Лучик

Пролог.

Все верят в чудеса. Даже самый последний циник, как бы он не кричал о собственной вере в реализм, в глубине души надеется на чудо. Особенно, если чудо необходимо ему самому или его близким. Страшно и скучно жить в мире, где нет надежды на что-то невероятное, возможно даже нелепое, но такое неожиданное и случившееся в самый нужный момент. Что-то, дающее нам намёк на то, что в мире есть нечто большее, чем наша бесконечная суета, ненужный хлам, кочующий с нами по жизни и бессмысленные слова, бесконечно сотрясающие воздух каждый день.

Но есть те, кто не потерял веру в чудеса. И их немало. Это дети. Безвинные, чистые души. Стоит взглянуть в детские глаза, такие чистые, такие светлые, незапятнанные ни жадностью, ни ложью, и сразу сам начинаешь верить, что мир не так прост, как нам кажется. И если где-то и существуют волшебники, то ими могут быть только дети.

1. Лучик.

Лучик жил в этой семье давно. Собственно, жил столько, сколько себя помнил. Его принесли сюда ещё щенком, в плетёной корзине с красивым красным бантом. Помнится, маленькая хозяйка по первости часто завязывала ему этот бант вокруг шеи. Сначала Лучику не нравилась эта дурацкая шёлковая лента, но потом он к ней привык. Тем более, что маленькая хозяйка приходила в восторг каждый раз, когда этот несчастный бант оказывался на его шее.

Вообще, почти все приятные воспоминания у него связаны с маленькой хозяйкой. Конечно, она иногда могла быть излишне приставучей и даже начать тягать Лучика за уши или хвост, но ведь делалось это не нарочно, конечно же. А так, от переизбытка чувств во время очередной игры. Любимые ведь всё стерпят, верно? И чего маленькая хозяйка точно никогда не делала, так это не ругала его. Конечно, в основном потому, что проказы у них были общие на двоих, но даже если он (опять же не нарочно, конечно же) мог позволить себе немного пожевать её тапочек или, упаси боже, одну из игрушек, то и в таких случаях она его не ругала. Максимум смешно хмурила брови, надувала щёки, но уже через минуту лезла обниматься и целовать в холодный влажный нос.

Имя ему тоже дала маленькая хозяйка. Когда она увидела его золотистую шерсть, особенно под утренними лучами солнца, заливающими её комнату через окно, так сразу и воскликнула: «Это лучик! Это же солнечный лучик!». Так его и назвали. Папа маленькой хозяйки тогда сказал, что такое имя как никакое другое подойдёт щенку породы золотой ретривер.

Саму маленькую хозяйку звали Оля. Единственный ребёнок в семье, всеобщая любимица. В свои двенадцать лет она была очень умной и смелой девочкой. А сколько всего они пережили вместе! Даже плавать они научились в один день. Все прогулки, все купания, все путешествия: всё-всё они делали вместе и только вместе. Когда Лучик подрос, он вообще перестал отходить от своей хозяйки. Оля − самая хорошая и самая добрая хозяйка в мире, он не сомневался в этом ни на мгновение. С ней всегда весело, а когда она начинает смеяться, то словно звонкие хрустальные колокольчики заполняют своей мелодией весь мир и настроение поднимается само собой.

Семья Оли жила в двухэтажном частном доме. Не особняк, конечно, но у родителей всё же был повод гордиться собой. Вокруг дома был небольшой сад, в котором вполне можно было разместить будку или даже вольер для пса, но девочка наотрез отказалась расставаться с псом даже только на ночь. Поэтому Лучик жил в её комнате. Папа, выросший в деревне и вдоволь насытившийся деревенской жизнью, имел стойкую неприязнь к огороду и сельскому хозяйству и потому всю территорию вокруг занимали газон, кустарники и плодовые деревья. Сад использовался только для пикников и игр дочери со своим псом.

