Лучший адвокат

Глава 1 В начале июня

Меня зовут Даниил Правдин. Мне двадцать девять лет, и я адвокат. Оглядываясь назад, я понимаю, что бредил этой профессией с самого детства. Когда мне было семь, мама часто оставляла включенным телевизор. Суть тех передач полностью стерлась из моей памяти, но саму атмосферу судебных залов я запомнил навсегда. Меня завораживала «битва» между защитой и обвинением. Казалось, будто правы были оба оппонента, хотя сейчас я понимаю: это больше походило на спор амбициозных отличников у школьной доски. Именно тогда во мне укоренилась мысль: я хочу быть на их месте. Хочу быть круче, сильнее, деструктивнее. Я дал себе слово, что никогда не проиграю ни одного спора и стану безупречным адвокатом.

Моя младшая сестра Таня поддерживала меня во всем. Если быть откровенным, она просто гордилась тем, что её брат далеко не глуп. Не могу сказать, что со временем она начала глубоко разбираться в законах или политических интригах. Но именно Таня выискивала для меня лучшие книги и фильмы о резонансных процессах. При этом она комично спотыкалась, пытаясь произнести название моей будущей профессии на английском — ее тщетные попытки каждый раз искренне меня забавляли.

Что касается моих родителей... Они не были ярыми противниками моего выбора, но и должной поддержки я от них не видел.

И как мужчина, и как адвокат, я обязан уметь держать лицо. Я дрессировал этот навык с самого детства. Порой я умышленно провоцировал стрессовые ситуации только ради того, чтобы протестировать собственную выдержку. Но однажды… однажды эта выученная годами броня дала трещину.

Всё произошло пару месяцев назад, в июне. В Европе, особенно во Франции, тогда стояла аномальная жара. В Петербурге же было прохладно. Впрочем, особенности местной погоды известны каждому. Мне такой климат даже по душе: лучше уж мерзнуть, чем изнывать от удушливого зноя.

Мне поручили защиту по делу об убийстве. Я никогда не был привередлив в выборе клиентов — думаю, вы и сами догадались, что я принимал любой профессиональный вызов, и этот случай не стал исключением. Мне предстояло отправиться в Волгоград. Мой родной город встретил меня адским, испепеляющим пеклом. В Питере я изначально оказался только ради учебы, но в итоге твердо решил остаться там жить вместе со своей девушкой. Поездка в Волгоград, однако, имела один неоспоримый плюс: я планировал навестить Таню. Говоря о том, какой соней была моя сестра, я могу вспоминать только хорошее. Она была действительно красивой девушкой: очень светлые волосы, глубокие синие глаза, контрастные темные брови — и все это великолепие от природы. За ней упрямо тянулся шлейф поклонников, но Таня отказывала каждому состоятельному ухажёру, искренне веря, что достойна большего. Она работала администратором в респектабельном отеле. С внешностью ей безоговорочно повезло. Что касается меня, то на её фоне я выглядел слишком заурядно — типичные темные волосы, карие глаза и вечная жесткая щетина. Впрочем, мой внешний вид хотя бы отдаленно соответствовал статусу.

Я вполне мог остановиться у неё на время процесса, но решил разыграть карту внезапности: приехать без предупреждения и заселиться прямо к ней в отель в качестве обычного гостя. Прежде чем оформить билет, я открыл материалы дела. Помню, как в ту же секунду с моего лица слишком резко сползла улыбка...

Сохранить маску, находясь наедине с собой, и не выдать ни единого намека на внутренний шторм стало для меня испытанием. Эх, Вера... Ей было бы невыносимо больно смотреть на меня в тот миг.

Каким же я был дураком. Когда на телефон пришло СМС-уведомление от автоматизированной системы КИС АР, я, как и говорил, принял вызов не глядя. А когда наконец вчитался в сухие строчки обвинения, оказалось, что я защищаю не просто абстрактного преступника. Я должен был защищать убийцу своей собственной сестры.

Настолько беспомощным и раздавленным я не чувствовал себя ещё никогда. Я яростно винил себя за преступную халатность и не имел ни малейшего представления, что делать дальше. Вам всё это покажется простым. Ведь ничего страшного, если адвокат проиграет один процесс - для большинства моих коллег это не более чем естественная часть карьеры. Но поймите мой перфекционизм правильно. Четыреста семнадцать заседаний - и все они были идеальны. Столько часов каторжной работы над делами, над собственной выдержкой, причем с самого детства. И ради чего? Чтобы вот так нелепо обломать этот безупречный путь на пустяковом, казалось бы, суде? Да я с легкостью могу его оправдать! Однако... это уж слишком бесчеловечно. И все же... Таня ведь тоже хотела, чтобы я стал идеальным адвокатом. Но вряд ли она видела этот триумф таким путём. Я не знаю...

Я бы мог спросить совета у своего друга. Его зовут Санечка. Вообще, наше знакомство состоялось благодаря Вече, моей девушке. Но как-то незаметно вышло, что сейчас мы общаемся с ним гораздо чаще, чем он с Верой. Со стороны могло даже сложиться впечатление, будто это мы с ним знакомы с незапамятных времен, а не она. И если быть честным, я как-то никогда не задумывался, чем именно он зарабатывает на жизнь и есть ли у него кто-то. Вроде бы нет. Внешне Саня казался абсолютно открытым, его легко можно было принять за стопроцентного экстраверта, но в глубине души он оставался жестким интровертом. Волосы у него были чуть светлее моих, и он носил шикарную, ухоженную бороду. Ну просто гад. Поначалу я, конечно, ревновал, но Санечка чертовски умело втёрся в доверие. Он постоянно присылал мне видеоотчеты с тусовок, на которые я не мог пойти из-за работы: показывал, что присматривает за Верой, чтобы к ней никто не приставал, и просто слушал меня. Это подкупало, хотя порой его гиперопека откровенно пугала. Но со временем я перестал обращать внимание на эти странности. В конце концов, он присматривал за ней ради моего же спокойствия.

А вот у самой Веры я бы точно мог попросить совета… Она безупречна. Я до сих пор не понимаю, чем заслужил её. Каким бы ледяным перфекционистом я ни казался окружающим, первое, что ударило мне в голову при нашей встрече — это её невероятная, магнетическая сексуальность. Фигура «песочные часы», волнистые светлые волосы средней длины и глубокие зелёные глаза. Но внешность — лишь фасад: Вера оказалась поразительно умна. То ли редкое исключение из правил, то ли мой персональный идеал. Мы познакомились на сайте знакомств, а позже встретились в реальности. Она работает ассистентом кафедры — найти подобного человека в наше время почти невозможно. Понимающая, чуткая. Она определенно поддержала бы меня и нашла бы те самые слова, которые заставили бы меня взглянуть на мир под совершенно другим углом.

