Лучше людей. Монархи порока.

Глава первая

Поезд набирал ход. За окном медленно поплыли мокрые крыши Вэйлмута, потом доки, потом серые поля, уходящие к линии горизонта. Амедео Кастеллани откинулся на спинку сиденья. В купе первого класса было тепло, пахло дорогой кожей и угольной грелкой. Он смотрел в окно, но пейзаж не трогал его. Глаза следили за мельканием столбов, а мысли текли вязко и бессвязно.

Где-то через час пути, когда за окном уже потянулись перелески, он услышал шаги в коридоре. Шаги были неровными, сбивчивыми, словно идущий спотыкался на ровном месте. Дверь купе была приоткрыта, и сквозь щель Амедео увидел мальчика.

Подросток лет двенадцати, не старше, шёл по проходу, придерживаясь одной рукой за стену. Одет он был в тёмно-синий сюртучок, слишком просторный для его худого тела, и серые бриджи, заправленные в стоптанные ботинки. Белая рубашка была не первой свежести, но воротничок застёгнут аккуратно. Лицо мальчика было бледным до синевы, словно он провёл всю жизнь в сыром подвале. Но страшнее всего были его руки. Они дёргались — не в такт шагам, а сами по себе, словно кто-то невидимый дергал за ниточки его мышц. Левая кисть судорожно сжималась в кулак, а правая совершала странные взмахи, будто пыталась стряхнуть с пальцев что-то липкое.

Рядом с мальчиком не было никого. Он шёл один. Амедео проводил его взглядом. Холодок пробежал по коже — и всё. Мальчик скрылся в конце вагона, а он снова отвернулся к окну.

Время тянулось медленно. Саутгемптон остался позади, Винчестер тоже. Поля сменялись перелесками, перелески — снова полями. Мерный стук колёс, тепло грелки и вымотанность, накопившаяся за последние сутки, начали брать своё. Вчерашний день — подъём по бесконечной лестнице, её лицо, могила в лесу, ночной крик, тараканы — всё это давило на него свинцовой плитой. Он не спал больше суток. Веки просто сомкнулись, словно кто-то невидимый опустил тяжелые шторы. Амедео провалился в черноту.

Прошло около трёх часов. Его разбудили крики.

Настоящие, полные животного ужаса вопли, разорвавшие тишину вагона. И сразу за ними — сухой, резкий треск. Выстрел. Потом ещё один. Крики на миг захлебнулись — и продолжились, ещё громче.

Амедео распахнул глаза и рывком сел. Сердце колотилось в самом горле, по лицу стекал холодный пот. Сквозь матовое стекло двери купе отчетливо виднелась неподвижная человеческая тень, перекрывавшая свет из коридора.

Он встал. Медленно, не сводя глаз с силуэта, шагнул вперёд и резко рванул ручку на себя.

На пороге стояла женщина. Её левая рука отсутствовала полностью — на месте плеча чернел рваный, развороченный обрубок, с которого на ковёр обильно капало что-то тёмное и густое. Платье висело грязными, пропитанными кровью лохмотьями. Белое, как бумага, лицо было перепачкано сажей. Она подняла на него глаза — одни белки, налитые невыносимой болью.

— Помогите... — её голос был хриплым, сорванным шёпотом. — Умоляю...

Она качнулась вперёд, протягивая к нему уцелевшую правую руку. Амедео, теряя рассудок от ужаса, наотмашь толкнул её в грудь. Женщина отшатнулась, ударившись спиной о стену, а он уже бежал прочь.

Он нёсся по узкому проходу, и его сапоги скользили по мокрому и липкому полу. Весь вагон был завален трупами. Вдоль стен, поперёк прохода, в неестественных, сломанных позах лежали пассажиры. Кровь ещё не успела запечься, её было так много, что дорогой ковёр превратился в хлюпающее болото.

Внезапно чья-то хватка сомкнулась на его лодыжке. Амедео рухнул на колени, больно ударившись о край брошенного саквояжа. За его ногу цеплялся мужчина, у которого не было обеих ног. Культи заканчивались чуть ниже колен, и из-под грубых, наспех наложенных бинтов хлестала алая жидкость.

— Помоги... — прохрипел раненый.

— Отпусти! — заорал Амедео, дико брыкаясь. — Отцепись от меня!

Он дёрнул ногу с такой силой, что пальцы безногого с хрустом разжались. Амедео вскочил и бросился дальше.

Впереди показалась дверь в вагон-ресторан. Он ворвался внутрь, и его встретил сладковатый, тошнотворный запах парного мяса. Столы были опрокинуты, белоснежные скатерти пропитаны багровым, под ногами хрустели осколки фарфора. И прямо посреди этого ада, на залитом кровью полу, сидел тот самый мальчик. Поджав под себя ноги, он держал оторванную человеческую руку и... ел. Жадно, по-звериному вгрызаясь зубами в чужую плоть.

