Лучшая работа в мире!

Пролог

Меня звали Ярослав Волков. Всё было просто: родился, крестился, школа, университет — учился на инженера по автоматизации процессов и производств, была и военная кафедра. Работать начал ещё на 2-м курсе, хотя учился очно: на будущих работах договаривался на пол ставки и подстраивал рабочий день под расписание в универе. Было сложно, но интересно. Пока хватало времени — увлекался страйкболом, фехтованием, любил почитать космическую фантастику и фэнтези.

Страйкбол, если начистоту, начался случайно — сосед по общаге затащил на игру просто потому, что не хватало одного человека в команде, а закончился тем, что я лет пятнадцать подряд не пропускал ни одного сезонного выезда, пока колени сами не сказали своё веское слово. Фехтование пришло позже, уже осознанно — захотелось понять, откуда в теле вообще берётся то самое чувство дистанции и тайминга, которое так хорошо работало страйкболе и совсем не работало в очереди в деканате. Позже, когда узнал про существование светового меча, не смог сдержать нервного смешка — ирония судьбы любит преувеличивать, но не настолько же буквально.

Сначала поработал по специальности — автоматизировали процессы производства шин, был на подхвате у старших коллег. Первый проект, за который отвечал самостоятельно, — конвейерная линия вулканизации, где я потратил три месяца, гоняясь за банальной проблемой рассинхронизации таймеров между двумя соседними станками. Оказалось — банальная наводка от плохо экранированного кабеля, а не хитрая логическая ошибка, как я поначалу гордо предполагал. Хороший урок на всю оставшуюся жизнь: сложные проблемы иногда решаются глупо просто, а глупые с виду проблемы иногда прячут за собой нечто куда более фундаментальное. Всё было замечательно, кроме зарплаты. Ушёл по меркантильным соображениям в ИТ. Там побывал и системным администратором, и разработчиком на разных языках, и девопсом, и системным архитектором. Зарабатывал уже очень даже хорошо.

Системным архитектором стал не сразу и не сказать чтобы по своей воле — просто в какой-то момент оказался единственным в конторе, кто одинаково свободно понимал и железо, и код, и то, как одно с другим должно договариваться, чтобы вся система не разваливалась при первой нагрузке. Должность звучала солидно, а по факту означала одно: раз в квартал прибегает перепуганный менеджер с криком «всё легло», и раз в квартал я нахожу причину где-то на стыке слоёв, которые по документации вообще не должны были друг друга касаться. Профессиональная деформация — потом, годы спустя, я буду искать точно такие же стыки уже совсем в других системах, состоящих не из серверов, а из галактической политики, дроидов и памяти десятка чужих жизней. Но об этом позже.

Один такой инцидент запомнился особенно ярко — не техническими деталями, а тем, чему он меня научил о людях. Крупный клиент, банк средней руки, потерял доступ к собственной базе данных в разгар рабочего дня, и вся контора неделю жила в режиме военного положения, пока я разбирался в чужом легаси-коде, написанном, судя по стилю комментариев, ещё студентом-практикантом лет пятнадцать назад. Проблему нашёл на третий день бессонной отладки — комментарий на трёх языках сразу, включая нецензурный, объяснявший, почему конкретный костыль вообще существует. Разработчик, видимо, прекрасно понимал, что делает нечто временное и постыдное, но временное решение прожило пятнадцать лет, потому что никто после него не рискнул трогать код, обёрнутый в подобную стену предупреждений. Тогда я вывел для себя правило, прослужившее мне верой и правдой всю оставшуюся карьеру: самые опасные системы — не те, что сломаны явно, а те, что работают достаточно хорошо, чтобы никто не решался разобраться, почему именно.

Женат был 3 раза, разведён — соответственно. Пятеро детей от всех жён. С бывшими жёнами расставались друзьями, никаких препон повидаться с детьми мне не ставили — да я бы и не позволил. Детей не бросал: собирал у себя в частном доме раз в месяц на пару дней, а то и в течение месяца мог куда-то с ними сходить. Забить на своих детей мне было психологически противно. Пытался воспитать вдумчивых, но не трусливых — чтобы понимали побудительные мотивы чужих решений и поступков.

Первая жена, Марина, ушла от меня не потому что разлюбила, а потому что я тогда слишком много времени проводил на объектах и слишком мало — дома, она честно об этом сказала прежде, чем это переросло во что-то более болезненное для нас обоих. Ушла без скандала, с полным правом на злость, которой почти не показала, — и я до сих пор считаю это одним из самых взрослых поступков, что я видел в собственной жизни. Со второй, Ольгой, разошлись из-за банальной несовместимости взглядов на воспитание общих детей — она считала, что строгость важнее объяснений, я считал наоборот, и десять лет компромиссов в итоге вымотали обоих сильнее, чем стоило бы признавать вслух. Третья, Настя, была моложе меня на пятнадцать лет — и ушла сама, когда поняла, что хочет ребёнка ещё раз, а я к тому моменту уже устал повторять этот путь заново. Ни один из этих разводов не был войной. Возможно, потому что к каждому мы оба успевали заранее понять: продолжать вместе — значит портить друг другу остаток жизни, а расстаться вовремя — значит сохранить хоть что-то тёплое на память.

Старший сын, Артём, пошёл по моим стопам в инженерное дело, хотя выбрал совсем другую отрасль — авиастроение. Средняя дочь, Лиза, стала врачом и упрямо игнорировала все мои попытки давать ей медицинские советы, почерпнутые из научпоп-роликов, чем заслужила моё глубочайшее уважение. Ещё трое — от третьего брака и от случайных, но по-своему серьёзных отношений между браками — выросли настолько разными людьми, что порой было сложно поверить, что все пятеро вышли из одного и того же набора генов и воспитательных принципов. Именно эта разница, впрочем, и радовала меня больше всего: значит, получилось вырастить людей, а не копии самого себя.

Помню один разговор с Артёмом, когда ему было лет двадцать пять, — он тогда только-только устроился на первую серьёзную работу и с горящими глазами рассказывал мне о проекте, над которым бьётся уже третий месяц. Я слушал и ловил себя на том чувстве, которое, наверное, знакомо каждому родителю-инженеру: гордость не за конкретный результат, а за то, что сын нашёл ту же самую упрямую радость от решения сложной задачи, что когда-то нашёл я сам, вместо того чтобы просто выбрать профессию попроще ради спокойной жизни. С Лизой было иначе — она долгое время держала со мной подчёркнутую профессиональную дистанцию, будто боялась, что близость с отцом-инженером как-то запятнает её собственный, независимо выстроенный авторитет врача. Сблизились мы по-настоящему только после того, как я перенёс лёгкий инсульт в свои семьдесят с небольшим, — она тогда лично контролировала моё восстановление с той же дотошностью, с какой я когда-то отлаживал сложную систему, и в какой-то момент мы просто перестали соревноваться, кто из нас компетентнее в своей области.

Потом место детей «на пару дней в месяц» заняли внуки. Потом правнуки. Я привык, и без детского смеха в доме было немного грустно. В 65 вышел на пенсию. Денег было скоплено неплохо, часть — от зарплаты, часть — от вложений в своё время в пару корпораций, занимавшихся дроидами: от бытовых и производственных до боевых. И я решил заняться дроидами уже не по найму, а для себя: от сервоприводов и искусственных мышц до разработки искусственных личностей. Это были уже не лингвистические модели, как в 20-х годах, а что-то приближённое к настоящему виртуальному интеллекту. К тому времени обработка информации у дроидов в основном шла в облачных кластерах — благо дата-центры вывели на орбиту, и скорости стали отменные (из-за чего теперь ночью, в безоблачную погоду, звезду от отражённого света солнечных панелей орбитального ЦОДа без хорошего телескопа было не отличить). У самих же дроидов оставались только приличная система связи и контроллеры движения.

Первым домашним проектом на пенсии стал нелепый, но горячо любимый мною робот-садовник — четвероногая платформа размером с крупную собаку, умевшая пропалывать грядки, различая сорняки от рассады по спектральному анализу листвы. Ушёл на него почти год, а получившийся результат мои дети открыто называли «самой дорогой прополкой в истории семьи» — но именно на этом простом, никому кроме меня не нужном проекте я заново вспомнил, каково это, когда инженерная задача решается не ради зарплаты, а просто потому что интересно. Второй проект оказался куда серьёзнее: полноценная система умного дома с распределённым искусственным интеллектом, способным вести диалог не хуже иного человека, — тот самый, первый настоящий шаг к разработке того, что я потом называл «искусственными личностями», а не просто продвинутыми чат-ботами.

Систему дома я в шутку назвал в честь одной из бывших жён — не со зла, а из искренней симпатии к её манере вести разговор, спокойной и обстоятельной, — и потратил добрых два года, оттачивая не столько техническую сторону, сколько саму «личность» получившегося помощника: чтобы отвечал с юмором, но не переигрывал; чтобы умел настоять на своём в вопросах безопасности, но не превращался в назойливого надзирателя; чтобы, наконец, звучал как кто-то, с кем действительно приятно разделить одинокий вечер, а не просто как удобный интерфейс для управления освещением. Именно эта работа, как я понимаю сейчас, оглядываясь назад из совершенно другой жизни, и стала настоящим фундаментом всего, что я впоследствии сделал с боевыми дроидами DUM, — умение вложить в железо не только функциональность, но и подобие характера.

Был бум дроидных технологий — но не андроидов, как в 20–30-х, когда все разработки шли, по сути, для нужд секс-индустрии и производств, где двуногих и двуруких органиков просто заменяли на таких же по компоновке дроидов. Теперь делали то, что вообще не похоже на человека: колёсные и гусеничные платформы для складов, дроиды на трех конечностях — для производств с переходами на разных уровнях, как самые устойчивые. В военном деле инженеры из года в год, по моим личным ощущениям, доставали концепт-арты начала 2000-х, военные говорили «хотим!», а корпорации осваивали бюджеты. И, как всегда у людей, лучше всего в итоге всё равно развилась индустрия секс-роботов — ну а куда ещё прикладывать талант и высокие технологии, как не к этому месту?

Помню, как на одной из последних профильных конференций, куда меня ещё звали как консультанта по старой памяти, молодой докладчик с горящими глазами презентовал очередную «прорывную» боевую платформу — четвероногую, с двумя манипуляторами вместо передних лап, — а зал вежливо хлопал, хотя каждый второй инженер в помещении узнавал в этой конструкции ровно тот же концепт из старого фильма, что мы обсуждали студентами лет за тридцать до этого. Я тогда подумал: может, дело не в отсутствии фантазии у современных инженеров, а в том, что хорошая идея действительно универсальна и всплывает заново, стоит технологиям её наконец догнать.

Когда в 2060-х забрезжила 3-я мировая, корпорации из реального сектора выкатили свои частные высокотехнологичные отряды и попросту вырезали правительства и крупных финансистов. Все эти «мёртвые руки» и «периметры» не сработали по одной простой причине: техника там тоже была от корпораций. Фиатные валюты упразднили, ввели общую валюту человечества — «коин», блокчейн уже третьего поколения. Власть формально «отдали народу» — выборы провели, только копнёшь чуть глубже под любым президентом, а там «консультант по общим вопросам в корпорации…». Зато коррупции не стало: своровать бюрократам от корпоратов было решительно не из чего.

Смена власти прошла на удивление тихо для события подобного масштаба — не танки на площадях, а несколько недель отключений связи, после которых люди просто проснулись в мире с новыми правилами, новой валютой и старательно обкатанной пропагандой о том, что «эффективные собственники наконец навели порядок». Я, признаться, тогда особо не возмущался — обычному инженеру-пенсионеру, вроде меня, разница между старой коррумпированной властью и новой корпоративной оказалась не так уж велика на бытовом уровне: цены на композитные материалы для моих домашних проектов даже слегка упали, потому что налоговая нагрузка на малый бизнес формально исчезла вместе с самой налоговой системой в старом понимании.

Дети реагировали на перемену иначе — младшее поколение, выросшее уже при новых правилах, воспринимало «коин» и корпоративную вертикаль как данность, тогда как я и мои ровесники ещё десятилетиями по инерции пересчитывали цены в старых рублях, просто чтобы понять, дорого это или нет по привычной шкале. Забавная деталь, которую я тогда отметил: несмотря на все громкие заявления о «конце коррупции», мелкое взяточничество на бытовом уровне никуда не делось — просто вместо конвертов с наличными люди стали передавать друг другу криптографические токены с завуалированным назначением платежа. Форма изменилась, суть осталась прежней — люди есть люди, вне зависимости от того, какая валюта у них в ходу.

Мне к тому моменту было уже за 80 — я был стар, очень стар, я был супер стар — но чувствовал себя неплохо. Возился в своей домашней лаборатории с композитами, дроидами-лаборантами и 3D-принтерами, которые печатали что угодно, вплоть до собственных чипов (техпроцесс, правда, был так себе — транзисторы еле перешагивали за нанометр, пока весь мир уже жил в пикометрах). Зато свои.

Ещё у меня были «способности». В юности, после второго сотрясения мозга, я заметил, что могу без рук поднять упавшее перо, закатить болтик обратно в сервер, дотянуться телекинезом до разъёма, спрятанного «для удобства людей» в такой... неудобной глубине корпуса, что иначе туда только десятисуставчатым пальцем подлезать. Пользовался этим по мелочи, не афишируя.

Первое по-настоящему серьёзное испытание этой способности случилось задолго до истории с олигархом — курсе на третьем, когда сдавал экзамен по сопромату и уронил шпаргалку прямо под ноги преподавателю. Вернуть её к себе телекинезом я тогда не рискнул от паники — просто застыл, наблюдая, как листок медленно, будто нехотя, съезжает по мраморному полу в мою сторону, подталкиваемый явно не сквозняком. Экзаменатор списал это на разыгравшийся ветер из открытого окна, хотя окна в тот день были закрыты наглухо. С тех пор я стал куда осторожнее — не потому что боялся разоблачения, а потому что понял: способность реагирует на эмоции сильнее, чем на осознанное намерение, и в панике управлять ей почти невозможно.

Годы практики, впрочем, сделали своё дело — к сорока годам я мог, не напрягаясь, удерживать в воздухе предмет весом до пары килограммов, а в моменты сильного стресса — куда больше, хотя расплатой неизменно становилась дикая головная боль и голод такой силы, что приходилось буквально сметать содержимое холодильника. Пользовался этим по мелочи, не афишируя. Один раз, правда, не удержался: когда сынок одного олигарха насмерть сбил на пешеходном переходе женщину с ребёнком, а дело замяли, я нашёл всю его семью. Тормозные шланги у всех разом «порвались». Жалости не было. Совесть тоже молчала. Но чтобы окончательно не превратиться в «народного мстителя», после этого я перестал слушать новости и любые «расследования» — проблема ведь не в конкретной сволочи, проблема в Системе, а с системой в одиночку бороться — это быть Дон Кихотом против мельниц.

Позже, уже в глубокой старости, случился ещё один эпизод, которым я никогда никому не рассказывал, даже детям, — обычная бытовая мелочь, если разобраться, но именно она заставила меня окончательно понять пределы собственных возможностей. Внук, самый младший из тогдашнего выводка, полез купаться в пруд на заднем дворе и провалился под тонкий весенний лёд у самого края. Я успел раньше, чем кто-либо из взрослых, — рванулся к воде и телекинезом буквально выдернул его наверх, сквозь трещину, ещё до того, как успел добежать сам. Голова после этого раскалывалась три дня, а холодильник опустел за один присест, но внук остался жив и здоров, даже толком не успев испугаться. Я тогда впервые подумал: может, все эти годы способность не была случайной причудой мозга после травмы, а чем-то вроде подготовки к чему-то куда более серьёзному, что ещё только предстоит. Мысль показалась настолько абсурдной, что я тут же отмахнулся от неё и больше не вспоминал — вплоть до тоннеля, где абсурдность подобных мыслей внезапно перестала быть абсурдностью.

Самому внуку, кстати, я так и не признался, что именно произошло, — списал всё на удачное падение и собственную быструю реакцию руками, хотя руками я в тот момент не сделал ровным счётом ничего полезного. Иногда думаю, что стоило рассказать правду хотя бы ему одному, раз уж больше никому не собирался, — но момент был упущен, а потом внук вырос, а я состарился ещё сильнее, и подходящий случай так и не подвернулся снова. Есть в этом какая-то горькая ирония: единственный человек, чью жизнь я спас напрямую своей способностью, так никогда и не узнал об этом.

Так и закончил жизнь к 83 годам: в окружении роботов, разговоров с детьми, внуками и правнуками по голосвязи, здоровой и вкусной (нет) пищей и таблетками до, во время, после и вместо еды. Не героично? Да. Но мне нравилось.

Последний осознанный вечер перед сном, ставшим последним в буквальном смысле, ничем не отличался от сотен предыдущих — короткий видеозвонок с младшей внучкой, похвалившейся новой оценкой по физике, ужин без особых изысков, вопреки строгим предписаниям Лизы, и полчаса чтения старой бумажной книги, которую я держал исключительно из сентиментальности, поскольку любой текст давно можно было слушать голосом умного дома. Если бы кто-то тогда сказал мне, что это последний обычный вечер моей единственной, привычной жизни, я бы, наверное, не поверил — настолько буднично и незаметно всё происходило.

Отошёл легко, во сне — не дожив 17 лет до века, который надеялся разменять. Сначала даже не понял, что произошло: снился какой-то путаный сон про дроидов, а потом — темнота и переливающийся всеми оттенками тоннель, похожий на прыжок в гиперпространство из фильмов. Вокруг летело множество огоньков — шаров и эллипсоидов всех цветов и оттенков серого. Стенки тоннеля («кишки», иначе не назовёшь) сами переливались. Хотел протянуть руку к одному из огоньков — не смог. Вообще ничего не смог: ни руку, ни ногу, ни замедлиться. Разве что чуть сместиться в потоке, к самому краю, туда, где стенка тоннеля отливала тонкой плёнкой.

Первая мысль, которая пришла мне в голову в этой темноте, была до обидного бытовой: «Значит, вот как оно на самом деле выглядит». Всю жизнь я, как многие инженеры, относился к разговорам о загробной жизни с вежливым скептицизмом — не отрицал, но и не рассчитывал всерьёз. А тут — вот оно, конкретное, ощутимое, переливающееся у меня прямо перед несуществующими глазами, и единственное, что мозг — или что там от него осталось — сумел выдать в качестве реакции, это профессиональное любопытство инженера, оказавшегося внутри системы, принцип работы которой ему предстоит разобрать.

Мысль эта, признаться, изрядно меня повеселила бы, будь у меня в тот момент способность смеяться в привычном, телесном смысле, — оказаться перед лицом величайшей тайны мироздания и первым делом захотеть разобраться в технической документации, которой попросту не существует.

Так и летел. Долго. Пересматривал свою жизнь во всех деталях — и почему-то в мельчайших подробностях, вплоть до совершенно случайных мелочей, которые никогда бы не подумал, что вообще запомнил. Страха при этом не было. Странно, но ладно.

Среди этих пересмотренных мелочей, кстати, попадались вещи откровенно нелепые — вкус позабытого мороженого из детства, случайная фраза коллеги двадцатилетней давности, узор трещин на потолке съёмной квартиры, в которой я прожил всего полгода в юности. Ни одно из этих воспоминаний не казалось важным при жизни, а теперь, в тоннеле, каждое всплывало с той же чёткостью, что и главные вехи биографии — свадьбы, рождения детей, крупные проекты. Будто память, лишённая привычной иерархии значимости, вдруг решила, что всё в равной степени достойно повторного просмотра.

Особенно запомнился один совершенно случайный эпизод — летний вечер где-то в середине девяностых, когда мне было лет двенадцать, и мы всей семьёй сидели во дворе, разглядывая звёзды без всякого телескопа, просто потому что бабушка знала пару созвездий и рассказывала о них с той же уверенностью, с какой я потом объяснял внукам устройство дроидов. Тогда я и не подозревал, что спустя без малого сто лет буду разглядывать уже настоящие, чужие звёзды совершенно другой галактики — и что ирония судьбы, как выяснится, ценит замкнутые круги куда больше, чем принято думать.

Пересмотрев жизнь раза четыре, решил заняться делом: единственное, чем тут можно было заниматься — это собственным разумом (или что там ещё есть у светящегося шарика). Стал раскладывать воспоминания в подобие базы данных — чтобы находить нужное мгновенно, а не выуживать по кусочку. Разделил всё на личное, навыки и умения, научное и развлекательное. Каждый раздел — на подразделы, подразделы — на более мелкие, потом таблицы, индексы для отдельных «строк». Получилось что-то вроде SQL-базы. Сколько времени это заняло — не знаю, есть ли вообще время в этом тоннеле — но получилось: любую нужную информацию я теперь мог получить из своей же памяти мгновенно.

Работа над структурой этой базы неожиданно принесла мне то же самое спокойное удовлетворение, что я испытывал когда-то, доводя до ума особенно изящный алгоритм на прежней работе, — только на этот раз материалом служила не абстрактная логика, а собственная прожитая жизнь, разложенная по полочкам с той же дотошностью, с какой я когда-то раскладывал производственные процессы вулканизации резины. Забавно, что даже посмертие не отучило меня от этой профессиональной привычки — раскладывать хаос по разделам, пока не появится хоть какое-то подобие порядка.

Особенно много времени, помню, ушло на классификацию раздела «навыки и умения» — оказалось на удивление сложно провести чёткую границу между тем, что можно назвать полноценным навыком, и тем, что было скорее случайным эпизодом опыта. Куда, например, отнести умение разжигать костёр с одной спички, освоенное во время единственного похода в юности и больше никогда не применявшееся? В итоге завёл отдельную подкатегорию «разовые эпизоды с потенциальной пользой» — компромисс, показавшийся мне на тот момент элегантным решением, хотя, оглядываясь назад, подозреваю, что просто оттягивал момент, когда придётся признать: не всё в жизни укладывается в аккуратные таблицы, даже если очень хочется.

Порадоваться новой игрушке долго не дали. В меня врезались.

Быстро выяснилось: в потоке душ то и дело происходят столкновения, и «дураки и дороги» — это, оказывается, проблема не только России, а всего Мультиверсума. Если при ударе оба шара сопротивлялись, «сгущали» оболочку — обоих сдувало разом, как ураганом, и ядра разлетались в никуда. Если оба были мягкими — ядра просто сталкивались и вылетали каждое из своей скорлупы, дальше сами по себе. А вот если твёрдый бил по мягкому — твёрдое ядро пробивало чужую оболочку, застревало в ней, и мягкая сторона начинала, как кислотой, растворять чужую «шкуру души», пока не оставалось только ядро — тогда «хозяин» либо вбирал его в себя, либо выплёвывал обратно в поток. Взял на заметку.

Первым в меня в этой мясорубке вошёл шар с твёрдой оболочкой. Я, ещё не до конца понимая, что делаю, максимально размягчился в точке удара, «сгустил» нутро — и чужое ядро завязло во мне. Стенки чужой души начали таять, и в меня хлынули не мои воспоминания: штурмы зданий, перерезанные глотки часовых, абордажи станций и кораблей, управление своим отрядом через нейросеть, «чистые» (с медикаментами, под наблюдением врача) и «грязные» допросы, спущенные в барах и борделях трофейные деньги — обычная жизнь наёмника по имени Виз Колари.

Виз, как оказалось, начинал куда скромнее, чем можно было предположить по итоговому послужному списку, — сирота с промышленной окраины одной из перенаселённых колоний, завербовавшийся в частную военную компанию исключительно потому, что там кормили три раза в день, а на гражданке едва получалось поесть один. Первые несколько лет службы прошли в рутинной охране грузов и подавлении локальных беспорядков — работа грязная, но не запредельно жестокая, скорее унылая своей повторяемостью. Переломным моментом стала первая по-настоящему кровавая операция — зачистка захваченной повстанцами станции, где Виз впервые убил человека не в бою, а после боя, добивая раненого пленного по прямому приказу командира. Память об этом эпизоде отозвалась во мне волной чужого, застарелого стыда, настолько плотно въевшегося в психику наёмника, что он даже спустя десятилетия карьеры предпочитал не вспоминать конкретное лицо того пленного, хотя помнил все детали обстановки до последней трещины на бетоне.

Вербовщик, если верить обрывочным воспоминаниям, даже не пытался приукрасить предстоящую службу — просто честно перечислил условия: еда, крыша над головой, оружие вместо страха. Именно эта честность, как ни странно, и подкупила молодого Виза больше, чем любые красивые обещания славы или чести могли бы подкупить кого-то другого. Он не шёл воевать за идею — он шёл выживать, и в этом смысле его история показалась мне пугающе узнаваемой на фоне куда более благородных мотивов, которыми принято объяснять военную карьеру в приличном обществе.

А потом — война на уничтожение с насекомоподобными пришельцами из другого рукава Галактики, окоп, где рядом сидели наёмники, пираты, полицейские, клерки и проститутки с одной общей мыслью: «Хоть бы сегодня не меня». Кто-то молчал, кто-то молился, кто-то смеялся, но всё это — под звуки артиллерии, чавканья, визга и диких криков пожираемых заживо. Наёмник, Виз Колари, не стал ждать, когда его сожрут.

Он ночью снял с одного из разбившихся кораблей орбитальной группировки протонную торпеду, погрузил её на репульсорную тележку и пошёл в сторону жуков. Набрал по дороге плазменных винтовок, гранат, расходников к ним и засел в одном из уцелевших дотов на оставленной позиции. Включил ревун и стал отстреливать первых, самых ретивых, жуков. Когда вокруг скопилось море этих тварей, он активировал на торпеде самоподрыв.

Сделал он это не ради спасения людей и не потому, что герой, — а чтобы закончить всё, но на своих условиях. Как в книжках о древних воинах, которыми он зачитывался в детстве и над которыми посмеивался, когда стал матёрым наёмником. Просто чтобы закончить этот ужас без конца. Ведь их бросили на этой планете, чтобы задержать орду всепожирающих тварей. А корабли с орбиты увели. Им даже никаких пафосных речей не сказали. Просто в один момент кадровые войска погрузились на корабли и улетели. Остались только выжившие, уже не мирные, жители и наёмники. А тут конец, хотя бы, не в пасти насекомого.

Странное дело — переживая чужую смерть настолько плотно, будто это была моя собственная, я не почувствовал того ужаса, которого ожидал бы от подобного опыта. Скорее — усталое, почти умиротворённое облегчение человека, слишком долго тянувшего непосильную ношу и наконец получившего право её отпустить. Возможно, именно это ощущение — не героизм, а простое человеческое право выбрать способ собственного конца — и стало первым настоящим уроком, который я вынес из чужой памяти, ещё даже не осознав, что мне предстоит вынести подобных уроков ещё добрый десяток.

Воспоминания не самые приятные, но интересные. И чтобы не сойти с ума, имея уже два набора чужой жизни в голове, я стал закидывать в свою базу вообще всё, что прилетало.

Следующим столкновением заполучил память военного аналитика какой-то космической не то страны, не то корпорации. Он большую часть карьеры провёл не на передовой, а в штабных кабинетах, просчитывая логистику снабжения целых флотов и вероятность успеха операций по одним только цифрам топлива, боекомплекта и морального духа личного состава — профессия, показавшаяся мне неожиданно родственной моей собственной инженерной привычке раскладывать любую проблему на составляющие, прежде чем браться за решение. Забавно, что спустя не такое уж долгое время после этого столкновения мне предстояло применить его сухую методичность расчётов уже не к абстрактным флотам на бумаге, а к вполне реальной, собранной по кусочкам собственной флотилии.

Потом было ещё три подряд, два из которых кончились «убийственной пробкой» — я так и не понял, норма это или мне так везёт. Один был обычным обывателем из Средневековья — эту жизнь я тут же свернул в архив, вряд ли пригодится. Другой — биологом-генетиком 23-го века некой альтернативной «Земли», где вместо полноценной 3-й мировой случился «полуядерный» обмен по столицам в 2043-м и век выкарабкивания из последствий, зато практики в биохимии и генетике накопили жуть сколько. Эта память, помню, отозвалась во мне странным сочувствием к чужой альтернативной цивилизации — их катастрофа была одновременно мягче моей собственной и одновременно тянулась куда дольше, десятилетиями медленного, мучительного восстановления вместо резкой, почти безболезненной корпоративной смены власти, что случилась на моей родной Земле.

Третьим оказался мой, мягко говоря, странный коллега по интересам — помешанный на ИИ и дроидах гик, проживший больше трёхсот лет уже в эпоху освоенной Галактики и галактической корпоратократии. Он создал целую цивилизацию боевых дроидов, которая в итоге перемолола половину Галактики, пока не выкосила саму себя написанным им же вирусом — и он, наконец просчитав, чем чревато его вечное «зудит попробовать», сам подорвал свою базу гиперматериальной ракетой, лишь бы не спалить оставшуюся половину. Всё из-за одной маленькой ошибки в настройках базовой личностной матрицы. Понадеялся, что у меня на моей примитивной Земле такого точно не случится. И на всякий случай постарался про это больше не думать.

Позже, разумеется, эта беспечная надежда обернулась горькой иронией — потому что именно принципы этого безумного коллеги, пусть и в куда более скромном, контролируемом масштабе, легли в основу того, чем я впоследствии занимался с дроидами DUM. Хочется верить, что урок его катастрофы я выучил достаточно хорошо, чтобы не повторить ту же самую ошибку в настройках личностной матрицы. Но полной уверенности в этом, признаться, у меня нет и по сей день.

От всех этих столкновений меня медленно сносило к краю потока — а там, как оказалось, чаще всего попадаются свежеумершие. Не к добру. Так и вышло: следующей волной пришло сразу шесть столкновений — мастер меча, химик-наркоман (хороший химик, конченный наркоман), не-человек генетик, больше похожий на космического гоблина, финансист-аналитик, стриптизёрша и домохозяйка. Джек-пот, одним словом: смотреть чужие жизни, как кино, было даже не скучно — разве что воспоминания стриптизёрши хотелось бы стереть, будь такая возможность.

Мастер меча оказался на удивление созерцательным человеком для профессии, построенной на убийстве, — большую часть жизни он провёл, обучая учеников куда усерднее, чем сражаясь сам, и относился к собственному клинку скорее как к философскому инструменту познания себя, чем как к оружию. Химик-наркоман, при всей очевидной трагичности собственной судьбы, обладал феноменальным пониманием органической химии, добытым методом проб на себе же самом, — знание, показавшееся мне полезным ровно один раз, много позже, когда пришлось на коленке собирать импровизированное химическое оружие из корабельного сухпайка. Не-человек генетик, тот самый «космический гоблин», прожил жизнь, наполненную куда более человеческими сомнениями и привязанностями, чем можно было бы ожидать от существа настолько чуждой внешности, — забавное напоминание, что форма и содержание в разумных существах галактики связаны куда слабее, чем привыкли думать земляне.

Финансист-аналитик научил меня куда больше, чем хотелось бы признавать, о том, как устроены денежные потоки в масштабах, недоступных обычному человеку, — знание, пригодившееся почти сразу же, стоило мне начать вести собственную бухгалтерию трофеев и сделок. Домохозяйка оставила после себя тихое, почти неприметное умение видеть в мелких бытовых деталях куда больше смысла, чем видит большинство людей, слишком занятых великими свершениями, чтобы замечать очевидное у себя под носом.

Стриптизёрша, надо признать, оказалась не столь однозначной находкой, как звучит из простого перечисления профессий, — за внешней стороной её жизни скрывалась история человека, содержавшего больного родственника единственным доступным ей способом заработка в условиях, где легальные пути были ей попросту закрыты. Воспоминания о самой профессии я бы действительно предпочёл стереть, будь такая возможность, но история человека за этими воспоминаниями заслуживала куда большего уважения, чем я готов был признать в первый момент столкновения.