Но я сознательно отказался от любой помощи. Банально потому, что хотел принять это решение самостоятельно. Звучит эгоистично и глупо, я понимаю. Однако мне претила сама мысль о том, что кто-то сделает выбор за меня, а мне останется лишь сухо констатировать: «Ну да, логично». К чему бы я пришёл в итоге? Вот что меня интересовало.

Я честно пытался выстроить стратегию, но любые логические цепочки мгновенно рвались — меня безжалостно душили воспоминания о сестре. Она погибла слишком молодой. Она умерла совсем молодой - в свои двадцать семь. Как раз в том возрасте, когда я когда-то встретил Веру. У Тани ведь даже возлюбленного ещё не было... Так и стоит ли мне проиграть дело?

Глава 2 Раскол

Жизнь превратилась в дурной, скверно написанный сон. Разум отказывался верить в смерть Тани. Даже когда я смотрел на её тело, оно казалось пугающе нереалистичным. Казалось, мертвецы должны выглядеть иначе. Обыватели называют подобное ощущение «пластилиновой реальностью», но я бы подобрал другое определение: я просто потерял к этой жизни всякую серьёзность. Всё вокруг внезапно лишилось значения. Погибла ли она - я переживу. Проиграю процесс -что ж, тоже перешагну через это. Выиграю - тем лучше. Любое беспокойство потеряло смысл, но я всё равно продолжал бесконечно прокручивать эти мысли в голове. Абсурд: мы созванивались всего неделю назад и строили планы на встречу. Я знал её, она знала меня, а теперь передо мной лежал труп. Ей совершенно не шло быть мертвой. Как я и говорил, я утратил всякую восприимчивость, но глубоко внутри всё ещё ощущал глухой, фантомный трепет.

С Верой мы не спешили съезжаться, но периодически жили друг у друга. Перед самым отъездом в Волгоград я ночевал у неё. Её беспокойство за меня было почти осязаемым. Я уверен, она видела меня насквозь и понимала моё состояние гораздо лучше, чем я сам в тот момент. И в мыслях отчетливо прозвучало: «Я не хочу потерять её так же, как потерял сестру». Не знаю, как назвать эту часть моего «я», но она - самая прямолинейная. Впрочем, прислушивался я к ней редко, ведь ее выводы всегда были слишком очевидными. С тем же успехом она могла бы подсказать мне, что я не хочу умирать.

На часах было 03:22, в голове - ни намека на сон. Мне мучительно не хотелось куда-то уходить на следующий день. И всё же я резко поднялся с кровати.

- Ты чего? - тихо спросила Вера. Спросонья ее голос звучал непривычно.

- Мне нужно съездить в кабинет и взломать систему КИС АР, - ответил я, уже натягивая одежду. - Понимаешь, есть закон - статья 72 Уголовно-процессуального кодекса РФ. Если говорить в общих чертах, адвокат родственника погибшего ни при каких обстоятельствах не может защищать обвиняемого. Мне необходимо обойти систему, чтобы КИС АР не распознала во мне брата жертвы.

- И зачем так себя переламывать? - она нахмурилась. - Неужели ты всерьез собираешься оправдать убийцу Тани?

- Об этом я еще не думал. Но мне нужна эта возможность. На всякий случай.

Вера тяжело вздохнула и прикрыла глаза, словно взвешивала, стоит ли вообще пытаться меня отговаривать. Она понимала, что это бесполезно.

- Ты можешь пообещать мне, что не превратишься в ту девушку из историй Дзюндзи Ито?

Как я уже говорил, её голос был мне до боли знаком, но сейчас я воспринимал его как нечто чужеродное. К её полупрямым формулировкам и острым вопросам я тоже давно привык, но почему-то именно сейчас считывал их так, будто заново анализировал всю её личность. Мне хотелось ответить как можно быстрее, чтобы унять её беспокойство. Однако пока я подбирал слова, драгоценные секунды безжалостно утекали. Пауза затягивалась, становилась неловкой. На самом деле я и сам не знал ответа. Не признак ли это того, что я стремительно схожу с ума? В конце концов, я сознательно иду на преступление, нарушая закон. И ради чего? Может, мне действительно стоит вовремя остановиться? Интуиция упрямо твердила: точно нет. Но и обречь Веру на потерю любимого человека я просто не имел права. Я до сих пор не понимаю, за что она вообще досталась мне - такому слепому, одержимому перфекционисту.

- Я либо оправдаю этого ублюдка, либо утоплю его в суде, - сухо произнес я. - Мне просто нужно пережить смерть сестры. И уж поверь, я справлюсь.

- Ладно, - её голос прозвучал с легкой, горькой иронией. - Пожалуй, я действительно несколько утрировала.

Я уже успел одеться и теперь обувался, а она безмолвно стояла в прихожей, наблюдая за моими движениями.

- Ты вернёшься? -спросила она уже гораздо спокойнее, словно этого немного о времени побеспокоилась. В чём-то мы действительно были похожи. Я понимал, что она задает этот вопрос не из слепой женской тревоги - она просто фиксировала факты.

- Да, самолёт только в девять, так что должен успеть.

- Но вставать-то тебе в шесть.

- Ничего, прорвусь.

- Ну давай.

Она произнесла это уже абсолютно ровным, уверенным тоном. Между нами мгновенно проскочило то самое негласное понимание, что эта ночь закончится близостью. Впрочем, это решение мы пока оставили открытым.

Мы обнялись, и я поспешил к выходу. Заказ такси в три часа ночи, разумеется, превратился в очередное испытание для нервов. Какого чёрта я до сих пор не обзавёлся собственной машиной к своим двадцати девять годам? Хотя в нынешних реалиях с ценами на бензин и обслуживание - это ещё большой вопрос. В любом случае пришлось замереть у экрана смартфона в ожидании, пока динамический тариф хоть немного снизится. Вечный питерский алгоритм: в пять минут двенадцатого поездка стоит неоправданно дорого, а через десять минут ценник падает почти вдвое. Это вынужденное ожидание откровенно злило - на самом деле мне просто мучительно хотелось поскорее вернуться в спальню, запереть дверь и раствориться в ней напоследок перед этим адским рейсом.

Наконец приложение выдало адекватную цифру. Машина назначена. Теперь оставалось лишь страдать от томительного ожидания во дворе - ну что за бред. Стыдно признать, но внутри меня всё буквально кипело от нецензурной, глухой ярости. Возможно, вас покоробило бы то, какими словами я мысленно крыл эту задержку, но к этому привыкаешь. К этой грубой, деструктивной внутренней речи, которая спасает от хаоса.