— Помогите!.. — вырвался у Амедео сиплый, рефлекторный крик сломленного человека.

Мальчик даже не обернулся. Он продолжал жевать, а его руки всё так же судорожно и ритмично дёргались. Амедео дрожащими пальцами выхватил револьвер. Рука ходила ходуном, пот заливал глаза. Он нажал на спуск.

Пуля вошла мальчику точно в затылок. Голова несчастного дёрнулась, но он не упал и даже не перестал жевать.

— Почему ты не умираешь?! — в ужасе завопил Амедео перед лицом невозможного.

Мальчик медленно повернулся. Тяжелая свинцовая пуля прошла навылет — на лбу чернело страшное, рваное выходное отверстие, из которого толчками лилась кровь. Но его глаза были полны слёз. Они текли ручьями, смешиваясь с грязью и кровью, капая на сюртучок. Он смотрел прямо на Амедео и плакал. Беззвучно. Безучастно. А потом отвернулся и снова принялся за свою страшную трапезу.

Револьвер выпал из ослабевших пальцев Амедео. Ноги подкосились, и он опустился на колени прямо в лужу липкой крови, не в силах отвести взгляд от плачущего монстра.

Внезапно пол под ногами дрогнул. Вагон качнуло — сначала вперёд, потом резко вбок, и весь корпус состава издал протяжный, скрежещущий стон. Амедео, всё ещё стоящий на коленях, повалился на бок и больно ударился плечом о край опрокинутого стола. Поезд, лишённый управления, на полном ходу входил в крутой поворот. Мальчик добрался до кабины незадолго до этого — машинист и кочегар лежали на полу с разорванными горлами, а на рычагах остались маленькие, перепачканные кровью отпечатки ладоней. Поезд шёл по прямой ещё несколько миль, прежде чем вошёл в первый за много миль поворот. Пробудившийся внутри мальчика голод не знал пощады.

Скрежет усилился. Передние вагоны сошли с рельсов. Чудовищный, рвущий уши скрежет металла смешался с треском ломающегося дерева и звоном бьющегося стекла. Вагон-ресторан, в котором находился Амедео, резко накренился, вырывая его из оцепенения. С потолка посыпались деревянные щепки, вековая пыль и куски отслаивающейся краски. Чудовищный удар смял обшивку. Амедео успел лишь рефлекторно вцепиться в ножку привинченного к полу стола, как весь мир перевернулся.

Удар был чудовищной силы. Его швырнуло в стену, потом в потолок, потом снова на пол. Тело пронзила острая боль в рёбрах и предплечье. Сверху на него посыпался град осколков, обломков дерева и чьих-то тел. На несколько секунд всё погрузилось в кромешную тьму, наполненную только хрустом и скрежетом умирающего состава.

Когда движение наконец прекратилось и наступила звенящая тишина, Амедео застонал. Он попытался пошевелиться и понял, что лежит на боку, придавленный обломками, но жив. В боку пульсировала тупая боль, во рту чувствовался металлический привкус крови. Амедео закрыл глаза и провалился в спасительное беспамятство.

Тьма была вязкой, как смола. В ней не было снов, не было образов, не было ощущения времени. Амедео растворился в этой пустоте, перестал существовать.

Прошло около получаса.

Звук ворвался в его сознание резко, как удар хлыста. Скрежет металла. Ритмичный, тяжёлый стук. Кто-то разбирал завалы со стороны сошедших путей. Обломки двигались, лязгали, и этот звук неумолимо приближался, вырывая Амедео из глубин беспамятства. Он попытался поднять голову, но острая боль в шее заставила его застонать. Перед глазами всё плыло, в воздухе висела густая взвесь пыли.

Сквозь эту пелену, в проломе искореженной стены вагона, на фоне серого, затянутого дымом неба, возник силуэт. Человек уверенно шагнул внутрь сквозь груду металлического лома. Светлые, коротко остриженные пепельные волосы обрамляли его узкое лицо с резкими, словно высеченными из камня скулами. Длинный белый плащ, ниспадавший с плеч почти до земли, — плотная форменная ткань, перепачканная сажей и местами забрызганная чужой кровью. На ногах — высокие грубые ботинки на шнуровке. За спиной — винтовка с затемнённым цевьём, а на поясе, в кавалерийских ножнах, покоилась пара изогнутых клинков — редкие экзотические вакидзаси, совершенно чуждые этим землям.

Человек двигался сквозь обломки с холодной, хищной грацией. Не спотыкался, не оступался. И его глаза — светло-серые, почти бесцветные — смотрели на мир с абсолютным, пугающим нечеловеческим спокойствием.

Человек в белом плаще перешагнул через обломок балки и опустился на одно колено рядом с Амедео. Его пальцы, затянутые в плотные перчатки, быстро и профессионально ощупали его шею, плечи, рёбра.

