим гребнем, утверждая, что шерсть оборотня — лучшее средство от прострела в пояснице. Венсель даже немного завидовал четвероногому лентяю, ведь тому не нужно было ходить на учения, да и крепостицы, которые он прежде обслуживал, Венселю с Итаном пришлось поделить между собой.

— По-моему, это нечестно, — частенько ворчал Венсель, наблюдая, как Вожан то дрыхнет под лавкой, то грызёт кость, то радостно гоняет по двору крепостицы воробьёв. — У одного знакомого мне мага уже задница скоро станет, как у поросёнка. Не пора ли ему вернуться к службе?

Мастер Итан в ответ обычно только пожимал плечами и придумывал Венселю какое-нибудь задание, не позволяющее отвлекаться по мелочам.

Однажды, увидев, как Итан собирается ехать под проливным дождём к Нерскому фонтану, а Вожана оставляет валяться в лазарете, в сухости и тепле, Венсель не выдержал. Выскочив следом за Итаном к коновязи, он решительно заявил:

— Мастер Итан, почему бы вам не приказать Вожану вернуться к службе вместо того, чтобы мокнуть всякий раз вместо него?

— Увы, приказать оборотню трансформироваться невозможно, — спокойно ответил Итан, подтягивая своему коню подпруги. — Он должен захотеть сделать это сам.

— Как же, захочет он, — буркнул Венсель недовольно. — Ему и так прекрасно.

— Частично ты прав. Я сам не обладаю способностью к трансформации, но насколько могу судить со стороны, звериная форма имеет свои достоинства: очевидный выигрыш в силе, выносливости и остроте чувств, простота и некоторая предопределённость судьбы… Жизнь в шкуре зверя затягивает, это беда всех оборотней. Многие из них забывают свой человеческий облик от того, что слишком долго не имеют причин и желания в него возвращаться. Мне будет жаль, если подобное случится с Вожаном, однако захотеть вернуться он может только сам.

— Выселить его в будку на конюшне и посадить на цепь — живо вспомнит, почему лучше быть человеком!

— Друг мой, так нельзя. Скорее всего, он просто сбежит и окончательно одичает.

— От вас — не сбежит.

— Какие же вы ещё оба глупые, прости Маэль, — вздохнул Итан, сел в седло и поскорее поехал прочь со двора.

На следующий день после обеда Торвин привычно явилась в перевязочную на урок чтения и застала своего учителя в весьма мрачном расположении духа. Венсель бродил по тесной комнатке кругами, настолько погрузившись в свои мысли, что Торвин пришлось окликнуть его пару раз, прежде, чем он её заметил.

— Что-то не так? — живо поинтересовалась она.

Завершив очередной круг, Венсель резко остановился и спросил:

— Торвин, ты поможешь мне управиться с одним… собакой? Его просто надо будет немного подержать, пока я работаю. Лечу, в смысле.

— И что ж это за собаку ты собрался лечить? — с подозрением поинтересовалась Торвин.

Венсель, густо покраснев, тут же принялся снова наматывать круги и взволнованно рассказывать на ходу:

— Видишь ли, Торвин, мне кажется, что Вожан не очень честно пользуется своим… хм… необычным даром. По-моему, он вообще придумал историю с перевоплощением исключительно для того, чтобы отвязаться от службы, но при этом постоянно торчать возле мастера Итана!

— Но сам-то мастер Итан, вроде, не против?

Венсель возмущённо взмахнул рукой.

— Да он просто балует этого негодяя! И мне совершенно не понятно, за что!

— Ну… Этот негодяй как бы тоже ученик мастера Итана.

— Свинтус он, а не ученик! Целыми днями жрёт, спит и лезет гладиться, а как идти под дождь фонтаны подновлять, так это без него. А мастер Итан, между прочим, кашляет.

— Так что же ты не поедешь подновлять фонтаны сам? Или не предложишь мастеру Итану его подлечить?

— Он не хочет. Говорит, что это всё мелочи и пройдёт само. А Вожан на меня ещё и рычит. Каково? Дать бы ему пендаля, да только он ведь здоровенный, и с зубищами… Вот если бы кто-нибудь мне его придержал, я бы его живо заставил снова стать человеком! Только надо сделать всё, пока мастер Итан не видит.

— Так-так, интересно… И как ты себе это представляешь?

Задавала вопрос Торвин уже не сдерживая улыбки, однако Венсель ничего не заметил. Продолжая носиться кругами, он заговорил живо и горячо:

— Возьму у деда Мироша небольшой бочонок, такой, чтобы как раз Вожанова башка пролезла, а на дно налью суп. Он станет жрать. Вот тут его и надо будет придержать слегка, чтобы не вылез из бочонка обратно и не начал зубами щёлкать, пока я…

— Понятно, — кивнула Торвин. А потом прикрикнула строго: — Замри!

Венсель от неожиданности замер на месте, а Торвин, сурово сдвинув брови, принялась его отчитывать:

— Тебе мастер Итан велел Вожана трогать? Нет. Ну и куда ты лезешь? Думаешь, самый умный? Дурни вы оба! Вас бы на седмицу во взвод, к Велираду Глуздычу под начало, чтоб научились слушаться командира! Я так поняла, ты просто злишься, что мастер Итан заботится о Вожане больше, чем о тебе. А этот мохнатый недавно приходил ко мне плакаться, что мастер Итан мол занимается только с тобой, а ему почешет за ухом и — «иди ляг, не мешай». Ну чисто два сосунка делят, кого мамка больше любит! Не стыдно?

— Стой, стой! — удивлённо захлопал глазами Венсель. — Как это приходил плакаться? То есть он превращался в человека?

— Ну да. Я пока по-собачьи не разумею.

— Вот ведь гад! Да я ему…

Торвин положила Венселю руки на плечи и уверенным нажимом заставила его сесть на лавку.

— Знаешь что, Барышня? По-моему, тебе просто сил девать некуда. Не хочешь вместо глупостей заняться чем-нибудь полезным? Например, почистить сапоги? Если Велирад увидит тебя на построении вот в том, в чём ты сей миг вокруг меня бегал, ничто тебя не спасёт от двух лишних нарядов на уборку поварни. Да ты, кстати, видишь ли, что у тебя левый сапог скоро каши запросит?

При ближайшем рассмотрении всё оказалось гораздо хуже: подмётка уже держалась исключительно на грязи и честном слове.

— Ну что ж, — сказала Торвин, разглядывая прохудившийся сапог, — размер у нас примерно один, так что сегодня постоишь на построении в моих запасных. Но эти по-любому неси в починку.

— А куда? — спросил Венсель жалобно.

— Можно, конечно, в нашу шорку. Но у Улле и так полно работы, он до твоих сапог доберётся не раньше следующей луны. А подарить тебе свои я пока не готова.

— Так я же верну…

— Вместе с ароматом своих портянок? Вот уж благодарю, не надо. Лучше я тебя отведу в посад, к сапожному мастеру, Нечаю Хорту: он дядька хороший, и работает шустро. У тебя монеты есть?

Венсель грустно помотал головой.

— А жалование за прошедшую луну куда дел?

— Так ведь ученикам жалования не полагается, — удивился Венсель.

Торвин уставилась на него, словно на диковинную зверюшку.

— Ну, Барышня, ты даёшь! Ты уже значишься в строю, как младший гарнизонный целитель! И конечно, тебе полагается жалование.

— А как же учёба, строевой смотр?

— Да кто на тебя смотреть станет! Ты что, собрался в патрули ходить? Так я тебе точно скажу: не возьмут. Слишком хилый.

— Зачем же меня тогда гоняют на учёбу? — несколько обиженно спросил Венсель.

— Затем, что когда припрёт, на стену пойдут все, включая кашеваров и целителей. И если кашевары у нас в основном народ тёртый, просто списанный из строя за скудное здоровье или почтенный возраст, то с целителями бывает по-разному. Короче, не о том речь. Давай-ка о деле. Я дам тебе монет на сапоги, а ты завтра сгоняешь к казначею, получишь, что там тебе причитается, и вернёшь мне долг.

Так Венсель впервые оказался в посаде, причём не по службе, а запросто и пешком. Рискайский посад не отличался ни богатством, ни красотой построек, к тому же дождь выкрасил всё вокруг в унылую серую хмарь. Если на торгу под навесами ещё толпился какой-то народ, то площадь посадского фонтана была пустынна, и тёмные проулки за ней навевали тоску. Однако именно к этим мрачным щелям Торвин бодро потащила Венселя за руку.

— Вот, видишь? — сказала она, готовясь свернуть в одну из них. — Это Задворный проулок. Нам нужны синие ворота, на которых нарисован волк.

— Синие? — вяло удивился Венсель. На его взгляд всё вокруг было чёрным и серым.

— Проснись, Венсель! Да что с тобой такое?

— Мне здесь не нравится. Давай уйдём. В этом проулке пахнет бедой, — прошептал Венсель, чувствуя, как ноги становятся ватными, волосы на загривке поднимаются дыбом, а по спине устремляются вскачь стада мурашек. Ощущение было не столь резкое и безнадёжное, как за ширмой у койки Ларса, но терпеть его было мучительно неприятно. Торвин же не чувствовала ровным счётом ничего.

— Прекрати сей же миг! — возмутилась она. — Взрослый парень, а трясёшься, как заячий хвост, только от того, что надо зайти в лавку сапожника! Ты ото всех незнакомых людей вот так же шарахаешься?

— Торвин, мне в самом деле нехорошо, — сказал Венсель жалобно, цепляясь за её руку. — Наверное, это как раз то, что мастер Итан называет шагами неотвратимости. Раньше я думал, что просто труслив, а теперь понимаю: когда рядом происходят серьёзные возмущения в силе, меня начинает трясти. С Вожаном ничего подобного не было, поэтому я и решил, что он — обманщик. Но здесь… Здесь недавно произошло несчастье. Может, пойдём назад, в крепостицу?

— Ну уж нет, — отозвалась Торвин решительно. Она выдернула свою руку из судорожно сжатых пальцев Венселя, схватила его за плечи и силком заставила распрямиться. — Даже если всё так, тебе придётся научиться с этим справляться. Иначе как ты будешь лечить раненых? Потом, мастер Итан с Вожаном ведь держатся. Чем ты хуже?

— О… Мастер Итан особенный. Он умеет выравнивать потоки силы везде, где находится. Я, верно, никогда такому не научусь.

— Не попробуешь — не узнаешь. Успокойся, дыши ровно. Я постучу в дверь, потом мы зайдём в лавку и сдадим твои сапоги в ремонт. И всё. Это не страшно, мастер Хорт не кусается. Ты мне веришь?

Венсель кивнул, с трудом изобразив бледное подобие улыбки.

Торвин постучала в дверь под вывеской с изображением волка, потом толкнула её и, волоча за собой Венселя, вошла в маленькое, тесное помещение, освещённое парой масляных ламп. Мастер торопливо поднялся из-за рабочего стола навстречу вошедшим.

— Маэль в помощь, — бодро поприветствовала его Торвин.

— И тебе, госпожа, — отозвался сапожник учтиво, однако лицо его осталось серьёзно и даже мрачно. — Ты, никак, за оголовьем? Прощения прошу, пока не готово. Дай ещё хоть седмицу отсрочки, я уж не подведу.

— Дядька Нечай, оголовье мне пока не к спеху. Мы к тебе с новой работой. У моего друга подмётка оторвалась. Возьмёшься подшить? Дело срочное, человеку ходить не в чем.

Мастер Хорт с сомнением покосился на Венселя, вздохнул, потом обронил негромко:

— Друг, говоришь… Я бы рад, госпожа Торвин, но срочно не получится. До завтра терпит? Заказов-то у меня нынче много, а руки всего одни.

— А что сын? Он уже, вроде, дельный подмастерье?

Мастер вовсе поник головой.

— Олизар… Он мне более не помощник.

— Как так? Что стряслось-то?

— Полез давеча в крыше течь заделать, да и свалился. Плох он совсем, ног не чует. Видать, становую жилу попортил. Эх, приберёт его от нас Пресветлый Маэль…

— Так что ж ты молчишь? Сказал бы сразу! Мой друг — гарнизонный целитель. Пусть он поглядит, нельзя ли помочь.

— Да я… — начал было Венсель, но Торвин тут же заставила его замолчать, крепко ткнув локтем под рёбра. А мастер, встрепенувшись, с надеждой поднял на него глаза. И осторожно проговорил:

— Только мы — люди не шибко зажиточные, нам особо дать за лечение нечего.

— Сапоги ему новые сошьёшь, — уверенно завила Торвин. — Веди, показывай больного.

Комната, куда проводили Венселя с Торвин, оказалась мизерной каморочкой под лестницей на чердак. Торвин прежде не раз видела Олизара в мастерской. Да и трудно было бы его не заметить: этот здоровенный парень, черноглазый, красивый лицом, смешливый и улыбчивый, вечно норовил вместо работы пристроиться болтать с посетительницами. Не делал он исключения и для Торвин, чем ужасно её смущал. Шуточки, прибаутки, дурацкие похвалы её якобы дивной красоте и всякие глупые кривляния при примерке сапог… Порой Торвин даже злилась на нахального юнца, смевшего обращаться к ней, словно она была не стражем приоградного гарнизона, а обычной посадской девкой, готовой за пряник и пару ласковых слов прибежать к фонтану целоваться. Но увидев его в тёмной каморке, бледного, неподвижного, беспомощно лежащего на полу, Торвин мигом позабыла все свои обиды. Ухватив Венселя за руку, она втащила его внутрь и строго сказала:

— Давай, целитель, проходи.

И тут же добавила, обращаясь к Нечаю:

— Чего это он у вас на голых досках?

— Говорит, ему так меньше больно, — глухо отозвался тот.

— Это правильно, — вдруг подал голос Венсель.

— Да только толку нет. Он как добрёл сюда, больше уж и не вставал. Олизар, слышь? Подымись хоть на миг, лекарь пришёл…

— Нет, нет! — воскликнул Венсель взволнованно. — Не надо, ни в коем случае! Пусть лежит неподвижно, я его и так посмотрю.

Он стащил с себя куртку, засучил рукава, опустился на колени рядом с лежащим на полу парнем и принялся осторожно водить над ним ладонью, словно разглаживая невидимый песок.

К удивлению Торвин, начав работать, Венсель совершенно перестал трястись и волноваться. Он даже выглядел теперь как-то иначе. Куда только подевался пришедший вместе с ней долговязый, худосочный и застенчивый недотёпа? Глядя на сидящего на полу целителя, Торвин впервые подумала, что Венсель очень красив. И тут же поспешила отогнать непрошеную мысль куда подальше. А Венсель поднялся на ноги и, обернувшись к стоящим в дверях, сказал:

— Я могу помочь этому человеку. Но кто-нибудь из его родных должен поделиться с ним жизненной силой. Моей тут будет недостаточно.

— А ну пустите-ка, — раздался грубоватый женский голос за дверью. Нечая и Торвин отодвинуло с прохода, словно малых котят, и в каморку протиснулась дородная, крепкая бабища в сером запоне и двурогой кике под рогожным платком. Глядя на неё, нетрудно было догадаться, в кого Олизар уродился таким рослым и здоровенным. Сложив крендельком на груди могучие руки, тётка прогудела:

— Глянь, господин лекарь, может, я сгожусь? Хортица я, Нечаева жена, а этому несчастному — мать.

— Вполне сгодитесь, госпожа Хортица.

— Что делать-то надо?

— Просто положите мне руку между лопаток и постойте неподвижно.

Кивнув, тётка Хортица встала позади Венселя, пристроила на его спине свою широкую ладонь. Венсель ничего больше не собирался ей объяснять. Похоже было, что он вообще перестал замечать происходящее вокруг. Протянув к лежащему на полу человеку раскрытые ладони, маг засветился тёплым золотом, словно его кожу озарили блики костра, шумно выдохнул и… бессильной тряпкой повис на руках Нечаевой хозяйки, успевшей в последний миг поймать его за пояс.

— Ух ты ж ёлки-метёлки! — воскликнула она, торопливо перехватывая бесчувственного целителя под грудь и притискивая к себе.

Очнулся Венсель от того, что чья-то грубая рука бесцеремонно хлопала его по щекам, и густой, низкий бабий голос настойчиво гудел в самое ухо:

— Господин лекарь, а господин лекарь! Ну-ка давай, открывай глазки!

Венсель захлопал ресницами, испуганно заозирался вокруг и пробормотал едва слышно:

— Извините…

Он лежал на топчанчике возле тёплого бока печки, а над ним нависала тётка Хортица.

— Ну, слава Маэлю, опамятовался, — выдохнула она с облегчением, помогая Венселю сесть, и тут же гаркнула куда-то в сторону: — Рыська! Живо тащи господину лекарю горячего взвару! Нечай! Сапожок-то подшил?

— Щаз, щаз. Всё будет, — спокойно отозвался из своей мастерской дядька Нечай.

Подбежала смуглая девчушка кругов шести от роду, принесла здоровенную кружку с исходящим паром питьём. Тётка Хортица сама подала её Венселю:

— Пей, милостивец, не побрезгуй. А надо — так я те и самобулечки налью, только скажи. Мы люди простые, однако ж понимаем, что колдовство — оно много сил тянет…

— Как себя чувствует Олизар? — робко спросил Венсель.

— Получшел, — с довольным видом закивала тётка Хортица. — Спину ему чуть отпустило, хоть смог заснуть. Глядишь, теперь и на поправку пойдёт.

— Это хорошо. Но только ему пока нельзя вставать. Я завтра… ах, нет, завтра не выйдет… послезавтра снова загляну. А пока — идти надо. Служба…

И Венсель, соскользнув с топчана, поковылял к выходу из лавки.

— Куда ж ты, голубчик? — всплеснула руками тётка Хортица. — Сапожок-то! Плащ хоть надень!

Однако Венсель, словно не услышав её, шагнул за дверь и исчез за пеленой дождя.

— Ничего. Я его враз догоню, — сказала Торвин. — А сапог заберу вечером.

Венсель брёл по проулку, с трудом переставляя ноги. Торвин догнала его в три прыжка, набросила на плечи плащ.

— Эй, Барышня, ты в порядке? — спросила она на всякий случай. Конечно, и зубатке было понятно, что никаким порядком тут даже не пахнет: Венселя мотало, как пьяного. — Пожалуй, тебе лучше сегодня на учения не идти.

— Надо, — с трудом отозвался Венсель. — Велирад орать будет.

— Орать он будет, если увидит тебя в таком состоянии. Что ж ты не предупредил, что после тебя вот так развезёт?

— Да я и сам не знал…

— Ладно. Что сделано — то сделано. Ты, главное, не броди по крепостице, а топай сразу к себе, в перевязочную. От занятий я тебя сегодня отмажу.

— Это как?

— А вот узнаешь.

Не успел Венсель дойти до перевязочной, связной браслет у него на запястье завибрировал.

— Младший целитель Венсель на связи, — буркнул Венсель, подняв руку к губам.

И тут же услышал недовольный голос дежурного по крепостице:

— Зайди на конюшню. Дневальный вызывает.

Позёвывая и гадая про себя, зачем он мог понадобиться так некстати, Венсель заглянул на конюшню. Дневалил нынче Твердислав. Это была несколько тревожная новость: Венсель ещё не забыл их последнюю встречу в тёмной галерее. Однако Твердь, похоже, не держал на него зла. Дружески похлопав Венселя по плечу, он отворил дверь в сенник, бросил туда попону и сказал:

— Залетай, располагайся. Только черкани сперва в журнале, что лечил Орешку колики, и можешь спать, сколько надо. К вечернему построению я тебя растолкаю. Чеснок есть?

— Нету.

— На. Парочку зубков сжуй прямо сразу, и на потом оставь, чтоб перегаром не несло.

— Спасибо, — краснея от стыда и пряча глаза, пробормотал Венсель. — Я не пью хмельного.

— Да ладно тебе, — добродушно усмехнулся Твердислав. — Главное, сильно не увлекайся. А так-то — с кем не бывает…

Глава 5. Сотворение вероятностей

День спустя, сменившись с дежурства в лазарете, Венсель отправился навестить своего больного. Маэль знает, с каким волнением открывал он дверь лавки сапожника, однако стоило заглянуть внутрь, на душе сразу сделалось много легче. От мрачного запаха несчастья не осталось ни следа. Мастер Хорт напевал себе под нос, подшивая чей-то сапог, а рядом с ним стояла улыбающаяся во весь рот Рыська. Едва увидев Венселя, она подхватила подол и унеслась вглубь дома, звонко топоча по половицам босыми пяточками.

— Мамка! Мамка! — кричала она весело на бегу. — Господин лекарь пришёл!

— Вы уж на её не серчайте, — с виноватой улыбкой сказал Нечай. — Мала ещё, вежеству не научена.

А в лавку тем временем уже вплывала из кухни тётка Хортица, неся с собой целое облако дразнящих обеденных ароматов: тут были и капустные щи, и свежий хлеб, и яблочное повидло…

— Господин Венсель, голубчик! Радость-то! — гудела она добродушно, улыбаясь и кланяясь на ходу. — Щей пареных с нами не изволишь отведать?

— Благодарю вас, госпожа Хортица, но это лишнее, — совсем смутившись от столь ласкового приёма, отозвался Венсель. — Я к вам ненадолго, только проведать Олизара.

— Да какая я те госпожа, — приветливо отмахнулась хозяйка. — Тёткой Хортей зови. А Зарьку я враз кликну, он туточки, на дворе — дровишки колет.

— Как?! — подскочил на месте Венсель.

— Да как все, колуном.

— Я же предупреждал, что ему нельзя вставать!

— Дык он вчерась и не вставал. А сегодня с утречка твоими, милок, стараниями всё уже и прошло. Не болит ведь.

«Что за бестолковый народ!» — подумал Венсель возмущённо. А вслух произнёс медленно, стараясь придать своему голосу побольше убедительности:

— Тётка Хортя. Послушайте меня, это важно. Срастить кости мгновенно не под силу никакой магии. Два дня назад я истратил весь доступный мне запас силы ради того, чтобы ваш сын не остался калекой. Но то, насколько быстро и полно он сможет восстановиться, зависит теперь от него и от вас. Пока смятый позвонок не заживёт по-настоящему, Олизару нельзя делать резких движений, нельзя поднимать тяжести…

— Дык чо там колун-то…

— Нет, тётка Хортя, нельзя! Ничего тяжелее ложки! Ведите-ка меня на этот ваш двор, я сам поговорю с Олизаром.

Задний дворик дома Хортов был совсем невелик и в большей части закрыт от дождя навесом. В уголке возле поленницы бодро махал колуном Олизар. Он был весел, румян от работы, и, несмотря на промозглую сырость, скинул насквозь пропотевшую рубаху. При одном только взгляде на его толстенные «дровишки» и огромный каменный «чо там колун» Венселю едва не стало плохо.

— Да такое и здоровому нельзя тягать! — воскликнул он. — Олизар!

Молодой Хорт обернулся и небрежно помахал гостю свободной рукой.

— Зарька! — грозно прогудела тётка Хортица. — Ну-ка подь сюды! Господин лекарь до тебя дело имеет.

Улыбка Олизара из простой и приветливой сразу сделалась малость ехидной. Откинув с лица густые вороные кудри, он вразвалочку подошёл к Венселю и уставился на него сверху вниз. По размерам это был даже не Твердислав, а настоящий медведь, зачем-то прикинувшийся человеком. От его могучего тела разило здоровьем и силой. Венсель сразу почувствовал себя козявкой. Хилой такой, бледной и бритой налысо. С красными оттопыренными ушами. Однако следовало всё же взять себя в руки и довести начатое до конца.

— Повернись, пожалуйста, спиной, — с трудом выдавил он из себя. — Я должен посмотреть, всё ли в порядке.

Едва слышно хмыкнув, Олизар подчинился. Венсель осторожно провёл кончиками пальцев по его крепкой, мускулистой спине от шеи к крестцу. Внутри ничего не откликнулось, кроме откровенной зависти. «Нет, так не пойдёт», — сказал он сам себе, потёр ладони друг о дружку, зажмурился, сосредоточился и повторил движение. Вот теперь в ладонь ощутимо «клюнуло» против Олизаровой поясницы. Не открывая глаз, Венсель уверенно скомандовал:

— Идём в дом. Надо править.

— Не бросать же дрова, — спокойно отозвался Олизар. — Доделаю — тогда и приду.

— Нет. Ты пойдёшь со мною немедленно. И больше не станешь…

— Слышь, чудак, — голос Олизара прозвучал всё так же спокойно, только не было уже в нём добродушной насмешки, — у нас тут жизнь простая: что наработал, то и съел. Ежели я буду на полатях валяться и в носу ковырять, кто-то должен будет за меня работать, чтобы мне было что есть. Для мужчины, если у него руки-ноги имеются, кормиться на дармовщинку невместно. Хотя такому, как ты, этого, верно, не понять.

Венсель вздрогнул, открыл глаза и снова из целителя превратился в жалкую козявку. Но тут что-то просвистело мимо его уха, и — хрясь! — скрученный жгутом рушник увесисто опустился прямо Олизару на плечи.

— Рот закрой, чучело! — тётка Хортя умела рявкнуть не хуже взводного командира. — Пойдёшь, как миленький, и станешь делать, что господин лекарь велит, не то как дам больно! Уууу, бестолочь… Это отец твой пока за тебя работает: и на харчи, и на починку твоего хребта.

Угроза подействовала: под суровым приглядом матери Олизар мигом заткнулся, смирно побрёл в дом и дал Венселю править себе спину. Но как тот ни старался, нынче сила текла скудно, а в голове толпились, мешая сосредоточиться, всякие посторонние мысли. Наконец, сообразив, что добра не будет, Венсель со вздохом сказал:

— Не могу. Придётся доделать завтра.

— Да ни к чему уже, — хмуро буркнул Олизар. — Можешь не утруждаться.

Тётка Хортя одарила сынка испепеляющим взглядом, ухватила Венселя за руку и уволокла на кухню. Там она почти силком усадила его за стол, заставила съесть полную миску горячих щей, и только после этого проводила до двери.

— Ты этого дурня не слушай, — напутствовала она вовсе павшего духом лекаря. — Приходи, а я уж его за ухо приведу. Потом опять же, Нечай уже сапожки тебе справит…

— Не нужно, — еле слышно откликнулся Венсель.

— Да как же так-то?

— Я не сумел сделать того, что посулил.

— Охти, вот же незадача, — вздохнула тётка Хортица, прикрывая за Венселем дверь. — Этакой господин лекарь юноша трепетный… Держал бы себя пожёстче, глядишь, больше вышло б толку. Уж кажись-то, всё при нём: молоденький, симпатишный, ремесло чистое в руках, и дельное притом, всегда добудет свой кус хлебца, да и маслице, чтоб на тот хлеб намазать. Из благородных, опять же. Жениться бы ему надо. Жаль вот, Рыська мала ещё, а то б…

— Мать, ты это из головы повыкинь, — подал голос мастер Нечай. — Где ж видано, чтоб загридинец, да ещё из благородных, взял жену из тормальских простецов?

— Да если и захочет, никто не отдаст, — проворчал Олизар. — Рыська подрастёт — найдём ей нормального парня.

— Болтай тут, — одёрнула его тётка Хортя. — Сам-то ты сперва найди дуру, что за тебя пойти согласится.

— И нашёл уже, — улыбнулся вдруг Олизар.

— Кто ж такая? Таська, что ли, пекарева?

Глаза Олизара заблестели хитро и весело.

— Нет. Я за себя госпожу Торвин возьму. Только она о том пока не знает. А я ещё о прошлый круг как её в первый раз у нас в лавке увидел, так сразу и решил: будет моя.

Тётка Хортя аж подскочила на месте.

— Ах ты негодник! Да я те…

— Мать, — негромко, но веско сказал Нечай. — Никшни. И вообще, пошла к печке, чтоб я здесь твоих воплей не слышал.

Тётка Хортя замолкла, опустила глаза и, словно вдруг уменьшившись в размерах, тихо удалилась в кухню. Едва за ней затворилась дверь, Нечай повернулся к сыну и, глядя ему прямо в глаза, очень спокойно произнёс:

— Даже думать о том не смей.

На следующее утро, явившись будить Венселя, Торвин, к своему великому удивлению, обнаружила перевязочную запертой изнутри. Постучав и не получив ответа, она подождала немного, потом просунула в зазор между дверью и косяком нож и поддела им щеколду. Перевязочная встретила её почти пещерной сыростью: камин явно с вечера никто не топил, а из плохо проконопаченного окна тянуло зябким холодом. Венсель был в своей каморке. Он лежал на койке, зарывшись в постель с головой, и то ли крепко спал, то ли делал вид, что спит.

«Ага, попался! — воскликнула Торвин, просовывая к нему под одеяло холоднючую жестяную кружку и прислоняя её донцем к тёплому животу спящего. — Подъём!» Вопреки её ожиданиям, Венсель не подскочил, ругаясь и вопя, а только буркнул что-то невнятное и ещё сильнее натянул одеяло на голову.

Одеяло Торвин тут же отобрала, но Венсель отвернулся, вздрогнул плечами и вжался лицом в матрас. Встревожившись, Торвин осторожно перевернула его на спину, пощупала лоб.

— Эй, Барышня, да ты не заболел ли? Вроде, жара нет. Вставай, пора в манеж!

— Зачем, Торвин? — спросил Венсель уныло, уставившись на неё тоскливыми красными глазами.

— Как зачем? Упражняться.

— Бесполезно. Что бы я не делал, всё равно так и останусь неуклюжей, хилой соплёй. Никакие упражнения не сделают из меня, к примеру, Твердислава.

— Глупости какие-то, — решительно заявила Торвин. — Где бы я сама нынче была, вздумай я рассуждать в подобном роде?

— Так то ты. Ты вон какая: сильная, смелая, всегда знаешь, как правильно поступить…

— Ничего подобного. Я, между прочим, отчаянно трушу, когда надо идти куда-нибудь на люди. Все парни как парни, девки как девки, а я… Парнем прикидываться глупо, а одеться в девичье с такой мордой — срам один.

— Ты неправа, — буркнул Венсель, снова утыкаясь носом в матрас. — На самом деле ты очень красивая. По-настоящему, а не как те дурочки, которые мажутся помадой и утягивают талии в корсет.

— Ты тоже можешь быть по-настоящему сильным. Начни с малого: пересиль себя. Вставай и пошли в манеж.

— Не хочу. Это ничего не даёт.

— Ну вот, опять за рыбу деньги! — фыркнула Торвин. — Хватит. Если не встанешь сей же миг, буду лечить. Ларсовыми способами.

Не уловив в том угрозы, Венсель продолжил лежать всё так же неподвижно. Торвин вышла ненадолго, вернулась с двумя ведёрками холодной воды и по очереди вылила их на своего непослушного ученика. Пару мгновений спустя дежурного по крепостице разбудил дикий топот. Кое-как разлепив глаза, он увидел бегущую по галерее мимо его поста Торвин. За ней следом мчался разъярённый мокрый Венсель, босиком и в одном исподнем. На ходу он ругался по-загридински, грозно размахивая пустым ведром. Дежурный проводил бегущих мутным взглядом, пожал плечами и поспешил опять погрузиться в сон. До подъёма оставалось ещё целых полсклянки.

Незаметно прошла седмица. Как-то у внутренних ворот крепостицы Венселя окликнули стражи с поста:

— Эй, Барышня! Тебе посылка.

Весьма удивлённый Венсель получил свёрток и обнаружил внутри новенькие сапоги. Справедливости ради надо сказать, что они были сильно лучше выданных ему кастеляном.

— Откуда это?

— Парень какой-то приковылял из посада и принёс. Здоровенный такой, но хромой. Сказал, целителю плата за работу.

Венсель со вздохом завернул сапоги обратно в рогожу, унёс в перевязочную и там подвесил за ушки над дверью ради красы и напоминания самому себе о вреде излишнего самомнения.

Миновало ещё несколько дней. Травню и Явору несказанно повезло: день их дежурства у ворот крепостицы выдался не по-хлябьи погожим. Тучи устали сыпать дождём, истончились и побелели, и между ними открылись яркие лоскуты синего неба. Можно было стоять на дворе без плаща, подставляя лица тёплому ветру, и мечтать о предстоящей увольнительной.

Вдруг в ворота забарабанили чьи-то кулаки. Травень выглянул в смотровое оконце. Снаружи стояла здоровенная тормальская баба в сером запоне и рогожном платке.

— Тебе чего, тётка? — спросил Травень добродушно. — В княжьи стрелки наниматься пришла?

— Маэль с тобой, голубчик, всё б вам, молодым, шутки шутковать! Мне до вашего лекаря надо!

— Лекаря? — удивился Явор.

— Ну да. Лесных у нас Вожан обычно пользует, — пояснил Травень. А тётке ответил: — Нет его. В отпуску.

— Да как же так-то? Хлопчики, миленькие, тут он! Я ж своими глазами видела, на лошадке с утра к фонтану подъезжал! Ну, глазастенький такой!

— Ты, тётка, не морочь голову, объясни толком, кого тебе надо. У нас лекарей аж трое. Твоего как звать?

— Имя у него такое… ненашинское.

— Итан, что ли? — с сомнением спросил Травень. — Ну хоть выглядит он как?

— Высокий такой, худенький.

— Точно не Вожан. Седой?

— Дык нет же, молоденький совсем! И бритый!

— А, это ж тебе Венселя надо!

— Да, да, голубчик мой! Венселя, его самого!

— Так бы сразу и говорила. Эй, Явор, слетай-ка мухой в перевязочную…

Меньше всего Венсель ожидал увидеть за воротами тётку Хортицу. Однако это была именно она. Едва приметив его через зарешеченное окошко, она завопила на всю площадь:

— Господин Венсель, миленький! То я, тётка Хортя!

— Маэль в помощь, госпожа Хортица. Чем обязан? — спросил Венсель, подойдя к окошку вплотную. Он искренне надеялся, что увидев его так близко, тормалка сбавит громкость, но не тут-то было. Грохнувшись перед воротами на колени, она заголосила втрое громче:

— Голубчик, родненький, помоги ради Маэля!

— Да что случилось?

— Ах, медовенький мой, беда! Как есть беда! Покарали Небесные Помощники за дрянной норов! Зарьку нашего совсем скрутило: ни сесть, ни встать, ни повернуться, аж дышать тяжко, и нога отнялась! Поди со мной, голубчик, сделай милость! Помоги!

— Госпожа Хортица, перестаньте, — смущённо пробормотал Венсель. — Там теперь, наверное, уже полностью ничего не поправить.

— Слышь, Барышня, — сказал Травень, недовольно морщась, — выйди за ворота, а то у меня от её воплей уже в ушах звенит.

Венсель вышел через пешую калитку на площадь, и тётка Хортя тут же вцепилась в него мёртвой хваткой.

— Голубчик, миленький, пойдём уж скорее!

Пришлось соглашаться, чтобы не быть утащенным силком.

Молодого Хорта Венсель снова нашёл на дворе, только нынче тому было не до улыбок. Бедный парень стоял, неловко упершись дрожащими руками в поленницу и, действительно, не мог даже вздохнуть в полную грудь. А в глазах его полоскался страх. Легко ли в один миг превратиться из справного работника в беспомощную обузу для родни?

На этот раз Венселю не пришлось прикасаться к больному, он и так всё увидел: перекошенный позвонок, опухоль, почти перекрывшую поток силы, текущий от становой жилы к ноге… А главное — тут уже не пахло бедой. Просто потоки силы сместились и избрали новое течение. Возврат к прежнему стал невозможен. «Так вот она какая, неотвратимость, — подумал Венсель с невольным трепетом. — Это когда всё уже случилось, и изменить произошедшее никак нельзя». А тётка Хортица и Рыська по-прежнему стояли перед Венселем и смотрели ему в лицо с наивной, слепой надеждой.

— Я не смогу это вылечить, — честно сказал им Венсель.

Тётка Хортица тут же бухнулась на колени и потянула за подол дочку:

— Кланяйся в ножки господину лекарю.

Венсель в ужасе попятился, но тётка Хортица настойчиво ползла следом, отбивая земные поклоны и приговаривая:

— Господин лекарь, я ж разумею, что этот бестолочь тебя обидеть посмел. Но не взыщи, нас с отцом пожалей, сестру его, девку неразумную… Любой платы проси. Вот хоть Рыську себе в услужение забери, только смилуйся, сними порчу…

— Да вы тут все с ума посходили! — возмутился Венсель, как-то сразу от злости обретая ясность мысли. — Какая к Ящеру порча? Там костная мозоль начала неправильно расти! Я подправлю, что могу, но многого не ждите. Остаток жизни он будет хромать и чувствовать приближение непогоды.

Высказав всё это, Венсель быстро подошёл к Олизару и толкнул его ладонью в спину, направляя силовой поток от поясницы к ноге. Это было очень больно. Олизар вызвыл, дёрнулся — и вдруг вздохнул с облегчением, а потом осторожно, неуверенно наступил на больную ногу. Нога слушалась, и хоть шатко, но держала.

— Храни тебя Маэль, — сказал он с искренней благодарностью.

Венсель нервно дёрнул щекой, повернулся на каблуках и быстро пошагал прочь из дома Хортов.

— А платы-то за работу и не взял, — прошептала тётка Хортица, испуганно прижимая ладони к щекам. — Ох, не к добру…

Серые, похожие друг на друга дни утекали один за другим. Подошла к концу вторая луна хляби, приблизился Щедрец. Посад забурлил, готовясь к празднику: плотники застучали топорами, подновляя деревянные мостовые. Лавки под навесами украсились ветками можжевельника и маленькими разноцветными фонариками. Всюду хозяева вешали можжевеловые веночки над дверями домов и рисовали на окнах знаки растущего Ока. Девушки спешно дошивали наряды. В крепостицах не утихали разговоры о том, кто и как намерен провести праздничную ночь: молодые парни обсуждали девчонок и танцы, а те, кто постарше, договаривались о посиделках в пивных. Снова Венсель чувствовал себя заброшенным и одиноким. Праздничное настроение никак не приходило, планов не возникало.

В день накануне Щедреца он приехал в лазарет с твёрдым намерением напроситься на ночное дежурство, но Итан даже слушать ничего не захотел.

— Дежурить в Щедрец будем мы с Вожаном, — сказал он, привычно поглаживая пса-оборотня между острыми ушами. — К сожалению, уличные безобразия в подобные ночи неизбежны, а я уже вышел из возраста, когда хочется в них участвовать.

— Да я тоже в общем-то не собирался на праздник, — вздохнул Венсель.

Итан посмотрел на него чуть внимательнее и заметил чуть строже:

— Тебе следует больше отдыхать.

— Я нормально высыпаюсь.

— Не о том речь. Пожалуй, я скажу Велираду, чтобы он дал тебе завтра увольнительную. Сходи в посад, развейся: погуляй по базару, потанцуй, глотни винца, смотайся к гулящим девкам, в конце концов. Целитель, от одного вида которого у торговок прокисает молоко — жалкое зрелище. Кстати, о прокисшем. На качество воды в Рискайском фонтане поступила жалоба. Съезди, проверь.

В мыслях ругая на чём свет стоит привередливых тёток, Венсель взгромоздился на Озорницу и поехал в Рискайский посад. Погода стояла самая обычная для середины хляби: с неба уже который день без перерыва сыпала водяная пыль. Конная тропа раскисла, превратившись в болото, мостовые в посадах набухли и потеряли привычную звонкость. Из проулков тянуло плесенью. Запах гнили у торговых навесов причудливо смешивался с ароматами можжевельника, тимьяна и имбиря. По проулкам сновали хозяйки с корзинками в руках, таскали свёртки мальчишки-посыльные: все торопились завершить последние предпраздничные хлопоты. «Щедрого круга!» — то и дело окликали друг дружку прохожие. «Щедрого круга, господин лекарь!» — кричали Венселю улыбающиеся торговки. Он привычно кивал им и на ходу осенял прилавки охранными знаками.

У фонтана толпились пришедшие за водой. «Посторонитесь, уважаемые», — крикнул им Венсель. Народ спешно отступил, освобождая проезд. Остановив Озорницу вплотную к парапету, Венсель свесился с седла, посмотрел внимательно в воду. Очищающее заклинание, и впрямь, заметно ослабело. Возможно, тому виной был ливень, прошедший накануне ночью. С тяжким вздохом Венсель зацепил повод за переднюю луку седла, стащил с себя плащ, сосредоточился и принялся исправлять дело.

Откуда только взялась эта кошка? Внезапно выбежав из толпы, она метнулась Озорнице прямо под задние ноги, проскочила между передними и умчалась в тёмный проулок. Кобылка, громко всфыркнув, бросилась в сторону, поддала задом, тут же оскользнулась на мокрой мостовой, но не упала, а выровнялась, и на всякий случай ещё раз отвесила в воздух крепкого пинка. Венсель, уже после первого взбрыка повисший у лошади на боку, упал, и весьма неудачно. На подошве у его сапога была трещинка, совсем небольшая, но именно из-за неё, как на грех, стремя не смогло соскользнуть с ноги.

Озорница шарахнулась, потом рванула вперёд, и, с каждым скачком набирая скорость, поволокла всадника за собой. Копыта застучали по мостовой в опасной близости от Венселя, а он, ошеломлённый падением, даже не сразу сообразил прикрыть руками голову. Сперва копыто Озорницы на скаку вскользь задело его по плечу. Миг спустя перепуганная лошадь ударила уже прицельно, стремясь избавиться от волочащегося за ней предмета, и впечатала копыто Венселю в бок.

Следующий удар вполне мог стать для Венселя последним, но, как видно, ему ещё не пришло время умирать. Лошадь вдруг замедлила бег, а потом и вовсе остановилась, фырча и тяжело водя вспотевшими боками. К беспомощному всаднику подбежали люди, подхватили его на руки, кто-то расстегнул путлище*, высвобождая ногу из ловушки. После Венселя оттащили подальше от лошадиных копыт и усадили в сторонке, прислонив спиной к парапету. Какая-то тётка зачерпнула из фонтана воды и принялась оттирать мокрой тряпицей кровь и грязь с его лица. Прочие столпились вокруг, причитая и ахая.

— Хорош чирикать! Расступись, дайте хоть взглянуть: он там живой? — раздался знакомый голос. Тётки подались в стороны, и Венсель увидел, кому именно он обязан своим спасением: рядом с Озорницей, крепко держа её за оба повода, стоял Олизар.

Встретившись взглядом с Венселем, Олизар вздохнул с облегчением и воскликнул:

— Ну, слава Маэлю! Ты, господин лекарь, в другой раз падай с клячи сразу в фонтан, а то на мостовой жёстко и грязно.

Вокруг послышались смешки. Венсель, вспыхнув, вскочил на ноги. Тут же выяснилось, что сделал он это зря: в глазах поплыло, и если бы не тётки, подхватившие его со всех сторон, Венсель, несомненно, позорно зарылся бы носом в грязь. Однако на сей раз ему не только не позволили упасть, но и бережно усадили обратно под парапет. А одна из тёток постарше строго выговорила Олизару:

— Всё б тебе зубоскалить. Не видишь — человеку худо!

Разом посерьёзнев, Олизар сунул кому-то поводья, подобрал с земли свой костыль и подошёл к Венселю.

— Слышь, лекарь, ты обратно-то сам доедешь?

Едва взглянув на Озорницу, Венсель понял, что его мутит даже от мысли, что придётся встать в полный рост, не то что снова сесть в седло. Однако деваться было некуда. Он ответил едва слышно:

— Я попробую.

— Знаешь что? Лучше не надо. Давай-ка я тебя на коняшку закину и провожу до места, а то мало ли…

Соглашаться было стыдно и неприятно, но, увы, сделать это пришлось. Олизар осторожно подсадил Венселя на Озорницу, довёл в поводу до самых ворот, и даже следил по дороге, чтобы его подопечный не сполз с седла. И правильно делал, потому что с каждым шагом тому становилось всё труднее держаться прямо: ушибленный бок немилосердно болел, перед глазами мелькали какие-то «мухи»…

Но прежде чем тронуться в путь, Олизар приладил назад отстёгнутое стремя, а зазубрину на подошве Венселева сапога аккуратно заровнял ножом. И сказал укоризненно:

— Ходишь в старье почём зря. Надел бы новые, глядишь, ничего б и не случилось.

— Мне и так сойдёт, — процедил сквозь зубы Венсель. — Эти хоть заработанные, не дармовые.

— Сильно упрямый, да? Из-за пустой обиды будешь теперь дырками на подмётках сверкать? Послушай доброго совета…

— Кто бы говорил. Сам ты меня не больно слушал.

— Ну, прости. Каюсь, кругом был неправ, — вздохнул Олизар, а потом взял Озорницу под узцы и молча повёл её в сторону крепостицы.