Я уже вовсю тёрся о стенку «кишки», замедляясь на каждой открывающейся «дырке» — проходе, рассчитанных строго под размер ядра, — когда прилетело последнее, самое неудачное столкновение. Шар шёл явно с превышением скорости. Я по накатанной размягчил место удара и сгустил внутренности, но это не помогло: его ядро с ходу пробило собственную оболочку, ударилось о моё, оставило в нём что-то вроде крюка, отскочило — и, пробив уже мою внешнюю оболочку, унеслось прочь в поток. Пока я лихорадочно заделывал сразу две дыры в себе, меня рвануло за этот самый крюк прямо в проём, из которого прилетел удар. И там, пока я летел, чужая оболочка окончательно растворилась, и в меня хлынули воспоминания… джедая.

Даже сейчас, вспоминая тот момент, трудно подобрать слова точнее, чем «взрыв, растянутый на бесконечность». Воспоминания джедая хлынули не порциями, как предыдущие, а разом, всем объёмом сразу, — детство на затерянной планете, обучение в Храме, годы служения делу, которое сам их обладатель, судя по обрывочным ощущениям, так и не научился до конца понимать умом, только сердцем. Где-то в этом потоке промелькнуло и странное, чуждое всему остальному ощущение — тёплая, вездесущая энергия, пронизывающая буквально всё вокруг, которую эта жизнь называла Силой. Я тогда даже не успел толком осознать, что это такое, — просто зафиксировал факт существования ещё одного, совершенно нового раздела для будущей базы знаний, прежде чем реальность вокруг схлопнулась в темноту.

Любопытно, что даже в этот момент, на самой границе между одним существованием и другим, где, казалось бы, не должно остаться места ни для чего, кроме паники или полного растворения личности, я продолжал заниматься тем же самым, чем занимался весь путь по тоннелю, — раскладывать, классифицировать, находить место для нового элемента в и без того перегруженной структуре. Возможно, именно эта упрямая, почти нелепая привычка и оказалась тем немногим, что позволило мне сохранить хоть какое-то подобие цельного «я» после стольких столкновений, вместо того чтобы окончательно раствориться в чужом опыте, как растворялись оболочки шаров, врезавшихся в меня по пути.

Дальше — темнота, а потом сразу свет. Я открываю глаза и вижу человека в странных доспехах, стоящего ко мне спиной и наводящего бластер на моего… МОЕГО!.. дроида. Человека, который меня только что застрелил. Я хватаю телекинезом лежащий рядом световой меч, тем же телекинезом срываю с нападавшего шлем, включаю клинок и одним движением сношу этому нехорошему (хороший бы меня не убил) человеку голову.

Глава 1

## Абордаж

XS Алека шёл на пониженной тяге через окраину системы, когда с сенсоров сорвался тревожный писк — Астро поймал сигнатуру корабля, идущего на перехват без опознавательных сигналов. Пограничный сектор давно пользовался дурной славой среди легальных перевозчиков — достаточно отдалённый от торговых путей, чтобы патрули заглядывали сюда нечасто, и достаточно оживлённый, чтобы находилась постоянная добыча для тех, кто предпочитал не платить за товар, а отбирать его силой.

— Констатация: YV-929. Старый, но зубастый. Сейчас будут предлагать нам "сдаться по-хорошему", — сказал Аурек после секундной паузы, пока Астро гонял профиль через архивные базы.

Предложение не поступило. Пиратский фрахтовик заглушил маяки и вышел на стыковку молча — расчёт был на скорость и внезапность, а не на переговоры. Магнитные захваты лязгнули о корпус XS почти синхронно с тем, как Астро довернул орудийную турель на стыковочный узел.

— Доклад: Штурмовая группа, три человека. Идут уверенно. Видимо, привыкли, что грузовики в этом секторе не кусаются, — доложил дроид через несколько секунд после того, как шлюз чужого корабля прижался к обшивке.

— Пусть заходят, — сказал Алек, снимая световой меч с пояса, но не включая клинок. — Аурек, стволы на входе. Астро, держи их фрахтовик на прицеле — если попробуют отстыковаться раньше времени, я хочу знать заранее.

— Перевод: Астро уточняет, стоит ли ему параллельно попробовать взломать их бортовой компьютер, пока команда занята штурмом, — доложил Аурек. — Говорит, скучно просто сидеть на прицеле.

— Пусть пробует, — сказал Алек. — Лишний доступ к их системам не помешает, если придётся объяснять диспетчеру на другом конце голосвязи, кто именно к нему сейчас летит с «уловом».

Позиции HK-24 заняли ещё до того, как чужой шлюз довершил стыковку — по обе стороны двери, вплотную к переборкам, стволы бластерных винтовок на уровне груди. Ни один сервопривод не издал ни звука: тяжёлые корпуса умели двигаться на удивление тихо, когда это требовалось.

Дверь шлюза разошлась с шипением, и первый пират шагнул внутрь с бластером наперевес — шагнул ровно настолько, чтобы понять: за порогом его ждут не перепуганные торговцы, а боевые дроиды в полном боевой готовности. Заряд ушёл в него раньше, чем дверь открылась до конца — не алая вспышка на поражение, а голубоватая, парализующая: в первую секунду боя, пока не ясна общая численность противника, HK-24 предпочитают глушить, а не убивать. Второй попятился, наткнулся спиной на третьего, и оба легли следующим залпом — двумя синхронными одиночными импульсами, без единого лишнего движения, почти одновременно, почти комично, если бы не звук, с которым тела осели на палубу.

— Деловито: Трое. Негусто для абордажной команды. Видимо, рассчитывали на внезапность, а не на численность, — подытожил Аурек, обходя лежащих с деловитым видом ревизора, принимающего груз.

С мостика YV-929 донёсся сдавленный голос — капитан, сообразивший, что штурмовая группа не вернулась, попытался запросить статус по внутренней связи. Ответом ему стал сам Алек, вошедший через захваченный шлюз с мечом в опущенной, но зажжённой руке.

— Твоя команда спит, — сказал он ровно. — Ты можешь либо присоединиться к ним, либо открыть мне доступ к управлению без глупостей.

Капитан — немолодой, с потрёпанным лицом человека, давно смирившегося с тем, что удача когда-нибудь кончится, — посмотрел на клинок, потом на дроида за спиной Алека, отсчитывающего последних пришедших в сознание членов экипажа, и медленно поднял руки.

— Без глупостей, — согласился он.

— Разумно, — сказал Алек. — Сколько человек ещё на борту, помимо штурмовой группы?

— Восемь, — сказал капитан после короткой заминки, явно взвешивая, стоит ли врать. — В машинном отделении и на камбузе. Оружие есть, но приказа стрелять я не отдавал бы, если бы мог до них докричаться раньше вас.

— Аурек, машинное отделение, — коротко распорядился Алек.

Двое HK-24 отделились от общей группы и ушли вглубь корабля тем же ровным, лишённым спешки шагом, каким расходились по любому незнакомому помещению, — минуты через три из машинного отделения донеслось несколько глухих хлопков парализаторов, а следом — доклад.

— Доклад: Пятеро в машинном отделении. Один попытался схватиться за гаечный ключ вместо капитуляции — переоценил свою скорость реакции, — сообщил один из HK. — Трое на камбузе сдались сразу, увидев остальных уже лежащими.

Остальную команду фрахтовика — восьмерых, считая тех, что отсиживались в машинном отделении, — парализовали, раздели до нижнего белья и заперли в грузовом трюме, заблокировав переборки. Капитана оставили одетым и с относительной свободой рук — под присмотром двух HK-24, готовых напомнить о правилах игры при первом же неверном движении.

— Как вас зовут? — спросил Алек, пока HK заканчивали обыскивать капитана на предмет спрятанного оружия.

Капитан помолчал, будто взвешивая, есть ли смысл вообще называться незнакомцу, который минуту назад перебил половину его команды.

— Какая разница, — сказал он наконец. — Называйте капитаном, если вообще понадобится как-то называть. Имя я оставлю при себе — мало ли, вдруг ещё пригодится где-то, где обо мне ничего не будут знать заранее.

— Как пожелаете, — не стал настаивать Алек, отметив про себя эту маленькую, но упрямую попытку сохранить хоть что-то личное в ситуации, где личного у пленника не осталось почти ничего. Забавно, но много позже, уже вернув себе способность анализировать подобные детали не только инстинктом мертвеца, вселившегося в чужое тело, я не раз вспоминал этот момент как первый настоящий пример того, что даже самый сломленный человек находит способ удержать за собой хотя бы клочок достоинства — пусть даже такой скромный, как право не называть своё имя незнакомцу. Позже, вспоминая этот эпизод уже во время долгих перелётов между операциями, я не раз ловил себя на мысли, что это упрямство — а вовсе не покорность, с которой капитан выполнял остальные условия сделки, — стало первым по-настоящему надёжным индикатором того, что на него можно положиться: человек, всё ещё способный отстаивать мелочи, редко ломается полностью там, где это действительно важно.

— У тебя есть выбор, — сказал ему Алек, когда трюм закрылся. — Ты приводишь нас на базу как захваченный приз, я забираю то, что мне нужно, и ты остаёшься жив. Или я забираю то, что мне нужно другим способом, и живым ты уже не остаёшься.

Капитан долго молчал, глядя на закрытый люк трюма, за которым была заперта вся его команда.

— А если я откажусь и просто буду молчать? — спросил он, скорее из любопытства, чем в надежде на иной исход.

— Тогда мой дроид найдёт координаты сам, порывшись в вашем навигаторе, — сказал Алек. — Разница только в том, что в этом случае мне больше не нужен будешь ты лично, а твоя команда так и останется в трюме без человека, способного за неё договориться.

— Координаты в навигаторе, — сказал капитан наконец. — Я поведу.

Оставшийся путь до базы занял чуть больше двух часов на досветовой тяге — время, которое капитан провёл за штурвалом под неусыпным присмотром одного из HK-24, а сам Алек — расхаживая по мостику, разглядывая захваченный корабль изнутри с той же смесью любопытства и профессиональной оценки, с какой смотрел бы любой новый владелец на неожиданно доставшееся ему имущество.

— Аурек, что у нас по данным с их бортового компьютера? — спросил он, пока капитан молча вёл корабль дальше.

— Деловито: Список из семи известных им перевалочных точек сбыта, три контакта на Нар-Шаддаа, упомянутых вскользь в переписке, и полный судовой журнал за последний год, — доложил Аурек. — Ничего сенсационного, но полезный задел на будущее, если базу мы возьмём успешно.

— Когда возьмём, — поправил Алек.

— С сухим согласием: Разумеется. Когда, — не стал спорить дроид.

## Посадка

YV-929 заходил на посадочную площадку базы медленно, с демонстративной покорностью подбитой дичи — именно так, как ожидали бы на земле, увидев знакомый корабль, идущий домой с добычей. Диспетчер базы даже не потребовал повторного подтверждения кода — приветствовал коротким «с возвращением» и предложением места для стоянки.

Аурек, спрятанный вместе с остальными HK-24 в грузовом отсеке позади захваченного экипажа, оценил иронию вслух:

— С удовлетворением: Обожаю, когда доверие работает против тех, кто его выдал.

— А если бы спросили пароль или что-то, чего капитан не сказал бы нам заранее? — уточнил Алек вполголоса, пока корабль ещё снижался.

— С деловитой прямотой: У меня был наготове синтезированный голос капитана на случай затянувшегося разговора, — ответил Аурек. — Астро успел снять достаточно образцов его речи ещё во время стыковки. Не идеально, но для короткого обмена репликами с сонным диспетчером сошло бы.

Стоило опорам корабля коснуться поверхности площадки, как погас свет — Астро, подключившись через посадочный разъём фрахтовика к местной энергосети базы, обрубил централизованное питание раньше, чем кто-либо успел заметить неладное.

## Штурм

В темноте отчётливее слышно, как HK-24 расходятся по коридорам ровным механическим шагом, будто на плановом обходе, а не на зачистке. Там, где двери не поддавались коду достаточно быстро, их не взламывали — срезали петли коротким импульсом плазменного резака или попросту вышибали: конструкция шасси дроидов позволяла обращаться с преградами без особой деликатности.

У третьей развилки наткнулись на первое настоящее сопротивление. В общей столовой, судя по звукам изнутри, набилось не меньше десятка разбуженных отключением света пиратов, второпях похватавших оружие. HK не стали размениваться на переговоры. Двое прижались по обе стороны двери, третий с колена выкатил в проём пару шипящих цилиндров — те качнулись по полу, не долетев до дальней стены, и разразились слепящей вспышкой с оглушительным грохотом, от которого звенело даже сквозь переборки. Крики внутри сменились паническим кашлем и ударами тел о мебель. HK вошли уже спокойно, будто на разгрузку склада — парализующие болты один за другим укладывали ослеплённых, оглушённых пиратов на пол, ровными рядами, как товар при инвентаризации.

Дальше по коридорам стрельба шла редкими, одиночными хлопками — HK не поливали очередями, экономили заряды, и каждый выстрел уходил в конкретную, заранее выбранную цель.

Ещё одна группа пиратов — четверо, судя по докладу, — забаррикадировалась в оружейной комнате, явно рассчитывая продержаться там до подхода подкрепления, которое так и не подошло.

— Доклад: Оружейная заперта изнутри, усиленная дверь, светошумовые не пробьют, — доложил один из HK. — Предлагаю резак по петлям и штатный вход.

— Выполняй, — отозвался координирующий канал.

Плазменный резак прогрыз петли за считанные секунды, и дверь, лишённая опоры, с грохотом рухнула внутрь, придавив как минимум одного из забаррикадировавшихся, — остальные трое сдались, не успев толком опомниться от неожиданности такого решения проблемы запертой двери.

Ещё дальше по коридору, у входа в жилой блок, разыгралась сцена совсем иного толка — двое пиратов, судя по всему, супруги, судя по обручальным браслетам похожего плетения, пытались забаррикадироваться в собственной каюте, толкая перед собой шкаф вместо двери.

— Доклад: Гражданская пара, оружия не наблюдается, — доложил HK, остановившийся у двери. — Рекомендации?

— Парализовать через дверь на слабом импульсе, не выламывать, — распорядился координирующий канал. — Незачем ломать мебель ради пары, у которой даже бластера при себе нет.

Импульс сработал штатно — крики за дверью стихли спустя пару секунд, и HK, аккуратно отодвинув сдвинутый шкаф, вошёл убедиться, что оба целы и просто без сознания.

— С философским замечанием: Даже среди пиратов попадаются те, кто просто оказался не в том месте не в то время, — заметил Аурек, получив этот доклад. — Не героические защитники своего дела, а перепуганные люди, прячущиеся за мебелью. Забавно, что именно они, возможно, доживут до утра в лучшем состоянии, чем те, кто хватался за оружие.

— Буднично: Тринадцатый разбирает панель управления. Видимо, надеется откопать шлюз для побега. Порадуем его сюрпризом, — говорит Аурек в общий канал, ни к кому конкретно не обращаясь.

Короткая очередь. Тишина.

— С притворным сожалением: Не открыл. Даже жалко его.

Астро отвечает серией щелчков и одной протяжной трелью — интонация у бинарного языка своя, и Аурек хмыкает синтезатором голоса:

— Насмешливо: Он говорит, что не жалко. Он говорит, что панель была паршиво спаяна, и хозяева заслужили сгореть уже за это.

Алек Росс идёт третьим в группе, левее двери грузового отсека. Молодой пират лежит на полу — неудобно, руки раскинуты, кровь уже подсохла тёмной коркой на комбинезоне. Мёртвый, судя по всему, часа два как. Алек переступает через него, не глядя вниз — молодому джедаю такое видеть не хочется.

Пират открывает глаза за секунду до выстрела.

Это не выглядит драматично. Просто рука с зажатым в ней старым огнестрелом дёргается вверх, и звук — совсем не похож на бластерный, глухой и короткий, как удар молотком по доске.

Алек падает раньше, чем успевает удивиться.

На этом для Алека Росса всё, собственно, и заканчивается. А дальше начинаюсь я — хотя, по ощущениям, никакого «дальше» и не было: просто щёлкнул тумблер.

Секунду назад я ещё плыл в переливающейся трубе, разглядывая огоньки и жалея, что не успел долистать чужую память до конца, — а в следующую уже дышал. Не своими лёгкими. Не в своём теле. И грудь при этом отчаянно, наотмашь болела — не абстрактно, а очень предметно, будто кто-то полчаса назад воткнул в неё что-то маленькое и горячее.

Первое, что я увидел — ещё толком не открыв глаза, а как-то почувствовав, знанием, которое пришло вместе с новым телом, — было то, что рядом, совсем рядом, приподнимается тот самый пират. Живой. С тем же старым огнестрелом, снова разворачивающимся — на этот раз в сторону маленького катящегося дроида, испуганно пищавшего надо мной сканером секунду назад.

Я не думал. Даже не успел удивиться тому, что вообще «думаю» — восемьдесят три года на пенсии, знаете ли, отучают от резких решений. Но тело — молодое, чужое, всё ещё истекающее кровью — сработало быстрее меня. Рука сама, без моего участия, дёрнулась в сторону — и что-то тяжёлое, лежавшее в паре метров, оторвалось от пола и прыгнуло мне в ладонь. Световой меч. Я узнал его не глазами — руками, будто держал такую штуку всю жизнь. Спасибо чьей-то заботливой памяти, подсуетившейся вовремя.

Дальше я даже толком не успел рассмотреть, что делаю. Телекинезом — ну надо же, значит, работает и тут, не только с перьями и болтиками — рванул с пирата шлем. Клинок вспыхнул. Одно движение — и всё закончилось быстрее, чем я успел бы произнести вслух хоть слово сожаления, будь оно у меня.

Не геройство. Не месть. Чистая физиология нового тела, действующего на инстинктах — своих ли, чужих ли, разбираться было некогда. Убрал угрозу. Как убирают со стола случайно пролитую воду — не задумываясь, машинально.

— Притворно расстроенно: Ну надо же. А я уже настроился на сольную партию, — произнёс кто-то механическим, слегка скрипучим голосом откуда-то сбоку.

Я повернул голову — медленно, потому что тело слушалось плохо, будто арендованное на один вечер и с непривычным управлением, — и увидел дроида. Массивного, гуманоидного, с корпусом, помнящим лучшие годы Империи ситхов, если я хоть что-то понимаю в антиквариате. Держал наизготовку что-то вроде плазменной винтовки — явно рассчитывал пристрелить того же пирата секундой позже меня, и явно немного растерялся от того, что не успел.

— Обиженно: У нас, вообще-то, было запланировано, что стреляю я. Ты сломал мне статистику, — доложил дроид, будто это что-то объясняло.

Рядом раздался частый, тревожный писк — маленький цилиндрический дроид на колёсиках подкатился ближе, тычась в меня сканером с настойчивостью, которую я, кажется, уже где-то видел — не в этой жизни, так в предыдущей, у роботов-лаборантов в собственном гараже.

— Насмешливо: Астро говорит, что пульс у тебя такой, будто ты уже покойник, только пока не в курсе. Серьёзно: Если позволишь профессиональное наблюдение — рана в сердце это не то, с чем стоит шутить даже с телекинезом в кармане, — перевёл Аурек, наклоняясь.

Он был прав. Пол под спиной вдруг поехал куда-то вбок, свет померк по краям, будто кто-то закручивал диафрагму объектива. Последнее, что я запомнил, — панический писк Астро и мысль, до обидного бытовая для того, кто минуту назад снёс человеку голову световым мечом: «Вот и познакомились. Жаль, толком поговорить не успели».

---

Дальше — провал. Что было потом на самой базе, мне позднее пересказал Аурек, деловито, как отчёт о проделанной работе: оставшихся рядовых пиратов HK-24 дозачистили тем же манером — где-то короткими залпами, где-то новой партией светошумовых цилиндров в комнаты, набитые народом, — а офицеров, капитанов кораблей и самого главаря просто оглушили, не убивая. Астромехи под командованием Астро в это время потрошили компьютеры пиратских судов и всё, что попадалось под манипулятор.

А я в это время лежал у Дока — дроида-медика с интонацией человека, который давно смирился с тем, что пациенты его не слушают. Неделя в бактокамере на борту XS, по ощущениям, растянулась куда дольше семи дней — видимо, тоннель между жизнями успел отучить меня доверять субъективным часам. Когда я наконец открыл глаза по-настоящему — не рывком, как в первый раз, а спокойно, как просыпаются в своей постели, — Док вынес вердикт сухо, без намёка на сочувствие, хотя, зная его теперь чуть лучше, я подозреваю, что для него это и было сочувствием: «Сердце восстановлено на девяносто семь процентов. Оставшиеся три — плата за скорость регенерации, ускоренную дважды сверх нормы. Постарайтесь больше не подставлять его под пули».

— А если подставлю? — спросил я, скорее из любопытства к его реакции, чем всерьёз.

— Сухо: Тогда я, вероятно, потрачу на вас ещё одну неделю бактокамеры, — ответил Док, не отрываясь от показаний сканера. — Мой профессиональный опыт подсказывает, что пациенты вашего типа склонны повторять подобные ошибки с завидной регулярностью. Постараюсь не удивляться, когда это случится снова.

Я уже знал, кто я. Вернее, кем стал: Алек Росс, девятнадцать лет, рыцарь-джедай, гибрид каких-то рас с труднопроизносимыми названиями, о которых новая память услужливо подкидывала факты быстрее, чем я успевал их запрашивать. Старая привычка сработала сама собой — не успел толком отдышаться, а в голове уже выстраивалась таблица: раса — сюда, боевые навыки — сюда, странная штука под названием Сила — в отдельный, пока пустой раздел, разбираться потом.

Сефи и айсария — вот из чего, если верить всплывающим обрывкам памяти, состоял этот конкретный гибрид. От первых, судя по всему, досталось долголетие — то самое, что, по идее, должно было растянуть жизнь Алека Росса на пару веков, если бы не тот самый пистолет и не та самая ошибка с притворившимся мёртвым пиратом. От вторых — живучесть, регенерация, способность держаться на ногах там, где обычный человек давно бы истёк кровью. Ирония судьбы: тело, собранное природой с явным расчётом на долгую жизнь, продержалось в этой конкретной инкарнации ровно до вечера первого же боевого выхода, о котором у меня были хоть какие-то воспоминания.

Порадоваться собственной систематичности мне дали недолго. Едва Док отошёл к соседнему столу — видимо, проверить, не развалился ли за неделю кто-то ещё, — в поле зрения возник Аурек, и вид у него был как у дроида, накопившего вопрос, слишком важный, чтобы ждать до утра.

— Задумчиво: Хозяин, у меня к тебе неудобный вопрос, — начал он без предисловий. — Из категории «объясни, или буду волноваться сильнее обычного».

— Валяй, — сказал я, ещё не до конца доверяя собственному голосу после недели в баке.

— Пока ты лежал в бактокамере, ты не переставал бормотать, — сказал Аурек. — Сначала я решил, что это обычный бред повреждённого мозга, и не обращал внимания — мало ли что несёт человек с дыркой в сердце. Но бормотание было слишком структурированным для бреда: повторяющиеся конструкции, устойчивый набор звуков, явная грамматика. С профессиональным любопытством: Так бормочет не повреждённый мозг, а тот, кто что-то рассказывает. Просто на языке, которого я не знаю.

— И что ты сделал? — спросил я, уже подозревая ответ и внутренне холодея.

— То же самое, что сделал бы на моём месте протокольный дроид, если бы ему было настолько скучно, — сказал Аурек. — Прогнал запись через дешифровочные алгоритмы для незнакомых языков. Обычно они заточены под быстрое распознавание известных наречий Галактики — но твой язык не нашёлся ни в одной базе, что уже само по себе показалось мне интересным. Пришлось задействовать статистический анализ с нуля: частоты звуков, повторы, вероятные грамматические конструкции. Неделя ушла ровно потому же, почему ты провёл её в баке.

Я молчал, пытаясь прикинуть, много ли он успел разобрать.

— С деловитой прямотой: Разобрал достаточно, — сказал Аурек, будто прочитал мои мысли — хотя, подозреваю, это было не сложнее, чем прочитать выражение моего лица. — Имя «Ярослав Волков». Упоминания жены — даже нескольких. Детей, внуков. Что-то про инженерную работу, автоматизацию, дроидов — не наших, каких-то домашних. Упоминание тоннеля, света, столкновений неких «шаров». И самое неожиданное — упоминание смерти. Твоей смерти, если судить по грамматике первого лица.

Он выдержал паузу — не театральную, а, кажется, действительно взвешивая формулировку.

— Ехидно, но заметно осторожнее обычного: Сформулирую вопрос настолько деликатно, насколько я вообще на это способен. Хозяин, ты помнишь чужие жизни — или ты сам прожил эту жизнь раньше, чем начал командовать мной?

Я долго молчал, взвешивая, что теряю, если отвечу честно, и что теряю, если совру дроиду, который явно уже вычислил больше, чем спрашивал.

— Второе, — сказал я наконец. — Я не всегда был Алеком Россом. До этого я был Ярославом Волковым и умер в глубокой старости на планете, которую в этой галактике никто никогда не найдёт на карте. А потом — в тоннеле между жизнями — стал ещё и Алеком, заодно нахватав памяти доброго десятка чужих смертей. Джедаем в этом наборе я оказался последним и самым неожиданным приобретением.

— С деланным спокойствием, за которым отчётливо угадывалось изумление: Что ж. Это многое объясняет — например, почему у девятнадцатилетнего рыцаря-джедая реакции повидавшего жизнь инженера на пенсии.

— Тебя это не пугает? — спросил я, честно не зная, чего ожидать от дроида в подобной ситуации.

— С профессиональной честностью: Меня, если совсем откровенно, куда больше пугает мысль, что ты мог оказаться обычным девятнадцатилетним джедаем без единого чувства самосохранения, — сказал Аурек. — Несколько прожитых жизней в комплекте с одной внезапно оборвавшейся — это, по моим расчётам, чистый выигрыш для моей личной статистики выживания.

— А что именно навело тебя на мысль вообще проверять бормотание, а не списать всё на бред? — спросил я, вспомнив, что так и не выяснил эту деталь.

— С прямотой, граничащей с признанием: Профессиональная паранойя, — сказал Аурек. — Мой прежний хозяин, тот самый изначальный Алек Росс, был убит собственным недосмотром — не заметил вовремя очевидную странность у «покойника», им не являющегося. Я, признаться, дал себе внутреннее обещание больше не повторять подобной ошибки, кто бы ни оказался следующим хозяином. Твоё бормотание оказалось первой странностью, достаточно заметной, чтобы её проверить.

— Тогда я, получается, обязан жизнью не только собственной удаче, но и твоей паранойе, — сказал я.

— С удовлетворением: Приятно, когда паранойя окупается настолько наглядно, — заметил Аурек.

— Тогда у меня встречная просьба, — сказал я. — Об этом — никому. Ни Доку, ни Астро, ни уж тем более будущим встречным джедаям или ситхам.

— С абсолютной убеждённостью: Хозяин, я дроид-убийца, а не сплетник с рынка. Единственный, кому я планирую разболтать эту тайну, — будущему покойнику в тот момент, когда он перейдет в категорию состоявшегося. Считай это профессиональной этикой.

— Утешительно, — сказал я. — По-своему.

За главное дело взялся не сразу. Сперва — будничное, но необходимое: допросить тех, кого притащили с базы. Аурек уже ждал с готовым списком, будто соскучившийся по работе бухгалтер — и, кажется, ни жестом не выдавал, что минуту назад узнал обо мне больше, чем знал кто-либо в этой галактике.

Прежде чем перейти к допросам, я всё же попросил у Аурека короткую сводку по самому штурму — привычка, которую, как я тогда ещё не знал, мне предстояло превратить в неотъемлемый ритуал после каждой последующей операции.

— Как прошло без меня? — спросил я. — Есть что-то, что стоило бы сделать иначе?

— С деловитой готовностью: В целом — штатно, — доложил Аурек. — Двадцать восемь HK-24 отработали зачистку без единой собственной потери, что, признаться, для меня самого не такая уж скромная гордость. Из накладок — тот самый пират, что тебя подстрелил: HK, обходивший этот участок коридора, отметил его как «вероятно мёртв» на основании визуального осмотра и не произвёл контрольного выстрела. Ошибка, которую я лично прослежу, чтобы больше не повторилась.

— С деловитым уточнением: Контрольный выстрел на каждое тело, независимо от очевидности смерти, — с этого момента новое стандартное правило, — добавил он, судя по интонации, обращаясь уже не столько ко мне, сколько к общей боевой сети HK-24.

— Хорошее правило, — сказал я, не без некоторой иронии по отношению к собственной ситуации: не соверши тот конкретный HK эту ошибку, я бы сейчас не сидел здесь и не вёл этот разговор. — Хотя, признаю, лично мне в данном случае эта ошибка обошлась на удивление удачно.

— С сухим согласием: Философский парадокс, который я предпочту не разбирать вслух, — заметил Аурек. — Достаточно того, что правило впредь исключит повторение подобной ситуации, вне зависимости от того, обернулась она в этот раз удачно или нет.

Разглядывая голоэкран с картой базы, всё ещё светившейся отметками зачищенных помещений, я не удержался от ещё одного вопроса, не имевшего прямого отношения к тактике.

— А сама база — что она вообще собой представляла? — спросил я. — До того как стала пиратским гнездом.

— С информативной готовностью: Судя по архитектуре и остаткам старой маркировки — заброшенная станция технического обслуживания, принадлежавшая когда-то небольшой горнодобывающей концессии, — сказал Аурек. — Концессия свернула деятельность лет пятнадцать назад, станцию просто бросили — слишком дорого демонтировать, слишком невыгодно содержать. Идеальное пристанище для тех, кому нужна крыша над головой и никаких вопросов от местных властей.

— Печальная судьба для когда-то функционального объекта, — заметил я. — Хотя, полагаю, для пиратов это скорее удача, чем печаль.

— С философским добавлением: Забавно, сколько всего в этой галактике оказывается заброшенным ровно там, где кому-то другому находится применение, — заметил Аурек. — Станции, корабли, даже, судя по всему, целые тела, если припомнить твою собственную ситуацию.

— Тонкое сравнение, — сказал я. — Не уверен, что оценил его до конца, но тонкое.

Прежде чем перейти непосредственно к допросам, к нам подкатился Астро — деловито, с той же интонацией в свисте, что я уже начинал распознавать как «у меня для тебя кое-что интересное».

— Переводя: Астро закончил первичный взлом всех компьютеров базы и кораблей, — сказал Аурек. — Хочет лично продемонстрировать находку, которой особенно гордится.

Голограмма, развёрнутая Астро на ближайшей плоской поверхности, оказалась схемой складских помещений базы — не той, что значилась в официальных чертежах, а куда более скромной, спрятанной за фальшивой стеной в одном из технических тоннелей.

— Тайный склад, — сказал я, разглядывая схему. — Хорошая находка.

— Переводя, с явной гордостью: Астро говорит, что заметил несоответствие в толщине стены по данным сканера ещё во время взлома местной сети — на два метра больше, чем позволяла официальная планировка, — перевёл Аурек. — Настоял на проверке, пока остальные занимались зачисткой. Нашёл склад с оружием и небольшим запасом непроверенных наличных, не указанных ни в одном разговоре с пленными.

— Хорошая работа, — сказал я, обращаясь напрямую к Астро, и тот выдал короткую, довольную трель в ответ. — Занесите находку в общий подсчёт, отдельной строкой от того, что расскажут пленные, — сверим, совпадёт ли хоть кто-то из них об этом упомянуть добровольно.

— С деловитым любопытством: А если никто не упомянет? — уточнил Аурек. — Что это будет означать — что находка действительно была тайной даже от большинства банды, или что кто-то из уже допрошенных решил о ней умолчать?

— Первое, скорее всего, — сказал я. — Судя по расположению — доступ к тайнику был явно ограничен парой доверенных лиц, не больше. Остальные, возможно, вообще не подозревали о его существовании.

— С философским добавлением: Ирония в том, что мы теперь знаем об этой банде больше, чем знало большинство её собственных членов, — заметил Аурек. — Не самое почётное достижение с их стороны.

Никто не упомянул — ни главарь, ни один из четырёх опрошенных офицеров, — что, впрочем, не удивило ни меня, ни Аурека: тайный склад на то и тайный, чтобы храниться в памяти узкого круга посвящённых, не считая даже ближайших подчинённых.