— Тут есть живой, — произнес он в темноту вагона ровным, низким голосом. — Переломов нет, сильный ушиб грудной клетки. Нужна эвакуация.

Где-то за его спиной, в дыму, послышались шаги. Амедео с трудом разлепил спекшиеся от крови губы и, собрав всю волю в кулак, прохрипел:

— Кто... вы?

Человек чуть склонил голову. В его светло-серых глазах не мелькнуло ни жалости, ни удивления. Только холодная, бесстрастная оценка.

— Я экзорцист Первого круга. Юрий Громов.

Слова не принесли понимания. Но сил спрашивать дальше уже не было. Сознание Амедео снова начало гаснуть.

Юрий проводил взглядом санитаров, уносивших раненого к выходу, и наконец повернулся к темному углу вагона. Этот чавкающий, влажный звук и лёгкий шорох он слышал с самой первой секунды, как вошел сюда, но профессиональный расчет требовал сначала обезопасить гражданского. Он просто не обращал на них внимания. Сначала — неотложная помощь. Потом — всё остальное. Отряд шёл по следу с самого Вэйлмута: до них дошло, что очернённый сел на лондонский поезд, и они двигались параллельно, по другой ветке, готовые перехватить его на станции. Крушение спутало все планы, но не отменило работу.

И вот теперь, когда гражданский был в безопасности, он повернулся.

Из груды обломков, неестественно выгибая сломанные конечности, выбирался мальчик. Пуля, прошедшая сквозь его голову и оставившая страшное рваное отверстие на лбу, не остановила монстра. Сюртук был полностью залит кровью. Повинуясь вечному, неутолимому проклятию Чревоугодия, он с утробным воем бросился на экзорциста, целясь костлявыми пальцами в его горло. Быстро, почти неуловимо для обычного глаза.

Юрий даже не шелохнулся. Одно короткое, выверенное движение корпусом в сторону — и чужие когти рассекли лишь воздух. Правая рука Громова скользнула к поясу, и матовая сталь вакидзаси с тихим свистом покинула ножны, моментально сожрав тусклый свет вагона.

Удар был всего один. Молниеносный, идеальный, проходящий по восходящей дуге.

Лезвие вошло мальчику под левое ухо и с хрустом вышло через правое плечо, начисто перерубая шейные позвонки и ключицу. Из разрыва артерий мощным фонтаном ударила темная, почти черная кровь, мгновенно щедро окропив лицо Юрия и его белый плащ. Отделенная голова мальчика с глухим стуком покатилась по разбитому фарфору, а обезглавленное тело еще секунду стояло на коленях, прежде чем безжизненно рухнуть в быстро растекающуюся лужу.

Юрий выпрямился. Кровь медленно стекала по его каменным скулам и капала с подбородка. Одним коротким, профессиональным взмахом он стряхнул алые капли с матового лезвия и убрал клинок обратно в ножны. Его лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Он даже не посмотрел на поверженного врага.

— Двоих из коридора вытащили, — сказал он подошедшему санитару, не оборачиваясь. — Женщину без руки и того, безногого. Проверьте, что довезли. И найдите мать этого мальчика. Двенадцать лет. Она должна знать, что с ним стало.

Санитар кивнул и исчез в дыму. Юрий постоял ещё секунду, глядя на обезглавленное тело, потом развернулся и зашагал к выходу.

Лондон, несколько месяцев назад.

Кабинет доктора тонул в вечерних сумерках. Пахло карболкой, старой бумагой и застарелым табачным дымом. Доктор, грузный мужчина с усталыми глазами, сидел за массивным дубовым столом и вертел в пальцах лорнет. Напротив него, на краешке обитого потёртой кожей стула, сидела женщина. Её платье, когда-то добротное, теперь висело на ней мешком — она и сама выглядела измождённой, словно не спала несколько недель. Рядом с ней, на таком же стуле, сидел Ричард.

Ему было не больше двенадцати. Сюртучок, сшитый на вырост, болтался на острых, как вешалка, плечах. Лицо, бледное до синевы, казалось фарфоровым в тусклом свете масляной лампы. И руки. Его руки ни на секунду не знали покоя, совершая дёрганые, судорожные движения, словно кто-то невидимый управлял его мышцами. Отец Ричарда умер прошлой зимой — с тех пор в доме остались только они вдвоём.

— Мой сын ничего не ест, — произнесла женщина. Её голос был тихим, но в нём звенела та особая, граничащая с истерикой нота, которую доктор слышал сотни раз. — Он весь исхудал. Помогите, я вас прошу.

Доктор тяжело вздохнул. Он поднялся из-за стола, подошёл к мальчику и аккуратно, двумя пальцами, приподнял его подбородок. Зрачки у Ричарда были расширены, а кожа под глазами отливала трупной зеленцой.