О, сколько у них было приключений! И надо сказать, не все заканчивались удачно. Однажды осенью Лучик угодил в самую грязную лужу на планете Земле. Если судить по вони, по крайней мере. Безусловно, это была случайность. Отчитывали не только её, но и Олю, не сумевшую уследить за своим питомцем. Но справедливости ради стоит сказать, что у маленькой хозяйки были неприятности и по её собственной инициативе. Хотя бы вспомнить, как она вздумала со своим верным псом отправиться в поход в соседний город, никому ничего не сказав. Стоит ли беспокоить родителей ради таких мелочей, верно? Меньше всего в тот раз злились военные, которых привлекли для поиска семилетней девочки: солдаты смеялись и искренне радовались, что ребёнок нашёлся целым и невредимым. Родители, конечно, рвали и метали. Но в конечном счёте, они всегда успокаивались. Как часто говорил папа: «Главное, что все живы и здоровы. А остальное − приложится».

Одним словом, они были той ещё парочкой. И останавливаться на достигнутом, конечно же, не собирались. Поскольку запреты, как известно, лишь закаляют вольный дух и предназначены для того, чтобы их нарушать. У них было много планов на предстоящее лето, особенно на ежегодную поездку на море. Ждать вожделенного путешествия с родителями Оля и Лучик стали ровно в тот день, когда закончилось предыдущее. То есть, почти целый год! А когда вам так же немного лет, как и им, то год для вас − всё равно, что целая жизнь.

Обычно все четверо − мама, папа, Оля и Лучик − отправлялись на море на их машине. По пути всегда было много интересного, нового и захватывающего. Кому-то подавай пятизвёздочные отели и перелёты первым классом, а им хватало их дружной компании, ощущения свободы и дороги, по которой можно ехать. Иногда они даже ночевали под открытым небом, свернув с трассы и разбивая палатку где-нибудь в поле или на опушке леса, откуда смешно ухали совы.

Но последнее время девочка стала много грустить. Сначала Лучик подумал, что дело в возрасте: как-никак, двенадцать лет − это не шутка! По меркам пса Оля была уже умудрённой жизнь дамой. Или, возможно, она печалится из-за контрольных в конце учебного года: он сам, когда вспоминал свой курс дрессировки, сразу хотел взвыть изо всех сил.

И всё же дело оказалось в другом. Оля грустила, потому что заболела её мама. Конечно, все люди болеют время от времени, в этом нет ничего удивительного и сначала девочка не придавала этому особого значения. Все говорили ей, что это простуда и скоро всё наладится. Но время шло, а болезнь никак не отступала. День ото дня, мама становилась всё более тихой и сонной, а папа − всё больше мрачнел. Происходило что-то странное.

Пока мама болела, Оля проводила гораздо больше времени с бабушкой. И в этом не было ничего плохого! Бабушка добрая, знает много интересных и невероятных историй. А ещё у неё всегда найдутся настоящие большие книги с яркими картинками. Так здорово сидеть с бабушкой рядом и слушать очередную сказку! Да, Оля уже большая и сама может читать книги, но есть что-то волшебное в таких вечерах вдвоём. Втроём, если считать Лучика, исправно ложившегося в ногах девочки и дремавшего до самого конца истории.

Кстати, изменения коснулись не только состояния мамы. Бабушкины глаза последние дни часто блестели, словно она вот-вот заплачет. Оля каждый раз удивлялась: неужели бабушку могла так растрогать детская сказка?

Это был один из таких вечеров со сказкой. В комнате уютно светил старомодный торшер с жёлтой лампой, от которого бабушка наотрез отказывалась избавиться. Он отбрасывал на бежевые стены причудливую тень, сгущающую тьму в углах. На стене мерно тикали часы, единственные настенные часы в их доме. Звук отчётливо щёлкал, отпрыгивая от стен и потолка. На полу лежал старинный, бордовый ковёр. Давно стоптавшийся, от мягкости ворса давно не осталось и следа, но это была одна из тех вещей, нужных не для красоты, а для уюта. В дальней части комнаты, куда не доставал свет торшера, темнел квадратный комод, поблескивающий золотистыми ручками, словно глазками. Рядом с ним − кровать, исправно заправляемая цветастым клетчатым покрывалом. С другой стороны от кровати стояла лёгкая, как будто невесомая этажерка с маленькими горшочками комнатных растений, шкатулками с бижутерией и томиком Чехова. Бабушка сидела в глубоком мягком кресле, а Оля устроилась на подлокотнике, чего, конечно, делать нельзя. Но можно, если такую провинность не замечает папа. Впрочем, последнее время он вообще не обращал внимания на такие мелочи, весь погружённый в тяжёлые думы. Лучик мирно посапывал у них в ногах, совершенно равнодушный к истории из книги. Иногда бабушка слегка почёсывала ему бок ногой в носке. Она думала, что это приятно, но Лучик просто не обращал на такое внимания: у любой старушки могут быть причуды, не стоит обращать на них внимания. На причуды, не на старушек.