Как обычно, закон мирового свинства сработал без перебоев: в дверях конюшни Венсель нос к носу столкнулся с командиром взвода. Несколько мгновений они просто молча смотрели друг на друга, потом Велирад как следует набрал в грудь воздуха… Венсель успел подумать, что сейчас его во-первых, убьют, во-вторых, отрядят мыть нужник на всю грядущую седмицу, а в третьих, засадят в холодную** за нарушение служебной дисциплины. Однако вместо всего этого Велирад гаркнул: «Дневальный!»

Из конюшни выскочил взъерошенный Вольх.

— Прими лошадь, живо! — скомандовал вводный, выхватывая поводья у Венселя из рук. Отвязавшись таким образом от лошади, он сразу же спросил строго, но тихо:

— Что случилось?

— Я упал. Лошадь шарахнулась, а у меня нога в стремени застряла.

— Плохо. Идти можешь?

— Если не очень быстро…

— Тогда за мной.

Без церемоний Велирад ухватил Венселя за руку и поволок через конюшню, затем во внутреннюю галерею и… на поварню. Там, едва приоткрыв дверь, он крикнул:

— Вожан!

Откуда-то из-под дальней лавки раздался сочный зевок, кто-то завозился в полумраке, а затем на свет Маэлев, сладко потягиваясь, вышел большой чёрный пёс.

— У меня тут раненый, — обратился к нему Велирад так, словно разговаривал с человеком. — Его надо срочно осмотреть.

— Угм, — ответил пёс, без особой приветливости покосившись на Венселя.

— Да, именно он. То, что вы, господин целитель, находитесь в отпуске, не освобождает вас от обязанности оказывать срочную помощь пострадавшим.

Пёс проворчал что-то недовольно себе под нос, на миг словно окутался туманом, а когда наваждение развеялось, на его месте на полу уже сидел хмурый и заспанный Вожан.

— Ракшасий домик какой-то, а не крепостица, — буркнул он вместо приветствия. — Стоит прилечь здесь отдохнуть, непременно случится какая-нибудь дрянь.

— Рад видеть вас вернувшимся в человеческий облик, — довольно прохладно ответил ему взводный. — Раз вы с нами, можете приступать к несению службы.

— Вас понял, — мрачно отозвался Вожан, поднялся с пола и подошёл к Венселю.

Со стороны казалось, будто целитель просто водил ладонями вдоль тела больного, не прикасаясь к нему, но Венсель ясно чувствовал льющийся с рук Вожана поток силы: боль притихла, в голове заметно прояснилось.

Выждав немного, Велирад спросил:

— Как вы оцениваете состояние целителя Венселя?

— Удовлетворительное. Ушибы, ссадины, небольшое растяжение голеностопа, сломаны два ребра и ключица, трещина в плечевой кости.

— Ваши рекомендации?

— Две седмицы освобождения от строевой службы и седмица на восстановление тонкого тела. Я могу быть свободен?

— Увы, нет, — ответил взводный с плохо скрытым злорадством в голосе. — Раз целитель Венсель временно не сможет исполнять свои обязанности, вам придётся его заменить. Ночью потребуется объехать посты в посадах. Только прежде завершите вашу трансформацию: наденьте штаны.

— О… — сказал Вожан, смутившись, словно красна девица. Похоже, он сам только теперь осознал, что стоит посреди поварни голышом.

А Велирад уже повернулся к Венселю.

— Теперь с вами. То, что вы являетесь подчинённым старшего целителя Итана, не даёт вам права игнорировать приказы командира взвода, к которому вы приписаны. Однако именно это вы сделали, отправившись в служебную поездку на личной лошади, не прошедшей подготовку. Понимаете ли вы, что результатом столь легкомысленного поступка могли стать гораздо более тяжёлые травмы? Причём не только ваши?

Венсель кивнул, смутившись не меньше Вожана. Ему вдруг пришло в голову, что Озорница, не останови её Олизар, вполне могла потоптать собравшийся у фонтана народ, покалечить кого-нибудь или даже убить. Убедившись, что его слова произвели на Венселя нужное впечатление, Велирад с довольным видом продолжил:

— Ваш проступок не повлёк за собой серьёзных последствий, поэтому наказание за него будет, скорее, формальным. До полного выздоровления вы поступаете в распоряжение кашевара. Всё понятно?

— Так точно, — огорчённо выдохнул Венсель.

Едва за Велирадом закрылась дверь, Вожан сгрёб Венселя за грудки, поднёс к его носу свой немаленький кулак и вкрадчиво поинтересовался:

— Чуешь, чем пахнет?

— Я-то тут причём? — огрызнулся Венсель, отпихивая его от себя.

— При том, что дурак ты, Венсель, и не лечишься! Тебе сколько раз говорили: езди на Устое? Теперь по твоей милости я не смогу ночью приглядывать за Итаном.

— Можно подумать, Итан без тебя в лазарете не разберётся.

— Представь себе, нет. У Итана сердце не в порядке, а он ещё и почти всю свою жизненную силу истратил, вытаскивая с того света Ларса!

— Так ты из-за этого не позвал его, когда Ларсу стало хуже?

— Да. Но сам я сделал всё, что мог, моей вины в Ларсовой смерти нету.

— Ты не позвал Итана, хотя был должен это сделать! Вдруг Ларса ещё можно было спасти?

— Ага, может быть. А может быть, и нельзя. Зато Итан бы точно загнулся. Лично для меня он дороже десятка поморийских бродяг. И вообще, беречь его надо, он у нас уже старенький***. К тому же лечить себя не позволяет. Я для того только и напросился к нему пожить, чтобы хоть во сне, тишком… А теперь из-за твоей бестолковости всё пойдёт коту под хвост! Сегодня Щедрец, а значит, наверняка будут драки, поножовщина и прочая ракшасень… И всё это принесут к Итану, в лазарет! А ему нельзя силу тратить! Совсем нельзя! Он ещё то, что на Ларса ухлопал, не успел восстановить! Теперь тебе понятно?

— Хм… Может, и понятно, — сказал Венсель. Поступок Вожана ему не понравился, но понять его он вполне мог. И совершенно не хотел задумываться над тем, как бы на месте Вожана поступил сам. — А ещё я, кажется, знаю, как нам подстраховать мастера Итана. Скажи Велираду, что мне сделалось хуже и ты отправил меня в лазарет.

Примечания:

*Путлище - кожаный ремень с пряжкой, на который вешается стремя.

**Холодная - аналог карцера, место для содержания провинившихся военнослужащих в строгих условиях.

***Итану на самом деле не так уж много лет, около 45. Но Вожану-то всего 20, и он наивно полагает, что "столько не живут".

Глава 6. Ты не один

Чары Вожана продержались недолго. Сразу же лезть на лошадь и отправляться в Хребтецкий посад было глупо и крайне неосторожно, это Венсель понял, едва вывернул на Конную тропу. Устой, словно чувствуя неловкость в посадке всадника, шёл медленно, но всё равно каждый его шаг неприятно отдавался и в плече, и в боку. Ехать рысью было совершенно невозможно, на шагу же поездка грозила растянуться до одури, отнюдь не становясь безболезненной. Вдоволь помучившись и так, и эдак, Венсель решил сделать остановку в ближайшем сельце и, возможно, даже завернуть в кабачок: от старшего брата он мельком слышал, что тормальская самобулька хорошо приглушает боль.

Сельцо оказалось небольшим и с виду довольно бедным. Как все подобные поселения, оно состояло из десятка стеснившихся в кружок хат и хозяйственных клетей, обнесённых общей околицей. Та из построек, в которой держали кабак, выделялась среди прочих отсутствием скотного двора: вместо него под длинным навесом вдоль стены на пеньках сидели мрачные мужики, тянули пойло из кружек. Из-за двери попахивало кислятиной, жужжали мухи. Внутрь заходить не хотелось, ещё меньше хотелось оставлять коня на улице без присмотра. Но и продолжать путь уже не было никаких сил, поэтому Венсель, оглянувшись вокруг, высмотрел хату, которая показалась ему посимпатичнее прочих, и подъехал к ней.

Ворота скотного двора оказались распахнуты, чумазая, простоволосая и босоногая деваха сноровисто убиралась в стойлах у коз.

— Маэль в помощь, красавица, — окликнул её Венсель. «Красавица» шмыгнула носом и одарила его щербатой улыбкой:

— И тебе Маэль в помощь, добрый молодец.

— Не хочешь ли заработать малость?

— Это можно. Две медяшки за прям здесь, а ежели в дом, тогда пять. Но монеты вперёд.

Венсель непонимающе захлопал ресницами.

— Чего замер? — сказала девка деловито, выходя к нему и отирая руки о запон. — Заводи коня на двор, пошли в сено…

До Венселя дошло наконец, что именно ему предлагают.

— Нет, это ни к чему.

Теперь уже на лице девки нарисовалось озадаченное выражение.

— Тогда как же? Прям на улице что ли?

Венсель закрыл глаза, вдохнул, выдохнул, собрался с мыслями и сказал как можно спокойнее и мягче:

— Добрая девушка, ты неправильно меня поняла. Просто посторожи моего коня, пока я схожу в кабак.

— Аааа, — выдохнула сочувственно его собеседница, — тебе подлечиться нужно! А я-то думаю: чевой-то ты такой зелёный… Не ходи в эту рыгаловку, я ща тебе нашей самобульки вынесу, куда чище, чем в кабаке. Или может, лучше супчику от похмельной хвори?

Венсель решительно помотал головой:

— Нет, лучше самобульки. Только покрепче, — и протянул ей две медяшки. Она живо спрятала монеты за щёку и сказала:

— Жди. Я мигом.

Отерев ноги о коврик у двери, девка скрылась в сенях, но в одиночестве Венсель не остался. Занавесочка на ближайшем окне то и дело подозрительно шевелилась, из дома за ним явно подглядывали чьи-то любопытные глаза. Вскоре девка снова появилась на улице, подошла и подала Венселю глиняную кружку. Он потянулся было взять, но неловкое движение не прошло даром. Венсель тихонько застонал, схватившись за бок.

— Так ты к лекарке, что ли, приехал? — испуганно спросила девка. — Что ж сразу-то не сказал? Бабка Ожина, к тебе гость!

Устоя деваха подхватила под узцы и завела к козам, а Венселя, сняв с седла, под руки втащила в дом.

Внутри оказалось довольно чистенько и уютно: белёная печь с трубою, полати за шторкой, добротные лавки, накрытые полосатыми полавочниками, выскобленные половицы… Вот только из печного кута пахло не снедью, а каким-то странным болотным духом, да и бабка, копошившаяся у шестка, выглядела, как самая настоящая ведьма из сказок: косматая, сморщенная, седая, с выцвевшими подслеповатыми глазами. Бормоча невнятно себе под нос, она длинной ложкой вымешивала кипящее варево в горшке, понемногу подсыпая в него из миски зелёный порошок.

— Этот, что ли? — прошамкала старуха, едва взглянув на посетителя. — Сажай на лавку и геть отседова.

Девка торопливо выскочила из дома, а старуха, задёрнув занавеской вход в печной кут, подошла к Венселю, встала позади него. Ощущение от этого получилось неприятное, словно за спиной вдруг вспыхнул жаркий, недобрый костёр. Венселю ещё никогда в жизни не приходилось встречать мага такой силы, и уж совсем он не предполагал наткнуться на подобное чудо в захудалом сельце, в компании с гулящей девкой.

— Чего хотел-то? — хмуро осведомилась бабка.

Кусая губы и запинаясь через слово, Венсель кое-как объяснил, что ему до закрытия ворот непременно надо попасть в Хребтецкий посад, а поломанные рёбра не дают нормально ехать.

— Эх, молодые, глупые, — проворчала бабка неодобрительно. — Всё торопитесь, всё вам скорей-быстрей… То есть ты ко мне не лечиться пришёл, а просто хочешь, чтоб не болело. Так?

— Да. Это можно?

Бабка завозилась, зашаркала по полу, нестерпимый жар перестал припекать спину.

— Есть у меня одно средство, как раз для торопыг вроде тебя. Вот, видишь?

Бабка Ожина внезапно возникла за правым плечом, заставив Венселя вздрогнуть, и сунула ему под нос крохотный флакончик из тёмного стекла, в каких дамы хранят духи.

— Действует быстро, но пользоваться следует с оглядкой. Одна капля заставит боль притупиться, две вернут раненому веру, что он здоров, с трёх человек не будет чуять боли, даже если его резать по живому, четыре погрузят в дивные грёзы, а пять могут сделать сон вечным.

— Как долго действует?

— До посада дотерпишь. Но помни, что маковая роса не лечит, а только дарит передышку. После всё вернётся с довеском. Будешь брать?

— А дорого? — спохватился Венсель.

Бабка как-то недобро заулыбалась, показав два ряда жёлтых острых зубов.

— С таких, как ты много ль спросишь? По доброте душевной уступлю флакон за четыре серебряных.

Венсель только вздохнул: это было всё его жалование за луну.

— У меня с собой столько нет. Ты мне дай пару капель — и я поехал. Это ведь получится два медяка*?

— Я те в долг поверю. Как будут монеты, так сразу и рассчитаешься.

— И не боишься, что обману?

— А мы с тобой на тот случай договорчик заключим.

Словно из ниоткуда перед Венселем появился кусок бересты, на котором красивым, правильным почерком было выведено:

«Я, гарнизонный целитель Венсель Нортвуд, подтверждаю, что приобрёл у ведовки Ожины капли маковой росы, числом сорок, и обязуюсь до конца луны передать пять серебряных монет означенной ведовке в уплату, самолично в руки или через доверенное лицо.»

— Только что ведь было четыре! — возмутился Венсель.

— В долг дороже. Но не намного ж, верно?

Венсель недовольно хмыкнул и продолжил читать.

«Если я не предоставлю платы в оговоренный срок, то обязуюсь по первому требованию возместить ведовке Ожине ущерб силой.»

— Это как? — спросил он подозрительно, добравшись до последних слов.

— Как-как, — проворчала бабка Ожина, начиная помаленьку раздражаться непонятливостью покупателя, — обыкновенно. Ты что, силой делиться не умеешь?

— Умею. Но как понять, сколько нужно?

Выражение лица Ожины сделалось хищным.

— Тут уж не обессудь: сколько есть, столько и заберу, — и, заметив, как Венсель напрягся, добавила спокойно: — А ты до того не доводи.

— Так может, и не писать такого в договоре?

— Не могу. Я женщина старая, бедная, меня всяк обидеть норовит. Вашего брата не припугни — вы о долге враз думать позабудете.

— Понятно. Это всё?

— Есть ещё одно маленькое условьице: молчи о том, где взял снадобье, а лучше вообще никому его не показывай. Ну что, уговорились?

— Ладно, пусть будет так.

Бабка неожиданно сильно ухватила Венселя за руку, проколола ему палец стальной иглой и уронила каплю крови на бересту. Свиток с договором тут же свернулся в трубочку и исчез.

— Всё, — сказала Ожина, сунув ему флакон. — Гуляй отсюда, голубчик.

Вдруг Венселя посетила неожиданная неприятная мысль.

— А что будет, если я вдруг помру, рассчитавшись с тобой силой?

Ожина ответила подозрительно спокойно:

— Эт ничего, я мертвяков не боюсь.

Старая ведьма не обманула. Венсель осторожно вытряхнул из флакона две капли снадобья себе на ладонь, слизнул их, и уже через несколько мгновений был готов продолжать путь. Поглядев из-за занавески, как он выезжает за околицу и поднимает коня в галоп, ведьмина помощница с сомнением покачала головой:

— Ты уверена, что он попался? Отдаст серебро — и дело с концом.

— Плохо же ты знаешь собственных сородичей, — усмехнулась внезапно дивно помолодевшая и похорошевшая Ожина. С ленивым зевком она заправила за острое ухо густую прядь лунно-белых волос. — Глупый юный маг и не подумал о том, что луна заканчивается нынче в полночь.

Давно Венсель не чувствовал себя таким сильным и бодрым. Спешившись у входа в лазарет, он привязал коня, потрепал его по мокрой от пота шее, и только потом удивился, что не ощущает ни малейшей усталости после долгой скачки. Зато бедняга Устой выглядел заморённым и явно заслуживал большего, чем ночь на короткой привязи под навесом. Накрыв его попоной, Венсель побежал в конюшню, договариваться о стойле.

Место, отведённое для дежурного целителя, было уже занято лошадью Итана, но, к счастью, оказались свободны четыре стойла конного лазарета. В одном из них дневальный подстелил чистой соломы и набил кормушку сеном, а Венсель тем временем, прихватив ведро с водой, пошёл замывать Устою ноги от дорожной грязи: труд невелик, зато и коню приятно, и дневальному меньше хлопот.

У коновязи рядом с Устоем его уже ждал Итан. Венсель приветливо улыбнулся:

— Здравствуйте, мастер! Сегодня я ночую у вас.

— Наслышан и весьма удивлён. Со слов Велирада я понял, что ты едешь сюда еле живой, за помощью, а не для того, чтобы бегать по конюшне с вёдрами. Пойдём в лазарет.

— Один миг, только коня поставлю…

— Венсель, — голос Итана вдруг обрёл непривычную твёрдость. — Поставь ведро и пройди в приёмную. Немедленно. Это приказ.

В лазарете Итан заставил Венселя раздеться, внимательно осмотрел его, потом сказал: «Странно…» и надолго замер в задумчивости.

— Так я одеваюсь? — подал, наконец, голос Венсель.

— Нет. Пожалуй, сперва я тебя немного подправлю, а потом ты пойдёшь в палату и ляжешь спать.

— Но почему? Я бы мог помочь вам во время ночной смены. Я нормально себя чувствую, у меня ничего не болит…

— Вот именно это меня и беспокоит. В том состоянии, которое я вижу, ты должен бы лежать пластом. Вожан работал с тобой?

— Немного.

— Его след чувствуется, но здесь есть и что-то другое. Ты принимал какие-нибудь лекарства?

— Ну… — сказал было Венсель, а потом, вспомнив небольшое условьице бабки Ожины, замолчал, смущённо уставившись в пол. Однако Итан терпеливо ждал, не сводя с него глаз, и Венсель со вздохом добавил:

— У меня в дороге сильно бок разболелся, пришлось заехать в придорожное сельцо к травнице. Она мне чего-то своего накапала.

— Травница? Что за сельцо?

— Я не знаю, как оно называется. Маленькое такое, сразу за поворотом к Мостовому посаду. Там ещё кабак есть.

Итан нахмурился.

— Ты точно ничего не напутал? Именно после поворота?

— Да, точно.

— Там нет никаких поселений. Но об этом мы поговорим после. Сей миг гораздо важнее привести тебя в порядок.

— Мастер Итан, — сказал Венсель жалобно, — на мне и так всё заживёт. Я ехал в лазарет, надеясь вам помочь, а не задать лишней работы.

— Поверь, Венсель, в няньке я не нуждаюсь и вполне способен справляться со служебными обязанностями сам.

— Но Вожан говорил, что вам опасно расходовать силу, вы слишком сильно потратились за последнее время и можете умереть!

Итан с грустной улыбкой посмотрел на своего ученика и сказал терпеливо:

— Друг мой, ваша с Вожаном забота обо мне весьма трогательна. Но должен напомнить, что, как любой взрослый практикующий маг, я отлично знаю границы своих возможностей и не намерен рисковать жизнью без веских причин.

— Тогда как же…

Итан вынул из полки небольшую чёрную коробочку, открыл и поставил её на стол. Внутри, на подложке из чёрного бархата, лежал, переливаясь яркими отсветами силы, крупный прозрачный кристалл.

— Всё просто. Когда личные резервы исчерпаны, маги пользуются амулетами-накопителями.

— Ой, — выдохнул Венсель. — Об этом я как-то не подумал. А Вожан? Разве он не знает?

— Скажем так: знает, но не испытывает доверия к подобным артефактам, потому что сам не способен ими пользоваться. Это особенность его дара. А Вожан, как истинный тормал, верит только тому, в чём может убедиться лично.

Некоторое время Венсель молча изучал пол под ногами, а потом сказал смущённо:

— Простите меня, мастер Итан. Я хотел, как лучше, а получилось, как обычно: всем вокруг от меня одни неприятности…

Между тем действие Ожининого снадобья закончилось. Венсель сник. С каждым мигом ему становилось всё хуже, теперь не только каждое движение, но даже неосторожный вздох отзывался в боку резкой болью. Заметив это, Итан решительно пресёк разговоры:

— Довольно. Сядь, закрой рот и постарайся не мешать мне тебя лечить.

Ближе к ночи, когда за окнами сгустились сумерки, а на центральной площади зажглись праздничные костры, дверь в лазаретную палату отворилась и внутрь проскользнула Торвин.

— Эй, Венс! Спишь? — тихонько позвала она.

Ответа не последовало, поэтому Торвин, стараясь не шуметь, подошла к койке. Венсель не спал, но выглядел совсем измученным и больным. Встретившись взглядом с Торвин, он бледно улыбнулся:

— Привет. Извини, что я в таком виде… Ты зачем здесь? Что-то случилось?

— Нет, просто приехала узнать, как у тебя дела.

Венсель очень осторожно вздохнул и прикрыл глаза.

— Ну вот, и тебе тоже от меня одно беспокойство…

Торвин тут же сказала строго:

— Барышня, ты мне это прекрати. Я твой друг, и да — я обеспокоилась, услышав последние сплетни у посадского фонтана. Тётки болтали, будто утром целитель упал с лошади и убился едва не насмерть.

— И ты, конечно, сразу решила, что речь обо мне, — обиженно буркнул Венсель.

— Нечего дуться. Подумай сам: Вожана я нынче видела в нашей крепостице. Он был злющий, как ракшас, но вполне живой и здоровый. А чтобы мастер Итан упал со своего Талисмана — это я вообще не знаю, что должно произойти. Остаёшься только ты.

— Да, я такой, — грустно подвёл итог Венсель. — Хожу в дырявых сапогах, не внушаю доверия тем, кого взялся лечить, падаю с лошади на глазах у всего посада… А ещё я умудрился в один день совершенно бесполезно просадить жалование за луну и даже влезть в долги.

— Так-так, — насторожилась Торвин. — Мне мастер Итан сразу сказал, что с тобой что-то неправильное творится. Какие ещё долги?

Всё-таки в том, что Торвин — девушка, оказалось немало пользы. Венсель ни за что не стал бы обсуждать свои беды и промахи с кем-либо из мужчин. Ей же он мог пожаловаться без оглядки, зная, что Торвин, даже изругав его, после всегда пожалеет, и уж точно не вздумает насмехаться.

Услышав историю сделки Венселя с ведовкой Ожиной целиком, Торвин крепко задумалась. Сурово нахмурив брови, она сказала чуть погодя:

— Что-то с этой твоей ведовкой неправильно. Когда, ты говоришь, истекает срок расчёта?

— Ещё не скоро. Через луну.

— Да? Ну-ка скажи мне точно, слово в слово, что там, в договоре, было написано.

— Я, может, прямо уж точно и не вспомню.

— А ты напрягись. Это важно.

— Ну… Что я, Венсель Нортвуд, приобрёл у ведовки Ожины сорок капель маковой росы за пять серебряных, и обязуюсь отдать их до конца луны. А если не успею, то возмещу ущерб силой.

— Какой?

— Жизненной.

— Да ты с ума сошёл! — подскочила на месте Торвин. — Луна, к твоему сведению, заканчивается сегодня! И сколько силы она у тебя заберёт в случае просрочки с оплатой?

— Сказала, сколько есть.

— Дела… Слушай, а ты обязательно должен отдать ей монеты своими руками?

— Вроде, там было написано, что можно и через доверенных лиц.

— Так! Где эти ящеровы капли?

— Вроде, в кошеле.

— А кошель где? Проснись Венсель, мать твоя ящрица! Соображай быстрее!

— Там же, наверное, где и все вещи. Торвин, будь добра, не тронь мою матушку.

— Твоя матушка слишком редко тебя порола!

— У нас, вообще-то, не принято пороть детей.

— Ну и зря. Потом вырастает вот такое дурное чадо, которое подписывает кровью что ни попадя! Где одежда, в которой ты приехал?

— Может, уже и в портомойне.

— Тьфу… Рассказывай точно, где находилось это твоё занюханое сельцо.

— Мастер Итан говорит, там ничего нет.

— Прочисть уши, Венс! Разве я тебя спрашиваю, что сказал мастер Итан? Нет, я спрашиваю, где ты нашёл эту ящерову Ожину!

— Сразу за поворотом на Мостовой посад.

— Вот, можешь же говорить по делу, когда хочешь. Всё, я пошла.

— Куда ты, Торвин?

— Выручать тебя из беды. Разве не для этого нужны друзья?

Выбраться из посада после закрытия ворот Торвин помог пропуск, подписанный старшим целителем. Конная тропа встретила её темнотой, ветром и проливным дождём. Торвин пустила Катсо вперёд ходкой рысью. Управлять им было не обязательно: конь и сам отлично знал дорогу домой. Всадница же, завернувшись поплотнее в плащ, полностью ушла в раздумья о том, как ей теперь следует поступить. Имеющихся у неё монет хватило бы на то, чтобы погасить долг Венселя, но деньги дома, в Рискайской крепостице, а она — на тропе, в пятистах перестрелах** от заначки. Даже если гнать коня во всю прыть, она не успеет вернуться к нужной развилке раньше полуночи. Да и кто ей позволит мотаться в потёмках из посада в посад? Ворота-то уже везде на запоре, а она — не срочный княжий гонец. Разжиться же серебром в чистом поле не представлялось возможным. Оглянувшись вокруг, Торвин мрачно подумала, что при всём желании здесь даже ограбить некого. И всё же план созрел. Пусть он казался ненадёжным и полным беспочвенных допущений, другого у неё пока не было. Приняв решение, Торвин подняла Катсо в галоп и направилась в Мостовой посад.

Стучаться в посадские ворота*** ей не пришлось: услышав топот конских копыт, страж сам открыл смотровое оконце и выглянул в темноту.

— Кто здесь?

— Торвин Валькйоутсен, Рискайский взвод.

Тут же из оконца раздался знакомый голос десятника Некраса:

— Торвин? Тревога, что ли?

— Нет, я по своим делам. Некрас, будь другом, вызови Вожана. Он мне очень нужен.

Некрас замялся слегка, а потом отозвался недовольно:

— Только по-быстрому и без посторонних разговоров, а то мне взводный шею намылит.

И тут же, поднеся к губам браслет, сказал:

— Мостовая посад — целителю Вожану.

— На связи, — еле слышно откликнулся голос, идущий от браслета.

— Где находишься?

— Рискайская перевязочная. Что надо?

Некрас вопросительно глянул на Торвин через окошко.

— Скажи: Торвин просит пять рыбок для коня, как можно быстрее. Пусть выезжает.

Не дожидаясь ответа, Торвин развернула Катсо к Конной тропе и уехала в дождь.

С Вожаном они встретились на полпути между Мостовым и Рискайским посадами. Вожан, не взирая на дождь, сбросил капюшон и вместо приветствия крикнул издалека:

— Ты это серьёзно? Не шутишь? Недавно ведь и за двадцать отдавать отказывалась!

— Не шучу. Забирай.

— Вот прямо так сразу? — Вожан хоть и выглядел удивлённым, с трудом сдерживал расползающуюся по губам довольную улыбку.

— Да. Пересёдлывать не будем, амуницией позже обменяемся. Твоего Ворона я оставлю на конюшне в Рискайской, домой его отгонишь сам.

— Бывают же чудеса… С чего бы вдруг? — ещё раз поинтересовался Вожан.

— Так Щедрец ведь, — хмуро усмехнулась Торвин, спешиваясь, протягивая ему поводья своего коня и забирая взамен кошель с серебром.

— Белобрысинка, я тебя обожаю!

— Венселя благодари.

Долго беседовать было некогда, Вожана ждала служба. С удовольствием поёрзав в седле Торвин и подогнав под себя стремена, он сказал:

— Я поехал, ладно? Меня в Мостовом ждут, да и дальше надо катиться с проверкой. Щедрого круга!

— Бывай, — буркнула Торвин ему вслед.

Вскоре всадника скрыла ночная темнота, и даже перестук конских копыт заглушил дождь. Тронув Ворона неторопливой рысью, Торвин отправилась искать поворот, за которым должно было стоять Ожинино сельцо. Она нисколько не сомневалась в том, что у развилки на Мостовой посад не обнаружит человеческого жилья, но лесные патрули уже научили её не доверять первому впечатлению. Место, представляющееся людскому глазу унылой пустошью, может быть отличным пристанищем для нелюди. Торм полнился сказками о проделках ракшасов, завлекающих людей в магические ловушки. На поморийских островах имелись свои истории, о кознях враждебных людям тёмных ихана****. Чаще всего и те, и другие заманивали путников мороками, уговаривали съесть или выпить что-либо из их волшебных снадобий, соблазняли подобием плотской близости или хитростью уговаривали заключить договор, по которому человек добровольно соглашался расстаться со своей жизненной силой в обмен на исполнение желаний. И всё-таки их магия, как правило, оказывалась не настолько сильна, чтобы навредить тому, кто не приоткрылся злу сам. Героям сказок чаще всего удавалось хитростью или силой оружия вырваться из беды. И теперь, похоже, Торвин предстояло проверить, много ли во всех этих россказнях правды.

Насколько Торвин знала, лесные ракшасы весьма ловко прячутся от посторонних глаз, если не хотят быть замеченными, однако любопытство и жадность могут заставить их выдать себя. Чтобы их приманить, следовало как-то «подставиться», намекнуть, что её жизненная сила плохо защищена.

Первым делом Торвин сняла с шеи оберег — Маэлево око, которое всегда носила на кожаном ремешочке под рубахой. Затем, вспомнив, что сидит в седле, принадлежащем Вожану, заглянула в седельные сумки, и не ошиблась в своих ожиданиях: в них нашлись аккуратно завёрнутый в капустный лист пирог и плоская фляжка с самобулькой. «Прости, Вожанчик», — подумала Торвин, откупорила фляжку, сделала из неё небольшой глоток, скособочилась в седле, а потом и вовсе соскользнула коню под ноги. И не такое повидавший на своём веку Ворон сразу остановился, а Торвин, пьяненько икнув, встала на четвереньки и принялась шарить руками по земле, будто бы в поисках упавшей фляги.

— Ой, какой мальчик хороший, — раздался совсем рядом девичий голос.

— Дура что ли? — ответила Торвин. — Я девочка. Объяснить, в чём разница, или догадаешься сама?

— Да мне без интересу. Выпить хочешь?

Торвин в ответ промычала невнятно и, не вставая с четверенек, двинулась на звук. Осторожно подглядывая при этом по сторонам, она заметила внезапно выросший среди пустоши плетень. За ним виднелась низкая полуземлянка с навесом вдоль длиной стены. Из призывно распахнутой двери пробивался тусклый свет, под навесом топтались какие-то люди, слышался говор и стук кружек. Кабак! А голос, позвавший её выпить, принадлежал простоволосой девке, по виду гулящей, причём из дешёвых. Знать бы, кто здесь наводит морок, а кто — сам морок… Ошибиться Торвин не имела права. Пришлось ей ползти дальше, надеясь на удачу.

Наскучив ждать, девка со смехом подхватила Торвин под руку и потащила ко входу в кабак. За дверью обнаружилась обычная для подобных заведений обстановка: лавка вдоль стены, стойка с товаром, позади неё толстая, нахального вида хозяйка в грязноватом запоне и сером платке.

— Тётка Ожина! — радостно завопила провожатая Торвин. — Глянь, кого я привела! По кружечке за знакомство, сестрица?

Торвин угукнула и вползла локтями на стойку, будто не в силах стоять ровно. Хозяйка нацедила в кружку какой-то бурды, пододвинула к ней…

Ларс остался бы доволен своей ученицей. Стремительным, точным движением Торвин выбросила вперёд руку, и пальцы её сомкнулись на горле кабатчицы. Налетел внезапный вихрь, морок рассеялся. Скудно освещённая комнатёнка, слоняющиеся по двору выпивохи, плетень — всё исчезло без следа. Настоящими здесь были только колючие заросли ежевики да льющий с неба холодный дождь. А ещё — пойманная Торвин ракшица и человеческая девка, заманивавшая проезжих в кабак. Она кинулась было на Торвин с кулаками, но получила пинка и сразу же смылась в неизвестном направлении. Торвин решила пока больше на неё не отвлекаться и полностью сосредоточилась на своей добыче, удержать которую, не удавив насмерть, было задачей не из простых.

— Не дрыгайся, — предупредила Торвин, безжалостно сжимая пальцы, — глотку вырву.

Ракшица послушно замерла и скинула личину. Она оказалась совсем молоденькой, даже красивой: хрупкие руки, длинные волосы цвета лунного серебра… Вот только глаза с безукоризненно прекрасного лица смотрели с лютой, голодной злобой.

— Я — доверенное лицо Венселя Нортвуда, — сказала Торвин, чуть ослабляя хватку. — По его поручению приехала погасить долг.

Свободной рукой она сняла с пояса полученный от Вожана кошель и бросила его под ноги.

— Где договор?

Скрипя зубами, ракшица с трудом вытащила из-за пазухи берестяной свиток. Он сам собой развернулся и повис в воздухе. Буквы слабо засветились во мраке. Торвин сперва внимательно, не торопясь, прочла написанное, и только потом, убедившись, что всё сходится, схватила бересту, одновременно отшвыривая пленницу от себя. С яростным рыком та бросилась было обратно, но в освободившуюся руку Торвин уже привычно легла рукоять сабли. Добрая сталь оказалась убедительнее любых слов, безоружная тварь побоялась напасть. Подхватив с земли кошель, ракшица шарахнулась прочь, в темноту.

Оставалось сделать самую малость: подобру-поздорову убраться восвояси. Ночная тишина была обманчива, где-то рядом притаилась разъярённая ракшица, а возможно, и её трусливая подружка. Очень медленно, шаг за шагом, не опуская сабли и чутко вслушиваясь в звуки дождя, Торвин начала отступать к своему коню. Ворон терпеливо ждал на том самом месте, где его оставили, у края Конной тропы. Допятившись до него и прижавшись спиной к надёжному конскому боку, Торвин сразу почувствовала себя увереннее. Как оказалось, зря. Стоило ей на миг отвлечься от пустоши, чтобы вставить ногу в стремя, чьи-то руки вцепились сзади в плащ. Торвин, не глядя, отмахнулась саблей, и только в последнее мгновение, услышав вполне человеческий испуганный вскрик, успела развернуть лезвие плашмя. Сдерживать удар не стала: человек, вздумавший разбойничать на пару с ракшасом, не вызывал в ней ни малейшего сочувствия.

Ворон хоть обычно и не отличался резвостью, сразу сорвался с места в хороший галоп. Уже на скаку Торвин убрала саблю в ножны, а бересту с договором сунула за пазуху. Её следовало уничтожить, лучше всего — сжечь. Но где добыть огня посреди мокрого поля, под проливным дождём?

Некоторое время Торвин просто бездумно гнала коня по тропе в сторону Рискайского посада. У поворота на Изенский тракт её вдруг посетила здравая мысль: где тепло, сухо и всегда открыто? Правильно, в храме! И там наверняка горят лампады. Чем не огонь? Заодно можно будет слегка обсушиться и пересидеть до утра под крышей. А ещё Торвин вдруг вспомнилось, чем регулярно похвалялись во всех храмах Приоградья. Жрецы утверждали, будто на их землях не водится ракшасов, потому что прихожане, едва где-нибудь заведётся подобная тварь, сразу отправляются в ближайший храм и ставят свечку духу-хранителю местности.

Ближайший храм духа-хранителя располагался перестрелах в ста от развилки, в сельце Волковойня. Селяне, возможно, уже заперли ворота на ночь, но их околица — всё ж не Ограда, при желании можно достучаться до сторожа и упросить открыть. К тому же нынче Щедрец, а значит, люди должны бы не спать, а праздновать Благую ночь. «Надеюсь, хранитель не будет против, если я после того, как поставлю свечку, слегка вздремну у него в гостях, — подумала Торвин, поворачивая на Изенский тракт. — И пирог Вожанов съем… А к открытию ворот приеду в Рискайскую и как раз попаду к завтраку. И даже выспаться успею. Хорошо, что мне выходить на службу только завтра в ночь!»

Примечания:

*Десять медяков = одна серебряная монета. Медяшка - самая мелкая медная монета, десять медяшек равняются одному медяку.

** 500 перестрелов - около 30 км (один перестрел - 60-70 м)

***Каждый посад, расположенный у Ограды, имеет ворота в Торм, по названию которых называется сам, и посадские ворота, ведущие к обжитым землям. Посадские ворота закрываются на ночь, но днём обычно открыты. Ворота, ведущие в Торм закрываются не только по ночам, но и на всю хлябь.

****Ихана - дивный, волшебный. Так поморийцы называют этлов, волшебных хранителей местности. Тёмные ихана - ракшасы, вредоносные сородичи этлов.

Глава 7. Чужие тайны

Травостав начался, вместе с ним начались и регулярные патрули, но настоящая травоставная погода устанавливаться не спешила. Каждый день лили дожди. Вот и после вчерашнего выезда на Кравотынский тракт Торвин с Твердиславом вернулись в крепостицу промокшими до костей и грязными, как ракшасы. Ящер бы побрал всех лесных работничков*, гоняясь за которыми, приходится лазить по бездорожью! И поймать никого не поймали, только вспугнули шайку с насиженного места. А теперь Торвин, заранее вздыхая и морщась, готовилась приводить амуницию в порядок для нового выезда. Относясь к делу со всей ответственностью, она специально пришла к амуничику на четверть склянки раньше положенного срока: от грязи сбруя была отмыта ещё вчера, но следовало лишний раз почистить пряжки, смазать жиром ремни… Хорошо хоть, у неё есть сменный потник, вчерашний наверняка ещё не просох.

Торвин распахнула дверь амуничника, нашла взглядом свои вешала — и не смогла удержаться от улыбки. Седло блестело свежей смазкой, потник радовал глаз видом сухого и чистого войлока. Но в бочке радости имелась и ложечка лёгкой досады: сверху на всём этом великолепии лежал цветок ромашки, наверное, первый в наступившем круге. Ах, Венсель! Он никогда не упускал случая помочь, и на свой лад пытался сделать ей приятное, но…

Сперва она думала, что всему причиной одолевшее парня чувство вины. Узнав о продаже Катсо, Венсель всполошился, чуть не бросился всё исправлять и наверняка наворотил бы целый ворох неурядиц, не запрети ему мастер Итан в течение трёх дней покидать лазарет. Торвин казалось, будто за три дня ей удалось растолковать этому чудаку, что она не жалеет о случившемся: в хозяйстве у Вожана Катсо никакая беда не грозила, а вот сам Венсель, не выкупи Торвин его договор в срок, мог серьёзно пострадать. Он, вроде, всё понял, даже кивал согласно, но похоже, с тех пор считал себя перед ней в неоплатном долгу. И от того, как видно, что-то разладилось в их простых и ясных отношениях. Или, может, это случилось гораздо раньше, до того, как Торвин начала примечать странности в поведении своего друга?

Как только мастер Итан разрешил, они возобновили занятия по утрам, но прежнего азартного веселья больше не получалось. Торвин на первых порах думала, Венсель просто бережёт едва зажившее плечо, но вскоре убедилась, что дело совсем в ином: её ученик перестал пытаться соревноваться с ней! Раньше он заметно злился и обижался на самого себя, видя, насколько проигрывает в силе и ловкости обычной девке, и потому старался одолеть её изо всех сил. Теперь же в учебных поединках, хоть с оружием, хоть без, Торвин стала замечать, что Венсель нарочно поддаётся. И, хуже того, сдерживает собственные удары, опасаясь случайно причинить ей вред. Это уже не лезло ни в какие ворота, так что она вздохнула с облегчением, когда начались ежедневные выезды в патрули, и утренние занятия пришлось прекратить.

Куда больше её огорчало то, что пришлось прекратить и их посиделки с чтением. Венсель как-то в свой свободный день съездил в Городец и привёз оттуда большую пачку книг. Среди них были истории о путешествиях, природе дальних стран и жизни удивительных народов, рассказы о героях и самых обычных людях…

Для Торвин стало большим откровением то, что многое из описанного в книгах, оказывается, никогда не происходило в действительности. Как-то ей попалась весьма трогательная история о человеке, настолько полюбившем ракшицу, что та избавилась от власти тьмы, превратилась в прекрасную деву и даже вышла за своего спасителя замуж.

— Они жили счастливо и умерли в один день, — прочла Торвин на последней странице. И тут же добавила сурово: — Вот уж неудивительно, что он помер от такого счастья. Если верить тормальским сказкам, две-три ночи с ракшицей — предел для любого мужика. Меня гораздо больше интересует, от чего подохла она.

— Возможно, они прожили вместе сто кругов и умерли от старости? — шутливо предположил Венсель.

— Исключено. Я, конечно, не большой знаток ракшасов, но обычно из общения с ними ничего доброго не выходит.

— Торвин, послушай, дело ведь не в ракшице. Автор всё это придумал для того, чтобы…

— Придумал? Тю… Стоило трудить глаза, разбирая столько букв!

— Разве тебе не было интересно?

— Было, — кивнула Торвин, насупившись. — Но зачем обманывать народ, записывая неправду?

— Затем, что в обычной жизни чудеса тоже случаются, просто их мало кто замечает. В книгах же всё сразу понятно.

— А какая от этого польза?

— А какая польза от сказок, которые рассказывают на вечёрках тормалы?

— В сказках из десяти вёдер вранья можно-таки нацедить пару ложек правды. Давай в следующий раз лучше читать про поход Сигварда в Заизенье. Это хотя бы про настоящие земли и действительно живших на свете людей.

Однако, уходя, Торвин незаметно вытянула из Венселевой стопки книжку, ту самую, про чудесную любовь, и забрала с собой.

На другой день они взялись вместе читать повесть о Сигварде. Как всегда, уселись рядышком на лавке перед окном, уткнулись в книгу… Вот только мысли Торвин почему-то блуждали слишком далеко от бороздящих Изень** драккаров. Пожалуй, именно из-за этого она впервые заметила, как подозрительно сократилось расстояние между ней и Венселем. Словно невзначай он придвинулся вплотную, прижался грудью к её плечу и осторожно положил руку ей на талию.

Сперва Торвин подумала: парень жмётся к ней, чтобы лучше видеть страницу. Однако всякий раз, украдкой скосив в его сторону глаза, она обнаруживала, что тот вовсе не смотрит в книгу, а внимательно, подолгу разглядывает её лицо. Убедившись, что это не случайность, она сказала грубовато, подпихнув его локтем:

— Не наваливайся на меня. Жарко.

Венсель тут же убрал руку, отодвинулся, покраснел, как маков цвет, и пробормотал, глядя куда-то в сторону:

— Знаешь, я уже читал «Похождения Сигварда». Ты продолжай, а я лучше возьму себе что-нибудь новенькое.

И, выбрав из стопки другую книгу, уселся чуть поодаль прямо на пол. Торвин это вполне устраивало, пока она не заметила, что и оттуда Венсель продолжает разглядывать её поверх страницы. «Это, верно, всё из-за шрама», — с раздражением подумала она. И с тех пор стала уносить книги к себе, чтобы читать в одиночку.

Вот так вышло, что к началу травостава они почти перестали видеться. Торвин день за днём пропадала в патрулях, у целителей из-за чистки Торговой тропы тоже прибавилось работы. И всё же Венсель находил способы напомнить о себе то помощью по мелочам, то маленькими подарками. Иной раз он даже приглашал Торвин после службы прогуляться в посад, пропустить вместе по кружечке пива.

Последняя их вылазка едва не закончилась неприятностями. В кабачке подвыпивший мастеровой из-за соседнего стола вздумал косо смотреть на Торвин, да ещё и ляпнул что-то вслух о понаехавшей в посад белозорой дряни. Сама она на это не обратила бы внимания, зато Венсель вдруг взлетел, как ужаленный ухокрыл. Слово за слово, дело в два счёта дошло до кулаков, подтянулись дружки того языкатого парня… Драка удалась на славу: вышвырнуть их с Венселем из пивнушки мастеровые сумели только всемером, да и то не в миг. Правда, во время потасовки какая-то зараза успела послать за стражей, так что отыграться, вломившись обратно, им не удалось.

Кто-то крикнул: «Тикай! Чёрные*** едут!» Завсегдатаи пивнушки по большей части жили в том же проулке либо имели в нём родню, и потому все они очень быстро скрылись за ближайшими заборами. Венселю же с Торвин оставалось лишь надеяться на резвость своих ног: в случае ареста им грозила не только пеня, но и ночёвка в холодной с последующим мытьём казарменного нужника.

Спасло их чудо. Маленькая дверца в последних воротах проулка приоткрылась, чья-то сильная рука ухватила бегущую мимо Торвин за шиворот, сама Торвин мёртвой хваткой вцепилась в пояс Венселя, и через мгновение они оба оказались втянуты в тёмный дворик, а калитка бесшумно захлопнулась. И тут же в проулке раздался конский топот: к месту безобразия прибыла пара стражей, патрулировавших посад.