— Когда это началось? — спросил он, не оборачиваясь к матери.

— Три недели назад, — всхлипнула она. — Сперва он просто отказывался от хлеба. Потом от каши. Теперь... — она запнулась, судорожно сглотнув, — теперь его рвёт даже от воды. Он не может проглотить ни крошки. Он просто смотрит на тарелку и плачет.

Доктор убрал руку и вернулся к столу. Он долго молчал, что-то записывая в потрёпанный гроссбух. Потом поднял глаза на женщину.

— Боюсь, мэм, что это не желудок, — произнёс он ровным, лишённым эмоций тоном. — Это нервное. Ваш сын страдает от того, что мы, врачи, называем нервной атрофией. Его тело... оно больше не принимает жизнь. Я видел такое раньше. Сначала человек перестаёт есть, потом перестаёт спать, потом... — он не договорил и снял очки. — Я бессилен. Я могу прописать вам укрепляющие капли, но... молитесь, мэм. Молитесь, чтобы он сам захотел есть.

Женщина схватила Ричарда за дёргающуюся руку, прижала её к своей мокрой от слёз щеке, но мальчик никак не отреагировал. Его пустые, ничего не выражающие глаза смотрели в стену. Он был уже где-то не здесь. Где-то далеко.

Прошло три недели. Осень окончательно сдала позиции зиме, и холодный ветер завывал за стенами их дома. Мать Ричарда продала почти всё имущество, чтобы платить врачам, но их фамильное гнездо на окраине Лондона пока оставалось за ними. Ричард лежал на своей кровати в маленькой спальне под самой крышей. Камин давно прогорел, но мать укутала его в два одеяла и оставила грелку в ногах. За окном сияла полная луна. Её мертвенный, голубоватый свет заливал аккуратные дощатые половицы, старый комод и стул, на котором мать просидела до полуночи, прежде чем спуститься вниз.

Он не спал. Не мог. Сон не шёл, сколько бы он ни закрывал глаза. Тело, исхудавшее до последней степени, отказывалось подчиняться, но разум был пугающе ясен. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как страх холодит грудь изнутри.

Я боюсь умереть.

Эта мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка. Он пытался заплакать — не получалось. Слёзы кончились ещё месяц назад. Остался только сухой, беззвучный ужас перед темнотой, которая подступала всё ближе с каждым ударом его замедляющегося сердца. Он перевёл взгляд на окно. Луна была огромной, почти неестественно яркой. Он смотрел на неё, не мигая, и от этого света его лицо казалось ещё бледнее, а синяки под глазами — глубже.

И тут из ниоткуда появилась она.

Женщина в лёгком, невероятно красивом платье небесного цвета. Ткань струилась и переливалась в лунном свете, как вода в ручье, хотя ни малейшего сквозняка в комнате не было. У неё были длинные золотистые волосы, ниспадавшие на плечи мягкими волнами, и карие глаза — тёплые, глубокие, полные печали. На её лице играла жалостливая улыбка, но в ней не было ни капли снисходительности. Только понимание. Ричард не удивился. Не испугался. Он просто смотрел на неё, и его глаза, затуманенные слабостью, следили за каждым её движением.

Она медленно подошла к его кровати и села на край. Её рука, лёгкая и прохладная, коснулась его лба. Он вздрогнул от этого прикосновения и, собрав все силы, какие у него остались, прошептал:

— Кто вы? Вы ангел?

Её улыбка стала ещё мягче. В уголках глаз блеснуло что-то, похожее на влагу.

— Нет, Ричард. Я дьявол Чревоугодия. Эсмеральда.

Она произнесла это так просто, словно назвала своё имя на светском приёме. А затем протянула руку и нежно вытерла слезу, которая всё-таки скатилась по его впалой щеке.

— Я вижу, как тебе плохо. Но я могу помочь. Я хочу заключить с тобой контракт. Ты получишь голод, который спасёт тебя. Обычно за это берут душу. Но для тебя, Ричард... я сделаю это бесплатно. Так ты согласен?

Он смотрел на неё. Луна светила сквозь её волосы, и она казалась сотканной из света и печали. Он чувствовал, как страх смерти, душивший его все эти недели, вдруг ослабил свою хватку.

— Я не хочу умирать, — выдохнул он.

Улыбка Эсмеральды стала шире. Она коснулась его щеки ледяными пальцами и произнесла:

— Этого ответа я и ждала.

Глава вторая

В палате Королевской больницы Саутгемптона стоял тяжёлый запах карболки, крови и давно нестиранного белья. После крушения поезда сюда свезли выживших — тех, кому повезло меньше, чем Амедео, и тех, кому повезло больше. Раненые лежали рядами на узких железных койках, и тишину нарушали лишь стоны, бред и редкий звук шагов сиделок.