В тот уютный вечер бабушка прочитала Оле очень хорошую и интересную сказку. Про доброго волшебника, способного исполнять самые сокровенные желания. Только желание должно быть по-настоящему искренним. Это должно быть то, чего человек на самом деле хочет всей душой и сердцем. Жил волшебник далеко-далеко, за горами, за лесами, там, где бескрайние луга, дремучие леса и гуляют медведи. Там нет дорог, есть лишь узкие аккуратные тропинки. Оле запомнилась картинка, изображающая жилище волшебника: маленькая избушка с конусообразной крышей неестественной высоты, в два раза выше самого домика. Вокруг раскинулась аккуратная полянка с невысокой желтоватой травой и стеной деревьев позади. По голубому небу плыла парочка беленьких облачков, не претендующих ни на порчу погоды. Да и ведь это жилище волшебника: вряд ли он позволит каким-то там тучам испортить ему день. В общем, место обитания было более, чем стандартное для мифического существа. Примерно так изображают дом бабы-Яги, только в нашем случае у здания отсутствовали курьи ножки. Картинка была очень уютная, от неё веяло теплом, безмятежностью. В таком месте не хочется спешить. Хочется сесть на старую, рассохшуюся, потемневшую от времени лавку возле дома, подставлять лицо солнечным лучам и слушать трели птиц, скрывающихся где-то в зарослях.

Оле очень понравилась история о волшебнике. Она кивнула на картинку с жилищем сказочного персонажа, исполняющего сокровенные желания.

— А где это место? Где он живёт?

— Не знаю, — рассмеялась бабушка. — Наверное где-то в Сибири, раз там только медведи и тропинки. Был бы он поближе, его бы уже давно нашли.

— Как деда Мороза в Великом Устюге?

— Да. И к нему каждый день приезжали бы толпы детей. Как бы он тогда работал? Ничего не успеешь, когда тебя всё время отвлекают.

— Но ведь его работа − исполнять желания, — возразила Оля. — Получается, ему нужны те, кто их будет загадывать. Без них, чем ему заниматься?

— Ну, наверно не всё так просто, — ответила бабушка, снимая очки в толстой старомодной оправе. — Наверняка поэтому он и живёт там, куда не ездят поезда и не летают самолёты. Чтобы твоё желание исполнили, нужно не просто этого хотеть. Нужно преодолеть трудности, доказать, что ты всей душой хочешь того, что собираешься попросить. Показать, что трудности и неудачи не остановят тебя. Характер проявить.

Девочка задумалась.

— Но если он волшебник, он и так знает, действительно я этого хочу или нет, так ведь?

Лучик, почуяв, что со сказкой покончено поднял голову и вопросительно посмотрел на хозяйку.

— Да, Лучик, — вздохнула Оля. — Пора спать.

Но быстро уснуть в тот вечер не удалось. Ещё долго она думала о волшебнике, а перед глазами всё стояла картинка со странной избушкой. Избушкой, каких, наверно, не бывает в нашем мире. Даже там, где только медведи.

В окно её комнаты, сквозь тонкую тюль, лился серебристый лунный свет. Всё выглядело посеребрённым, серым, таким непривычным. Стол, шкаф, стул − углы предметов удлинялись, становясь какими-то воздушными, словно сотканными из этого света. Всё вокруг становилось нереальным, таким, что не может существовать в действительности. Именно поэтому, ночью, когда всё становится серым, с невозможными пропорциями, так легко перейти от яви ко сну, как будто сам мир вокруг тебя становится проводником, меняясь под лунным светом.

Где-то там в полумраке бессовестно храпел Лучик. Оля лежала на спине и смотрела в белый потолок с едва видимыми маленькими звёздами − потолок имел чуть выпуклый узор звёздного неба. Девочка сжимала в кулачках край одеяла и хмурила брови.