Ещё пару минут, пока такси пробивалось через питерские дворы, я продолжал изводить себя. Мой мозг лихорадочно метался между полярными состояниями: то мне казалось, что я по-прежнему остро и тонко воспринимаю этот мир, то накатывало абсолютное, ледяное безразличие. Но любая мысль в итоге неизбежно возвращалась к одному и тому же центру - к решению, оправдать или уничтожить убийцу Тани. Статья 72 УПК РФ словно специально была создана для того, чтобы отнять у меня этот выбор. Но мне была жизненно необходима эта свобода маневра. В конце концов, я не мог доверить это дело постороннему адвокату - где гарантия, что этот чужак не вытащит ублюдка на свободу? Хотя... разве я сам застрахован от того же шага? В любом случае, это только моя война. Я принял решение для самого себя, и в этот момент к подъезду наконец мягко подкатила машина. Точность тайминга заставила мой перфекционизм болезненно сжаться от удовлетворения.

Я не стану детально описывать саму поездку. Всю дорогу я думал об одном и том же, методично и долго. Это состояние трудно объяснить тому, кто никогда не переживал ментальный шторм, но я попробую дать хотя бы отдалённое представление. Представьте, что ваш внутренний монолог теряет всякую линейность. Он становится рваным, фрактальным. Вы можете зацепиться за нелепую бытовую деталь, а через секунду ваш процессор уже просчитывает алгоритмы взлома базы данных КИС АР. Мысли развиваются стремительно, но постоянно натыкаются на какой-то кульминации. И этот цикл повторялся всю дорогу. Принято считать, что женщины мыслят обо всём одновременно, выдавая сплошной хаотичный поток. Мой же разум работал иначе - строго поочередно, в жёсткой, хирургической последовательности. На часах было уже 04:18. Уровень кортизола в крови зашкаливал, нервная система была натянута до предела. С идеей поспать этой ночью я окончательно распрощался. Единственное, что удерживало меня на плаву - это глухая, отчаянная жажда вернуться в ту спальню и снова раствориться в Вере.

Как только такси остановилось у бизнес-центра, я почти бегом направился в свой офис, к рабочему терминалу. Самый очевидный технический баг всей этой ситуации играл мне на руку: у нас с Таней были разные фамилии. Вопрос с родителями и их реакцией я сознательно отложил на потом - сейчас у меня не было на это ни одной свободной секунды. Первым делом я взломал базу данных распределения дел КИС АР. Фальсификация личной карточки заняла считанные минуты - теперь в системе я числился под девичьей фамилией матери, Пономаренко. Всегда презирал этот бюрократический софт, но сегодня он спас меня. Далее нужно было зачистить следы у следствия, чтобы у Щебня не всплыли данные о нашем родстве. Мне крупно повезло, что на официальное опознание тела я пришел под видом близкого друга Тани, разделив этот ад пополам с Саней. Родители занимались документами отдельно, в другое время. Мне ещё предстоит тяжелый разговор с ними, но не сейчас.

Я заставил себя сосредоточиться и вытащил из базы первичные протоколы. Именно в этих медицинских и следственных бланках нужно было переписать данные так, чтобы мы с Таней юридически не бились как брат и сестра. На эту ювелирную цифровую подмену ушло слишком много времени.

Я чертовски страдал, поскольку мои навыки в кодинге и хакинге были далеки от идеала. И всё же игра стоила свеч. Когда я закрыл терминал, на часах было уже без пяти пять утра. Проклятье. А ведь мне ещё предстояло поиграть в кошки-мышки со следователем, выдержать натиск родителей и в принципе непрерывно думать, просчитывая ходы. Но всё это - точно не сейчас. Мне оставалось доделать пару технических штрихов, чистые пустяки, поэтому такси к офису я заказал заранее. Не дай бог эта тварь опоздает. На часах уже 05:13. Проклятье. Внутри всё кипело от желания высказать водителю в лицо всё, что я думаю, и заставить ублюдка выжать газ до упора. Мне критически, мучительно не хватало времени. Впрочем, таксист, похоже, и без слов улавливал ледяное давление с моей стороны. Ещё бы - по-другому в моем состоянии и быть не могло. Время неумолимо бежало: 05:16. Я был просто обязан успеть.

Когда машина наконец затормозила у дома, я буквально влетел в квартиру. Не знаю, напугал ли я Веру своим безумным видом, когда с порога прижал её к себе. Физическая близость стала для нас обоих спасительным катарсисом, смывающим ночной ужас. Но стрелки часов безжалостно закручивали гайки - я не успел даже толком прийти в себя, как осознал, что уже опаздываю на рейс на несколько минут. Чертов цейтнот. Мне пришлось оборвать этот момент покоя на самой высокой ноте и судорожно начать собираться. Вера, разумеется, крутилась рядом, пытаясь помочь со сборами. Но смотреть на то, как она ходит по комнате в моей рубашке, наброшенной на обнаженное тело, в эту минуту было слишком суровым испытанием для моих измотанных нервов.

Перед самым выходом из квартиры меня на мгновение парализовало - я застыл у порога, не в силах сделать шаг наружу. Обернувшись, я спонтанно поцеловал её, буквально вдавливая её хрупкое тело в себя, пытаясь запомнить этот вкус перед поездкой в ад.

- Удачи, Данисимо, - тихо шепнула она мне в губы.

Если бы мне платили по пять тысяч каждый раз, когда она произносит это дурацкое домашнее имя, я бы, наверное, уже смог купить целую фабрику этих йогуртов. А затем я поспешил в аэропорт, навстречу своему личному суду.

Эта ночь выдалась для меня не то чтобы ужасной - она была опустошающей. Хроническая усталость после неё навалилась убийственным грузом. Мысли окончательно потеряли линейность, соображать я толком не мог. Изначально я планировал, что в самолёте, во время перелёта, буду методично разбирать материалы дела и искать лазейки для защиты убийцы Тани Пономаренко. Однако я физически не мог сосредоточиться и вникнуть даже в самые простые формулировки протоколов. Весь двухчасовой полёт превратился в кошмар для человека, который не спал сутки. И всё же я отчаянно надеялся выспаться. Какое там... Из-за дикого ПТСР-выгорания я просыпался каждые двадцать минут в холодном поту, а засыпал от силы на полчаса. В общей сложности мне удалось подремать едва ли час. Я не могу точно вспомнить, что именно мне снилось в те рваные промежутки, но отчётливо помню ощущение, что даже во сне я продолжал лихорадочно что-то анализировать и ломать голову над юридическими формулами.