Доктор Эшфорд, сутулый, с усталыми глазами, шёл вдоль коек, сверяясь с записями в потрёпанном блокноте. Рядом с ним — молоденькая медсестра в заляпанном кровью переднике. Она не спала со вчерашнего дня.

— Послушайте, доктор, — тихо произнесла она, наклоняясь к его уху. — Есть один больной. Тот, что в углу, за ширмой. Он бредит и говорит странные вещи.

Эшфорд остановился и поправил очки.

— Что именно говорит?

Медсестра нервно оглянулась через плечо.

— Сначала он спросил: «За что бог послал наказание мне?» Я подумала, ну, обычное дело, многие после такого винят судьбу. Но потом... потом он сказал: «Бог дал, Бог отнял». И начал проклинать его. Бога. Прямо так, в голос. — Она помедлила. — Остальное я не разобрала. Он шепчет, а слова тонут. Какие-то имена, но я не поняла, чьи.

Эшфорд нахмурился и провёл рукой по бороде.

— Не удивительно. После того, что он пережил, рассудок может помутиться. — Он вздохнул. — А что же касательно остальных?

— Остальные из выживших сильно ранены. У некоторых нет конечностей, — она сглотнула. — Мы сделали всё, что могли, но...

— Прискорбно, — тихо произнёс доктор Эшфорд. Он бросил последний взгляд в сторону ширмы и добавил: — Продолжайте наблюдение. Если этот больной снова начнёт бредить, немедленно сообщите мне.

Он уже собирался двинуться дальше, но медсестра задержала его лёгким прикосновением к рукаву.

— Доктор, — тихо произнесла она, — вы бы взглянули на него сами. Его состояние... оно странное.

Эшфорд помедлил, затем кивнул и отодвинул ширму.

Амедео Кастеллани лежал на узкой железной койке, укрытый до пояса грубым больничным одеялом. Его одежда — то, что от неё осталось, — лежала свёрнутой на стуле: изорванная рубашка, бурая от запёкшейся крови, и пальто, которое кто-то из санитаров аккуратно сложил, но оно всё равно выглядело так, будто побывало в мясорубке. Револьвера при нём не было — его забрали люди в белом, и, судя по тому, что полиция им не заинтересовалась, им же было достаточно одного их слова.

Сейчас на Амедео была простая больничная рубаха из неотбеленного льна, застёгнутая на груди всего на две пуговицы. Сквозь ткань проступали багровые кровоподтёки на рёбрах. Лицо, бледное до синевы, покрывала мелкая сетка царапин от битого стекла; на левой скуле темнел синяк. Ногти, обломанные о корни и камни ещё в лесу Вейлвуд, теперь были грубо подстрижены санитарами, но под ними всё ещё виднелась грязь. Руки, лежавшие поверх одеяла, подрагивали — мелко, почти незаметно, но непрерывно.

Ему было девятнадцать. Чёрные волосы, отросшие за больничные дни, прилипли ко лбу. Голубые глаза на исхудавшем лице казались больше, чем были, и от этого взгляд делался старше — не юношеским, а каким-то преждевременно усталым. Под скулами темнели тени, делавшие его похожим на человека, который давно не спал и не ел.

Он бредил. Глаза его были закрыты, но губы шевелились, исторгая тихий, монотонный шёпот:

— За что бог послал наказание мне?.. Бог дал... бог отнял... — Голос его прервался, и он вдруг издал гортанный, полный горечи звук. — Проклят... проклят...

Доктор Эшфорд склонился над ним, приподнял веко и осмотрел зрачок. Затем ощупал рёбра — Амедео дёрнулся от боли, но не проснулся. Пульс был частым, нитевидным. Лоб горел.

— Сотрясение, — констатировал доктор, выпрямляясь. — Ушиб рёбер. Возможно, внутреннее кровоизлияние. И глубочайшее нервное потрясение. — Он обернулся к медсестре. — Никаких опиатов пока. Наблюдайте. Если начнёт метаться, привяжите к койке. И немедленно за мной.

Медсестра кивнула, и доктор вышел из-за ширмы, оставив её одну. Амедео снова что-то зашептал — бессвязное, полное боли и отчаяния. За окном палаты серое небо Саутгемптона медленно затягивали тучи.

Амедео вдруг заговорил снова. Но теперь его голос изменился. Он больше не был полон страха или боли. Он звучал... легко. Словно он рассказывал анекдот.

— Если бы мир был справедлив... — прошептал он, и губы его растянулись в слабой, почти безмятежной улыбке. — Он ничтожен. Ничтожен.

Медсестра замерла. Амедео медленно открыл глаза. Они были мутными, лихорадочно блестящими и смотрели прямо в потолок, ничего не видя. Его грудь начала сотрясаться. Сначала тихо, потом всё сильнее.

Он смеялся.

— Матушка... — выдохнул он сквозь смех, и в этом смехе не было ни капли радости. Только бесконечная, выворачивающая наизнанку горечь. — Зачем... зачем было идти в это проклятое место?