Всё никак из головы не шли слова о том, что нужно пройти через трудности, чтобы получить исполнение желания. Почему? Почему это обязательно? Оле, как и любому ребёнку, было совершенно неясно, почему чего-либо добиться в жизни можно только сквозь страдания и лишения. То была выдумка взрослых и в мире детей такому отвратительному правилу не было места. В мире маленьких чистых сердец искренность была главным критерием истины. Если человек действительно чего-то хочет, значит, нет никакого смысла это доказывать. Испытания здесь выглядели как какое-то издевательство, призванное точно не для того, чтобы проверить искренность человека. И, если подумать, то именно вечная необходимость что-либо доказывать, даже самые очевидные и чистые помыслы, и делают наш мир зачастую таким неуютным местом.

2. Поездка на море.

Оля почувствовала солнечный свет ещё до того, как открыла глаза: лучи падали на её лицо, ярко освещая мир даже под закрытыми веками. Она улыбалась и представляла, что весь мир состоит из этого света, залит этим ярким золотом. Оля с удовольствием потянулась, повернулась на бок в своей мягкой кровати, шурша одеялом, и открыла глаза.

Разумеется первым, кого она увидела, был Лучик. Верный друг часто дышал, смешно высунув язык и приветственно махал хвостом.

— Доброе утро, — сказала девочка чуть осипшим от сна голосом. — Тоже хочешь всех обрадовать?

Лучик радостно гавкнул и ткнулся ей в лицо холодным влажным носом. Ещё бы! Ведь сегодня первый день летних каникул! А это значит, что хозяйка не будет ходить в дурацкую школу, где она пропадала пол дня, а потом ещё пол дня сидела за уроками. У них теперь будет куча новых приключений, игр, почёсываний, поглаживаний и, самое главное, скоро они поедут на море! О, это лучшее время в году! Там будет много новых запахов, новых друзей, новых детей и все они будут его гладить, чесать и, возможно, даже угощать вкусняшками. Главное стараться кушать их так, чтобы хозяева этого не видели. А то можно лишиться ужина, а это, само собой, недопустимо.

Оля свесила ноги с кровати и нарочито внимательно осмотрелась вокруг себя. Она всегда это делала в первый день лета: чтобы получше запомнить обстановку перед предстоящей поездкой. Да, понятное дело, что поедут они не сегодня, но ей нравилось повторять этот ритуал именно в первый день лета. Это была точка отсчёта. Деление на «до» и «после». Новый год, конечно, очень классный праздник, но начало лета − тоже весьма важное событие, разделяющее год календарный. Вокруг неё была всё та же знакомая обстановка, залитая золотистым утренним солнечным светом, прорывающимся сквозь тонкую тюль на окне .Оля специально летом не задёргивала тяжелые шторы, чтобы просыпаться вместе с солнцем. Не из тех была эта девочка, кто любит валяться в постели до обеда. Оля обожало утро: когда весь мир только-только просыпается, всё дышит свежестью, бодростью и до ночи, как до финала дня, ещё так далеко. Её взор медленно плыл по окружающей обстановке: высокий белый шкаф с её одеждой, сплошь заклеенный всевозможными стикерами и наклейками так плотно, что не сразу можно было догадаться, где здесь дверцы и ручки на них. Раньше папа пытался бороться с этим, но затем махнул рукой: справедливости ради стоит сказать, что он никогда не был против такого, просто напускал важности и строгости «в воспитательных целях», правда получалось у него это неважно. Уж слишком он мягкий человек. Рядом со шкафом − письменный стол, на котором теперь, до сентября, не посмеют появиться ни одна тетрадь или учебник. Только интересные книжки, пластилин и, может быть, раскраски сейчас достойны места. Ещё имелся небольшой открытый стеллаж с её книгами. Яркие корешки и цветастые названия обещали захватывающие и невероятные истории. Для игрушек в её маленькой комнатке места особо не нашлось, но сам дом у их семьи был большой, так что гостиная, где по вечерам собиралась семья, чуть ли не отказа была забита самыми разными игрушками: настольными, мягкими, развивающими и бог знает какими ещё.

Ах да, ещё имелся, в самом углу, старый сундук. Строго говоря, он вовсе не старый и не совсем сундук. Это был стилизованный под оный контейнер для игрушек. В нём Оля хранила дорогие сердцу, пусть и не самые крутые, игрушки, с которыми когда-то проводила уйму времени и теперь ни за что не хотела расставаться. В основном, там хранились мягкие игрушки и даже её игрушка-мобиль, висевший над её кроваткой, когда девочка была ещё младенцем. Уж очень классные на нём были медвежата.