После приземления я взял такси из аэропорта Гумрак. Голова раскалывалась от рваных, хаотичных мыслей. Я не мог выдать ни одной вменяемой стратегии, но и остановить этот бешеный внутренний процессор был не в силах. Вера, Таня, Саня... Мысли путались, сменяя друг друга в каком-то безумном ритме. Я ещё раз судорожно проверил сгенерированные документы в смартфоне - да, в КИС АР я теперь официально числился как Пономаренко. Эта девичья фамилия матери казалась мне бесконечно чужой, инородной, но этот подлог был необходим, чтобы зайти в процесс. А за окном автомобиля уже плыл этот удушливый, душный Волгоград. Город встретил меня чем-то до боли знакомым из детства: испепеляющим солнцем, которое слепило глаза, а небо казалось грязно-серым. Солнце буквально выжигало асфальт. Таксист упрямо подливал масла в огонь, разглагольствуя о том, что летом в Волгограде плавится резина на колесах и можно жарить яичницу прямо на дороге. Проклятье, как Таня вообще умудрялась здесь жить? Я понимал: южный климат, специфика региона и всё прочее... Но я никогда не думал, что в России в принципе может быть настолько удушающе горячо. Вдобавок я совершенно забыл поесть. Организм сдавал позиции. Физическое истощение накладывалось на тонну незавершенных, смертельно опасных дел.

Когда я наконец добрался до следственного отдела, меня встретил мой «любимый» следователь. Егорик, он же Егор Щебень. Ему было около тридцати шести, и внешне он полностью соответствовал типажу «обычного провинциального опера». Лысеющий мужчина в тяжелой оправе, крупного, плотного телосложения. Взгляд карих глаз был мутным и невыразительным.

- О-о-о, какие люди в Голливуде! - Щебень с шумом откинулся на спинку стула, отчего тот жалобно проскрипел под его весом. - Как тебя там? Данисимо Попеев? Ну ты и сукин сын, выскочка столичная. Какими судьбами в нашем Волгограде? Не душно ли тебе здесь после питерских дождей?

На самом деле тучным он не был - лишь однажды, в период затяжного стресса, сильно набрал вес, и я при каждой встрече методично напоминал ему об этом. Я не злопамятный, но его казенный панибратский тон всегда требовал жесткого ответа в виде язвительных шуток про его комплекцию.

- Я по делу Яковлева. Автоматизированная система КИС АР назначила меня защитником, - ответил я максимально сухо, гася внутри подступающую тошноту от его шутливого тона. Я понимал, что этот человек прямо сейчас держит в руках материалы об убийстве моей сестры, пока мне приходилось делать вид, что не знаю эту женщину, - Пономаренко я, кстати.

- Пономаренко? - Щебень удивленно вскинул брови. - Ты чего, фамилию сменил, чтобы от алиментов бегать, или женился удачно? Ну ладно, хрен с тобой. Но за эту копеечную бытовую мокруху ты взялся зря. В этот раз я твою идеальную статистику сломаю, даже не сомневайся. Твой подзащитный расколется на первом же допросе, дело очевидное.

Сидит, потеет как скотина. Хорошо, что он так и не запомнил мою настоящую прошлую фамилию - сейчас этот провал в его памяти играл мне только в плюс. Но внутри меня что-то опасно задергалось, когда этот провинциальный мент назвал жестокое убийство Тани «копеечной бытовухой». Я отчетливо понимал: для него это просто очередной глупый труп в дежурные сутки, он понятия не имеет, кто жертва. И всё же в эту секунду мне мучительно, до дрожи в пальцах хотелось врезать ему в челюсть так, чтобы у него перекосило всю его самодовольную лысину. Голова горела изнутри. Физическое истощение и голод давали о себе знать, но я был обязан держать лицо.

- Ничего я не менял, Егор, просто у тебя в КИС АР база вечно виснет, - ледяным тоном отозвался я. - А за дела я берусь любые. Особо приятно заходить в процессы, которые ведешь именно ты. Надо же кому-то вовремя подсвечивать твои жесточайшие процессуальные ошибки, пока дело не развалилось в суде.

Я демонстративно придвинул к себе стул, сел за стол и начал методично вчитываться в документы. Это был чистый, концентрированный ад. Духота, липкая волгоградская жара, сосущий голод в желудке - и эта непрерывно болтающая тварь напротив. Я переворачивал страницы протокола первичного осмотра, и с каждой новой строчкой во мне нечто разжигалось от того, что жертвой была Таня. Её лицо… лицо, которое я больше никогда в этой жизни не увижу. С черно-белого снимка в материалах дела на меня смотрел труп, и этот образ физически не мог уложиться в рамки моего рассудка. Меня буквально разрывало на части изнутри, но внешне я оставался безупречным каменным изваянием - ни единого намека на панику, истощение или внутренний ад. В какой-то момент зрение подвело меня: перед глазами поплыли слепые пятна. Сначала они казались светлыми вспышками по краям, но стремительно темнели, расползаясь к центру и выжигая поле зрения. Через полминуты я окончательно перестал различать очертания кабинета. Накатила глухая ярость от осознания того, что я стремительно теряю контроль над собственным телом. А затем я почувствовал, что падаю в бездну.

Глава 3 Он проснулся на другой день уже поздно

«Вот так глупо я и сдохну, - лениво мелькнуло в гаснущем сознании. — Раздавленный тотальным дефицитом сна, истощением и этой бесчеловечной системой перед собой…»

Очнулся я от резкого, удушливого запаха, который мне бесцеремонно пихали в нос. Ну и гадость - нашатырь бьет по обожженным рецепторам похлеще любого токсина. В первые секунды мозг отчаянно пытался зацепиться за иллюзию: мне казалось, что весь этот волгоградский кошмар, убийство Тани и КИС АР — просто затянувшийся дурной сон. Но я понимал, что мне это кажется и всё же, хотелось верить в это. Я сейчас окончательно открою глаза, и всё вернется на свои места. Но реальность безжалостно расставила все точки. Из рваных, путанных обрывков мыслей в голове не собиралось ничего путного - я лишь глухо злился на то, что мне не дали остаться в этом спасительном беспамятстве. Внутренний голос упрямо умолял: «Ну нет, пожалуйста, дайте мне еще поспать». Сейчас жизненно необходим был самый примитивный покой: сон, нормальная еда и элементарная передышка. Вместо этого я обнаружил себя на жесткой кушетке в медицинском кабинете отдела и совершенно не понимал, зачем меня вообще сюда перетащили. Какого черта... перетащили. Логичнее было бы вызвать медсестру прямо в кабинет к Щебню, а не тащить меня через все коридоры управления. Судя по всему, путь до медпункта был неблизким.

Я чувствовал глухое, липкое разочарование в самом себе. Кожа была влажной от холодного пота, желудок скручивало спазмом от голода, но физический дискомфорт мерк перед уязвленным эго. Мой безупречный внутренний софт дал критический сбой. Я заставил себя подняться, чувствуя себя униженным этим дурацким, неконтролируемым обмороком. Не дай бог такое повторится на процессе.