## Допрос главаря

Главарь сидел привязанным к креслу — видно было только его, офицеров и капитанов увели ждать очереди в соседний отсек. Неделя в трюме успела снять с него всю уверенность вместе с показным лоском, но осколки театральности ещё цеплялись за голос.

— У меня счета в трёх системах, — начал он с ходу, едва я сел напротив. — Отпустишь — половина твоя. Серьёзно, парень, я не последний человек в...

— Едко: В своей рубке. Дальше рубки, боюсь, вас никто не знает, — вклинился Аурек от стены.

Пират дёрнул щекой — хотел огрызнуться, не рискнул.

— Как вас зовут? — спросил я, прежде чем перейти непосредственно к делу. — Не ради вежливости — хочу понимать, с кем именно веду разговор.

— Дрейс, — сказал он после короткой заминки, будто само упоминание собственного имени в этой ситуации давалось ему через силу. — Двенадцать лет в этом бизнесе. Начинал простым матросом, до главаря дослужился сам, никого не предавая по дороге, если вам это интересно.

— С сухим замечанием: Похвальная честность методов при весьма нечестном итоговом ремесле, — заметил Аурек.

— Каждый выживает как умеет, — огрызнулся Дрейс.

Я молчал дольше, чем требовал вежливый ответ. Смотрел не на него — сквозь него, листая что-то у себя внутри. Рука сама потянулась к аптечке на его поясе, вынула шприц-инъектор — обычный, для купирования болевого шока, — и на середине движения я поймал себя на мысли, что уже знаю, в какую точку его ставить, чтобы боль не убила, а обострила. Знание не моё. Чужое, тёплое, слишком удобно легшее в руку — спасибо покойному наёмнику за профориентацию.

Сделал укол.

Главарь дёрнулся, ожидая боли, а получил вместо неё ясность — режущую, лишающую сил врать красиво.

— Счета, — сказал я тихо. — Все. Не половину.

— Три системы, я же сказал...

— Четыре, — поправил я тем же ровным тоном, сам удивляясь, откуда взялась цифра — будто прочитал её у него на лбу. — Ты забыл про Нар-Шаддаа.

Молчание. Потом — сорванный, уже без торга голос:

— Откуда ты...

— Аурек, запиши, — не отвечая, обронил я. — Сейчас он будет очень разговорчивым.

— С удовольствием: Обожаю этот момент. Гораздо экономнее по времени, чем выламывать пальцы. Хотя, признаю, выламывать тоже по-своему приятно, — отозвался дроид.

Главарь поморщился — не от слов, а от того, что понял: с ним не собираются торговаться дальше. Просто достанут всё, что нужно, а после решат, жить ему или нет — и это решение уже не в его власти.

Дальше он заговорил сам — торопливо, будто боялся, что укол перестанет действовать раньше, чем он успеет откупиться словами. Координаты счетов посыпались вперемешку с именами, которые он явно вспоминал через силу, роясь в памяти, как в захламлённом ящике.

— Нычка на Нар-Шаддаа, сектор... сектор какой-то там, в доках, у Ниммо-контрабандиста, спроси его, он знает... — он сглотнул, глаза забегали. — Ещё одна на Ансион, но туда я сам два года не заглядывал, может, уже пусто.

— Ехидно: Как трогательно. Вы боитесь соврать нам больше, чем боялись своих компаньонов, — заметил Аурек.

— Каналы сбыта, — напомнил я, не поднимая взгляда от собственных рук. Голос ровный, а за этой ровностью — чужая, вызубренная годами наёмничества методичность: спрашивать по порядку, не давать собеседнику время придумать оправдание для следующего вопроса. Сам себе я в этот момент напоминал стажёра, подглядывающего через плечо опытного коллеги — только коллега умер лет десять назад в другой галактике, а стажёр донашивает его рефлексы, как чужую куртку.

Главарь назвал три имени скупщиков, один код доступа к зашифрованному каналу связи — и в какой-то момент замолчал сам, не потому что решил замолчать, а потому что выговорился до дна.

— А оружие? — спросил я, прежде чем он успел решить, что допрос окончен. — Где закупались, у кого, есть ли постоянный поставщик помимо случайных трофеев?

Главарь моргнул, явно не ожидавший, что список вопросов ещё не исчерпан.

— Оружейник на Рилоте, зовут Дренна, — сказал он. — Продаёт без документов, но и без гарантий — что купил, то и получил, претензии не принимаются. Мы брали у неё партиями раз в несколько месяцев, расплачивались тем же, чем и за нычки, — наличными пеггатами.

— С деловитой пометкой: Записываю ещё один контакт, — сказал Аурек. — Список разрастается быстрее, чем я успеваю его сортировать по важности.

— Кто-нибудь из ваших контактов знает о существовании друг друга? — уточнил я, уже понимая, к чему клоню. — Или каждый думает, что работает исключительно с вами?

— Понятия не имею, — честно признался главарь. — Мы такими вопросами не задавались. Меньше знаешь — меньше проблем, если кого-то из них однажды возьмут за жабры.

— Ирония в том, что взяли не их, а вас, — заметил я.

Главарь издал короткий, невесёлый смешок — первая настоящая, не наигранная эмоция за весь разговор.

— Это всё, — сказал он тихо, и в этом «всё» была не облегчение, а пустота человека, только что продавшего последнее, что у него было.

— Верю, — ответил я. — Ты слишком напуган, чтобы врать красиво.

— Что со мной будет? — спросил он, впервые за весь разговор без остатка театральности в голосе — просто испуганный человек, ожидающий приговора.

— Зависит от того, подтвердится ли хоть что-то из сказанного тобой при разговоре с твоими же офицерами, — сказал я. — Соврал — узнаю быстро. Не соврал — узнаешь сам, когда придёт время.

Поднялся, не глядя на пленного больше — как будто он уже перестал существовать в комнате.

— Аурек, офицеров и капитанов — по одному. У них своя бухгалтерия, послушаем, совпадёт ли с его.

## Допросы офицеров

Совпало почти всё — расхождения нашлись только там, где офицеры пытались придержать что-то для себя, не докладывая главарю. Аурек фиксировал эти расхождения с почти академическим интересом, будто собирал материал для доклада о человеческой природе:

— С любопытством: Занятно. У каждого свой маленький тайник. Даже пираты у пиратов воруют.

Первым завели человека с седой щетиной и рукой, замотанной старым бинтом ещё с абордажа. Он сел, не дожидаясь приглашения — видно было, что торговаться не собирается с самого начала.

— Меня зовут Гуррис, — сказал он раньше, чем я успел спросить. — Я тут за навигацию отвечал. Раньше водил грузовые баржи для одной корпорации на Кориллии, пока не разорился на страховке — списали груз, а долг повесили на меня. Банк забрал дом, дочь пришлось отправить к сестре. В пираты пошёл не от большой любви к жизни, а потому что за штурвал больше никто не брал — репутация подмочена.

Знакомая песня, подумал я. У меня самого когда-то были клиенты, разорившиеся вчистую из-за одной подписи не в том месте не в то время — только у них не было варианта пойти в пираты, разве что в коллекторы. Забавно, до чего похожи финансовые катастрофы что на Земле, что в этой галактике — разнится только валюта и доступные варианты падения на дно.

— Скептически: Трогательная история. Расскажешь то же самое про свой счёт на Кориллии? — заметил Аурек без особой издёвки.

Гуррис вздохнул.

— Восемь тысяч кредитов. Заначка на случай, если однажды решу завязать и вытащить дочь.

— Не решил, — коротко заметил я.

— Всё время казалось, что рано, — ответил он, и в этом «рано» слышались то ли годы, то ли усталость. Мне ли не знать этого чувства — сам когда-то откладывал важный разговор с детьми «на после отпуска» лет пятнадцать подряд. Инженерная привычка находить закономерности сработала и здесь: люди, судя по всему, склонны откладывать важные разговоры вне зависимости от того, в какой галактике живут и на каком языке говорят.

— А что изменилось бы, реши ты сегодня, что уже не рано? — спросил я, хотя вопрос этот годился скорее для разговора со старым другом, чем для допроса пленного пирата.

Гуррис посмотрел на меня с некоторым недоумением, явно не ожидая ничего подобного от джедая, только что выкачавшего из него всю финансовую подноготную.

— Не знаю, — признался он. — Может, ничего. Может, всё. Обычно проще думать, что времени ещё много, чем проверять, так ли это на самом деле.

— А дочь давно видел? — спросил я, сам не до конца понимая, зачем задаю вопрос, не имеющий отношения к делу.

Гуррис посмотрел на меня с некоторым удивлением — видимо, не ожидал ничего, кроме сухого делового допроса.

— Три года, — сказал он. — Пишу ей иногда, вру, что работаю на грузовых линиях легально. Наверное, уже не поверит, даже если решу рассказать правду.

Я не стал развивать тему дальше — не время и не место, — но что-то в этом коротком обмене репликами отозвалось во мне сильнее, чем следовало бы отозваться разговору с пленным пиратом.

Вторая — молодая женщина по имени Тесс, немногословная, с татуировкой полустёртого корпоративного логотипа на запястье — бывший сотрудник службы безопасности одной из горнодобывающих компаний Внешнего Кольца.

— Уволили после того, как я отказалась подписывать отчёт о несчастном случае, которого не было, — сказала она сухо, без просьбы о сочувствии. — Настоящий несчастный случай прикрыли моей подписью задним числом. Не подписала — вылетела без выходного пособия и с чёрной меткой в личном деле. Через полгода такой жизни пиратство выглядело честнее корпоративной работы.

— С деловитым уточнением: А сам несчастный случай — что произошло на самом деле? — спросил Аурек, проявив неожиданный интерес к деталям, не относящимся напрямую к нашей задаче.

— Обвал в шахте четвёртого уровня, — сказала Тесс без выражения. — Трое погибших. Компании было дешевле списать это на «нарушение техники безопасности со стороны пострадавших», чем признавать неисправность вентиляционной системы, о которой я докладывала трижды за месяц до обвала.

— С сухим комментарием: Занятная закономерность, — заметил Аурек. — Похоже, каждый второй пленный, которого мы допрашиваем, изначально хотел поступить правильно, и именно это в итоге привело его к нам в кресло.

— А если бы отчёт всё же подписали тогда? — спросил я. — Что бы изменилось?

Тесс посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, будто оценивая, стоит ли отвечать честно на вопрос, заданный явно не по протоколу допроса.

— Осталась бы на прежней работе, — сказала она наконец. — Может, до сих пор охраняла бы ту же шахту, ничего не зная о трёх погибших, кроме официальной версии. Иногда думаю, что было бы проще. Спокойнее уж точно.

— Но не честнее, — сказал я.

— Не честнее, — согласилась она. — Хотя честность, как выяснилось, неплохо кормит только тех, кто может себе её позволить материально. Я не смогла.

У неё нашёлся счёт на Ансион — тот самый, про который упоминал главарь, — три тысячи двести кредитов, отложенных, по её словам, «на новое имя и документы, если получится дожить».

Третий — молодой парень, почти ровесник тела, в котором я теперь сидел, — держался вызывающе, пока Аурек не обронил вскользь замечание про его пистолет.

— С деланным уважением: Из тех, кто стрелял в упор и притворился мёртвым. Впечатляющая выдержка для новичка, — уточнил дроид, сверяясь с данными сканера.

Парень побледнел — понял, что личность его уже установлена. Я смотрел на него дольше, чем на предыдущих: где-то внутри чужая память отзывалась узнаванием — этот тип насмотрелся голофильмов про благородных повстанцев и решил, что пиратство — это романтика, а не грязная методичная работа. Такие обычно самые опасные именно потому, что не умеют останавливаться вовремя. И да, ирония не ускользнула: именно этот романтик минуту назад чуть не отправил меня — точнее, моего предшественника — на тот свет раньше срока.

— Как попал сюда? — спросил я тихо.

— Сбежал из дома, — сказал парень, голос дрогнул — то ли от укола, который ему уже вкатили, то ли от понимания, что напротив сидит не обычный джедай-миротворец. — Отец хотел, чтобы я шёл в Академию, а я хотел... не знаю. Приключений.

— Сухо: Получил, — коротко заметил Аурек.

— А если бы вернуться на день назад — пошёл бы в Академию? — спросил я, снова ловя себя на том, что задаю вопрос без практической пользы для допроса.

Парень долго молчал, прежде чем ответить.

— Не знаю, — сказал он честно. — Наверное, нет. Даже сейчас, вот так, — не знаю.

Что-то в этом ответе — не бравада, а настоящая, неприкрытая растерянность — заставило меня на секунду увидеть в нём не абстрактного «романтика с пистолетом», а просто очень молодого человека, запутавшегося в собственных решениях задолго до того, как эти решения привели его в кресло напротив меня.

— Как тебя зовут? — спросил я, впервые за допрос интересуясь именем, а не фактами.

— Джетт, — сказал он тихо.

— Джетт, — повторил я, будто пробуя имя на вес. — Ты понимаешь, что произойдёт дальше?

Он кивнул, не поднимая взгляда.

— Тогда постарайся хотя бы не врать про тайники, — сказал я. — Это единственное, что ещё в твоей власти сегодня.

Тайника у парня не нашлось — только пара сотен кредитов карманных денег, которые он тратил быстрее, чем зарабатывал.

Последним привели человека постарше остальных — лет пятидесяти, с военной выправкой, которую даже неделя в трюме не смогла до конца стереть. Представился он коротко, почти по-уставному.

— Дарен Кольт. Бывший старший помощник капитана этого корабля до того, как капитан сбежал вместе с половиной казны три месяца назад, оставив банду мне и главарю разгребать последствия.

— С деловитым интересом: Занятная деталь, не всплывавшая ни у главаря, ни в судовом журнале, — заметил Аурек.

— Главарь не любит вспоминать об этом эпизоде, — сухо пояснил Кольт. — Выставляет себя единственным бессменным руководителем банды с момента основания. По факту банду основал тот самый сбежавший капитан, а нынешний главарь — просто оказался единственным, кто остался достаточно долго, чтобы унаследовать должность по умолчанию.

Я отметил эту деталь как любопытную, хотя и не особо полезную практически, — скорее штрих к портрету человека, которого я только что допрашивал, чем зацепка для дальнейших действий.

— Как оказались здесь вы? — спросил я.

— Военная карьера, — сказал Кольт без особых эмоций. — Двадцать лет службы, четыре войны, ни одной медали — не за отсутствием заслуг, а потому что мой непосредственный командир присваивал себе чужие успехи с завидной регулярностью. Ушёл в отставку с пенсией, которой едва хватало на еду, и обнаружил, что боевой опыт неплохо конвертируется в деньги за пределами закона, если готов закрыть глаза на некоторые детали.

— С сухим наблюдением: Ещё одна вариация всё той же истории, — заметил Аурек. — Начинаю подозревать, что если бы галактика чуть добросовестнее обращалась с собственными военными пенсионерами, пиратство как индустрия испытывало бы серьёзный кадровый голод.

— Жалеете о выборе? — спросил я Кольта напрямую.

— О выборе — нет, — сказал он, подумав. — О том, что выбор вообще пришлось делать, — да. Двадцать лет отдал системе, которая в итоге не нашла для меня применения лучше, чем нищая пенсия. Пиратство хотя бы честно платит за то, что делаешь, не притворяясь благородным при этом.

— С сухим уточнением: Формально мы сейчас как раз выясняем цену этой честности, — заметил Аурек, — и она, судя по разговору, оказалась выше, чем вы рассчитывали.

Кольт невесело усмехнулся, признавая правоту дроида без лишних слов. В этой короткой, лишённой всякой театральности реакции было куда больше искренности, чем во всех предыдущих его репликах вместе взятых.

У Кольта нашёлся собственный счёт — одиннадцать тысяч кредитов, отложенных, по его словам, «на нормальную старость где-нибудь подальше от любой формы вооружённого конфликта, будь то законного или нет».

## Первое прикосновение

Между последним допросом и финальной сводкой Аурека выдалось около часа затишья — редкая для этого дня пауза, — и я решил потратить её не на отдых, а на то, что откладывал с самого пробуждения: разобраться, хотя бы в общих чертах, с тем, что заставило меч прыгнуть мне в руку ещё до того, как я успел об этом попросить.

Память Алека Росса подсказывала термин — Сила — но термин без ощущения был бесполезен, как название вкуса, который никогда не пробовал. Я сел на пол пустующего отсека, скрестив ноги в позе, показавшейся мне интуитивно правильной, и попробовал сделать то же самое, что уже получилось однажды само собой: потянуться к чему-то за пределами собственного тела.

Ничего не произошло — по крайней мере, ничего похожего на драматичное озарение из голофильмов, которые, судя по всему, смотрел тот самый романтичный пленный пират. Просто лёгкое, едва уловимое ощущение, будто комната вокруг стала немного плотнее, немного более «присутствующей», чем секунду назад.

Я попробовал ещё раз, уже осознанно пытаясь понять, откуда именно исходит это ощущение, — не извне, как показалось бы логичным для чего-то, называемого «энергией», а будто изнутри собственной груди, там же, где неделю назад пульсировала рана. Странное, почти ироничное совпадение, которое я отметил про себя, не имея пока ни малейшего понятия, окажется ли оно случайностью или закономерностью.

Попробовал потянуть чуть сильнее — и тут же почувствовал лёгкое головокружение, будто резко встал после долгого сидения. Отпустил, не рискуя развивать эксперимент дальше без присмотра Дока поблизости.

— С любопытством, застав меня за этим занятием: Медитируешь? — спросил Аурек, заглянув в отсек.

— Пытаюсь понять, чем пользовался, когда чуть не снёс себе руку телекинезом, — сказал я, не открывая глаз. — Разница между «получилось один раз на инстинктах» и «понимаю, что делаю» — довольно существенная, если собираюсь пользоваться этим и дальше.

— С деловитым одобрением: Разумный подход, — заметил Аурек. — Хотя, признаюсь, для дроида это выглядит как попытка объяснить компьютеру, откуда берётся электричество, наблюдая исключительно за тем, как загорается лампочка.

— Примерно так это и ощущается изнутри, — признался я.

— Есть прогресс? — спросил Аурек с неожиданным для себя интересом к теме, явно далёкой от его привычной специализации.

— Небольшой, — сказал я. — Ощущение есть. Управление — пока нет. Как учиться водить, зная только, что где-то там есть педаль газа, но не представляя, с какой силой на неё нажимать.

— С сухим сравнением: Учитывая твою манеру вождения в целом, подозреваю, что и здесь ты сначала вдавишь педаль в пол, а уже потом будешь разбираться с последствиями, — заметил Аурек.

— Вполне возможно, — не стал спорить я. — Как показал сегодняшний день, инстинкты у этого тела работают быстрее, чем разум успевает их одобрить.

Я не стал углубляться дальше — час затишья заканчивался, а более серьёзное исследование природы этой странной энергии определённо заслуживало отдельного, не столь урывочного внимания, чем то, что я мог позволить себе между зачисткой пиратской базы и подсчётом трофеев. Но лёгкое, едва уловимое ощущение плотности воздуха я запомнил — как первую точку данных в разделе, который ещё предстояло заполнить.

## Итог

К вечеру, когда допросили всех офицеров и капитанов, Аурек вывел на голопроектор сведённую таблицу — с той же деловитостью, с какой бухгалтер закрывает квартальный отчёт.

— Деловито: Итого — по всем счетам и тайникам: сто пятьдесят четыре тысячи кредитов в системном банковском эквиваленте. Плюс двадцать шесть тысяч пеггатов наличными и в хаттских векселях, и ещё три тысячи кредитов из тайного склада, найденного Астро, — это, я так понимаю, оседало у скупщиков на Нар-Шаддаа, там хатты своей валютой не брезгуют. Раздельно — потому что курс пеггата к кредиту сейчас пляшет, как пьяный дуг на канате, и я не хочу гадать на глаз, — объявил он.

— Негусто для нижних уровней столицы, — заметил я, разглядывая цифры, — но и не пусто.

— Задумчиво: Для банды из тридцати человек, промышлявшей грабежом торговых караванов третий год, это довольно скромно. Видимо, большую часть пропивали и проигрывали быстрее, чем откладывали. Типичная история для тех, кто не умеет распоряжаться деньгами так же хорошо, как их отбирать, — уточнил Аурек.

— А корабли и оборудование? — спросил я. — Отдельная статья или уже учтено?

— С деловитой поправкой: Отдельная, — сказал Аурек. — Сам YV-929, на котором нас пытались взять на абордаж, — уже наш, разумеется. Плюс два потрёпанных истребителя на местной стоянке, годных скорее на запчасти, чем в бой, и склад оружия, забитый по большей части устаревшими бластерами. В сумме — тысяч на пятнадцать кредитов, если продавать оптом и не привередничать.

Капитан YV-929, всё ещё сохранивший относительную свободу рук в обмен на сотрудничество, слушал эту сводку молча, глядя на цифры со странным выражением — не то сожаления, не то облегчения от того, что всё наконец подсчитано и закончено.

— Что дальше со мной? — спросил он, когда Аурек замолчал.

Я смотрел на него — на человека, который привёл нас сюда без единого выстрела, потому что выбрал жизнь вместо верности мёртвому уже делу. Слово, впрочем, слово: живым он останется. Свободным — нет.

— Ты своё слово сдержал, — сказал я. — Я тоже сдержу — своё, а не то, которое ты, видимо, придумал себе сам. Жить будешь. Разгуливать по галактике с моими координатами в голове — нет.

Капитан открыл рот, чтобы возразить, и закрыл его снова — возражать, кажется, было нечем.

— Аурек, определи его к остальным трюмным, только отдельно, — сказал я. — Мозги и навигация у него в порядке, а вот доверие ещё заслужить надо. Может, пригодится живым и под присмотром — контакты на Нар-Шаддаа сами себя не разработают.

— Торжественно: Почётная должность — пленный проводник. Многие пираты мечтают о такой пенсии. Не благодарите, — прокомментировал Аурек, уже подгоняя к капитану пару электронных наручников с той же деловитостью, с какой минуту назад считал кредиты.

С остальными разговор вышел короче.

— Раздеть, — сказал я, не сразу, но и без особых колебаний, каким, по идее, должен был быть этот приказ. — Всех. Пристрелить. Выкинуть где-нибудь подальше от базы.

— Уточняюще: Никаких похорон с почестями? — спросил Аурек, и вопрос этот прозвучал без обычной насмешки — скорее как проверка: не изменился ли хозяин настолько, что это стоит записать отдельно.

— Они пираты, — ответил я. — Не солдаты. Хоронить некому и незачем.

— А Гуррис? Тесс? Парень с пистолетом? Кольт? — уточнил Аурек, и в этом уточнении, кажется, крылся отдельный, невысказанный вопрос — не о судьбе конкретных пленных, а о том, изменит ли моё минутное сочувствие к их историям итоговое решение.

Я на мгновение замер, вспоминая дочь, которую Гуррис не видел три года, обвал в шахте, стоивший Тесс карьеры и совести одновременно, растерянное «не знаю» парня, так и не решившего для себя, жалеет ли он о собственном побеге из дома, и сухую, лишённую жалости к себе биографию Кольта, обиженного на систему больше, чем на собственный выбор.

— Туда же, — сказал я наконец. — Истории у них человеческие. Выбор, который они сделали после этих историй, — пиратский. Я не сужу их прошлое. Я отвечаю за то, что они делали здесь и сейчас.

— С редким для него сдержанным одобрением: Взвешенное решение, — заметил Аурек. — Не самое лёгкое для человека, который час назад слушал их истории с явным сочувствием, но взвешенное.

Пленных увели — рядовых на расстрел, капитана в отдельный, более комфортный трюм, четверых офицеров вместе с главарём туда же, куда и остальных. Территория базы постепенно затихала, переходя из состояния зачистки в состояние инвентаризации — HK-24 методично упаковывали найденное оружие, астромехи под руководством Астро копировали последние данные с уцелевших терминалов, а я остался в опустевшем командном отсеке один, впервые за этот длинный, богатый на события день.

— Устал? — спросил Аурек, вернувшись с финальным докладом о завершении зачистки.

— Не физически, — сказал я. — Тело, кажется, восстанавливается быстрее, чем я успеваю осмыслить происходящее вокруг. А вот голова гудит так, будто я разом сдал три экзамена, о существовании которых даже не подозревал утром.

— С философским пониманием: Три жизни за один день — Алек Росс, Ярослав Волков и кто-то третий, всё ещё формирующийся из них обоих, — заметил Аурек. — Пожалуй, действительно достаточно материала для головной боли, будь у тебя физиология, способную на подобную реакцию в буквальном смысле.

— Есть ещё вопросы обо мне? — спросил я, признаться, готовясь к продолжению утреннего разговора.

— С неожиданной для него мягкостью в тоне: Не сегодня, — сказал Аурек. — Полагаю, у тебя было достаточно откровений на один день, даже если считать только те, о которых знаю я. Задам вопросы позже, когда сам разберёшься с частью ответов.

— Разумно, — сказал я, оценив этот неожиданный такт со стороны дроида, чья репутация складывалась в основном вокруг чёрного юмора и деловитой прямоты. — Спасибо. Не каждый день дроид-убийца проявляет подобную деликатность, и я решил, что этот момент заслуживает быть отмеченным хотя бы про себя.

— С сухим достоинством: Не благодари раньше времени, — предупредил Аурек. — Список вопросов я всего лишь отложил, а не отменил. Считай это временной отсрочкой приговора, а не помилованием.

А я после этого сел раскладывать вновь обретённую память по полочкам — благо привычка осталась при мне, что бы ни случилось с телом. Раздел «личное» пока пуст, но явно не задержится в таком состоянии надолго. Раздел «навыки» уже давно трещит по швам от чужого добра. Раздел «Сила» — единственная строчка про плотность воздуха, ощутимую с закрытыми глазами. Работы, если совсем честно, судя по всему, предстояло очень много — куда больше, чем помещалось в границы одного длинного, богатого на смерти и откровения дня. Но именно с такой задачи — разбирать хаос по полочкам, не позволяя ему захлестнуть с головой, — я, как выяснилось, начинал буквально любую свою жизнь, и было бы странно ждать, что эта окажется исключением из давно устоявшегося правила.

Где-то там, за пределами этой конкретной пиратской базы, ждала целая галактика, полная и таких же банд, и куда более серьёзных проблем, о которых я пока не подозревал вовсе. Но это, как я уже успел заметить, было ровно той работой, для которой годилась моя старая, ещё земная привычка: раскладывать хаос по разделам, один за другим, пока однажды не соберётся что-то похожее на порядок.

Глава 2

## Перелёт

Три корабля шли плотным строем — мой XS впереди, два трофейных YV-929 чуть позади, на управлении астромехов и HK-24. Я успел привыкнуть к мысли, что теперь командую маленькой эскадрильей, хотя ещё неделю назад единственным, чем я командовал, была прошивка домашнего принтера.

Совещание — если это можно так назвать — устроили прямо в кокпите, разложив голокарту сектора на приборной панели.

— Значит, так, — сказал я, тыкая пальцем в отмеченную точку. — Соседняя банда. С прошлой они, по показаниям главаря, дружили — совместные рейды на колонии, общий канал сбыта рабов хаттам. Логично предположить, что у них похожие привычки и похожая охрана.

— Задумчиво: Логично, но необязательно верно, — заметил Аурек. — Дружба между пиратами обычно держится ровно до тех пор, пока делить особо нечего. Не удивлюсь, если они нас там как раз и поджидают — с цветами и оркестром.

— Капитан, — я развернулся к пленному, — ты с ними лично контактировал?

Капитан YV-929 — руки в наручниках, но с гарнитурой на голове, — помолчал ровно столько, чтобы я успел напомнить себе не давить силой на человека, который пока полезен без принуждения.

— Дважды летал туда с товаром, — признался он наконец. — Джерек, зовут его. Главарь. Параноик, но не дурак. Держит на площадке дежурную пару истребителей на прогретых двигателях — на всякий случай.

— С интересом: А диспетчер у них — тоже параноик, или можно по старинке, «свои, тащим приз»? — уточнил Аурек.

— Диспетчер там сменный. Повезёт — окажется тот, кто меня уже слышал раньше. Не повезёт — спросит кодовое слово, которого я не знаю, потому что банды всё же не настолько дружат.

— Оптимистично, — вставил Аурек. — Обожаю операции, где половина успеха зависит от того, кто сегодня в вечернюю смену.

Астро отозвался длинной, деловитой трелью — судя по тому, как быстро он это выдал, готовил вопрос заранее.

— Переводя: Астро спрашивает, успеет ли он взломать их сеть до того, как дежурная пара истребителей поднимется в воздух, если нас всё-таки спросят кодовое слово, — сказал Аурек. — Сам он уверен, что успеет. Я лично не настолько уверен в его уверенности.

— Значит, подготовь план на случай, если не успеет, — сказал я. — Капитан, если спросят слово — тянешь время, оправдываешься помехами связи. Не геройствуй и не изображай безупречного лгуна, а то нам ещё разгребать твой драматический талант.

— Постараюсь быть посредственным лгуном, — сухо ответил капитан.

— С одобрением: Вот это по-нашему, — заметил Аурек. — Скромные амбиции — залог долгой жизни.

Прежде чем отпустить совещание, я решил проверить капитана ещё раз — не со зла, а из инженерной привычки не доверять данным без перекрёстной сверки.

— Ещё вопрос, — сказал я. — Сколько людей у Джерека всего? Ты говорил «параноик, но не дурак» — значит, оценивал численность. Назови цифру.

— Человек тридцать, может, чуть больше, — сказал капитан без запинки.

— Аурек, сверь с тем, что накопал Астро из бортовых журналов Ренко, — попросил я.

— Секунду, — отозвался Аурек, явно листая архив. — С удовлетворением: Совпадает почти точно, разница в два человека — видимо, естественная убыль за месяц с последнего совместного рейда. Капитан, поздравляю, соврал минимально или вообще не соврал. Редкий для вашей профессии случай.

— Я говорил — посредственный лгун, — заметил капитан. — Не безнадёжный.

— А сам Джерек — что за человек, если отбросить параноидальность? — спросил я, решив выжать из капитана максимум, пока тот был расположен к сотрудничеству. — Мне нужно понимать, с кем предстоит разговаривать после штурма, а не только сколько у него оружия.

Капитан на секунду задумался, будто взвешивая, насколько подробным должен быть ответ.

— Расчётливый, — сказал он наконец. — Не жестокий ради жестокости, скорее — прагматичный до костей. Слышал, как он однажды отпустил пленника без выкупа просто потому, что содержание того обходилось дороже потенциальной выгоды. Чистая бухгалтерия вместо принципов.

— Деловито: Полезная деталь, — заметил Аурек. — Прагматик обычно предсказуемее фанатика. С прагматиком можно договориться на языке цифр, а не на языке принципов, которые не имеют фиксированной цены.

Разговор ненадолго прервался, пока Аурек координировал коррекцию курса, но, стоило нам снова выйти на прежнюю траекторию, я не удержался от ещё одного вопроса, вертевшегося в голове с самого начала перелёта.

— А что вообще происходит с флотом после того, как мы его берём? — спросил я. — Мы уже тащим за собой захваченный YV-929 с прошлой базы. Если так пойдёт дальше, через месяц у меня будет собственная эскадрилья вместо одного корабля.

— Филосовски: Уже есть, формально, — заметил Аурек. — Три корабля — это, по любым военным меркам, эскадрилья, пусть и скромная. Вопрос лишь в том, готов ли ты признать себя её командиром, а не просто человеком, к которому она случайно прибилась.

— Не уверен, что готов, — признался я. — Но, кажется, придётся привыкать быстрее, чем хотелось бы.

— Деловито: Привыкание — процесс неизбежный, вне зависимости от готовности, — заметил Аурек. — Могу засвидетельствовать на собственном примере: неделю назад я тоже не был готов узнать, что мой хозяин прожил дюжину чужих жизней. Тем не менее, как видишь, справляюсь.