Пока стражники переругивались с владельцем пивной и обшаривали окрестные проулки, Торвин, Венсель и их неизвестный спаситель молча подпирали забор. А когда снаружи всё успокоилось, и перестук конских подков по мостовой удалился в сторону фонтана, темнота заявила насмешливо голосом Олизара:

— Недурно ты, господин лекарь, кулаками машешь. Сам поломаю — сам починю?

— Олли! — удивлённо воскликнула Торвин. — Ты-то здесь откуда?

Уже не таясь, Олизар прошаркал от забора к дому, распахнул дверь. Малюсенький дворик чуть осветился огнём очага.

— Услыхал, что в «Старом Козле» опять бузят, ну и выглянул посмотреть. А так — живу я тут. Квасу хотите?

Каморка, которую Олизар снимал у столяра, была совсем невелика. Умещались в ней только очаг, широкая лавка да сундук в углу. Из-под лавки хозяин выдвинул дежу с бродящим квасом и кринку с капустой.

— Усаживайтесь, где хотите, да угощайтесь, не чинясь. Кружки вон там.

Ничуть не заробев, Торвин взяла с полки кособокую глиняную кружку, черпанула ею из дежи и уселась на пол. Венсель, помявшись малость, последовал её примеру.

— Так каким ветром тебя сюда занесло? — спросила Торвин, хрустя капустой.

Олизар вздохнул невесело, махнул рукой:

— А… С отцом полаялся. Буду теперь сам по себе.

Торвин кивнула и поинтересовалась деловито:

— Чем думаешь кормиться? Тоже шорку станешь тачать?

— Какое там. Я хоть и умею всё, что надо, а открыть мастерскую пока не могу. Денег нет на взнос в гильдию. Без него же — только в подмастерья.

— К кому пойдёшь?

— Ни к кому, — сказал Олизар гордо, и, поймав вопросительный взгляд Торвин, пояснил: — Я пока нашёл работу у вас, в крепостице. Поднакоплю монет, выкуплю бирку мастера, и тогда уж своё дело начну.

— А что за работа? — заинтересовался Венсель.

Олизар ответил уклончиво:

— Так, по мелочи. Да ты, господин лекарь, жуй капусту-то, жуй. Она вкусная, Рыська делала.

Окинув взглядом каморку, Торвин заметила и чистый рушничок на печном брусе, и толстый полосатый полавочник, и свежую латку у Олизаровой рубахи на локте…

— Значит, у тебя тут Рыська хозяйкой?

— Понемногу, набегами. Она хоть малая ещё, всего семь кругов, а умница, что девке положено — всё умеет.

— И отец не против?

— С чего бы? Я ведь ей брат. Опять же, зайдут ко мне друзья — сразу увидят: хорошая девка растёт. Глядишь, присмотрится кто.

— Не рано ей в невесты? — удивился Венсель.

— Пока, оно конечно, рано. Но сговорить-то уже можно, а кругов в пятнадцать и замуж отдать.

— Ну у вас и порядки…

— Правильные порядки, не то, что в вашей Загриде. Вот хоть твой мастер Итан — ну что за мужик? Седина в гриве, а он всё бобылём живёт. Ни кола, ни двора, и из хозяйства одна кошка. То ли дело Вожан!

— А что Вожан?

— Нормальный человек, справный, семейный.

Венсель чуть квасом не захлебнулся.

— Что? У этого кренделя ещё и жена имеется?

— Две. И деток четверо. И хозяйство за Оградой: козы, куры, репище, всё, что положено.

— Как же ты сам обходишься без стада коз и четверых детей? — не удержался от шпильки Венсель. Но Олизар даже не заметил насмешки в его словах и сказал вполне серьёзно:

— Пора бы. Мамка уж ругаться стала, что долго в парнях хожу. Но у нас с отцом ведь через то и вышла размолвка. Девка, которую я для себя присмотрел, ему не по нраву. Я сказал честью, что не отступлюсь, а он мне: иди, мол, тогда на свой собственный хутор, и там каких хочешь бабочек гоняй… Так что дай только срок, разживусь немного — и всё у меня будет: и жена, и куры, и козочки.

Выслушав его, Торвин кивнула уважительно, а Венсель уже в который раз вздохнул украдкой о том, каким беспомощным неудачником он выглядит по сравнению с надёжным и уверенным в себе Олизаром.

О драке в пивной взводный всё-таки прознал и виновных вычислил без труда: не так много в посаде поморийских девок, разгуливающих в мужских портах. Венселя же выдал шикарный свежий синяк на скуле. Высказавшись в том смысле, что труд облагораживает и способствует исправлению нравов, в наказание Велирад обоих отрядил на поварню.

Кашевар дядька Злотан усилению весьма обрадовался и немедленно закатил большую уборку. Целый день Торвин с Венселем без устали таскали воду, начищали котлы, драили полы и стены на поварне и в трапезной, скоблили засаленные столешницы и лавки… Торвин исполняла повинность терпеливо и старательно, с тем же невозмутимым достоинством, с каким обихаживала лошадей на конюшне или шла в патруль. Венсель же, осознав объем работ, быстро приуныл. К обеду он еле таскал ноги, возненавидел путь от поварни до колодца и клятвенно пообещал сам себе, что впредь будет водить девушек только в приличные места. Откуда таковые возьмутся в мизерном приграничном посаде, он предпочитал не задумываться.

После обеда дядька Злотан всучил своим помощникам полную бочку помоев и весело скомандовал:

— Голубочки, а ну слетайте-ка мне до поганого стока! Только чур: в галерее не плескать. Да на обратной дороге сполосните тару.

Поганый сток находился возле взводной портомойни. Она представляла собой клетушку в два поверха, с одной стороны от которой имелась площадка с колодцем, а с другой — жёлоб для слива грязной воды, ведущий прямиком на поганый двор. Вдоль нижнего, полуподвального поверха тянулось длинное корыто, в котором с десяток бедно одетых девчат и тёток изо дня в день за небольшую плату стирали всё собранное с крепостицы барахло.

Работа это была тяжёлая, брались за неё только от самой вопиющей нужды. Следовало сперва притащить из жилых галерей корзины с грязным, затем натаскать воды из колодца, а после долго оттирать в щёлоке заношенные рубахи и порты. Хорошо хоть, грязная вода сама утекала в сток, если открыть заслонку в конце корыта. Постиранное полоскали, отжимали в станке и развешивали сушиться уже в верхнем поверхе, пустом и с большими окнами. Рубахи после отглаживали рубелем на скалках.

Торвин не любила бывать в этом безрадостном углу. Слишком свежи были у неё в памяти Велирадовы рассуждения о том, что место девки — на портомойне, с вальком в руках, а не в строю, при оружии. Поэтому она, остановившись у чёрного входа на поварню, сказала Венселю:

— Сгоняй до колодца сам? Я тебя тут подожду.

Венсель пошёл было вдоль портомойни к колодцу, но подозрительно быстро вернулся, без бочки и с каким-то странноватым выражением на лице.

— Торвин, — сказал он загадочно, — пойдём со мной, покажу кое-что.

— Да ну тебя! Лишь бы бочку самому не мыть…

— Ну Торвин! Пойдём-пойдём, не пожалеешь.

Хмуро глянув на Венселя, Торвин вдруг поняла, что тот с трудом сдерживает смех.

— Ну пошли. Что ещё там за забавы?

Венсель подвёл её к стене портомойни и присел на корточки возле узкого окошка, через которое в нижний поверх скудно сочился свет.

Внутри, и впрямь, творилось что-то небывалое. Над корытом привычно склонились девять согнутых спин, девять девичьих голов в простых платках. А десятая… Десятым был Олизар! Стоять внаклонку он не мог, и потому стирал, устроившись перед корытом на коленях. За работой он рассказывал что-то занятное, от чего девки вокруг него то и дело принимались хихикать и плескать в его сторону водой, и было видно, что внизу нынче идёт веселье не хуже, чем на иной вечёрке.

Достирав своё и поднявшись в полный рост, Олизар позвал:

— А ну, девоньки, кому бельё отжать? Тащи к станку, проверну всем! А ты, Чинка, отворяй пока заслонку, спускай воду. Как отожму, пойду чистую из колодца доставать. Чтоб все уже там стояли, с вёдрами!

— Видишь, какая у нас в крепостице знатная портомойка завелась? — сказал Венсель, явно забавляясь происходящим. — В казарме узнают — от ухажёров не будет отбою.

— Ну и чего ты ржёшь? — строго одёрнула его Торвин. — Работает человек — и ладно. Девкам заодно облегчение. И знаешь, что я тебе скажу? Ляпнешь кому-нибудь об этом в казарме — дам в лоб.

— Ты чего? — Венсель удивлённо захлопал ресницами.

— А то самое. Олизар потому и не стал нам говорить, где зарабатывает: не уверен был, что у нас с тобой хватит ума не зубоскалить.

Позже Торвин пожалела, что разговаривала с Венселем так резко. Едва ли тот, узнав Олизарову тайну, стал бы при всех потешался на его счёт. Но больше они об этом не заговаривали, а когда вернулись на поварню, получили от Злотана разнос за долгое отсутствие и были отправлены работать порознь.

Торвин приставили вымешивать тесто, а Венсель получил в руки колун и был отправлен к дровнице. «Наоборот было б больше толку», — подумала тогда Торвин, с отвращением глядя в хлебную квашню.

Дядька Злотан осознал свой промах довольно скоро. Выглянув в окошко и полюбовавшись немного на опасные манёвры Венселя с колуном, он крикнул:

— Барышня! Иди-ка ты лучше сюда, репу чистить. Дровишки мне после Олизар наколет, у него ловчее получается.

К ужину Венсель не пришёл в трапезную. Торвин сунулась было искать его в перевязочной, но там оказалось пусто. Дежурный на вопрос Торвин о целителе только плечами пожал:

— Ушёл куда-то сразу после вечернего построения. Вызвать?

— Не надо, — ответила Торвин. — Мне не к спеху.

Но почему-то ей стало немного досадно, что Венсель исчез вот так, не предупредив её и не позвав с собой.

На следующий вечер Торвин получила неожиданное приглашение прогуляться после службы в посад. Но не от Венселя, который снова загадочно исчез, а от Олизара. И пригласил он её в «Старого Козла».

Кабачок этот на поверку оказался весьма неплохим заведением. Как только завсегдатаи уяснили, что Торвин знакома с Олизаром, косые взгляды мгновенно прекратились, с ней начали приветливо здороваться и даже порывались угощать по-тормальски, предлагая хлебнуть из общей кружки. Торвин не соглашалась, и это, как ни странно, добавило ей уважения со стороны местных парней.

Именно от Олизара Торвин позже узнала, где носит Венселя по вечерам. Оказалось, тот вдруг придумал, как построить в портомойне жёлоб, по которому вода из колодца текла бы сразу в корыто, без необходимости вытаскивать тяжёлые вёдра на поверхность, а потом нести их в полуподвал. Велирад нашёл его мысль здравой, тем более что для её исполнения не требовалось даже магии, только хороший каменщик и пара землекопов. Так что теперь Венсель днём то и дело забегал к колодцу, доводя до белого каления мастеров и мешая работать портомойкам, а вечером зачем-то приходил сидеть у колодезного оголовка в одиночестве, тишине и темноте. «Ворожит, не иначе, — говорил Олизар, чуть насмешливо щуря глаз. — А зачем — кто ж его знает… По мне так всё это блажь. Тётка с коромыслом завсегда надёжнее любого водопровода».

Неожиданно Торвин стало известно и ещё кое-что о скрытой от неё жизни Венселя. Ночью, когда она с Чирком дежурила у ворот крепостицы, к ним постучалась девка из местных, одетая до того чудно, что даже чужеземец заметил бы непорядок. На голове ночная гостья носила кичку, но не такую, как у замужних тёток, а ничем не украшенную, с гладким серым очельем. Поверх «пустой» кички на ней был маленький девичий плат: сзади он укрывал свою хозяйку только до лопаток, позволяя видеть концы кос, в которых почему-то не было ярких девичьих лент.

Эта непонятная девка-тётка весьма наглым образом потребовала срочно позвать ей господина лекаря. Чирок позвал. Выйдя за ворота и коротко переговорив с посетительницей, Венсель сказал постовым, что вернётся к утру, и ушёл с незнакомкой в посад.

— Это хоть что было? — спросила Торвин у своего напарника.

— Муравка, — ответил Чирок неохотно.

— Муравка? Кто она?

— Блудня здешняя. Гулящая девка.

— Да? Странно.

— Что странно?

— То, что Венс с ней куда-то потащился.

— Да нормально, — усмехнулся Чирок. — Он, вообще-то, уже довольно взрослый мальчик. Ты не обращай внимания, это на самом деле ничего не значит.

Возражать Торвин не стала, а про себя подумала, что не удивилась бы, пойди с Муравкой кто другой, хоть даже сам Чирок. Но Венсель? Это как-то сложно укладывалось у неё в голове.

Развеяли сомнения Торвин, как ни странно, базарные торговки. У торговых лотков на следующее утро только и разговоров было о том, какой господин младший лекарь замечательный человек: и за работу берёт меной, монет не просит, и в самые завалящие дома ходить не брезгует. Оказалось, что у Муравки, несмотря на её сомнительное ремесло, а может, как раз благодаря ему, есть трое деток. Младший из них, играя, свалился с чердачной лестницы и очень сильно расшибся. А так как слухи в посаде плодятся быстрее мышей, и история излечения Олизара уже облетела все закоулки, Муравка, ничуть не сомневаясь, пришла за помощью к Венселю. Чем уж там она после расплачивалась с лекарем, Торвин предпочла не уточнять.

Между тем выяснилось, что странности в поведении Венселя заметила не одна Торвин. Как-то накануне выезда в патруль она специально встала на склянку раньше, чтобы дать своему коню поразмяться до службы, снять с ног лишний зуд. Пока Взлёт резвился в пустом манеже, Торвин решила заглянуть к Венселю, поболтать, скрашивая друг другу безделье, если он вдруг не спит.

В перевязочной, и впрямь, горел свет. Подойдя поближе, Торвин услышала знакомый голос, неторопливо считавший по-загридински. Одолеваемая любопытством, она на цыпочках подкралась к двери и заглянула в щель. Глазам её предстала любопытная картина: Венсель, без рубахи и в одних подштанниках, отжимался от пола, старательно отсчитывая повторы. Смущать его не хотелось, Торвин как можно тише отступила назад. А про себя отметила, что за прошедшую хлябь её подопечный заметно окреп и выглядит куда лучше, чем в начале службы. Венсель и раньше был довольно стройным, но гарнизонное житьё пообтесало ему живот и бока, а в плечах он, наоборот, слегка раздался, оброс мясом. Теперь только мягкие каштановые волосы, отрастая понемногу и снова стремясь уложиться в девичьи локоны, напоминали Торвин о том, каким она увидела юного загридинца в первый раз.

Дежуривший по крепостице десятник Лют, добродушный с виду немолодой мужик, заметил со своего поста движение в галерее. Подмигнув крадущейся Торвин, он сказал ей шёпотом: «Чего приглядываешься? Бери, пока не угнали. Хороший парень, и, между прочим, давно по тебе сохнет». Вспыхнув от получившейся неловкости, Торвин хотела было ответить, что они с Венселем просто друзья, что неуклюжие Венселевы знаки внимания не имеют никакого отношения к влюблённости, что сама она вовсе не для того пришла сюда, чтобы подглядывать за парнем… А потом подумала — и промолчала. Что толку пытаться разубеждать Люта в том, в чём, похоже, давно уверен весь взвод?

Торвин повертела в руках цветочек ромашки и вздохнула. Интересно, кто-нибудь видел, как Венсель чистит её амуницию? Не приведи Маэль. Это ж не крепостица, а какая-то фонтанная площадь: на одном конце споткнёшься — в другом скажут лоб разбила. Да и Венсель тоже хорош. «Ну вот что за чучело загридинское? — думала она. — Играется тут в тайного благодетеля, сбрую мажет, потник чистит тишком, а подойти поговорить — нет его, ушёл и весь в делах. Зато когда вернусь из патруля, наверняка будет торчать на площади, встречать припрётся. И уйдёт, как только мы с Твердем въедем в ворота. Не понимает, что ли, что о нас с ним судачат? Эх, Барышня…»

В тот же день, ближе к вечеру, Венсель сидел возле лазаретной коновязи, наслаждаясь покоем. По всему было видно, что дежурство ему предстояло тихое: палата пустовала, мастер Итан ушёл домой…

Стук в ворота вспугнул сонную тишину. Постовой выглянул в смотровое окошко — и тут же бросился открывать, а его напарник крикнул Венселю: «Барышня, принимай гостей!» Уже через миг на внутренний двор крепостицы въехали Торвин и Твердислав. Только Торвин, необычно тихая и бледная, почему-то не ехала на своём Взлёте, а сидела боком на коне Твердислава, который заботливо удерживал её в седле перед собой. И нога у неё была кое-как перемотана подмокшей от крови повязкой.

Венсель подбежал, протянул руки, чтобы снять девушку с седла. Она соскользнула неловко и оказалась неожиданно тяжёлой, Венсель даже пошатнулся под её весом.

— Пусти, — сказала Торвин вяло. — Поставь меня на землю, я сама дойду.

Венсель и не подумал послушаться. Упрямо стиснув губы, он как можно бережнее прижал Торвин к себе и понёс в лазарет.

— Что случилось-то? — спросил он на ходу.

— Да вот, — ответил Твердь виновато, — встретили в Гусином овражке каких-то хмырей. Они там тележку торговца потрошили. Мы им — стой, бросай оружие, а они по нам — из луков. Торвин стрелу в стегно**** словила. Я пытался потом вытащить, но наконечник внутри застрял.

Уже в палате, размотав повязку, Венсель нахмурился и спросил недовольно:

— Ты зачем рану грязными ручищами трогал? Не надо было ничего вытаскивать. Обломил бы древко — и всё. И вообще, чего ты здесь стоишь? Иди уже, дальше я сам разберусь.

— Берестушку гони, — хмуро отозвался Твердь. — Напишу рапорт — тогда и уйду. И вообще, ты ещё должен осмотреть меня и написать, что я жив-здоров.

— О Маэль… Это срочно?

— Венс, так надо, — жалобно проговорила Торвин, глотая слёзы. — Давайте оба пошустрее, ладно?

Сам едва не плача от жалости, Венсель выскочил в приёмную, нашёл флакончик ведовки Ожины, вытряхнул из него в ложку с водой три капли жидкости и вернулся к Торвин.

— Выпей это, — сказал он, протягивая ей ложку. — Всё будет хорошо, ты, главное, не волнуйся. Я скоро.

Когда, выпроводив Твердя, Венсель вернулся в палату, там стояла такая тишина, что целитель сперва испугался. Однако ничего страшного не произошло, Торвин просто заснула, намаявшись за день. Венсель молча сел на пол рядом с кроватью и на несколько мгновений замер, любуясь её лицом. Во сне исчезла без следа маска грубой пиратки, гром-девки, не привыкшей ждать от мира добра. Настоящие черты Торвин были строги, чуть грустны, и всё же по-своему красивы. Венселю казалось, так должна бы выглядеть Небесная помощница, Дева Луна. Но рана у неё на ноге продолжала кровоточить, и повязка, наспех сделанная Венселем, уже промокла. Следовало приниматься за лечение, пока не закончилось действие снадобья старой Ожины.

Застрявший в ноге Торвин наконечник стрелы Венсель извлёк и рану закрыл, но на её месте остался большой некрасивый рубец. А Торвин всё ещё спала. Поразмыслив немного, Венсель снял с девушки одежду, смыл засохшую кровь, перенёс её на чистые простыни, укутал одеялом. А потом, усевшись рядом на полу, приоткрыл нужную часть ноги и прильнул губами к свежему шраму. Через некоторое время кожа разгладилась и посветлела, отёк исчез, остался только едва заметный белый треугольный след.

Результатом своей работы Венсель остался весьма доволен. Полюбовавшись ещё немного на спящую, он вскочил, резвым шагом пару раз обошёл палату, затем с горящими глазами снова решительно приблизился к кровати. «Но почему бы и нет?» — сказал он сам себе и лёг рядом с Торвин. Ощущения показались ему странными, но скорее приятными. Поёрзав немного и устроившись поудобнее, Венсель очень осторожно, чтобы не разбудить, обнял свою подопечную, пристроил её голову у себя на плече и притронулся к старому шраму на её лице робким нежным поцелуем.

Войдя с утра в приёмную, мастер Итан был весьма удивлён открывшимся ему видом. На столе поверх двух измятых рапортов засыхала обкусанная краюшка хлеба. Над кучкой грязных бинтов звенели мухи. Крупные тёмные капли крови дорожкой застыли на полу. Встревожившись слегка, Итан приоткрыл дверь палаты, заглянул внутрь — и тяжко вздохнул. Венсель с Торвин, обнявшись, уютно спали в одной койке. Утешало только то, что Венсель был полностью одет, и даже при шпорах на сапогах.

Тихое покашливание Итана прозвучало для спящих, словно гром среди ясного неба. Не успев толком проснуться, Торвин обнаружила в постели рядом с собой постороннее тело. Её реакция оказалась молниеносной: Венсель тут же получил весьма чувствительный пинок коленом, а ещё через мгновение врезался хребтом в пол рядом с кроватью.

— Не нужно калечить моих подчинённых, — спокойно сказал Итан. — Пары пощёчин было бы вполне достаточно.

В тот же день Торвин с позволения мастера Итана уехала из лазарета. Она была так зла на Венселя за его возмутительную выходку, что даже не попрощалась с ним, хоть он и бродил вокруг, бросая на неё жалобные взгляды. Однако путь до Рискайского посада был неблизкий, а ровная рысь коня успокаивала и настраивала на разумный лад. В свою крепостицу Торвин вернулась уже вполне остывшей. Теперь ей казалось, что зря она так вспылила, ведь обижаться на дураков — глупо и недостойно воина. Кроме того, Венсель сделал своё дело на совесть, нога не болела вовсе. «Пожалуй, надо будет при встрече его поблагодарить, — думала Торвин, стучась в ворота. — И извиниться за утреннее». Но спокойствия и благоразумия её хватило ровно до той поры, пока она не увидела в смотровом окошке удивлённые глаза Чирка.

— Чего пялишься? — строго спросила она.

— Так, ничего. Эй, Травень, глянь сюда!

Травень обернулся — и присвистнул удивлённо. А потом сказал:

— Ого. Венсель крут.

— Да что такое? — рыкнула на постовых Торвин, начиная снова помаленьку закипать.

— Ничего-ничего. Заезжай, не стой в воротах…

Дневалил на конюшне Вольх. Он, в отличие от Травня с Чирком, не стал нахально пялить глаза, но тоже покосился на Торвин с непривычным интересом.

— Да в самом деле, что не так-то? — притопнула на него Торвин, теряя остатки терпения.

— Всё так, — ответил Вольх и с улыбкой протянул ей свой кинжал с широким лезвием. Торвин посмотрела непонимающе. Проворчав себе под нос что-то о бабьей тупости, Вольх поднёс прекрасно отполированную поверхность клинка к её глазам.

Рубец, так давно портивший её лицо, исчез без следа. Это было, конечно, приятно, но для самой Торвин не стало желанным подарком. Слишком долго она носила на щеке метку давней беды, слишком редко заглядывала в зеркала. Зато избавившись от уродства, она с некоторой грустью отметила, как внезапно переменилось отношение к ней со стороны парней. Ей вдруг начали уступать место в трапезной, завели обычай придерживать дверь конюшни перед её конём, наперебой приглашали на посиделки, предлагали помочь поднять седло на вешала… Те же самые ребята, которые ещё недавно позволяли себе при ней отпустить солёное словцо и даже удивились бы, вздумай кто их одёрнуть («А что такого? Это ведь Торвин, свой парень!»), внезапно вспомнили о приличиях в речи («Думай, что говоришь, среди нас девушка!»). А хуже всего было то, что любые разговоры в её присутствии теперь замирали. Почему-то парни вдруг вообразили, что при Торвин следует вести беседы только на пристойные темы. Обсуждать меж собой коней, самобульку, драки с голодранцами из Торма и задницы портомоек? Упаси Маэль, это ж всё не для девичьих ушей. А о чём можно? Да Ящер знает...

Один только Олизар ничуть не изменился. По-прежнему он старательно скрывал, что работает во взводной портомойне, и всё так же два раза в седмицу, нарядившись в чистую рубаху, приходил вечером звать Торвин в кабачок. И в разговорах с ним ничего не изменилось, всё так же они вместе обсуждали посадские новости и забавлялись, придумывая, как лучше обустроить его будущую мастерскую.

Однажды, сидя с ним в «Старом Козле», Торвин в сердцах пожаловалась:

— Как же мне надоело терпеть это враньё! Ведь внутри я всё та же, ничуть не переменилась! Обидно, что женщин ценят столь невысоко. К мужчине относятся так, как заслуживают его смелость, ум и сноровка, в женщине же видят лишь гладкость лица. Сегодня я кажусь красивой, а завтра получу увечье или просто состарюсь. Что тогда?

Олизар, улыбнувшись, накрыл её руку своей крепкой мозолистой лапищей и сказал в ответ:

— Охота тебе переживать из-за всякого дурачья? Хоть дёгтем вымажись — это ж всё едино будешь ты. А кому того мало, пусть идёт в болото ящериц пасти.

— Ах, Олли… — вздохнула Торвин тоскливо и опустила голову ему на плечо.

Минула седмица. Настал, наконец, и первый в новом круге погожий день. Око пригрело по-настоящему, в полях запахло молодой травой. Венсель снова дежурил в лазарете. Дел среди дня особо не предвиделось: палата была пуста, лошади осмотрены, фонтаны радовали чистотой. Приехал Вожан, привёз с собой печёную курицу, и целители уже собрались было пообедать второй раз, но вдруг на запястье Венселя ожил связной браслет;

— Мокрая Торм — лазарету, — произнёс незнакомый голос, чуть искажённый магией.

— Лазарет слушает, — торопливо откликнулся Венсель.

— Готовьтесь принять груз.

— Понял, ждём, — Венсель, поднял на Вожана удивлённый взгляд и сказал уже ему, а не в браслет: — На самом деле, ни ящерицы я не понял. Какой такой груз мы ждём?

Слегка посерьёзнев, но не перестав жевать, Вожан объяснил:

— Убили у них кого-то. В Торме. Груз — это значит, к нам везут тело. Если бы были раненые, сказали бы: ждите гостей.

— И что придётся делать?

— Принимать, что ж ещё. Распорядишься положить под навес, у коновязи. Осмотришь, составишь рапорт: кто, как, почему.

— Вожан, Мокрая, вообще-то, твоя крепостица, я в том взводе никого не знаю!

— Напарник убитого подскажет. Заодно его посмотришь. После боя, с горячки, бывает, не заметят какую-нибудь царапину — а через день на тебе, заражение…

— А ты-то сам куда?

— Ща доем и поеду в Мокрую. Надо осмотреть остальных вернувшихся с расчистки. Не сюда же их всех гнать, в самом деле. Заодно выясню, что у них там стряслось.

— Подожди! Ну хорошо, положили тело под навес, рапорт я написал. А дальше что?

— А ничего, — ответил Вожан совсем буднично. — Полежит до завтра. Придут родные, будут прощаться. Потом — похороны за счёт гарнизона: костёр и пепел в ближайший храм.

— Ящеров хвост, — вздохнул Венсель нервно.

Вожан только плечами пожал:

— Ну, а ты как хотел? У нас тут, знаешь ли, граница. Убивают иногда.

Так началось для Венселя знакомство с Тормом.

Сперва в лазарет зачастили из крепостиц Вожана. Почему-то в начале травостава ракшасьи таборы охотнее всего паслись по берегам Нерки. Стражники, отряженные чистить Торговую тропу, постоянно натыкались на них. Потревоженные ракшасы уходить с обжитых мест не желали, свирепо кидались на рубщиков и охрану. Оставленные их зубами рваные раны заживали тяжело и часто воспалялись. Но куда опаснее открытых стычек были тайные кражи. Любой человек, неосторожно удалившийся от своих, рисковал попасть в загребущие ракшасьи лапы. Отбить украденного удавалось не всегда. Чаще всего участь его была незавидной: свою добычу ракшасы съедали, оставляя на месте трапезы лишь обглоданные кости да обрывки вещей. Если верить рассказам лазаретных «гостей», даже малые детишки этого людоедского племени были смертельно опасны, а грязь, вонь и скопления паразитов, неизменно отмечавшие места ракшасьих стоянок, не зря вошли в тормальские поговорки.

Венселю давно хотелось посмотреть на ракшасов своими глазами, и наконец, ему представилась такая возможность: патрульные из Нерского взвода привезли двух убитых тварей в лазарет. Каково же было удивление Венселя, когда, развернув рогожу, вместо жутких звероподобных существ он увидел всего лишь тела двух грязных, худых, измождённых подростков, нелюдское происхождение которых выдавали разве что заострённые уши да длинные клыки****…

С парнями, которых привозили из Торма убитыми и ранеными, Венсель по большей части не был знаком. Это оказалось к лучшему: ему гораздо легче было лечить, не испытывая никаких эмоций по отношению к своим подопечным и не печалясь заранее о том, что завтра любого из них могут вновь принести в лазарет, только уже на коновязь, завёрнутым в плащ. В какой-то миг Венселю даже стало казаться, что он понемногу привыкает к происходящему. А потом Мостовую ночью осадили поморийцы.

Это была не какая-нибудь захудалая разбойная ватага, вздумавшая пощипать окрестные сёла, а настоящее полчище, стая озверевших от безделья и оголодавших за хлябь отчаянных парней, твёрдо намеренных вернуться домой с добычей. Вооружены они были чем попало и плохо организованы, зато их привалило много, не меньше сотни.

Усилиями трех взводов врага удалось отогнать назад, к Изени, но у лазаретной коновязи наутро оказалось сразу десять неподвижных тел, завёрнутых в плащи. И среди них — Ждан, весёлый, симпатичный парень, которому Венсель лечил руку в начале хляби.

В лазаретной палате на некоторое время тоже стало тесновато. Всю следующую ночь Венсель с Вожаном возились с ранеными, по очереди падая ненадолго поспать на лавке в зельеварне. Итана с ними не было. Старший целитель временно переехал в Мостовую: там оказалось немало пострадавших среди посадских, и их тоже следовало лечить.

Наутро дверь лазаретной приёмной вдруг отворилась. Надо сказать, произошло это не в самый подходящий момент: оба целителя, взъерошенные и помятые после беспокойной ночи, сидели рядышком на столе и сосредоточенно хрумкали сушёных снетков из стоявшей между ними миски. Оборачиваясь на звук открывшейся двери, они ожидали увидеть Итана, однако с порога на них строго смотрел взводный Велирад.

— Добрый день, господа, — сказал он.

Вожан неторопливо встал, Венсель тоже соскочил со столешницы, надеясь, что поедание сушёной рыбы в рабочее время — не такое уж страшное нарушение дисциплины.

— Маэль в помощь, — ответил Вожан, отодвигая миску к себе за спину. — Чем обязаны?

В голосе его слышалось такое невозмутимое нахальство, что Венселю стало малость не по себе. Смерив целителей недобрым взглядом, Велирад сообщил:

— На завтра запланирован выезд к Изени для зачистки местности от остатков поморийского войска. Решайте, кто из вас едет сопровождать отряд. Сбор в Рискайской, к первой утренней склянке. Просьба не опаздывать.

Не дожидаясь ответа, взводный развернулся и вышел, крепко шарахнув напоследок дверью. Вожан вздохнул, кинул в рот ещё одну рыбку.

— Ладно, Венс. Ты давай тут как-нибудь сам, а я поехал собираться. Хоть бы кольчуга налезла…

— Ведь Рискайская — моя крепостица, — сказал Венсель жалобно. — Значит, и ехать должен я.

— Ты когда последний раз копьё в руках держал? — насмешливо поинтересовался Вожан. Получив в ответ смущённый взгляд, он подвёл итог: — Вот и сиди дома, жуй опилки.

Так Венсель внезапно оказался один-одинёшенек в лазарете с восемью ранеными, трое из которых ещё балансировали на грани жизни и смерти. Но не это было самым страшным. Вдруг ему в голову пришла одна крайне тягостная мысль: что если Торвин тоже отправят на зачистку? Ведь её могут ранить в бою или даже убить! Схватившись за браслет, он решительно сказал:

— Лазарет — Рискаю.

— Рискай на связи, — откликнулся Велирад.

— Сопровождать отряд едет Венсель.

Командир взвода не ответил. Вместо этого после короткой помехи из браслета раздался недовольный голос Итана:

— Венсель закрывает рот и отправляется в палату, лечить раненых. Это приказ. Велирад, завтра жди к себе Вожана.

Примечания:

*Лесные работнички - разбойники.

**Изень - длинный, глубоко врезающийся в сушу морской залив. Ближний к Приоградью берег Изени с прилегающими к нему островами называется Изендольном, а дальний - Заизеньем.

***"Чёрными куртками" и просто "чёрными" гарнизонных стрелков называют за цвет форменных подкольчужников.

****Стегно - бедро.

*****После смерти ракшасьих детей лесная личина исчезает. Венсель увидел их в истинном облике.

Глава 8. По разные стороны Ограды

Шёл уже третий день с того утра, как отряд в двадцать копий под началом взводного Велирада отправился прочёсывать Изендольн. Венсель сидел за столом лазаретной приёмной и уныло смотрел в миску с хлёбовом. Вчера он троих парней отпустил по взводам, ещё одного пришлось вынести на коновязь. Остальные понемногу выправлялись, но Венсель не испытывал на этот счёт ни радости, ни даже удовлетворения. Он чувствовал себя выжатым, как тряпка на портомойне, пересохшим и хрупким, словно игрушка из бересты. Только одна мысль не давала ему сползти под стол и провалиться в темноту: Торвин сей миг где-то там, между Изенью и берегом Ночь-реки. Жива ли она? Всё ли у неё в порядке? Он должен дождаться возвращения отряда и увидеть её на коне.

— Нет, эдак дело не пойдёт, — мягко сказал дед Мирош, поднося полную ложку к его носу. — Ну-ка, открывай рот, господин целитель. Хлёбово-то стынет.

— Не хочу, — вяло прошелестел Венсель.

Воспользовавшись моментом, дед Мирош тут же втолкнул ложку ему в рот.

— Надо, милый, надо. Вот так-то, жуй-глотай. Право, твои болящие едят лучше, чем ты. А ежели не станешь есть, откуда сила возьмётся?

Венсель с отвращением сглотнул и сказал как можно твёрже:

— Я не голо…

Дед Мирош залепил ему рот новой полновесной ложкой хлёбова.

— Не голодный он, как же. Кашу с утреца нетронутой назад отослал, вечерять давеча тоже отказался…

— У меня живот болит, — буркнул Венсель, укладываясь боком на лавку.

Дед Мирош с неожиданной для его возраста силой ухватил упрямого целителя за шиворот, посадил обратно и сказал назидательно, впихивая ему в рот новую ложку:

— Потому и болит, что второй день ничего не жрёшь. Знаешь, что мне на это мастер Итан скажет? Скажет: довёл ты, Мирош, моего человека до полного упадку. И ведь возразить-то будет нечего: выходит, не доглядел. Наши, опять же, нынче вернутся, зазноба твоя белобрысая как увидит, во что ты тут без неё превратился — испугается…

Венсель насторожился.

— Дед Мирош, ты откуда знаешь, что наши нынче вернутся?

— А вот знаю. Мы, кашевары, о таких новостях первыми узнаём: понимать ведь надо, на сколько ртов готовить.

— Как она? Цела?

Дед Мирош хитро улыбнулся в усы.

— А вот не скажу ничего, пока есть не начнёшь.

Венсель решительно схватился за ложку. Дед Мирош кивнул с довольным видом и начал рассказывать:

— Ну так слушай, да жевать не забывай. Я нынче утром стоял возле нашего взводного, когда он выходил на связь с дежурным по Рискайской крепостице, и всё, что между ними было сказано, слышал. Торвин твоя ещё с утра прискакала вестовым. Сама она в порядке, только устала очень, гнала всю ночь, потому сразу, как доложилась, упала спать. А остальные подтянутся к вечеру. Идут домой, вроде, без особых потерь. Убитых всего двое, и оба не ваши, не рискайские. Раненых сколько-то есть, но по мелочи, все в седле. А мастер Итан уже свернул дела в Мостовой и выехал в Рискайскую их встречать. Так что готовься: скоро тебя сменят, и пойдёшь домой, к своей ненаглядной. Ну как, доволен? Хорошо ль моё хлёбово?

— Очень хорошо, — отозвался Венсель, укладываясь щекой на стол рядом с опустевшей миской. — Лучше и быть не может.

С благодарным вздохом он на миг смежил веки — и разом провалился в глубокий сон.

Из палаты выглянул Травень. Рука в лубке уже не особо мешала ему, так что он старался по мере сил помогать ухаживать за теми, кто пока лежал пластом. В приёмной он обнаружил, что Венсель неподвижно вытянулся на лавке, а рядом, устраивая его поудобнее, деловито хлопочет кашевар.

— Чего это с ним? — удивился Травень.

— Ничего страшного, — ответил дед Мирош, подкладывая Венселю под голову свёрнутую куртку, — заснул. Сходи-ка, прикрой окошко.

— Как думаешь, это он надолго упал?

— Погодь хоть самую малость, не буди. Венсель ведь тоже не деревянный. Он с самой заварушки у Мостовой и не ел толком, и не спал. Лечит вас, а о своём сбережении не думает. Оно конечно, без его стараний тут много бы кто уже на коновязи прилёг…

— Ага, — кивнул Травень с неприкрытой гордостью. — Наш Барышня такой. По взводам травят байки, что он чуть ли не отрубленную башку на место приладить может.

— А вы и рады, дурачьё, — вздохнул дед Мирош чуть сердито. — Парень раздаёт силу, меры не зная, а на себя-то ничего у него не остаётся. Это как если бы хозяин затеял сразу после жатвы пиры закатывать, не заботясь, что к Щедрецу положит зубы на полку. Мастер Итан по молодости так же чудил. Потом уж, как здоровья не стало, остепенился.

— А ты почём знаешь? Мастер Итан, вроде, недавно у нас служит, круга два или три…

— У нас — верно, недавно. Прежде он служил аж в самом Городце, при княжьем дворе, и даже ходил в немалых чинах. Это потом уж его разжаловали и сослали к нам, в гарнизон.

— За что так?

— За дуель, — сказал дед Мирош строго. — Дело то было громкое и, прямо тебе скажу, неприглядное. Получилось всё на приёме по случаю помолвки наследного княжича с дочерью загридинского наместника. Младший княжич слегка перебрал на пиру и после вздумал приставать к какой-то барышне из свитских невесты, а мастер Итан его одёрнул. Княжич на то вспылил, сдуру потянул саблю из ножен. Короче, когда народ сбежался их разнимать, было уж поздно: Итан княжичу оружную руку выше запястья напрочь отсёк. За эдакое его судили, могли даже вовсе казнить, но и та барышня, из-за которой пошёл весь сыр-бор, и прочие, кто хоть краем видел, как было дело, все на суде в один голос показали, что княжич первый выхватил оружие, а Итан только защищался. Так что Итана нашего лишили чинов и званий и сослали в Приоградный гарнизон. А князь издал указ о запрете этих самых дуелей, чтоб, значит, знатные господа не смели рубить друг дружку за просто так, без служебной надобности.

Травень даже присвистнул от удивления.

— Ну надо ж, а с виду тихий такой… И откуда вы у себя на поварне про всех всё знаете!

— Служба такая, — сказал дед Мирош, приосанившись. — Хороший кашевар в своей крепости непременно про каждого всю подноготную вызнает: и кто чем дышит, и кто каков есть человек. Потому как за едой любой хоть немного, да приоткроется.

Но Травня волновало вовсе не умение кашевара читать в людских душах.

— Так значит, мастер Итан с оружием ловок… Что ж он на выезды сам не ездит, всегда Вожана шлёт?

— Оно неудивительно: за выезды ведь наградные полагаются, а у Вожана — семья. Ему нужнее.

Травень просиял улыбкой.

— А ведь верно! Дождаться бы Вожана в лазарете: он мне пол серебряного задолжал. Потом как ускачет в свою Нерскую…

Дед Мирош отрицательно покачал головой:

— Не отдаст.

— Думаешь?

— Знаю. Вожан наш нынче у Пресветлого Маэля гостит. Убили его.

Венсель проснулся ближе к вечеру. От лежания на жёсткой лавке спина одеревенела, неловко согнутая рука затекла, и теперь в неё словно впились сотни мелких иголок. Проморгавшись слегка, Венсель сел, потянулся сладко, до скрипа в костях — и вдруг увидел за столом напротив себя мастера Итана. Тот спокойно записывал что-то в журнал.

— Мастер Итан, — вздохнул Венсель радостно. — Вы уже здесь… Наши вернулись?

— Здравствуй, Венсель. Конечно, отряд уже вернулся с выезда. Раненых я осмотрел, ничего опасного там нет. Твои подопечные, кстати, тоже в прекрасном состоянии, я даже отпустил Травня во взвод. Ты сам как себя чувствуешь? Отдохнул хоть немного?

— Угу.

— Тогда собирайся, езжай домой. Завтра жду тебя на смену ко второй вечерней склянке. Только будь добр, употреби свободное время с пользой: вымойся и отоспись, как следует. Посиделки с вернувшимися из полей героями немного подождут.

С бессовестно честным видом Венсель кивнул и кинулся собираться. Безусловно, мастер Итан кругом был прав. Но разве можно завалиться спать, не повидавшись с Торвин хоть одним глазком?

На ходу поправляя куртку, Венсель выскочил из лазарета. Косые лучи вечернего Ока щедро заливали двор. Ворота крепостицы были распахнуты, у коновязи толпился народ. «С убитыми прощаться пришли», — сообразил Венсель. Он хотел было поскорее уйти на конюшню, но вдруг его взгляд зацепился за очень знакомый плащ. Тот самый, который как-то раз давал ему мастер Итан, когда его собственный промок насквозь под дождём. «Вожан? Да нет, не может быть», — Венсель сделал шаг к коновязи, присмотрелся внимательнее. Действительно, под коновязью лежал бесформенной кучей Вожанов плащ, рядом с ним — подкольчужник, вымазанная засохшей кровью рубаха… А чуть поодаль, на деревянном настиле, на куске белого холста лежало тело, и две тётки в рогожных запонах и длинных, скрывающих фигуру серых платках хлопотали над ним.

Чувствуя, как внутри до предела натягивается невидимая струна, Венсель тихонько подошёл ближе. Это, действительно, был Вожан. Только словно ненастоящий. Тот Вожан, с которым Венсель всего четыре дня назад ел из миски снетков, занимал куда больше места в мире. Он был ярким, нахальным, и всё время что-нибудь жевал. Ленился вести бумаги, вечно сваливал на Венселя написание рапортов. Доводил до белого каления Велирада, обзывая его ненаглядную крепостицу ракшасьим домиком, а самого взводного — хранителем Рискаем. Тайком от Итана подкармливал «гостей» лазарета орешками с мёдом и самобулькой. Вечно заигрывал с торговками у лотков и с тётками у фонтанов, заставляя их смеяться и краснеть. Рядом с тем Вожаном всегда было весело, беспокойно и шумно. Этот же казался слишком маленьким и тихим. Что-то важное ушло навсегда, оставив на земле только пустую оболочку, и теперь Вожановы жёны в полной тишине, без слёз и причитаний, сосредоточенно, даже торжественно в последний раз собирали своего хозяина в дорогу: сперва обмыли, затем одели в праздничную белую рубаху и нарядный, шитый серебряной канителью жилет… А Венсель стоял посреди двора и смотрел, не имея сил отвести взгляд. В голове у него вертелась навязчивая мысль: «Если бы не слово мастера Итана, на этом самом месте лежал бы я».

Позже, оглядевшись вокруг, Венсель заметил, что из гарнизонных не один он пришёл посмотреть на Вожана. Взводный Велирад чёрным вороном торчал у ворот. Дождавшись, пока Вожановы жёны закончат свою печальную работу и двинутся к выходу из крепостицы, он шагнул им навстречу и, заступив дорогу той, что выглядела помоложе, сказал:

— Белёна…

— Уйди, постылый, — тихо бросила ему женщина и, оттолкнув его со своего пути, вышла на площадь.

Взволнованный и огорчённый увиденным, Венсель вернулся в лазарет. Там всё было по-прежнему, будто не случилось ничего непоправимого: на столе лежал раскрытый журнал, мастер Итан деловито скрёб по бересте пером.

— Мастер Итан! Почему вы мне ничего не сказали?