У кушетки, лениво перебирая ампулы, стоял дежурный врач по имени Анзор. На его лице не было ни капли сочувствия - только циничная усталость человека, который видел слишком много чужого дерьма. Заметив, что я пытаюсь встать на ноги, он одарил меня тяжелым взглядом и выдал:

- Слышишь, адвокат. Если ты сдохнешь от истощения прямо в зале суда, я лично напишу в твоем посмертном заключении: «Смерть наступила от фатального дефицита мозгов». Так что засунь свой перфекционизм поглубже, найди нормальную еду и жри, у меня смена через двадцать минут заканчивается.

- Справедливо - коротко ответил ему.

Натянув пиджак, я вышел из медпункта и вернулся в кабинет к Щебню. Следователь уставился на меня так, словно перед ним материализовался выходец с того света.

- Тебе вообще нормально? - угрюмо спросил он, откладывая ручку.

- Да, а что?

- Да то, что ты рухнул вчера прямо посреди разговора ни с того ни с сего. И пролежал в отключке до сегодняшнего дня. Посмотри в зеркало, Пономаренко, ты же бледный как мелок. Ты вообще ел в этой своей столице? Поспал-то точно.

Эта информация ударила меня наотмашь. Я застыл, лихорадочно соображая, как выкрутиться из этой ситуации и сохранить лицо. Разум лихорадочно искал оправдания, пока желудок продолжал выворачивать наизнанку. Стоять на ногах в душном кабинете было той еще задачей - тело буквально саботировало любые команды воли, и это бесило меня до судорог. Я банально не знал, что ему ответить. Сказать, что всё под контролем, пока я медленно умираю от ПТСР-шторма прямо у него на глазах? Или признаться, что мне действительно нужна помощь? Я даже примерно не мог нащупать нужный тон или структуру ответа.

- Слушай, Пономаренко. Давай ты сейчас пойдешь и нормально поешь, - угрюмо предложил Щебень. - Пройдет пара часов, а потом вернемся к материалам, как ни в чем не бывало. Договорились.

Либо я в этот момент окончательно потерял контроль над собственной мимикой и на моем лице отразился весь внутренний ад, либо этот провинциальный опер знал меня слишком хорошо и его процессор выдал неожиданно человечное решение. Но я всё равно продолжал тупо молчать. Что я должен был сказать? «Спасибо»? Или огрызнуться: «Сам разберусь»? Разум лихорадочно метался из крайности в крайность, выдать что-то нейтральное я физически не мог. Но ответить было необходимо, не оставлять же последнее слово за ним.

- Спасибо. Я отойду ненадолго, - сухо выдавил я.

Серьезно? Это лучшее, что смог сгенерировать мой элитарный адвокатский софт? Да какого черта. Меня люто бесило собственное бессилие.

- Я всё же присмотрю за тобой, - Щебень поднялся из-за стола и взял фуражку. - Понимаю, что для твоего столичного эго это звучит как оскорбление. Но ты ведь хочешь остаться в этом процессе, а не чтобы КИС АР выкинула тебя и назначила Яковлеву другого защитника, верно

Мерзавец. Умеешь ведь пользоваться головой, когда прижмет.

- Пошли, пока ты здесь снова не рухнул, — бросил он, направляясь к дверям.

— Иди к черту.

Это было банально, я повторялся, но иначе назвать его поведение не мог. Мне было дико, странно видеть такую заботу, тем более с его стороны. Ему ведь только выгоднее, чтобы я сломался на этом процессе, разве нет? Ладно, когда так ко мне относились Таня или Вера - они близкие, любящие женщины, с ними всё прозрачно. Но с какого перепугу этот опер начал за меня беспокоиться? Мой мозг лихорадочно перебирал варианты: от самых нелепых до сугубо циничных. Может, у людей просто автоматически включается режим спасателя, когда кому-то рядом становится физически хреново? Но это работает лишь в том случае, если на них лежит прямая ответственность. И тут меня осенило: мы ведь были одни в его кабинете. Если бы я там окончательно отключился или откинул копыта, на него бы спустили всех собак и обвинили в том, что он прессовал столичного адвоката. Ну конечно. Инструкции и страх перед проверками. Теперь я спокоен. Почти.

В итоге мы остались в его кабинете, куда Щебень позже лично принёс бутерброды с ветчиной и капустой, а также бутылку минералки. Я терпеть не мог такую сухомятку, но стоило ли сейчас качать права? Я сидел, тупо уставившись в стену, и молча запихивал в себя то, что дали. Это было унизительно. Самое паршивое - он продолжал так смотреть на меня, словно действительно сопереживал. Черт, если я до сих пор мысленно зову его жирным из-за нашей старой пикировки семилетней давности, то какими эпитетами он наградит меня после этого позорного обморока? Но сделать с собой я ничего не мог - истощенный организм просто забирал свое.

После того как я немного пришел в себя, Щебень дал мне время прийти в чувство и осмотреться. Ну что я мог сказать про это место? Кабинеты волгоградского следственного отдела вызывали у меня только одно желание - бежать отсюда без оглядки. Здесь можно было сойти с ума, и я сделал. До сих пор не укладывалось в голове, как я вообще умудрился свалиться в этот обморок - я ведь не эпилептик какой-то, в конце концов. Местный климат напоминал не погоду, а ублюдскую, мстительную стерву. Да, к вечеру жара немного спала, но проклятые двадцать пять градусов всё равно ощущались так, словно я заперт в огромной, душной бане. Я проверил баланс на карте: нужно было срочно зайти в магазин, потому что пары дежурных бутербродов за последние двое суток моему организму явно не хватило. К огромному сожалению.

Деньги у меня были, так что в этом раунде я хотя бы не выглядел тотальным неудачником. В ближайшем супермаркете я набрал несколько пачек лапши быстрого приготовления, обычный Big Bon. Сильного аппетита я по-прежнему не испытывал, но дефицит глюкозы в мозге требовал немедленных углеводов. Вернувшись в кабинет, я жестом предложил одну пачку Егорику. В тот момент я еще с трудом отдавал себе отчет в том, чем именно делюсь с ним...

Боже, это был шедевр вкуса. Химозный бульон дошика показался мне в ту минуту поистине божественным нектаром. Мне хотелось растянуть это гастрономическое наслаждение на вечность, но порция предательски быстро подходила к концу. В итоге я уничтожил пачки три подряд. На свой безупречный питерский имидж мне было уже глубоко плевать - всё моё элитарное реноме пошло прахом в ту самую секунду, когда я растянулся на кафельном полу следственного отдела. Да и ради такой дозы горячей соли можно было поступиться любыми принципами.

Постепенно в голове прояснилось, мысли наконец потеряли свою рваную, режущую остроту.

- Ты как вообще умудрился довести себя до такого состояния, Пономаренко? - Щебень с любопытством наблюдал за мной, отправляя в рот очередную порцию лапши.