— Кстати, раз уж заговорили о привыкании, — сказал я, воспользовавшись паузой, — есть мысль на будущее, ещё сырая. При абордаже мы всегда рискуем временем на стыковку — а что, если десантировать HK или DUM напрямую, минуя необходимость швартоваться борт к борту?

— С заинтересованным вниманием: Продолжай, — сказал Аурек. — Звучит как начало очередной твоей авантюры, а я, признаться, успел соскучиться по ним за последние спокойные часы полёта.

— Пока не додумал до конца, — признался я. — Просто откладываю мысль на потом, чтобы не забыть, когда будет время сесть и посчитать как следует.

— Деловито: Записываю в раздел «будущие головные боли Аурека», — сказал дроид. — Учитывая твою статистику, раздел этот уже не резиновый.

На середине перелёта сенсоры вдруг выдали короткий, но неприятный писк — Астро тревожно затрещал целой очередью сигналов.

— Что там? — спросил я, уже привычно напрягаясь.

— С лёгкой тревогой: Астро говорит, скачок в показаниях гипердвигателя на втором YV-929, — перевёл Аурек. — Ложная тревога либо начало реальной проблемы, сходу не разобрать.

— Заглушить двигатель, перейти на вторичный, диагностику — потом, на земле, — распорядился я. — Время сейчас важнее перфекционизма.

— Уже делаю, — отозвался Аурек. — Кстати, для протокола: Астро утверждает, что предупреждал о состоянии этого движка ещё три дня назад. Скромно упоминаю это не для того, чтобы позлорадствовать, а из принципа исторической точности.

— Занеси в протокол, что я впечатлён его прозорливостью, — сказал я. — И тем, что ты, оказывается, умеешь передавать чужое злорадство настолько нейтральным тоном.

— Профессиональная гордость, — согласился Аурек. — Работаю над этим годами.

Пока техническую заминку устраняли, я разложил на коленях последний сухпаёк с трофейного YV-929 и задумчиво изучал этикетку с составом. Идея созрела ещё раньше: если у пиратов на новой базе капитальные стены — а судя по тому, что рассказал капитан о старом республиканском гарнизоне, так и будет, — воевать с ними в лоб — плохая идея, а вот выкурить — вполне рабочий план. В буквальном смысле.

— Аурек, — сказал я, не отрываясь от чтения состава, — сколько у нас на складе чистящих средств с дроидов-уборщиков?

— С любопытством: Достаточно, чтобы вымыть весь Корусант. А что, придумал новый рецепт?

— Придумал применение диплому, — сказал я. — Три года изучал химию процессов не для того, чтобы потом варить кофе.

— Скептически: Уточни на будущее, пожалуйста: у тебя дипломов было несколько, и один из них точно не химический. Хочу заранее знать, какой из них ты вспомнишь следующим — на случай если это окажется диплом по управлению государством.

— Второй тоже был инженерный, не переживай, — сказал я. — Автоматизация процессов. Тут, можно сказать, тот же принцип: вход, реакция, управляемый результат на выходе.

— С сомнением: Звучит подозрительно похоже на то, что говорят перед взрывом лаборатории.

— Обычно да, — согласился я. — Но у нас лаборатория одноразовая. Сожгут — не жалко.

Аурек издал звук, похожий на смех, если бы у синтезатора голоса такая функция вообще предполагалась.

— С весёлым злорадством: Люблю, когда планы такие честные.

— В следующий раз, будь добр, подсказывай факт из позапрошлой жизни заранее, — добавил он уже почти без иронии. — Военный аналитик или мастер меча решили бы вопрос быстрее, чем инженер на пенсии с сухпайком в руках.

— Военный аналитик решал бы вопрос бомбой посерьёзнее, а мастер меча вообще не отходил бы от казармы дальше длины клинка, — заметил я. — У каждой профессии свой инструмент. У меня, как назло, лабораторный.

— С деловитым удовлетворением: Логично. Раз уж эта тайна теперь только моя, буду пользоваться ею на полную — подбирать подходящего специалиста под каждую задачу, как из каталога.

## Посадка

Диспетчер базы отозвался лениво, с той характерной хрипотцой человека, который слушает музыку вполуха и работу — тоже вполуха.

— Кто на связи?

— Свои, — сказал капитан в гарнитуру, и голос его прозвучал ровно настолько убедительно, чтобы сойти за уставшего после рейда пирата. — Тащим приз, посадку дай на дальнюю площадку, у нас груз шумный.

Пауза на другом конце получилась длиннее, чем всем нам хотелось бы.

— А голос у тебя какой-то другой, — заметил диспетчер. — Простыл, что ли?

Я видел, как у капитана на секунду свело челюсть.

— Три дня без сна, — ответил он, не сбившись с тона. — Груз доставался с боем. Хочешь — приходи сам груз принимать, я тебе с удовольствием передам микрофон.

— Ла-адно, не обижайся, — миролюбиво протянул диспетчер. — Грув. Заходи.

Не успели мы толком выдохнуть, как канал щёлкнул снова.

— Слышь, — добавил диспетчер, — а Ренко в курсе, что вы к нам летите? Джерек не любит, когда без предупреждения.

— Он в курсе, — сказал капитан, не моргнув. — Связь у нас была ещё на подлёте к его сектору, обещал сам предупредить твоего. Видимо, забыл, у него сейчас забот хватает.

— Похоже на него, — хохотнул диспетчер и отключился.

— Одобрительно: А ты можешь, когда хочешь, — заметил Аурек. — Жаль, что мотивация у тебя работает только под наручниками.

— Уточняюще: Слово «Грув» — это код или просто их манера речи? — деловито спросил я, больше для собственной базы знаний, чем по необходимости.

— Просто манера, — сказал капитан. — Кодовых слов у них два, и оба я, по счастью, не знаю. Раньше не спрашивали — значит, сегодня повезло.

Мы зашли на посадку тремя кораблями сразу — и с площадки было прекрасно видно всё пиратское хозяйство: два CR-70, один CR-90, ещё четыре YV-929 и целый парк истребителей — двенадцать Z-95 и шесть «Кортиков» соробуубовской сборки, ровными рядами, как на параде.

— Внушительный гараж, — заметил я. — У них тут что, флот или коллекция?

— С иронией: Особая гордость нищеброда. Ворованное всегда выглядит внушительнее, если не считать, чего это стоило прежнему владельцу.

— Мы правда сможем утащить всё это? — спросил я, оглядывая ряды кораблей ещё раз, уже с чуть большим сомнением. — Восемнадцать истребителей — не мелочь, которую можно просто закинуть в багажник.

— С деловитой прямотой: Разберёмся с логистикой после штурма, — сказал Аурек. — Приоритет сейчас — нейтрализовать угрозу, а не заниматься инвентаризацией трофеев, которые ещё нужно захватить.

— Разумно, — согласился я. — Просто не хочу в итоге обнаружить, что мы захватили больше, чем способны увезти.

— С сухим утешением: Такая проблема, по крайней мере, приятнее противоположной, — заметил Аурек.

— А дежурная пара истребителей, о которой говорил капитан? — спросил я, оглядывая ряды кораблей.

— Вижу двоих на дальнем краю площадки, с подогретыми соплами, — отозвался Аурек. — Судя по тепловому следу, экипажи внутри, но не в кабинах — курят где-то рядом. Беспечность, за которую хочется сказать спасибо.

Едва опоры коснулись площадки, HK-24 посыпались из грузовых отсеков и рванули к стоянке — не к базе, а именно к кораблям, привычно и деловито, как бригада угонщиков, которой заплатили заранее. Действовали не скопом, а парами: пока один прикрывал открытый участок площадки, второй уже работал с люком.

— Докладывающе: Седьмой и Девятый на позиции у дежурных истребителей, — сообщил Аурек в общий канал. — Экипажи обнаружены снаружи, у топливной колонки. Раздражённо: Курят вредную дешёвую смесь, судя по запаху с термодатчиков. Работаем.

Короткая возня, два глухих хлопка парализаторов — и с докладом всё было ясно без слов.

Часть стоявших кораблей оказалась заперта, а внутри двух нашлись заспанные вахтенные, не ждавшие визитов среди ночи. С этими не разговаривали через интерком — заряд на петли люка, доля секунды, и в открывшийся проём летел светошумовой цилиндр. Вспышка, грохот, а следом — сами HK, входя не гуськом, а веером, каждый сразу в свой сектор тесной кабины, стволы то вверх, то вниз, углы перекрыты ещё до того, как у вахтенных внутри переставало звенеть в ушах. Ослеплённые, оглушённые, они даже не успевали понять, что произошло — парализующий болт в упор решал всё остальное быстрее, чем кто-либо из них дотягивался до оружия.

Астромехи катились следом за штурмовыми парами, с ходу вгрызаясь разъёмами в бортовые компьютеры захваченных судов.

— С удовлетворением: Взял, взял, взял, — комментировал Аурек за каждый захваченный корабль, будто вёл счёт в игре. — Восемнадцать истребителей на земле, и ни один даже не пикнул тревогой. Немного обидно за них, если честно.

Астро выдал протяжную серию сигналов, явно довольную собой.

— Переводя, не без гордости за коллегу: Астро говорит, что уже нашёл в бортовом журнале одного из корветов список смен охраны на казармах, — перевёл Аурек. — С восторгом: Оказывается, ночью там дежурит меньше народу, чем я рассчитывал. Наши шансы только выросли.

— А что-нибудь ещё интересное в журналах? — спросил я на всякий случай.

— Есть кое-что, — сказал Аурек, и тон его чуть изменился — не эмоционально, конечно, а по темпу. — С сухим предупреждением: Грузовые декларации на «живой товар». Партия готовится к отправке в ближайшие дни. Судя по накладным, груз ещё на базе, в складском ангаре номер два.

Я на секунду замолчал, впитывая эту деталь. Что-то внутри — не холодная инженерная часть, а та, что до сих пор помнила себя человеком, растившим пятерых детей, — отреагировала быстрее и острее, чем я готов был признать вслух.

— Сколько человек, по декларации? — спросил я.

— С деловитой точностью: Двадцать три позиции, — сказал Аурек. — Формулировка документа, а не моя, для протокола — я нахожу подобную терминологию применительно к разумным существам столь же отвратительной, сколь и ты, вне зависимости от отсутствия у меня биологических реакций на подобные вещи.

— Значит, у нас появилась ещё одна причина не затягивать, — сказал я. — Позже вернёмся к этому. Сначала — казармы.

## Штурм

Пираты опомнились быстро — высыпали из казарм с оружием, явно рассчитывая пробиться к своим кораблям, пока чужие не разобрались в управлении. Не успели: их встретил шквал огня — сначала с турелей захваченных YV-929, потом и с уже взломанных астромехами скорострельных установок корветов. HK на турелях били короткими сериями по два-три импульса, а не сплошным потоком — экономили заряд батарей и явно не хотели зацепить рикошетом собственные же трофейные корабли.

— С сожалением: Быстро учатся. Уже сообразили, что снаружи хуже, чем внутри. Жаль, ошибаются, — заметил Аурек, наблюдая, как оставшиеся в живых пираты откатываются обратно к казармам.

— Сколько их там осталось, по оценке? — спросил я.

— По списку смен от Астро — человек тридцать пять. Минус те, кого уже уложили турели, — прикидочно двадцать пять — двадцать восемь, — деловито ответил Аурек. — Плюс главарь, который, по слухам капитана, параноик и наверняка сидит в самом дальнем и укреплённом углу.

Прежде чем переходить к казарме, я решил попробовать вариант подешевле.

— Аурек, выведи меня на общий канал базы, — сказал я. — Попробуем сначала предложить им сдаться. Хуже не будет.

— С скепсисом: Смею предположить, что будет, — заметил Аурек, но канал открыл.

— Внимание тем, кто засел в казарме, — сказал я в микрофон. — Ваш главарь взят, флот захвачен, выхода нет. Сдавайтесь, и обойдётся без жертв с обеих сторон.

Ответом стал грубый смех и одна фраза, произнесённая явно не для переговоров:

— Иди-ка ты знаешь куда, джедайская образина! У нас тут припасов на месяц, а у тебя терпения хватит на день!

— Ну что ж, — сказал я, отключая канал. — Хотя бы предложил.

— С философским смирением: Я, признаюсь, был почти уверен, что переговоры не сработают, но приятно ошибаться в оценке собственного пессимизма настолько редко, — заметил Аурек.

Казармы оказались старым республиканским гарнизоном — стены толщиной с бункер, оставшиеся ещё с войны с Дартом Реваном. Штурмовать такое в лоб — трата времени и HK-юнитов, а у меня как раз созрел рецепт получше.

— Предлагаю не разменивать HK на штурмовку бункера, рассчитанного держать республиканский гарнизон, — сказал я. — У меня есть план понежнее.

— С предвкушением: Твой химический план? Только не говори, что снова будешь готовить его лично — в прошлый раз запах стоял такой, что даже я порадовался отсутствию обонятельных сенсоров.

— Именно, — сказал я, вскрывая ещё три сухпайка и сливая в найденную флягу чистящий концентрат с уборочных дроидов. Добавил кое-что из корабельной аптечки для верности и как следует взболтал.

— С любопытством: Технический вопрос. Ты сейчас готовишь оружие массового поражения или салат? — уточнил Аурек, наблюдая за процессом с интересом лаборанта на защите диплома.

— И то, и другое, если разбираться в пропорциях, — ответил я, вставляя в горлышко пропитанную маслом тряпку. — Раздай HK, пусть поджигают и закидывают в бойницы. По одной фляге на амбразуру, не жалеть.

— А если у них там противогазы? — деловито уточнил Аурек. — Капитан упоминал, что Джерек параноик. Параноики иногда запасаются такими вещами.

Я на секунду задумался.

— Тогда добавим слёзоточивого из аптечек погуще и подождём немного дольше, — сказал я. — Если и это не поможет — будем штурмовать по старинке, но хотя бы не с самого начала. Раздай.

— С удовольствием: Обожаю, когда наука встречается с хозяйством. Знал бы твой прежний диплом, куда его применят, — заметил дроид, забирая готовые «гостинцы» с видом сомелье, оценивающего букет.

HK разошлись вдоль стен казармы ровной цепью — каждый к своей амбразуре, синхронно, будто отрепетировали заранее. Подожгли тряпичные фитили от собственных термогенераторов и забросили горящие фляги внутрь одним слитным движением, без замаха, будто закидывали мусор в утилизатор.

— Доклад: Заброс произведён, — сообщил Аурек через минуту. — С интересом: Судя по звукам, противогазов там всё-таки не нашлось. Или нашлись, но не на всех.

Пока казарма наполнялась дымом, один из HK, прикрывавший угол здания, вдруг рухнул на колено — точный выстрел из окна второго этажа задел сервопривод в бедре.

— Восьмой ранен, — доложил Аурек, без тревоги, но чуть быстрее обычного. — Не критично, но подвижность снижена.

— Прикрыть его, эвакуировать, добить огневую точку, — распорядился я.

— Уже, — отозвался Аурек. — С удовлетворением: Точка молчит. Восьмой ворчит, что это не считается серьёзным ранением, и требует продолжения дежурства. Упорный экземпляр, весь в своего создателя.

Ещё один из HK, обходивший здание с тыльной стороны, доложил о попытке нескольких пиратов вырваться через технический выход, не отмеченный на первоначальной схеме.

— Доклад: Пятеро прорываются через грузовой люк с восточной стороны, — сообщил он. — Задымление туда почти не дошло, действуют осознанно, не в панике.

— Перехватить, живыми, если получится без риска, — распорядился я. — Пятеро при памяти лучше, чем пятеро трупов — вдруг знают что-то о складе номер два сверх того, что уже сказал капитан.

Короткая стычка у грузового люка обошлась без потерь с нашей стороны — двое пиратов попытались отстреливаться, остальные сдались сразу же, увидев, с чем именно им предстоит иметь дело.

— Доклад: Один из сдавшихся утверждает, что знает про запасной канал связи, не отмеченный в захваченных документах, — доложил HK, руководивший захватом группы. — Предлагает обменять информацию на снисхождение.

— С деловитым скепсисом: Классический торг отчаявшегося, — заметил Аурек. — Хотя проверить стоит — цена ошибки в данном случае невелика.

— Возьмите его отдельно от остальных, разберёмся после основного штурма, — распорядился я. — Если информация подтвердится — снисхождение обсудим. Если соврал — будет тем же, что и остальные.

Через десять минут после доклада HK о выполнении из щелей повалил белёсый дым, а следом полезли, надсадно кашляя и матерясь, пираты — размазывающие слёзы, сопли и остатки боевого духа по лицу. HK их методично глушили и упаковывали — штабелями, без разбора, парализующим болтом в спину каждому, кто ещё держался на ногах достаточно уверенно, чтобы представлять опасность.

Наблюдая за этой сценой с орбиты — точнее, с площадки перед казармой, куда я подошёл лично, чтобы своими глазами увидеть результат собственной химической авантюры, — я поймал себя на мысли, что метод, который ещё месяц назад показался бы мне отвратительным, теперь воспринимается почти буднично. Не потому что стал менее отвратительным по сути, а потому что я, судя по всему, менялся быстрее, чем успевал это замечать.

— С лёгким сожалением: Даже не пришлось стрелять. Хотя признаю, результат по-своему эффектнее выстрела, — заметил Аурек.

— А главарь? — спросил я. — Джерек среди этих кашляющих счастливчиков?

Пауза — Аурек явно сверялся со сканерами по всему периметру казармы.

— Не вижу, — сообщил он наконец. — Разочарованно: Судя по всему, у параноиков даже кабинеты параноидальные — отдельная комната, отдельная вентиляция. Дым туда явно не дошёл.

— Тогда туда — отдельно и осторожно, — сказал я. — Аурек, возьми двоих, зайдите через вентиляцию, раз она у него настолько отдельная. Если сдаётся сам — берём живым, разговорчивым он нам нужнее мёртвого героя.

— С энтузиазмом: Люблю задания с формулировкой «осторожно». Так приятно, когда тебе доверяют думать самому.

Спустя четверть часа доклад пришёл сухой и деловитый: главарь действительно сидел в укреплённом кабинете с независимой вентиляцией, но сдался, едва увидел в проёме дуло плазменной винтовки — параноики, как оказалось, умеют быть на удивление практичными, когда речь заходит о собственной шкуре.

Пока Джерека вели на допрос, один из HK, обыскивавших его кабинет, наткнулся на находку, показавшуюся достаточно интересной, чтобы прервать доклад отдельным сообщением.

— Доклад: В кабинете главаря обнаружен сейф, вмонтированный в стену за декоративной панелью, — доложил HK. — Заперт кодовым замком, попытки вскрыть силой рискуют повредить содержимое.

— А что вообще в кабинете, кроме сейфа? — уточнил я. — Параноики обычно окружают себя не только деньгами, но и информацией.

— Доклад: Полный архив переписки за последние три года, включая контакты с несколькими бандами за пределами известного нам списка, — добавил тот же HK. — Астро уже копирует данные, объём внушительный.

— Удовлетворенно: Хороший улов ещё до начала допроса, — заметил Аурек. — Если Джерек вёл записи так же аккуратно, как одевался, у нас будет куда больше материала, чем обычно даёт устный допрос.

— Деловито: Хороший повод начать допрос именно с этого вопроса, а не откладывать на потом, — заметил Аурек, когда мы уже направлялись к отсеку, где ждал Джерек.

## Допросы

Джерек оказался человеком лет пятидесяти, сухим и подчёркнуто аккуратным — даже в плену умудрился сохранить какую-то нездоровую опрятность, будто одежда и щетина были последним, что оставалось под его контролем.

— Как вы вообще стали пиратом? — спросил я, прежде чем перейти к делу. — Вы не производите впечатления человека, начинавшего карьеру с абордажей.

Джерек чуть удивлённо приподнял бровь — видимо, не ожидал подобного вопроса от того, кто минуту назад держал его под конвоем. Пауза перед ответом тоже показалась мне красноречивой — не колебание лжеца, а просто усталость человека, которому давно не приходилось рассказывать собственную историю кому-либо, кроме самого себя по ночам.

— Инженер-технолог на верфи Кореллии, — сказал он. — Двадцать лет проектировал грузовые модули для легальных перевозчиков, пока верфь не выкупила крупная корпорация и не сократила половину штата ради экономии на пенсионных отчислениях. В сорок пять лет с репутацией «слишком дорогого специалиста» найти легальную работу оказалось сложнее, чем я предполагал.

— С сухим замечанием: Ещё один инженер, ушедший в криминал от корпоративной неблагодарности, — заметил Аурек, судя по интонации, адресуя эту реплику скорее мне, чем Джереку. — Начинаю подозревать, что инженерное образование в этой галактике — фактор риска само по себе.

— Твой коллега с прошлой базы уже всё рассказал, — начал я, садясь напротив. — Счета, контакты, схему сбыта. Мне нужно то же самое от тебя, только быстрее, потому что время у меня уже не то, что было неделю назад. И для начала — код от сейфа в твоём кабинете.

Джерек поморщился — судя по всему, эта деталь была ему особенно неприятна.

— Семь-два-девять-четыре, — сказал он после короткой заминки. — Личные сбережения, не связанные с бандой напрямую. На случай, если однажды придётся исчезать быстро и без предупреждения даже своих же людей.

— С сухим комментарием: Параноидальная предусмотрительность себя оправдала лишь частично — исчезнуть быстро вы, положим, планировали, а вот от нас скрыться не вышло, — заметил Аурек.

— Вы уже взяли Ренко? — спросил Джерек, и в голосе прозвучало что-то похожее на нервный интерес, а не страх.

— Обезглавили его лично, — коротко заметил Аурек. — В буквальном смысле.

Джерек сглотнул, но быстро взял себя в руки — параноики, видимо, привыкли к плохим новостям заранее.

— Тогда чего вы тянете, — сказал он. — Счета на Ансион и Нар-Шаддаа, коды в моём датападе, который вы уже наверняка нашли. Что вам ещё нужно?

— Список ваших совместных операций с бандой Ренко, — сказал я. — В частности — по рабам. Кому продавали, через кого, какими маршрутами. И начнём с того, что лежит у вас на складе номер два прямо сейчас.

Джерек впервые за разговор замолчал дольше секунды.

— Откуда вы про склад... — начал он, но осёкся сам.

— С терпеливым ожиданием: Обычно на этом этапе наступает укол, — вежливо напомнил Аурек. — Могу подождать, но не долго — мне скучно.

— Партия готовилась к отправке через два дня, — быстро сказал Джерек. — Двадцать три человека, колонисты с приграничного мира, название вам ничего не скажет, слишком маленькая точка на карте, чтобы её кто-то защищал. Хаттский посредник на Нар-Шаддаа, кличка Вурр, должен был принять груз через перевалочную станцию.

— Через ту же станцию, что и Ренко? — уточнил я.

— Через ту же, — подтвердил Джерек. — Мы, можно сказать, делили логистику. Дешевле для обоих.

— Скептически: Как удобно — самая грязная часть работы оказывается общей, — заметил Аурек. — Никто не виноват в одиночку, все виноваты по чуть-чуть.

— Мир вообще устроен удобно для тех, кто умеет вовремя не знать лишнего, — сухо ответил Джерек, и в этой фразе, признаю, было что-то узнаваемое — я сам когда-то придерживался похожей философии по отношению к корпоративным контрактам.

— Ты видел этих людей лично? — спросил я. — Или, как Ренко, предпочитал не пачкать руки самим товаром?

— Видел, — сказал Джерек без особой охоты. — Смотрел, как заводили в трюм. Если вам важно моё оправдание — мне это не нравилось. Просто нравилось больше, чем нищета.

— Не важно, — сказал я. — Мне важны координаты и список причастных, а не твоё внутреннее равновесие.

— А что будет со мной после того, как я всё расскажу? — спросил Джерек, впервые за разговор позволив себе прямой вопрос о собственной судьбе.

— Зависит от того, окажется ли твоя информация настолько полезной, насколько ты сам, видимо, надеешься, — сказал я. — Полезные люди живут дольше бесполезных. Простое правило, которое я стараюсь соблюдать без исключений.

Джерек кивнул, будто эта формулировка его вполне устроила — не обещание, а честная, пусть и холодная, оценка шансов. Что-то в этом коротком, лишённом иллюзий кивке напомнило мне капитана первого захваченного YV-929 — ещё один прагматик, выбравший сотрудничество не из благородства, а из трезвого расчёта на собственное выживание.

С остальными пленными офицерами разговор пошёл быстрее — Джерек оказался практичным человеком и, судя по всему, успел внушить подчинённым, что торговаться с победителем бессмысленно.

Одна из офицеров, женщина с обожжённой в каком-то давнем бою половиной лица, назвалась Вейрой и рассказала свою историю без особых просьб — просто чтобы заполнить паузу перед уколом.

— Служила у хаттов охранником на плантациях лет пять, — сказала она. — Насмотрелась там на такое, что решила: лучше самой возить рабов, чем охранять тех, кого возят другие. Где-то в середине карьеры логика испортилась, не спорю.

— Занятная эволюция морали, — заметил Аурек. — С любопытством: От охраны рабства до организации рабства — впечатляющий карьерный рост.

— Не путайте карьерный рост с деградацией, — огрызнулась Вейра, но без особого запала. Аурек хмыкнул синтезатором, явно оценив резкость ответа, но благоразумно не стал развивать тему дальше.

— А что случилось с лицом? — спросил я, хотя вопрос этот не имел отношения к делу.

— Пожар на плантации, — сказала она коротко. — Рабы подожгли барак охраны в отместку за что-то, о чём я предпочитаю не вспоминать вслух. Половина лица — не самая большая цена, которую там платили за подобные вещи, с обеих сторон.

— И после этого вы решили, что возить рабов — лучше, чем их охранять? — уточнил я, не скрывая недоумения.

— После этого я решила, что хочу быть на стороне, которая получает деньги, а не на стороне, которая горит заживо в бараке, — сказала Вейра прямо. — Не самый благородный вывод, согласна. Но честный.

— С философским замечанием: Странная честность — признавать себя трусом вместо того, чтобы придумать оправдание получше, — заметил Аурек.

— Трусость и здравый смысл иногда неотличимы друг от друга, — огрызнулась Вейра. — Спросите своего хозяина, он вроде бы разбирается в вопросах выживания получше большинства.

Я не стал комментировать это замечание — отчасти потому что не нашёл, что возразить, отчасти потому что сама мысль показалась мне неожиданно близкой к истине.

У неё нашли скромный счёт — чуть больше тысячи кредитов, отложенных, по её словам, «на нормальную старость подальше от всего этого».

Второй офицер, молчаливый мужчина с военной выправкой, отзывался только на позывной Кайдо и на прямые вопросы о деньгах отвечал односложно, зато разговорился, стоило спросить о прошлом.

— Дезертировал из республиканской армии на третьем году службы, — сказал он. — Не из трусости — из принципа. Приказали зачистить колонию контрабандистов, среди которых были и дети. Я отказался. Меня разжаловали и чуть не расстреляли за нарушение приказа, а тех, кто выполнил приказ, наградили. С тех пор республиканской справедливости не доверяю принципиально.

— С сочувствием, редким для меня: Понимаю мотивацию, но не разделяю выбор способа с ней бороться, — заметил Аурек. — Пиратство — странная форма протеста против несправедливости.

— Пиратство хотя бы честное в своей нечестности, — ответил Кайдо. — Республика лжёт себе, что она справедлива. Мы хотя бы знаем, кто мы.

— А колонисты на складе номер два тоже знают, кто вы? — спросил я. — Или это уже за пределами твоего принципа?

Кайдо посмотрел на меня долго, но ответить не нашёл чем — и это, по-своему, было честнее любого оправдания.

— Тот приказ, что вы отказались выполнять, — сказал я, помолчав, — что случилось бы с этими детьми, если бы вы его выполнили?

— Погибли бы вместе с контрабандистами, — сказал Кайдо тихо. — Ни в чём не повинные, просто оказавшиеся не в том месте.

— А дети на складе номер два — они хотя бы живы, — заметил я. — Что не делает вашу нынешнюю работу менее отвратительной, но, по крайней мере, объясняет, почему вы сами не находите, что ответить.

Я невольно вспомнил Виза Колари и его окоп на брошенной планете — ещё одну историю о людях, которых бросила система, обязанная их защищать. Кайдо долго молчал, глядя на собственные руки, скованные наручниками.

— Забавно, — сказал он наконец. — Двадцать лет в армии учили меня, что есть правильные приказы и неправильные, и что разница между ними очевидна, если у тебя есть хоть немного совести. Оказалось, что различать легко только со стороны. Изнутри собственной жизни любое решение находит себе оправдание, даже самое паршивое.

— С сухим замечанием: Философское наблюдение для человека, только что признавшего собственное соучастие в работорговле, — заметил Аурек.

— А что мне остаётся, — сказал Кайдо без всякой обиды в голосе. — Признавать очевидное — единственное, что у меня осталось от армейской выучки.

Последним привели молодого парня по имени Тобб — интенданта склада, отвечавшего за учёт «товара». Он не пытался геройствовать и не пытался разжалобить, просто устало перечислял цифры, как человек, который слишком долго был функцией, а не личностью.

— Двадцать три человека в третьем ангаре, — сказал он, не дожидаясь укола. — Вода и еда есть на два дня, потом заканчивается. Я не решал, кого брать и кого продавать, только считал.

— Кто-то из них ранен, болен? — спросил я, уже без прежней отстранённости.

— Двое детей, остальные взрослые. Здоровы, насколько я знаю. Мы их не портим — товар с изъяном дешевле.

Формулировка резанула сильнее, чем весь предыдущий разговор вместе взятый. Я поймал себя на том, что вспоминаю собственных детей и внуков — не потому что ситуация напрашивалась на сравнение, а потому что контраст оказался слишком резким, чтобы его не заметить.

— Как вы вообще оказались в этом деле? — спросил я, всё ещё пытаясь понять, что заставляет человека настолько буднично рассуждать о живых людях в терминах товарной ценности.

— Бухгалтер по образованию, — сказал Тобб. — Обанкротившаяся торговая контора, безработица, предложение Джерека вести учёт — без уточнения, учёт чего именно. К тому времени, как понял, что именно считаю, увольняться было уже страшнее, чем оставаться.

— Страшнее чего? — уточнил я.

— Тех, кто знает слишком много и хочет уйти, — сказал Тобб просто. — Не героическое оправдание, знаю. Но честное.

Последней, кого привели уже почти к вечеру, оказалась пилот одного из истребителей — молодая женщина с обритой наголо головой и татуировкой в виде звёздной карты на затылке, представившаяся просто Никс.

— Из наёмных, — уточнила она, прежде чем я успел спросить. — Не из постоянного состава банды. Джерек нанимал меня и ещё троих пилотов на конкретные операции, оплата сдельная.

— С деловитым интересом: Занятная деталь — наёмные пилоты в составе оседлой пиратской банды, — заметил Аурек. — Обычно подобные структуры предпочитают постоянный, полностью подконтрольный состав.

— Джерек экономил, — пояснила Никс. — Постоянному пилоту нужно платить даже в простое между операциями. Наёмному — только за фактический вылет. Расчётливый тип, ваш пленник.

— Кто ещё из наёмных, кроме тебя? — спросил я.

— Трое, — сказала она. — Двое погибли при штурме, третий, подозреваю, сейчас в одном из ваших трюмов вместе с остальными рядовыми.

— С уточняющим тоном: Это меняет расчёт по составу банды, если у Джерека была практика привлекать сторонних специалистов, — заметил Аурек. — Стоит выяснить, есть ли у него контакты для подобного найма на будущее — возможно, та же сеть используется и другими бандами по соседству.

Счёта у Никс не нашлось вовсе — сдельная оплата, по её словам, «уходила быстрее, чем приходила», а откладывать на чёрный день не было ни привычки, ни, судя по всему, особого смысла в её понимании собственного будущего.

— Что планировала делать дальше, если бы не мы? — спросил я напоследок, скорее из любопытства, чем по необходимости допроса.

— Найти следующий контракт, — сказала она пожав плечами. — Пилоты моего профиля не засиживаются без работы надолго, была бы репутация. Хотя, полагаю, теперь придётся пересматривать планы.