Оля вскочила с кровати и, прямо в пижаме, выбежала в коридор, шлёпая босыми пятками. Надо поскорее узнать, когда именно они поедут на море. Ведь столько всего ещё надо распланировать! Выбрать, что возьмём с собой из игрушек, составить план приключений, собрать рюкзак со всем необходимым, да и для Лучика тоже надо подобрать любимую игрушку в поездку. В общем, зря терять время не стоило.

Она бежала по коридору, шлёпанье пяток гулко отскакивало от стен и почему-то ей показалось, что в доме слишком тихо. Да, ранний час, но последнее время в их доме почему-то всегда тихо. Из родительской спальни вышел задумчивый и сильно небритый папа. Он медленно шёл по коридору, словно плыл, взгляд блуждал по стенам и лишь скользнул по фигуре любимой дочери.

— Папа! — вскрикнула Оля так, что он вздрогнул. — Папа, ты уже решил когда мы поедем на море? Маме ведь уже стало лучше? Ведь да?

С минуту он молчал, словно пытаясь собраться с мыслями. Взгляд, потерянный и ничего не выражающий, по-прежнему блуждал по стенам, пытаясь найти за что зацепиться. Наконец, его глаза нашли глаза Оли.

— Поедем? — переспросил папа. — Куда поедем? Я в магазин попозже поеду, зайка. Тебе купить что-нибудь? Мармеладок? Мороженого?

— На море, — терпеливо и вкрадчиво повторила девочка. — На море когда поедем? Настало лето.

Папа посмотрел на неё так, словно только сейчас увидел. Он присел на корточки и поцеловал её, уколов щетиной.

— Мы пока не можем поехать на море, зайка, — и голос его почему-то задрожал. — Мама какое-то время не будет вставать с кровати. Чтобы быстрее поправиться, понимаешь? А когда ей станет лучше, то мы обязательно поедем. Куда скажешь, куда только пожелаешь. Пойду сделаю тебе завтрак, малыш.

Отец побрёл на кухню, словно во сне, едва передвигая ноги. «А как же мама? — подумала Оля. — Вдруг она тоже будет завтракать? Надо у неё спросить». Она побежала к родительской спальне, но возле самой двери остановилась и прислушалась. Мамино дыхание. Его слышно даже отсюда. В последнее время оно стало тяжёлое, с каким-то свистом на выдохе. Как будто ей приходилось делать над собой усилие, чтобы дышать.

Оля тихонько открыла дверь. Шторы, как всегда, были закрыты. Между ними оставалось тонкая полоска света, упрямо рвущегося в полумрак комнаты. Там, за шторами, набирал силу новый день, а здесь, в тени, в мятой постели и недвижимом воздухе, застыл день вчерашний. Мама лежала на кровати, без одеяла, в своей длинной ночной рубашке. Глаза глубоко запали в глазницах, скулы остро выпирали, пытаясь прорвать кожу, а сама кожа почему-то стала немного желтоватой, как у одной из тех восковых фигур, что выставляют в музеях. Кажется, мама спала: глаза прикрыты, грудь медленно вздымается. Но всё же Оля тихонечко вошла и встала возле самой кровати опёршись о дверной косяк и не решаясь пройти дальше. Телевизор на стене показывал какую-то скукотищу: важный дядька в строгом костюме монотонно зачитывал что-то по бумажке. В комнате пахло лекарствами и чем-то ещё. Чем-то неуловимым, непонятным, но очень мерзким. Зловещим. Страшным.

Мама вздохнула особенно глубоко и открыла глаза. Сначала глаза застилала пелена, но через мгновение взгляд прояснился и остановился на Оле. Мама поморщилась, словно пыталась что-то вспомнить. Затем с трудом разлепила губы.

— Оля? Это ты? Мне показалось, что это сон.

— Мама, — робко начала девочка. — Ты будешь завтракать? Папа пошёл готовить завтрак и забыл спросить тебя, будешь ли ты завтракать. Он такой рассеянный, правда?

Мама с трудом улыбнулась краешкам рта.

— Нет, милая, я не хочу пока завтракать. Я не голодна. А ты иди, покушай, ладно? Тебе надо хорошо кушать. А потом мы с тобой поболтаем. Утром. Сейчас уже вечер, нужно поспать.