- Хотя, не отвечай, я и сам могу это представить. Столица, графики, суды…

- Не дай бог ты кому-то в управлении расскажешь об этом обмороке, Егор, - ледяным тоном процедил я.

- А бог уже дал.

- Что бог тебе там дал, кроме... - я хотел было съязвить про потерянные килограммы, но вовремя остановился и холодно закончил: - ...дошика?

- Ну вот, прямо узнаю нашего столичного пижона, - ухмыльнулся Щебень. - Не дергайся, об этом знают только врач и две медсестры из дежурки

- Плевать, - отрезал я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал как можно более равнодушно.

- Вот и плевать, - с легкой издевкой повторил он за мной, словно отзеркаливая мой тон.

Что ж. Даже если ему невыгодно, чтобы я физически загнулся на его глазах в кабинете, то с какой стати он делает вид, будто прикрывает меня? В чем его мотив?

- А почему ты так благоговейно решил оставить мой обморок в тайне, Егор? - я пристально посмотрел ему в глаза. - Или ты всё-таки уже успел доложить начальству?

- Ты дурак, Пономаренко, или просто перегрелся? - Щебень серьезно посмотрел на меня поверх оправы. - Я прекрасно понимаю, что для тебя это всё равносильно смерти. Я, может, и не самый монах в этом управлении, но я не враг и уж точно не подонок, чтобы сдавать коллег по цеху из-за банального истощения. К тому же, - это исключительно твои проблемы, никому в главке вообще не сдалось проверять, поел ты вовремя или нет. Ты главное больше так не отключайся, а то бледный был как труп, напугал до чертей.

- Ладно, - сухо бросил я. - Проехали.

"Был бледный как труп". Прям за сестрой отправился. Значит, за этот инцидент система бы просто не уцепилась, у него не было должностной инструкции рапортовать о моем здоровье. Именно поэтому он и не стал раздувать историю. Прагматично и просто. Что ж, к огромному сожалению, на этой прекрасной, острой ноте дефицита времени мне придется отложить пустую пачку из-под лапши и наконец-то вернуться к материалам дела.

Глава 4 Материалы дела его измучили

Как только я доел остатки лапши, мы с Егором наконец зарылись в материалы дела. Точнее, читал исключительно я. Он лишь пытался уловить ход моих мыслей - судорожно соображая, кто я сейчас для него: сука, нашедший идеальную лазейку в законе, или последняя надежда на справедливый исход.

Волгоградская жара просачивалась сквозь закрытые жалюзи, плавя воздух в кабинете, но сухие строчки протокола остужали мгновенно. В общих чертах фабула выглядела плоско: в 21:40 Яковлева задерживают с поличным. Он стоял у стойки администратора с окровавленным ножом над телом Танюши. В 22:10 дежурный следователь начинает допрос. Протокол закрывают в 23:45. Для Егорика всё это выглядело чудесно простым, прозрачным и ясным как день.

Однако я не зря заработал свою репутацию. В этих материалах был скрыт системный сбой.

На допросе убийца без колебаний сознался в содеянном, орудие преступления приобщено к делу, записи с камер наружного наблюдения полностью подтверждали хронологию. На первый взгляд, пространство для маневра отсутствовало. Но мой процессор зацепился за одну-единственную речевую деталь в тексте допроса.

На стандартный, выверенный вопрос следователя: «Поясните мотивы совершённого вами преступления в отношении гражданки Правдиной Т. Д. и цель нанесения ей ножевых ранений», Яковлев выдал абсолютно безумное: «Ну на́до было её убить».

То ли во мне включился чистый профессиональный детерминизм, то ли интуиция наотмашь запротестовала против такой простоты, но вывод сформировался мгновенно. Егорик со своей провинциальной слепотой упустил очевидное. Яковлев был явно, клинически невменяем, и именно эта мнимая простота дела делала его уязвимым для защиты. Следователь был обязан немедленно вынести постановление о назначении судебно-психиатрической экспертизы. Без этого процессуального документа вся доказательная база обвинения превращалась в юридический мусор, который я мог легко раздавить в первом же судебном заседании.

А без этого всё можно легко опровергнуть под предлогом "он был не в себе".

И пусть формальная лазейка лежала у меня в кармане, внутренний процессор продолжал буксовать. Я упорно вглядывался в криминалистические снимки, сопоставляя их со слепком, который намертво впечатался в память там, в ледяном полумраке морга. Парадокс моей профессии: я никогда не успевал осознать, насколько стремительно разворачивается маховик следствия. Я словно пытался выжать из её застывшего взгляда ответ на вопрос, формулировку которого сам ещё не до конца нащупал. Но мертвые молчали, и ничего нового в этих кадрах я прочесть не мог. Очевидно, Яковлев - невменяемая тварь. И всё же... что именно она сделала, чтобы спровоцировать этот первобытный, тупой оскал жестокости? Этот невысказанный вопрос выжигал меня изнутри, но мне требовалось нарушить затянувшуюся паузу и выдать Егору безопасную порцию информации - пока его провинциальный ум не бросился судорожно искать собственные просчёты в протоколе.

- Что ж, - я небрежно отодвинул папку. - Дело действительно до ужаса простое. Даже не знаю, имеет ли смысл пытаться его оправдать.

- А я о чём? - Егор победно усмехнулся, откидываясь на спинку стула. - Дело копеечное. Похоже, Данилка, твоё четыреста восемнадцатое станет первым официальным поражением, а? Как считаешь?

- Вероятность моего выигрыша в данном процессе крайне мала, - я зафиксировал на нём свой ледяной, матовый взгляд. - Но она никогда не равна нулю.

- Как раз-таки равна, Данисимо. Из этого тупика выходов нет.

- Надежда умирает последней.

- Перед смертью не надышишься, - лениво парировал он, потянувшись к бланкам.

- Оставь философию, - оборвал я его, поднимаясь с места. - Оформляй пропуск в ИВС. Мне нужно лично взглянуть на этого ублюдка.

Пропуск он выдал мне небрежно, почти швырнул. Теперь меня ждал личный разговор с этим ублюдком. Время поджимало - пора было окончательно решить, выстраивать ли мне реальную защиту или до конца притворяться перед следствием недалёким новичком.

Вместо концентрации мысли снова начали хаотично разлетаться. Разум штормило: в памяти всплывал то вчерашний дефицит сна, то несчастный дошик, то совершенно посторонняя клиническая хернь - вроде статистики типов личности при аутизме. Я думал о чём угодно, только не о предстоящем допросе. Я не понимал, в какую сторону двигаться дальше. Физически я чувствовал себя зажатым в угол. Давило всё: тяжелые шкафы слева, монотонно гудящий вентилятор справа. Этот кабинет буквально удушал.