— О чём? О Вожане? Ты и так всё увидел, как только вышел во двор. Увы, нет никакого смысла расстраиваться из-за…

— А ведь это вы приказом послали его на смерть!

Итан отложил перо и поднял на Венселя тяжёлый взгляд.

— Теперь можно сказать и так. Но Вожан был опытным воином и знал, на что идёт. Случившееся с ним — воля Маэля.

— Или Велирада?

— Почему ты так думаешь?

— Они враги, нетрудно догадаться! Велирад всегда придирался к Вожану, а тот при любом удобном случае дразнил его в ответ…

— Венсель, ты не прав. Да, отношения между Вожаном и Велирадом были далеки от дружеских, причём не без причин. И всё же Велирад не настолько сумасшедший, чтобы вымещать личные обиды на подчинённом во время службы. Тем более он не стал бы оставлять отряд без целителя.

— Что между ними произошло?

Итан нахмурился и спросил уже строго:

— Тебе обязательно это знать?

— Да.

— Если коротко, от Велирада ушла жена. К Вожану.

— О… — сказал Венсель. Теперь сцена, виденная им у ворот, стала куда понятнее.

Вскочив с лавки, он кинулся на двор, а затем за ворота крепостицы, но Вожановых тёток, ясное дело, уже давно и след простыл. Пометавшись бесполезно по привратной площади, Венсель ни с чем вернулся назад. В лазарете он снова уселся рядом с мастером Итаном на лавку и спросил задумчиво:

— Как по-вашему, им можно чем-нибудь помочь?

Мастер Итан печально вздохнул.

— Видишь ли, друг мой, жёны нашего Вожана обе родом из Торма, а тормалы весьма упрямы и костны во всём, что касается их традиций. Я бы хотел сделать что-нибудь для семьи Вожана, но не знаю, как.

— Неужели нельзя найти их и просто спросить?

— Ах, Венсель, они не станут с тобой разговаривать. Ты вырос в благословенной Загриде и даже представить себе не можешь, как живут люди в этом диком краю. Понять, что у них на уме, может лишь тот, кто здесь родился. Вот уже три круга, как я приехал сюда, но по-прежнему остаюсь для них чужаком. Даже потомственные приоградцы не перестают меня удивлять. Что же касается лесных тормалов… Велирад совершил огромную ошибку, женившись на девушке из леса. Их мир — закрытая книга на чужом языке. Я любил Вожана, и, смею надеяться, был ему другом, но мне никогда не понять, как можно быть добрым, отзывчивым человеком и в то же время бить плетью своих домашних; запрещать своим женщинам малейшее общение с другими мужчинами, но притом сманить со двора чужую жену; слепо верить любому лесному оборванцу, а поморийцев считать зловредными негодяями только из-за светлой кожи и белокурых волос; без малейшего страха идти в бой, но опасаться подходить к воде после заката… Поверь, Венсель, эта стена в головах прочнее Ограды. Я не знаю, как её преодолеть. Если ты сумеешь придумать, как помочь этим женщинам, не задев их веры и чувств, буду рад посодействовать, чем смогу.

Вернувшись в Рискайский посад, Венсель первым делом отправился к Торвин. Она жила в маленькой мансарде над гончарной мастерской и, к счастью, оказалась дома.

— Торвин! — воскликнул Венсель прямо с порога. — Ты ведь знаешь про Вожана?

Торвин усадила гостя за стол, налила ему из фляги разбавленной самобульки и, обняв за плечи, и сказала тихо:

— Вожан погиб у меня на глазах. Его убила ракшица.

— Ракшица? — с сомнением переспросил Венсель. Те жалкие подростки, которых он видел в крепостице, не произвели на него впечатления грозных противников.

— Ракшасы бывают не только такими, какие бродят по лесу. Те просто уродливые, грязные вредители, которые сжирают и портят всё на своём пути. Они хоть сильны и быстры, но боятся доброй стали. Гораздо хуже другие, которых не отличить от людей. Эти красивы собой и умеют завлекать мороками. Глядя на них, человек увидит именно то, что захочет увидеть, чтоб обмануться. Так они охотятся за силой: человек отдаёт им свою жизнь сам, будто по доброй воле. С одной из таких тварей ты в Щедрец заключил договор. Уж не знаю, почему дух-хранитель, в храме которого я поставила свечу, не расправился с ней... Может, про свечи — это всё враньё? Твоя Ожина бродила по Изендольну, и в одном сельце мы наткнулись на её след. Она попросилась на ночлег, её впустили, а наутро в доме все оказались мертвы. Селяне описали нам её наружность: самая простая девка. Нагнав её в поле, мы даже не узнали её, приняли за обычную дуру, каких в каждом сельце пучок за медячок. Один Вожан что-то почуял и попытался снять морок. Но ему для этого надо было к ней прикоснуться. А мы все стояли вокруг и видели только, как наш целитель тянет лапы к хорошенькой девке. Морок он всё-таки сломал, и тогда стало видно, кто она такая. Вот только она уже успела вогнать Вожану в грудь его собственный кинжал. И этим же самым кинжалом убила ещё одного парня и двоих поранила прежде, чем пришибли её саму. Велирад распорядился не тащить эту тварь в лазарет, а сжечь прямо на месте.

— Вот оно что… Значит, наш Вожан — настоящий герой. Но тогда тем более нужно хоть как-то помочь его семье! Вот только где их найти? Я никогда не был в Нерском посаде и понятия не имею, где жил Вожан. А ты что-нибудь об этом знаешь?

— Сама — не знаю, — сказала Торвин живо. — Но, кажется, знаю, у кого можно спросить. Идём к Олизару.

Вскоре они уже сидели на полу в тесной каморке в Старокозлином проулке.

— Вожановы тётки, говорите? — сказал Олизар, выслушав их рассказ. — Ну да, знаю я их: одна Мальва, а другая Белёна. Лесные все друг друга знают. А Вожаново подворье — это такой большой дом в Нерском посаде, в Прифонтанном проулке. С зелёными воротами и сенным сараем на задах. Основательный, ничего не скажешь, Вожан знал, как строить. Вот только без кормильца тётки не потянут платить пожилое* и наверняка уйдут жить на хутор, в Торм. Так что самое лучшее, что теперь можно для них сделать — это найти кого-нибудь, кто откупит у них посадское подворье по справедливой цене.

— Как ты думаешь, сколько может стоить такой дом? — робко спросил Венсель.

— Серебряных эдак двадцать, — вздохнул Олизар. — Я столько монет разом никогда в жизни не видал.

— Да, немало, — кивнул Венсель. — У меня есть только восемь.

— А у меня четыре, — добавила Торвин. — Я жалование за луну не потратила. Можно ещё у Вольха одолжиться монеты на две-три.

— Всё равно не хватает. Но надо сперва узнать, чего они захотят сами. Вдруг наоборот решат хутор забросить, а перебраться жить в посад?

— А вот кстати, — заметил Олизар солидно. — Раз тётки приходили в Хребтецкую крепостицу, то и заночуют наверняка возле неё, на постоялом дворе дядьки Кудеяра, а домой отправятся уже с утра. Так что можно будет их завтра перехватить у ворот да и выспросить, что к чему. Только чтобы поговорить с ними, нужен кто-то из своих. Прости, Торвин, ты тут не годишься, да и Венс тоже не подходит, не станут они разговаривать с чужим мужиком.

— А если ты?

Олизар только поморщился:

— Куда мне на лошадь с такой ногой. А пешком я до Хребтецкой буду два дня шаркать. Да и если дошаркаю, мне с ними поговорить вместно только при ихней старшей родне.

— Дела… — грустно выдохнул Венсель.

— Знаете, что? — сказала Торвин, решительно поднимаясь на ноги. — Лучше попытаться и ничего не достичь, чем просто просидеть на попе ровно и тоже ничего не достичь. Венс, ты сможешь завтра найти постоялый двор Кудеяра и разыскать там Вожановых тёток?

— Я попробую. А ты со мной поедешь?

— Нет, мне завтра в идти патруль. Но я разбужу тебя к открытию ворот.

Проводив Торвин домой, Венсель сперва поплёлся было в крепостицу, но потом передумал. Спать ему совершенно расхотелось, в голове стадами бродили всякие невесёлые мысли о том, как он собирается исполнять данное сгоряча обещание. Ящер знает, кто такой этот дядька Кудеяр и где его постоялый двор! Да и тётки… Вдруг они решат выйти из посада пораньше?

Между тем уже начали сгущаться сумерки, в воздухе запахло надвигающейся тёплой ночью. «Пойти, что ли, к Муравке?» — подумал Венсель.

Исцелив ей сына, Венсель получил приглашение «бывать запросто» и с тех пор не раз пользовался Муравкиным гостеприимством. Вот и сейчас ноги сами принесли его в Весёлый проулок. Заборов здесь не было и в помине, фасады десятка маленьких домишек смотрели прямо на улицу. Из дверей и окон выглядывали хозяйки, ожидая гостей. «Эй, молоденький-хорошенький, чего один гуляешь? Иди ко мне!» — окликали его со всех сторон. Закрытая дверь означала, что девка занята, и Венсель вздохнул с облегчением, увидев, что у Муравки распахнуто настежь. Его тоже заметили.

— Муравушка! — весело закричала простоволосая соседка, свешиваясь из окна. — К тебе гость!

Муравка выглянула, всплеснула руками.

— Господин Венсель! Заходи, мой хороший! Ты надолго или так, поболтать?

У Венселя сразу полегчало на душе.

— Можно я у тебя заночую? — спросил он.

— И не спрашивай, заходи, — ответила Муравка, запирая дверь на засов. — Для тебя завсегда гнёздышко свободно. Раздевайся да подымайся наверх.

В тесных сенцах Венсель повесил на колышек куртку и пояс с пристёгнутой к нему саблей (такой уж здесь был заведён порядок: оружие следовало оставлять внизу). За дощатой перегородкой зашуршало, и в дырочку от выпавшего сучка глянул любопытный детский глаз. Раздался шёпот:

— Кто там? Зорька, ну пусти… Ну Зорька!

Невидимая Зорька отозвалась уже вслух:

— Дядька Венс! Дядька Венс пришёл!

Дверца на жилую половину приоткрылась и Венселя обступила Муравкина детвора. Подмигнув им, он достал из кошеля ленточку смоквы, протянул самой старшей, Зорьке, и шепнул:

— Бегом домой! Мамка заругает!

Ребятня, напустив на себя испуганный вид, наперегонки кинулась прочь. Это была их уже привычная тайная игра, каждый раз забавлявшая обе стороны.

— Где ж ты там? — окликнула Муравка с чердака. — Подымайся!

Венсель улыбнулся и полез по узкой лесенке наверх.

В этом доме ему не надо было ни о чём беспокоиться, хозяйка сама знала, как ему угодить. Подчиняться ей было одно удовольствие. Ещё в сенцах она учуяла идущий от Венселя застоялый запах пота, и потому подняла в комнатку на чердаке корыто и пару вёдер горячей воды. Увидев это, Венсель едва не замурлыкал: Муравка всегда так ласково тёрла его травяной мочалкой, наивно удивляясь нежности его кожи… А на столе уже ждала миска исходящих паром щей. Но главное — у Муравки имелась восхитительная перина, огромная, толстая, набитая лёгким гусиным пухом. Нырнув за полосатый полог и во весь рост вытянувшись на мягком пуховом облаке, в чистых простынях, едва заметно пахнущих липовым цветом, Венсель снова почувствовал себя почти счастливым. А Муравка, улыбаясь ему прежде, чем задуть свечу, грустно подумала: «Ах, бедный… Ходит-то ко мне не столь зов плоти унять, сколь чтоб приголубила…»

В Муравкином доме Венселю спалось удивительно хорошо: хозяйка всегда заботилась разбудить его, чтобы накормить и отправить на службу в срок. Но в этот раз он сам проснулся до рассвета, выложил на стол серебряную монету Муравке на расходы и принялся одеваться, стараясь не слишком шуметь. Однако у Муравки был чуткий сон.

— Куда ж в такую рань? — испуганно спросила она из-за полога.

— Мне сегодня нужно сразу после открытия ворот выехать в Хребтецкий посад.

— Неужто тревога?

— Нет, что ты, — вздохнул Венсель, чувствуя, как его уверенность в успехе тает, словно утренний туман. — Я по своим делам. Понимаешь, у нас целителя убили. У него семья осталась: две жены, дети маленькие. Хочу поговорить с ними, узнать, нельзя ли им чем-нибудь помочь. Вот только не уверен, что они станут меня слушать, они ведь лесные, из Торма, а я — загридинец, чужак… Да я даже не знаю, где искать постоялый двор этого Кудеяра.

— Кто ж не знает Кудеярова двора! — воскликнула Муравка. — Первые ворота в Сквозном проулке, среди дня там всегда открыто. Послушай-ка, уж не Вожановых ли тёток ты вздумал искать?

— Точно, их, — кивнул Венсель. Осведомлённость Муравки его удивила и слегка встревожила. — Думаешь, ничего не получится?

Муравка выбралась из-за полога.

— Ну почему ж, — сказала она, подвязывая пояском серый запон и укутываясь в платок. — Найти — найдёшь, если поспешишь. Только знай, что задерживаться в посаде они не станут. Поглядят на Вожанов костёр, потом заберут из Нерского детей да коз и уйдут в лес, на подворье Вожанова брата. По-нашему обычаю женщине быть самой по себе не положено, им теперь, чтоб дурной славы не нажить, нужно поскорее в лес убираться. И уж конечно, с чужим мужчиной им говорить не с руки, не то скажут потом люди: гулящие, мол.

— А это очень плохо? — осторожно спросил Венсель.

— Это значит — ничьи жёны. Их тогда не примут в дом, и обидь их кто — вступиться будет некому. В лесу оно не так строго, там любые рабочие руки в цене, а вот в посаде ославишься — после вдоволь горя мыкнешь.

— А как же ты сама по себе живёшь?

Муравка печально усмехнулась:

— Со мною вот эдак-то и вышло. Пошла с мужем на большой торг, а его ночью в кабаке убили. Я сдуру метнулась тогда в караулку, после же меня мужнина родня отказалась к себе принять: провела-де целую ночь незнамо с кем. И отец тоже домой ославленную дочь не принял. Верчусь теперь сама по себе, и сказать должна, что хлеб мой не сладок: не все мои гости столь же хороши, как ты. Иной и пьян придёт, и грязен, как ракшас, а я всем им постель грей. И грубые попадаются, и кое-кто не заплатить норовит. А дети каждый день есть просят. И как приходит время пожилое собирать, тож никому дела нет, откуда у Муравки монеты возьмутся. Так-то, голубь мой. Я эдакой доли никому не желаю, и потому хочу тебе помочь. Возьми меня с собой в Хребтецкий посад, я с Вожановыми тётками заместо тебя потолкую. Со мною им можно, беды не будет.

Когда Торвин пришла будить Венселя, перевязочная оказалась пуста. Дежурный сказал ей, что целитель в крепостице не ночевал, но недавно вернулся и буквально миг назад выехал за ворота верхом. У посадских ворот Венселя тоже застать не удалось. Вяло позёвывающие стражи заявили, что Венсель вот прямо только что умчался по Малой Конной, и позади седла у него сидела какая-то девка. «Ну, Венсель! — подумала Торвин с раздражением. — Вечно у него всё не как у людей!»

Путь до Хребтецкого посада занял почти пол склянки. Венсель сперва пустил было Устоя вскачь, но потом спохватился, что везёт за спиной седока, и придержал ход. К счастью, Муравка ничуть не испугалась. Она, как ни странно, оказалась прекрасной наездницей: даже на галопе ловко удержалась на широкой конской пояснице, схватившись обеими руками за пояс Венселя, и ни словечком не пожаловалась ни на тряску, ни на пыль из-под копыт.

Едва въехали в посад, в самом начале проулка, ведущего от посадских ворот к воротам в Торм, Муравка легонько дёрнула Венселя за куртку и шепнула:

— Стой, мы у места.

Он послушно остановил коня. Вокруг тянулись глухие заборы с множеством разноцветных ворот без каких либо знаков и надписей. Ближе всех оказались серые.

— Нам сюда?

— Не нам, а мне, — ответила Муравка. — Помоги-ка слезть.

Венсель спешился, протянул ей руки. Устой, освободившись от двойной ноши, вздохнул с облегчением и укоризненно покосился на своих седоков, но тем было не до него.

Муравка постучала в ворота. Калиточка распахнулась, выглянул благообразный с виду мужик с самым приветливым выражением на роже. И всё же у Венселя невольно прошёл холодок по спине: этот тип был вовсе не так безобиден, как казался на первый взгляд. Нервно сглотнув, Венсель взял себя в руки и подумал: «Ну а я чего ждал? Всё правильно, на постоялом дворе должна быть охрана».

Муравка тихо переговорила с улыбчивым мужиком и вернулась к Венселю.

— Вовремя пришли, Вожановы тётки обе налицо. Нет смысла идти на Кудеяров двор вдвоём: разговаривать с тётками всё едино мне, а вход стоит медяк с человека, — деловито пояснила Муравка. Венсель протянул ей медяк, но она с улыбкой отвела от себя его руку: — Не нужно. Это ты человек, а я — так, тётка. Что спрашивать-то?

Вот тут Венсель слегка растерялся. Пока он даже в самых смелых своих планах не заходил дальше «отыскать». Помявшись немного, он нерешительно проговорил:

— Ну… Спроси, не нужно ли им чего. Вдруг, к примеру, захотят продать что-нибудь из имущества… Подворье, там… Или наоборот, может, починить что-нибудь в доме…

Муравка уставилась на него с ласковой насмешкой, подперев щёку кулачком.

— Чудо-то загридинское… С какого Маэлева облака ты к нам упал? Разве ж не знаешь, что по нашей правде тётка имуществом владеть не может? Она сама навроде имущества. Понял? Всё Вожаново имущество нынче отошло во владение к его старшему брату, который в Торме, и теперь уж только ему решать, что себе удержать, что продать, а что вовсе выкинуть за порог.

— Как, и живых людей тоже? — ужаснулся Венсель.

— Говорят же тебе, простая твоя душа: тётка — не есть человек. С неё ни спросу, ни ответу. Даже если непотребство какое сотворит, отвечать перед миром и законом станет муж или отец. Это как если лошадь кого затопчет: спрос же не с неё, с хозяина. А уж хозяин потом волен со своей скотины на своё усмотрение взыскать. Так и тётки: они самим Маэлем даны мужьям во владение. Но вот представь: достался тебе в наследство конь. Что делать станешь?

— Ездить, что ж ещё.

— А коли совсем конь завалящий? Или не ко двору?

На несколько мгновений Венсель замер неподвижно, блуждая каким-то неосмысленным взором между Муравкой и Устоем, потом вдруг просиял и спросил с улыбкой:

— А от какого коня точно не откажутся? Есть же что-то, делающее тётку ценной в глазах родни?

— Хорошо, когда молодая и детей много, значит, ещё родить сможет, — сказала Муравка неуверенно. — Если рукодельница, тоже дело хорошее…

— Ну, это от нас с тобой никак не зависит. А есть что-то ценное, что тётка может забрать с собой, если её выставят из дому? Муравушка, миленькая, подумай, как следует, ты же такая умная!

Муравка шутя пригрозила ему пальцем.

— Тю на тебя, льстец глазастый! Никто не станет у тётки забирать женские украсы и рукодельный инструмент. А они ведь могут быть куда как дороги, и из доброй стали, и даже элтовой кровью** червлёные…

— А кто может делать такие подарки, чтобы люди не осудили?

— Отец. Ну или муж.

— Муж! Всё, пошли. Я в том, как у вас в лесу положено украшаться, ничего не понимаю, придётся тебе помочь с выбором.

И, ухватив Муравку за руку, Венсель решительно потащил её к торгу. Устой, не дожидаясь, пока хозяин вспомнит о нём, словно пёс, привычно поплёлся следом.

После они вместе ходили вдоль самых дорогих лотков и мерили, торговались, покупали. Никогда в жизни ещё Муравка не прикладывала к себе таких дорогих вещиц, не примеряла руку к инструменту, годному хоть для сундучка городецкой княжны. Даже в невестах не довелось ей получать в подарки подобную красу: её милый был небогат, а отец — так и вовсе беден, как храмовая мышь. Но нынче, на время позабыв о превратностях своей непутёвой жизни, она искренне притворялась невестой богатого загридинца и играла в глупое, недоступное счастье, представляя себе, что все подарки выбираются для неё. А Венсель, ходил следом и расплачивался, не скупясь. Под конец был куплен даже красивый заплечный короб с прочными кожаными лямками, стальными замочками и тканой обивкой внутри. Сложив в него покупки, Венсель затянул ремешки на плечах Муравки и сказал:

— Ну вот, теперь иди. Отнесёшь Мальве с Белёной, скажешь, из лазарета прислали. Вожан загодя купил, а отдать не успел. А чтобы не сомневались, покажешь вот это, — порывшись немного в седельной сумке, Венсель вытянул из неё кусок бересты с надписью, сделанной рукою Вожана. Пару седмиц назад Венсель, придя на дежурство, обнаружил её под миской с сушёными яблоками: «Угощайтесь на здоровье».

Ждать Муравку обратно пришлось не долго.

— Ну как? — спросил Венсель, едва за ней закрылась серая дверь.

Муравка устало кивнула:

— Поверили.

— Не обидят их на дворе с такой поклажей?

— Что ты, это ж не просто так двор, а постоялый. Сам Кудеяр и головой, и имуществом отвечает за то, что на его подворье ничего непотребного не случится. Потому лесные к нему и идут на постой.

Заглянув виновато в погасшее лицо Муравки, Венсель осторожно взял её руку в свои ладони и сказал:

— Муравушка, ты прости, что я тебя во всё это впутал, и теперь даже домой проводить не смогу…

— Ништо, сама дойду, — отозвалась она глухо, глядя себе под ноги.

— Не сердишься?

— Нет.

— Возьми, это тебе, — и Венсель вложил ей в ладонь что-то маленькое, холодное. — Я поехал, бывай.

Проводив его взглядом, Муравка разжала руку и тихо вздохнула. На ладони её лежала толстая стальная игла с червлёным этловой кровью ушком.

Примечания:

*Пожилое - налог на недвижимость в посаде. Платится с дома, пока в нём живут. Перестали жить или перестали платить - дом становится княжьей собственностью и сносится или продаётся с торгов.

**Этлова кровь - золото.

Глава 9. Границы дозволенного

Середина травостава принесла с собой буйное цветение трав и свирепую жару. В душной тени конюшни зазвенели полчища мух.

— Барышня, покусай тебя комар! — орал десятник Одар, он же дежурный по крепостице, размахивая руками перед самым носом Венселя. — Когда это кончится? Мало того, что твоя кляча жрёт, как зубатка, и гадит, как ракшасий табор, она ещё и конюшню ломает! Ты собираешься её хоть иногда на улицу выводить?

Несмотря на пекло и середину дня, десятник был свеж, бодр и кипел жаждой деятельности. «Ненавижу тормалов», — подумал Венсель меланхолично. А вслух предложил самым миролюбивым тоном:

— Пусть дневальный вечером выведет её побегать в манеж.

— Обойдёшься, сам выводи! Тихомиру она ногу уже оттоптала! Если ещё и Ладина покалечит, кого на дневальство ставить? Тебя, что ли?

— Ладно-ладно, сейчас выведу, — вяло пробурчал Венсель. Согласился он не потому, что мечтал волочиться на вожже через всю конюшню за застоявшейся до полной одури лошадью, а потому, что иного способа отделаться от Одара не существовало. — Только ты уже пойди куда-нибудь и не дыши на меня чесноком.

Последнее, понятное дело, Венсель произнёс полушёпотом и только после того, как десятник, выплеснув на него часть своего дурного настроения, двинулся дальше, мучить дневального.

Однако следовало признать, что Одар сказал чистую правду: ставить на дневальство ему было некого. Нынче все обязанности по конюшне с горем пополам исполняли два новобранца, которых после смотра не перевели в строй. Остальной свободный от патрулей народ каждый день отправлялся в поля заготавливать сено. А те, кого даже для столь «опасной» службы не признали годными, были, и впрямь, не способны справиться с разбушевавшейся Озорницей: юный Тихомир отличался неторопливостью и тугодумием, Ладин же после неудачного падения откровенно побаивался лошадей.

Впрочем, застоявшихся лошадей Венсель тоже побаивался. Даже свою Озорницу. Увы, теперь-то он понимал, как прав был Велирад, советуя ему продать негодную к службе лошадь. Венсель не послушался тогда, пожалел расстаться с памяткой о доме, и совсем не подумал о том, что за лошадью нужен присмотр. Да, в крепостице её держали в тепле и чистоте, исправно кормили и поили, вычитая за это из жалования Венселя сколько-то монет. Только этого было мало. Дома Озорница казалась ему милой и послушной, но ведь он ездил на ней лишь от случая к случаю, получая кобылку посёдланной из рук конюха и после езды возвращая ему же. А всё остальное время каждый день кто-то садился на неё верхом, обучал, воспитывал, выгуливал… За несколько лун истосковавшаяся по простору и движению лошадь растолстела, одичала и превратилась в непослушное, нервное существо, мечтающее вырваться из тесных стен на свободу. Едва увидев своего хозяина, Озорница заложила назад уши, зло взвизгнула и ударила задними копытами в перегородку. «Ничего себе», — подумал Венсель.

Заходить в стойло как-то сразу расхотелось. Подумав немного, он вынул из-за пазухи морковку, быстро наговорил на неё успокоительный заговор и протянул на раскрытой ладони.

— Озорница, девочка, а вот смотри, что у меня есть.

Кобыла покосилась недоверчиво, не спеша брать угощение.

— Морко-о-вочка, сла-аденькая…

— Правда, что ли? — вдруг раздалось у него за плечом, и десятникова рука ловко выцепила морковку из-под самого носа Озорницы. Венсель тоскливо пронаблюдал, как заговорённое лакомство с хрустом исчезает во рту Одара. Некоторое время ничего не происходило, а потом по лицу дежурного по крепостице разлилась умиротворённая улыбка.

— Знаешь, что, Барышня? — сказал он вдруг на удивление спокойно и тихо. — Давай я сам твою клячу вечерком выгуляю. Эх, погодка-то нынче славная какая…

Браслет на его запястье завибрировал. Взволнованный голос на другом конце сообщил:

— Рискайская Торм — крепостице.

— Крепостица на связи, — сказал Одар, продолжая всё так же безмятежно улыбаться.

— Пришли кого-нибудь из резерва. Нужна замена на вторую тропу.

— Принято.

Ничуть не волнуясь и не переживая, Одар слегка похлопал Венселя по плечу и сообщил ему ласково:

— Собирайся, Барышня. В резерве у нас нынче только ты.

Вскоре Венсель, злой, как оса, мокрый от пота, в жарком подкольчужнике, чужом шлеме и с копьём наперевес, подъехал к воротам в Торм. Устой на ходу яростно гонял хвостом слепней. У ворот их уже ждали: рядом с постовыми топтался одинокий верховой. Это был Чирок.

— Венс? — воскликнул он удивлённо. — Ну и какого ящера мы Равлика в лазарет услали? Ты бы его и на месте подлатал.

— Так ведь Одар, ящеров сын, не сказал, кого к нам шлёт, — хмуро отмахнулся старший поста. — Да и вообще, не всё ли тебе едино, с кем по кустам шариться? Топайте отсюда, освобождайте проезд.

«Ненавижу приоградцев», — мрачно подумал Венсель.

Чирок, похоже, не особо обрадовался смене напарника. Кисло оглядев едущего рядом Венселя, он буркнул:

— Шлем поправь. И копьё упри пяткой в стремя, чего ты им размахиваешь.

Большая Конная тропа вскоре свернула в лес, и чем дальше уходила она от Ограды, тем прохладнее становился воздух, гуще тень и ароматнее травы. Вместо слепней вокруг тоненько зазвенели комары.

— Тихо как, — сказал Венсель. — Здесь что, вообще никто не живёт?

Ехавший впереди Чирок ответил, не оборачиваясь:

— Толку-то селиться у тропы? Проходной тракт, никакого покою…

— Где тогда прохожие? По-моему, вокруг перестрелов на десять нет никого, кроме нас с тобой.

Теперь уж Чирок обернулся и смерил едущего сзади Венселя мрачным взглядом.

— Слышь, Барышня, ты что, совсем из круга времён выпал? Завтра Маэлев день. Нормальные люди по домам сидят, к празднику готовятся, — и, тяжко вздохнув, Чирок подвёл итог: — А ненормальные служат в гарнизоне и потому пошли в патруль.

Венсель удивлённо похлопал ресницами, согнал с носа комара и спросил:

— Разве ночью будет праздник, как в Щедрец? Вроде, в посаде всё тихо…

— И не странно. Из посада всех ещё со вчера как ветром сдуло. Кто родом из лесу, подались за Ограду, к живой воде поближе. Гадать станут, костры жечь. А кто не лесной, те пойдут Маэлеву ночь встречать в полях, у Ночь-реки.

— Значит, у нас в ночь будет усиление?

— Не, к ящеру. Наше дело — держать порядок в посаде. А уж что там народ чудит за Оградой — то его собственная забота. В ночь служба будет обычная: пара в патруль, пара в резерв да постовые у ворот. Для остальных даже посадские ворота подержат открытыми до полночи, чтоб ушли праздновать к родне.

Помолчав немного, Чирок снова вздохнул и проворчал недовольно:

— Равлик, поганец, небось уже домой мчится. Там ведь мастеру Итану работы на пол чиха.

— А что с ним случилось?

— Да кура клюнула!

— Кура? — Венсель почувствовал, что окончательно перестаёт что-либо понимать. — Какая кура?

— Дикая*. Мы спустились к Чигарке коней попоить, а она там в камышах, с цыплятами. Равлик думал было цыплёнка поймать на жаркое, а квочка его как в плечо долбанёт… Прям клок мяса выдрала. Тут уж, ясно дело, стало не до жаркого. Скакали мы от этой твари во всю прыть. Хорошо хоть, она за нами из лесу не выскочила, так только, отогнала от выводка и угомонилась. А Равлику мы кое-как плечо перетянули, чтоб кровища не хлестала, и он почесал в лазарет.

— А как вы собирались жарить цыплёнка? — спросил Венсель, демонстрируя совершенно неуместное любопытство. — Он ведь к вечеру успел бы протухнуть.

Чирок поморщился слегка, помолчал, потом всё же решился и сказал, глядя напарнику прямо в глаза:

— Послушай, Венс, ну чего тут патрулировать? Лес пустой. Нынче не то что разбойники, ракшасы и те по домам сидят. Поехали бы к Бодуну, нам бы там цыпляка и зажарили. Да и так туда тоже можно, лишь бы монеты водились. У тебя с собой хоть пяток медяшек есть?

Венсель без особой надежды пошарил в седельной сумке, ничего не нашёл и отрицательно помотал головой.

— Эх, — вздохнул Чирок, разом поскучнев.

— Медяшек точно нет, — сказал Венсель. — Есть один медяк.

Чтобы добраться до Малого Бодуна, пришлось спешиться и вести лошадей в поводу сквозь кусты, ветви которых смыкались над головами людей в зелёную арку. Устой явно хорошо знал этот путь. Пока Венсель ломал голову над тем, как убедить своего высоченного коня пригнуть голову, тот сам наклонился, прижал ушки и ловко юркнул в лесную галерею. Всадник, вцепившись в повод, самым несолидным образом поволокся следом. Жаль только, стёжка была узковата для двоих, так что шёл по ней всё больше Устой, Венселя же тащило по самому краю, и с одной стороны молодые ветки весело хлестали его по боку, а с другой — конь пихал на ходу плечом.

К счастью, долго бежать по кустам не пришлось. Стёжка вывела на небольшую поляночку, посреди которой стояла ветхая изба, окружённая покосившимся невысоким тыном. Привязав лошадей снаружи к колышкам, патрульные зашли на кабацкий двор. Чирок тут же резво погрёб в избу, а Венсель остался на дворе, сторожить лошадей и разглядывать прочих посетителей заведения. Их было немного: угрюмый охотник самого бандитского вида, два юнца, да ещё на лапнике под стеной валялся пьяным в дым кто-то из гарнизонных.

Чирок вскоре вернулся с двумя здоровенными деревянными кружками, в которых плескалась какая-то мутная пенистая бурда. Сунув одну из кружек Венселю, он воскликнул радостно: «Налетай, холодненькая!»

Услышав его голос, чёрная куртка на лапнике зашевелилась. Парень сел и уставился на патрульных мутным взглядом. Разглядев его лицо, Венсель замер, словно лягушка перед ужом, а Чирок едва не подавился самобулькой. Это был их взводный, Велирад! И несмотря на полное окосение, он их явно узнал.

— А, Чирок, — проговорил он с трудом, еле ворочая языком, и призывно помахал рукой. — Иди-ка, иди-ка сюда. И ты, Барышня, тоже. Что, подпустили в портки?

Чирок с Венселем обменялись встревоженными взглядами, а Велирад гоготнул пьяненько и, прищурив глаз, продолжил:

— Давай-давай, топай. Исполняй приказ старшего по званию. Самобульку жрёте, ракшасьи дети… Не бздите, ничего вам за это не будет. Думали, Велираду невдомёк, где его парни службу коротают? Сам грешен, тоже в патрули ходил… Дай сюда.

Велирад выдрал из рук Венселя кружку, сделал из неё могучий глоток, скривился и вынес вердикт:

— Дрянь. Редкостная отрава.

С этими словами он пихнул кружку обратно Венселю, едва не окатив того остатками самобульки. А потом добавил:

— Жизнь вообще дрянь. Думаете, нацепили железки на пояс, так уж сразу стали крутыми? А вот и нет. Вас обоих убьют. Да, нечего на меня так глазеть. Меня тоже. Рано или поздно это со всеми случается, кто взял железяку в руки. А ну дай сюда, что ты там пьёшь, — Велирад приложился к кружке Чирка, опустошил её, прикрыл глаза и печально подвёл итог:

— Гадость.

— Венс, сделай что-нибудь, ты же маг, — еле слышно прошипел Чирок, косясь на напарника.

— Да что тут сделаешь? — тоже шёпотом возмутился Венсель. — Мороком прикрываться уже поздно!

Чирок недовольно сверкнул на него глазами. Велирад вдруг снова вышел из оцепенения и громко заявил:

— Думаешь, я не слышу, что ты там бормочешь? Ха… А действительно, не слышу. Да и какая к ящеру разница…

Замолчав, он замер, словно заснул сидя. Венсель с Чирком слаженно и беззвучно отступили на шаг назад, но Велирад тут же распахнул глаза и снова уставился на них.

— Ты, — указал он пальцем на Венселя. — Думаешь, раз маг, тебе всё можно? Дай сюда!

Кружка Венселя снова сменила владельца, и на этот раз показала дно. Осушив её, Велирад утёрся рукавом и хрипло спросил:

— Осуждаешь?

— Никак нет, — торопливо отозвался Венсель.

— Осуждаешь, — повторил взводный уже утвердительно. — Думаешь, вконец Велирад изракшасился, последний ум пропил. А кто ты такой есть, чтобы меня осуждать? Сопляк, и ничего более. Врезать покрепче — мокрого места не останется, — глаза Велирада налились нехорошей краснотой. Еле уловимым движением он вдруг крепко вцепился в полу Венселевой куртки. Рывок — и Венсель оказался сидящим на лапнике в опасной близости от своего командира.

— Да не боись, не прибью, — сказал Велирад уже почти дружелюбно. — Я те лучше совет дам. Брось таскаться за поморийкой, не пара она тебе. Понял?

Опасаясь возражать, Венсель кивнул, однако Велирад и не подумал угомониться.

— Чего киваешь? — заорал он, сгребая Венселя за грудки. — Ну чего ты киваешь, чучело? Ни ящерицы ведь не понял! Ровню себе ищи! Из своих, такую же цацу загридинскую, как сам ты есть! Вот будет на Дожинки** турнир в Городце, езжай на княжье празднество, и там себе ищи. А Торвин забудь. Муж с женой должны быть из одного муравейника, — как видно, растратив на эту вспышку остаток сил, Велирад вдруг обмяк, сполз к Венселю в объятия и забормотал тихо, перемежая слова всхлипами и вздохами:

— Я ль её не любил? И чего ей, стерве, не доставало? Ни курей тебе, ни коз доить, ни прясть-ткать до одури… полной хозяйкой в доме… Из украс что глянулось — покупай и носи, мужнин кошель стерпит… К фонтану язык чесать — да на здоровье, я и не следил… А она… Эх…

Выслушивать эти невнятные пьяные откровения Венселю было стыдно и неприятно, освободиться же не представлялось возможности. Приняв для себя решение, он зажмурился, провёл рукой над головой Велирада, потом повторил движение ниже, ещё ниже, жёстко провёл кончиками пальцев по коже, словно расчёсывая волосы редким гребнем… Венсель снова и снова повторял это движение, до тех пор, пока Велирад не затих, расслабившись, и не сполз на лапник.

— Венс? — осторожно окликнул его Чирок.

Венсель обернулся. Чирку ещё ни разу не приходилось видеть целителя за работой, поэтому он вздрогнул и невольно подался назад, едва сдерживая страх. Со знакомого лица на него вдруг посмотрели равнодушные глаза странной твари, не имеющей никакого отношения к людям. Отодвинувшись от Велирада, жуткий чужак опустил ладони на землю, и тут же из затоптанной почвы двора густо полезла уродливая колючая поросль. Увидав, что творится, юнцы-тормалы побросали кружки и живо смылись в лес. Пожилой охотник только глянул неодобрительно и сотворил в сторону Венселя охранный знак. Взяв себя в руки, Чирок снова позвал:

— Венс!

Венсель вздрогнул, отряхнул руки. На Чирка снова смотрел привычный и знакомый Барышня, разве что слегка побледневший и с усталой синевой под вполне человеческими светло-карими глазами.

— Фух, — с облегчением вздохнул Чирок, — слава Маэлю! Примерещится же ящер знает что… А чего это ты над Велирадом сотворил?

— Он слишком много пил в последнее время, так нельзя. Я почистил его. И знаешь… Прежде мне не приходилось вмешиваться во внутренние потоки тонкого тела, я даже не был уверен, получится ли.

— Так получилось?

— Да. Теперь ему будет противно хмельное.

— Вот удружил-то, — буркнул Чирок. — Он ведь весь взвод за компанию заговеться принудит.

Однако Венсель не услышал ворчания сослуживца и продолжил рассказывать своё, мечтательно глядя куда-то в лес:

— Самое главное — мне удалось выровнять течение его силы. Оказывается, неразумные состояния, все эти обиды, сожаления о прошлом, данные самому себе нелепые зароки — всё можно править. Только неприятно было очень, как будто вскрыл огромный нарыв.

— Слушай, Венс, — чуть смущённо поинтересовался Чирок, — а ты не можешь заодно слегка подправить Велираду память? Пусть бы забыл о том, что нынче видел нас тут.

Венсель задумался ненадолго, а потом сказал уверенно:

— Нет, не могу. Слишком сложно. Воспоминания — это ведь даже не сами потоки силы, а эхо от них. И без того велика вероятность, что Велирад решит, будто видел нас с тобой во сне.

Чирок ещё раз покосился на спящего и кивнул.

— Лады. Тогда поехали отсюдова, проверим тропу, — и добавил с невесёлой улыбкой: — Готовься, Барышня, ночевать нам с тобой нынче в холодной. Этот ракшасий сын никогда ничего не забывает, как бы он ни был пьян.

Вопреки мрачным прогнозам Чирка, ничего страшного не произошло. Внезапно вынырнув из запоя, Велирад к вечеру вернулся в крепостицу трезвым, как утренняя роса, и рьяно взялся за наведение порядка в своём хозяйстве. Много кому досталось за огрехи в службе, но Венселя с Чирком гроза в этот раз обошла стороной. Венсель ходил в задумчивости и был рассеян больше обычного, Чирок тихо радовался своей удаче, но оба, не сговариваясь, помалкивали о произошедшем у Малого Бодуна. И правильно делали, потому что Велирад, действительно, ни о чём не забыл.

А жизнь понемногу шла своим чередом. Вскоре в гарнизонном лазарете случилось пополнение: вербовщик разыскал и привёл новичка с целительским даром. Звали его Пригляд. Это был простой парень из приоградского сельца, с детства обладавший умением заговаривать боль и затворять кровь. Как и почему у него это выходит, он даже не пытался понять, не пытался и научиться чему-либо ещё.

Во взводах, несмотря на крепкое сложение и недюжинную силу, новенького живо прозвали Славницей Приглядой, и шутили, будто злая загридинская Барышня тиранит бедняжку почём зря. Конечно, это было не так, но Венсель теперь с тоской вспоминал весёлые деньки службы с Вожаном. Простодушного Пригляда любая магия сложнее охранного знака приводила в трепет. Венселя он почтительно называл «мастер Венсель», безропотно исполнял любые поручения, держал себя тихо и скромно, но дружбы между младшими целителями так и не получилось.

Отшумел травостав, понемногу надвинулась сушь. Жара из свирепой превратилась в ужасающую. Травы высохли, листья деревьев побурели и съёжились, опустели репища и поля. Однажды Пригляд принёс в лазарет снопик колосьев и поставил его на полочку против окна.

— Это зачем? — удивился Венсель.

Пригляд ответил, скромно опустив глаза:

— Праздник завтра, Дожинки.

Немного помявшись, он сделал над собой усилие и добавил едва слышно:

— Вам бумаги на столе. Взводный Велирад передать велели.

Понимая, что выспрашивать у Славницы подробности бесполезно, Венсель поскорее взял со стола листы. Это оказались подписанная ротным увольнительная на три дня и приглашение на праздничный бал в Городце. На обратной стороне увольнительной размашистым почерком Велирада значилось: «Гуляй, Барышня, и помни мой совет».

Бал на Дожинки и всеобщее гульбище проходили в Городце каждый круг, сразу после турнира и большой ярмарки. Простецам дозволялось веселиться вечером на просторе, прямо рядом с торгом и ристалищем, а для чистой публики устраивали танцы в княжьем саду. Строго говоря, и для простецов, и для благородных это была большая ярмарка невест. После Дожинок неизменно во множестве заключались сговоры и помолвки, а бал в саду к тому же проходил в присутствии и под покровительством княжеской четы, так что попасть на него для молодёжи из благородных домов было большой честью. В этом круге празднество ожидалось особенно пышным: его намеревался почтить своим присутствием наследный княжич с женой. А так как княжна родом была из Западной Загриды, среди приглашённых оказалась и загридинская знать.

Осознав, что на балу он может встретить родню и старых знакомых, Венсель взволновался не на шутку. Прежде всего следовало придумать, во что одеться. Парадное платье, привезённое из дома, неожиданно оказалось ему тесно в плечах, а единственная приличная рубашка, побывав пару раз на портомойне, превратилась в неприличную. В полной панике Венсель кинулся к Торвин, но та впервые ничем не смогла ему помочь.

— Прости, Венс, я понятия не имею, в чём полагается танцевать на балах, — сказала она, продолжая спокойно полировать кинжал. — Сгонял бы ты к портному, в Городец.

Следовать совету Торвин было уже поздно, но Венсель подумал, что иголка в умелых руках вполне может сотворить чудо с его старой одёжей, и бросился к Муравке. Однако и там его ждала неудача: дверь её домишка уже в который раз оказалась заперта. Потоптавшись на пороге, Венсель ни с чем побрёл назад, в крепостицу.

Едва он скрылся за поворотом проулка, к двери Муравки подошла её соседка. Она сердито стукнула по доскам кулаком и спросила:

— В уме ли ты, подруга? Чего заперлась? Отвадишь красавчика, а ведь он тебе за кажинную ночку платил серебром, точно князь. Где ещё такого гостя найдёшь?

— И пусть бы отвадился, — грустно отозвалась Муравка из-за двери.

— Ну точно сдурела! — всплеснула руками соседка. — А ну отворись!

Муравка со вздохом отодвинула засов. Её подруга проскользнула в сенцы и тут же спросила настырно:

— Э, да ты, никак, плачешь? Уж не обидел ли тебя чем твой хвалёный загридинец?

— Не обидел.

— Чего ж тогда от него хоронишься, а сама тишком слёзы льёшь?

— Ах, Купава… Не надо б ему ко мне привыкать. Ему б жениться на хорошей девке, а сюда позабыть дорогу.

— Вот и окрути его, да съедь отсюда мужней женой. За таковским мужем никто тебе сраму припомнить не посмеет.

Муравка шмыгнула носом и сказала твёрдо:

— Не могу. Я уж двадцать пятый травостав проводила, в няньки Венселю гожусь, не в жёны.

— Так и что ж? Парень-то прост, как дрозд, он твоих кругов считать не станет, да и на лбу они у тебя не написаны.

— Как знать, может, ты и права. Только себя мне обмануть не удастся. Да и пред Небесными Помощниками стыдно.