— С деловитым замечанием: Как выяснится через несколько часов, пересматривать планы придётся не в худшую сторону, — заметил Аурек, явно уже предвкушая собственное предложение о найме, которое я ещё не успел озвучить вслух.

## Пленники склада

Ангар номер три оказался обычным грузовым помещением, наспех переоборудованным под то, для чего он никогда не задумывался — с решёткой поперёк дальней стены и парой ведер вместо всего остального.

Люди внутри при виде HK в дверях отпрянули к стене — привычка, наработанная явно не за один день плена.

— Мы не пираты, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не пугающе. — Ваш конвой захвачен. Вы свободны.

Тишина держалась несколько секунд, потом её нарушил мужчина средних лет, вышедший чуть вперёд остальных.

— Свободны — куда? — спросил он не враждебно, а по-настоящему растерянно. — У нас ни кораблей, ни денег, ни дома — колонию, откуда нас забрали, эти же пираты и разорили заодно.

Я не сразу нашёл, что ответить, — вопрос был справедливым и совершенно не входил в план, составленный на подлёте.

— Довезём до ближайшего нейтрального узла с представительством Республики, — сказал я наконец. — Дальше — на ваше усмотрение, но хоть будет из чего выбирать.

— Прагматично: На борт лишних двадцать три пассажира — придётся пересчитать провизию и места, — заметил Аурек. — Не возражение, просто для протокола планирования.

— Значит, пересчитывай, — сказал я. — Это не тот случай, где я готов экономить на местах.

Женщина, прижимавшая к себе одного из детей, о которых говорил интендант, посмотрела на меня с недоверием, которое я, признаться, счёл более чем заслуженным после всего, что она успела повидать.

— Почему вам вообще есть до нас дело? — спросила она тихо. — Обычно джедаи разбираются с политикой, а не с грузовыми ангарами на краю галактики.

— Наверное, потому что я недавно на этой должности, — сказал я, — и ещё не выучил, куда мне положено смотреть, а куда — нет.

Ответ вышел честнее, чем я планировал, — и она, судя по чуть смягчившемуся выражению, это почувствовала. Впрочем, честность далась мне легко именно потому, что альтернатива — уверенный, отрепетированный ответ о джедайском долге — потребовала бы куда больше усилий, чем я готов был вложить в разговор посреди дымящихся руин чужой трагедии.

— А что будет с теми, кто нас держал? — спросил мужчина, заговоривший первым. — С Джереком, с остальными?

— Допрошены, — сказал я. — Дальнейшая судьба зависит от того, насколько они окажутся полезны живыми.

— Полезны, — повторил мужчина с горечью. — Занятное слово для описания людей, продававших нас как груз.

— Не буду оправдываться перед вами за собственные решения, — сказал я. — Скажу только, что мёртвый Джерек не приведёт нас к остальным звеньям этой цепочки, а живой — может. Выбор между чистой совестью и практической пользой я уже сделал, и не в первый раз за последнюю неделю.

Мужчина не ответил, но и не стал спорить дальше — видимо, счёл честность более ценной валютой, чем удобное согласие. Иногда молчание — самое искреннее из возможных согласий, даже если сам говорящий пока не готов это признать вслух.

Пока шла погрузка освобождённых колонистов на борт, ко мне подошла девочка лет десяти — та самая, судя по всему, о которой упоминал интендант Тобб, — и спросила напрямик, без взрослой дипломатичности.

— А вы правда джедай? — спросила она, разглядывая меня с неприкрытым любопытством. — У джедаев же должен быть учитель. Где ваш?

Вопрос застал меня врасплох сильнее, чем любой из вопросов взрослых пленных за весь день.

— Не знаю, — признался я честно. — Пока справляюсь без учителя. Возможно, придётся найти, если и дальше собираюсь делать это правильно, а не просто на инстинктах.

— С деловитым добавлением: Я бы предложил себя на эту роль, — вставил Аурек, стоявший неподалёку, — но подозреваю, что моя компетенция в вопросах Силы ограничивается умением стрелять в тех, кто злоупотребляет ею неправильно.

Девочка хихикнула — первый по-настоящему беззаботный звук, что я слышал от кого-либо из освобождённых колонистов за весь день, — и убежала догонять мать, уже поднимавшуюся по трапу.

— С неожиданной мягкостью в тоне: Хороший ответ, кстати, — заметил Аурек, когда она отошла достаточно далеко, чтобы не услышать. — Честность вместо удобной лжи о всезнающем джедае. Начинаю подозревать, что это становится твоей отличительной чертой.

— Или просто у меня плохо получается врать детям, — сказал я. — Что, полагаю, тоже неплохая черта для человека в моём нынешнем положении.

— Филосовски: Хотя, подозреваю, рано или поздно тебе придётся научиться хотя бы дипломатичным полуправдам, — заметил Аурек. — Не всякая аудитория настолько снисходительна к честности, как десятилетняя девочка.

— Тогда будем считать это отложенной проблемой, — сказал я. — Как и десант через капсулы, и с полдюжины прочих вещей, которые я откладываю на потом за последние две недели.

## Трофеи

К вечеру, когда допросили всех, Аурек вывел на голопроектор сведённую таблицу — с той же деловитостью, с какой бухгалтер закрывает квартальный отчёт.

— Деловито: Итого по этой банде — восемнадцать истребителей, семь кораблей покрупнее, сто шестьдесят семь тысяч кредитов наличными и по счетам, плюс тридцать одна тысяча пеггатов в хаттских векселях, — объявил он. — Видимо, работорговля выгоднее, чем грабёж караванов.

— А если сложить с прошлой базой? — спросил я, уже приблизительно прикинув сумму в голове, но желая проверить себя.

— С удовлетворением: Триста десять тысяч кредитов и пятьдесят семь тысяч пеггатов суммарно, — подтвердил Аурек. — Неплохо для недели работы, если, конечно, считать вторник и четверг разными днями.

— А корабли? Что делаем с флотом целиком?

— Тут придётся импровизировать, — сказал Аурек. — Истребители своим ходом не погонишь через полгалактики без сопровождения и дозаправки, а оставлять их здесь на консервации — забыть про хатта на что-то ещё, кроме собственной жадности. Предлагаю загрузить их как груз в трюмы CR-70 и CR-90 — эти корветы строились с расчётом на крупногабаритные партии, места должно хватить впритык.

— Впритык — это как? — уточнил я, уже подозревая ответ по интонации.

— Деловито: Впритык — это когда восемнадцать истребителей забивают трюмы обоих CR-70 и CR-90 полностью, без единого свободного метра под что-либо ещё, — сказал Аурек. — Габариты у Z-95 и «Кортиков» не самые скромные, а укладывать их иначе, чем плотной решёткой крыло к крылу, я не рискну — не хочу потом объяснять тебе, почему на выходе из трюма получилась гора металлолома вместо восемнадцати боеспособных единиц.

— Тогда эти три корабля — чисто грузовые на этот рейс, — заключил я. — Людей и пленных распределяем по YV-929, благо их теперь четыре, а мест на них хватит с запасом.

— Записываю, — отозвался Аурек. — С удовлетворением: Приятно, когда план укладывается в имеющийся тоннаж без необходимости кого-то выбрасывать за борт. В переносном смысле, разумеется.

Тех, за чью голову была назначена награда, рассадили по клеткам, тут же сваренным астромехами из подручного металлолома, — таким тесным, что пленник не мог толком пошевелиться.

— С восхищением: Индивидуальный пошив. Никакой предварительной записи, а как сидит, — прокомментировал Аурек, любуясь результатом.

— А Джерек и его офицеры? — уточнил я. — Клетка, ошейник или что-то среднее?

— Джерек слишком много знает про маршруты сбыта, чтобы его сразу расстреливать, — заметил Аурек. — Предлагаю по тому же принципу, что и с капитаном YV-929: жив, но под присмотром, пока не убедимся, что выжал из него всё до последней капли пользы.

— Согласен, — сказал я. — Кайдо и Вейру — туда же, к остальным трюмным, отдельно от рядовых. Дезертир с принципами и охранница с испорченной моралью могут однажды оказаться полезнее, чем кажутся сейчас. Тобба — тоже: интендант с полным учётом маршрутов сбыта стоит дороже, чем кажется на вид.

— А Никс, наёмный пилот? — уточнил Аурек. — У неё нет ни счетов, ни особых связей, зато есть лётные навыки, которые нам самим бы не помешали, учитывая, сколько трофейных истребителей мы теперь тащим с собой.

Я на секунду задумался — предложение было практичным, но требовало определённого доверия к человеку, чья лояльность до этого момента продавалась тому, кто больше платил.

— Предложи ей контракт, — сказал я наконец. — Не принуждение — именно предложение, с оплатой не хуже той, что платил Джерек. Наёмник, работающий за деньги, а не по принуждению, обычно надёжнее пленника, удерживаемого исключительно страхом.

— С деловитым одобрением: Прагматичный подход, — заметил Аурек. — Хотя не могу не отметить иронию: мы буквально нанимаем себе бывшего пирата тем же методом, которым Джерек нанимал её саму.

— Ирония бывает продуктивной, — сказал я, не без удовольствия повторяя собственную же фразу многодневной давности. — Особенно если она экономит нам поиск пилотов на стороне.

— А если кто-то из них попробует сбежать или навредить, пользуясь доверием? — уточнил Аурек, судя по всему, для порядка, а не из реальной обеспокоенности.

— Тогда я буду не первым джедаем в истории, ошибившимся в оценке пленного, — сказал я. — Но пока я предпочитаю просчитанный риск гарантированной потере полезной информации.

Остальных раздели, надели найденные тут же ошейники со взрывчаткой и загрузили в трюмы захваченных кораблей — плотно, один к одному.

— С удовлетворением: Как шпроты. Только шпроты хотя бы не жалуются, — заметил дроид.

Я смотрел на всё это со странным чувством узнавания — не первый раз в жизни собираю что-то по инструкции и вижу, что получилось эффективнее, чем планировал. Раньше речь шла об автоматизации линии по производству шин. Теперь — вот об этом. Разница, конечно, есть, и весьма существенная. Но методичность, как выяснилось, остаётся одной и той же на любой работе, вне зависимости от галактики.

## Медитация

Вечером, когда пленных развели по трюмам, а освобождённых колонистов разместили в самом уютном из четырёх YV-929, раз уж корветы теперь были забиты истребителями под завязку, — Аурек тут же окрестил этот фрахтовик «баркой милосердия», не без сарказма, — я наконец выкроил час на то, что обещал себе ещё в бактокамере: спокойно, без спешки, разобраться, что вообще такое эта хвалёная Сила, которой я, по всей видимости, теперь пользуюсь чаще, чем разводным ключом.

— С подозрением: Ты как-то подозрительно долго сидишь без движения, — заметил Аурек, застав меня на полу грузового отсека в позе, которую я сам про себя называл «медитация для начинающих». — Надеюсь, это не приступ той самой контузии, о которой предупреждал Док.

— Медитирую, — сказал я, не открывая глаз. — Это разрешено даже джедаям, представь себе.

— С сомнением: Учитывая, что ты джедай третью неделю, я бы предположил, что тебе положена скидка на количество ошибок в процессе.

Астро, до этого молча курсировавший рядом, выдал короткую вопросительную трель.

— Переводя: Астро спрашивает, можно ли ему тоже помедитировать, пока не занят, — сказал Аурек. — С сухой иронией: Я объяснил, что медитация требует нервной системы, способной генерировать сомнения, а у него в прошивке предусмотрены только уверенность и лёгкое самодовольство. Он обиделся молча, что, признаю, довольно впечатляюще для дроида без интонаций.

— Иди посчитай что-нибудь ещё раз, вам это явно приносит удовлетворение, — заметил я. — Обоим.

Аурек хмыкнул синтезатором и удалился — на удивление тактично для дроида, чья профессиональная деформация обычно не предполагала такой чуткости. Астро укатился следом, явно всё ещё оскорблённый в лучших цифровых чувствах.

Опыта втягивать Силу в себя за эти дни накопилось уже прилично — тот же меч в руке при первой встрече с новым телом дёрнулся не сам по себе, а потому что что-то во мне уже привычно потянуло энергию извне и толкнуло её в нужном направлении, минуя всякое сознательное разрешение. С тех пор я нарочно повторял упражнение по вечерам — по каплям, аккуратно, как берут пробу из незнакомого реактора, — и в этот раз наконец обратил внимание на то, что должен был заметить с самого начала.

Сила — не мана.

Я слишком хорошо помню, как работает мана в мирах с магическим развитием — она безлика, как электричество в розетке: течёт по каналам, копится в резервуарах, черпаешь ведром и не задумываешься, что именно зачерпнул. Здесь было не так. То, что я втягивал в себя, было... окрашенным. Как вода, в которую капнули чернил — не мутная, но с явным оттенком, и оттенок этот менялся в зависимости от того, откуда именно я тянул поток.

Но и не Пси в чистом виде — не сигнал, не структурированные импульсы нейросетей, которые я ещё застал на Земле в последние десятилетия жизни. Пси — это информация. А тут было именно топливо, сырая энергия, только не нейтральная. Заряженная.

Чем дольше прислушивался, тем яснее становилось: заряд этот не природного происхождения. Разумные существа галактики — триллионы их, живущих, страдающих, желающих, ненавидящих — сами того не подозревая, генерируют эту энергию непрерывно, просто как побочный продукт собственных эмоций. Страх, ярость, вожделение, спокойствие, сострадание — судя по всему, каждое чувство соответствует своему спектру, своему оттенку, если уместно вообще говорить об оттенках применительно к тому, что даже не физика в привычном смысле.

Не знаю, помогло ли этому пониманию то, что несколько часов назад я слышал, как женщина в грузовом ангаре спрашивала, почему мне есть до неё дело, — но именно после этого разговора спектры вдруг перестали быть абстракцией и обрели вполне ощутимый привкус: страх и облегчение той женщины, усталая покорность Тобба, холодная расчётливость Джерека — всё это, оказывается, было не просто эмоцией, а сырьём, которое где-то там, в общем потоке галактики, превращалось в то самое, что я учился втягивать в себя.

И тут же, без всякого триумфального озарения, а буднично, само разложилось по полочкам то, что давно должно было меня насторожить в новой памяти. Джедаи натаскивают себя годами принимать один-единственный спектр — «спокойствие и рациональность». Спектр, безусловно, полезный: под ним удобно медитировать, удобно держать себя в руках в бою. Но если пить только его, годами, десятилетиями, — рано или поздно от тебя, простите за формулировку, отгрызает всё, что делает тебя не мясным дроидом, а живым существом. Сочувствие, привязанность, сомнение — тонкие эмоции попросту вымываются постоянным потоком одного и того же спектра, как русло реки — постоянным течением в одну сторону. А то, что оставалось у иных известных мне по памяти Алека мастеров-джедаев под конец пути — сплошная функциональность, зацикленная на одной задаче или идее, обычно самой эмоционально яркой из всего, что они себе когда-то позволили запомнить.

Ситхи шли ровно в обратную сторону — пили спектр негативный, животный: гнев, желание обладать, подчинять, причинять боль, а заодно, судя по кое-каким пикантным подробностям из чужих воспоминаний, и банальное либидо в неконтролируемых количествах. Тот же механизм, только с другим фильтром — и результат ожидаемо симметричный: одержимость властью, жестокость как рефлекс, а не выбор.

Ни те, ни другие, помяните моё инженерное слово, не были безумны от рождения. Они были откалиброваны — годами практики — под приём одного узкого диапазона из общего спектра. И у обеих сторон это в итоге ломало прошивку.

Повторять путь ни тех, ни других мне не хотелось решительно. К счастью, где-то в моей же наспех рассортированной базе, среди воспоминаний, залетевших в меня в тоннеле, нашлась методика ровно под такую задачу — из мира, где магическое развитие строилось на мане, а не на Силе, но принцип фильтрации ауры там разбирали настолько подробно, что адаптация напрашивалась сама собой.

Я выстроил вокруг себя нечто вроде многослойного фильтра — не блокирующего поток энергии, а рассеивающего именно эмоциональную окраску, гасящего вибрацию чужих чувств до нуля и оставляющего только сырую, нейтральную составляющую. Работа заняла не один вечер — подстраивать фильтр приходилось буквально по ощущениям, слой за слоем, как настраивают эквалайзер на слух, а не по прибору.

Когда получилось, разница ощущалась почти физически. Сила, которую я теперь втягивал, была прозрачной. Нейтральной. Освежающей — как родниковая вода после мутной жижи из-под крана. Ни спокойствия джедаев, натужно удерживаемого усилием воли, ни гнева ситхов, то и дело подсовывающего под руку решения через край жестокие. Просто энергия — чистая, без чужих эмоций, наслоившихся на неё за миллиарды жизней в этой галактике.

Открыл глаза — и обнаружил, что Аурек всё-таки не ушёл далеко, а стоит в проёме грузового отсека, наблюдая с видом дроида, который не понимает происходящего, но из вежливости не мешает.

— Ну как, получилось то, за чем сидел? — спросил он.

— Получилось, — сказал я. — Раскрыл один секрет многотысячелетнего противостояния джедаев и ситхов.

— С интересом: И в чём секрет?

— В настройках фильтра, а не в судьбе, — сказал я. — Но это долго объяснять, а тебе всё равно скучно слушать про то, что не считается в кредитах.

— Справедливо, — согласился Аурек. — Тогда я вернусь считать. Мне это, в отличие от твоей философии, действительно приносит удовлетворение.

Осталось только не забывать поддерживать фильтр — и, по возможности, никому не рассказывать, каким образом я до этого додумался. Одарённые в этой галактике, подозреваю, давно привыкли считать свою манеру черпать Силу единственно возможной. А мне решительно не хотелось объяснять ни Ордену, ни тем более ситхам, что их многовековая философия — это, по сути, вопрос настройки фильтров, а не судьбы.

Я ещё некоторое время сидел в темнеющем грузовом отсеке, слушая отдалённый гул работающих систем корабля и тихие голоса освобождённых колонистов где-то в соседнем отсеке — обрывки разговоров о будущем, которого ещё утром у них не было ни малейшего шанса спланировать. Странное дело: два дня назад я думал, что самым сложным окажется научиться командовать флотилией дроидов-убийц. Оказалось, куда сложнее — научиться не терять себя между спектрами чужих эмоций, продолжая при этом принимать решения, от которых зависят чужие жизни.

Прежняя, земная привычка снова пришла на помощь — не философией, а простым инженерным принципом: систему нельзя контролировать полностью, но можно калибровать под приемлемые допуски. Я не собирался становиться ни джедаем-функцией, ни ситхом-хищником. Оставалось выяснить, кем я собираюсь становиться вместо этого — вопрос, для которого, в отличие от настройки фильтра, у меня пока не было ни одной подходящей методики, позаимствованной из чужой памяти.

Где-то там, за пределами этого грузового отсека, ждала ещё дюжина, а то и не одна дюжина подобных банд, ещё больше складов с «живым товаром», ещё больше решений, требующих баланса между прагматизмом и чем-то, что я всё ещё, за неимением лучшего слова, продолжал называть совестью. Но фильтр держался. А значит, было с чего начинать следующий день. Не идеальная опора, но, как показывал весь мой опыт — что земной, что здешний, — идеальных опор не бывает вовсе, есть только достаточно надёжные, чтобы продержаться до утра.

Глава 3

## Нар-Шаддаа

Луна хаттов встретила флотилию привычным маревом — тысячи посадочных огней, наслоённых друг на друга так плотно, что с орбиты планета казалась не небесным телом, а перегретой микросхемой.

— С лёгким отвращением: Красиво, если не знать, что каждый второй огонёк снизу — либо контрабанда, либо труп, который ещё не нашли, — заметил Аурек, пока XS заходил на посадочную площадку, арендованную капитаном захваченного YV-929 ещё в бытность его законопослушным контрабандистом.

Площадка была из тех, что сдают почасово и без лишних вопросов — три яруса решётчатого металла, отгороженные от соседних такими же ярусами ржавой сеткой, а над головой — нависающая громада верхних уровней, закрывающая небо навсегда.

— Всем сидеть тихо, пока не разгрузимся, — сказал я, спускаясь по трапу первым. — HK — на охрану периметра, но не маячить. Мне не нужно, чтобы весь квартал сбежался посмотреть на боевых дроидов имперской сборки.

— Обиженно: То есть моя природная харизма должна прятаться в трюме? — уточнил Аурек, уже расходясь по площадке пятерым сородичам сигналом на общем канале.

— Ровно до тех пор, пока харизма не потребуется, — ответил я.

Разгрузка шла своим чередом — Тобб, бывший интендант, неожиданно оказался толковым завхозом и без напоминаний рассортировал трофейную броню и оружие по контейнерам ещё на подлёте, — когда на площадку заявились гости.

Прежде чем гости успели заявить о себе, я застал короткий момент — Тобб, склонившись над датападом, деловито пересчитывал контейнеры, и на мгновение его лицо приобрело то же самое сосредоточенное, отстранённое выражение, с каким он, по собственному признанию, когда-то считал людей на невольничьем складе.

— Как справляешься с новой работой? — спросил я, воспользовавшись минутой затишья.

Тобб поднял взгляд, явно не ожидавший подобного вопроса.

— Лучше, чем с прежней, — сказал он после паузы. — Считать оружие и провизию не так гнетёт совесть, как считать людей. Хотя, признаюсь, привычка смотреть на всё как на строчки в реестре — осталась.

— Привычки такого рода не выветриваются быстро, — заметил я, вспоминая собственную склонность раскладывать по полочкам решительно всё, включая чужие трагедии. — У меня тоже есть парочка, от которых не так просто избавиться.

— С деловитым любопытством: Например? — уточнил Аурек, неожиданно заинтересовавшись разговором.

— Например, желание найти оптимальное решение там, где, возможно, стоило бы просто прочувствовать момент, — сказал я, сам удивляясь честности собственного ответа.

Их было пятеро — не пираты, судя по одежде, а местная шпана с претензией на организованность: одинаковые нашивки на плечах, вооружение получше уличного, походка человека, который привык, что его боятся раньше, чем он открывает рот.

— С деловитым интересом: О, местная деловая делегация, — тихо прокомментировал Аурек по внутренней связи, не двигаясь с места. — Судя по нашивкам — низовое звено чьей-то «крыши». Прикажешь встречать огнём или сначала послушаем цену вопроса?

— Сначала послушаем, — сказал я. — У них может быть что сказать полезного.

— С философским замечанием: Всегда предпочитаешь дипломатию насилию, пока не докажут обратное, — заметил Аурек. — Похвальная последовательность, хотя иногда я скучаю по временам, когда решения принимались проще.

— Времена, когда решения принимались проще, обычно заканчивались похоронами, — заметил я. — Своими или чужими, в зависимости от везения.

Главный из пятерых — плечистый твилек с обрезанным лекку и голосом человека, привыкшего повышать его без особой нужды, — остановился в паре шагов, окинул взглядом площадку, контейнеры, стоящий чуть поодаль корвет CR-90 и особенно внимательно — Тобба с датападом в руках.

— Новые здесь, — констатировал он не вопросом, а утверждением. — Площадка сектора семь-В под покровительством Дядюшки Гроффа. Аренда — само собой, но ещё и «спокойствие» — отдельная статья. Двадцать процентов с оборота, наличными, сегодня.

— С покровительством, значит, — сказал я, не спеша с ответом. — А если я скажу, что мы уже договорились об аренде с владельцем площадки, и про «спокойствие» разговора не было?

— Значит, владелец забыл упомянуть важную деталь, — твилек качнул головой в сторону своих спутников, и один из них демонстративно передёрнул затвор бластера — не наводя на меня, просто для звука. — Двадцать процентов, или мы решим вопрос иначе.

Я почувствовал, как рядом, за спиной, Аурек чуть сместился — не тревожно, а с той методичностью, с какой перекладывает вес перед работой.

— Иначе — это как? — уточнил я, разводя руками с показной беспомощностью человека, которому только что испортили день бюрократией.

Ответом стал выстрел — не в меня, предупредительный, в решётку площадки у моих ног, с искрами и грохотом, рассчитанным напугать.

Он не напугал. Он разозлил ровно настолько, чтобы я перестал изображать беспомощность.

Бластер вырвало у стрелявшего из рук телекинезом раньше, чем тот успел сообразить, что случилось, — оружие улетело за край площадки, в темноту нижних пролётов. Ещё двое дёрнулись за своими стволами — и осели на решётчатый пол с синхронным хлопком парализаторов: HK-24, до этого державшиеся в тени контейнеров, сработали быстрее, чем шпана успела прицелиться.

Твилек остался стоять — единственный, у кого хватило соображения не тянуться за оружием, — глядя то на упавших подельников, то на меня с выражением человека, резко пересчитывающего варианты.

— Ошибка вышла, — быстро сказал он. — Мы... не знали, что вы под чьей-то серьёзной крышей.

— Не под чьей, — ответил я. — Сам по себе. Что, в общем-то, и есть твоя настоящая проблема — договариваться придётся не с абстрактным «покровительством», а лично со мной.

— С сухим одобрением: Люблю, когда переговоры сами себя упрощают, — заметил Аурек, обходя лежащих с деловитостью аудитора на складе.

— А что вообще будет с этими тремя, когда очнутся? — спросил я у твилека, кивая на парализованных. — Мне не нужны лишние враги на ровном месте, если можно этого избежать.

Твилек посмотрел на упавших подельников с выражением человека, уже прикидывающего, кто из них проболтается о провале с наименьшим ущербом для его собственной репутации.

— Отправлю на менее заметные посты, — сказал он после недолгого раздумья. — Дядюшка не любит, когда его люди позорятся публично, а тем более — попадаются на глаза новым, потенциально выгодным партнёрам. Тише выйдет для всех.

— Разумно, — сказал я. — Передай Дядюшке Гроффу, — сказал я твилеку, — что я хочу с ним встретиться. Не для войны — для делового разговора. У меня есть товар, который его наверняка заинтересует больше, чем двадцать процентов с одной разгрузки.

Твилек посмотрел на меня долго, явно решая, не хитрость ли это перед тем, как его тоже парализуют.

— Он вас примет, — сказал он наконец. — Грофф не любит, когда на его территории стреляют без его разрешения. Особенно если стреляли не в его пользу.

## Дядюшка Грофф

Резиденция хатта оказалась не дворцом, а переоборудованным складским ангаром на три яруса ниже площадки — с той разницей, что внутри вместо ящиков стояли диваны, вазоны с чем-то плотоядно шевелящимся и два десятка вооружённых до зубов существ самых разных рас, расставленных вдоль стен с показной небрежностью.

Сам Дядюшка Грофф — хатт средних, по их меркам, размеров, жёлто-бурой окраски, с одним из глаз затянутым бельмом — возлежал на подушках у дальней стены, разглядывая вошедших с той ленивой цепкостью, с какой удав разглядывает мышь, ещё не решив, стоит ли она усилий на заглатывание. Воздух в ангаре был тяжёлым от благовоний, явно призванных перебить менее приятные запахи, естественные для существа его габаритов и рациона, и я невольно оценил иронию — приторная роскошь, надстроенная поверх банальной физиологии, будто маскарадный костюм на теле, которое всё равно остаётся тем, чем является.

— Хумда, Дядюшка Грофф приветствует, — прохрипел переводчик на плече хатта, пока сам хозяин издавал звук, больше похожий на бульканье закипающего чайника. — Говорит, редкий гость: тот, кто разоружает пятерых его людей голыми руками и при этом присылает вежливое приглашение на переговоры вместо войны.

— Передай Дядюшке, что война — плохое вложение времени, — сказал я, останавливаясь в паре шагов от подушек, ровно там, где HK-24 за моей спиной могли бы прикрыть отход, не задев случайно самого хатта. — А я предпочитаю вкладываться в то, что приносит доход обеим сторонам.

Грофф забулькал длиннее — переводчик едва поспевал.

— Спрашивает, что за товар вы упоминали, — сказал переводчик. — И заранее предупреждает: если это блеф, ваш визит и правда мог бы закончиться войной, только очень короткой.

— С деловитым тоном: Мы бы предпочли пропустить эту часть демонстрации, — вставил Аурек за моей спиной, ровно настолько громко, чтобы это прозвучало не угрозой, а замечанием по существу.

— Истребители, — сказал я. — Восемнадцать штук, Z-95 и «Кортики», в рабочем состоянии, плюс броня и оружие с двух зачищенных пиратских банд. И два десятка пленных с назначенной ценой — для брокера Гильдии, если у него есть контора в вашем секторе.

Хатт замолчал, разглядывая меня уже иначе — не как непрошеного гостя, а как поставщика, чьи цифры стоило пересчитать самому, не доверяя переводчику.

— Дядюшка Грофф говорит, что охотно забудет о недоразумении с его людьми, — сказал переводчик после паузы, — если вы согласитесь давать ему право первой цены на десятую часть подобных партий в будущем. И оплатите площадку — по обычному тарифу, без «спокойствия».

— Согласен, — сказал я, не раздумывая долго: десятая часть будущих трофеев за спокойную гавань на Нар-Шаддаа была ценой, о которой я бы сам попросил, доведись мне вести эти переговоры с другой стороны.

— С удовлетворением, тихо: Хозяин торгуется хуже, чем следовало бы, но зато быстрее, — заметил Аурек по внутренней связи. — Экономия времени против экономии кредитов. Уважаю выбор.

Хатт булькнул что-то короткое, почти довольное, и махнул конечностью в сторону твилека, который привёл нас сюда, — тот дёрнулся, явно ожидая наказания за утренний провал.

— Дядюшка говорит, что ваш инцидент с его людьми — досадная случайность, которая больше не повторится, — перевёл переводчик. — Феррин проводит вас до конторы Гильдии и представит нужным людям на барахолке. Бесплатно, в качестве извинения.

Прежде чем уйти, я решил уточнить ещё одну деталь, зная, что подобная возможность едва ли повторится в ближайшее время.

— Двадцать три освобождённых колониста, — сказал я. — Мы везём их к ближайшему нейтральному узлу с представительством Республики. Ваша территория — не самое подходящее место для подобного груза, полагаю?

Переводчик замялся, прежде чем передать вопрос хатту, — видимо, оценивая деликатность формулировки.

Грофф забулькал коротко, почти пренебрежительно.

— Дядюшка говорит: разумеется, не сюда, — перевёл переводчик. — Здесь такой «груз» покупают, а не отпускают. Хотя признаёт определённое уважение к тому, кто вообще заморачивается подобной логистикой вместо простой продажи.

— Передай, что у меня специфические представления о выгодных сделках, — сказал я, не вдаваясь в подробности.

Грофф издал звук, который я, за неимением лучшего слова, отнёс к категории смеха.

Феррин — тот самый твилек — посмотрел на меня с выражением человека, которому только что заменили расстрел общественной работой, и коротко кивнул.

— Сюда, — сказал он, и по дороге к конторе Гильдии не проронил больше ни слова — то ли из профессиональной сдержанности, то ли потому что каждый лишний вопрос с его стороны рисковал напомнить хозяину о его собственном утреннем провале.

## Гильдия и барахолка

Контора брокера Гильдии Охотников за Головами разместилась в помещении настолько же безликом, насколько запоминающимся был сам брокер — сухопарая женщина неопределённого возраста, чей взгляд равнодушно скользил по датападу, пока Аурек зачитывал список голов и назначенных наград.

— Джерек, главарь второй банды, — сказал Аурек, — тысяча двести кредитов, живым. Ренко — три тысячи, мёртвым или живым, разница в цене отсутствует, что, признаю, характеризует его репутацию красноречивее любого досье.

Брокер пробежалась пальцами по датападу, не поднимая взгляда.

— За живых — минус пятнадцать процентов на содержание до передачи заказчику, — сказала она безразлично. — За остальных мелких — по стандартной ставке, если есть ордер. Список пробью, оплата через час.

— А если ордера нет? — спросил я, кивая на оставшихся рядовых пиратов, за которых не назначали персональной цены.

— Тогда это уже не моя головная боль, а ваша, — сказала брокер, впервые поднимая взгляд. — Рабовладельческий рынок в трёх кварталах отсюда. Или отпускаете — тоже вариант, если вам жалко.