И вдруг эта обстановка, этот замкнутый угол напомнили мне одну деструктивную сцену из прошлого. Подобное происходило постоянно. Однажды в тринадцать лет я устроил на кухне тотальный хаос - родители оставили меня одного, и я попытался приготовить что-то сам. Убирать этот беспорядок было невыносимо лень, стрелки часов уже близились к пяти утра, а телу требовался хотя бы короткий сон. Я лёг, заведя будильник на десять, но принудительно проснулся в девять. Разбудил меня не звонок, а приглушённые голоса родителей за стеной - они методично обсуждали, какой я эгоист и дурак. Что ж, мой просчёт. Пришлось вставать и ликвидировать следы готовки. Мной двигали две причины: спать я больше физически не мог, к тому же отец уже засёк меня с телефоном в руках. И пока я молча отмывал поверхности, они непрерывно, душно жаловались мне на собственную жизнь, словно подростку в тринадцать лет вообще должно быть до этого дело.

Я вообще никак не реагировал, не выдавая ни единой эмоции. Это была отличная, тренировка для моей маски. Однако в голове упорно циркулировал один вопрос: «Почему они такие глупые?». А что же с сестрой? Таня тогда цинично свалила на меня всю грязь той кухни. И пока разворачивался весь этот бытовой цирк, она молча впитывала происходящее - это было отчетливо видно по её взгляду. Парадокс в том, что именно она позже в аналогичных ситуациях поддерживала меня, чем могла. И к чему я вдруг это вспомнил? Абсолютно не связанные вещи.

Наконец я поднялся и направился к выходу. Мой путь лежал прямиком в ИВС. По дороге я физически ощущал, как постепенно умираю. Сказался и проклятый дошик, и рваный, дефицитный сон - чувствовал себя паршиво. Это откровенно бесило. Я судорожно пытался как-то стабилизировать софт своего организма, но что я мог сделать в душном салоне, кроме как изредка крехтеть на ухабах, раздражая водителя, словно столетний дед.

И вот я на месте. В следственной комнате передо мной сидел невысокий мужчина лет тридцати пяти. Длинные, запущенные волосы выглядели так, будто он пару лет точно не касался их ножницами, а в пустом взгляде не просматривалось ни малейшего намека на мыслительные процессы.

- Ладно, Яковлев. Давай к делу, - я сухо открыл папку. - Погибшая - Таня Правдина, двадцать семь лет. Работала администратором на рецепшене. Камеры наружного и внутреннего наблюдения четко зафиксировали, как ты зашел в здание, подошел к стойке, и она начала тебе что-то спокойно объяснять, улыбаясь. А ровно через минуту ты достаешь нож. Ты её знал? Она тебя обсчитала? Нахамила?

- Нет. Очень милая девушка. Голос приятный.

- Если она была милой, зачем ты её зарезал? На глазах у свидетелей, прямо под камерами. Ты вообще отдаешь себе отчет в том, что у тебя нет ни единого шанса на оправдание? Мне нужно за что-то уцепиться.

И хотя в моем кармане уже лежала процессуальная зацепка на миллион, я все равно упорно пытался выжать хоть каплю логики или скрытого мотива из его черепной коробки.

- Может, она тебя спровоцировала? Напомнила кого-то из прошлого?

- Да нет же. Ничего она не сделала. Просто... ну прям надо было, - он покачал головой, и его голос звучал пугающе, абсолютно ровно. - Понимаешь, адвокат? Вот просто надо было.

- Что значит «надо было», Яковлев? Кому надо? Ты убил девушку, которая просто делала свою работу.

- Ну надо было. Как маленьких девочек в траве?

- Каких девочек, Яковлев? - неужели еще и педофил?

- Ну маленькие девочки, - он развел руками, показывая пальцами размер примерно в шесть-семь сантиметров. - Вот такие вот. Я спрашивал как-то у девочки лет шестнадцати: «Что делать, если не хочешь давить маленьких девочек в траве?». Но я забыл, что она ответила. И потом, ну их же надо давить. Вот и её надо было убить, по такому же принципу.

В какой-то момент я окончательно перестал улавливать логику происходящего. То убийство Тани, то мой внезапный обморок, теперь эти «маленькие девочки в траве», которых нужно безжалостно давить. Где-то в глубине я даже почувствовал циничный позыв усмехнуться. Наверное, ничего более абсурдного и жуткого в этой следственной комнате прозвучать уже не могло. Впрочем, точно так же я думал, когда стоял над телом сестры в морге.

- Ты вообще осознаёшь, что ты невменяем? - мой голос оставался ледяным. - Ты буквально приравниваешь человека к насекомому.

- Я нормальный, адвокат. Просто я вижу этот скрытый порядок, а ты - нет. Ты пиши свои бумажки, пиши. А её время в траве просто вышло.

В его ровной, безумной фразе «её время в траве вышло» крылось нечто, заставившее мой внутренний софт на секунду зависнуть. Я не понимал, как на это реагировать - захлебнуться яростью или молча признать этот детерминизм безумия.

- А теперь послушай меня, Яковлев. Твои «девочки в траве» и твои бредовые мотивы суду не интересны. Суду нужны сухие факты. А факты таковы: ты хладнокровно зарезал безоружную женщину на её рабочем месте.

Он замер, пристально вглядываясь в моё каменное лицо, и вдруг на его лице проступила пугающая, заискивающая улыбка.

- Ты так ничего и не понял, адвокат... Я же говорю, её просто надо было...

Я перебил его, совершенно не повышая голоса:

- Это ты ничего не понял, Яковлев. Мне плевать, кого тебе жалко и кого ты там давишь в траве. Я тебе не психотерапевт, я твой адвокат. Моя единственная задача - сделать так, чтобы ты до конца дней не сгнил в одиночной камере. Но своим монотонным «надо было» ты максимально облегчаешь прокурору работу. Ты буквально сам подписываешь себе пожизненное заключение.

Он покосился на меня мутным, расфокусированным взглядом, а затем совершенно невинно пожал плечами:

- Ну и пусть. Порядок важнее.

- Значит так. - я перешёл на жёсткую прямолинейность. Ему бесполезно объяснять, что он в клиническом бреду. - С этой секунды ты закрываешь свой рот. На любые, даже самые невинные вопросы следователя ты выдаёшь одну стандартную фразу: «Без моего адвоката говорить не буду». На судебных заседаниях ты сидишь смирно и молча смотришь в пол. Я в принудительном порядке потребую судебно-психиатрическую экспертизу. Ты у меня поедешь не на зону, а в закрытую спецлечебницу под жёсткие таблетки. Превратишься в овощ, зато останешься жив. И это лучшее, что я сейчас могу для тебя сделать.

- Но я не сумасшедший, - он заметно напрягся, в его голосе впервые проступила слабая, животная паника. - Я не поеду в дурку.