В итоге спас Венселя от одёжных мучений всё тот же взводный Велирад. Столкнувшись с целителем на конюшне, он поинтересовался, почему это у молодого человека, приглашённого к завтрашнему вечеру на бал, такой унылый вид. А когда узнал причину, тут же сказал: «Было бы из-за чего киснуть. Идём, померишь моё.»

Жил Велирад в чистой части посада, в собственном весьма просторном доме, и притом недалеко от крепостицы. Ростом он был выше Венселя и заметно шире в плечах, но зато у него в прислугах оказалась замечательная тётка. Хоть кругов ей было уже, верно, за сто, она живо уяснила, в чём сложность, достала из сундука нитки и иглу и, наметив прямо на Венселе необходимые исправления быстрыми стежками, пообещала к утру привести одёжу в должный вид.

Но как только вопрос с одёжей разрешился, Венсель мигом вспомнил, что дурно танцует, не помнит, кому, как и в какой последовательности полагается кланяться, и вообще, подзабыть успел, в какой стороне находится Городец… Терпеливо выслушав весь этот беспорядочный поток мыслей, Велирад просто скомандовал:

— Спать. Немедленно. От вечернего построения свободен. Завтра сдам тебя с рук на руки Итану, и он, будь уверен, проследит, чтобы ты попал, куда надо, и там танцевал, а не подпирал деревца.

— А почему вы не хотите поехать на бал сами? — спросил Венсель, заметив приглашение, аккуратно пристроенное на посудном поставце.

В ответ Велирад вдруг несолидно фыркнул:

— Да ну… Это всё для молодняка, кому на девок потаращиться, себя показать… Я уж соломенный вдовец, а не жених. Нагулялся, хватит.

Следующий вечер начинался похожим на дивный сон. Княжий сад был прекрасен: даже в сушь сумерки здесь дышали прохладой. Заботливо поливаемые цветы наполняли воздух тонкими ароматами, фонари подсвечивали дорожки, оставляя достаточно места для загадочной полутьмы, а в кустах живых изгородей зелёными огоньками поблёскивали светлячки. Особенно хорош был освещённый со всех сторон факелами помост для танцев. Но пока бал ещё не начался, скрытый в полумраке оркестр играл тихо, и ещё ярче помоста светились места для владельцев сада. На них сидел сам князь со всем своим семейством, торжественно принимая приветствия от гостей. Распорядитель объявлял имена и титулы вновь прибывших. Гости проходили через помост между факелами, приближались по одному или парами, элегантно кланялись, некоторые даже удостаивались короткой беседы, а потом спускались в уютные галереи по сторонам, где для дам были поставлены скамьи, и безмолвные слуги разносили напитки. Здесь Венсель увидел и своих родителей, и сестрицу Амели, и даже несравненную Мюриэль… Ах, как жутко становилось на душе от одной мысли, что скоро в свет факелов придётся выйти и ему самому! Пройти перед всеми, на глазах у князя, под любопытными взорами хорошеньких девушек и придирчивыми — их родни… Даже от мыслей об этом руки начинали дрожать, ноги слабели, а спина покрывалась холодным потом. Словно и не было семи лун службы в гарнизоне и самостоятельной, взрослой жизни, которая, как казалось Венселю, научила его без трепета переносить чужие взгляды. Увы, снова он чувствовал себя неловким и никчёмным юнцом, и жалел, что послушался Велирада, согласившись участвовать в этой выставке для красивых и уверенных в себе.

Впрочем, вспомнить о Велираде оказалось весьма полезно. Венселю подумалось, что на деле не так уж и трудно управлять течением чувств и мыслей других людей. Один раз ему уже удалось погасить в человеке недобрый поток. Почему бы не попробовать ещё раз, только действуя в более приятном направлении? Будет даже легче, чем тогда, в лесу, ведь в княжий сад все собрались, чтобы отдохнуть и развлечься, а значит, скорее помогут ему, чем станут противиться. Надо лишь выбрать нужный поток, слегка подтолкнуть, и он станет казаться людям воспитанным и милым, несмотря на то, что каждый увидит своё. Тогда уже не важно будет, споткнётся ли он на помосте и достаточно ли низко поклонится какому-нибудь внучатому племяннику княжьей тёщи. Решив не тратить больше времени на пустые размышления, Венсель вздохнул глубоко, взглянул на собравшихся у помоста глазами силы…

… и всё удалось. На представлении князь благосклонно кивнул ему, а юная княжья дочь приветливо улыбнулась. «Интересно, большой ли наглостью будет пригласить её на танец?» — подумал Венсель, спускаясь с помоста.

Венсель понял, что управлять эмоциями людей совсем не трудно. И никто ничего не заметил, только мастер Итан посмотрел на него с улыбкой, да удивлённо покосился князев придворный маг.

Быть любимцем барышень и притом не возбуждать неприязни у их кавалеров оказалось на редкость занятно. Едва Венсель оказался среди гостей и подошёл поздороваться со своими родителями, Мюриэль с сестрицей Амели захватили его в плен. Слетелись со всех сторон и прочие знакомые барышни. Вскоре Венсель обнаружил, что ему, словно придворной красавице, впору заводить себе бальную книжку, чтобы не запутаться, когда и с кем он нынче обещал танцевать. Но на первый танец он пригласил Джоли, виновницу столь многих перемен в своей жизни. Пожалуй, Венселю даже следовало быть ей благодарным, однако им вдруг завладело озорное желание хоть слегка отомстить насмешнице за всё испытанное по её вине. Потратив чуть больше силы, он превратил лёгкую симпатию с её стороны в горячий интерес, и теперь девушка с довольным видом висла у него на руке, не сводя с его лица влюблённых глаз. А Венсель уже размышлял о том, как непременно проучит заодно и гордячку Мюриэль.

Наконец, настало время танцев. Поставцы с факелами отодвинули к краям помоста, а бальный распорядитель пошёл вдоль галереи, объявляя первый танец.

— Павана, господа. Прошу становиться для паваны. Господа, приглашайте дам.

Мастер Итан вдруг подошёл к матушке Венселя и с элегантным поклоном протянул ей руку. «Неужели согласится?» — подумал Венсель. Несомненно, нынче был вечер чудес. Его строгая матушка улыбнулась и вложила свою маленькую затянутую в лиловую перчатку ручку в ладонь целителя. «Куда они! — ужаснулся про себя Венсель. — Оба ведь старые!» А мастер Итан уже вёл свою даму к месту, где строились пары, готовясь с первыми звуками музыки начать движение.

Честь открыть бал, конечно же, принадлежала наследному княжичу и его жене. Второй парой встали Итан с Амидэ. Сгорая от неловкости за них, Венсель кусал губы. Его мать ещё красила волосы и шнуровала туго корсет, да и лицо её не вовсе утратило былую миловидность, но в окружении юных девушек делались ясно видны следы, оставленные на ней временем. Мастер Итан, следуя моде, распустил косу и вырядился в обтягивающий фигуру котт, но от этого только виднее стала седина в его волосах и заметнее чуть выпуклое брюшко. Но стоило музыке зазвучать, а парам — двинуться через помост, всё изменилось волшебным образом, хоть магия была здесь ни при чём. Без сомнения, вторая пара вела танец, притягивая все взоры и радуя сердца. И это уже были не пожилой гарнизонный целитель и стареющая провинциальная красавица, а Рыцарь и его Прекрасная Дама. Затаив дыхание, Венсель любовался их точными, слаженными движениями, с восхищением наблюдал, как легко и красиво они следуют звукам музыки, а потом внезапная догадка пронзила его, точно стрела. «Да неужели никто больше не замечает?» — подумал он взволнованно. Но вокруг все были заняты только собой. А потом Джоли сердито шепнула ему: «Ну же, Венсель! Нам начинать».

Когда танец закончился, наваждение развеялось. Пары смешались, оркестр заиграл ритурнель***. Мастер Итан, проводив свою даму на прежнее место, поблагодарил её за танец поклоном, в ответ получил сдержанный кивок, и они чинно разошлись в разные стороны. «Может, я ошибся и выдумал невесть что? — думал Венсель, готовясь к котильону с Мюриэль. — Конечно, между ними и быть ничего не может. Просто эти двое очень хорошо умеют танцевать».

Первые десять танцев Венсель просто забавлялся, убеждая девушек, что он очень нравится им и отлично танцует, но потом ему это приелось. Барышни поддавались слишком легко и после так уныло однообразно изображали смущение и стреляли глазками, что вызывали одну лишь скуку. Ещё более неприятным казалось то, что на самом деле они вовсе не были такими скромницами, какими старались выглядеть. Венсель нарочно дразнил их, распаляя интерес, и чем дальше, тем больше удивлялся их умению лицемерить.

Трудно сказать, как далеко зашли бы его опыты, если бы не вмешательство мастера Итана. Аккуратно вклинившись между Венселем и поедающей его хищным взглядом Мюриэль, он с вежливым поклоном сказал:

— Простите, юная госпожа, я вынужден ненадолго похитить у вас своего ученика. Венсель, на пару слов.

Отведя Венселя чуть в сторону от факелов, музыки и празднично разодетых гостей, Итан взял его за плечи развернул к себе и спросил, внимательно и строго заглянув прямо в глаза:

— Не пора ли остановиться? Это уже выходит за рамки безобидных забав.

Венсель ответил дерзко:

— Разве все эти принаряженные коровы не затем сюда сбежались, чтобы поохотиться на мужчин? Я всего лишь даю им шанс поточить когти, не разбив сердце какому-нибудь неосторожному растяпе.

— А ты не находишь, что это нечестно по отношению к девушкам? Вспомни, самому тебе не слишком понравилось быть игрушкой в руках Мюриэль.

— Они ни о чём не догадаются. А догадаются — так поделом им. Не слишком-то Мюриэль заботилась о моих чувствах, когда я был в её власти. Пускай теперь почувствует…

— Хватит, довольно, — устало сказал Итан и нарисовал в воздухе перед лицом Венселя странный охранный знак. — Скоро тебе самому будет стыдно за свои выходки и злые слова.

Сила вдруг вырвалась из-под контроля. Золотые потоки, с рождения окружавшие Венселя послушным и удобным коконом, понеслись мимо, будто вода в горной реке. А потом они начали таять: сперва потускнели, после и вовсе погасли. Мир изменился, утратил ясность и глубину. Непонятными сделались голоса животных и птиц, ослабели запахи, стали глуше звуки, словно на голову Венселю набросли мешок из тонкой поволоки, а потом ещё один, чуть потолще, ещё, и ещё… Не на шутку перепугавшись, он раз за разом делал попытки звать силу, уловить хоть слабый её отблеск, но ничего не выходило, только накрыла внезапная слабость и потемнело в глазах. Итан осторожно придержал его за плечи, не позволив упасть, усадил на скамейку. Придворный маг возник рядом, словно сгустился из темноты, и поинтересовался вкрадчиво:

— Всё в порядке? Помощь не требуется?

— Благодарю, Гардемир, — отозвался Итан спокойно. — Ничего существенного не произошло. Запах маттиол**** нынче слишком силён, и от этого мой ученик почувствовал себя дурно. Будь любезен, попроси кого-нибудь принести воды.

Спровадив мага, Итан снова занялся Венселем: сел рядом, осторожно провёл рукой по его спине.

— Спокойно, друг мой. Дыши глубже и не делай резких движений. Телесное недомогание скоро прекратится. Пойми, Венсель, свободу воли других живых существ и их право следовать своей судьбе нужно уважать. Есть грань, за которой даже целительство превращается в некромантию.

— А им почему-то можно было издеваться надо мною, — с трудом проговорил Венсель.

— Они творили свою судьбу, а не вмешивались в твою. А ты только что именно вмешивался, управлял чужими потоками силы, словно младенец, вздумавший править повозкой.

— Я умею править этой повозкой.

— Тогда всё гораздо хуже. Это путь на тёмную сторону, к ракшасам. Считай, что сегодня ты сделал по нему первый шаг. Если тебя это не слишком огорчает, скажу также, что придворный маг, охраняющий княжескую семью, не спроста заинтересовался тобой. Так что для твоей же безопасности я наложил на тебя временное связывающее заклятье. Не нужно сопротивляться, извлеки из этого пользу. Поисследуй области восприятия, доступные обычным людям. Возможно, ты сделаешь для себя пару-тройку интересных открытий.

Примечания:

*Дикий кур - не летающая птица отряда куриных, живёт в лесной части Занорья. Размером пташка примерно со страуса эму и весьма агрессивна. А в остальном - курица как курица.

**Дожинки - праздник в честь окончания жатвы.

***Ритурнель - вступительный отыгрыш, подсказывающий парам, каким будет следующий танец.

****Маттиола - цветок, ночная красавица.

Глава 10. Золото превращается в черепки

После бала Венсель не захотел остаться ночевать в Городце. Связывающее заклятие ослабело, и теперь волнение потоков силы вокруг мучило его, словно свет — узника, внезапно выведенного из темницы. Он чувствовал себя усталым, взбудораженным, и остро нуждался в уединении. Наскоро простившись с родными и пообещав матушке в первый же отпуск приехать погостить, Венсель забрал из княжьих конюшен Устоя и выехал на Рискайский тракт.

Как хорошо было за городом! Лунный свет серебрил поля, тёплый ветер гладил сухие травы. Всё вокруг дышало покоем, и спокойны были простые мысли идущего шагом коня. Отъехав подальше в степь, Венсель остановился, ослабил подпруги и пустил Устоя пастись, а сам лёг в придорожную траву. «О Маэль, как прекрасен мир, — думал он, разглядывая звёздное небо над собой. — Какой я счастливец! Эти звуки, запахи, течения силы… Я и не думал прежде, что настолько богат! Люди живут, не чувствуя даже сотой доли того, что дано мне просто так, без всяких условий… Как могут они быть счастливыми, слепые, глухие, запертые в своих телах, словно в темницах без окон и дверей? Что даёт им смелость искать свой путь ощупью? Лишившись силы навек, я бы, верно, умер от тоски».

Медленно, словно входя в студёную воду, Венсель сам, по своей воле попробовал вернуться в связанное состояние. Темнота вокруг сделалась для него глухой и враждебной, а земля — неуютно твёрдой. Только хруст травы на зубах коня остался добрым, мирным звуком, не дающим почувствовать себя затерянным в ночи. «Да, лошадь — это крылья человека, — подумал Венсель, с удовольствием вновь открываясь свободному току силы. — Интересно, кто был тот маг, что первым сумел заключить договор с народом лошадей? Они прекрасны, но слишком многое потеряли, доверившись людям. Ни за что не сделаю такой же глупости. Никому больше не позволю себя связать».

Уже за полдень, вернувшись в Рискайскую крепостицу, Венсель первым делом отправился на конюшню. Он думал проведать Озорницу, но обнаружил её стойло пустым.

— В манеже она, — не дожидаясь вопросов, пояснил дневальный. — Бегает, и здорово так… Иди, посмотри.

Бегала Озорница, понятное дело, не одна, вместе с нею был десятник Одар. Он стоял посреди манежа и приговаривал ласково: «Ай, девочка! Ай, хорошо», а Озорница, красиво выгнув шею, описывала вокруг него вольты упругой летящей рысью. В руках Одар держал конец пристёгнутой к конскому оголовью вожжи, но кобыла и не думала натягивать её, она сама вымеряла круг так, чтобы не причинять ни себе, ни человеку неудобств.

Увидев Венселя, Одар скомандовал протяжно: «Ша-а-а…» Озорница покладисто перешла на шаг и с хитрым видом повернула в центр манежа ушко. «Ладно уж, иди ко мне», — разрешил Одар. Кобыла подошла, получила кусочек репки, и только после этого настороженно покосилась на Венселя. Тот протянул было руку, чтобы погладить её, но она ловко уклонилась и отступила на шаг назад.

— Привет, Барышня, — сказал десятник, нежно почёсывая сунувшийся к нему под руку Озорницын нос. — А я думал, тебя нынче не будет. Вот, кобыль твою вывел погулять. Ты не против?

С трудом подавив вспышку глупой ревности, Венсель кивнул:

— Гуляй, я только за.

— Слушай, продай мне её, а? Тебе ж всё едино некогда с ней вожжаться…

— А тебе на что?

— Мой Ратник староват стал, замену ищу, чтоб в дальние выезды его не гонять.

— Велирад, вроде, говорил, что Озорница в строй не годна.

— А, пустяки. Не обучена — это да. Ну так я обучу. Она умненькая на диво, и покладистая притом. Я прежде слышал, что тивердинские кони умнее и на работу отдатливее прочих, но пока сам не увидал, не верил. Так что, продашь?

— Я подумаю, — вздохнул Венсель.

Однако думы о судьбе Озорницы недолго занимали его голову. Стоило Венселю заглянуть в перевязочную, грустные мысли как ветром сдуло, и юному магу пришлось призвать на помощь всё своё самообладание, чтобы не запрыгать на пороге, словно щенок, увидевший мяч. В его комнатушке, на лавке перед окном, сидела Торвин с книгой в руках!

Полюбовавшись немного на то, как она читает, Венсель нарочно скрипнул дверью. Его гостья подняла глаза, и тут же строгая сосредоточенность на её лице уступила место улыбке.

— Венс! Как хорошо, что ты вернулся. Смотри, какую интересную вещь я нашла в кладовой у дядьки Злотана.

Венсель подошёл, и увидел лежащий на подоконнике затрёпанный фолиант без обложки.

— Ого, — сказал он удивлённо. — Да это же поморийские руны!

— Ты умеешь их читать? — деловито поинтересовалась Торвин.

Чуть погревшись в тепле её одобрительного взгляда, Венсель ответил смущённо:

— Не то чтобы умею… Так, могу с горем пополам что-то разобрать. Учитель заставил меня вызубрить руницу, но беглого чтения не требовал.

— Значит, расскажешь мне всё, что знаешь, а дальше будем учиться вместе, — бодро сказала Торвин, прихлопнув поморийскую книгу ладонью. Венсель накрыл её руку своей и сказал мягко:

— Хорошо. Но только не сегодня, ладно? Нынче вечером давай лучше сходим в посад.

— В «Козла»?

— Нет, «Козёл» — это как-то буднично. Пойдём лучше в «Мятные Кущи». Я угощаю.

Увидев на лице Торвин сомнение, Венсель на миг испугался, что она откажет, но в то же время глазами силы он видел, как хочется ей согласиться. И поэтому очень бережно, почти незаметно подтолкнул нужный поток.

— Ну… пожалуй, — сказала Торвин не слишком уверенно. — Мне ведь придётся надеть девичьи тряпки, верно? В «Кущи» не завалишься в служебной куртке.

Венсель, расплывшись в довольной улыбке, кивнул, и только потом спохватился:

— Но если тебе нечего…

— Да ладно, — чуть нахмурилась Торвин. — Ты за кого меня держишь? Я ж не из диких краёв, шить-вышивать обучена. Жди, встречаемся через четверть склянки за воротами. И не вздумай ржать, когда увидишь меня в платье. Понял?

Венсель молча кивнул.

Торвин ушла наряжаться. Венсель плотно прикрыл за ней дверь и только потом дал, наконец, волю рвущейся наружу радости: крупными скачками обежал комнатушку, запрыгнул на подоконник, схватил поморийскую книгу и прижался губами к страничке, к которой недавно прикасалась девичья ладонь. «Ах, Торвин, Торвин, — думал он, дрожа от возбуждения. — Я не сделаю с тобой ничего дурного, только чуть-чуть, самую малость помогу тебе полюбить меня. Ты даже не почувствуешь вмешательства, милая, я буду очень осторожен».

Выскочив за ворота крепостицы, Венсель оглянулся по сторонам. Как всегда, посреди дня на привратной площади толпились люди. Но, высматривая среди них свою подругу, Венсель искал Торвин, привычную его взгляду: коротко стриженую, с саблей на поясе, в мужских портах и служебном подкольчужнике или тёмном полянском полукафтане. К нему же вдруг подошла рослая, статная красавица в богатом, но скромном наряде. Венсель едва узнал её, а когда узнал, искренне восхитился. Рядом с посадскими девками она смотрелась соколицей среди кур. И рубаха её выделялась необычным цветом — мягкой синевой морской волны, и тёмный запон, перехваченный на талии тканым пояском, выглядел добротно, но вместе с тем строго. А узоры по подолу, вороту и запястьям были так искусно вышиты белой нитью и канительным серебром, что повторяющиеся в них лебеди казались живыми. Только платок Торвин надела не по-девичьи простой, в тон запону, без узоров и бахромы. И не виднелись из-под его края кончики кос с яркими лентами.

— Ну как? — спросила она напряжённо.

— Потрясающе, — ответил Венсель.

«Мятными Кущами» называлась лавка, торгующая сластями, в небольшом зальчике при которой можно было сразу же съесть покупку, запив её травяным или ягодным взваром. Зальчик этот был, пожалуй, одним из самых милых и уютных заведений в посаде. Столики в нём стояли маленькие, как раз на двоих, и возможно, именно поэтому местные парочки облюбовали «Кущи» для свиданий. Не успевшие влюбиться сладкоежки тоже захаживали туда, но по посаду уже гуляла полушутливая примета: хоть два раза посидел в «Кущах» — непременно влюбишься ещё до конца круга.

Венсель с Торвин вошли в «Кущи», неся с собой кувшин взвара, кружки и корзиночку с пряниками. На входе они неожиданно столкнулись с другой парой, уже покидающей зал. Как ни странно, это были Пригляд в праздничной рубахе и Муравка в красно-белом запоне и платке, расшитом аляповатыми розами, больше похожими на кочаны капусты. Увидев Венселя, она просияла улыбкой и потихоньку показала ему сложенные щепоткой пальцы — жест одобрения у тормалов. Пригляд же, как обычно, еле слышно поздоровался, уставился в пол и прошмыгнул мимо.

— Этот-то что здесь делал? — буркнул Венсель, пододвигая для Торвин табурет к столику у окна.

Она села, выбрала из корзинки пряничную звёздочку и ответила весело:

— Да то же, что мы, пряниками угощался.

— Я не о том. Просто странно, у него ведь квартира в Мокрой.

— Не, я как раз могу его понять. Мокрый посад — преунылая дыра: ни лавок тебе, ни кабака… М, вкусно-то! Хочешь? — Торвин протянула Венселю половинку своего пряника. «А всё-таки я ей не безразличен», — подумал тот, принимая угощение и пододвигаясь к девушке поближе.

— Давай я буду выбирать пряники для тебя, а ты для меня? — предложил он. — У нас в Загриде в Маэлев день принято так гадать друг другу о судьбе.

— Давай, пожалуй.

— Что сей миг вытяну, то тебе и будет. Не боишься?

— Ничуть, — уверенно отозвалась Торвин. — Я знаю, ты вытянешь для меня самое лучшее.

С трудом успокоив взметнувшийся в душе буйный вихрь, Венсель опустил руку в корзинку, вслепую выбрал пряник и, зарядив силой, протянул ей. Это оказалось сердечко в бело-розовой глазури.

— В этом круге ты встретишь настоящую любовь.

Торвин взяла пряник из его рук, поднесла к губам и вдруг вспыхнула ярким румянцем, сделавшись от этого в глазах Венселя ещё краше. «Ну же, смелее», — мысленно взмолился он. Однако Торвин почему-то оказалась на редкость устойчива к чарам.

— Погоди-ка, — сказала она, опустив сердечко на стол перед собой. — По правилам ведь теперь я должна вытянуть предсказание для тебя. Так?

Не дожидаясь ответа, она тоже вынула из корзинки пряник и протянула Венселю.

— Что это значит?

Венсель задумчиво покрутил в руках пряничного скакуна.

— Меня ждут перемены в жизни.

— Надеюсь, добрые?

— Скорее, да. Моя матушка говорила, для девушки конь предвещает удачное замужество, а для мужчины — повышение по службе.

— Ну так ешь, чего же ты, — воскликнула Торвин. — А какие ещё бывают знаки?

— Птица — к дальней дороге, рыба — здоровье, овечка или коза — богатство, кролик — к прибавлению в семействе, глаз — узнать что-то новое…

— А звезда?

— Исполнение желания.

— Значит, дурных знаков не пекут? И правильно, не хорошо это — своими руками печь кому-то злую долю.

— Дурной знак — это когда пряник ломается у гадающего в руках. Тогда в том, что он обозначает, следует ждать убыли, а не прибытка.

— Золото превратится в черепки? — усмехнулась Торвин.

— Ты о чём?

— Да так, не обращай внимания. Поморийская присказка. Ешь.

И Торвин надкусила своё сердечко. Венсель затаил дыхание, ожидая, когда сработают наложенные им на пряник чары, но время шло, и ничего не происходило. «Может, подействует позже?» — подумал он и откусил своему пряничному коню покрытый медовой глазурью хвост. А Торвин вдруг вздохнула и сказала тихо, мечтательно глядя за окно:

— Кто знает, может, оно и правдиво, твоё загридинское гадание… Знаешь, я ведь прежде даже не думала о том, что смогу кого-то полюбить. Это только в книгах всё просто: увидали друг друга и сразу поняли, что вот она, судьба. А на деле — ходит человек с тобой рядом день за днём, здороваешься с ним, болтаешь по делу и так просто, даже пиво вместе пьёшь… Пустяки? Но с ним почему-то всегда тепло и надёжно, хоть знакомы всего-ничего. И думать о нём хочется каждый миг. И увидишь хоть издали — сразу светло на душе. Знаешь, как это бывает?

Венсель кивнул. Торвин тут же сама придвинулась к нему, обняла за плечи и спросила серьёзно:

— Как понять, что всё это настоящее, не самообман, не пустая блажь, нахлынувшая от безделья? Велирад говорит, у баб одно на уме: лишь бы к кому прилипнуть.

— Велирад ничего не понимает в женщинах, — шепнул Венсель Торвин и едва удержался, чтоб не коснуться губами прядки волос над её ухом. Теперь, когда они сидели, прижавшись друг к другу так тесно, свежий, здоровый запах её кожи кружил ему голову. Торвин же, слишком занятая своими мыслями, ничего не замечала: ни горячего, сбивчивого дыхания Венселя, ни странного блеска в его глазах, ни его рук на своей талии…

— А ты понимаешь? — спросила она чуть слышно.

— Увы, тоже нет. Но зато знаю один секрет. Чтобы понять, подходит мне человек или нет, я представляю себе (только ты не смейся), будто мы живём в одном доме, прямо в одной комнате. Едим вместе, спим рядом, постоянно видим друг дружку без прикрас, среди самых обыденных дел. Если получается — значит, и в жизни мне с ним будет хорошо. Вот я про мастера Итана сразу понял, что мы поладим, хоть совсем ничего о нём не знал. А с тем же Велирадом — даже представить себе ничего подобного не могу, сразу волосы дыбом. Ну вот, смеёшься…

— Да ты не обижайся, — сказала Торвин, с грубоватой лаской чуть подпихнув Венселя плечом. — Я просто как представила себе: прихожу из крепостицы домой — а там опять Велирад… Упаси Маэль.

— А если я?

Торвин задумалась, забавно наморщив лоб. Некоторое время она молчала, а потом её лицо просияло улыбкой.

— Ты — да запросто. Ты мой самый лучший друг.

Обратно они возвращались уже в сумерках, кружным путём, наслаждаясь покоем и вечерней прохладой. Взявшись за руки, неторопливо шли мимо парочек, целующихся у фонтана, играющей ребятни, стариков на лавочках у ворот…

В Гончарном проулке было уже совсем темно и тихо. У своих ворот Торвин остановилась, стянула с головы платок, взъерошила волосы. Собравшись с духом, Венсель неловко обнял её и сказал:

— Ах, Торвин… Ты лучше всех. Я люблю тебя.

— Я тебя тоже, — ответила она, а потом вдруг легонько ткнула его кулаком в живот и спросила с улыбкой: — Признайся, ты ведь нарочно выдумал всю эту чушь про гадание на пряниках?

Венсель вздрогнул от неожиданности и промямлил нерешительно:

— В некотором роде… Но не совсем.

— Ну и ладно, — Торвин снова крепко прижала его к себе и увесисто, по-дружески хлопнула ладонью по спине. — Спасибо, Венс. Благодаря тебе я нынче разобралась в своих чувствах и теперь точно знаю, чего хочу.

Оставшись на улице в одиночестве, Венсель сел на мостовую у ворот и крепко задумался. В том, что чары подействовали, сомневаться не приходилось: Торвин нынче была к нему удивительно благосклонна. Только благосклонность эта оказалась несколько странной, не такой, как он ожидал. Впрочем, поостыв слегка и поразмыслив над событиями вечера, Венсель решил, что всё обернулось не так уж плохо. Главное — Торвин приняла решение. Теперь следует дать ей время привыкнуть к внезапно вспыхнувшему чувству, освоиться с ним. Она ведь так серьёзна и обстоятельна во всём, глупо было надеяться, что подобная девушка сразу же бросится к парню в объятия. Нет, Торвин не из таких. Нужно быть терпеливым, и сделать ей предложение честь по чести. А ещё — позаботиться о нормальном жилье. Не в перевязочной же им жить, когда всё сложится? Подумав так, Венсель встрепенулся, вскочил на ноги и живо пошёл в сторону Старокозлиного проулка. Уж если кто сможет подсказать ему, где искать квартиру в посаде, так это Олизар.

Олизар без труда нашёлся в «Старом Козле». Пребывал он в весьма добром расположении духа и запросто согласился показать Венселю пару дельных мест. Например, сходить вместе к пекарю, дядьке Хвату.

В пекаревом доме имелась просторная клеть с отдельным выходом в проулок. Плата за съём показалась Венселю вполне приемлемой, но Олизар заявил, что серебряный в луну за конуру без очага — сущий грабёж. После продолжительного и весьма шумного торга, в течение которого Венселю не раз казалось, что их вот-вот вышвырнут за дверь, Олизару удалось сбить цену почти вдвое, и хозяин клети, как ни странно, остался этим полностью доволен.

— Ты если с приоградцем дело имеешь, всегда торгуйся, — после, уже на улице, поучал Венселя Олизар. — Для них побазарить — первейшее развлечение, не торгуешься — вроде как не уважаешь. Ну а если увидят, что понимаешь в деле, и язык у тебя хорошо подвешен, так даже уступят побольше. Вот лесные — те сразу верную цену называют, и с неё уже не сойдут. С ними торговаться — только зря обидеть.

— А как одних отличить от других? И те, и другие ведь тормалы.

— Ну, как…

Олизар задумался, даже запыхтел от напряжённой работы мысли, а потом, решив, что объяснить чужаку разницу на словах невозможно, сказал легко:

— Да просто смотришь, и сразу видно, кто из лесу, а кто — нет.

Венсель ничего не понял, но на всякий случай кивнул. А Олизар, обрадованный наметившимся взаимопониманием, тут же поинтересовался:

— Когда новоселье?

— Даже не знаю. Завтра я, верно, только вещи перетащу…

— Значит, будешь свободен? Ну так приходи вечерком ко мне в гости. Проводим Дожинки, как полагается. Торвин тоже будет. Придёшь?

Венсель кивнул и в душе порадовался тому, что всё складывается так удачно.

Домой, в крепостицу, Венсель вернулся неожиданно поздно. Стражи впустили его и даже ни о чём не спросили, но, отворяя калитку, они громко ворчали между собой насчёт всяких-разных целителей, шастающих невесть где по ночам.

Во внутреннем дворе стояла дремотная тишина, на конюшне лошади мирно хрустели травой. Привычно повернув по внутренней галерее к посту дежурного, Венсель уже в подробностях представлял себе, как славно он через миг завалится спать, когда вдруг обнаружил, что сбыться этим мечтам не суждено. Его кто-то ждал: из неплотно прикрытой двери перевязочной в галерею сочился свет. Сразу насторожившись, Венсель подумал с раздражением: «Как хорошо, что завтра я отсюда съеду. Не жильё, а проходной проулок какой-то. Да чего я, собственно, крадусь? Пока ещё перевязочная — мой дом. Кто бы там ни был, это он пришёл ко мне, а не я к нему».

Решительно распахнув дверь, Венсель шагнул в комнату — и увидел мастера Итана, сидящего на лавке у окна. В руках у него была поморийская книга без обложки. Точно так же, как нынче днём Торвин, он читал, поставив на подоконник свечу, только в отличие от девушки маг выглядел каким-то бледным, рассеянным и усталым, и куртка на нём почему-то была неряшливо расстёгнута…

— Мастер Итан? — безотчётно встревожившись, окликнул его Венсель.

Итан тут же поднял на него глаза.

— Здравствуй, Венсель. Хорошо, что ты пришёл, я уже начал волноваться.

— Я был в посаде, — сказал Венсель виновато, а потом, нащупав связной браслет на запястье, заметил уже спокойнее: — Вы ведь могли позвать меня в любой миг.

Итан вздохнул осторожно, потёр ладонью грудь.

— Друг мой, связные браслеты предназначены для служебных переговоров. Я же хотел видеть тебя исключительно по личной надобности. Но теперь уже слишком позднее время для разговоров. Одно только я обязан тебе сказать прямо сей миг: жаль, что ты не извлёк урока из происшествия на балу. Эта девушка, — мастер Итан провёл пальцем по корешку книги Торвин, — ничем не заслужила того, чтобы её судьбу исковеркали приворотом.

Венсель вспыхнул одновременно от возмущения и стыда.

— Я люблю Торвин! — воскликнул он сердито. — Я женюсь на ней и сделаю всё, чтобы она была счастлива!

Итан едва заметно поморщился и снова коротко, напряжённо вздохнул.

— Нет, друг мой, — сказал он грустно и тихо, — ничего не получится. По неопытности ты путаешь вожделение с любовью.

Венсель покраснел ещё сильнее, хоть казалось, что дальше уже некуда.

— Ничего подобного! Дело вовсе не в…

— Не горячись, просто выслушай меня. Истинная любовь не знает принуждения. Воля возлюбленной неприкосновенна. Если ты действительно любишь Торвин, предоставь ей свободу и право быть собой. Это самый драгоценный подарок, который ты можешь ей сделать. Если же ты не способен с уважением отнестись к выбору своей возлюбленной, то любишь ты не её, а себя рядом с ней.

Венсель опустил глаза и дрожащей рукой начертил перед собой знак очищения, разрушая приворотные чары. Мастер Итан подошёл к нему, легко потрепал по плечу и сказал сочувственно и мягко:

— Будь уверен, ты сделал правильный выбор. Не отчаивайся, это вовсе не означает, что ты должен сдаться и перестать верить в свою любовь. Просто помни, что счастья по принуждению не бывает.

Закрыв дверь за мастером Итаном, Венсель сразу задул свечу и упал в постель, но ещё долго не мог заснуть, ворочался с боку на бок, злясь то на наставника, то на самого себя. Умом он понимал, что наставник сказал ему чистую правду, но досада скреблась в душе, словно мышь на чердаке. «Всё равно буду ухаживать за Торвин, — думал он упрямо. — И никто мне этого не запретит. А мастер Итан со своими замшелыми представлениями о приличиях даже семьёй обзавестись не сумел. Какое право он имеет что-то мне говорить?»

Наутро Венсель проснулся поздно, недовольный, разбитый, в предвкушении тяжёлой работы. Однако переселение из крепостицы в Печной проулок вышло куда менее хлопотным, чем он ожидал. Оказалось, что за всё время службы он не только не оброс имуществом, но даже толком не распаковал вещи, привезённые из дома. Теперь большую часть из них следовало просто снести на поганый двор: из парадного платья Венсель вырос, бельё минувшая хлябь разукрасила пятнами плесени, шерстяные копытца побила моль. Остальное вместе с выданным Венселю кастеляном служебным барахлом без труда увязалось в тюк. Была, правда, ещё связка книг, купленных в Городце, но их Венсель решил не забирать, а оставить в перевязочной для Торвин. Кто знает, возможно, со временем в крепостице найдутся и другие любители лёгкого чтива.

Сдав кастеляну постельное бельё, он закинул на плечо узел с пожитками и побрёл в посад, заселяться в свою первую самостоятельно нанятую квартиру. На свежую голову и при свете дня новое жильё показалось ему удручающе неуютным. Единственное мизерное окошко смотрело в глухой забор, и потому, несмотря на погожий день, в комнате было темновато и мрачно. Из обстановки имелись лишь лавка у стены да плетёный короб в углу.

Приказав себе не поддаваться панике, Венсель бросил на пол узел с вещами, уселся на него сверху, закрыл глаза и попытался почувствовать текущие вокруг потоки силы.

В любом, даже самом унылом месте непременно отыщется благоприятный поток. Нашёлся он и в Венселевой клети. Через распахнутое окошко комнату наполнял запах свежего хлеба, тянущийся из пекарни дядьки Хвата. Вздохнув с облегчением, Венсель попытался представить себе, что он живёт в этом доме уже много кругов подряд, обустроенный, женатый, довольный жизнью. Вот здесь, под окошком, будет печурка. Стенки её он побелит извёсткой, а трубу выведет за окно. А вот там, в углу, можно построить кровать и отгородить её пологом…

Венсель представил себе ясно и чётко, как приходит со службы, отворяет дверь. Дома чисто, тепло, на полу толстый коврик из пёстрой шерсти, в печи весело потрескивает огонь. А на лавке сидит его жена, улыбаясь, расчёсывает гребнем длинные тёмные волосы… «Но это же вовсе не Торвин, — подумал Венсель, усилием воли отгоняя странное видение. — Может, Муравка?» И представил себе в этой комнате хлопотливую Муравку.

Получилось отлично, прямо как в яви: младшие детки возятся на полу у печи, Зорька на лавке неумело, но старательно крутит веретёнце, а Муравушка в ярком платке, обернув руки рушником, ставит на стол горшок с капустными щами. Вот только за столом на хозяйском месте сидит вовсе не он, а Славница Пригляд.

Венсель снова мотнул головой и постарался вызвать в сознании как можно более отчётливый образ самого себя. Вот он уютно сидит с ногами на постели, завернутый в тёплый плед. В руках у него интересная книга и кружка с горячим вином. Получилось неплохо, только обстановка вокруг нарисовалась совсем не та: тесная, пыльная, но полная света комнатёнка, потолок наклонный, словно в мансарде. Огромное окно, оплетённое плющом, распахнуто настежь, а за ним — простор, зелёные поля, перелески… Замок Норт? «Тьфу, нет, — подумал Венсель с раздражением. — Похоже, нынче неподходящий день для просмотра вероятностей. Займусь-ка я чем-нибудь попроще. Например, схожу на торг, прикуплю свечей и занавеску на окно».

Торг в тот день оказался удивительно многолюдным и шумным. Целые семейства чинно гуляли вдоль лотков, красуясь яркой праздничной одеждой. Даже немолодые и небогатые пары принарядились, вытащив из сундуков красные рубахи, шитые узорочьем запоны* и светлые платки. Но ярче всех были разодеты девицы на выданье. Приоградские невесты щеголяли в цветных кубельках** из дорогих тканей поверх ярких рубах, лесные девы сменили простые тёмные сорочки и рогожные запоны на искусно вышитые, праздничные. У парней на рукавах красовались плетёные косы и тесёмки из ярких ниток. На лотках кроме обычного товара всюду лежали короба с девичьими украсами, дорогим рукодельным инструментом и широкими, гладкими браслетами. Они бывали и кожаными, и костяными, и даже из металла. Венсель вспомнил, как недавно он вместе с Муравкой бегал по торгу в Хребтецком посаде, собирая «приданое» для Вожановых вдовиц, и внезапно сообразил, к чему всё это мельтешение: нынче Дожинки, грядёт пора свадеб! Жениху-тормалу кроме выкупа, отдаваемого семье невесты, полагалось сделать и самой невесте подарок, в который обязательно входили особые свадебные обручья, украшенные символами роднящихся семей и оберегами. Те, кто беден да рукаст, делали их сами, богатые иной раз заказывали мастерам. Но чаще всего женихи покупали заготовки и на них своей рукой наносили узор. Вот и ходили нынче парни вдоль лотков, приценивались к гладким обручьям, выбирая из них на свой вкус и кошель.

Венсель тоже подошёл посмотреть. Сперва он просто забавлялся, рассматривая выставленный на продажу товар, потом увлёкся, и наконец решил для себя: а почему бы ему не посвататься к Торвин по-тормальски? Потратив немало времени, он выбрал обручья из светлого рога. Осталось придумать для них подходящий узор.

Для такого дела полумрак и пустота в комнате не только не мешали, но даже казались правильными и уместными. Венсель сел на пол, положил обручья перед собой. Знаком Торвин он решил сделать лебединое пёрышко, а в качестве своего взял символ с родового герба, и, представив себе горностая, играющего с лёгким пёрышком, заставил картинку проявиться на гладкой поверхности рога. Результат ему понравился, хоть горностай почему-то получился больше похожим на кошку, а пёрышко вышло уж слишком большим. Полюбовавшись немного на свою работу, Венсель спрятал обручья за пазуху, поближе к сердцу, и, весьма довольный собой, завалился на лавку.

Запланированные на вечер дела были слишком важными, чтобы так бездарно проспать. Венсель вскочил — и увидел, что за окном уже синеют сумерки, а в комнате сгустилась почти ночная темнота. Кое-как пригладив волосы и одёрнув на себе куртку, он сунул ноги в сапоги и бегом бросился на выход. Пустынный проулок встретил его тишиной и безлюдьем. Следовало спешить.

Прежде Венселю и в голову не приходило путешествовать по крышам, но нынче у него не было времени огибать чужие заборы. Вскарабкавшись сперва на собственные ворота, а с них — на крышу дома пекаря, Венсель оглянулся и с удовольствием обнаружил, что по верху до Старокозлиного вовсе не так далеко, как по земле. Он перешагнул через конёк крыши, разбежался по скату, перескочил на столбик ворот и, оттолкнувшись от него, ловко перепрыгнул проулок.

Дальше был беспорядочный и будоражащий кровь бег по чужим крышам, заборам, навесам… Пару раз Венсель едва не сорвался, в одном месте, наступив на трухлявую доску, проделал изрядную дырку в крыше чьего-то сенника… Всё это было, скорее, весело, чем страшно.

Спрыгнув на землю внутри столярова двора, он постучал в дверь к Олизару и тихо рассмеялся, представив, как удивится парень его внезапному появлению. Однако дверь распахнулась, и на пороге возникла Торвин! Она, похоже, недавно вернулась из патруля, её рубаха ещё пахла лошадью, лесом и немного — потом. Разглядев, кто стоит перед ней, Торвин расцвела улыбкой, схватила Венселя за руку и втащила скорее в дом.

Внутри Олизаровой каморки нынче было светло, тесно и весело. Горели свечи, прямо посередине комнаты стоял накрытый праздничной скатертью стол. На нём красовалось изрядное угощение: свежий хлеб, горшок пареной с зубаточьим мясом репы, хрустящий хворост, блины с заедками… Вокруг сидели дядька Нечай с тёткой Хортицей, Рыська в ярком платочке, и на месте хозяина — сам Олизар. Рыська тут же вскочила и, улыбаясь во весь рот, сунула в руки Венселю кружку с яблочной бузой***: «Угощайся», а тётка Хортя навалила для него в миску горячее.

— Давай, братец Венс, ешь-пей, не стесняйся! — радостно поприветствовал его Олизар. — Ты у меня нынче самый дорогой гость: где б я был, кабы не твоё умение!

— Рыська, дура, — прикрикнула добродушно тётка Хортя, — дай господину Венселю чем руки отереть!

Так Венсель неожиданно для себя прямо с крыши попал на настоящий тормальский пир и оказался принятым на нём тепло и радостно, словно в кругу родни. Причина празднества вскоре объяснилась. Олизар выкупил бирку мастера и теперь, как полноправный член посадской шорной гильдии, собирался открыть своё дело. Узнав о том, дядька Нечай предложил ему забыть все старые счёты и пригласил совладельцем в свою мастерскую. Заодно вскладчину и при помощи Торвин они выкупили соседний с Хортами дом, так что вскоре свежеиспечённому мастеру предстояло и новоселье. Но самую главную новость Хорты приберегли напоследок.

Было уже выпито немало хлебного пива, сурицы и яблочной бузы, щёки разрумянились, заблестели глаза, разговоры шли всё веселее. Вдруг Олизар встал со своего места, требуя внимания, постучал ложкой о пустой горшок и сказал торжественно:

— Вот я теперь мастер, скоро стану собственным домом владеть. Самое время остепениться, обзавестись семьёй. Как думаете, прав я аль нет?

Все охотно закивали подбадривая его продолжать.

— Ну а раз так, то не буду и откладывать дело в дальний сундук. Дева Торвин из рода Белых Лебедей, пойдёшь ли за меня? — вынув из-под лавки мешок, Олизар извлёк из него и показал всем свой дар. Это были не девичьи обручья, а настоящие воинские наручи из литой кожи, украшенные рисунком: чёрный волк и белая лебедь стояли на них лицом к лицу.