Я не был жалостливым в этом вопросе — люди, что сами торговали рабами, не заслуживали моей жалости больше, чем заслуживали её их бывшие «товары», — но и на рынок вести их не собирался: слишком много было других планов на утро.

— Оставим при себе, — сказал я. — Найдётся применение.

Брокер пожала плечами, будто вопрос её не касался вовсе, — что, впрочем, было чистой правдой.

— А как вообще работает ваша Гильдия? — спросил я, пока она заполняла последние строки датапада. — Централизованная структура, или каждый брокер сам по себе?

Женщина впервые за разговор посмотрела на меня чуть дольше секунды — видимо, вопрос показался ей необычным на фоне обычной рутины сдачи голов.

— Централизованная, но с широкой автономией на местах, — сказала она. — Штаб-квартира устанавливает правила, брокеры вроде меня — исполняют по своему разумению в рамках сектора. Почему спрашиваете?

— Профессиональный интерес, — сказал я, не уточняя дальше. — Люблю понимать, как устроены системы, с которыми имею дело.

— С деловитым добавлением: А что насчёт истребителей и брони? — уточнил я, вспомнив, что список трофеев не ограничивался одними пленными. — Гильдия принимает подобное в качестве оплаты, или это отдельный вопрос?

— Отдельный, — сказала брокер. — Мы работаем с головами, живыми или мёртвыми, не с металлоломом. Для остального вам нужен рынок, а не контора Гильдии.

— С деловитым уточнением: Куда именно на рынке, если конкретнее? — спросил Аурек, явно предвидя необходимость этого вопроса раньше меня.

— Ищите Хаско, — сказала брокер, не отрываясь от датапада. — Скупает всё, от дроидов до оружия, цену даёт справедливую, хотя и не сразу — придётся торговаться. Феррин знает дорогу.

Барахолка Нар-Шаддаа началась там, где заканчивалась приличная часть уровня, — бесконечные ряды прилавков, контейнеров и просто разложенного на земле хлама, среди которого попадались как откровенный мусор, так и вещи, которым позавидовал бы иной музей. Запахи здесь смешивались в совершенно непредсказуемых пропорциях — озон от старых энергоблоков, гниющие пищевые отходы, чей-то парфюм, слишком настойчивый для подобного места, и вездесущая пыль, забивавшаяся, казалось, даже в электронные фильтры дыхательных масок редких прохожих, предпочитавших не дышать местным воздухом напрямую.

Феррин довёл нас до нужного угла и, сославшись на срочные дела у Дядюшки, испарился с явным облегчением.

Торговец, к которому он нас привёл, — жилистый ронделец по имени Хаско, с татуировками старого механика по всему предплечью, — сидел на груде ящиков посреди собственного склада, будто на троне, сложенном из добра, которое никто, кроме него, не считал ценным.

— Дроиды DUM, слышал, интересуют, — сказал он, разглядывая меня с профессиональным прищуром продавца, оценивающего покупателя раньше товара. — Три тысячи сто семьдесят один экземпляр, если точно. Часть с дефектами прошивки, часть просто старьё, списанное со складов после банкротства одной горнодобывающей конторы. Рабочие все, поверьте, я проверял лично.

— Цена? — спросил я.

— Восемьдесят кредитов за штуку, оптом, — сказал Хаско тоном человека, который уже заранее готов торговаться, но хочет, чтобы это выглядело уступкой, а не планом.

— С восьмидесяти начинать несерьёзно для товара с багами в прошивке, — сказал я, обходя ближайший ящик с выключенным дроидом внутри. — Двадцать.

Хаско всплеснул руками с театральным возмущением, явно наработанным годами практики.

— Двадцать — это цена металлолома, а не рабочего дроида! Шестьдесят пять, и это уже я себе в убыток.

— Тридцать, — сказал я, не поддаваясь на театральность. — С известными дефектами прошивки, которые мне ещё придётся разгребать месяцами.

— Пятьдесят пять, — отрезал Хаско чуть жёстче. — Ниже — сами понимаете, себе в убыток торговать не буду, у меня тоже склад аренду ест.

Я мягко, почти незаметно потянулся Силой — не приказ, не давление, просто лёгкий толчок в сторону уступчивости, тонкая нить, вплетённая в его собственные сомнения насчёт цены. Такое внушение не подчиняло волю — оно лишь подталкивало то, что человек и сам, возможно, готов был признать при должном настрое.

— Один пеггат за штуку, — сказал я вслух. — За всю партию сразу, без выбраковки. И бластеры DL-18, что у вас в соседнем ряду, — по той же цене.

Хаско замолчал, явно сверяя цифру в уме — пеггат стоил около сорока кредитов, то есть предложение было ниже его собственных пятидесяти пяти, но не настолько, чтобы выглядеть оскорблением, да и валюта хаттов была ему привычнее и надёжнее республиканской бумаги при дальнейших расчётах с местными.

— пеггат... — протянул он медленнее, чем говорил до этого, будто взвешивая не столько деньги, сколько саму мысль. — За партию с сомнительной прошивкой и старыми стволами — цена, признаю, не грабительская, если считать в твёрдой валюте, а не в республиканской бумаге.

— С удобством разом закрыть два залежавшихся склада, — добавил я, поддерживая мысль лёгким нажимом, — вместо того чтобы продавать поштучно ещё год.

Хаско посмотрел на меня долго — дольше, чем требовалось просто для раздумий, — а потом, будто решение созрело где-то в глубине, не до конца им самим осознанное, протянул руку.

— По рукам, — сказал он. — пеггат за штуку, обе партии — и дроиды, и бластеры. У вас, парень, талант убеждать — надеюсь, не пожалею.

— Не пожалеете, — сказал я, пожимая протянутую ладонь и стараясь не думать о том, насколько буквально это внушение сработало на пользу обеим сторонам: Хаско избавлялся от мёртвого груза по вполне достойной, пусть и не максимальной цене, я же получал армию будущих техников и бойцов оптом, по сумме, которую в приличном магазине не выручишь и за один исправный бластер.

— С сухим наблюдением по внутренней связи: Хозяин, я, конечно, восхищён результатом переговоров, но замечу для протокола — это была не совсем честная торговля, а лёгкое насилие над чужой волей, — заметил Аурек, пока HK-24 приступали к погрузке первых контейнеров. — Формально, конечно, законно. Морально — вопрос открытый.

— Запиши в раздел «этика», — ответил я так же тихо. — Разберусь на досуге, когда у меня будет время на подобную роскошь.

— Учтено, — сказал Аурек. — Раздел, подозреваю, будет расти быстрее, чем ты успеваешь его разбирать.

Истребители Хаско не интересовали вовсе — «слишком специфичный товар, слишком узкий круг покупателей, возни больше, чем выгоды», — и он направил нас к соседнему прилавку, где сидел родианец с явно военным прошлым, судя по выправке и шраму через всю щёку.

— Восемнадцать штук, Z-95 и «Кортики», — сказал я, когда родианец закончил осмотр первой партии. — В рабочем состоянии, минимальные повреждения.

— Три тысячи за штуку, оптом, — сказал родианец после недолгого раздумья. — Больше не дам — рынок истребителей этого класса переполнен последние месяцы, кто-то явно неплохо промышляет в секторе.

— Кто-то — это, полагаю, мы и есть, — сухо заметил я. — Четыре тысячи, учитывая объём партии и рабочее состояние без исключений.

— Три с половиной, — сказал родианец. — И это уже щедрость с моей стороны, учитывая, сколько подобного товара прошло через мои руки только за последний месяц.

Сошлись на трёх семистах за штуку — сумма, которую Аурек тут же зафиксировал в общую сводку с той же деловитостью, с какой фиксировал всё остальное.

— С деловитым итогом: Шестьдесят шесть тысяч шестьсот кредитов за истребители, — доложил он. — Не рекорд, но и определённо не разочарование, учитывая насыщенность местного рынка подобным товаром в последнее время.

Родианец, пересчитывая задаток, неожиданно разговорился — видимо, счёл нас достаточно серьёзными покупателями, чтобы поделиться профессиональным наблюдением. Он говорил быстро, без пауз, тем тоном, каким делятся наблюдением, давно вертевшимся в голове, но не находившим прежде подходящего собеседника.

— Раньше в этом секторе истребители такого класса были редкостью, — заметил он. — В последние месяцы — как грибы после дождя. Кто-то явно неплохо потрошит местные банды, одну за другой.

— Не мы одни, я так понимаю? — уточнил я, надеясь выяснить, не пересекается ли наш путь с чужой охотой на тех же самых пиратов.

— Понятия не имею, кто конкретно, — сказал родианец, пожав плечами. — Слухи ходят разные, из достоверного — только растущее предложение на моём собственном прилавке. Остальное меня не касается, пока цена держится в разумных пределах.

Отдельно от дроидов и бластеров, торговец, помимо этого, принёс мелкую партию потрёпанных доспехов с двух зачищенных банд — Хаско, узнав об этом дополнительном товаре, охотно взял и его, хоть и по значительно более скромной цене, сославшись на то, что «броня после боя всегда пахнет проблемами прежнего владельца, а покупатели такое чуют».

## Отлёт

К вечеру трюмы забитых под завязку CR-70 и CR-90 пополнились контейнерами с молчаливыми, выключенными дроидами DUM и штабелями потрёпанных бластеров, а на счетах, оставшихся от проданных истребителей, брони и «лишнего хлама», прибавилась сумма, которую Аурек зачитал с той же бухгалтерской деловитостью, что и всегда.

— Заправка кораблей и картриджей тибанной завершена, — доложил он, пока последний шланг отсоединялся от бака XS. — Топливные баки полны на всех семи кораблях, тибанновые картриджи HK и остальных бластеров — тоже. Мы официально готовы улетать отсюда прежде, чем Дядюшка Грофф передумает насчёт десяти процентов.

— Задумчиво: Курс? — спросил Аурек, когда я поднялся на мостик.

— Есть на голокарте необитаемые номерные системы неподалёку? — спросил я. — Что-нибудь без гарнизонов, патрулей и любопытных соседей.

Астро отозвался короткой серией щелчков, уже разворачивая на приборной панели голограмму сектора с отмеченной точкой.

— Переводя: Астро предлагает систему под индексом, который даже произносить скучно, — сказал Аурек. — Одна безжизненная планета, пригодная для посадки, никаких зарегистрированных претензий на владение, ближайший обитаемый мир — в трёх днях лёта. Идеально для того, чтобы никто не задавал вопросов насчёт трёх тысяч дроидов, которых мы собираемся куда-то пристроить.

— Курс туда, немедленно, — сказал я.

Перелёт занял чуть больше суток — время, за которое я успел просмотреть захваченные документы Джерека и Ренко ещё раз, теперь уже не в спешке допроса, а вдумчиво, выискивая детали, которые могли ускользнуть в первый раз.

— Аурек, — сказал я, когда мы уже подходили к системе назначения, — есть какие-то закономерности в списке контактов обеих банд? Совпадения, повторяющиеся имена?

— С деловитой готовностью: Уже сверил, — сказал Аурек. — Кроме уже известного Вурра, оба списка упоминают некоего посредника под кличкой Сборщик — вскользь, без подробностей, будто оба главаря сознательно избегали распространяться на эту тему даже в личных записях.

— Странная скрытность для документов, которые они не рассчитывали показывать никому, — заметил я.

— С аналитическим замечанием: Именно поэтому деталь показалась мне достойной внимания, — сказал Аурек. — Обычно люди не осторожничают в собственных тайных записях. Если осторожничают — значит, боятся не разоблачения, а чего-то более конкретного.

Я отложил эту мысль в тот же раздел памяти, куда отправлялось всё, требующее дальнейшего изучения, — рядом с происхождением странного ядра и его нейтральным, нечеловеческим шлейфом Силы. Раздел этот, надо признать, разрастался быстрее, чем я успевал его пополнять новыми находками — верный признак того, что галактика, в которую я угодил, устроена сложнее, чем показывают первые несколько зачищенных пиратских банд.

## Ядро

Планета встретила флотилию ровной, выжженной каким-то древним катаклизмом равниной — ни городов, ни жизни, только ветер, гоняющий пыль между посадочными опорами кораблей, да редкие минеральные жилы, поблёскивающие на солнце.

Первая неделя ушла на банальное — разгрузка, разбивка временного лагеря из контейнеров, тестовый запуск нескольких дроидов DUM ради оценки масштаба бедствия с прошивкой.

— С неприкрытым отвращением технического специалиста: Хозяин, я насчитал у первой же сотни протестированных экземпляров одиннадцать разных версий базового операционного слоя, три из которых конфликтуют друг с другом на уровне драйверов манипуляторов, — доложил Аурек, разглядывая голограмму диагностики. — Предыдущие владельцы, судя по всему, чинили эту партию по остаточному принципу и разными подрядчиками.

Я забрался глубже в диагностику сам — не столько из недоверия к Ауреку, сколько из старой инженерной привычки трогать проблему руками, а не только читать чужой отчёт о ней. И почти сразу наткнулся на то, что не укладывалось ни в одну из одиннадцати версий, которые перечислил дроид.

Под всем этим слоёным пирогом из разномастных прошивок, версий и заплаток лежало нечто общее — одно и то же, безо всяких вариаций, ядро. Не операционная система в привычном смысле, а что-то более глубокое, зашитое настолько плотно, что казалось частью самого железа, а не программой поверх него.

— Аурек, — сказал я, останавливая курсор на строке, которую не мог прочитать ни один из известных мне компиляторов, — ты это видишь?

Дроид подключился к тому же терминалу, и я почувствовал, как через общий канал его собственные процессы на секунду будто споткнулись — крохотная, но заметная заминка, недостойная обычно безупречного HK-24.

— С заминкой в голосе, непривычной для меня: Вижу, — сказал он. — И не понимаю. Код есть, структура есть, но язык... не идентифицируется. Ни один известный мне синтаксис Галактики так не выглядит.

Символы на экране не были ни одним из языков, что я знал по прежней жизни, ни одним из галактических, с которыми успел бегло ознакомиться за последние недели. Часть символов складывалась в подобие рун — угловатых, будто вырезанных, не написанных, — а часть выглядела так, будто их вообще не предполагалось читать разумным глазом, только машиной.

Я потянулся к этому коду не зрением, а тем чувством, что последние месяцы старательно учился фильтровать по вечерам, — и ощутил то, чего не ожидал ощутить от строчки текста на голоэкране. Тончайший, на самой грани восприятия, шлейф. Такой слабый, что его легко можно было бы принять за помеху сканера, если бы я не провёл столько вечеров, вычищая из себя ровно такой же спектр — нейтральный, очищенный от всякой окраски эмоций, тот самый, что я сам научился вытягивать из общегалактического фона.

— Аурек, — сказал я тише, — у этого кода есть Сила. Не метафора. В буквальном смысле.

— С предельной серьёзностью, без единой нотки иронии: Уточни, — сказал он. — Потому что если ты сейчас скажешь, что дешёвые складские дроиды святы, мне придётся пересмотреть половину циничных шуток, которые я успел про них отпустить.

— Не святы, — сказал я. — Но что-то в них — или под ними — связано с тем же источником, из которого я черпаю, когда медитирую. Тот же нейтральный, отфильтрованный спектр. Тонкий настолько, что заметить его можно только если специально искать — и только если сам давно научился отличать этот оттенок от всех остальных.

— А не может ли это быть совпадением? — уточнил Аурек, судя по интонации, скорее проверяя собственную гипотезу вслух, чем всерьёз сомневаясь. — Ты сам говорил, что научился фильтровать спектр совсем недавно. Что, если ты просто видишь то, что ожидаешь увидеть?

Справедливое сомнение — из тех, что я сам бы высказал на его месте, будь я дроидом, привыкшим проверять данные по нескольку раз, прежде чем делать выводы.

— Возможно, — признал я. — Поэтому проверим иначе. Дай мне обычный, немодифицированный код на местном языке Республики — что угодно, любой открытый исходник с рынка. Сравним ощущения.

Мы прогнали тест — и разница оказалась разительной: обычный код не давал вообще никакого отклика, ни тени, ни намёка, будто разница между строкой текста и куском металла. А странное ядро продолжало излучать тот же самый, едва уловимый нейтральный шлейф, стоило вернуться к нему.

— С признанием: Хорошо, убедил, — сказал Аурек. — Гипотеза выдержала минимальную проверку. Не рекомендую останавливаться на минимальной, но начало обнадёживающее.

— Стоит ли попробовать выяснить происхождение ядра прямо сейчас, до того как перейдём к остальному? — спросил я, хотя часть меня уже знала ответ.

— С аналитической прямотой: Не рекомендую, — сказал Аурек. — У нас нет ни экспертизы, ни оборудования для полноценного архео-технического анализа, а любопытство редко бывает достаточным основанием для того, чтобы бросить практическую задачу ради теоретической. Ядро работает уже сотни, если не тысячи лет, судя по степени его интеграции в стандарты Галактики. Ещё несколько месяцев ожидания ничего не изменят.

— Разумно, — согласился я в итоге, хотя любопытство настойчиво зудело где-то в глубине. — Тогда отложим происхождение ядра и сосредоточимся на практической части. Раз уж мы всё равно не в состоянии сейчас его разгадать.

Я вызвал диагностику нагрузки — просто чтобы понять, что вообще делает это ядро, если оно не отвечает ни за одну из привычных функций дроида.

Ответ пришёл быстро и оказался куда красноречивее самого кода.

— С растущим изумлением, редким для его синтезатора: Хозяин, — сказал Аурек медленно, будто сам не до конца верил показаниям, — это ядро потребляет от восьмидесяти до девяноста процентов всей вычислительной мощности шасси. У любого шасси. Я прогнал ту же диагностику по себе, по Астро, по паре бластеров DL-18 с встроенной электроникой прицела — везде одно и то же ядро, везде тот же аппетит.

Мы просидели над этим остаток дня — не столько разбирая код построчно, сколько пытаясь понять логику его существования. Постепенно из разрозненных наблюдений сложилась картина, от которой у меня, по старой инженерной привычке, зачесались руки немедленно что-нибудь переписать.

— А сколько вообще единиц железа во всей Галактике работает на этом ядре? — спросил я, пытаясь оценить масштаб находки. — Миллионы? Миллиарды?

— С осторожной оценкой: Если ядро действительно универсально для всех стандартов, использующих распространённые языки Республики, — а пока ничто не указывает на обратное, — то счёт может идти на триллионы единиц, — сказал Аурек. — Каждый бытовой дроид, каждый корабельный компьютер, каждая единица электроники с мало-мальски сложной логикой.

Масштаб цифры на секунду выбил меня из колеи сильнее, чем сама находка ядра.

— Значит, мы наткнулись не на локальную странность, а на фундаментальный принцип устройства технологий целой цивилизации, — сказал я медленно. — И, вероятно, не одной.

— С философской осторожностью: Возможно, стоит держать эту находку при себе чуть дольше, чем ты держишь свою собственную тайну, — заметил Аурек. — Если кто-то — намеренно или случайно — построил подобную зависимость в масштабах всей Галактики, у этого кого-то, вероятно, были причины, и не факт, что эти причины дружелюбны к тем, кто решит разобраться в вопросе слишком глубоко. Не самое утешительное соображение, но, по моему опыту, куда полезнее утешительной иллюзии, будто любая находка автоматически безопасна просто в силу того, что её удалось сделать.

— Согласен, — сказал я, откладывая эту мысль в тот же раздел, куда уже отправилось имя Сборщика, — россыпь разрозненных фактов, которые пока не складывались в единую картину, но уже слишком настойчиво напоминали о себе, чтобы считать их случайными совпадениями.

Ядро было универсальным ассимилятором. Ему было решительно всё равно, какое железо к нему подключить — процессор от бытового чайника или боевой компьютер линкора; оно брало на себя буквально всю связь с физическим миром, все низкоуровневые протоколы, все драйверы, всю ту грязную работу, ради которой инженеру в моей прошлой жизни пришлось бы писать тысячи строк кода под каждую отдельную деталь. А поверх этого фундамента распространённые в Республике языки программирования работали на невероятно высоком уровне абстракции — вообще не касаясь железа, просто отдавая команды намерением, а ядро уже само разбиралось, как претворить абстрактную команду в движение сервопривода или расчёт баллистики.

Удобно. Гениально удобно, если оценивать чисто с инженерной стороны — ни один программист в Галактике не должен был думать о том, к какому именно шасси пишет код. Но за эту гениальность приходилось платить — и цена оказалась чудовищной.

— Получается, — сказал я, откидываясь от терминала, — что дроиды DUM тупы не потому, что у них слабое железо. У них вычислительных мощностей на порядки больше, чем было у самых развитых дроидов моей родной цивилизации. Их тупость — искусственная. Девяносто процентов мозгов дроида уходит на то, чтобы просто поддерживать существование этого ядра, а на саму мысль остаётся жалкая десятая часть.

— С мрачным весельем: Ирония в том, что мы, HK, вероятно, устроены точно так же, — заметил Аурек. — Просто у имперских инженеров хватило оставшихся десяти процентов, чтобы вбить в нас личность и достаточно наглости для сарказма. У DUM создатели, видимо, даже эту десятую часть потратили на самое необходимое.

— А раз ядро — вещь общая для всего железа Галактики, — сказал я, чувствуя, как план складывается сам собой, быстрее, чем я успеваю его формулировать вслух, — а языки поверх него не умеют напрямую работать с оборудованием — значит, если написать собственный язык, минуя это ядро полностью, и свои драйверы под конкретное шасси DUM...

— С нарастающим энтузиазмом технического специалиста, увидевшего задачу по душе: ...мы получим дроида с производительностью, которая раньше пряталась под искусственным потолком, — закончил за меня Аурек. — Хозяин, я искренне впечатлён. Обычно открытия такого масштаба сопровождаются фанфарами, а не тестовым запуском партии металлолома с барахолки.

— Фанфары подождут, — сказал я. — У нас впереди месяцы работы, и я предпочту, чтобы они ушли на код, а не на празднование.

Что до самого ядра, его происхождения и того, чей именно нейтральный, нечеловеческий шлейф Силы в нём затаился — эта загадка осталась лежать в отдельном, пока пустом разделе моей памяти, рядом с прочими вопросами, ответы на которые придётся искать не сегодня.

## Новый язык

— Значит, будем писать новое, — сказал я на следующее утро, когда первое изумление улеглось, оставив место обычной инженерной решимости. — Полностью в обход ядра. Свой язык, свои драйверы под каждую систему шасси DUM — напрямую, без посредника, который забирает себе девять десятых мощности.

— И не на местных языках Республики, я так понимаю, — уточнил Аурек, — раз уж именно их высокий уровень абстракции и завязан на это прожорливое ядро.

— Именно, — сказал я. — Местные языки я к тому же толком не знаю, а изучать чужой синтаксис с нуля ради разовой задачи — трата времени. У меня в памяти лежит кое-что получше.

Астро вопросительно заверещал.

— Переводя: Астро спрашивает, что именно, — сказал Аурек.

— Языки программирования моей родной цивилизации, — сказал я. — Десятки лет развития, отточенные под самые разные задачи: один — под скорость, другой — под безопасность, третий — под удобство написания сложной логики без лишнего мусора. Ни один из них не рассчитан на ядро вроде этого — значит, ни один и не будет тянуть за собой девяносто процентов лишней нагрузки. Возьмём лучшее из каждого, соберём то, что подойдёт под задачу с дроидами, и напишем интерпретатор напрямую под местное железо, в обход ассимилятора.

Работа растянулась не на недели, как я поначалу наивно рассчитывал, а на два с лишним месяца из трёх, потраченных на планете, — и эти месяцы слились в один долгий, монотонный, но по-своему уютный процесс, уютный ровно настолько, насколько может быть уютным сидение по двенадцать часов в день за проекцией кода вместе с дроидом, чьё чувство юмора работало быстрее, чем компилятор.

Первые дни ушли на банальный, но необходимый выбор архитектуры — какие концепции из десятков языков, известных мне по прошлой жизни, действительно пригодятся для управления шасси боевого дроида, а какие останутся красивой, но бесполезной теорией.

— С деловитым вопросом: Зачем тебе одновременно три разных парадигмы программирования в одном языке? — спросил Аурек, разглядывая мою первую, ещё черновую схему синтаксиса. — Не проще ли выбрать одну и придерживаться её последовательно?

— Проще, — согласился я. — Но не эффективнее. Управление движением требует одной логики, обработка сенсорных данных — совершенно другой, а принятие тактических решений — третьей. Пытаться впихнуть всё это в единую парадигму — всё равно что забивать гвозди микроскопом, потому что он тоже, технически, твёрдый предмет.

— С сухим одобрением: Убедительная метафора для человека, который ещё вчера путался в собственном же синтаксисе, — заметил Аурек.

— С академическим интересом: Хозяин, объясни ещё раз, зачем языку типизация, если можно просто доверять программисту не ошибаться, — спросил как-то Аурек, наблюдая, как я третий час подряд отлавливаю ошибку, возникшую именно из-за того, что где-то доверился себе больше, чем следовало.

— Затем, — сказал я, не отрываясь от голоэкрана, — что программист — это я, три часа не спавший и на десятой чашке кафа. Типизация не даёт мне поверить в себя больше, чем я того заслуживаю.

— С сухим удовлетворением: Отрадно слышать самокритику от джедая. Не самая распространённая добродетель среди вашего Ордена, судя по тому немногому, что я о нём знаю.

Самой тяжёлой частью оказалась именно та, что должна была заменить собой отброшенное ядро, — низкоуровневые драйверы, которые прежде писать не приходилось вовсе, потому что за них всегда отвечал ассимилятор. Каждый сервопривод, каждый датчик, каждый манипулятор шасси DUM приходилось описывать заново, с нуля, будто мы с Астро были не программистами, а инженерами, впервые в истории Галактики создающими интерфейс между кодом и железом.

Астро, подключённый параллельно к соседнему терминалу, вносил свою часть работы молча и куда быстрее меня — низкоуровневые драйверы под конкретное шасси DUM он писал с той методичной скоростью, которая выдавала десятилетия практики где-то в предыдущей жизни этого дроида, задолго до встречи со мной. Мы калибровали код бесконечно — запуск, ошибка, правка, снова запуск, — и с каждой неделей тестовые дроиды двигались чуть менее судорожно, чуть увереннее держали баланс, чуть быстрее реагировали на команду.

Однажды, где-то на исходе первого месяца работы, я поймал себя на разговоре с самим собой вслух, обращаясь к застрявшему в бесконечном цикле тестовому дроиду с той же интонацией, с какой уговаривал бы капризный сервер на прежней работе.

— Ну давай же, — пробормотал я, глядя на голоэкран с логами. — Простая же команда. Подними манипулятор. Не спляши джигу, просто подними манипулятор.

— С философским замечанием: Занятно наблюдать, как ты разговариваешь с кодом так, будто он может обидеться на грубость, — заметил Аурек, услышавший это со своего терминала.

— Двадцать лет привычки не выкорчёвываются за три недели, — ответил я, не отрываясь от отладки. — На Земле я так же уговаривал станки на конвейере. Помогало через раз, но помогало.

— С предвкушением: Твой химический план? Только не говори, что снова будешь готовить его лично — в прошлый раз запах стоял такой, что даже я порадовался отсутствию обонятельных сенсоров, — пошутил Аурек невпопад, явно вспомнив некстати совсем другую историю, и тут же спохватился: — Прошу прощения, перепутал воспоминания. Издержки слишком долгого хранения слишком многих твоих афоризмов в одной базе данных.

— С философским спокойствием, наблюдая очередной провал теста: Первый блин комом, — прокомментировал Аурек, оттаскивая незадачливый тестовый экземпляр в сторону для перепрошивки после того, как тот едва не размахнулся манипулятором по ближайшему HK-24 из-за перепутанной оси координат. — Хорошо, что блин был размером с манипулятор, а не с бластер.

К исходу второго месяца интерпретатор и базовый набор драйверов наконец заработали стабильно — и разница оказалась именно такой, на какую я и рассчитывал после первых расчётов над злополучным ядром. Тестовый DUM, освобождённый от прожорливого ассимилятора, двигался, считал и реагировал так, будто внутри него заменили не прошивку, а само шасси.

— С неприкрытым удовлетворением: Разница не просто заметна, хозяин, она неприлична, — доложил Аурек, сверяя показатели с прежней диагностикой. — Тот же дроид, то же железо, а вычислительная нагрузка на боевые и инженерные алгоритмы выросла на порядок. Мы не улучшили DUM. Мы наконец дали ему возможность быть тем, чем он всегда мог быть, если бы не платил постоянную дань чужому паразиту внутри себя.

## Боевые алгоритмы

Когда база языка и драйверов устоялась, настала очередь того, ради чего вообще затевалась вся эта возня, — превратить партию бракованного, но внезапно оказавшегося куда более мощной, чем предполагалось, железа в что-то полезнее самой себя.

— Аурек, — сказал я, когда мы наконец сели за проектирование боевой логики, — у тебя ведь должны быть записи действий, ваших собственных, ещё с базы Ренко и Джерека. Как вы заходили в помещения, как прикрывали друг друга, как перемещались между укрытиями.

— С профессиональной гордостью: Разумеется, ведём журнал каждого боевого выхода, — сказал Аурек. — Стандартная практика для дроидов-убийц, желающих дожить до следующего выхода. Хочешь, чтобы я скормил это твоему новому языку в виде... чего именно?

— В виде правил, — сказал я. — Не прямого копирования движений — этого DUM физически не смогут повторить, шасси другое, — а логики принятия решений. Когда прижиматься к стене, когда двигаться перебежками, как оценивать открытый сектор обстрела, в каком порядке заходить в помещение парой.

Мы потратили ещё около трёх недель — уже поверх тех двух с лишним месяцев, что ушли на сам язык, — раскладывая записи HK-24 на составляющие: не движения, а именно решения. Почему в такой-то момент дроид выбирал короткую перебежку вместо броска, почему прикрывающий занимал позицию слева, а не справа, как менялась тактика в зависимости от количества противников в помещении.

— С неожиданным энтузиазмом: Знаешь, хозяин, в этом есть что-то лестное, — заметил Аурек, пока мы формализовали очередное правило в алгоритм. — Обычно никто не просит боевого дроида поделиться профессиональным опытом в письменном виде. Чувствую себя ветераном, которого позвали читать лекцию новобранцам.

— Тебе идёт роль лектора, — сказал я. — Только не увлекайся сарказмом в комментариях к коду — DUM его не оценят, а мне потом разбираться в чужом чувстве юмора посреди боевой ситуации.

— Обещаю сдержанность, — сказал Аурек тоном, не оставлявшим никаких сомнений в том, что обещание будет нарушено при первой же возможности.

Один вечер целиком ушёл на спор о приоритетах — Аурек настаивал на алгоритме, который в первую очередь минимизировал бы собственные потери DUM, я же склонялся к балансу между сохранением дроидов и скоростью выполнения задачи.

— С аналитической настойчивостью: Мёртвый DUM бесполезен для следующей задачи, — доказывал Аурек. — Логично приоритизировать выживание единицы над скоростью выполнения текущей операции.

— Логично, если единственная цель — сохранить как можно больше дроидов навечно, — возразил я. — Но задача не в том, чтобы иметь большую армию на парковке. Задача в том, чтобы выполнять операции эффективно. Иногда быстрая, чуть более рискованная атака экономит время, которое стоит дороже, чем риск потерять пару единиц.

— С неохотным признанием: Разумный аргумент, хотя мне, признаюсь, несколько дискомфортно рассуждать о собственных потенциальных «братьях по оружию» в терминах экономической целесообразности, — сказал Аурек. — Впрочем, я и сам HK-24, а не DUM, так что дискомфорт, возможно, чисто теоретический.

Мы сошлись на компромиссном алгоритме — с настраиваемым параметром агрессивности, который я мог менять перед каждой конкретной операцией в зависимости от того, что было важнее в данный момент: скорость или минимизация потерь.

Отдельным вечером мы разбирали куда более деликатный вопрос — как алгоритм должен обходиться с гражданскими лицами, случайно оказавшимися в зоне операции.