На этом моменте я уже поднялся со стула, ленивым, отточенным движением поправляя манжеты пиджака.

- Это решать мне, Яковлев. На сегодня наш разговор окончен. Подумай над моим предложением.

Чёрт, перегнул.

— А ты красивая мужчина.

Но как-то не жалко. К счастью, на этом моменте я уже переступал порог следственной комнаты. И после этого я еще Егора упрекал про себя в латентных наклонностях. Мой мозг окончательно отказывался переваривать этот абсурд; внутри разворачивалась уже какая-то четвертая мировая война - без единого понимания, кто, с кем и ради чего воюет.

Выйдя из здания ИВС, я сразу вызвал такси и продолжил работу прямо в пути. Пользовался моментом, пока воспоминания были свежи: набрасывал жесткий скелет защитной стратегии, фиксировал ключевые безумные цитаты Яковлева.

Разумеется, я не собирался вносить эти записи в официальное досье - нельзя было допустить, чтобы к ним раньше времени получил доступ следователь. Писать, по сути, было толком нечего: дело выглядело до уродства прозрачным. Две минуты спустя я уже сидел с ноутбуком, формируя ходатайство о назначении СПЭ - судебно-психиатрической экспертизы. Процедура эта всегда была вязкой и долгой.

Задерживаться в душном Волгограде не хотелось совершенно, однако выбора система мне не оставила. На подготовку документа ушло около двадцати пяти минут. Закончив, я направился обратно к Егору. Бредовые показания Яковлева требовалось немедленно оформить юридически - до того, как следователь состряпает протокол допроса в исключительно выгодном для обвинения ключе. Разумеется, я не прошел мимо упаковки Биг Бона. Он был прекрасен, но это позже. Сначала - дело.

Уже в кабинете я молча одолжил у Егора принтер для заявления. Кстати, как там его фамилия? На «Щ» что-то точно было. Щебень?

- Кстати, как твоя фамилия?

- Хорошо, пока не родила, — лениво буркнул он, не отрываясь от монитора.

- Щебень?

- Сам ты Щебень, Щербаков я! - Егор наконец соизволил поднять на меня тяжелый, сонный взгляд.

- А, ну Щебень тебе больше идёт.

- А знаешь, что тебе идёт?

- Что?

- Наручники.

Я едва заметно усмехнулся, укладывая стопку чистой бумаги в лоток принтера.

- Не хочу тебя как-то задеть, знаешь ли.

- Чего? — Щербаков нахмурился.

- Ну там... личное всякое.

- Говори уже, не тяни.

- Но это про наручники звучало слишком двусмысленно. Особенно после того, что мне выдал твой подзащитный.

Егор лишь раздраженно фыркнул, возвращаясь к бумагам:

- Свинья везде грязь найдёт.

- И ведь действительно, - согласился я, нажимая кнопку печати.

Пару минут спустя я вытащил из принтера два пахнущих свежим тонером листа ходатайства. Сложив их вместе, словно близнецов, я молча протянул документы Щербакову. Он картинно закатил глаза, но спорить не стал - принял бумаги и углубился в чтение.

- Не против, если я схожу пока поем? - нарушил я тишину. - Капец тебе этот Доширак понравился... Ладно, иди.

И пока его провинциальный процессор лениво переваривал юридические формулировки моего заявления, у меня на столе уже вовсю заваривалась лапша. Я искренне не понимал: то ли мой организм после недавнего обморока так судорожно привязался к быстрым углеводам, то ли этот бульон действительно был чертовски вкусным.

В любом случае, он был прекрасен. Когда я вернулся обратно в кабинет, Егорик уже размашисто подписал ходатайство. Эх, следователь Щербаков, ты даже примерно не представляешь, насколько крупно ты сейчас подставился под мой ледяной процессуальный катарсис. Ты совершил грубейшее нарушение УПК, не назначив экспертизу вовремя, принял мою бумагу и даже не подозреваешь, что это копеечное дело уже полностью под моим контролем.

- Ну давай, забирай, у меня уже дошик остывает, - я протянул руку за документом.

- Какие мы чуткие.

- Сам ты чучутка.

- Ты меня Щебнем уже обозвал.

- А ты в своём духовном мире на меня наручники надел, так что мы квиты.

- Иди уже. Напомни, у Яковлева есть хоть какие-то родственники? - я замер в затуплении, застёгивая замок папки.

-Нету. Реально копеечное дело.

- Я же говорил. Скоро прервётся твоя идеальная линия побед, Данилка.

- Ты то же самое говорил мне и на триста сорок восьмом процессе.

- Ошибки молодости, - лениво отмахнулся Егор.

- Долгая у тебя молодость, Щебень.

Затем я спокойным шагом дошёл до канцелярии следственного отдела. Нужно было хирургически чисто завершить этот маневр: я лично проконтролировал, чтобы моё ходатайство внесли в общий журнал входящей корреспонденции, исключая любой шанс на то, что документ случайно потеряется в недрах волгоградского главка.

Теперь следователь точно не сможет порвать бумагу и проигнорировать УПК. Он у меня как на ладони.

Следующий шаг - составление жалобы в прокуратуру. Будем бить фактами, ибо Егор Щербаков грубо нарушил статью 196 УПК РФ, проигнорировав явные признаки психического расстройства у задержанного. Ну что за дурень? Но смешной хотя бы, надо признать.

Параллельно со всеми этими процессуальными войнами мне критически требовалось забронировать номер в отеле. Хоть где-нибудь. Даже не верится, что я озаботился поиском жилья только на второй день своего пребывания в Волгограде. По сути, я умудрился побывать в шкуре бомжа: спал на стульях, бегал за дошиком, препарировал трупы.

Пока я ел Big Bon, глаз зацепился за отель «Ламберт» - как раз недалеко от здания прокуратуры, куда мне завтра нести жалобу. И пусть при мне были солидные деньги и я выбрал себе приличный номер, внутренний процессор всё равно выдавал стойкое ощущение тотальной нищеты.

Ощущение словно я был сиротой девятнадцатого века. Сирота, у которого родители погибли от чумы, сам он уже покрывается первыми пятнами болезни, его вдобавок выгнали из церкви прямо под проливной дождь, и всё, что у него осталось в этой жизни - чёрствая корка хлеба, выуженная из мусорного бака. Слишком яркая метафора для обычного обеда.

Когда такси наконец доставило меня к отелю, с души словно камень упал - я наконец-то оказался в чистом, комфортном номере. Взгляд упал на часы. Уже 17:00?! Мой внутренний таймер окончательно сбоил: так странно было принудительно проснуться в 14:00 после ПТСР-обморока. Даже не верю, что смогу нормально уснуть сегодня ночью. Странно и непривычно проживать такой короткий день - осталось каких-то шесть-семь часов, и снова пора бы ложиться спать.