— А что, — весело отозвалась Торвин, — жених ты видный. Но сперва испытаем, годишься ли для меня. Налезет на тебя моя рубаха — так пожалуй, и соглашусь.

Торвин вытянула из-под лавки свой свёрток с подарком, развернула. Тётка Хортя ахнула, смахнув со щеки слезу. Рубаха была всем на загляденье: ярко-красная, с богатой вышивкой по вороту и груди. Хоть знаки Торвин использовала не тормальские, а те, что с детства видела на одеждах своей кровной родни, веяло от них заботой и любовью, и умение вышивальщицы было выше любых похвал. Размер же рубахи не оставлял ни малейших сомнений в том, для кого она с таким старанием шилась.

Венсель сосчитал про себя до десяти, чтобы сердце снова вспомнило, как биться, а потом сказал как можно спокойнее, пытаясь удержать на лице пристойную случаю улыбку:

— Поздравляю, ребята! Я так за вас рад… Только знаете… Вы уж извините меня, мне надо идти. Дела и всё такое…

Он вскочил из-за стола, да так неловко, что роговые обручья, без приключений пролежавшие у него за пазухой всю сумасшедшую скачку по крышам, вдруг выпали на пол. Венсель кинулся было поднять, но Торвин успела первой.

Рассмотрев, что именно он уронил, Торвин вздохнула растроганно, вложила обручья в его ладони, а его самого крепко сжала в медвежьих объятиях, изо всех сил притиснув к своей груди.

— Венсель, милый, — проговорила она виновато и вместе с тем радостно, — прости меня ради Маэля! Я совсем позабыла, что Дожинки нынче не у меня одной… Но и ты тоже хорош: собрался жениться, а друзьям ни пол слова! Разве можно быть таким скрытным? Или ты всё знал? — подозрительно прищурившись, она тут же спросила у Олизара. Тот в искреннем недоумении отрицательно помотал головой. Тогда Торвин повернула Венселя к себе за плечи, бережно пригладила ему волосы, отряхнула, поправила ворот рубашки и сказала серьёзно:

— Иди. Конечно же, иди к ней! И пусть у вас всё получится.

А Олизар, крепко прихлопнув его по плечу, добавил:

— Смелее, парень. Она тебе не откажет.

И Венсель, кое-как вывалившись из двери дома и с трудом вписавшись в калитку, побрёл по проулку на негнущихся ногах. А Торвин и Олизар проводили его до ворот, остановились, обнявшись, крикнули: «Удачи!» и помахали ему руками. Венсель заставил себя обернуться, чтобы махнуть им в ответ. Хоть в проулке стояла непроглядная темень, он даже изобразил на лице улыбку: друзья не должны были догадаться, как тяжело и пусто теперь у него на душе.

— Зря Венс так трясётся, — сказал Олизар, запирая калитку. — В этом деле порешительнее бы надо. Надеюсь, у него хватит духу исполнить задуманное до конца.

— Зря ты так мало в него веришь, — ответила Торвин чуть укоризненно. — Венс умеет быть и решительным, и настойчивым, когда захочет. Но знаешь, всё же я на него немного обижена. Мог бы хоть познакомить с этой своей милой. Вдруг там какая-нибудь ужасная вредина и уродка?

Олизар едва заметно улыбнулся в ответ.

— Торвин, прошу тебя, перестань. Ты сей миг прямо как мой батя. Главное ведь, чтобы девушка нравилась самому Венсу. Даже если окажется, что она самая настоящая ракшица, мы с тобой это как-нибудь переживём.

Примечания:

*Запон - прямоугольный кусок ткани с прорезью для головы, Повседневный, расхожий запон делался из рогожи и одевался как фартук, для защиты рубахи от грязи. Праздничный шился из тонких тканей и украшался вышивками и узорочьем.

**Кубелёк - распашное верхнее платье с приталенным лифом и пышной юбкой. Из-под него можно было видеть рукава и подол рубахи.

***Буза - сидр.

Глава 11. Ускользающая красота

Из Старокозлиного проулка Венсель вышел к фонтану. Бесполезные обручья жгли ладони, словно раскалённая сталь. Размахнувшись как следует, он зашвырнул их в воду, подальше от парапета.

— Рехнулся? — грубо рявкнул кто-то сзади, из тесноты. — Люди, вообще-то, пьют отсюдова.

— Тебе, что ли, чистить? — невесело улыбнулся Венсель.

Крепкая рука ухватила его за шиворот, встряхнула хорошенько, и всё тот же голос назидательно произнёс:

— Чистить-то, понятно дело, гарнизонному лекарю. Да только на сколь его хватит, ежели каждый засранец повадится мусор в воду кидать? Вот ща как сведу тебя до караулки…

— Это был не мусор! — возмутился Венсель. — И вообще, я сам маг!

— Так ты, значить, порчу наводить вздумал? А ну полезай, доставай что кинул! Да прежде сапоги сними!

Вместо того, чтобы послушаться, Венсель внезапно вспомнил уроки Торвин: попятившись, с размаху наступил обидчику каблуком на ногу, двинул назад локтем, затем ловко вывернулся из чуть ослабевшего захвата и дал такого стрекача, что сам не заметил, как очутился на противоположной стороне посада.

Дальше он просто брёл куда-то наугад, не выбирая направления. Проулки на его пути были темны и пустынны, но за заборами пульсировала, ярко светилась жизнь, и от этого Венсель только сильнее ощущал своё собственное неприкаянное одиночество. «Кошку, что ли, завести, как мастер Итан? — думал он безрадостно. — Будет хоть, ради кого домой возвращаться. Да только что это за дом… Так, четыре стены. Проще было не съезжать из перевязочной. Но теперь возвращаться туда никак нельзя. Может, на время поменяться крепостицами с Приглядом? Поживу в другом взводе, посмотрю, что у них там за Мокрый посад такой… Да, обязательно завтра поговорю об этом с мастером Итаном».

Составив таким образом хоть какой-то план на ближайшее будущее, Венсель сразу почувствовал себя увереннее. Но на душе всё равно было гадко и уныло. Чтобы избавиться от зрелища чужого счастья, так уютно светящегося почти за каждым забором, Венсель закрыл глаза силы, впервые со дня бала оглянувшись вокруг обычным, человеческим взором. Вот теперь внешнее пришло в полное соответствие с внутренним. Пыль, духота, писк крыс в подворотнях — и непроглядная темнота впереди. К тому же очень скоро он понял, что заблудился.

Уже глубоко заполночь Венсель неожиданно вышел к задку крепостицы, так называемому поганому двору. Повинуясь какой-то странной прихоти, он зашёл внутрь и вдруг услышал тихий и жалобный собачий плач со стороны канавы, в которую по каменному жёлобу стекали нечистоты. С перепугу сразу же открывшись потокам силы, Венсель пошёл на звук. У края канавы он присел на корточки, осторожно глянул вниз, и обнаружил, что не ошибся: действительно, в зловонном болоте под стоком погибало живое существо.

Собака была крупная, стоя на задних лапах, она, верно, достала бы носом Венселю до подбородка. Именно поэтому она ещё оставалась жива. Упираясь задними лапами в дно ямы, бедняга из последних сил удерживала морду над поверхностью смрадной жижи, в которую жара превратила сточную воду. Первым порывом было немедленно броситься на помощь. Однако, поразмыслив здраво, Венсель сообразил, что даже встав ногами на твёрдое дно и взяв собаку на руки, едва ли он сумеет вытолкнуть её из грязи и поднять выше края канавы, не говоря уж о том, чтобы после выбраться на сухое самому. Для безопасного спуска и подъёма нужна была лестница или хотя бы достаточно длинная и прочная жердь.

Беглый осмотр поганого двора не дал ничего подходящего, но Венсель припомнил, что видел на пекаревом дворе лесенку, которой дядька Хват, верно, пользовался для чистки дымохода и починки крыш. «Держись, я мигом», — сказал он собаке и бегом кинулся в Печной проулок.

Вернувшись на поганый двор с лестницей, Венсель первым делом свесился в канаву и убедился, что собака не утонула. К счастью, она дождалась его возвращения. Перемазанная грязью морда виднелась над поверхностью нечистот, и светящиеся зеленью глаза смотрели с отчаянной надеждой. Венсель спустил лестницу в жижу, упёр её в дно, потом разделся до подштанников. Осторожно спустившись по пояс в грязь, он нащупал тело собаки и собственным поясом стянул её грудь пониже лопаток. Теперь можно было подниматься наверх, подтягивая собаку за ремень.

То, что казалось таким простым в мыслях, на деле обернулось тяжёлой и долгой работой. Грязь держала цепко, а собака настолько обессилела, что ничем не могла помочь. Да это, пожалуй, было и к лучшему, любое лишнее движение только расшатывало хлипкую лестницу. И без того пару раз ремень выскальзывал у Венселя из рук. Приходилось спускаться и начинать всё заново. А однажды он даже оступился и загремел вниз вместе со своей ношей, окунувшись в помои с головой.

Однако недаром говорится, что терпеливым Небесные Помощники благоволят. Под утро пленница сточной канавы и её спаситель, оба измученные, мокрые и грязные, оказались, наконец, на твёрдой земле. Какое-то время они просто без сил неподвижно валялись рядом, но потом Венсель почувствовал, как грязь начинает засыхать на коже неприятными корками, и понял, что пора шевелиться.

Собака даже не пыталась встать, так что он поднял её на руки и поковылял к колодцу в Задворном проулке, из которого обычно ближний край посада брал воду на хозяйственные нужды. Возиться в холодной колодезной воде было удовольствием ниже среднего. Вскоре вокруг образовалась огромная вонючая лужа, но промыть до конца густую собачью шерсть так и не удалось.

Дома, во дворе, Венсель разжёг костерок, выпросил у соседа корыто и большой котёл, нагрел воды и сперва отмылся сам, потом вымыл и старательно вычесал гребнем свою находку. Она была не только мокрая и грязная, но вдобавок израненная, очень голодная и заморённая жаждой. Венсель напоил её, скормил ей весь свой запас хлеба, и только потом вспомнил, что надо бы успеть до утреннего построения забрать с поганого двора одежду и лестницу.

— Так, псица, — сказал он, расстилая по полу плащ. — Вот здесь можешь лежать. Сегодня же куплю тебе нормальный тюфяк, но пока обходись тем, что есть. А вот тебе в ведре вода. Когда меня нет, изволь вести себя пристойно и не шуметь. Я теперь пойду на службу, но к обеду вернусь и принесу из поварни каких-нибудь обрезков. Всё ясно?

Собака улеглась на плащ и понятливо улыбнулась, пошлёпав по полу хвостом. Чувствуя себя дурак-дураком, Венсель помахал ей рукой, запер дверь и пошёл в крепостицу.

Так в доме Венселя завелась Беата*. Это имя ей Венсель дал не случайно, она действительно оказалась на редкость красивой, когда обсохла. Её серебристо-серая шерсть была не длинной, но удивительно плотной и густой, с мягким светлым подшёрстком, а мордочка, по мнению Венселя, походила бы на волчью, если б не глаза, ласковые, миндалевидные, пронзительно голубые и самой природой подведённые чёрными стрелками.

Венсель всерьёз полагал, что у неё в роду есть волки, ведь Беата оказалась не только красивой, но и на редкость сообразительной. Она никогда не лаяла, зато в единственный раз, в который на пожитки Венселя позарился вор, выказала себя умелой охранницей. Придя с дежурства, Венсель застал у себя дома незнакомого мужика, который очень тихо и смирно стоял в дальнем углу комнаты. Беата спокойно лежала перед ним на расстоянии броска и просто смотрела, а вор боялся даже лишний раз вздохнуть. Увидев на пороге хозяина дома, бедняга едва не разрыдался от счастья, хотел было кинуться к нему навстречу, но один-единственный тихий рык Беаты пресек любые попытки незнакомца сойти с места.

— Хозяин, милостивец, — зашептал вор жалобно, — я ничего тут и тронуть не успел, Оком Маэля клянусь. Хочешь, серебряный отступного дам? Только отзови ты эту свою оборотицу проклятущую…

Венсель посмеялся, серебряный взял, а вору велел убираться на все четыре стороны, что тот и сделал, опасливо косясь на Беату. Она же, равнодушно фыркнув, отвернулась и принялась вылизывать лапу.

Как довольно скоро заметил Венсель, Беата вообще не жаловала мужчин, особенно — гарнизонных. Когда к Венселю по каким-либо делам заглядывал дядька Хват, Беата, затаившись, напряжённо следила за ним из самого дальнего угла. Если же к Венселю приходил кто-нибудь из сослуживцев, псица немедленно пряталась под лавку и выходила обратно только после того, как за гостем надёжно закроется дверь. Столь явная нелюбовь к военным вполне могла быть результатом близкого знакомства с посадской стражей. Беата вовсе не по собственной глупости угодила в сточную канаву: кто-то скинул её туда, перед тем хорошенько отходив палкой. Следы побоев Венсель залечил, но на одну из задних лап Беата ещё долго наступала с осторожностью. За что кто-то так жестоко поступил с мохнатой красавицей, Венсель не знал, да и знать не хотел. Многие в посаде держали кур и коз, и она вполне могла попасться на краже. Но даже в этом случае он не понимал, зачем было обрекать живую тварь на мучительную и долгую смерть.

В первую же седмицу совместной жизни Венсель убедился, что его новая соседка не только умна, но и чистоплотна. А ещё отлично умеет сама открывать и закрывать входную дверь. Как у неё это получается, Венсель не смог узнать, даже поставив дома следящий кристалл: прежде чем отправиться на двор, хитрая псица снимала амулет со стола и закапывала под тюфяк.

Были и ещё кое-какие странности, подтверждавшие догадки Венселя о волчьем происхождении Беаты. Например, она наотрез отказывалась выполнять команды. Нет, она отлично знала, что значит «сидеть», «лежать» или там «на место», но в ответ на подобные обращения только отворачивалась и обиженно вздыхала. Зато на обычную человеческую речь реагировала естественно и просто, будто в точности понимала значение каждого слова.

Бывало, устроившись на ночь и погасив в комнате свет, Венсель стаскивал с лавки свой тюфяк, укладывался рядом с Беатиной подстилкой, и, нежно поглаживая псицын загривок, принимался рассказывать ей о своей жизни или просто мечтать вслух о всякой ерунде. «Вот погоди, — говорил он, прижимаясь боком к мохнатому и тёплому собачьему боку, — заживёт твоя лапа, будем каждый вечер ходить гулять за посадские ворота. Побегаешь всласть, мышей погоняешь… А потом хлябь настанет, мне отпуск дадут. Поедем тогда ко мне домой, за Гриды, в замок Норт. Там здорово: полей вокруг много, на оленей можно охотиться… Ночевать будем в моей мансарде, а днём станем гулять по поместью или греться у камина в малой гостиной. Я тебя с матушкой познакомлю и с сестрицей Амели. Уверен, ты им очень понравишься».

Так незаметно пролетели три седмицы. Для Венселя они оказались полны забот и хлопот, но хлопоты эти были приятными и отвлекали от грустных мыслей. А потом Беата ушла.

Это случилось внезапно, без каких-либо явных причин. Просто однажды вечером, вернувшись домой со службы, Венсель увидел пустую комнату. Вспомнив о том, что его мохнатая подруга отлично справляется с любыми задвижками и засовами на дверях, он в панике кинулся искать её по посаду: заглядывал в каждый проулок, прислушивался у каждых ворот, за которыми ему чудилась хоть какая-то подозрительная возня… Всё было напрасно, удивительная полуволчица исчезла без следа.

Выяснить кое-что о её судьбе Венселю удалось только на следующий день. Травень, сменившийся с ночного дежурства, рассказал, как вечером, перед самым закрытием ворот в Торм, из посада в лес выбежала большая серебристо-серая собака.

— Не твоя ли? — спросил он у Венселя.

Тот сразу оживился:

— А глаза какие? Голубые?

Травень пожал плечами:

— Ракш знает, я ей в морду не смотрел… А твоя сбежала, что ли? Ты сильно не расстраивайся. У неё, небось, пустовка, вот и пошла в лес, пару себе искать. Вернётся, ежели её волки не схарчат.

«Эх, — подумал Венсель. — Даже Беата, и та от меня ушла… Сбежать, что ли, самому в лес, поискать? Хотя меня-то волки схарчат куда быстрее, чем её».

Поэтому вместо леса он решил вечером пойти в «Старого Козла» и налакаться там самобульки до полного оракшасения. Однако до вечера ещё следовало дожить, да и служба сама себя не исполнит. Так что пока ему следовало седлать Устоя и отправляться чистить фонтаны.

Венсель подъезжал к фонтану в Мостовом посаде, когда на его запястье вдруг ожил связной браслет.

— Хребтец — Барышне, — произнёс голос Кремня, командира Хретецкого взвода.

— На связи, — буркнул Венсель недовольно.

— Бросай всё, лети к нам. Галопом.

Венсель почувствовал, как по спине побежал нехороший холодок.

— Что у вас проис…

Даже не дослушав, Кремень рявкнул:

— Жопа у нас, полная!

— Понял, еду.

Уже через миг Венсель развернул коня и рванул галопом по проулку, не жалея мостовых. Стража у посадских ворот не только не стала его тормозить, но даже расчистила выезд, отогнав с пути нерасторопный люд. Видно, дело и впрямь было серьёзным. «Знать бы хоть, что у них там стряслось. Стычка? Бедствие какое? — думал Венсель, гоня Устоя во весь опор. — И почему вызов пришёл от взводного, а не от мастера Итана? Хотя… Если пострадавших много, Итану сей миг не до разговоров».

Устой послушно отдавал все силы скачке, но мутное предчувствие беды заставляло Венселя снова и снова безжалостно его погонять. К повороту на Старый посад конь пришёл весь в мыле, дрожа и роняя на дорогу белые хлопья пены с губ.

Ещё издалека Венсель заметил стоящего на развилке всадника в гарнизонной чёрной куртке. Когда их разделяло уже не более четырёх перестрелов, страж спешился, поднял руку, приказывая Венселю остановиться, и крикнул: «Коня смени!» Наскоро поблагодарив, Венсель бросил стражу поводья, вскочил в седло свежей лошади и помчался дальше.

Новый скакун был куда горячее и резвее тяжеловесного Устоя. Прежде Венсель, пожалуй, побоялся бы на такого влезть, но теперь он был даже рад тому, что конь сам, без малейших понуканий вихрем летит по дороге.

И всё же пять сотен перестрелов — это немалый путь. Венсель успел и поволноваться всласть, и утихомириться, и даже убедить себя в том, что всё обернётся, как надо. «Чего зря гадать? Приеду — и мастер Итан мне расскажет, что к чему", — думал он уже вполне спокойно, обгоняя телеги селян и пеших путников на Малой конной тропе.

В воротах Хребтецкого посада его ждали. Быстро разогнав столпившийся при въезде народ, старший поста крикнул: «Гони в крепостицу!» Венсель кивнул на ходу. Ворота крепостицы тоже были нараспашку. Едва Венсель влетел на внутренний двор, дневальный перехватил у него поводья и сказал: «В трапезную, скорее!» Ни мига не медля, Венсель соскочил с седла и побежал.

К удивлению Венселя, внутри крепостицы его встретила сонная тишина. Ни тревожного оживления, ни обычной для временного лазарета суеты. Распахнув последние двери, он влетел в трапезную и замер на пороге. Внутри было прохладно, тихо и пусто, только у дальней дверцы, ведущей на поварню, возились люди. На сдвинутых лавках кто-то лежал, но разглядеть человека Венсель не мог: рядом хлопотал дед Мирош, топтался взводный, и взъерошенный, перепуганный Пригляд водил над больным дрожащими руками.

Все трое обернулись на звук шагов, подняли головы. «Слава Маэлю, приехал», — выдохнул Пригляд, без сил опускаясь на пол. Только тогда Венсель увидел, наконец, к кому его вызывали. Это был мастер Итан. Он лежал на спине, в расстёгнутой куртке и расшнурованной на груди рубахе, слишком спокойный, совершенно неподвижный, бледный, как береста. И Венсель, даже не прикасаясь к нему, сразу понял, что опоздал. Однако взводный и дед Мирош смотрели с такой требовательной надеждой, что он всё же подошёл, принялся ощупывать запястья Итана, приложил ладонь к сердцу, поднёс лезвие ножа к его губам… Всё это было бесполезно: сердце не билось, полированная сталь не затуманилась дыханием, потоки силы свободно текли сквозь тело, не обнимая его больше коконом из живого огня.

— Как же так вышло? Что случилось?

Взводный пожал плечами.

— Да кто ж знает. С утра Итан был нормальный: фонтан почистил, дежурному в журнале закорючку поставил. Я как раз хотел ему своего Быстрого показать. Мы на конюшню шли, а он вдруг посреди галереи остановился, захрипел и с ног долой. Когда я тебя вызывал, он ещё дышал. А теперь — вот…

— Мастер Итан уже с утра чувствовал себя неважно, — еле слышно прошелестел Пригляд. — Жаловался, что за грудиной жжёт. Я ему мелиссовых капель дал.

— И отпустил работать? — возмутился Венсель.

Пригляд посмотрел на него жалобно своими большими невинными глазами.

— Так он ведь сам ушёл… Мастер Венсель, что же теперь делать?

— Вестимо что: провожать, — отозвался дед Мирош. — Эх, жаль-то как…

Попрощаться с Итаном пришло немало народу. За тот день, что он лежал под навесом у коновязи, умытый, причёсанный, принаряженный в праздничный котт, на дворе Хребтецкой крепостицы побывала добрая половина гарнизона. Куда меньше было посадских, но заглядывали и они. Мужики останавливались у ворот, смотрели издалека, тётки подходили поближе, кланялись и оставляли рядом с телом маленькие букетики из колосьев или стебельков льна.

— Натащили сена, — недовольно ворчал взводный Кремень, но подкладывать новые букетики не запрещал.

— Зачем они это делают? — потихоньку спросил Венсель у деда Мироша.

— Это они, милый, в путь-дорогу его собирают. Человек как предстанет пред Очами Пресветлого Маэля, тот всю его земную жизнь оценит и взвесит, а после определит на новое житьё, уж в Благих Землях. Но там ведь тоже чем-то кормиться надо. Вот тётки и дают с собой всякого зерна, чтоб было чем на новом месте жить. Был бы мастеровой человек — ему б с собой и инструмент положили. Воина при оружии провожают. Тётке дали бы всякую рукодельную оснастку, малому дитю, бывает, игрушки кладут. Ну а Итан — он всё ж лекарь, ему, поди, инструмент какой положат. Но и припас с собой иметь надобно. Кто его знает, что там, в Благих Землях, на самом деле… Они потому и Благие Земли, что кто оттуда возвращается, ничего рассказать о житье в них не может. Это к тому так устроено, чтоб души сильно не горевали о том, что приходится Благие Земли покидать и снова в Землях Слёз рождаться.

— Значит, по-вашему, в Благих Землях всё же лучше? Зачем же тогда возвращаться?

Мирош посмотрел на Венселя терпеливо и кротко, словно на неразумное дитя, и объяснил:

— Затем, что только в трудах и страданиях душа растёт, набирает силу. Коли кругом благодать, так, вроде, и стараться не для чего. Жизнь в Благих Землях — пора отдохновения. Но после следует снова расти. Так заповедано самим Творцом.

Ближе к вечеру на дворе появился пожилой мужичок с небольшим свёртком в руках. Жена его, как все прочие тётки, принесла букетик из колосьев овса. Мужичок, помявшись немного с ноги на ногу, подошёл к стоявшему тут же, на дворе, взводному и заявил:

— Я есть Прасол Бобр. Господин Итан у меня в доме жить изволил.

И замолчал, позволяя собеседнику как следует осмыслить сказанное. Однако взводному было не до тормальских церемоний.

— Ну и? — нелюбезно поинтересовался он.

Дядька Прасол недовольно хмыкнул, извлёк из конверта кусок пергамента с золотым обрезом и протянул его Кремню.

— Господин Итан, видать, чуял, что скоро будет к Пресветлому Маэлю в чертоги зван. В остатний раз, как вернулся из Городца, он мне дал на подержание вот энту самую грамотку и велел, коли с ним вдруг что, прочесть её вслух при почтенном собрании. Токмо я буквы разбирать не учён, потому на тебе, мил человек. Я сей миг читать стану, а ты следи, чтоб всё было по писаному.

— Уважаемый, а как ты собираешься прочесть нам это письмо, если не обучен грамоте? — спросил Венсель.

— Изустно, — спокойно пояснил дядька Прасол. Затем он выпрямился, чуть откашлялся для солидности, прикрыл глаза и очень торжественно проговорил нараспев:

— Я, рыцарь Итан, третий сын барона Родрика Стенгрейва, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, передаю сей документ почтенному охотнику Прасолу из рода Бобра для сохранения и поручаю ему после моей смерти огласить мою последнюю волю прилюдно а так же проследить за её исполнением.

Тело моё поручаю предать огню согласно обычаю Приоградного гарнизона, а пепел опустить в воды Ночь-реки.

Шкатулку красного дерева, содержащую женский убор из пяти предметов (перстня, двух обручий, ожерелья двухрядного и диадемы), выполненных из серебра с хризолитами, передаю в личное владение госпоже Амидэ Нортвуд и поручаю её сыну, Венселю Нортвуду, доставить вышеозначенную шкатулку вместе с содержимым по назначению.

Одеяло из шкур рыси и кошку трехцветную по кличке Ксена оставляю господину Прасолу из рода Бобра и его жене Любаве.

Ложку серебряную с чернением дарю на память доброму моему другу Мирошу из рода Серого Гуся.

Остальное имущество, что окажется ко дню моей смерти мне принадлежащим, в том числе конь дорийской породы светло-серой масти по кличке Талисман вместе с седлом, оголовьем и предметами ухода, кольчуга тивердинской работы, меч прямой обоюдоострый и дага из элорийской стали, кристаллы силонакопительные числом пять, предметы домашней обстановки и обихода, а так же счета, рукописи и личные послания, завещаю моему ученику Венселю Нортвуду.

Писано мною собственноручно в присутствии мага Городецкой крепости Гардемира Чёрного Ворона и секретаря Виталя Стаха, в первый день третьей луны суши круга три тысячи четыреста двадцать второго от сотворения мира. Заверено подписями свидетелей и малой печатью Городецкой княжьей канцелярии.

— Всё верно, — кивнул Кремень уважительно.

— Ну и добро, — отозвался дядька Прасол уже самым обычным, ничем не примечательным голосом. — Мне б ещё господина Венселя повидать, младшего лекаря. Не ты ль это будешь?

И тормал чуть искоса посмотрел на Венселя.

— Я.

— А, ну, оно и понятно. Похож. Так ты, как с проводами закончишь, приходи ко мне за скарбом. Дом мой в Огородном проулке, зелёные ворота, не ошибёшься. А даже и заблукаешь — у любого спроси, где Боброва хатка, всяк покажет. Заодно и на помещеньице поглядишь, вдруг тебе сгодится. Моя хозяйка мастеру Итану и стирала, и стряпала — он завсегда был доволен. К тому ж проулок у нас тихий, только чистый народ живёт…

Венсель кивнул торопливо, только чтобы поскорее отделаться от чужого человека, так некстати говорящего ему какие-то слова, и ушёл в лазарет. Он надеялся посидеть один, в тишине, но и этого не вышло: в приёмной Пригляд с приличиствующим случаю постным выражением на роже драил полы. Чтобы не мешать ему, Венсель с ногами залез на лавку. На столе перед ним валялся раскрытый журнал. Последняя страница была исписана аккуратным, убористым почерком мастера Итана. Венсель торопливо отвернулся — и тут же его взгляд зацепился за плащ мастера Итана, сиротливо висящий на крючке за дверью. Чашку Итана с настоем тивердинской камелии, забытую на подоконнике. Берестушку с грозной надписью: «Ставьте журналы на место согласно номерам!», приколотую булавкой к полке с бумагами. Нет, находиться в лазарете было решительно невозможно. Всё время казалось, что через миг приоткроется дверь, и войдёт мастер Итан, как всегда спокойный, собранный и неторопливый. «Почему я так мало слушал его? Почему почти не общался с ним, пока он был жив? — с тоской думал Венсель. — Учился у него почти каждый день, и ни разу не удосужился просто поговорить. И не замечал, насколько серьёзно он болен. А ведь Вожан предупреждал меня… Вот Вожан — тот был мастеру Итану настоящим другом. Да даже эта бестолочь Пригляд… Ах, если бы рядом с Итаном с утра оказался я! Но нет же, младший целитель Венсель вместо того сперва болтался по посаду в поисках сбежавшей собаки, а потом предавался унынию, роняя слюни в фонтан».

Не успел Венсель с головой погрузиться в болото горьких мыслей, как дверь лазаретной приёмной распахнулась и на пороге возникла Торвин. Судя по шлему и запылённой куртке, она только что вернулась из патруля.

— Вставай, Венс, — сказала она требовательно. — Подвода пришла, пора везти мастера Итана в храм Живого Огня.

— Ты же должна быть в лесу, — вяло удивился Венсель.

— Меня Велирад отпустил пораньше. Давай, поднимайся, хватит сидеть и размазывать по лавке сопли. Мастеру Итану такое бы не понравилось. Идём лучше смотреть на его костёр. А потом поедем в «Козла», выпьем как следует за помин его души.

Примечания:

*Беата - по западно-загридински Красавица.

Глава 12. Письма из прошлого

На следующий день после проводов мастера Итана Венсель отправился в Огородный проулок получать свою долю наследства. Дом с зелёными воротами, и впрямь, отыскался без труда. Это была добротная изба в два поверха, с белёной печной трубою*, резными наличниками на окошках и высоким крыльцом. Жилищем мастера Итана оказалась каморка под самой крышей дома Бобров, в которую вела отдельная лесенка из сеней. По всему выходило, что жил её обитатель в крайней простоте. Кроме старого одеяла из рысьих шкур и толстой трёхцветной кошки в комнатёнке обнаружился только запертый на замок сундук, причём ключа от него нигде не было видно. Похоже, в нём и заключался весь причитающийся Венселю скарб. Сдержано поблагодарив Прасола и его жену, Венсель отдал им одеяло и кошку, забрал сундук и поспешил вернуться в лазарет.

Оказавшись вдруг, хоть и не официально, старшим целителем гарнизона, Венсель был вынужден перебраться в Хребтецкую крепостицу. Пока он решил пожить прямо при лазарете: повесил в углу перевязочной плотный полог, отгородив таким образом себе место для сна, затащил туда лавку, тюфяк и пару одеял, и решил, что устроился вовсе не худо. Дед Мирош, правда, разузнав о Венселевом переселении, его не одобрил и за первым же ужином высказал всё, что думает по этому поводу.

— Неладно, что ты затеял жить прямо на службе, — сказал кашевар мягко, но укоризненно, ставя перед Венселем миску с томлёной репой. — У любого зверя должна быть своя нора. Всяк должен хоть иногда прийти домой, расслабиться, в покое душу отвести. Без того как ты своё дело не люби, а всё ж осторакшасит.

— Живут же парни в казарме, — отмахнулся от него Венсель.

— Ну, живут. Только всяк норовит поскорее оттуда съехать хоть на съёмный угол. Потому как служба — это одно, а дом — совсем другое. Человека домой тянуть должно.

Подумав о своей клетушке в Печном проулке, Венсель вздохнул:

— Да ну, тоска одна. Словом перекинуться не с кем.

— А ты женись. Будет тебя дома живая душа ждать. Придёшь со службы, а она тебе радуется.

Вспомнив недолгое время совместной жизни с Беатой, Венсель снова вздохнул.

— Да кто за меня пойдёт? От меня вон даже собака сбежала…

— Так то собака, она суть тварь неразумная. А жена никуда не сбежит, а напротив сама и накормит тебя, и приголубит.

Венсель вспомнил лихие перепалки матушки с отцом, долгие периоды их тихого недовольства друг другом, неизменно завершающиеся скандалами и битой посудой, матушкины слёзы, отцовы ночные отлучки…

— Опротивеем друг другу — так и домой не захочется.

— А ты как раз на службу из дому придёшь — и будет тебе в ней сплошное отдохновение, — подняв палец к потолку, с хитрой улыбкой назидательно произнёс дед Мирош.

Едва сдержав жалобный стон, Венсель схватил миску и помчался прочь из трапезной.

— Эй, молодой! Посуду на поварню вернуть не забудь! — напутствовал его дед Мирош под тихие смешки сослуживцев.

Юркнув к себе в лазарет и закрывшись изнутри на засов, Венсель вздохнул с облегчением, поставил миску на стол и только потом внезапно понял, что забыл взять ложку. Время шло, еда неотвратимо остывала, однако возвращаться в трапезную мучительно не хотелось. Тогда Венсель вспомнил о серебряной ложке, которую согласно завещанию Итана следовало передать деду Мирошу. «Верно, в сундуке валяется, — подумал он, с досадой глядя на запертый замок. — Взломать, что ли? А, попробую. Всё равно ключ потерян».

Сундук оказался не только закрыт на ключ, но и опечатан запирающим заклятьем. Вдоволь поковыряв в замочной скважине и в щели под крышкой кинжалом, Венсель сумел кое-как отогнуть ригель, но при этом порезался и заляпал кровью доски сундука. Как ни странно, магический запор этого не пережил. Крышка, за которую горе-взломщик держал сундук, внезапно отворилась, и всё его содержимое вывалилось на пол.

Рассмотрев повнимательнее груду вещей у себя под ногами, Венсель обнаружил, что стал обладателем не только серебряной ложки, но также трёх батистовых рубах, шкатулки из красного дерева, кожаного кошеля, пяти маленьких чёрных шкатулочек, трёх шейных платков, пары бальных перчаток, гребня из панциря зубатки, огнива, медальона с прядкой чьих-то волос и целого вороха разноразмерных бумаг.

Первым делом Венсель схватился за ложку. Слегка отерев её о собственную рубаху, он уселся за стол и бодро расправился с ужином. Потом настала очередь прочих вещей.

Рубашки оказались Венселю великоваты, а перчатки — наоборот, малы. Шкатулка из красного дерева была заперта, хоть замочной скважины на ней не обнаружилось. Вспомнив, от чего открылся сундук, Венсель прикоснулся к её крышке раненой рукой — и угадал. Внутри лежал тот самый набор из серебра с хризолитами, который следовало передать его матери. Венсель полюбовался немного красивой игрой света в прозрачных зелёных камнях и убрал украшения назад в шкатулку. В маленьких чёрных шкатулочках хранились кристаллы — силонакопители. Венсель и так знал об этом, и потому не стал их открывать. А вот в кошель заглянул. И с некоторым удивлением обнаружил там двадцать пять полновесных золотых монет элорийской чеканки. «А мастер Итан был вовсе не беден, — подумал Венсель озадаченно. — Интересно, отчего он ютился в курятнике под крышей Прасоловой избы, если мог позволить себе куда лучшее жильё?»

Отложив кошель в сторону, Венсель принялся разбирать рассыпавшиеся бумаги. В большинстве своём это были погашенные долговые обязательства и расписки о внесении платы за комнату. Их Венсель без лишних раздумий отправил в камин. Кроме того попадались уведомления от торгового дома «Велерин и сыновья», в котором, как понял Венсель, мастер Итан имел долю, регулярно получая с неё доход. Нашлось ещё с полтора десятка посланий в розовых конвертиках, писаных, несомненно, рукою Венселевой матушки, только буквы в них были чуть богаче украшены завитушками, чем те, что Венсель привык видеть в домашней приходо-расходной книге. Разобрав письма по датам и раскрыв самое старое из них, Венсель прочитал:

Любезный Итан!

Надеюсь, ты не в обиде на меня за вчерашнее? Поверь, я сама была не рада наблюдать, как ты танцуешь вольту с Розмари, зная, что могла быть на её месте! Но матушка сказала, отдавать молодому человеку больше трёх танцев подряд, не будучи помолвленной с ним, неприлично. Что поделаешь, приходится следить за своей репутацией, даже если от этого порой одни огорчения. Однако впредь будем хитрее. Мы с Арианой и Кармель составили маленький заговор. Дело в том, что в Ариану влюблён Рон Нортвуд, а за Кармель волочится мой брат. Так подыграйте же нам все трое, не будьте упрямы. Станем меняться партнёрами в очередь, и никто не сможет нас ни в чём упрекнуть.

До встречи на балу у Зарренов, милый! Скажу тебе по секрету: моё новое платье будет сиреневым с белым. Изволь одеться в тон.

«Кто бы мог подумать, — удивился Венсель. — Похоже, моя матушка в семнадцать кругов была презанятной штучкой».

Письмо, датированное седмицей позже, гласило:

Милый Итан!

Надеюсь, твоя семья намерена в этом круге посетить бал в городской ратуше? Мы недавно получили приглашение, и я места себе не нахожу, подсчитывая деньки, оставшиеся до встречи с тобой!

Буду в розовом. Твоя Амидэ.

Следующее письмо нашло адресата луной позже. Листочек был чуть измят, а конверт запачкан травой.

Дорогой,

я прекрасно понимаю твоё огорчение, и сама тоже весьма расстроена отменой свидания. Увы, так надо. Моей матушке нездоровится, а без неё мне не будет пристойно отправиться к Марджери танцевать, тем более — остаться в Тревельяне с ночёвкой. Однако мне есть чем тебя утешить. Около полудня я обычно совершаю прогулку верхом. Так будет и завтра. Меня всегда сопровождает слуга, но мой конь много резвее его клячи, так что я легко оторвусь от своего стража и затеряюсь в лесу. Жди меня в роще у старой мельницы. Будь терпелив, и получишь награду.

Целую, А.

«Хм… Мастер Итан, как видно, тоже был парень не промах», — подумал Венсель. И развернул следующее письмо.

Друг мой,

всё открылось. Я не знаю, кто из слуг оказался предателем, но отец осведомлён о наших встречах. Нынче я под стражей, точно преступница: мне дозволено выходить из комнаты лишь для обеда и ужина. Остальное время я коротаю за рукоделием в обществе няньки, и только ночами освобождаюсь от этого унизительного надзора. Однако темнота — не преграда для истинной любви. Нынче я оставлю окно открытым. Позови, как мы условились, и я спущу тебе лестницу. Но, ради Маэля, будь осторожен: за садом следят.

Следующее письмо было отослано спустя три седмицы. Строчки утратили аккуратность, на буквах поубавилось игривых завитушек, и в трёх местах на бумаге остались следы высохших капель:

Итан, любимый, всё пропало! Завтра меня отсылают в монастырь при храме Небесных Вод, и отец говорит, что выйду я оттуда только в день собственной свадьбы. Но хуже всего то, что свадьба эта может случиться очень скоро, и притом без моего согласия. Спаси меня, придумай что-нибудь!

На листке, датированном следующим днём, строки снова обрели отчётливую прямизну, а буквы украсились привычными завитками:

Милый Итан!

Пожалуй, это последнее письмо, которое я смогу передать тебе, минуя посторонние руки и глаза. Совсем скоро я сяду в карету и отправлюсь в пансион при монастыре. Я с этим уже почти смирилась, даже не плачу. Своим глупым вчерашним письмом я заставила тебя волноваться, и, как вижу теперь, совершенно напрасно. В пансионе девушки обучаются кругами, и никого там ещё не съели и не замуровали навек. Я согласна ждать столько, сколько надо. Но прошу тебя, не затягивай с тем, о чём мне написал. И дело вовсе не в том, что меня страшат ранние подъёмы, молитвы и уроки домоводства. Просто я буду очень скучать по тебе. Жизнь без тебя пуста.

С надеждой на лучшее, твоя Амидэ.

В тот же конверт было вложено измятое письмецо, судя по дате на штемпеле, полученное луной позже. В нём небрежной скорописью значилось:

Поторопись, ради Маэля. Отец сказал вчера, что Рон просит моей руки. Ещё немного — и будет поздно.

В другом конверте, помеченном той же датой, что письмо отъезжающей в монастырь Амидэ, лежало послание, выполненное рукой, незнакомой Венселю:

Любезный Итан.

Наш с вами последний разговор оставил по себе весьма неприятный осадок. Я много думал о нём, и теперь пишу вам, чтобы по возможности сгладить тягостное впечатление.

Поверьте, я вовсе не потому отказал вам в руке моей дочери, что нахожу вас недостойным. Напротив, вы, будучи сыном одного из моих лучших друзей и во всех отношениях приятным молодым человеком, глубоко мне симпатичны. Так же я далёк и от пустого тиранства: необходимость причинять страдания собственной дочери не доставляет мне ни малейшего удовольствия. Для полученного вами отказа есть более веская причина, чем личные антипатии или капризы престарелого отца.

Как вы, вероятно, знаете, моим дедом по отцовской линии является Амарэль, прозванный Огнеруким. Могущественный маг, отважный рыцарь, герой войны с полянами, один из тех, чьими чарами до сих пор подпитывается Ограда, в своё время он был весьма знаменит. Но теперь, пожалуй, никто уже не помнит, насколько сложным в общении человеком он был.

Мой отец рассказывал, что дед и в молодости отличался вспыльчивостью, к старости же этот недостаток ничуть не сгладился, скорее напротив, сделался невыносимым для окружающих.

В нашем замке деда боялись все, от мала до велика. К счастью, он редко покидал собственные покои, входить же в его башню без особого приглашения разрешалось лишь одному из слуг, бывшему денщику состарившегося рыцаря.

Впрочем, мало ли у кого с возрастом портится характер? Беда заключалась в том, что магическая сила не покидала деда до самой его нелепой гибели. На сто восьмом круге жизни он повздорил с соседом, и результатом их ссоры стало превращение половины поместья Фламьер в выжженную пустошь. Сгорел до тла богатый город, несколько селений и замок Фламм, погибли люди.

Узнав о происшествии, наместник Западной Загриды приказал препроводить виновного в Хорнборг для справедливого суда, однако старый маг и не подумал подчиниться. Предписание об аресте он съел на глазах у присланных за ним стражей, после чего заявил, что ответ им вынесут завтра поутру, в ночной вазе, и, сковав заклятьем, выставил людей наместника за ворота. Видимо, уже тогда старик был не в себе.

За его выходкой последовала осада Ортнэ войском наместника, причём роль гарнизона мятежного замка исполнял один-единственный человек — сам Амарэль. Остальные обитатели Ортнэ оказались на положении пленников.

Мне в ту пору уже минуло тринадцать кругов, так что я хорошо помню, как обстояли дела. В замке вскоре закончилась провизия, нечем стало топить. В камины пошла вся мебель, ради прокорма мы охотились на крыс. Деда сложившееся бедственное положение нисколько не трогало. Растрёпанный и тощий, похожий на призрак, Амарэль метался по стенам в лохмотьях, сыпал молниями и проклятьями, и никто понятия не имел, когда он успевает есть и спать. Попадаться ему на пути было смертельно опасно, в безумии он давно перестал различать своих и чужих.

Неизвестно, чем бы закончилось противостояние, если бы сумасшедшего мага не подвёл его собственный склочный нрав. У него был обычай по нескольку раз за ночь выходить на стену и будить своих противников отборной бранью. Ему отвечали чаще вяло, без огонька, но однажды кто-то посмел огрызнуться. Давно уже не встречавший никакого отпора, старый маг принялся сыпать словечками, от которых покраснели бы и камни мостовой, сквернословец из лагеря наместника ответил тем же. В азарте перепалки с ним Амарэль слишком сильно высунулся из бойницы, потерял равновесие, упал со стены и разбился насмерть.

Так прискорбная случайность освободила мою семью от позора, но не от наказания за дела безумного Амарэля. Указом наместника Западной Загриды роду Ортнэ было предписано из собственных средств оказать помощь оставшимся в живых погорельцам Фламьера, а укрепления замка Ортнэ срыть без права восстановления. Также особым распоряжением, сделанным на основании пророчества жреца храма Потаённого Огня, потомкам Амарэля впредь было запрещено вступать в браки с представителями семейств, в которых имеются проявления дара силы ближе четвёртого поколения. Моя дочь Амидэ попадает под действие этого распоряжения и потому не может стать женой мага, к тому же происходящего из рода, в каждом поколении имеющего яркие проявления дара силы.

Я понимаю, что слова мои — слабое утешение для того, кто молод и влюблён. Однако надеюсь, что со временем благоразумие возьмёт верх над страстью, и вы поймёте, что запрет этот имеет смысл.

С пожеланиями всяческих благ, ваш сосед Седрик Ортнэ.

Ещё два коротких послания без конвертов гласили следующее:

Друг мой Итан!

Пишу прямо, задуманное тобой — в высшей степени опасная блажь. Положим, тебе даже удастся выкрасть девчонку из монастыря. Но что вы станете делать дальше? Скрываться в Торме или в землях полян? Поверь мне на слово, Амидэ не из тех, кто согласится всю оставшуюся жизнь провести в обществе коз. Да и стоит ли эта ветреница подобных усилий? Оглянись вокруг: в Загриде полно хорошеньких барышень на выданье с куда более покладистым нравом. Так что извини, но участвовать в твоей прогулке я не стану, и тебе советую от неё отказаться.