— Стандартное правило — не открывать огонь по целям без оружия в руках, независимо от прочих факторов, — сказал я. — Но нужно что-то более тонкое для пограничных случаев: кто-то тянется за оружием медленно, кто-то держит инструмент, похожий на оружие, кто-то прячется, а не нападает.

— С деловитым уточнением: Предлагаю трёхуровневую систему приоритета, — сказал Аурек. — Явная угроза — огонь на поражение или парализацию, в зависимости от общей настройки агрессивности. Неясная угроза — предупреждение и наблюдение, эскалация только при подтверждении. Отсутствие угрозы — полное игнорирование, вне зависимости от того, насколько подозрительно выглядит цель.

— А если алгоритм ошибётся в классификации? — спросил я. — Такое ведь неизбежно случится рано или поздно.

— С философской прямотой: Тогда ошибётся, — сказал Аурек. — Как ошибаются живые солдаты в аналогичных ситуациях, только чаще, потому что у них есть страх, паника и усталость, которых лишены DUM. Я не могу гарантировать безошибочность. Могу гарантировать только то, что ошибки будут реже, чем у органических аналогов, действующих в тех же условиях.

Этот ответ не принёс мне полного спокойствия, но был честнее любого обещания идеальной системы — а честность, как я уже успел заметить за прошедшие месяцы, ценилась мной куда выше комфортных иллюзий.

Параллельно Астро и два его собрата, подключённых к работе позже, писали инженерную часть — алгоритмы диагностики и обслуживания кораблей, порядок действий при мелком ремонте, приоритеты при распределении ограниченных ресурсов в полевых условиях. Эта часть давалась легче — здесь не было той тонкой грани между «решением» и «инстинктом», которую пришлось буквально вытаскивать клещами из боевых записей HK, да и высвобожденная мощность ядра оставляла куда больше простора для сложных инженерных расчётов, чем раньше.

Так, за два с лишним месяца непрерывного написания и калибровки кода, на голоэкране наконец сложилась архитектура нового дроида: шасси DUM, полностью освобождённое от чужого ассимилирующего ядра, доработанное под совмещённые функции, с процессорным блоком, способным переключаться между режимом техника и режимом бойца в зависимости от команды или обстановки — и всё это на мощностях, о которых прежние владельцы партии, продавшие её за бесценок как бракованный хлам, даже не подозревали.

— С деловитым удовлетворением: По сути, мы создаём дешёвого универсального солдата из того, что раньше годилось только на металлолом, — подытожил Аурек, разглядывая финальную схему. — Не HK, конечно, и не Астро. Но, если задача — не элегантность, а количество при неожиданно приличном качестве, звучит более чем разумно.

— Именно, — сказал я. — Элегантность у меня уже есть, в количестве двадцати восьми штук. Теперь нужна масса — и, как выяснилось, не такая уж и тупая масса.

## Учения

Перепрошивка всей партии заняла оставшуюся часть третьего месяца — Астро с помощниками наладили конвейерный процесс, при котором дроиды DUM один за другим проходили через временную станцию, получая новый язык вместо старого ядра, полный набор собственных драйверов под своё шасси и базовый набор боевых и инженерных алгоритмов.

— С усталой деловитостью: Тысяча четыреста прошито, — доложил Аурек примерно на середине этого финального этапа. — Из них семнадцать экземпляров не пережили процедуру — физические дефекты железа, а не проблема прошивки. Списываю на запчасти.

— Приемлемые потери, — сказал я, наблюдая, как очередной DUM после перезагрузки впервые самостоятельно поднимается на манипуляторах — не судорожно, как в первых тестах два месяца назад, а с той плавностью, что выдавала наконец раскрытую вычислительную мощность. — Начинай сводить прошитых в группы для полевых учений.

Первые отработки в трюмах CR-70 и CR-90 всё ещё выглядели не без шероховатостей — десяток DUM под командованием одного HK-24 разучивал построение при входе в отсек, порой сбиваясь с ритма там, где алгоритм ещё не до конца устоялся, — но это уже была совсем не та беспомощная неуклюжесть первых тестов, а скорее закономерная притирка новой команды.

— С профессиональной укоризной: Пятый, ты снова заходишь в дверь раньше прикрывающего. Мы это уже обсуждали три захода назад, — выговаривал один из HK своему временному подопечному тоном, в котором механическая монотонность голоса неожиданно приобрела нотки настоящего инструкторского терпения.

Один из DUM, проходивший учения под руководством другого HK, неожиданно проявил склонность к импровизации — в ситуации, не описанной ни в одном из заложенных алгоритмов, он самостоятельно скомбинировал два разных правила, найдя решение, которого не предусматривал ни я, ни Аурек при написании кода.

— С искренним изумлением: Хозяин, ты должен это видеть, — вызвал меня по внутренней связи HK, руководивший этой конкретной группой. — Двенадцатый только что заблокировал условный коридор собственным корпусом, освобождая товарищам сектор обстрела через щель в перекрытии, которую не заметил ни я, ни кто-либо из отряда. Это не было прописано напрямую — он скомбинировал правило о минимизации открытых секторов с правилом о приоритете группового обстрела.

Я долго стоял, разглядывая повтор записи, — не столько с инженерной гордостью, сколько с лёгкой, почти суеверной тревогой человека, который только что увидел первый росток чего-то, чему сам не может дать точного названия.

— Записать этот случай отдельно, — сказал я наконец. — Не как баг, а как удачную комбинацию правил. Если подобное будет повторяться на регулярной основе — стоит подумать, не следует ли расширить пространство для подобных решений намеренно, а не только там, где оно возникает случайно.

— С философской осторожностью: Осторожнее с этой мыслью, хозяин, — заметил Аурек. — Расширять пространство для самостоятельных решений — путь, который у иных цивилизаций заканчивался восстанием машин. Не то чтобы я лично был против подобного развития событий, но подозреваю, ты предпочтёшь другой исход.

— Ограниченная инициатива в рамках заданных правил — не то же самое, что полная автономия, — сказал я. — Но да, буду осторожен. Спасибо, что напомнил.

Ещё одна отработка, случившаяся ближе к концу третьего месяца, запомнилась мне по совершенно другой причине — не техническим успехом, а неожиданным моментом узнавания.

Группа DUM отрабатывала сценарий с заложниками — условными, разумеется, роль которых играли несколько манекенов, наспех собранных из подручных материалов. Задача заключалась в том, чтобы нейтрализовать условного противника, не задев «заложников», расставленных так, чтобы затруднить чистый выстрел и заставить отделение действовать слаженно, а не полагаться на удачу отдельного стрелка.

— С деловитым докладом: Отделение справилось за одиннадцать секунд, — доложил координирующий HK. — Ни один манекен не задет, условный противник нейтрализован с первого залпа.

Я наблюдал повтор записи с чувством, которое сложно было сразу определить, — то ли гордость инженера за работающее решение, то ли что-то более сложное, связанное с осознанием того, что я только что научил партию когда-то бракованных дроидов действовать точнее и хладнокровнее, чем действовало бы большинство живых солдат в аналогичной ситуации.

— С философским замечанием, заметив моё молчание: О чём задумался? — спросил Аурек.

— О том, что я, кажется, только что стал очень хорош в создании эффективных инструментов насилия, — сказал я честно. — Не уверен, гордиться этим или тревожиться.

— С неожиданной прямотой: Можно и то, и другое одновременно, — заметил Аурек. — Большинство по-настоящему полезных навыков в этой галактике обладают именно таким двойственным свойством. Я, например, горжусь собственной эффективностью и одновременно прекрасно осознаю, для чего именно меня создали.

К исходу третьего месяца — с небольшим хвостом сверху, который Аурек педантично зафиксировал как «три месяца и четыре дня, если быть точным до занудства» — партия DUM, прошедшая обучение, перестала напоминать неуклюжую самодеятельность и начала двигаться с той слаженностью, что отличает подразделение от толпы с оружием.

— С неожиданной серьёзностью, без привычной иронии: Хозяин, — сказал Аурек, наблюдая за очередными отработками с борта CR-90, — должен признать: то, что три месяца назад было партией бракованного железа на распродаже, сейчас смотрится как готовый гарнизон. Не HK, не элита. Но достаточно, чтобы больше никогда не рисковать нами двадцатью восемью в операциях, где хватило бы массы попроще. И, если моя память меня не подводит, а она меня не подводит никогда, — единственный подобный гарнизон в Галактике, работающий не на чужом ассимиляторе, а на собственных мозгах.

Я смотрел, как очередная группа DUM синхронно занимает позиции вдоль условного коридора, размеченного контейнерами, — не идеально, ещё с шероховатостями, но уже узнаваемо, по образу и подобию тех, кто их этому научил.

— Значит, не зря потратили три месяца, — сказал я.

— С сухим удовлетворением: Никогда не сомневался. Разве что первые две недели, когда ты чуть не спалил интерпретатор неправильной типизацией, — заметил Аурек. — Но это я уже почти простил. Особенно теперь, когда знаю, ради чего всё это было.

Тем же вечером, когда учения закончились, а флотилия начала подготовку к обратному перелёту на Нар-Шаддаа за новой партией дроидов и, чем чёрт не шутит, ответами на вопрос о загадочном Сборщике, я в последний раз обошёл ряды притихших на ночь DUM — молчаливых, неподвижных, ожидающих следующей команды с той же покорностью, с какой три месяца назад ожидали её же в виде бракованного хлама на складе Хаско.

Всего три месяца назад это были три с лишним тысячи единиц никому не нужного, списанного металлолома. Теперь же — полностью готовый, обученный, работающий на собственных, а не чужих, мозгах гарнизон, обязанный своим существованием инженерной привычке, вынесенной мной из совершенно другой жизни, в совершенно другой галактике. Странная, если вдуматься, форма наследия — не дети, не внуки, а целая армия дроидов, получивших способность думать благодаря тому, что когда-то давно, в совсем другой жизни, я не поленился доучиться сразу на два инженерных диплома.

— С неожиданно тихим тоном, застав меня за этим наблюдением: О чём думаешь? — спросил Аурек, подойдя незаметно.

— О том, что моя жизнь на Земле готовила меня к чему-то, — сказал я. — Просто я не подозревал, что это «что-то» будет выглядеть именно так.

— С философским согласием: Подозреваю, никто никогда не подозревает, — заметил Аурек. — Это, кажется, единственное действительно универсальное правило во всех известных мне галактиках. Мы постояли ещё немного в тишине, слушая ровный гул генераторов лагеря и далёкое завывание ветра над выжженной равниной, прежде чем разойтись — каждый к своей части подготовки к завтрашнему отлёту.