Он попытался приподнять руку, но она бессильно упала на одеяло. Пальцы подрагивали.

— Я ничтожен... — продолжал он, и его улыбка становилась всё шире, пока не превратилась в оскал. — Ужасно ничтожен. Сперва ты умерла... потом Камилла... потом дом... потом поезд... и этот мальчик...

Он замолчал на секунду, а затем издал странный, булькающий смешок.

— Мальчик, который не умирал, — прошептал он и вдруг рассмеялся в голос — жутким, надтреснутым смехом, от которого у медсестры кровь застыла в жилах. — А потом пришёл человек в белом и убил его. Раз! И всё. И кровь. Везде кровь. На его лице. На его плаще. А он даже не вытер её. Просто... просто убил. Как ничтожество. Как ничто.

Его смех перешёл в хрип, а затем в судорожный всхлип. По щекам текли слёзы, но он всё ещё улыбался.

— Если бы мир был справедлив... его бы не было вовсе, — прошептал он наконец, закрывая глаза. — Не было бы ни матери, ни Камиллы, ни поезда... ни меня.

Медсестра, не помня себя, бросилась за доктором.

Ровно в восемь утра, когда первые лучи серого английского солнца пробились сквозь пыльное окно палаты, Амедео открыл глаза. Он приходил в себя и раньше — урывками, на минуты, — но впервые за семь дней сознание вернулось к нему полностью, без остатка. Он лежал, глядя в белый потолок, и прислушивался к своему телу. Боль в рёбрах стала тупой, фоновой. Руки больше не дрожали.

Он осторожно сел, опустил ноги на холодный пол и посидел так минуту, собираясь с силами. Затем встал, держась за спинку койки. На нём была простая больничная рубаха до колен. Рёбра ныли, но он мог ходить — медленно, придерживаясь за стену.

В коридоре его встретила всё та же медсестра.

— Сэр, — произнесла она, и в её голосе звучало странное сочетание облегчения и тревоги. — Вам уже лучше. Это хорошо. Но вас ждут в кабинете в конце коридора. Те люди из Лондона. Они сами так сказали. Просили передать, что это обязательно.

Амедео ничего не ответил. Он поправил больничную рубаху и медленно побрёл по коридору, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в заживающих рёбрах.

Кабинет оказался небольшой комнатой без окон. Единственная масляная лампа на столе отбрасывала дрожащий свет на голые стены. За столом сидел человек. Не Юрий — другой. Старше, массивнее, с коротко стриженными тёмными волосами и тяжёлым, ничего не выражающим лицом. На нём был всё тот же белый форменный плащ, перетянутый ремнём, на котором висели ножны с коротким мечом. Перед ним лежал единственный бланк — плотный лист с гербовой печатью и убористыми строками.

— Присаживайтесь, — произнёс он ровным, лишённым эмоций голосом. — Моё имя вам знать не обязательно. Я экзорцист Второго круга. Вы пережили инцидент, связанный с «очерневшим». По закону организации все гражданские, ставшие свидетелями подобных событий, подписывают соглашение о неразглашении.

Он подвинул бланк к Амедео.

— Здесь сказано, что вы обязуетесь не распространять никакую информацию об увиденном. Ни устно, ни письменно, ни каким-либо иным способом. Ни сейчас, ни в будущем. За нарушение — ответственность вплоть до уголовной. Ознакомьтесь и поставьте подпись.

Амедео взял лист. Строчки плыли перед глазами — не от слабости, а от холода, которым веяло от этих казённых формулировок. Они не спрашивали, что он видел. Им было не важно. Им нужно было только его молчание. Он взял перо и поставил подпись, но не встал.

— Кто вы? — спросил он, подняв глаза на человека в белом плаще. — Я видел, как один из вас одним ударом убил то, что убить было невозможно. Вы — не полиция.

Экзорцист смерил его долгим, ничего не выражающим взглядом. Затем, словно решив, что после подписи это уже не имеет значения, сухо ответил:

— Мы — организация по сдерживанию тех, кто заключил сделку с Дьяволами. Мы называем их «очерневшими». Ваш поезд атаковал один из них. — Он помедлил. — Мы уничтожаем угрозу. Вы всего лишь оказались на пути. Первый круг сейчас занят, для бумажной работы хватает Второго. А вы уже подписали, так что можете знать минимум.

Он убрал бланк в папку и закрыл её.

— Вы свободны. Помните: условия соглашения вступают в силу немедленно.

Амедео встал и вышел из кабинета. За дверью снова был коридор, серый свет из окна и тишина. Он был свободен — но лишь в той мере, в какой свободен человек, поклявшийся молчать о пережитом аде.

После разговора с экзорцистом Амедео вернулся в палату. Медсестра встретила его у ширмы с узелком в руках.