Искренне твой, Арис Тревельян.

Господин Итан Стенгрейв,

ваше поведение недостойно рыцаря. Мало того, оно порочит честь и доброе имя моей сестры. Мой отец попытался тактично разъяснить вам недопустимость ваших притязаний, но вы либо не расслышали его, либо нарочно пропустили его слова мимо ушей. Терпеть ваши выходки далее я не намерен, и потому предлагаю встретиться завтра на рассвете на лугу за храмом Подземного Огня. Возможно, сталь окажется убедительнее слов.

Дэрек Ортнэ

Конверт с числом, соответствующим Щедрецу того же круга, оказался запечатан перстнем с гербом Нортвудов. На листке дорогой, плотной бумаги ровно посередине чёрной тушью идеальным почерком рукой матушки было выведено:

Ненавижу. Не смей появляться на пороге моего дома.

После этого переписка между Итаном и Амидэ прекратилась на целых два круга. Первый после долгого перерыва конверт содержал послание, написанное уже привычным Венселю аккуратным и строгим почерком матушки на почтовой бумаге с вензелями Нортвудов:

Дорогой Итан.

Пишу тебе ради того, чтобы попросить прощения. Надеюсь, ты будешь великодушен и сумеешь извинить горячность неопытной девушки. Отправляя тебе вздорное послание из замка моего мужа, я поступила опрометчиво и глупо. Меня несколько извиняет лишь то, что находилась я в полном смятении чувств. К тому же, скрытая от мира за монастырской стеной, я понятия не имела, что ты был ранен и находился в ту пору между жизнью и смертью. Не знала я и о жестоком решении отца. Мне казалось, ты предал меня, оставив на произвол судьбы. Однако забудем старое, нынче мы оба взрослые люди. Когда будешь в наших краях, не сочти за труд навестить замок Норт. Рон будет рад тебя видеть, ну а я постараюсь вновь заслужить твою дружбу.

С уважением, Амидэ Нортвуд.

Видимо, встреча вскоре состоялась и примирение было достигнуто. Дальнейшие письма, довольно частые в течение пяти кругов, содержали приглашения в гости и короткие поздравления с праздниками. Лишь к одному, отправленному примерно за пол круга до появления на свет самого Венселя, матушкой была сделана приписка:

Ах, Итан, неужели ты находишь меня настолько легкомысленной особой? То, что ты предложил, недопустимо. Всё же я пока ещё жена уважаемого человека и мать троих детей. А кем сделаюсь, уехав с тобой? И на кого покину своих малюток? Да и подумай сам: к чему подвергать невинного ребёнка превратностям жизни в приграничье? Не будь столь слеп, пойми, что в Загриде куда больше возможностей для получения достойного образования и устройства дальнейшей судьбы, чем в диком Приоградье, где люди живут в землянках и кругами не моются, а по улицам бродят ракшасы. Будет к лучшему, если мы сохраним произошедшее в тайне и оставим всё, как есть. Также мне кажется, что нам следует на некоторое время воздержаться от встреч. Поверь, подобное решение далось мне не легко. Но, принимая его, я забочусь прежде всего о благе нашего ребёнка.

Из конверта, отправленного десть лун спустя, Венсель извлёк лист, на котором было написано рукою его отца:

Итан, дружище!

Что-то ты совсем позабыл дорогу в наше захолустье: не приезжаешь погостить, и даже не пишешь… Я, конечно, слыхал, что тебе удалось попасть в милость к князю, и нынче всё твоё время занимает служба. Но неужели мой друг и сосед стал настолько важной птицей, что у него не найдётся и пары свободных дней? Приезжай непременно, охота в наших краях этой сушью изумительно хороша. Амидэ тоже будет рада тебя видеть. Да, кстати: мне нужен твой совет на её счёт. Четыре луны назад Амидэ подарила мне сына. Мальчишка растёт здоровым и крепким, но жена трясётся над ним без всякой меры и постоянно находит причины для всё новых беспокойств. Притом она совсем забросила и домашние дела, и развлечения, перестала следить за собой. Как думаешь, может ли это быть признаком душевного нездоровья? Со старшими детьми она так себя не вела. Напиши мне поскорее, а лучше — приезжай погостить и взгляни на неё сам.

В тот же конверт была вложена записка от матушки:

Не подумай дурного. Ни я, ни малыш не нуждаемся в целителе.

Прочие письма из замка Норт были выполнены рукой Венселева отца. Письмо от матушки мастер Итан получил лишь через восемь кругов, и, как видно, оно было ответом на его собственное послание.

Милый Итан!

Я весьма тронута твоей заботой, но право, в ней нет ни малейшей необходимости. Малыш Венсель — самый обычный ребёнок, никаких признаков дара силы он не обнаруживает. Он, правда, отличается от сверстников излишней ранимостью и богатой фантазией, но в том, уверяю тебя, нет ничего чудесного. Малышка Амели в его кругах была не меньшей выдумщицей, с возрастом это пройдёт. Гораздо больше меня беспокоит неуклюжесть сына и его нежелание участвовать в активных забавах. Увы, Рон обвиняет меня в том, что я избаловала Венселя и ращу из него хилого трусишку. А ведь я всего лишь слежу, чтобы ребёнок был здоров. Не повлияешь ли ты как-нибудь на моего мужа? Восемь кругов — это слишком мало! Разве обязательно спешить с обучением мальчика фехтованию и верховой езде? Пусть сперва окрепнет и подрастёт.

Зато ты бы знал, как легко Венсель освоил буквы! Ещё немного, и он будет читать лучше, чем его старший брат. Беда только в том, что маленький проказник берёт без спросу книги в нашей библиотеке, залезая даже на самые верхние полки. Придётся приказать унести на чердак всё, что может смутить его невинный ум.

Так что не беспокойся, жизнь у нас идёт своим чередом. Нет никакой необходимости тебе срываться в дорогу ради того, чтобы побывать в нашей глуши. Не подумай, будто я избегаю встреч с тобой, просто мне кажется, что для твоего здоровья будет полезнее провести дни отпуска в тепле и покое, чем на горном перевале, в седле.

С наилучшими пожеланиями, твоя А.

Новое личное послание пришло спустя ещё почти семь кругов. В нём матушка писала:

Любезный друг мой!

Пишу к тебе, чтобы пожаловаться: утешь меня хоть парой добрых слов!

Как же быстро убегает время! Мой малыш, ещё недавно такой послушный и ласковый, стал вдруг скрытен и дерзок. Он дичится меня, не даёт ни обнять себя, ни поправить волосы. Стал сердиться, когда заглядываю к нему без стука. А ведь я всего лишь иной раз приходила полюбоваться тем, как он спит…

Представь себе: недавно Венсель вдруг без спросу перебрался жить на чердак, в каморку, куда я велела унести лишние книги. Запирается там изнутри на засов и категорически отказывается показать, что читает. Утверждает, будто я не пойму! Каково? Пришлось побывать у него тайком. Должна сказать, я до сих пор в ужасе от того посещения. В каморке такой беспорядок, столько лишних вещей! Запах пота хуже, чем на конюшне! Постель похожа на берлогу! Везде навалены книги, и какие! В его возрасте следовало бы увлекаться рассказами о подвигах и путешествиях, а он читает «Фортификацию», «Основы землеустройства», какое-то «Звездоведение», «Законы силодвижения»… А под подушкой у него я нашла сборник фривольных новелл!

Учитель тоже им недоволен: мальчишка зевает на уроках, спорит по любому поводу и допекает старика непочтительными шутками. Вдобавок кухарка недавно шепнула мне, что Венсель подглядывает за горничными! Я посетовала на это Рону, но тот только посмеялся и сказал, что пора отдать парня в науку к какой-нибудь ловкой служанке. Ах, уж лучше бы он объяснил сыну, что вести себя так не подобает! Однако, ждать от него помощи — напрасная трата времени, придётся мне побеседовать с Венселем самой.

Надеюсь только на то, что всё это — сложности временные, и, повзрослев немного, мой мальчик поймёт, как глупо себя вёл. Но всё же напиши мне, будь любезен, нет ли какого-нибудь средства ему помочь? Может, следует подавать ребёнку успокоительных трав?

Надеюсь на скорый ответ, твоя А.

Ещё два письма из замка Норт пришли луны за две до бала, так сильно изменившего жизнь Венселя. Одно из них было написано отцом.

Приветствую самого занятого мага по ту сторону Грид.

Надеюсь, ты уделишь хоть немного своего драгоценного времени старому другу? В конце суши у моей жены день рождения, и в честь него мы собираемся устроить в замке Норт небольшой бал. Будь у нас всенепременно. Если ты опять не приедешь, я, право же, обижусь.

Рон

Письмо матушки гласило:

Милостивый государь!

Если вы равнодушны к чувствам матери, то хотя бы просто поимейте совесть! То, что вы с Ронуальдом задумали, возмутительно! Какая служба? Какой гарнизон? Мальчик слаб здоровьем! Я не удивляюсь на Рона, он всего лишь грубый солдат. Но вы, целитель! Неужели в вас нет ни капли жалости? В любом случае, услышьте меня, Итан: я запрещаю вам приближаться к Венселю и морочить ему голову, внушая несбыточные мечты. И повторяю вам ответственно, уж в который раз: у мальчика нет ни тени намёка на дар силы!

С уважением, А.

Последний конверт был запечатан, но не надписан и не имел почтовых оттисков. Вскрыв его, Венсель обнаружил внутри два письма. Одно предназначалось представителю торгового дома «Велерин и сыновья» и содержало распоряжения Итана о передаче его доли Венселю без права изъятия её из дела. Другое было адресовано ему самому. Венсель бережно расправил листок, исписанный знакомым почерком наставника и прочёл следующее.

Любезный Венсель.

Если ты держишь в руках это письмо, значит, у меня так и не хватило духу поговорить с тобой начистоту. Надеюсь, ты не будешь излишне строг ко мне и сумеешь простить за то, сколь мало я принимал в тебе участия.

Можно, конечно, тешиться мыслью, что у меня были к тому веские причины, но надо ли лукавить? Я сперва повёл себя опрометчиво, а затем предоставил твоей матушке нести всю тяжесть последствий нашей ошибки. Сохранённые мною письма многое тебе объяснят. Возможно, после всего случившегося я не в праве давать кому-либо советы, но пусть история наших с Амидэ отношений послужит тебе уроком. Твори свою жизнь сам. Не жди, чтобы это сделал за тебя кто-то другой, и не сожалей о том, что уже сделано. Каждое мгновение жизни слишком драгоценно, чтобы тратить его на пустые ожидания и сожаления о несбывшемся. Но, сотворяя себе вероятности, старайся быть в разуме. Следование страстям выглядит привлекательно лишь со стороны, на деле же этот путь приводит к пеплу и золе.

Отложив в сторонку оба последних письма, Венсель собрал остальное в кучку и со вздохом сгрузил в камин. «Подобные истории, конечно, весьма поучительны и занятны, — думал он, помешивая угли кочергой, — Но будет лучше, если обо всём вот этом никто, кроме меня, не узнает».

Примечания:

*Печь с трубой - в некотором роде роскошь и чудо прогресса. Большинство тормальских изб топились по-чёрному.

Глава 13. Вороньё слетается

Первые, ещё редкие капли застучали по крыше, запятнали пыль у коновязи. Первый день хляби, а заодно и день своего появления в гарнизоне, Венсель провожал в одиночестве. Пригляд собирался сменить его только к ночи, палата была пуста, ежедневные дела — давно переделаны, и теперь Венселю оставалось только сидеть в полумраке лазаретной приёмной, слушать, как за стеной нарастает шум дождя, и размышлять о том, в какие удивительные петли порой складываются судьбы людей.

Круг назад он почти так же сидел в перевязочной Рискайской крепостицы, ёжась от холода и вслушиваясь в стук капель за окном, одинокий, потерявшийся в жизни, никому не нужный. Где нынче все наивные надежды и несбыточные ожидания, заставившие его покинуть отчий дом? Да и есть ли у него теперь право называть так замок Норт? Пожалуй, нет. Но другого дома он не сумел приобрести. Тратил время на разные глупости, тыкался вслепую, пытался найти друзей, отыскать любовь… Но круг прошёл — и он ещё более одинок, чем в день, когда вместе с мастером Итаном спустился с Гридских гор. «Видно, такова уж моя судьба, жить среди людей и не уметь быть с ними заодно, — уныло размышлял Венсель, грея руки о чашку с травяным взваром. — Может, это наказание за рождение вопреки запрету? Что если я уже понемногу схожу с ума, как Огнерукий Амарэль?»

В ответ на его мрачные мысли связной браслет на запястье дрогнул и позвал голосом Рискайского взводного:

— Рискай — Барышне.

Венсель поморщился. Меньше всего на свете он сей миг мечтал услышать Велирада.

— Барышня слушает.

— Приезжай, у нас тут неприглядная работёнка образовалась.

Это была одна из свежих гарнизонных шуток: неприглядными называли те случаи, с которыми не мог справиться Пригляд.

— Лошади хоть или люди? — спросил Венсель, отставляя в сторону кружку. — Что с собой брать?

— Главное, сам приезжай. На месте разберёшься.

Подниматься с лавки и тащиться в дождь, конечно, ужас до чего не хотелось. Словно почувствовав Венселевы сомнения, Велирад заявил:

— Давай-давай, Барышня, не ленись. А обратно можешь не ехать, заночуешь у нас в перевязочной.

— Ладно, понял, — вздохнул Венсель и побрёл собираться.

Хоть Талисман и сочетал в себе лучшие лошадиные качества — добрый нрав, лёгкий ход и надёжную спину — всё равно Венсель прибыл в Рискайскую крепостицу мокрым, уставшим и злым.

— Ну и что у вас тут случилось? — сварливо поинтересовался он у стража, отворившего ему ворота.

— Иди скорее в трапезную, — бодро отозвался тот. — Коня твоего я сам дневальному передам.

«Опять в трапезную? — встревожился Венсель. — Это что, теперь обычай такой, в трапезной помирать? Вот ведь странные люди, не могут ничего объяснить толком! Хоть бы знать, кого в этот раз скрутило…» Отдав Талисмана стражу, он почти бегом направился по ставшей за круг такой знакомой галерее.

В трапезной, несмотря на служебное время, гудели голоса, из-под двери пробивался свет. Венсель решительно толкнул дверную створку, шагнул внутрь… В тот же миг ему на голову обрушился поток пенистой жидкости, густо пахнущей перебродившим солодом! Венсель нервно облизнулся. Это было пиво с мёдом и имбирём. Он осторожно открыл глаза — и увидел вокруг довольные физиономии рискайцев. В трапезной собрались все, кроме новобранцев этого круга да тех, кому нынче досталось дежурство. И Твердислав с Торвин, и Пригляд, и Вольх, и Лют с Обрадом, и Травень с Чирком, и даже сам Велирад — все ржали над ним в голос, поднимая кружки.

Обидеться и шарахнуться прочь Венсель не успел. Твердислав схватил его в охапку и как есть, мокрого и липкого, засунул за стол. В руках у Венселя тоже очутилась здоровенная кружка с горячим пивом, а перед носом — блюдо с сардельками, и все вокруг наперебой закричали:

— С днюхой, Барышня!

Велирад сел рядом, приобнял Венселя за плечи и спокойно пояснил:

— Ты не сердись, это просто местный обычай: кто прослужил первый круг, того у нас положено обмывать горячим пивом. Что-то вроде посвящения в гильдию. А ты ведь наш, и почти весь круг прослужил у нас. С чего бы это мы вдруг отдали обмывать тебя хребтецким?

— Шиш им в сумку! — радостно гаркнул Чирок. — Это наш Барышня, я ему первым тумаков навешал! Помнишь, Травень? У меня тогда по его милости свиданка сорвалась…

— Угу, — отозвался Травень. — Сам же потом рад был, что у тебя с той распустёхой не сложилось.

— А кто помнит, как Венсель прискакал на своё первое построение? — сказал Обрад. — Я тогда, увидев его, едва соплями не подавился.

— А как он мне стрелу из спины доставал? Я ему: не тронь, больно будет, а он мне: чего орёшь, я уже всё сделал!

— Эй, Барышня, а как мы с тобой Громобою зубы подпиливали, помнишь?

— А как Торвин с Венсом после драки на поварне котлы драили?

— А помните, как ночью накануне Щедреца…

Кастелян, хитро подмигнув, кивнул на стопку вещей, аккуратно сложенных на лавке возле выхода:

— Тебе кое-какое обновление амуниции полагается. Возьми потом, как пойдёшь к себе в перевязочную. Хоть будет, во что переодеться.

Неожиданно Венсель захмелел и размяк. Он с улыбкой рассеянно слушал, как сослуживцы вспоминают связанные с ним забавные моменты, порой что-то приукрашивая, а что-то даже сочиняя на ходу, и думал, что жизнь, пожалуй, не так уж и плоха…

Наконец Велирад поднялся с лавки.

— Ну ладно, ребятки. Нам с Обрадом пора, служба зовёт, — сказал он. — Вы тут догуливайте сами, но только без буйства, и чтобы к утреннему построению все были, как огурцы.

— Будет сделано, господин Рискай, — на правах старшего ответил за всех остающихся десятник Лют.

А Велирад двинулся к выходу, заодно поманив с собой Венселя и Пригляда. Уже в дверях он сказал им неожиданно серьёзно и тихо:

— Завтра к полуденной склянке оба будьте в лазарете. К вам со служебной проверкой едет Гардемир.

— Так у нас же, вроде, порядок, — робко проговорил Пригляд.

— Знаю. Думаю, ничего особенного не предвидится. Просто нужно назначить кого-то из вас старшим, ну и вообще убедиться, что всё у вас идёт должным путём. Ходят, правда, шепотки, будто Гардемиру поручено заодно выяснить причину смерти Итана: князь желает убедиться, что никто из вас не помог Золотому Змею убраться на тот свет.

Щёки Пригляда загорелись багровыми пятнами.

— Да мы… Да он…

Велирад поморщился, словно кислятины глотнул, и устало объяснил:

— Никто вас пока ни в чём не обвиняет. Главное — сами держите ушки на макушке и не болтайте лишнего. И если эта княжья ворона вдруг вздумает кого-то из вас клевать, жалуйтесь мне или Кремню, а лучше — сразу ротному. Поняли?

Венсель и Пригляд обменялись тревожными взглядами и кивнули.

— Тогда свободны.

Целители снова переглянулись и без слов поняли, что ночевать нынче оба станут в лазарете.

Кто бы мог подумать, что без Итана лазарет всего за одну седмицу превратится в подобие дикого леса? После бессонной ночи, занятой уборкой, Венселю оставалось только признать: если полы в приёмной по-прежнему чисты, в окна хоть что-то видно, а к столешнице прилипла только одна грязная кружка, то это целиком и полностью заслуга Пригляда. Мыть полы, вовремя менять бельё, поливать цветы и относить на поварню грязную посуду младший целитель умел в совершенстве. Зато во всём, что требовало чуть больше соображения, царил удручающий разгром.

Зельеварня напоминала избу лесной ведьмы: готовые лекарства, ингридиенты для их изготовления, посуда — всё смешалось в беспорядке, стремясь, как видно, к состоянию изначального океана. Расходную книгу в последнюю седмицу тоже никто не открывал. Расставив что возможно по местам, пересчитав и взвесив, Венсель с Приглядом обнаружили изрядную недостачу огненной воды, тивердинской камелии и корня кровохлёбки, после чего потратили немало сил, пытаясь сообразить, куда они всё это дели и как прикрыть растрату, сведя концы с концами.

Ещё больше времени потребовалось на разбор Венселевой берлоги. На лавке уже скопился такой замечательный, мягкий и пахучий слой грязных рубах, подштанников и портянок… А под лавкой обнаружились четыре кружки и миска с заплесневевшими остатками каши. Представив себе, что скажет дед Мирош, если заявиться к нему со всем этим богатством, Венсель отправил на поварню Пригляда, а сам в качестве оправдания своего малодушия уселся наводить порядок в полке с журналами приёма. Там тоже будто побывал весёлый этл: ни один журнал не стоял на своём месте, к тому же отдельно валялась целая стопка выпавших из разных мест страниц.

Полуденная склянка подкралась незаметно. Венсель её даже и не услышал, просто дверь лазарета вдруг распахнулась, и на пороге возник Гардемир. Выглядел он в точности как на балу в честь Дожинок: сухопарая фигура в чёрном бархатном полукафтане с абсолютно не запоминающимся лицом. Прикорнувший было в уголке Пригляд подскочил, как ужаленный, и вытянулся в струнку, а Венсель со вздохом облегчения захлопнул и, не глядя, сунул в полку последний журнал. А потом поднял на вошедшего мага сонные, опухшие глаза.

— Добрый день, господа, — сказал Гардемир бесцветно-доброжелательным тоном, который, впрочем, никого не обманул. — Приятно видеть, что к моему посещению готовились с такой тщательностью. Не смущайтесь, можете продолжать обычную работу. Я всего лишь хотел бы просмотреть текущие документы. Если мне потребуются разъяснения, дежурный вызовет вас с помощью внутренней связи.

Сообразив, что им только что вежливо велели убираться вон, Венсель с Приглядом похватали плащи и выскочили на двор.

— Ну всё, я погнал в Нерскую, — торопливо сказал Пригляд, едва за его спиной закрылась дверь. — Как думаешь, нам сильно нагорит?

— Да какая теперь разница? — вяло пожал плечами Венсель. — Всё, что от нас зависело, мы сделали. Вот если бы Велирад нас не предупредил — тогда было бы то ещё чудо. Представляешь, заходит Гардемир, а у нас под лавкой каша тухлая и мои портянки копной…

Пригляд хихикнул благодарно и убежал седлать коня. Похоже, от дурацкой шутки Венселя ему слегка полегчало. А сам Венсель, оставшись при своих недобрых предчувствиях, побрёл пешком в посад, чистить фонтан.

Назад он вернулся мокрым до нитки, сосредоточенно мечтая о чашке чего-нибудь горячего. Однако сразу же скрыться в приюте деда Мироша Венселю не удалось. Прямо при воротах его встретил дежурный по крепостице.

— О, блудная Барышня! Где бродишь? — воскликнул он возмущённо. — Мне Гардемир из-за тебя уже плешь проел!

— Так чего же ты меня не вызвал?

— Некоторых, пожалуй, дозовёшься. Браслет давно проверял? Его, вообще-то, иногда заряжать надо.

Венсель постучал пальцем по своему связному браслету. Тот не откликнулся ни единым звуком.

— Извини, Володар, — сказал Венсель грустно. — Я действительно совсем об этом позабыл. А что, сильно Гардемир недоволен?

Дежурный неопределённо махнул рукой:

— Да кто ж его разберёт… У него ведь рожа как из дерева вырезана, и голос всегда одинаковый. Заглядывал раза три ко мне на пост, спрашивал, часто ли ты вот так пропадаешь без связи. Потом к взводному зачем-то заходил, тоже, вроде, о тебе выспрашивал. Но чтоб прямо ругаться — того не было. Ты давай, иди поскорее в лазарет. Может, это он так, для порядку, а не от того, что на тебя зуб имеет.

— Хорошо бы, — вздохнул Венсель.

В лазарете было сухо, тепло, и навязчиво пахло каким-то чужеземным благовонием или незнакомым лекарством. Венсель тут же, прямо с порога, проникся к этому новому запаху лютой неприязнью. Ещё больше раздосадовало его то, что Гардемир передвинул в приёмной стол и разложил по нему ровным слоем все лазаретные бумаги, сведя на нет работу Венселя по их упорядочиванию. Сквозь приоткрытую дверь зельеварни было видно, что и там похозяйничала чужая рука. Виновник всех этих внезапных перемен сидел у камина в неизвестно откуда взявшемся, но, по мнению Венселя, весьма уродливом кресле и внимательно изучал подшивку рапортов о прохождении плановых телесных осмотров личным составом. «Маэлевы Очи, — подумал Венсель, — вот туда-то я и не заглядывал. Косяк?»

— А, господин Нортвуд, — с равнодушной доброжелательностью произнёс Гардемир, едва скользнув по Венселю взглядом поверх страниц. — Рад, что вы наконец вернулись. Неужели посадский фонтан настолько загрязнён, что его очистка отнимает почти пол склянки? Присаживайтесь, не стойте в дверях.

Венсель снял плащ, уселся на лавочку, сиротливо придвинутую к стене у входа, и ответил как можно спокойнее:

— Состояние фонтана нормальное. Просто я ходил к нему пешком, чтобы не вести лишний раз лошадь под дождь.

— Что ж, похвально. Если я не ошибаюсь, вы несёте службу на собственной лошади?

Вспыхнув, словно его поймали на чём-то непристойном, Венсель опустил глаза.

— Служебный конь достался мне в наследство от мастера Итана. Уверен, вам это известно, ведь вы сами заверяли его завещание.

Гардемир едва заметно кивнул и спросил вдруг, внезапно сменив тему:

— Вы уже проходили в этом круге телесный осмотр?

— Нет.

— А вы уведомлены о том, что осмотр раз в круг обязателен для всех служащих гарнизона?

— Он обязателен перед отпуском. Я же решил в этом круге отпуск не брать.

— И совершенно напрасно. Обычная ошибка целителей — беспечное отношение к собственному здоровью. Кто, к примеру, оформлял рапорт о последнем осмотре господина Стенгрейва?

— Вожан? — неуверенно предположил Венсель.

— Верно, здесь стоит подпись целителя Вожана. Вот только рапорт составлен не по форме. И кроме того, являясь младшим целителем, господин Чёрный Пёс не имел права в одиночку заверять подобный документ. Вашей же подписи на рапорте я не вижу. Почему?

— Мастер Итан проходил осмотр перед отпуском, до моего поступления на службу.

Гаремир оторвал взгляд от бумаг и уставился на Венселя холодным змеиным взглядом.

— Вот видите, до чего доводит небрежность в подобных делах? Ваш наставник вполне мог бы прожить ещё много счастливых кругов, обратись он вовремя за помощью. Кстати, сохранились ли у вас какие-либо личные документы господина Стенгрейва? Счета, векселя, внеслужебная переписка? Всё это могло бы пролить некоторый свет на состояние его телесного и умственного здоровья в последние круги.

— У меня не осталось никаких бумаг, кроме завещания и письма управляющему торгового дома, в котором мастер Итан имел долю. Все счета и личную переписку наставника я счёл необходимым сжечь.

— Лжёте, и весьма неискусно, — Гардемир вынул из внутреннего кармана последнее письмо мастера Итана, адресованное Венселю, и бережно расправил его на столе перед собой.

Венсель от досады прикусил губу. Виноват в произошедшем был только он сам: те из писем Итана, что не пошли в огонь, так и остались лежать на полке у камина. А Гардемир полюбовавшись немного произведённым впечатлением, продолжил:

— Что за отношения связывали господина Стенгрейва с вашей матерью?

— Они дружили с детских лет, но поссорились незадолго до моего рождения. Мастер Итан весьма сожалел об этом.

— Вот как… Кто дал вам рекомендации для поступления на службу?

— Мастер Итан.

— Однако, если верить вашим словам, он был с вами даже не знаком. Для чего столь уважаемому магу принимать участие в судьбе безвестного юнца?

— Он взял на себя такую ответственность ради примирения с моими родителями. К тому же мастер Итан побеседовал со мной лично и нашёл, что у меня неплохие задатки, — ответил Венсель твёрдо. Состояние переполоха оставило его, сменившись отчётливым, растущим понемногу гневом, причём мокрые ноги сыграли в этой трансформации не последнюю роль. Гардемир, конечно, заметил перемены. Изобразив на губах тень вежливой полуулыбки, он проговорил вкрадчиво:

— Держите себя в руках, молодой человек. Сдержанность и самоконтроль — основа любой магической практики.

С этими словами он поднялся из кресла, протянул Венселю аккуратно сложенное письмо и добавил, направляясь к двери:

— Исполняющим обязанности старшего гарнизонного целителя я назначаю господина Пригляда Зареченца. О вашей же дальнейшей службе будет принято решение отдельно, во время княжьего суда. В ваших документах слишком много недочётов. На время проверки вы отстраняетесь от работы, так что можете быть свободны, но потрудитесь не покидать крепостицу. И переоденьтесь в сухое: было бы весьма некстати накануне суда свалиться с лихорадкой.

Оставшись в одиночестве, первым делом Венсель как следует проветрил приёмную, а потом оттащил в чулан Гардемирово кресло и передвинул стол с лавками на прежние места. Однако уборка не принесла ему желаемого успокоения. Что-то особое, мирное и надёжное, говорящее о незримом присутствии мастера Итана, развеялось без следа, и вернуть это ощущение не помогли никакие перестановки. «Надо же было одному ворону недощипаному здесь во всём покопаться и везде нагадить, — ворчал Венсель, сгребая в неопрятную стопку журналы. — Ещё и навонял какой-то дрянью».

Вскоре нашлись и другие причины для огорчений. За всеми волнениями Венсель как-то позабыл, что перенёс личные вещи в каморку на чердаке Прасоловой избы. Съехав из лазарета, он планировал поселиться на бывшей квартире своего наставника. Теперь поспешность переезда вышла ему боком: не имея возможности покинуть крепостицу, он не мог раздобыть себе сухих вещей. «Эх, — подумал Венсель, разглядывая собственные мокрые следы на полу. — Пойду хоть на поварню, пусть мне дед Мирош поесть нальёт».

В тот же миг лазаретная дверь приоткрылась и внутрь заглянул дед Мирош собственной персоной. В руках у него был большой рогожный свёрток и закутанный в толстый рушник горшочек с чем-то горячим и замечательно ароматным.

— Есть кто дома? — спросил он.

— Заходи, я мигом, — откликнулся Венсель из зельеварни, где шарил по полкам, разыскивая для себя липовый цвет.

— Чего это у тебя такой сквозняк гуляет? — сразу заметил домовитый кашевар. — Я окошко-то прикрою, а то, чего доброго, ветром клёцки из хлёбова унесёт. Слышь, пленная сила? Выходи, я тебе поесть горяченького принёс. И переодёву. Взводный сказал, ты у нас нынче под стражей, а я видал, как кое-кто вернулся из посада мокрый до нитки, вот и решил…

— На меня твоё не налезет, я длинный.

— Думаешь, тут все дурнее тебя? — усмехнулся дед Мирош, вынимая из сумки хлеб и ложку. — Я по пути к нашему кастеляну заглянул, у него барахло на любой размерчик имеется.

Венсель выглянул из зельеварни, увидел дымящийся горшочек и хлеб на столе, деда Мироша, заботливо греющего для него рубаху у камина, и вздохнул с искренним удивлением: всё то, что он сам не сумел вернуть, легко создал заново этот низкорослый седенький тормал. В приёмной опять пахло миром и уютом.

Пока переодетый в сухое Венсель бодро уплетал горячую похлёбку, дед Мирош, усевшись напротив, торопливо рассказывал:

— Энтот Гардемир — он тут всем хуже занозы в заднице. Лазит по крепостице, во все щели нос суёт. И не скажешь ведь ему ничего: старший маг княжьей охраны, не сапог дырявый… Ко мне тоже приходил, куда без того. Расспрашивал больше про мастера Итана, но боюсь, что копает-то он, мил друг, под тебя. Уж не знаю, чем ты так ему насолил… Кремень сказал, тебя вообще было велено запереть в холодной, но он пока творить подобное безлепие не станет, потому как прямого приказа ротного не получал. Вот если сам Бравлин распорядится, тогда делать нечего, придётся исполнять. Но ты не боись, Бравлин — мужик правильный, своих людей ни перед кем в обиду не даст. А Гардемир хоть глазаст да хитёр, но везде сразу не поспеет. Вот нынче взял коня и укатил в Рискайскую, будет теперь Велираду голову морочить. Да только, я чаю, там найдёт коса на камень: Велирад-то наш оборотничью породу ой как не жалует, и шпаков всяких, вздумавших на его подворье распоряжаться, терпеть не станет, будь они хоть трижды из княжьей охраны.

— Так Гардемир — оборотень? — удивился Венсель.

— А то. Чёрный Ворон, из лесных. А замуж за себя взял какую-то чужеземку, оборотницу из рода Снежных Псов. Дочень у них примерно твоих кругов имеется, Краса Гардемировна. Люди болтают, хороша собой — мочи нет, одно жаль: в матушку пошла, синеглаза. А главное, мажьей силы в ней маловато, только и есть что на оборот. К тому ж это, я тебе скажу, ещё и шалопутка… Отцу своему в наказание дадена, не иначе. Гардемир чаял её за младшего княжича замуж пристроить, а она сразу после бала в Дожинки взяла и с каким-то прохиндеем утекла. Говорят, ещё и золотишка немало с собой из дому прихватила. Гардемир искал её (ясно дело, тайком, о таком позоре на площади не звонят), только она с той поры будто в воду канула. Ну да и Маэль с ней, у нас нынче своих хлопот полон рот. Ты давай, доедай и спать ложись, пока можно в тепле да удобстве. За одеялом сам сгоняй в берлогу, ребята тебе выделят. А с утречка я опять к тебе загляну, каши принесу. Ну и расскажу, чего нового в гарнизоне болтают. Усёк? Глядишь, всё ещё как-нибудь обойдётся.

Венсель кивнул благодарно и протянул Мирошу пустую посуду.

Дед Мирош ошибся, всё оказалось куда хуже, чем он предполагал. Утром к Венселю в лазарет постучали.

— Открыто, — буркнул Венсель с лавки, едва высунув нос из-под одеяла. Подобные церемонии его несколько удивили: обычно гарнизонный народ вваливался в лазарет без стука, во весь голос требуя целителя, да побыстрее. Теперь же даже после приглашения один из стражей дневной смены робко заглянул в приоткрытую дверь и произнёс словно виновато:

— Венс, тебя к ротному вызывают. Давай поскорее, дневальный Талисмана уже поседлал.

— Угу, — откликнулся Венсель, живо натягивая сапоги. — Пол мига — и буду готов.

Но едва он потянулся за своей служебной саблей, страж сказал:

— Оружие оставь. Не понадобится.

На дворе крепостицы Венселя ожидали четыре конных стража в незнакомой форме. Между ними дневальный держал в поводу осёдланного Талисмана, а рядом верхом на одном из взводных коней сидел мрачный, как туча, дед Мирош.

— Венсель Нортвуд? — строго спросил один из стражей, видимо, старший.

— Так точно.

— Ратмир Полянин, десятник городецкого охранного взвода. Вас приказано доставить в Мостовой посад для поднадзорного содержания до княжьего суда.

— Что случилось? — встревожился, наконец, Венсель. Только теперь он заметил, что Мирош тоже безоружен. — Я не имею права покидать крепостицу без приказа ротного командира.

Десятник Ратмир протянул ему бумагу, заверенную печатью и подписью Бравлина Старого Сокола, в которой целителю Венселю Нортвуду предписывалось без промедления прибыть в Мостовую крепостицу для получения дальнейших распоряжений.

— Хорошо, я готов, — сказал Венсель и направился к Талисману. Однако Ратмир остановил его:

— Ещё один миг, простая формальность. Ваши руки, пожалуйста.

Венсель доверчиво протянул стражу раскрытые ладони, и тут же на его запястьях защёлкнулась небольшая металлическая колодка, содержащая мощное связывающее заклятье.

— Советую воздержаться от попыток сопротивления, — сдержано произнёс Ратмир. — Сядьте в седло и следуйте за мной.

Уже за воротами крепостицы Венсель потихоньку спросил у едущего рядом с ним Мироша:

— А тебя-то куда?

— Ракш знает, — шепнул кашевар.

— Отставить разговоры, — резко сказал им ехавший позади страж и слегка подпихнул Венселя в спину пяткой копья.

Глава 14. Суд Речной Хозяйки

За время службы Венселю не раз случалось слышать о холодной, но побывать там самому как-то не довелось. Оказалось — ничего интересного, просто тесные клетушки в полуподвале крепостицы. Стены толстые, окон нет, есть лишь дырка в полу для отправления естественной надобности да узенький продух под потолком. Сквозь него снаружи просачивалось немного света, и только по тому можно было разобрать, день на дворе или ночь. Постели не полагалось, но если не слишком вытягивать ноги, на деревянном полу вполне хватало места для сна. Близость реки, правда, делала своё дело, из-за неё в холодной было по-настоящему холодно, особенно по ночам. Будь у Венселя с собой куртка и плащ, это не составило бы большой неприятности, но прежде чем определить на содержание, его раздели до исподнего, оставив, впрочем, при нём колодку на руках.

Кормили в холодной строго по режиму: один раз в день приходил страж и выдавал миску каши с кружкой тёплой воды. Управляться с едой следовало пошустрее, потому что посуду страж забирал с собой, и то, сколько времени отводилось на трапезу, зависело исключительно от настроения надзирателя. В остальное время судьбой заключённого никто не интересовался. И неудивительно, ведь выбраться из такого подземного короба было почти невозможно: кричи, не кричи — никто не услышит, и надёжные брёвна стен не сдвинуть с мест.

Так Венсель прожил два дня. На рассвете третьего у продуха что-то зашуршало и знакомый голос тихонько позвал:

— Венс?

Это был Чирок. Впервые в жизни Венсель обрадовался ему, как родному.

— Да, я тут!

— Подойди под продух, быстрее.

Вверху зашуршало, в отверстие продуха просунулась маленькая узкая бутыль, привязанная за горлышко верёвкой. Венсель подставил руки, и посылка с воли плавно опустилась вниз.

— Пей, это самобулька, — шепнул Чирок. — Бутылку не отвязывай, я её обратно вытащу. Голодный?

— Очень.

— Лови, — в продух проскользнули один за другим несколько ломтей хлеба и сыра. — Лопай сразу, не храни. Твердь тебе ночью ещё скинет.

— Что слышно? — спросил Венсель, торопливо давясь едой.

— Ничего доброго. Ракшасня какая-то у нас творится. В каждой крепостице стоит по десятку охранцев, зубатку им в подштанники. Про тебя по взводам всякую жуть болтают, будто ты кого-то там опутал чарами и убил. На твоей старой квартире в Печном проулке был обыск, всё перерыли, и на новой, у Бобров, тоже. Из Храма Земных Вод пришёл старший жрец, принёс Око Правды. Торвин и деда Мироша перед ним будут допрашивать при всём народе, потому как они с тобой часто дело имели и числятся не то свидетелями непотребства, не то вовсе пособниками. Кремень было возмутился, и враз попал в холодную. Ротный хотел уже лично ехать в Хребтецкую требовать с Гардемира объяснений, да только ему сей миг никак нельзя бросать посад. Намедни из Торма в Мостовую прилетели целой стаей Чёрные Вороны. Засрали всю привратную площадь: шумят, жгут костры, требуют княжьего суда, а чего им надо, говорить отказываются. Из-за них вчера ротный отправил в Городец вестового. Тот нынче вернулся, передал, что князя, как на грех, нету дома: отбыл на переговоры в Элорию и будет назад только в конце луны. Но из-за того, что Вороны бунтуют и в гарнизоне смута, ждать столько нельзя, и потому к нам выехал наследный княжич. Так что суд будет, надо думать, дня через два, раньше княжий поезд сюда не доберётся.

— Ничего себе… А дед Мирош и Торвин, они тоже в холодной?

— Нет, что ты. Их Бравлин под личное поручительство запер у себя на складе. Хоть будут сыты и не замёрзнут.

— Хорошо. А почему ты мне всё это пересказываешь? Я ж теперь преступник и душегуб.

— Ты, Барышня, совсем там с глузду съехал от холода? Кто с тобой хоть раз дело имел, наверное знает, что ты и мыши не обидишь.

— Спасибо, Чирок, — вздохнул Венсель, сам не ведая, радоваться или обижаться на такое мнение сослуживцев о нём.

— Вольху спасибо скажи. Это он выследил, где тебя держат. Ладно, я побежал, а то сюда кто-то из синих курток гребёт. Бывай.

— Бывай, — шепнул Венсель, свернулся калачиком на полу и заплакал от бессилия. Ах, если бы на нём не было этой распроклятой колодки!

Самобулька подарила обманчивое ощущение тепла, и очень скоро Венсель, расслабившись, провалился в сон. Разбудило его осторожное прикосновение чьей-то руки ко лбу. Он открыл глаза — и встретился взглядом со склонившимся над ним пожилым благообразным магом в тёмно-синем кафтане. Позади, у входа в клеть, маячил страж с факелом. Мельком покосившись на продух, Венсель понял, что уже середина дня, и весьма этому удивился: за всё время пребывания взаперти ему ни разу не удавалось проспать так долго. А ещё он успел заметить, как дёрнулся стражник в ответ на его движение. Вооружённый воин почему-то боялся его, а вот старый безоружный маг — вовсе нет.

— Ваше имя — Венсель Нортвуд, не так ли? — спросил он доброжелательно на западно-загридинском языке. Венсель кивнул.

— Очень хорошо, значит, вы слышите и понимаете меня. Я — Мерридин дэль Ари, личный лекарь наследного княжича Милослава Городецкого. Мне поручено оценить ваше телесное состояние и зафиксировать след в силе. Это не займёт много времени. Расслабьтесь, постарайтесь не волноваться. Руки вот так, — лекарь осторожно заставил Венселя вытянуть руки, чтобы колодка оказалась как можно дальше от тела, потом вынул из поясной сумки кристалл и, ухватив его деревянными щипчиками, поднял перед собой, — Дышите ровнее… Теперь задержите дыхание… Всё в порядке, благодарю за содействие.

Упаковав кристалл в коробочку, старый маг собрался уходить.

— Мастер Мерридин, — окликнул его Венсель. — В чём меня обвиняют? Долго мне ещё придётся здесь сидеть?

Мериддин посмотрел сочувственно, затем проговорил мягко:

— Извините, молодой человек, я не вправе отвечать на подобные вопросы. Как только будут собраны все необходимые сведения, состоится суд, и тогда вас, несомненно, посвятят в суть дела.

Поняв, что таким образом узнать ничего не удастся, Венсель вздохнул и спросил упавшим голосом:

— Тогда вы не могли бы распорядиться, чтобы мне дали плащ?

Мерридин опустил глаза, беззвучно пожевал губами и вдруг ответил:

— Возьмите мой. Не переживайте понапрасну: несмотря на молодость, княжич разумен и справедлив.

С этими словами он снял плащ с тёплой подкладкой и протянул Венселю.

— Храни вас Маэль, — поспешно откликнулся тот.

Лекарь ушёл, дверь в холодную наглухо закрылась. Оставшись в одиночестве, Венсель поспешил плотно обмотаться плащом, пока из подкладки не выветрилось живое тепло. Отогревшись слегка, он начал рассуждать спокойнее и пришёл к выводу, что дела его, возможно, не вовсе плохи. Во-первых, Мерридин — личный лекарь княжича. Его визит означает, что княжий поезд уже прибыл в Мостовой посад. Едва ли наследник захочет долго торчать в здешнем захолустье, а значит, так или иначе судьба его скоро решится. Во-вторых, Мерридину позволили оставить ему плащ. Это тоже хороший знак: похоже, никто особо не заинтересован в том, чтобы он простудился и помер. А обо всём остальном вполне можно расспросить ночью у Твердя. Заодно надо будет выяснить, что рискайцы делают в Мостовом посаде. Не его же кормить подрядились, в самом деле?

Однако до наступления ночи произошло ещё одно важное событие. Дверь клети внезапно распахнулась и на пороге возник ротный. В руке он держал фонарь. Позади неловко топтался страж в синей куртке. Бравлин быстро окинул взглядом Венселево обиталище, коротко кивнул своим собственным мыслям и скомандовал:

— Перевести по месту назначения.

— Но… — заикнулся было чужой страж.

— Исполнять! — рявкнул Бравлин. — Приказом княжича задержанного велено разместить в казарме строгого содержания, а не запирать голым в подклеть и морить голодом. И передайте господину Гардемиру, что с охраной задержанного здесь справятся без его помощи. Будет лучше, если он потрудится вообще не приближаться к моим людям до суда.

Так уже к вечеру Венсель оказался в настоящей холодной, и надо сказать, что после Гардемирова гостеприимства она показалась ему вполне уютной. Это была маленькая неотапливаемая казарма в дальней галерейке с окнами, выходящими на поганый двор. Да, одиночные кельи в ней были тесноваты и запирались снаружи на засов, зато в них имелись нормальные койки. А уж когда Венселю выдали войлочное одеяло, кувшин с чистой водой и тусклый масляный фонарь, он и вовсе подумал, что недурно устроился: в иных местах за подобное помещение с постояльцев плату берут.