Оля открыла было рот, чтобы спросить про поездку, но прикусила язык. Мама закрыла глаза и, кажется, опять уснула. Дыхание вновь вырывалось с неясными хрипами и свистом. Не сводя с мамы глаз, Оля стала пятиться к двери. Девочке было страшно. Она не могла понять, почему так страшно, но всё её существо кричало, что в этой комнате происходит что-то очень плохое. Сердце бешено колотилось в груди, как будто Оля только что пробежала марафон.

Воздух в коридоре настолько отличался от запаха в спальне, что Оля вздохнула полной грудью. Она хватала ртом воздух, стараясь отдышаться и всё силилась понять, что же её так напугало. Из кухни медленно вышел папа.

— Иди кушать, — объявил он глухим голосом.

Лучик уже позавтракал и терпеливо смотрел на хозяйку в ожидании одной из самых весёлых частей дня − утренней прогулки. Оля лениво ковырялась ложкой в тарелке с ненавистной кашей, пропади она пропадом. Папа пил кофе и смотрел в стену. Наконец, он посмотрел на дочь стеклянным взглядом.

— Сегодня приезжают дядя Женя и тётя Алина. После обеда. Ещё послезавтра приедут деда Толя и тётя Марина.

Оля было обрадовалась: брат папы и его жена, а также дедушка и тётя Марина всегда дарят подарки (причём не только ей, но и Лучику и у него, кстати, игрушки бывают даже лучше!), с удовольствием слушают истории об её приключениях и искренне сопереживают. Но уже через секунду задумалась: обычно все они приезжают к ним в гости только на новый год или на время других каких-нибудь праздников. Но всё равно хорошо. Они весёлые и у них всегда есть что-нибудь вкусненькое. Но вот уж кто, кто, а деда Толя и тётя Марина летом – это уж точно чересчур. Намечалось что-то важное.

Никаких шумных приготовлений к приёму гостей в этот раз не было. Мама не суетилась на кухне, папа не доставал большой раздвижной стол, за которым все могут поместиться, а в доме не играла какая-нибудь музыка для придания атмосферы праздника. Вокруг по-прежнему было странно тихо. Наверное, папа хочет дать маме спокойно отдохнуть. В этом нет ничего удивительного.

И они действительно приехали после обеда. Как и говорил папа. Приехали не только дядя Женя с тётей Алиной и деда Толя с тётей Мариной. Приехали и другие, совсем уж дальние родственник. Настолько дальние, что некоторых Оля видела их впервые в жизни. Да и не то, что видела − слышала о них первый раз за всю свою долгую двенадцатилетнюю жизнь.

Вот только почему-то с приездом гостей дом не наполнился обычным шумом. И ощущение праздника так и не появилось. Все ходили так тихо, разговаривали так негромко, словно боялись кого-нибудь разбудить, хотя был ещё разгар дня. Женщины промакивали глаза платочками. А на Олю все смотрели с жалостью, хотя у неё не было ни единой тройки за год! Это уже было просто невежливо!

Вторя взрослым, девочка тоже стала передвигаться по дому на цыпочках, раз уж это так важно. Лучик следовал за ней по пятам, прижимая уши к голове. Он чуял неладное. Оля не находила себе места. Уже шла вторая половина дня и обычно после того, как в это время к маме приходит доктор, она начинает чувствовать себя гораздо лучше, и это означало, что можно было предложить ей вместе посмотреть мультики. Раньше это было их любимое развлечение: завалиться вместе на кровать со всякими вкусностями и смотреть весёлый красочный «полный метр». Оля обычно в такие моменты ела мороженое. Мама мороженое давно не ест. Наверное худеет. И у неё это хорошо получалось: за последнее время мама действительно сильно похудела.

Неслышно ступая, Оля шла в родительскую спальню, чтобы узнать насчёт мультиков, когда услышала в соседней комнате разговор. Говорили папа и дядя Женя. Оля подошла поближе и, осторожно, одним глазом, выглянула в дверной проём, не глядя отпихивая ногой любопытного Лучика, норовящего вылезти вперёд. Кроме папы и дяди Жени, в комнате была бабушка, она сидела на диване, выламывала себе пальцы и всхлипывала.

— Неужели ничего нельзя сделать? — спросил дядя Женя папу, стоявшего у окна и скрестившего руки на груди. —Может, другие врачи нужны? Или клиника? Ты только скажи что делать нужно. Всё ж сделаем.