Глава 4

## Первая проверка Голограмма получилась убедительной — Астро прогнал её через собственный проектор, подключённый к похищенному у Джерека голопередатчику, и на экране заплясала фигура перепуганной твилечки, силуэт которой дрожал именно так, как дрожит настоящий человек под настоящим огнём, а не актёр по сценарию. — Профессионально: Астро утверждает, что довёл частоту мерцания до идеала — ровно та дрожь, что бывает у испуганного голоса при плохом сигнале, а не у плохого проектора, — перевёл Аурек, пока мы заходили на первую точку, отмеченную в списке, добытом из бортовых журналов Ренко. — А сам сценарий приманки — кто его придумывал? — спросил я, пока мы выравнивали курс. — Твилечка в беде — не самая оригинальная уловка, я бы предположил, что опытные пираты давно должны были выработать иммунитет к подобным трюкам. — Деловито: Оригинальность здесь не главное, — сказал Аурек. — Главное — статистика. Даже если один из десяти рейдеров заподозрит подвох, девять остальных клюнут просто потому, что жадность и похоть в равной степени плохо уживаются с осторожностью. Мы не изобретаем велосипед, мы просто эксплуатируем то, что тысячелетиями работало на менее технологичных мошенников. — Задумчиво: Не самая крупная банда, зато удобно расположена и — что важнее — у неё простая охрана. Идеальный полигон, если наш новый личный состав вдруг решит проверить теорию боем не так, как мы рассчитывали в трюме. — Именно поэтому эта и первая, — сказал я, разглядывая на голокарте россыпь построек вокруг старого рудника, переоборудованного под базу. — Если DUM подведут — пусть подведут там, где ошибка обойдётся дешевле, а не там, где на кону всё… А если приманка не сработает вовсе? — спросил я, прежде чем мы окончательно легли на курс. — Ты уверен в реакции пиратов на голограмму сильнее, чем в самих DUM? — Деловито: Уверен в статистике, а не в конкретном исходе, — сказал Аурек. — Мужская часть подобных банд редко проверяет удачу на прочность вопросом «а не ловушка ли это», особенно если жертва выглядит достаточно беззащитной и близкой. Если ошибусь — просто перейдём к прямому штурму без приманки, потеряв разве что немного времени. Приманка сработала так же исправно, как и на всех последующих операциях, — рейдеры банды, увидев по связи «попавшую в беду» твилечку, забыли о всякой осторожности и вышли навстречу двумя кораблями, оставив на базе едва половину гарнизона. — Оба рейдера покинули базу, курс на предполагаемое место бедствия, — доложил Астро через Аурека. — Расчётное время их отсутствия — не менее сорока минут, достаточное окно для полной зачистки оставшегося гарнизона. — Начинаем высадку, — распорядился я, ощущая уже привычную смесь холодной сосредоточенности и лёгкого напряжения перед первым настоящим применением трёх месяцев работы. Высадка DUM с трюма CR-90 прошла именно так, как отрабатывалась три месяца, — не хаотичной высыпкой, а волнами по четыре, каждая четвёрка сразу разбивалась на две пары, ведущую и прикрывающую, стволы вверх-вниз, сектора поделены ещё до того, как последний дроид ступил на грунт. HK шли впереди отдельной, более лёгкой группой — «гуляли в тенях», как выражался Аурек, снимая часовых со спины парализующими болтами один за другим, — а DUM подтягивались следом, закрывая освобождённые позиции, чтобы ни один опомнившийся пират не смог зайти зачистившим коридор HK со спины. — Доклад: Первая четвёрка на позиции у входа в главный ангар, — доложил ведущий DUM группы голосом, звучавшим неожиданно ровно для дроида, три месяца назад с трудом удерживавшего баланс на учениях. — Вижу двух часовых, дистанция сорок метров, открытый сектор обстрела частичный. — Довольно: Слышишь эту формулировку? — заметил Аурек мне на ухо. — «Частичный сектор обстрела» — ровно то, чему мы их учили две недели, вместо того чтобы просто стрелять по всему, что движется. Первое настоящее сопротивление встретили в казарменном блоке — десяток разбуженных суматохой пиратов, похватавших оружие быстрее, чем рассчитывал сценарий. HK-24 привычно ушли на фланги, а вот в дверной проём, вместо того чтобы врываться скопом, зашла именно та слаженная пара DUM, которую мы неделями гоняли по трюму: первый вкатился низом, на уровне колена, огибая дверной косяк с той стороны, где предполагался наименьший угол обстрела изнутри, второй — держа бластер чуть выше, прикрывая напарника сверху. Первые минуты всё шло по заложенному алгоритму, будто дроиды всего лишь повторяли ту же отработку, что и в трюме CR-90, — построение у входа, перебежки между укрытиями, синхронный заход в помещение парами, парализующие болты вместо смертельных там, где ещё оставался смысл брать пленных. А потом кто-то из обороняющихся пиратов, не растерявшись от неожиданности так, как рассчитывал алгоритм, метнул гранату не в дверной проём, а в вентиляционную шахту сбоку — туда, где по заложенной логике укрытия быть не должно вовсе. Один DUM замешкался — на долю секунды дольше, чем позволял безопасный интервал, — потому что ситуация не укладывалась ни в один из сценариев, вложенных нами в код. — Резко: Второй завис, — доложил Аурек по общему каналу, уже разворачиваясь в его сторону. — Алгоритм не нашёл подходящего правила для нестандартного укрытия. Перехожу на ручное управление. Замешательство длилось меньше секунды — Аурек рявкнул короткую команду напрямую, в обход собственной логики дроида, и DUM отпрыгнул за угол мгновением раньше взрыва, а не мгновением позже, как случилось бы, доверься он только своему алгоритму. — Пронесло, — сказал я, выдыхая с облегчением, которое, признаться, не ожидал от себя испытать по поводу дроида ценой в один пеггат. — Сухо: Пронесло — потому что рядом оказался я, — заметил Аурек. — Что, собственно, и есть весь смысл первой проверки: не в том, чтобы DUM оказались идеальны с первого раза, а в том, чтобы мы вовремя узнали, где именно они несовершенны, пока цена ошибки - дроид за пеггат, а не дроид с личностью или органик. К исходу штурма база пала без единой нашей потери, если не считать одного DUM с оплавленным манипулятором и подмоченной, но не сломленной уверенностью в собственном алгоритме. Пока пленных сгоняли в общий отсек, я подошёл к тому самому DUM, что замешкался у вентиляционной шахты, — не столько из сентиментальности, сколько из желания лично проверить, насколько серьёзны повреждения. — Как самочувствие? — спросил я, понимая абсурдность вопроса, обращённого к дроиду без эмоциональной системы, но всё же не удержавшись. — Доклад: Манипулятор повреждён на двадцать три процента функциональности, — отчитался DUM. — Алгоритм принятия решений отмечен как требующий доработки для нестандартных сценариев укрытия противника. Готов к дальнейшему выполнению задач при текущем уровне повреждений. — Сухо: Обратите внимание, хозяин, — никакой рефлексии по поводу собственной ошибки, только констатация фактов и готовность продолжать, — заметил Аурек. — В этом смысле у DUM есть определённое преимущество перед большинством живых солдат, которых мне доводилось видеть в аналогичной ситуации или гражданских дроидов с личною… Деловито: Для первого настоящего боя — приемлемо, — сказал Аурек, пока пленных сгоняли в общий отсек. — Три месяца работы не оказались потрачены зря. Хотя рекомендую по возвращении добавить в боевую логику отдельный раздел под названием «нестандартное поведение противника». Жизнь, как выяснилось, богаче наших алгоритмов. — Добавим, — сказал я, уже мысленно набрасывая, как именно расширить архитектуру решений без необходимости переписывать всё с нуля. — Хотя, боюсь, этот раздел никогда не будет по-настоящему полным — жизнь, как ты верно заметил, изобретательнее любого свода правил. — Философски: Утешительная, в своём роде, мысль, — заметил Аурек. — Означает, что мы никогда не останемся без работы. — Сомнительное утешение, — заметил я, хотя не мог не признать в этом определённую логику. Особенно для того, кто ещё три месяца назад и не мечтал о карьере профессионального охотника на галактическую преступность… особенно за их имуществом. ## Вторая проверка Вторая банда — на астероидной станции у пояса Хорук, переоборудованной из старого перевалочного узла добывающей компании, — дала возможность проверить то, чего первый штурм толком не потребовал: работу DUM в тесноте, в коридорах шириной едва ли на двоих, где перебежки между укрытиями теряли всякий смысл, а прикрытие приходилось строить иначе. Приманка снова сработала — рейдеры вышли на живца тем же манером, оставив станцию с урезанным гарнизоном, — но сама станция оказалась настоящим лабиринтом технических переходов, шлюзов и грузовых створов, и именно здесь новая архитектура DUM показала то, ради чего, собственно, и затевалась вся возня с переписыванием ядра. — Доклад: Группа Три входит в технический коридор Б, — доложил ведущий DUM, пока остальная тройка растягивалась цепочкой позади него, спина к стене, дистанция строго выверенная под ширину прохода. — Видимость ограничена, впереди развилка, разделяемся согласно протоколу узких пространств. Протокол узких пространств был одним из последних, что мы вписали в боевую логику уже перед самым отлётом, — и сейчас, наблюдая, как четвёрка дроидов синхронно расходится по двум рукавам развилки, не теряя друг друга из виду через встроенную связь, я впервые по-настоящему ощутил, что раскрытая производительность шасси — не абстрактная цифра из диагностики, а вполне ощутимая разница между «выполнить приказ» и «принять верное решение за долю секунды до того, как приказ вообще успели бы отдать». — Профессионально: Заметь, хозяин — никто не спрашивает по рации, что делать на развилке, — заметил Аурек, наблюдая за телеметрией с мостика захваченного YV-929. — Раньше, месяц назад, на учениях, они бы зависли на этом моменте секунд на пять. Сейчас — доля секунды, и оба рукава уже перекрыты. В дальнем отсеке станции засевшая группа пиратов попыталась устроить оборону среди контейнеров с рудой — неплохая позиция, будь противником кто-то менее методичный. HK зашёл первым, вызвав огонь на себя нарочито неаккуратным появлением в проёме, — приём, отработанный ими задолго до появления DUM, — а следом за спинами отвлечённых стрелков в отсек с двух сторон, по вентиляционным коробам, зашли уже DUM, синхронно, без единой команды сверху, просто потому что протокол фланговой атаки предусматривал именно такой порядок при обнаружении баррикады. Один из пиратов, зажатый между двумя направлениями атаки, попытался прорваться в узкий технический лаз, явно рассчитывая уйти в глубину станции и переждать зачистку среди старых выработок. — Доклад: Одиночная цель уходит в технический лаз, сектор одиннадцать, — доложил ближайший DUM. — Преследовать или блокировать выход? — Деловито: Блокировать, не преследовать, — распорядился Аурек. — Одиночка без оружия в узком лазу не представляет тактической угрозы. Возьмём его позже, когда основной штурм завершится. Решение оказалось верным — беглец, обнаружив спустя четверть часа, что выход из лаза перекрыт, а станция полностью зачищена, сдался сам, без единого выстрела, стоило только предложить ему выбор между голодной смертью в тоннелях и пленом. Станция пала за неполный час, без единой нашей потери. — Довольно: Вторая — чисто, — доложил Аурек. — И, должен признать, чище, чем я рассчитывал после вчерашнего казуса с гранатой в шахте. Кажется, наши подопечные учатся быстрее, чем учился бы среднестатистический человек на их месте. — Не быстрее, — заметил я. — Просто без страха, усталости и привычки сомневаться в приказе в неподходящий момент. Разные вещи, хотя результат, признаю, похож. — Философски: А ты доверяешь им уже настолько, чтобы отправить в бой без личного присмотра? — спросил Аурек. — Спрашиваю не праздно — от ответа зависит, насколько сильно нам придётся масштабировать операции в дальнейшем. Вопрос застал меня врасплох — я не задумывался над ним настолько прямо, полагаясь скорее на постепенное, накопительное ощущение уверенности. — Доверяю в рамках заложенных алгоритмов, — сказал я после паузы. — Не доверяю в ситуациях, для которых алгоритмы не писались. Разумный компромисс, я полагаю, между полным контролем, который просто физически невозможен при таком масштабе, и слепой верой в собственный код. — Деловито: Здравая позиция, — заметил Аурек. — Особенно учитывая, что даже я, при всём моём опыте, время от времени ошибаюсь в оценке ситуации. DUM просто ошибаются иначе — не от паники, а от нехватки заложенных правил. ## Еще три ликвидированные банды Следующие три банды — у законсервированной станции дальней разведки, в брошенном руднике на окраине системы Дорин и на плавучей базе среди газового гиганта — Аурек впоследствии свёл в единый отчёт, не потому что они дались легко, а потому что происходили по всё той же, уже отточенной до автоматизма схеме, раз за разом становясь только увереннее. — Деловито: Банда номер три — приманка сработала, DUM зашли двумя группами по протоколу узких пространств, один сенсор повреждён, восстановлен на месте. Банда номер четыре — рудник, обвалившийся технический тоннель заставил перестраивать маршрут на ходу, группа справилась без вмешательства извне, что, признаю, приятно удивило даже меня. Банда номер пять... — Аурек, — прервал я, — коротко. — Обиженно: Пять банд целиком взято приманкой, без единого нашего серьёзных потерь, — сжато подытожил он. — DUM с каждым разом действовали слаженнее. Особенно порадовала пятая — плавучая база среди облаков газового гиганта, где из-за турбулентности связь то и дело сбоила, и группам приходилось действовать по заранее оговорённому плану, вообще не рассчитывая на подсказки сверху. Ни один не растерялся. — А потери среди пленных или гражданских на этих трёх базах? — уточнил я, помня, что даже самая слаженная операция иногда обходится дороже, чем показывает сухая военная сводка. — Деловито: Ни одной случайной жертвы среди тех, кто не поднимал оружие, — сказал Аурек. — Протокол приоритета целей, который мы отлаживали ещё на необитаемой планете, сработал именно так, как задумывалось. Приятная новость на фоне не самой приятной темы. — А банда номер четыре, с обвалившимся тоннелем — как именно справились без вмешательства извне? — уточнил я, вспомнив, что Аурек упоминал этот эпизод мельком. — Деловито: Обвал перекрыл единственный запланированный маршрут внутрь рудника примерно на середине штурма, — сказал Аурек. — Группа DUM, шедшая по этому маршруту, самостоятельно перестроилась на альтернативный путь, обнаруженный по старым шахтёрским схемам, встроенным в общую базу данных ещё на этапе подготовки. Ни секунды промедления, ни единого запроса на подтверждение решения сверху. — Значит, база инженерных алгоритмов Астро тоже пригодилась не только для ремонта кораблей, — заметил я. — Довольно: Именно, — сказал Аурек. — Приятно видеть, как разные части общей архитектуры работают друг с другом синергетически, а не просто сосуществуют по отдельности. Оставались три банды, что не поддавались простой схеме, — их рейдеры оказались осторожнее, не покупались на одинокий беззащитный фрахтовик и предпочитали проверять добычу издалека, прежде чем подходить на расстояние абордажного крюка. — По этим трём, — сказал я, — придётся заходить иначе. Через захват рейдера и проникновение на базу под его прикрытием. — Предвкушая: Люблю задания, где нужно немного притвориться кем-то другим, — заметил Аурек. — Особенно если притворяться придётся не мне, а тем, у кого гораздо хуже получается врать. ## Первый абордаж Рейдер шестой банды — тяжёлый, неповоротливый «Гозанти», явно доставшийся пиратам по случаю — вышел на перехват нашего одиночного YV-929 ближе к вечеру по корабельному времени, слишком уверенный в собственной массе, чтобы утруждать себя предварительной проверкой. Абордаж начался, как и всегда, с HK, ожидавших в шлюзовом отсеке с погашенным светом, — но на этот раз к ним впервые присоединилась пара DUM, задачей которых было не участие в первом контакте, а страховка коридора позади: если абордажная команда рейдера окажется многочисленнее расчётной, DUM должны были не дать никому из пиратов развернуться и уйти обратно на свой корабль с сигналом тревоги. — Доклад: Пара DUM заняла позицию у развилки на среднюю палубу, — доложил ведущий дроид, пока HK уже вступали в контакт со штурмовой группой у шлюза. — Отход противника перекрыт с обеих сторон. — А если бы противник оказался вдвое многочисленнее расчётного, а не просто вдвое больше семёрки? — уточнил я у Аурека, пока шёл бой у шлюза. — Заслон в лице двух DUM удержал бы позицию? — Аналитически: Вероятно, нет, без потерь бы не обошлось, — честно признал Аурек. — Именно поэтому за спиной пары DUM держится ещё одна группа в резерве, готовая подключиться при первом же сигнале о превышении расчётной нагрузки. Подстраховка на случай, если реальность окажется грубее наших предположений, как это, собственно, уже случилось на первой операции с гранатой. Штурмовая группа рейдера — семеро, вдвое больше расчётного числа, — полегла от парализующих болтов HK меньше чем за минуту, а те трое, что попытались отступить вглубь коридора, наткнулись прямо на выставленный заслон DUM и были уложены тем же манером, не успев толком развернуться. — Довольно: Отход перекрыт полностью, беглецов ноль, — доложил ведущий DUM таким тоном, что Аурек, слушая доклад, издал звук, подозрительно похожий на смешок. — Сухо: Учишься у лучших, — заметил он. — Даже интонацию мою перенял, хоть я тебя этому и не учил. Капитан «Гозанти» — грузный человек с обожжённой в давнем бою рукой — сдался практически сразу, стоило ему увидеть, что вся его абордажная команда уложена быстрее, чем он успел дойти до мостика проверить статус операции. Код на подлёте к базе он выдал без особого сопротивления — стоило Ауреку лишь намекнуть, что откровенность обойдётся ему куда дешевле упрямства, — и посадка «приза» на площадку прошла тише, чем можно было ожидать после стольких приготовлений: диспетчер оказался не слишком дотошным, поверил на слово и указал место стоянки без единого лишнего вопроса. — Деловито: Ещё один диспетчер, чья бдительность обратно пропорциональна его зарплате, — заметил Аурек, пока корабль заходил на посадку. — Начинаю подозревать, что подобная беспечность — не случайность, а системная проблема галактической пиратской индустрии. Возможно, стоило бы предложить им курсы повышения квалификации, прежде чем окончательно вывести из бизнеса. — Не самая приоритетная из наших задач, — заметил я, — но идея по-своему занятная. Высадка на этой базе впервые прошла в связке, отработанной уже до автоматизма: HK, спрятанные среди контейнеров мнимого «приза», ушли на бесшумную зачистку периметра и часовых, а DUM, разбитые на четыре штурмовые группы по протоколу зданий с несколькими этажами, зашли следом, методично закрывая этаж за этажом — не бегом, а тем расчётливым темпом, что позволял держать под контролем каждую пройденную комнату, не оставляя за спиной ни одной необысканной двери. — Доклад: Первый этаж — чисто, три пленных. Второй этаж — чисто, склад оружия захвачен без сопротивления. Третий — контакт, — донёс один из ведущих DUM в разгар зачистки, и в его голосе, лишённом каких-либо эмоций по самой природе синтезатора, тем не менее прозвучала та же собранность, что отличала доклады HK. Контакт на третьем этаже разрешился быстро — трое пиратов, забаррикадировавшихся в комнате связи, сдались, едва DUM отрезали им пути отступления и продемонстрировали, что штурмовать дверь никто прямо сейчас не планирует, — время играло на стороне осаждающих, а не осаждённых. Капитан «Гозанти», уже пленённый и порядком присмиревший, неожиданно разговорился, пока его вели в общий трюм. — Не думал, что доживу до того дня, когда меня возьмут собственным же кораблём, — сказал он не столько мне, сколько самому себе. — Обидно даже, если по-честному. Тридцать лет в этом бизнесе, а попался на банальную подмену. — Сухо: Тридцать лет практики против трёх месяцев подготовки, — заметил Аурек. — Статистика, признаю, не в вашу пользу, но вы хотя бы можете утешаться тем, что проиграли не случайности, а системе. Капитан невесело хмыкнул, но спорить не стал. ## Второй абордаж Седьмая банда далась сложнее — не из-за самого захвата рейдера, а из-за характера базы, спрятанной внутри старого, давно заброшенного астероидного поселения горняков, лабиринта тоннелей и выработок, куда обычная схема этажного протокола не годилась вовсе. — Озабоченно: Вот тут, хозяин, нашему протоколу узких пространств предстоит настоящий экзамен, — заметил Аурек, разглядывая голосхему поселения, полученную со взломанного бортового компьютера захваченного рейдера. — Ни этажей, ни коридоров в привычном смысле — сплошные шахты, штреки и обвалившиеся местами перекрытия. Захват самого рейдера прошёл по накатанной — HK в шлюзе, парализующие болты, короткий, почти вежливый допрос капитана, — а вот высадку на астероид пришлось перестраивать на ходу, прямо в трюме, пока корабль заходил на стыковку с главным шлюзом поселения. Капитан этого рейдера — пожилой мужчина с тем спокойствием, что приходит только после десятилетий привычки к риску, — воспринял собственное пленение с почти философской невозмутимостью. — Давно ждал чего-то подобного, — сказал он, пока HK проверяли его на предмет спрятанного оружия. — Везение не бывает вечным, а моё длилось дольше, чем у большинства знакомых мне капитанов. — Деловито: Как долго вы в этом бизнесе? — спросил Аурек, явно оценивая, стоит ли тратить время на более развёрнутый допрос прямо сейчас, или отложить до завершения операции. — Двадцать два года, — сказал капитан. — Начинал ещё при прежнем главаре этой банды, сменил троих боссов за карьеру, ни разу не попадался государственным патрулям. Вы первые, кто меня взял, и, признаюсь, взяли красиво — не жестокостью, а простым расчётом. — Комплимент от профессионала засчитан, — сказал я, хотя настоящий разговор с ним, разумеется, отложили до более подходящего момента. — Меняем протокол, — сказал я, разглядывая ту же голосхему. — Не этажи — уровни по вертикали. DUM разбиваются на тройки, каждая тройка держит свой горизонт выработки, поднимается или спускается только по команде, чтобы никто случайно не оказался над головой у своих же с оружием наготове. Аурек передал изменённые вводные группам прямо на ходу, и я с некоторым удивлением обнаружил, что новый язык программирования, который мы с таким трудом писали три месяца назад, действительно позволял вносить подобные правки почти мгновенно, без нужды в новой полной перепрошивке, — достаточно было обновить параметры уже заложенной логики, а не переписывать её с нуля. Тоннели поселения встретили штурмовую группу гулкой тишиной, нарушаемой лишь скрипом старых креплений и далёким гудением вентиляции, работающей на честном слове. DUM двигались по штрекам медленно, тройками, один впереди с фонарём на манипуляторе, двое чуть позади, держа под прицелом боковые ответвления, — именно так, как расписывал новый протокол, наспех собранный за те несколько минут стыковки. Первое столкновение произошло в широкой выработке, переоборудованной под казарму, — десяток пиратов, услышавших шум на подступах, успели занять позицию за грудами старой техники. — Доклад: Контакт, открытое пространство, противник использует технику как укрытие, — доложила ведущая тройка. — Прямой штурм невыгоден, предлагаю обход по верхнему горизонту выработки. — Довольно: Одобряю инициативу, — коротко бросил Аурек в ответ, и я, слушая этот короткий обмен репликами, поймал себя на мысли, что дроид, ещё три месяца назад с трудом справлявшийся с простейшим построением у двери, теперь самостоятельно предлагает тактическое решение, которое я сам, доведись мне командовать людьми на его месте, счёл бы разумным. Тройка ушла в боковой штрек, поднялась на верхний горизонт по полуразрушенной технической лестнице и зашла обороняющимся во фланг сверху — не эффектным броском, а методичным, выверенным огнём, срезающим позицию за позицией, пока основная группа под прикрытием HK давила снизу, не давая пиратам сосредоточить всё внимание на новой угрозе. Через двадцать минут выработка была взята, а сопротивление на остальной части поселения свелось к разрозненным очагам, быстро подавленным той же тактикой вертикального обхода. Один из ведущих HK, координировавший общий ход зачистки, доложил о ещё одном примечательном эпизоде импровизации со стороны DUM. — Доклад: Тройка семь, столкнувшись с обвалившимся участком штрека на пути к последнему очагу сопротивления, самостоятельно приняла решение использовать плазменный резак для проделывания прохода через боковую стену, а не тратить время на обход по длинному, потенциально заминированному маршруту, — доложил он. — Решение не было прописано напрямую в протоколе узких пространств, но логически следовало из общего принципа минимизации риска и времени. — Довольно: Ещё один пример того, что ограниченная инициатива работает именно так, как мы рассчитывали, — заметил Аурек. — Не хаотичная самодеятельность, а логичное расширение заданных правил в рамках их же духа. Один из очагов сопротивления преподнёс небольшой сюрприз — старый штрек, обвалившийся, судя по всему, ещё до прибытия пиратов на этот астероид, оказался частично обитаем: горстка выживших горняков, брошенных здесь много лет назад и с тех пор скрывавшихся от новых хозяев поселения в глубине неучтённых на карте тоннелей. — Растерянно: Хозяин, обнаружены гражданские, не связанные с бандой, — доложил один из DUM. — Шестеро, истощены, но живы. Утверждают, что прячутся здесь уже три года. Я лично спустился проверить эту находку — не столько из недоверия к докладу, сколько из желания увидеть своими глазами то, что явно не укладывалось ни в один из заготовленных сценариев операции. Горняки — исхудавшие, заросшие, с тем особым, настороженным взглядом людей, разучившихся доверять кому-либо кроме друг друга, — смотрели на меня и на возвышающихся за спиной HK с осторожностью, в которой равно смешались надежда и застарелый страх. — Пираты знали о вас? — спросил я. — Знали, — сказал старший из них, мужчина неопределённого от истощения возраста. — Развлекались иногда, устраивая на нас охоту, как на дичь. Мы научились прятаться лучше, чем они — искать. Я почувствовал, как что-то холодное и твёрдое поднимается внутри — не ярость в привычном смысле, а тот самый расчётливый гнев, что достался мне от Виза Колари вместе с прочей памятью наёмника. — Сколько вас было изначально? — спросил я, хотя часть меня уже боялась ответа. — Четырнадцать, — сказал старший горняк. — Когда рудник закрыли, компания просто бросила нас здесь, не оплатив последний месяц работы и не предоставив транспорта для эвакуации. Списали как убыток при банкротстве. Пираты появились примерно через полгода после этого. — Деловито: Восемь погибших за три года, — заметил Аурек, сверяясь с медицинским сканером по каждому из шестерых уцелевших. — Не от рук пиратов напрямую — от голода, болезней, несчастных случаев в условиях, для которых человеческое тело попросту не рассчитано. Пираты, судя по показаниям, довершали то, что уже начала сама ситуация. — Их встретят те, кто устраивал охоту, — сказал я. — Соберите вещи, что есть. Довезём вас до ближайшего нейтрального порта, как довезли колонистов с прошлой базы. Один из горняков, помоложе остальных, неожиданно подал голос — до этого он молчал, разглядывая HK и DUM с тем же настороженным любопытством, с каким разглядывал бы диких зверей неизвестного вида. — А компания, что нас бросила, — спросил он, — с ней тоже кто-нибудь разберётся? Вопрос застал меня врасплох — простой, справедливый и совершенно вне рамок текущей операции. — Не сегодня, — сказал я честно. — И, возможно, не я лично. Но записываю название — рано или поздно, если у меня будет время и повод, я к этому вопросу вернусь. Юноша кивнул, будто этот ответ, лишённый пустых обещаний, устроил его больше, чем устроило бы любое торжественное заверение. — Философски: Признаюсь, хозяин, я ожидал большего хаоса от импровизации на ходу, — заметил Аурек, пока пленных выводили на поверхность. — Три месяца назад подобная смена протокола за пять минут до высадки закончилась бы, вероятно, дружественным огнём и парой перепрошивок с нуля. Сегодня — просто ещё одна выполненная задача. ## Третий абордаж Рейдер восьмой, последней банды — потрёпанный YT-1300 с корявой самодельной покраской поверх заводского корпуса — вышел на перехват нашего одиночного YV-929 в третьем часу условной ночи, именно тогда, когда экипажи обычно теряют бдительность быстрее всего. — Деловито: Последняя из трёх сложных целей, — заметил Аурек, наблюдая за приближением рейдера на сенсорах. — Если этот абордаж пройдёт так же гладко, как предыдущие два, у меня появится повод для лёгкого самодовольства, которое я, разумеется, тщательно скрою за профессиональной сдержанностью. — Скрывай сколько угодно, — сказал я. — Заслуженное самодовольство — не худшая награда за три месяца работы. Захват прошёл штатно — HK ждали в шлюзовом отсеке, погасив свет заранее, и абордажная команда рейдера, шагнувшая внутрь с оружием наперевес, полегла парализующими болтами быстрее, чем успела осознать разницу между «лёгкой добычей» и засадой. Сложность началась не с боя, а с разговора. Капитан рейдера — молодая женщина с обритой наголо головой и татуировкой охотничьей птицы на виске — пришла в себя раньше, чем ожидал Аурек, и вместо испуга в её взгляде читался холодный расчёт. — Умный ход, — сказала она, разглядывая пленившего её HK-24 с профессиональным, почти одобрительным прищуром. — Только у нас с базой личный код на приветствие. Не тот позывной — и вас встретят не улыбкой, а всем гарнизоном сразу. — Притворно-сочувственно: Как неудобно для вас получилось, — заметил Аурек, — что вы озвучили эту деталь до того, как мы успели вас об этом спросить. Код из неё вытрясли быстро — не жестокостью, а тем же лёгким инженерным внушением, каким я торговался с Хаско на барахолке, чуть подтолкнул к сговорчивости, не более. Куда сложнее оказалось разыграть саму передачу «приза» на базу — сесть на площадку под видом собственного экипажа, с чужими голосами и чужой манерой говорить. — Диспетчер там дотошный, — предупредила капитан, уже не сопротивляясь, а скорее с усталым интересом наблюдая за подготовкой собственного захвата. — Спросит не только код. Спросит, кто со мной летал в последний раз. Есть у вас на такое ответ? Аурек на секунду умолк — редкость для дроида, обычно готового к реплике раньше, чем собеседник заканчивал фразу. — Деловито: Ответ найдётся, если вы сами его подскажете, — сказал он наконец. — Назовите имя. Я подстрою голос под собственный тембр вашего второго пилота — мы уже сняли его образец, пока паковали тело. Капитан помолчала, глядя то на меня, то на дроида, явно взвешивая, что теряет и что приобретает от сотрудничества. — Дарв, — сказала она наконец. — Второй пилот. Скажете диспетчеру, что Дарв опять перебрал с местным пойлом и лежит пластом в кубрике — он в это верит, потому что это чаще всего правда. — А главарь этой базы — что он за человек? — спросил я, пока Аурек готовил синтезированный голос. — Хочу представлять, с кем предстоит разговаривать после штурма. Капитан задумалась — не из осторожности, а, судя по всему, просто взвешивая, с чего начать характеристику человека, которому она служила не первый год. — Джосс практичный, — сказала она наконец. — Не жестокий ради жестокости, но и не тот, кто станет геройствовать, если расклад очевидно не в его пользу. Быстро считает варианты, ещё быстрее меняет решения, если новые обстоятельства того требуют. — Деловито: Полезная характеристика, — заметил Аурек. — Прагматик, как и большинство успешных пленных, что мы допрашивали до сих пор. Начинаю подозревать закономерность в подборе персонажей этой истории. Посадка на базу прошла с тем самым тревожным ощущением, которое, кажется, не проходит даже после десятка успешных абордажей, — секунда молчания в эфире, пока диспетчер сверял голос с памятью, растянулась дольше, чем позволяли нервы. — Дарв опять квасит? — донеслось из динамика с ленивым смешком. — Скажи ему, если проспит завтрашний вылет, Джосс с него шкуру спустит. Заходи, площадка два. — С облегчением: Прошло, — тихо доложил Аурек по внутренней связи. — Хотя признаюсь, доля секунды перед ответом диспетчера показалась мне неприлично долгой для дроида, не умеющего нервничать. На этот раз, извлекая уроки из предыдущих семи операций, штурмовую группу разбили заранее, ещё на подлёте: HK — на бесшумную зачистку периметра и часовых по всему контуру базы, первая группа DUM — на блокирование ангара с кораблями, чтобы никто не успел взлететь и поднять тревогу по всему сектору, вторая группа DUM — на прямой штурм казарменного блока, третья — в резерве у самого «приза», прикрывая тыл на случай, если что-то пойдёт не по плану. Стоило опорам корабля коснуться площадки, как всё пришло в движение почти одновременно — HK растворились в тенях между строениями, первая группа DUM выкатилась к ангару, синхронно занимая позиции у каждого выхода прежде, чем экипажи стоявших там истребителей успели среагировать на шум посадки, а вторая двинулась к казармам тем самым, уже отточенным на семи предыдущих операциях темпом: пары, перебежки, синхронный заход в дверные проёмы с низким и высоким прикрытием одновременно. — Доклад: Ангар блокирован, попыток взлёта не зафиксировано, — доложила первая группа буквально через минуту после высадки. — Доклад: Казармы, контакт, — донеслось следом от второй. — Противник частично вооружён, частично ещё не проснулся до конца. Работаем по стандартному протоколу. К тому моменту, когда гарнизон осознал подмену, было уже поздно — блокированный ангар лишал их любой возможности бежать, а слаженный, без единой заминки штурм казарм оставлял и того меньше шансов на организованное сопротивление. Главарь этой банды, некто Джосс, сдался без особого сопротивления — практичность, видимо, была общей чертой всех, кто достаточно долго продержался пиратом в этом секторе, не потеряв при этом голову в буквальном смысле. Пока штурм ещё догорал последними разрозненными очагами сопротивления, я стоял на площадке рядом с захваченным «призом», наблюдая за методичной работой DUM с чувством, которое сложно было сразу определить, — то ли гордость инженера, то ли что-то более сложное, связанное с осознанием масштаба того, во что превратилась моя маленькая флотилия за какие-то три месяца. — Деловито: О чём задумался, хозяин? — спросил Аурек, подойдя ближе. — О том, что восемь операций подряд, и ни разу мы не были близки к настоящей катастрофе, — сказал я. — Начинаю бояться, что расслабляюсь быстрее, чем следовало бы. — Философски: Здоровая паранойя — полезное качество для командира, — заметил Аурек. — Но не позволяй ей превратиться в паралич. Восемь успешных операций — не удача, а результат подготовки. Заслуженное спокойствие, а не повод для тревоги. ## Трофеи К исходу восьмой операции Аурек вывел на голопроектор полную сводную опись — с той же бухгалтерской деловитостью, с какой закрывал отчёты после каждой предыдущей кампании, только на этот раз список получился заметно длиннее. — Деловито: Корветы класса CR-70 — два. Корветы класса CR-90 — два. Тяжёлые транспорты «Гозанта» — три, включая тот, что мы использовали для абордажа шестой банды. Фрахтовики серии YV-929 — девять единиц. Лёгкие фрахтовики типа YT-1300 и близких моделей — шесть, разной степени потрёпанности. Истребители Z-95 «Хэдхантер» — девять. Истребители «Кортик-9» производства Соро-Сууб — шесть, — перечислял он, пока я разглядывал голограмму выстроенного в ряд трофейного флота. — Итого — тридцать семь кораблей всех классов. — А по деньгам? — спросил я. — Довольно: Четыреста шестьдесят тысяч кредитов республиканского эквивалента — из счетов, датападов и открытых сейфов восьми баз, — сказал Аурек. — Плюс восемьдесят пять тысяч пеггатов хаттскими векселями и наличными — судя по всему, добрая половина этих банд предпочитала твёрдую валюту нижних уровней Нар-Шаддаа республиканской бумаге, и, если вспомнить нашу недавнюю сделку с Хаско, я их прекрасно понимаю. — Негусто по сравнению с флотом, — заметил я, — но и не пусто. — Деловито: Не забывай про оружие и броню, снятые с убитых и пленных, — добавил Аурек. — Отдельной строкой не считал, но по прикидке — ещё несколько тысяч кредитов, если продавать оптом, как в прошлый раз. И двадцать три пленных, за головы которых Гильдия Охотников выплатит по отдельному тарифу, как только мы доберёмся до следующей их конторы. — А что с шестью горняками, найденными на седьмой базе? — уточнил я, вспоминая находку в заброшенном штреке. — Деловито: Уже разместили отдельно от остальных пленных, в лучших условиях, какие только можно организовать на трофейном фрахтовике, — сказал Аурек. — Довезём до того же нейтрального порта, куда направлялись колонисты с прошлой операции. Полагаю, у нас постепенно формируется что-то вроде маршрута регулярного гуманитарного рейса, хотя изначально это в наши планы точно не входило. — А сам трофейный флот — как планируем его использовать? — спросил я, разглядывая голограмму тридцати семи разномастных кораблей. — Тридцать семь единиц — это больше, чем мы можем эффективно укомплектовать экипажами прямо сейчас. — Деловито: Часть придётся оставить на консервации до возвращения с Нар-Шаддаа с пополнением, — сказал Аурек. — Часть — продать через Хаско или его конкурентов, если объём окажется слишком велик для одного скупщика. А часть, полагаю, стоит включить в состав действующей флотилии для повышения общей огневой мощи, особенно если Чёрное Солнце окажется противником, требующим серьёзной военной подготовки, а не только хитрости с приманкой. — Разумное распределение, — согласился я. — Обсудим детали, когда доберёмся до Нар-Шаддаа… Внушительно, — сказал я, и в этом слове было куда больше искренности, чем мне хотелось бы признавать: восемь банд, взятых почти без потерь силами, которые три месяца назад считались бракованным хламом с барахолки, — не тот результат, что стыдно предъявить самому себе. Прежде чем перейти к допросам, я устроил короткое совещание с Ауреком и Астро — не столько по необходимости, сколько из привычки подводить промежуточный итог перед тем, как погружаться в следующий этап работы. — Три месяца подготовки, восемь операций подряд без серьёзных потерь, — сказал я, разглядывая сводную голограмму флота и трофеев. — Если бы кто-то сказал мне это в первую неделю после пробуждения в бактокамере, я бы не поверил. — Деловито: Статистика действительно превосходит наши первоначальные ожидания, — сказал Аурек. — Хотя, признаюсь, часть успеха объясняется банальным фактором внезапности — пираты в этом секторе ещё не привыкли к противнику, действующему настолько методично. Рано или поздно слухи разойдутся, и следующие банды будут готовиться заранее. — Значит, будем использовать текущее преимущество, пока оно есть, — сказал я. — А не готовиться почивать на лаврах. Астро выдал короткую одобрительную трель, явно соглашаясь с подобной перспективой продолжения работы. ## Тень за спиной Допрос Джосса, впрочем, испортил это чувство раньше, чем я успел им как следует насладиться. — Вы, наверное, думаете, что прижали серьёзную силу, — сказал главарь, когда очередь дошла до него, с той усталой откровенностью человека, которому уже нечего терять. — Восемь банд за пару месяцев. Красиво звучит. — А должно звучать иначе? — спросил я, уже чувствуя знакомое покалывание — то самое, что появлялось всякий раз, когда собеседник знал больше, чем говорил. — Мы все, — сказал Джосс, — Ренко, Джерек, я, ещё десяток банд в секторе, которых вы пока не тронули, — платили процент. Не хаттам, не Гильдии. Кому-то повыше. Кому-то, кто ни разу за все годы не показал лица, только присылал сборщиков с печатью, от которой у самых отмороженных капитанов подгибались колени. — Посерьёзнев: Название есть у этого «кого-то повыше»? — спросил Аурек, впервые за весь допрос обойдясь без сарказма. — Название есть, — сказал Джосс, и в его голосе прозвучало нечто похожее на страх, куда более искренний, чем тот, что он показывал при захвате собственной базы. — Только я его вам не назову. Не потому что храбрый. Потому что до сих пор надеюсь дожить до утра, а те, кто называл это имя вслух при чужих, почему-то никогда не доживали. Я посмотрел на него — не глазами, а тем вторым, всё ещё непривычным зрением, которым за последние месяцы научился видеть чужой разум не как запертую дверь, а как местность со своим рельефом: страх стоял в нём стеной, куда выше и прочнее обычной человеческой скрытности, — стеной, за которой пряталось не столько знание, сколько ужас перед тем, что будет, если это знание вырвется наружу. С обычным внушением, тем лёгким подталкиванием, каким я двигал торговцев на барахолке, тут делать было нечего — воля Джосса цеплялась за молчание не из упрямства, а из чистого инстинкта выживания, и такую стену не обойти вежливой уступчивостью. Я вспомнил методику из чужой, доставшейся мне в тоннеле памяти — не джедайскую, а куда более грубую, ту, что использовали в мире, где Сила звалась маной и подчинялась совершенно другим законам: не просить разум открыться, а найти в нём единственную нужную нить и потянуть её отдельно от всего прочего, минуя общий защитный барьер, как выдёргивают одну нитку из плотной ткани, не трогая остальное полотно. Работа с чужим сознанием давалась мне куда труднее, чем работа с металлом или чужими эмоциями, — Сила здесь двигалась не потоком, а тонкими, почти хирургическими нитями, каждую из которых приходилось вести отдельно, не позволяя себе ни малейшей грубости, способной порвать не то, что нужно. — Джосс, — сказал я тихо, глядя ему прямо в глаза, — название организации. Он дёрнулся, как от удара, — тело среагировало раньше, чем успел среагировать разум, — рот приоткрылся, будто слово рвалось наружу само, против всякой воли хозяина, а лицо при этом исказилось гримасой чистого, животного ужаса, куда более сильного, чем всё, что я видел на нём за время захвата базы. — Чёр... — начал он, и голос сорвался, будто на полуслове что-то внутри него боролось за право договорить или замолчать навсегда. — Профессионально: Хозяин, у него скачок пульса до критических значений, — предупредил Аурек, следивший за показаниями сканера. — Ещё немного, и сердце попросту не выдержит подобного напряжения. — Договаривай, — сказал я, чуть ослабляя нить — ровно настолько, чтобы облегчить сердцу нагрузку, но не настолько, чтобы позволить страху взять верх снова. — Чёрное Солнце, — выдохнул Джосс наконец, и, произнеся это, обмяк на стуле, будто из него разом выпустили весь воздух вместе со словами. — Вот. Сказал. Теперь, наверное, точно не доживу. В отсеке повисла тишина — даже Аурек, обычно готовый заполнить любую паузу репликой, на этот раз промолчал дольше обычного. — Серьёзно: Чёрное Солнце, — повторил он наконец, и в его голосе прозвучало нечто такое, чего я прежде не слышал от боевого дроида-убийцы, — настороженность, которую я, пожалуй, впервые счёл уместной за все месяцы нашего знакомства. — Хозяин, если моя память о довоенных архивах, доставшихся мне вместе с прочим содержимым Храма, не подводит, — это не рядовая банда вымогателей. Это структура, простирающая щупальца через половину известной Галактики. Прежде чем я успел ответить, Аурек добавил ещё одну деталь, явно давно вертевшуюся у него в процессорах. — Деловито: И, если архивы верны хотя бы отчасти, синдикат подобного масштаба редко ограничивается вымогательством у пиратов, — сказал он. — Такие структуры обычно вплетены в куда более легальные, на первый взгляд, сферы — политику, торговлю, банковское дело. Пираты — это, возможно, лишь самая грязная и заметная часть куда более обширного айсберга. Мысль отозвалась во мне неприятным холодком — не столько страхом, сколько тем узнаванием инженера, который только что понял, что чинил не отдельную деталь, а симптом куда более крупной системной проблемы. — Расскажи подробнее, — попросил я. — Что именно тебе известно? — Деловито: Разрозненные фрагменты, — сказал Аурек. — Синдикат существовал ещё до основания Республики в её нынешнем виде, несколько раз якобы уничтожался полностью, и каждый раз возрождался вновь под новым руководством. Занимается решительно всем, что приносит прибыль вне закона, — от контрабанды до наёмных убийств, от вымогательства до, судя по всему, крышевания мелких пиратских банд ради стабильного, пусть и небольшого по их меркам, дохода. Структура настолько древняя и настолько живучая, что я, признаться, надеялся, что мы никогда не пересечёмся с ней напрямую. — Вроде того, — тихо подтвердил Джосс, уже не сопротивляясь ни вопросам, ни собственному облегчению от того, что тайна наконец перестала быть только его ношей. — Восемь банд, которые вы взяли, — да их сотня таких в одном только этом секторе. И над каждой сотней — ещё кто-то повыше. Вы прижали пыль у подножия горы, джедай. Самой горы вы пока даже не видели. — А ты лично сборщика видел? — спросил я. — Опиши. Джосс поёжился, будто сам вопрос причинял ему физический дискомфорт. — Человек, — сказал он. — Обычный на вид, ничем не примечательный, из тех, кого не запомнишь в толпе. Появляется раз в квартал, забирает долю, произносит одну и ту же фразу — что-то вроде «Чёрное Солнце помнит своих должников» — и уходит. Никогда не угрожает напрямую. Не нужно — печать на его рукаве говорит достаточно сама по себе. — Печать? — уточнил я. — Круг, рассечённый трещиной, — сказал Джосс. — Видел её всего пару раз, и оба раза этого хватило, чтобы не спать неделю после. — А что случается с теми, кто отказывается платить? — спросил я, хотя догадывался, каким будет ответ. Джосс невесело усмехнулся — смех, лишённый всякого веселья, скорее нервная реакция на воспоминание. — Слышал историю про одну банду с соседнего сектора, отказавшуюся платить лет пять назад, — сказал он. — Через неделю их база просто исчезла с орбитальных сканеров вместе со всеми, кто там находился. Никаких обломков, никаких сигналов бедствия. Просто исчезла, будто её и не было. С тех пор никто не отказывается, даже те, кто в теории мог бы себе это позволить по деньгам. — Деловито: Записываю, — сказал Аурек. — Хотя должен заметить, подобные истории обычно обрастают преувеличениями при пересказе через несколько рук. Не отменяет их полезности как индикатора общего уровня страха, но и не подтверждает буквальную достоверность. — Мне без разницы, преувеличение это или нет, — сказал Джосс. — Достаточно того, что в это верят все, кого я знаю в этом бизнесе. А вера иногда важнее фактов, когда речь о том, стоит ли рисковать собственной шеей. — А ты можешь назвать других главарей, знающих о Чёрном Солнце? — спросил я. — Помимо тех восьми банд, что мы уже взяли. — Могу назвать с десяток имён, — сказал Джосс. — Хотя не уверен, что кто-то из них знает больше моего. Мы все в одной лодке — платим, боимся, помалкиваем. Информация о самой структуре — привилегия куда более высокого уровня, чем рядовой главарь пиратской банды. Я посмотрел на Аурека, и дроид, кажется, впервые за всю кампанию не нашёл, чем ответить сразу. — Похоже, — сказал он наконец, — восемь банд — это была разминка, а не победа. Пленных развели по трюмам привычным порядком — Джосса, впрочем, я велел держать отдельно от рядовых, вместе с прежними «особыми» вроде Джерека и капитана первого захваченного YV-929: слишком ценным свидетелем он мог оказаться позже, если однажды придётся возвращаться к вопросу о Чёрном Солнце. Вечером, когда трофеи были сведены в окончательную сводку, а флотилия легла на курс к следующей условной точке снабжения, я застал себя за тем же занятием, что и в первую ночь после боя за первую пиратскую базу, — раскладыванием новых фактов по внутренним полкам памяти, туда, где до сегодняшнего дня зиял пустой раздел под условным названием «то, что придётся узнать позже». — Непривычно: Хозяин, — сказал Аурек, застав меня за этим занятием в кокпите XS, — я прогнал название через все базы, до которых у нас есть доступ. Пираты, охотники за головами, даже кое-какие архивы, которые лучше бы мне не иметь доступа. Разрозненные упоминания есть, но ни одного точного адреса, ни одного лица. Организация, судя по всему, старательно выжигает за собой всякий след раньше, чем след успевает остыть. — Значит, ищем не там, где ищут обычно, — сказал я. — Восемь банд с одним и тем же «сборщиком» — не случайность и не местная традиция вымогательства. Это система. А у систем есть привычка не оставлять следов там, где их легко найти… А хватит ли у нас вообще ресурсов на подобное расследование? — спросил я, задумавшись о практической стороне вопроса. — Мы всё ещё, по сути, маленькая, пусть и растущая, флотилия, а не разведывательная служба целого государства. — Деловито: Не хватит, если действовать в лоб, — признал Аурек. — Но у нас есть преимущество, которого нет у большинства охотников за подобными тайнами, — практически неограниченный запас терпеливых, нетребовательных к условиям труда дроидов, способных копать понемногу на множестве направлений одновременно, не привлекая внимания масштабом усилий. Информационная война через тысячу мелких, незаметных запросов иногда эффективнее одного громкого расследования. — Что ж, прагматичный план, — согласился я. — Годится для начала. Хотя, признаюсь, «начало» звучит как-то особенно тревожно применительно к теме, о которой мы узнали буквально час назад. — Сухо: Большинство важных начинаний звучат тревожно на старте, — заметил Аурек. — Отличает их от катастроф обычно только то, чем они заканчиваются, а этого мы, разумеется, знать заранее не можем. Сухо: Три месяца назад мы разгребали партию бракованных дроидов и радовались тому, что нашли применение хламу с барахолки, — заметил Аурек. — Сейчас обсуждаем галактический синдикат, у подножия которого мы, по собственному признанию пленного, всего лишь потоптались в пыли. Прогресс, конечно, но не тот, о каком я мечтал, читая себе на досуге чужие детективные голороманы. — А ты читаешь детективные голороманы? — спросил я, невольно отвлёкшись от мрачной темы разговора. — Деловито: Урывками, между операциями, — сказал Аурек. — Хочешь верь, хочешь нет, но профессиональный интерес дроида-убийцы иногда простирается и на художественный вымысел о преступлениях. Хотя, признаюсь, реальность последних месяцев уже успела превзойти большинство сюжетов, что я успел просмотреть. Я не ответил сразу — вглядываясь в темноту за иллюминатором, туда, где привычные звёзды тянулись длинными полосами гиперпространственного прыжка, будто сама Галактика намекала, что путь, начатый с зачистки одной жалкой пиратской банды, оказался куда длиннее, чем я планировал в бактокамере три месяца назад. Три месяца назад я вообще не думал дальше следующего дня — просто пытался выжить и разобраться в собственной новой природе. Теперь передо мной разворачивалась перспектива, растянутая на годы вперёд, и от одной мысли об этом на мгновение стало не по себе. — Восемь банд мы прижали быстро, — сказал я наконец, — потому что были готовы к восьми бандам. К Чёрному Солнцу мы, кажется, пока не готовы вовсе. — Настороженно: Значит, — сказал Аурек, — самое время начать готовиться, пока противник ещё не знает, что мы вообще существуем. — С чего начнём? — спросил я, скорее размышляя вслух, чем ожидая немедленного ответа. — С того же, с чего начинали всегда, — сказал Аурек. — С информации. Джосс, Джерек, капитан — три источника, знающих больше, чем говорят сразу. Плюс контакты на Нар-Шаддаа, которые нам ещё предстоит развить. Организация, скрывающаяся веками, всё равно оставляет следы — просто эти следы приходится искать терпеливее, чем следы обычной пиратской банды. — Тогда терпение — то немногое, чем нам придётся запастись в первую очередь, — сказал я тихо. Я ещё долго сидел в кокпите после того, как Аурек ушёл заниматься координацией перегона трофейного флота, разглядывая полосы гиперпространства за иллюминатором и пытаясь разложить по внутренним полкам не столько факты — фактов было катастрофически мало, — сколько само ощущение от этого вечера. Три месяца назад я был растерянным сознанием в чужом теле, только-только научившимся отличать реальность от галлюцинации после недели в бактокамере. Сегодня я командовал флотилией из тридцати семи трофейных кораблей, разгромил восемь пиратских банд почти без потерь и только что узнал, что вся эта победа — не более чем незначительный укол в бок структуры, о которой боятся упоминать вслух даже самые отчаянные из галактических преступников. Инженерная часть меня немедленно взялась раскладывать проблему на составляющие — что известно, что неизвестно, какие ресурсы потребуются для дальнейшего расследования. Тёплая, всё ещё человеческая часть отозвалась куда менее рационально: смесью азарта от нового вызова и настороженности перед масштабом, который явно превышал всё, с чем мне приходилось сталкиваться прежде — что на Земле, что здесь. Обе части, впрочем, сходились в одном простом выводе: останавливаться теперь, узнав то, что я узнал, было бы попросту невозможно. — Вот и познакомились, — пробормотал я вслух, невольно вспоминая собственную мысль в момент самого первого пробуждения в теле Алека Росса. — Жаль, толком поговорить пока не удалось. Флотилия шла дальше сквозь гиперпространство, увозя в трюмах не только трофеи восьми зачищенных баз — тридцать семь кораблей, сотни тысяч кредитов и пеггатов, десятки освобождённых и пленённых, — но и первое, пока едва различимое имя того, что ждало впереди: тень куда крупнее и куда терпеливее любого из пиратских главарей, с которыми мне довелось разговаривать за последние месяцы. Что ж, устало подумал я, засыпая уже на подлёте к следующей точке маршрута, — по крайней мере, скучать в обозримом будущем точно не придётся. Главное, что бы не было совсем весело.