— Ваши вещи, сэр, — произнесла она, протягивая ему свёрток. — То, что удалось спасти. Негусто, уж простите.

Она положила узелок на край койки и торопливо удалилась, оставив его одного.

Амедео развернул ткань. Первым, что он увидел, был саквояж. Вернее, то, что от него осталось. Когда-то тяжёлый, тёмный, с потёртой ручкой — теперь он был сплющен, словно по нему проехалось колесо вагона. Кожаный корпус треснул по швам, обнажив внутренности: сломанный каркас, обрывки подкладки. Ручка болталась на одной петле. Замок заклинило намертво. Амедео провёл ладонью по истерзанной коже, и откуда-то из глубины саквояжа посыпалась мелкая стеклянная крошка — всё, что осталось от флакона с чернилами.

Он перебрал остальное. Револьвера не было — забрали. Дорожный несессер — пропал. Смена рубашки превратилась в лохмотья. Блокнот уцелел чудом, но страницы слиплись от влаги, и чернила расплылись в нечитаемые синие пятна. Пальто — сложенное, но изорванное в трёх местах, с несмываемым багровым пятном на левом рукаве. Чужое пятно. Он не помнил, откуда оно.

И дневник матери. Он лежал на самом дне, обёрнутый в обрывок ткани. Кожа переплёта всё так же была потрескавшейся, углы стёртыми, но страницы — чистые, сухие, невредимые. Амедео взял его в руки и на мгновение замер. Единственное, что пережило крушение, пожар и ад поезда. Единственное, что осталось от прежней жизни.

Он не спросил у экзорциста про Камиллу. Не спросил, нашли ли её тело, ищут ли её. Он не хотел знать. Ответ был бы ещё одной вещью, которую пришлось бы нести.

Он переложил дневник во внутренний карман больничной рубахи — туда, где раньше было пальто, ближе к сердцу. Затем собрал уцелевшие вещи обратно в узелок, затянул его потуже и направился к выходу из палаты.

У двери он остановился. Постоял секунду, глядя на коридор, потом вернулся, сел на край койки и достал дневник.

Страницы были сухие, целые — единственное, что пережило всё это. Он открыл на той, где стояла строка про Лысый ручей.

«Идти по руслу Лысого ручья до расколотого дуба. От дуба — на север, пока земля не станет полой».

Он читал это впервые три недели назад, в конторе на Хай-стрит. И тогда это был набор слов.

Вэйлмут, три недели назад.

Контора «Вейл и Ко» пахла старой бумагой и чернилами. Камилла Вейл сидела напротив и вертела в пальцах конверт.

Она оказалась не такой, как он представлял. Молодая женщина, может, на пару лет старше него. Светлые волосы убраны в простой узел. Приталенный жакет глубокого синего цвета, простая белая рубашка, верхняя пуговица небрежно расстёгнута. Рукава закатаны до локтей, на тонких запястьях — следы чернил. Никаких украшений. Только прямой взгляд голубых глаз — цепкий, но без враждебности.

— Вы читали это? — спросила она, ткнув пальцем в дневник. — «Идти по руслу Лысого ручья до расколотого дуба. От дуба — на север, пока земля не станет полой».

— Это набор слов.

— Нет. — Она покачала головой. — «Лысый ручей» — пересохшее русло на восточной опушке. «Расколотый дуб» — я знаю это дерево. В него ударила молния лет двадцать назад. А «земля полая» — карстовая воронка. Вход.

Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Чужая женщина поняла то, что он, родной сын, читавший эти строки сотни раз, принимал за набор слов.

— Моя мать была картографом, — сказал он. — Она взялась за этот заказ ради денег. У семьи были долги. Она думала, что вернётся через неделю.

Он посмотрел на её запястья, перепачканные чернилами, и подумал, что мать, наверное, выглядела так же.

Камилла подняла на него глаза. Что-то в её лице изменилось — не жалость, а узнавание.

— И не вернулась.

— И не вернулась.

Она закрыла дневник и поднялась.

— Я могу провести вас. Мой тариф за дневной выход плюс надбавка за вход под землю. Согласны?

— Да.

Утро встретило их серым светом и тишиной. Лес сомкнулся за спинами, и город пропал — не только из виду, но и из памяти. Они шли по едва заметной тропе, которую Камилла находила больше чутьём, чем по карте. Ветки цеплялись за одежду. Под ногами чавкала сырая земля. Час, другой. Воздух становился холоднее и плотнее. Птицы здесь не пели. Тишина стояла такая, что собственное дыхание казалось оглушительным.

Дуб вырос среди деревьев внезапно. Старый, мёртвый, с чёрной от удара молнии сердцевиной, он стоял, широко раскинув голые ветви, словно распятый.

— От дуба — на север, — прошептала Камилла и сверилась с компасом.