Сторожем и надзирателем этой обители гарнизонных разгильдяев был дядька Горыня, могучий пожилой стрелок с деревяшкой вместо правой ноги. Из-за полученного в бою увечья в патрули он давно не ходил, но исправно нёс службу внутри крепостицы и уж семь кругов значился бессменным мастером по оружию в Мостовом взводе. Венселю не раз случалось править Горыне больную поясницу, и он помнил старого стража всегда приветливым и добродушным. Однако в этот вечер Горыня был хмур, немногословен, и, поставив перед Венселем миску хлёбовом, буркнул только:

— Жуй живее.

— Дядька Горыня, у меня с колодкой живее не получается, — ответил Венсель. — Ты уж подожди немного, будь добр. Заодно расскажи: что хоть на воле делается? Суд скоро?

— Послезавтра.

— Слава Небесным Помощникам. У тебя в гостях, конечно, хорошо, но хочется уже поскорее под небо.

— Куда спешишь-то? Если правда хоть половина того, что люди болтают, тогда тебе с княжьего суда одна только дорожка — на плаху.

— Ну хоть ты мне скажи, что болтают? А то, похоже, во всём гарнизоне только один я не знаю, в чём виноват.

Горыня покосился неодобрительно и сказал:

— Мне ваши мажьи разборки без интересу, да и оборотни, в кого не плюнь, сами не без греха. Одного никогда не пойму: ты пошто дитя безвинное убил? Как рука поднялась?

Венсель едва похлёбкой не подавился.

— Я?

И тут Горыню прорвало:

— Тогда кто ж? В твоём логове, что в пекаревой клети, след Гардемировой дочки сыскался. И довёл прямиком к канаве, что на Рискайском поганом дворе. Канаву ту почистили, много всякого любопытного из неё выловили. По всему выходит, что Вороны не на пустом месте бузят: кто-то за последний круг хорошо посадских оборотней проредил. Вожан, Ярун Воронёнок, Белёна Чёрная Псица…

— Причём тут Вожан? И никакого Воронёнка я знать не знаю, — ошарашенно выдал Венсель.

— Говори мне. Пол Старокозлиного проулка видало, как вы с ним перед кабаком на кулачках махались.

— И Белёна… Она же в лес ушла. Разве нет?

— Не успела. Она, конечно, задрыга была знатная, не таким, как ты, головы морочила, да только вот нашёлся и на неё окорот. Кудеяр подтвердил, что ты ей с Муравкой подарки слал, а после она пропала. Теперь нашлась вот, в канаве. И малец вместе с ней, которого она от Вожана прижила.

— Ой, — с трудом выдавил из себя Венсель и уронил ложку. — Это не я.

Помолчав немного, Горыня вздохнул и сказал глухо:

— Может, и впрямь, не ты. Бравлин вот не верит, говорит, жидковат ты для таких выкрутас. Только концы-то все ведут к тебе. Ежели княжич в твоей невиновности не убедится, ничто тебя не спасёт от казни, кроме, разве, суда Речной Хозяйки.

Венсель встрепенулся с надеждой.

— Что за суд Речной Хозяйки? Речная Хозяйка — кто она?

— На самом деле, так говорят, когда остаётся только с моста да в реку головой, — сказал Горыня, а потом, понизив голос, добавил смущённо: — Речной Хозяйкой прозывают хранительницу Ночь-реки, этлу Ночну.

— Я думал, этлы только в сказках бывают.

— Любой из лесных знает, что это не так. Жрецы, конечно, за подобные речи не похвалят, но я тебе расскажу. В прежние времена если вдруг меж людей заходил спор, и человека в чём скверном обвинили, а он обелить себя не может, то и обвинителя, и ответчика — обоих опускали в воды Ночь-реки. Потом доставали. Речная Хозяйка — она никакой неправды не терпит. Кого помиловала, о том и люди считали, что человек перед ними чист. Это было давно, до постройки Ограды, когда Ночь-реку ещё не перегородили под мостом решёткой. После Речная Хозяйка обиделась на людей и перестала являться им выше Мостовых ворот, но омут под ними до сих пор считается местом особым. Там, над рекой, всегда судят. Отопрут ворота, пусть даже и посреди хляби, и прямо под ними, так, чтоб всем и на площади, и с лесной стороны было видно, установят для князя стулец. Обязательно принесут три ветви: иву, сосну и тёрн. Жрецы, конечно, своё Око Правды тоже притащат, но в старые времена такого не водилось, только живые ветви укрепляли в поставец, чтобы хранители всё слышали и не дали солгать. Того, кого числят повинным, ставят у самого края моста, над омутом, и все, кто что против него имеет, выйдут на мост и скажут своё слово, а он им должен ответить. Князь же выслушает и решит, кто из них прав, а виновному присудит наказание. Да что я тебе тут… Сам скоро всё увидишь. Доедать-то будешь?

Венсель в задумчивости отрицательно помотал головой.

— Тогда давай миску. Пошёл я, а ты, чем попусту в носу ковырять, молись Небесным Помощникам, да думай, чем можешь перед людьми себя обелить.

День накануне суда с утра казался бесконечным. Венсель маялся, кружил без остановки по своей келье, хлебал воду, а на приносимую Горыней еду даже смотреть не мог. Надзиратель его расстроенно качал головой и ворчал себе под нос: «Чего теперь поститься-то? Хоть бы пожрал напоследок». Но Венсель, ничего не слыша, продолжал бродить кругами, словно волк в клетке, а время неумолимо утекало, как с небес вода. В крепостице пробили вечернюю склянку, затем полуночную… Измучившись, Венсель прилёг на койку, как ему казалось, всего на мгновение, потом открыл глаза — и увидел, что за окошком занимается рассвет.

В его келью, тяжело прихрамывая, вошёл Горыня, сосредоточенный, даже торжественный, с ведром горячей воды в руках. Венселю вдруг вспомнилось, как Вожановы тётки обмывали и обряжали своего мужа в последнюю дорогу: что-то смутно похожее чудилось ему в неторопливых движениях стража. Горыня же, ни слова не говоря, принялся готовить своего подопечного к выходу в мир: умыл, слегка причесал, сурово хмурясь, отряхнул с рубахи пыль. От Венселя почти никакого участия не требовалось, Горыня передвигал и поворачивал его, словно безжизненную куклу, а Венсель подчинялся, пребывая в бездумном оцепенении. Он уже устал ждать, надеяться, волноваться, переживать, прокручивая в голове события прошлого круга… Хотелось только одного: чтобы поскорее всё завершилось. Хоть чем-то. Наконец, Горыня повернул его за плечи и легонечко подтолкнул к выходу. За дверью ждал незнакомый страж.

Снаружи мелко моросил промозглый дождь. Рубаха Венселя почти сразу пропиталась водой, растёртые в кровь колодкой запястья неприятно защипало. На привратной площади всё оказалось именно так, как рассказывал Горыня: она была окружена цепью стражей и полна народу. В оцеплении Венсель увидел знакомые лица — на площади нынче стояли стрелки Рискайского взвода. Вход на мост тоже был перекрыт, и от ворот крепостицы до самого моста ещё две цепи стражей держали пустую тропу. Именно по ней Венселя повели к мосту. Вокруг толкались и галдели посадские, провожая его кто насмешками, кто сочувственными возгласами, кто охранными знаками. Только у самого подъёма на мост шум затих: перед цепью стражей плечом к плечу молчаливо замерли два десятка весьма сурового вида мужиков в чёрных одеждах. За их спинами теснились такие же насупленные и молчаливые тётки, пряча между собой подозрительно тихих детей. «Вороны», — сообразил Венсель.

На мосту гулял ветер. Ворота в Торм оказались распахнуты настежь. У входа в надвратную башню красовался высокий стулец, покрытый ковром. Сидевший на нём княжич откровенно скучал. Вокруг него стояли стражи его собственного охранного взвода в синих подкольчужниках, хмурый Гардемир бумагами в руках, старший жрец Храма Подземных Вод, ротный Бравлин, ещё какие-то незнакомые Венселю люди в дорогих одеждах… Рядом было приготовлено место для писаря, и тот уже во всю возился со своими пергаментами и перьями. Между местом судьи и ничем не огороженным краем моста, ясно видимая ото всюду, высилась подпора с Оком Правды — прозрачным сосудом, наполненным языками яркого бездымного пламени. Три древесные ветви, воткнутые рядом в кадку с землёй, выглядели на его фоне нелепо и сиротливо. Венселя провели к краю моста и оставили там у всех на виду. Колодку, впрочем, с рук не сняли. Теперь он стоял один-одинёшенек над грозно рокочущей водой Ночь-реки, а между ним и собравшимися судить его людьми ярко полыхало Око Правды.

— Подсудимый, — строго произнёс жрец. — Глядя в Земное Око Пресветлого Маэля, клянись говорить только правду.

— Клянусь, — эхом отозвался Венсель. А про себя подумал: «Попробовал бы кто на моём месте сказать что-нибудь другое».

— Могу я приступать? — тихо спросил Гардемир у княжича.

Тот в ответ кивнул безо всякого интереса. Гардемир откашлялся, выступил вперёд, развернул одну из своих бумаг и звучным, отчётливым, но совершенно бесцветным голосом начал читать обвинительную запись:

— Человек, именующий себя Венселем Нортвудом, вторым сыном рыцаря Ронуальда Нортвуда, до недавнего времени исполнявший обязанности младшего гарнизонного целителя, ныне привлекается к княжьему суду по обвинению в подлоге документов, пособничестве ракшасам, а так же личном злонамеренном колдовстве, повлекшем за собой подавление свободной воли и прекращение жизни безвинных людей. За все эти деяния он и его возможные сообщники должны быть подвергнуты казни через повешение, а их тела выставлены на привратной площади в назидание прочим. Подсудимый, признаёте ли вы себя виновным в этих деяниях?

— Нет, — сказал Венсель.

— В таком случае вам придётся обелить себя перед богами и людьми, честно и полно ответив на все заданные вам вопросы. Понимаете ли вы меня?

— Да.

— Верно ли, что вы уроженец поместья Нортвуд, что находится в Западной Загриде?

— Да, это так.

— Состоите ли вы в родстве с владельцем поместья, рыцарем Ронуальдом Нортвудом?

— Да, я его младший сын.

Око Правды вдруг зачадило, словно в него подбросили мокрой соломы. Спокойно, будто ничего другого и не ожидал, Гардемир продолжил:

— Я берусь утверждать, что человек, называющий себя Венселем Нортвудом, не является тем, за кого себя выдаёт. Господин дэль Ари, подойдите к Оку Правды.

Мастер Мерридин, почтительно поклонившись княжичу, вышел вперёд и встал так, чтобы отблески дивного пламени падали на его лицо.

— Что вы можете сказать о следе, оставляемом этим человеком в силе? — спросил его Гардемир.

— Зафиксированный мною след в силе не имеет особенностей, характерных для загридинских Нортвудов и элорийской ветви их семейства. Однако хорошо просматривается сходство с представителями рода Ортнэ.

— И что в этом особенного? — равнодушно поинтересовался Бравлин. — Его матушка — дочь барона Ортнэ.

— Но его отцом является вовсе не Ронуальд Нортвуд, — сказал Гардемир таким тоном, будто Венсель подстроил данный факт злонамеренно и собственными руками. Бравлин фыркнул и пожал плечами:

— Да какая разница? Ну, гульнула госпожа Нортвуд с кем-то из мужниных друзей. Парень вполне мог ничего об этом не знать.

— Напрасно смеётесь, господин Старый Сокол. Этот факт был преднамеренно скрыт. Скоро вы поймёте, почему я уделяю ему столь пристальное внимание. Мирош Серый Гусь!

— Здесь, — коротко откликнулся дед Мирош и вышагнул из-за спин стражей на свет Ока Правды.

— Расскажите всё, что вам известно о появлении в гарнизоне последнего ученика целителя Итана.

Мирош вздохнул, помялся немного и неуверенно произнёс:

— После гибели Стаяна Соболя Итану в любом случае требовался новый подручный. Он, видать, имел кого в Загриде на примете, вот и привёз. А может, так, случайно встретил…

Око Правды снова подёрнулось чёрным дымом.

— Ой, да ладно, — воскликнул дед Мирош с досадой. — Не хотел сказывать, а видно, придётся. Итан мне не велел на этот счёт распространяться, но знал я, конечно, что у него где-то в Загриде сынок от полюбовницы растёт. И потом, всяк, у кого глаза не на заднице, догадаться бы мог, что эти двое по одной мерке скроены. Так к чему об этом на площади орать, женщину в срам вводить?

Гардемир кивком велел Мирошу вернуться на место и продолжил:

— Скрыв правду о происхождении ученика, целитель Итан не только оберегал доброе имя своей любовницы, но заодно стремился обезопасить и себя, и своего сына. Им было нарушено предписание князя Яромысла, запрещающее представителям рода Ортнэ браки с носителями дара силы.

— Так он ведь на ней и не женился, — брякнул кто-то из толпы. Вокруг послышались сдавленные смешки и покашливание.

— Соблюдайте порядок, — строго оборвал шутников Гардемир. — Думаю, большинству понятно, чем был обусловлен запрет. Для остальных поясняю: в документе, содержащем предписание князя Яромысла по этому вопросу, имеется особый пункт. Он гласит, что в случае нарушения предписания рождённого от запретной связи младенца следует передать в Храм Потаённого Огня для упокоения, дабы избежать появления мага, силой и склонностями подобного преступному Амарэлю Ортнэ. То, что совершили Амидэ Нортвуд и Итан Стенгрейв, является не обычной интрижкой, а преступлением. Они произвели на свет, вырастили и обучили чудовище.

— То, что молодой человек является потомком государственного преступника, не делает преступником его самого, — устало произнёс княжич.

— Безусловно. Но сокрытие этого факта насторожило меня и заставило во время служебной проверки внимательнее отнестись к неточностям в прочих документах, к которым имел доступ подсудимый, и подозрительным происшествиям, имевшим место за время его службы. В руках у меня протокол приёма и осмотра тела младшего целителя Вожана Чёрного Пса, заверенный подписью целителя Итана. Сравним указанные в нём данные с рапортом о боевых потерях, составленным командиром Рискайского взвода Велирадом Вепрем. В рапорте указано, что смерть целителя Вожана наступила в результате ножевого ранения в область сердца. Однако в протоколе осмотра тела целитель Итан указывает, что ранение не было смертельным, а скончался целитель Вожан в результате отравления неизвестным ядом, нанесённым на шип колючки. След от шипа, расположенный на щеке погибшего, отмечен в протоколе, но не упомянут в рапорте, ведь подобные травмы при падении в кусты ежевики являются самым обычным делом и едва ли могут повлечь за собой опасность для жизни. Образец яда, выделенный из крови погибшего, вместе с описанием его свойств был помещён целителем Итаном в секретное хранилище Хребтецкой крепостицы. При проверке лазаретной зельеварни мною был обнаружен вот этот флакон, никак не промаркированный и не внесённый в опись лекарственных средств, — Гардемир достал из кошеля и поднял над головой маленький флакончик из чёрного стекла, так хорошо знакомый Венселю и Торвин. — Торвин Валькйоутсен!

— Здесь, — отозвалась Торвин, вышедшая к Оку Правды.

— Знаком ли вам этот флакон?

— Да.

— Кому он принадлежит и что за вещество содержит?

— Этот флакон принадлежит Венселю Нортвуду и содержит средство, умеряющее боль при ранениях.

Огонь Ока Правды остался ярок и чист.

— Очень хорошо, — кивнул Гардемир. — Однако, проведя исследование содержимого флакона, я обнаружил, что содержащееся в нём вещество по составу и свойствам полностью совпадает с образцом, помещённым целителем Итаном в хранилище.

«Так вот что это была за вонь! И вот почему в зельеварне после тебя остался такой бардак», — запоздало сообразил Венсель. А Торвин, сурово сдвинув брови, громко заявила:

— Во флаконе обычное обезболивающее средство. Им целитель Венсель пользовался, когда извлекал мне из ноги наконечник стрелы, да и сам принимал его, когда сломал рёбра, свалившись с лошади.

Повернувшись к Венселю, Гардемир сказал:

— Тогда потрудитесь объяснить, откуда у вас это средство и почему сведения о нём отсутствуют в описи лекарств.

Венсель покраснел, как варёный рак и честно признался:

— Это мой собственный флакон, не лазаретный. Купил у одной ракшицы.

— То есть вы не отрицаете, что незаконно приобрели у ракшицы яд, которым позже был отравлен ваш сослуживец. Отлично. А теперь вопрос, ради которого я был прислан в гарнизон с проверкой: где протокол осмотра тела целителя Итана и рапорт о происшествии?

Венсель только и смог, что нервно сглотнуть: за всеми переживаниями он совершенно позабыл о том, что они с Приглядом были обязаны осмотреть тело умершего и составить соответствующую бумагу. Тем более ему не пришло в голову требовать рапорт с Кремня. Не дождавшись ответа, Гардемир продолжил:

— Если я верно понял, эти документы отсутствуют. Тело целителя Итана подвергнуто сожжению, пепел сброшен в воды Ночь-реки согласно завещанию покойного и исследованию не подлежит. Замечательно. Командир Хребтецкого взвода Кремень Пригорец!

К Оку Правды вытолкнули безоружного Кремня со связанными за спиной руками.

— Опишите подробно события, предшествующие смерти целителя Итана, свидетелем которой вы стали.

Зло зыркнув на Гардемира, Кремень демонстративно повернулся к княжичу и начал рассказывать:

— Обычное утро было, ничего особенного. Построение, развод. Я отправил патрульных на службу, сам остался в крепостице. У меня конь захромал, так что я собирался показать его целителю во время проверки. Итан пришёл к посту дежурного вскоре после полуденной склянки. Расписался в журнале проверок, пошёл со мной на конюшню…

— Не показалось ли вам его поведение необычным? — спросил Мерридин. — Не жаловался ли целитель Итан на плохое самочувствие?

— Да обычный он был, как всегда. Зелёный, правда, малость после ночной смены. Хотя… Шли мы по галерее, вроде, неспешно, а он вдруг запыхался. А потом схватился за грудь и упал. Я кинулся его поднимать, смотрю — он, вроде, в обмороке. Я тогда позвал Мироша, мы с ним вместе перенесли Итана в трапезную, на лавки, и позвали из лазарета Пригляда. Пока он там над Итаном руками размахивал, я вызвал Венселя. Тот примчался, но только всё зазря: Итан уже дышать перестал.

— Похоже на самый обычный сердечный приступ, — подвёл итог Мерридин.

— Зачем тогда было спешить с похоронами? — спросил Гардемир, обращаясь к Венселю.

— Жара стояла, как в печке, — подал голос дед Мирош. — Чего ждать-то да мух собирать?

— Предположим, — неожиданно согласился Гардемир. — Но тогда где протокол осмотра тела?

— Его нет, — еле слышно отозвался Венсель.

— Замечательно. Значит, вы согласны, что никаких документов, подтверждающих смерть вашего наставника от естественных причин, составлено не было, и вы дали разрешение на сожжение тела в тот же день. Не слишком ли подозрительное стечение обстоятельств?

— Никаких доказательств, что целитель Итан был убит, тоже не имеется, — недовольным голосом проговорил княжич. — Дальше, Гардемир.

— Пытаясь получить эти самые доказательства или убедиться в том, что вина целителя Венселя заключается только лишь в скверном ведении служебной документации, я побывал у пекаря Хвата, в доме которого подсудимый снимал клеть. Помещение выглядело нежилым, из принадлежащих подсудимому вещей в нём обнаружились войлочная подстилка, ведро и жестяная миска. Довольно занятный комплект, не так ли? А ещё я там нашёл вот это, — Гардемир осторожно развернул бумажный фунтик и продемонстрировал сперва княжичу, а потом Венселю клок собачьей шерсти. — Это принадлежало моей дочери, безвестно пропавшей вскоре после бала в Городце. Из разговора с хозяином дома я также узнал, что его жилец обладал весьма странными привычками: бегал по крышам, отправлялся в ночные прогулки на поганый двор… Как раз незадолго до смерти целителя Итана подсудимый брал с хозяйского двора лестницу и вернул её перемазанной нечистотами.

— Неправда, я её потом вымыл! — возмутился Венсель.

— То есть вы подтверждаете, что посещали ночью поганый двор и спускались в канаву с нечистотами. Тогда вас, конечно, не удивят находки, сделанные моими людьми на её дне. При очистке из сточной канавы Рискайского посада были извлечены останки мужчины, опознанного, как Ярун Воронёнок, конюх княжича Благослава, и женщины с ребёнком, опознанной, как Белёна Чёрная Псица. Так же на дне канавы обнаружили женское платье. То самое, в котором была на балу в честь Дожинок моя дочь.

Гардемир помолчал немного, собираясь с мыслями, а потом подошёл к Оку Правды и, подняв на Венселя полный лютой ненависти взгляд, сказал:

— Где тело моей девочки, мерзавец?

— Я в глаза её не видел, ни на балу, ни после, — испуганно отозвался Венсель. Из сосуда с Оком тут же повалили чёрные клубы.

— Да? Как интересно… А для кого же тогда это? — в руках у Гардемира появились злосчастные обручья, с горяча отправленные Венселем в посадский фонтан.

— Для одной девушки. Это уже неважно.

— А я своими глазами видел, как он швырял обручья в фонтан, — вдруг громко заявил здоровенный мужик, стоявший на площади у самого оцепления.

— Отказала ему, видать, девка-то, а он её и тогось, — ляпнул кто-то из-за его спины.

— А может, она как раз с этим Воронёнком крутила…

Княжич молчал, толпа возбуждённо гудела, всё новые и новые голоса выкрикивали самые невероятные подробности и предположения, а Око Правды продолжало исходить зловещим чёрным дымом. И тогда Венсель не выдержал. Прижав к груди руки в колодках, он крикнул:

— Ничего вы не слышите и знать не хотите! Да, я купил по глупости ракшасью росу, но ни разу не использовал её во вред людям! И никого я не убивал, но только никто мне не хочет верить! Что толку от людского суда? Я прошу суда Речной Хозяйки! — и, увидев, что в его сторону кинулись стражи, он отвернулся от Ока Правды и рыбкой кинулся вниз с моста.

Глава 15. Плата за счастье

Нырять Венсель не умел и потому даже не предполагал, что о воду можно так больно удариться. Ещё хуже было то, что из груди разом вылетел весь воздух, вдохнув же заново, Венсель втянул в себя холодную речную воду. Он отчаянно забился, пытаясь выплыть на поверхность, однако скованные руки не могли толком грести, а течение неумолимо утаскивало его в омут, на глубину, туда, где речные струи, бурля, пробивались сквозь решётку.

Ожидая встречи с железными прутьями, Венсель сжался в комок, однако мгновения утекали, и ничего не происходило. Несущее его течение выровнялось, обрело неторопливый ход. Плыть, не противясь ему, было теперь, скорее, приятно и Венсель, успокоившись, с некоторым удивлением отметил, что колодка с его рук исчезла, и ему уже не надо пробиваться к поверхности в надежде ухватить хоть глоток воздуха. Почему-то он точно знал, что при желании может дышать под водой. А может и вовсе не дышать. А потом чьи-то сильные руки ухватили его за волосы и выволокли на сушу.

Венсель открыл глаза, оглянулся — и не обнаружил ничего, хоть отдалённо напоминающего Мостовой посад. Вокруг, сколько хватало глаз, шелестел под дождём высокий камыш, склонялись к воде старые плакучие ивы. Река текла неторопливо и привольно, а лес исходил ароматами просыпающейся молодой листвы. Нигде не было видно ни следа человеческого жилья, но вытащил Венселя из воды именно человек. Женщина. Высокая, статная, с удивительно правильными чертами лица, она стояла перед ним, уперев руки в бока, и смотрела весьма грозно.

— Маэль в помощь, — ляпнул Венсель невпопад.

— Ты совсем глупый, да? — резко спросила его спасительница. — Зачем прыгаешь в омут, не умея плавать?

Венсель внимательно оглядел её, надеясь сообразить, как к ней обратиться, но так ничего и не понял: на одежде лесной красавицы не было ни знаков рода, ни оберегов, ни даже украшений. И голову её не покрывала ни кика замужней тётки, ни девичья повязка. Платка тоже не было. Густые, чёрные волосы незнакомки свободной волной спадали по плечам до самых пят. «Может, она — лесная ведьма?» — подумал Венсель. А вслух сказал:

— Любезная госпожа, я бросился в воды Ночь-реки ради суда Речной Хозяйки. Не подскажешь ли, где мне можно её найти?

— Положим, нашёл, — ответила женщина всё так же нелюбезно. — Тебе чего от меня надо?

— Суда, — промямлил Венсель.

Речная Хозяйка насмешливо приподняла одну бровь.

— А второй тогда где?

Кое-как собравшись с духом, Венсель сказал уже вполне осмысленно:

— Видите ли, госпожа Речная Хозяйка, я не знал, что таковы правила и прыгнул в воду один, просто надеясь на то, что вы не откажете мне в справедливости. Меня обвиняют в ужасных вещах, которых я не совершал, но мне нечем доказать свою невиновность, так что…

— Ясно, — оборвала его Речная Хозяйка. — Теперь помолчи немного.

Прикрыв глаза, она вытянула в его сторону руки и обратила их к Венселю раскрытыми ладонями. На мгновение его словно обдало одновременно и свежестью родникового ключа, и полуденным жаром. Внезапно Венсель вспомнил, что колодки, сдерживающей его, больше нет, и посмотрел на стоявшую перед ним женщину глазами силы. Та, кого он по неопытности принял за человека, не имела с людьми ничего общего. Её тело было подобно руслу реки, по которому сила текла в мир щедро и безостановочно, а он сам купался в этот миг в дивном потоке, льющемся с её ладоней.

Чудо закончилось внезапно. Резким тычком в грудь Речная Хозяйка одновременно вернула его в человеческое состояние и усадила на мокрую траву.

— Ты, действительно, ни в чём не виноват перед людьми Пустоземья. Ступай назад, беды не будет, — промолвила она. — У тебя есть ещё вопросы? Пожелания? Говори быстрее и уходи, у меня нынче много дел.

Отбросив бесполезное смущение, Венсель посмотрел на хранительницу прямо и твёрдо.

— Скажите, сумею ли я отыскать своё счастье?

— Это зависит только от тебя самого.

— Понимаете, я делаю для этого всё, что могу. Но вокруг все люди, как люди, а у меня вечно всё не так, как надо…

Речная Хозяйка улыбнулась едва заметно:

— Золото превращается в черепки?

Венсель кивнул. Она задумчиво посмотрела куда-то сквозь него, потом сказала:

— Твоя беда заключается в том, что ты пытаешься идти стразу по двум стёжкам, залезть на две ёлки одновременно. Существа силы — инструменты Творца, с помощью которых он и по сей день создаёт и меняет мир, словно ткач — полотно. Остальные же — нити, что составляют ткань мира: и свободные волей, и движимые предназначением. А сила — бесценное волокно, из которого созданы все эти нити. Ты не можешь быть сразу и нитью, и челноком. Выбери что-то одно — и будь счастлив.

Как видно, не желая больше разговаривать с непонятливым человеком, Речная Хозяйка бесцеремонно столкнула Венселя обратно в реку. Вода подхватила его и понесла, увлекая на глубину…

На мосту, в месте, с которого Венсель кинулся в омут, стояли несколько стражей из отряда княжича и Гардемир с Бравлином. Все они напряжённо вглядывались в воду, рассматривая неподвижное тело Венселя, прибитое течением к решётке возле самого дна.

— Ну что, довольны? — хмуро поинтересовался ротный у Гардемира. — Следом не желаете? По обычаю на суд к Речной Хозяйке принято обоих отправлять.

Гардемир в ответ одарил ротного неприязненным взглядом, однако на всякий случай отодвинулся так, чтобы между ним и Бравлином оказался страж.

— Распорядитесь достать тело, — спокойно приказал княжич со своего места.

— Тут багор бы, — неуверенно сказал один из стражей.

Бравлин пренебрежительно хмыкнул и махнул рукой ближайшим из своих стрелков. К нему подбежали Твердислав с Вольхом. Уяснив задачу, Вольх мигом притащил из караулки длинную верёвочную вожжу, скинул с себя всё, кроме нижней рубахи да подштанников, оставив, впрочем, пояс, за который закрепил верёвку, и полез под мост. Твердислав остался наверху: свободный конец вожжи он надёжно удерживал в руках.

Вольх, добравшись до воды, нырнул, ухватил за рубаху лежащего на дне Венселя и резко дёрнул свою обвязку. По этому знаку Твердислав принялся выбирать вожжу, подтягивая Вольха с его добычей на поверхность. Очень скоро при помощи ловкости Вольха, могучей силы Твердислава, крепкой верёвки и многочисленных упоминаний ракшасьей матери бездыханного Венселя удалось втащить обратно на мост.

— Похоже, мёртв, — сказал Гардемир, снимая с тела колодку.

— Не вполне, — возразил ему незаметно подошедший Мерридин. — Сердце бьётся, хотя и редко.

Не раздумывая больше ни мига, Торвин взялась за дело. Ей, рождённой и выросшей у моря, не надо было объяснять, как помочь наглотавшемуся воды. Опустившись на одно колено, она перекинула Венселя через бедро, словно полотенце через вешала, и сильно надавила рукой ему на спину, а потом пару раз крепко хлопнула ладонью между лопаток. Изо рта и носа у Венселя хлынула сперва вода, после грязная пена, и наконец, он вздохнул и зашёлся кашлем.

— Жив, однако. Речная Хозяйка справедлива, — сказал дед Мирош.

А Торвин, быстро оборвав с Венселя мокрое барахло, завернула его сперва в свой, затем в Твердиславов плащ, уложила на бок и принялась старательно растирать ему руки и ноги, возвращая телу живое тепло.

Между тем на мосту с лесной стороны от ворот послышались голоса.

— А ну стой! — сказал один из стоявших там стражей. — Куда такая наглая?

— Мне к княжичу, на суд! — пискнул девичий голосок.

— Не велено. Стой, кому говорят!

Раздался топот, короткая возня, и в воротах появился Одар с девкой, которую он держал в охапке, прижав к груди, словно вязанку хвороста. Его пленница отчаянно вырывалась, рыча от бессилия, но не могла разжать крепких мужских рук. Платок с неё давно слетел, богатая вороная коса растрепалась, яркие ленты рассыпались по мосту.

— Это ещё что? — спросил княжич с улыбкой.

— Да вот, нарушительницу задержал. Говорит, пришла на княжий суд.

— Пусти её.

Едва Одар поставил девчонку на землю, она тут же метко лягнула его пяткой в голень и опрометью бросилась к Оку Правды. Только остановившись между волшебным сосудом и кадкой с ветвями деревьев хранителей, беглянка обернула к княжичу горящее жарким румянцем лицо. Она была ещё очень молода, кругов шестнадцати от роду, и удивительно хороша той красотой, какую не повстречаешь в лесу. Даже свободная тормальская рубаха не могла скрыть хрупкую стройность её фигурки. Руки у неё были нежные, не измозоленные работой, кожа сахарно бела, черты тонки, а большие, окружённые длинными ресницами глаза поражали небесной синевой.

— Краса, — выдохнул Гардемир. Он кинулся было к ней, но девица, нахмурившись, выставила перед собой ручку и закричала:

— Нет, папа, стой! Не трогай меня! Я здесь для княжьего суда!

Княжич сделал Гардемиру знак вернуться на место и ласково, чуть насмешливо спросил:

— Кто посмел обидеть вас, госпожа Краса?

В ответ девица заявила, чуть убавив тон, однако по-прежнему громко и решительно:

— Княжич Милослав, так это вы тут нынче судите? Какая удача! Не велите мучить Венселя, он ни в чём не виноват!

— Вы уверены? Мне всегда казалось, что для юной госпожи привычнее разбираться в рукоделии и танцах, чем разбирать вины преступников. Или дело в том, что целитель Венсель мил вашему сердцу?

Краса аж ножкой топнула.

— Ну что вы такое говорите! Просто Венсель добрый, и к тому же спас меня от смерти!

— Подозреваю, что вы бы и не подверглись смертельной опасности, если бы не покинули тайком дом своего отца.

— Отец сам вынудил меня бежать. Он хотел сосватать меня за вашего братца. Вот только княжич Благослав — зануда и грубиян, я за него не хочу, да он и сам предпочитает общество толстухи Мюриэль Заррен.

Гардемир отошёл в сторонку, сел на камушек и прикрыл глаза ладонью. А княжич, с трудом сдерживая улыбку, сказал ему:

— Заметьте, Гардемир: Око чисто, ни слова лжи.

Затем, снова повернувшись к девушке, он спросил доброжелательно:

— Так значит, милая, вы покинули княжий сад вовсе не в обществе Венселя Нортвуда?

— Конечно, нет. Я уехала одна. У нас с Яруном был уговор встретиться в нашем тайном месте…

— Вы имеете виду Яруна Воронёнка? — удивлённо приподнял брови княжич.

Краса тут же насупилась.

— Ах, вот только не надо теперь выговаривать мне насчёт того, что конюх — не пара для благородной девицы. Мой отец тоже из рода Воронов, и никого это не смущает.

— Так значит, вы должны были встретиться со своим возлюбленным. Где именно? Теперь, я полагаю, сохранение тайны уже не будет иметь значения.

Краса, вдруг посерьёзнев, ответила:

— Безусловно. Нашим тайным местом был берег канавы у задней стены Рискайской крепостицы. Нечего смеяться. Там тихо и никогда никого не бывает.

— И вы встретились?

— Нет, — выпалила Краса. — На нашем месте на меня напали и попытались убить. Только благодаря целителю Венселю эта попытка не возымела успеха.

— Вы можете опознать напавшего на вас?

— Да. Вот он!

Резко развернувшись на пятках, Краса вскинула руку и указала пальцем на Велирада, стоявшего в оцеплении вместе со стражами своего взвода. «Сука», — шепнул он беззвучно, глядя ей в глаза, и выхватил из ножен саблю.

Вечер застал Торвин, Венселя и деда Мироша в лазарете. В палате было жарко натоплено. Уложив Венселя ничком на койку, Торвин втирала ему в спину скипидарную мазь, а дед Мирош неторопливо рассказывал сидящему рядом Пригляду:

— …так что с Велирадом сцепились четверо из охраны княжича, и троих он враз покромсал, как дядька Злотан — брюкву. А рискайцы… Ну ты сам понимаешь: Велирад ведь хоть и натворил дел, а всё же сколько кругов исправно водил свой взвод… Короче, хорошо, что никому из них не пришлось с собственным командиром рубиться.

— Да, это точно, — охотно кивнул Пригляд. — Так как же с ним всё-таки сладили?

— Из арбалета. А потом Гардемир его допрашивал.

— Мёртвого? — глаза Пригляда стали круглыми, как плошки.

— Ну да. Гардемир — он, знаешь… Из тёмных. Такие всякие вещи умеет, что лучше б век не видать, да и не к ночи о том рассказывать. Короче, выяснилось, что в смерти Вожана всё же ничьей вины нет, его ракшица ядовитой веткой хлестнула. Но потом, как Вожана проводили в Маэлевы чертоги, Велирад хотел уговорить Белёну вернуться к нему, а та отказалась наотрез. Он тогда её сгоряча убил, и сынка её тоже. А тела припрятал в сточной канаве. Ярун Воронёнок в тот вечер ошивался там, ожидая свиданки, и всё видел, да ещё посмел за молчание монет потребовать. Так Велирад вместо платы его самого выследил и тоже в канаву на покой определил. Заодно на всякий случай и эту дуру Красу пристукнуть хотел, потому как опасался, что Воронёнок ей успел всё разболтать. Красе, надо сказать, крупно повезло, что в ту ночь нашему Венселю не спалось. Каким-то ветром его занесло на поганый двор, и он её в собачьем обличье из канавы выудил. Домой принёс, лечил, ухаживал. А она, как поправилась, ушла в Торм, к Воронам, искать своего Воронёнка. Вот тут и выяснилось, что тот запропал. Ну а Вороны — народ дружный, собрались и пошли за своего человека с князя спрашивать. Только Вороны-то через Ограду легко перелетели, а псице осталось лишь дожидаться, пока ворота для суда откроют. Так что зря Гардемир на нашего Венселя напраслину возвёл. Уж и подойти повиниться хотел, да только Бравлин на него так цыкнул…

— А что же теперь будет с Венселем? — спросил Пригляд. — Он поправится?

— А куда он с драккара денется, — буркнула Торвин, продолжая втирать в спину Венселя жгучую мазь.

— Мастер Мерридин говорит, что поправится, — кивнул дед Мирош грустно.

— Дай-то Маэль, — согласился Пригляд и торопливо осенил себя охранным знаком.

Время утекло незаметно, как вода в реке: отшумел Щедрец, схлынула хлябь, снова лес наполнился запахами трав и цветов…

Дед Мирош вышел среди дня на двор крепостицы, чтобы немного посидеть в тени. В тот же миг к нему подскочил взъерошенный Пригляд.

— Дед Мирош, — воскликнул он жалобно, — Ну пойди хоть ты его урезонь, он же меня вообще не слышит!

— А я чего? — вяло отбрехнулся Мирош. — Торвин проси, только она одна с Венселем договориться и может.

— Скажешь тоже! Торвин в патруле. А этот… Уже третий день из зельеварни не вылезает. Угадил там всё — не войти, и убрать не даёт.

Мирош вздохнул тяжко, посмотрел на небо…

— Эх… Ну ладно. Щаз еды принесу, выманю твоего змея из логова. Ты сам-то обедать станешь?

Пригляд торопливо мотнул головой:

— Нет, я домой. Муравка заругается.

— Ну, если Муравка… Езжай уж, подкаблучник. Будет тебе чистая зельеварня.

И Пригляд уехал, а дед Мирош, повздыхав и поворчав ещё немного для порядка, поднялся с лавки и отправился на поварню, за едой.

— Эй! Есть кто? — окликнул кашевар, заходя в лазарет.

В ответ — тишина, только в недрах зельеварни булькало какое-то варево да позвякивала посуда.

— Слышь, Венсель, — позвал Мирош уже построже. — Вылезай-ка, хватит вонь разводить.

Так как ответа не последовало, дед Мирош поставил горшок с хлёбовом на стол и двинулся в зельеварню сам.

В маленькой комнатке царил устрашающий беспорядок: грязные плошки и склянки высились горой в посудомойной кадке, загромождали столешницу, стояли на заляпанном неизвестными жидкостями полу. С потолка свисали липкие брызги, в тигельке над горелкой исходила вонючим дымом какая-то бурда, а сотворитель всего этого безобразия одной рукой спокойно помешивал содержимое тигелька при помощи длинной ложки, в другой же держал перед собой раскрытую толстую книгу. Мирош снова вздохнул и неодобрительно покачал головой. Венсель напоминал не то приведение, не то пугало, вынутое из кладовки: исхудавший, бледный, с ввалившимися щеками и нехорошим, лихорадочным блеском в глазах. Волосы его превратились в тусклые лохмы, неопрятно свисающие на лицо, а рубаха покрылась какими-то гадкими пятнами. Вдобавок от него исходил крепкий запах голода и застоялого пота.

— Давно ел-то? — спросил Мирош.

Венсель не отозвался и даже ничем не показал, что услышал его слова. Маг был полностью погружён в мир силы, происходящее в предметном мире для него не существовало. Потянув носом и невольно поморщившись, Мирош ответил сам себе:

— Видать, тогда же, когда и мылся. Ну всё, давай, сворачивай свою гадюшню. Обед пришёл.

Венсель опять промолчал, но Мирош и не ждал ничего иного. Осторожно протиснувшись в зельеварню, он встал за спиной мага, ухватил его за бока и потолкал впереди себя на выход. Венсель безропотно подчинился, на ходу продолжая читать и водить в воздухе грязной ложкой. Дед Мирош быстрым движением выхватил ложку у него из руки и метнул в посудомойную кадку.

Пристроив свою ношу на лавку у стола, дед Мирош захлопнул дверь в зельеварню, потом намочил в ведре с водой чистую тряпицу. Тем временем Венсель, продолжая читать, свободной рукой нащупал на столе краюху хлеба, отщипнул от неё кусок, потащил в рот… Бдительный кашевар отобрал у него хлеб, протёр от грязи руку, вернул кусок обратно. Венсель, похоже, даже не заметил произошедшего.

— Вот и ладушки, — сказал дед Мирош, зачерпывая хлёбово и поднося полную ложку к Венселеву носу. — Ну-ка, ам!

Венсель покладисто принял ложку в рот, но ни на миг не отвёл глаз от своей книги.

— Вот и молодец, — похвалил его кашевар.

Когда хлёбово было полностью скормлено, Мирош снова бережно отёр своему подопечному руки и лицо, отодвинул подальше пустую посуду. После этого Венсель вдруг захлопнул книгу, уронил её на пол, а сам завалился на лавку и закрыл глаза.

— Правильно, полежи чуток, — одобрил Мирош. — А я пока у тебя там приберусь.

Однако едва он скрылся за дверцей зельеварни, в приёмной раздался грохот. Мирош поспешно выглянул обратно, и увидел, что лавка опрокинута, а Венсель кружит по комнате быстрым шагом. Глаза мага были открыты, но смотрели явно не в этот мир. Мирош понаблюдал немного за его перемещениями, убедился, что в своих блужданиях Венсель не наткнётся на лавку или край стола, и вернулся в зельеварню, тщательно прикрыв за собой дверь. «Эхе-хе, — подумал он, снимая с горелки тигелёк. — Не нравится это мне, совсем не нравится. Скажу Бравлину, пусть пришлют лекаря, чтоб поглядел».

Спустя четыре дня Хребтецкая крепостица принимала у себя гостя из самого Городца. Ротный Бравлин, Пригляд, дед Мирош и Торвин собрались на дворе перед лазаретом, чтобы встретить господина дэль Ари. Почтенный лекарь прибыл в оговоренный срок, задавать лишних вопросов не стал и, учтиво поздоровавшись со всеми, поспешил в лазарет. Там он провёл всего пол склянки и вышел обратно столь же спокойным и невозмутимым, как прежде.

— Что скажете, Мерридин? — тут же налетел на него ротный. — Как он на ваш взгляд?

Остальные обступили лекаря со всех сторон, напряжённо ожидая новостей. Старый маг улыбнулся им, словно неразумным внукам.

— Господа, я не вполне понимаю, каких результатов вы ожидаете от моего осмотра. Ваш юный маг здоров телом, сохранен разумом, дар его со времени последней нашей встречи развился превосходным образом, что при довольно незначительной потере человеческих контуров выглядит особенно ценным. В нынешнем состоянии господин Венсель, безусловно, не годен к строевой службе, но едва ли вы, даже обыскав все девять княжеств, найдёте лучшего целителя в гарнизон.

— А ничего, что он вот эдак чудит? — спросил дед Мирош. — Не свихнётся вовсе, как Амарэль?

— Мне довелось служить вместе с господином Амарэлем Ортнэ во время войны с полянами, — терпеливо и мягко отозвался старый маг. — Вопреки расхожему мнению, он вовсе не был сумасшедшим. Все неприятные проявления его дара проистекали лишь из того, что, далеко продвинувшись в освоении силы, он постепенно утратил большую часть человеческих контуров. С сильными магами это случается сплошь и рядом, особенно под старость, когда те, кто помнил мага человеком, оставляют этот мир. Господину Венселю, как я вижу, пока не грозит подобная беда. Хоть вам кажется, что он вас даже не слышит, разговаривайте с ним, дарите ему тепло своих чувств. Напоминайте ему почаще о его принадлежности к миру людей, тогда деградация человеческих контуров замедлится, хоть и не остановится совершенно.

— Он когда-нибудь станет опять нормальным человеком, как был? — спросила Торвин, сурово сдвинув брови.

— Такое возможно, но мало вероятно. Дело в том, любезная госпожа, что господин Венсель должен очень сильно захотеть этого сам. Нынче у него нет причин для возникновения подобных желаний: он теперь вполне счастлив.

Попрощавшись, мастер Мерридин легко вскочил на своего маленького тивердинского конька и ускакал вместе с ротным в Мостовую. Пригляд заторопился домой, дед Мирош ушёл на поварню готовить ужин. Пора было и Торвин отправляться в свой взвод. Но, поднявшись в седло, она долго ещё стояла посреди двора, вглядываясь в окна лазарета. Там, в полутёмной приёмной, глядя в какие-то одному ему ведомые дали, безостановочно бродил кругами целитель, похожий на жалкую тень самого себя. «Милый, славный мой друг, — думала она. — Не беда, что твоя душа нынче странствует далеко от меня. Главное — тебе хорошо там, где ты есть. Но я сделаю всё, что только смогу, чтобы ты вспомнил дорогу в мир людей. Знай, пока я жива, тебя здесь любят и ждут».

КОНЕЦ

Спасибо всем, кто прожил эту историю вместе с героями. А тех, кому интересно, как сложилась дальше судьба целителя Венселя, приглашаю в книгу «В стране бескрылых».

https://author.today/work/206062

Спасибо за чтение

Вернуться к книге