Она замешкалась, нахмурилась, повела его не прямо, а забирая к востоку. Лес петлял, путал следы.

— Мы кружим? — спросил он, заметив, что одно и то же замшелое бревно они проходят во второй раз.

— Возможно. — В её глазах плескалась не испуг, а злая, упрямая сосредоточенность. — Лес не любит эту дорогу. Но я его проведу.

Он не сказал ей, что чувствует то же самое. Что с каждым шагом в нём поднимается глухое, незнакомое раздражение, и он не понимает, откуда оно.

К полудню они вышли к месту, где деревья расступились. Камилла замедлила шаг, прислушалась.

— Вы слышите?

Она остановилась. Под ногами земля отвечала низким глухим эхом. Словно где-то внизу была огромная, ничем не заполненная полость.

— Земля полая, — выдохнула она. — Мы на месте.

Они разгребли слежавшуюся листву и мох. Под ними проступила створка — массивная, окованная железом, уложенная горизонтально. Дверь, ведущая не наружу, а вглубь.

Камилла зажгла фонарь. Спуск был коротким — короче, чем он ждал. Ступени, высеченные в камне, влажные и скользкие, уходили вниз под крутым углом, но уже через два десятка шагов стены расступились. Они стояли на дне.

Полость была небольшой. Камилла подняла фонарь, и тьма неохотно отступила на несколько шагов. Стены из грубого камня. Низкий свод. Пусто. Ни домов, ни колодца, ни скелетов — ничего. Только камень, холод и запах, который Амедео не сразу узнал: старая кровь. Такая старая, что почти выдохлась.

— Здесь что-то было, — тихо сказала Камилла. — Люди. Много. Но не сейчас. Давно.

Он не слушал. Он смотрел на стену.

На камне, у самого пола, были царапины. Не случайные — ровные, короткие, с одинаковым наклоном. Метка. Картографы метят пройденное, чтобы не сбиться и чтобы потом кто-то мог пройти следом. Он видел такие же в отцовских бумагах. И он знал этот почерк.

Рядом с меткой, на плоском выступе, лежал обрывок бумаги. Амедео взял его. Клочок плотной, дорогой бумаги, сложенный вчетверо и размокший от сырости. Он развернул его. Несколько строк, написанных знакомой рукой.

«...заказ на Мистхейвен. Плата закроет долг отца полностью. Вернусь через две недели, не позже...»

Он читал это дважды. Трижды. Потом просто смотрел на буквы, пока они не потеряли смысл.

Она шла не за легендой.

Он думал об этом всю жизнь. Мать бросила его, потому что легенда была важнее сына. Потому что она была гордой, и ей нужно было быть первой. Он вырос с этой мыслью, с этой обидой, с этим отцовским молчанием, и она была удобной. Она всё объясняла.

А теперь оказалось, что она шла ради денег. Ради долга. Ради него. Она оставила его на две недели, чтобы вернуть семью из ямы, и не вернулась.

Ответа не было. Не было ни тайны, ни открытия — только яма, куда сто лет назад сбросили мёртвых, и метка матери на стене, и клочок бумаги, который говорил, что она собиралась вернуться.

— Нам пора выбираться, — сказала Камилла.

Он услышал её голос и не узнал. Что-то в нём было не так. Может быть, интонация — спокойная, уверенная, как у человека, который знает, что говорит. Может быть, то, как она сказала «нам» — так же, как говорила мать, когда уходила.

Всё, что он держал в себе с детства, поднялось разом. Отцовское молчание. Пустая квартира. Соседи, которые перестали спрашивать. Обида, которую он носил, как камень за пазухой, и которая теперь оказалась ложью.

Он не помнил, как решился. Помнил только, что в какой-то момент её голос стал невыносим — и всё.

Он ударил её в живот. Коротко, без замаха. Воздух из её лёгких вырвался с мокрым хрипом. Она согнулась, и он толкнул её к стене. Голова мотнулась, на камне остался тёмный след. Фонарь выпал и погас.

Он держал её за горло. Кожа под пальцами была скользкой от пота и горячей от пульса. Она пыталась дотянуться до пояса, где висел кинжал, но пальцы не доставали. Её ноги забили по камню. Одна слеза скатилась по щеке.

Он не отпускал, пока она не затихла.

Потом была тишина. Он стоял в темноте, в нескольких шагах от выхода, и смотрел на то, что сделал. Свет из люка был совсем близко. Пять шагов. Он не помнил, как их сделал.

Могилу он вырыл голыми руками. Лес молчал. Луна висела над кронами — бледная, равнодушная. Он укрыл её землёй, и когда последний комок упал на светлые волосы, он поднял голову к небу и закричал. Крик был нечеловеческим, диким, и улетел в небо, не найдя ответа.

Он закрыл дневник. За окном палаты всё так же висело серое небо Саутгемптона, и где-то в коридоре гремели тележкой.