— Ничего уже не сделаешь, — ответил папа, не отрывая взгляда от окна. — Не в клиниках дело и не во врачах. Думаешь, если был бы хоть какой-то шанс, я б за него не ухватился? Ты, да и все в этом доме знают, что случай безнадёжный. Случай, когда ничего не поможет. Даже если бы и нашлась какая-нибудь чудо-клиника, она уже не транспортабельна. Этот дом она уже не покинет.

Бабушка вскинула на него полные слёз глаза, а он упрямо взглянул на неё.

— Я гипотетически про клинику, — папа повернулся к дяде Жене. — Всё это теперь не имеет значения. Слышал про паллиативное лечение? Вот теперь осталось только оно. Поддерживающая терапия. Чтобы последние недели не были для неё особенно мучительными. Остаётся только решить, где она будет его получать. Здесь или в хосписе.

— А что она решила на этот счёт? Она же знает диагноз? Ты говорил с ней?

— Нет, насчёт хосписа не говорил. Не знаю, как начать разговор. Понимаешь, с тех пор, как мы узнали диагноз, мы никогда не говорили о прогнозах. Я от неё ничего не скрывал. Да и врачи не скрывали. Но откровенно о будущем мы никогда не говорили. Делаем вид, что всё как прежде, — папа горько усмехнулся. — День за днём. Тут она по крайней мере дома. А там − сплошная больница до самого последнего дня. Но, повторюсь, она может и не пережить дорогу, если выберем хоспис в конечном итоге.

— Может, стоит врачам поговорить с ней об этом? У них опыт в таких вопросах.

— Нет, это должен сделать я. И пусть она сама решит. Думаю, всё же захочет остаться дома. Но я беспокоюсь за Олю. Она будет видеть как мама увядает. Как она мучается в агонии. Как перестаёт понимать, что происходит вокруг в последние дни. В её возрасте это особенно тяжело.

— А сколько их осталось, этих дней? На что ориентироваться?

Папа вновь усмехнулся.

— Врач очень поэтично выразилась на этот счёт. «До первого листопада», так они сказали. Получается, до сентября-октября, не позже. Не представляю, как сказать Оле об этом. Не могу даже думать о том, что её ждёт.

Не помня себя, Оля стала пятиться. Лучик тёрся об неё своим тёплым боком, чувствуя настроение хозяйки. «Не может быть, — стучало в её голове. — Этого не может быть. Это всё неправда». Какая-то часть души кричала, что нужно бежать к маме, рассказать, что папа говорит какую-то ерунду. Что он ошибается и придумывает страшные штуки. Что нужно как можно быстрее уже наконец выздороветь и доказать ему, что он не прав. И у бабушки нет причин плакать. Как можно было выдумать такую ерунду?! Нужно скорее напоить маму всякими полезными лекарствами и ехать наконец на море!

Оля развернулась и стремглав бросилась прочь, не разбирая дороги. Лучик побежал следом.

3. Вера в чудо.

На всей Земле было ровно одно место, куда могла побежать Оля в таком состоянии: её секретный шалаш в дальней части их сада. О нём не знала ни одна живая душа, кроме дедушки и Лучика. Но оба они никогда не выдадут тайны, в этом можно не сомневаться.

Её секретное место − сродни деревянной коробке шалаш − был сколочен из досок и закрыт листами фанеры. Со временем дерево потемнело и рассохлось и вскоре секретный штаб окончательно развалится, но это ничего: Оля всё равно уже с трудом в него помещается. Для пущей маскировки дедушка обложил шалаш ветками. За что, кстати, в своё время получил от мамы по ушам, поскольку оборвал эти несчастные ветки с ближайших деревьев. Внутри стоял миниатюрный столик и стульчик, больше подходящих по размеру кукольному домику. Оба давно не использовались. Оля обычно сидела на видавшем виды ковре, постеленном на доски. Здесь же находился грубо сколоченный ящик для самых секретных вещей. Обычно Оля пряталась здесь с Лучиком после особенно неудачных приключений и пережидала бурю праведного родительского гнева.

Сейчас она сидела, обхватив колени руками и горько плакала. В её разуме рос упрямый гнев. Почему? Почему именно мама? За что? Что она такого могла сделать? Ведь это самый добрый и милый человек во всём мире! Оля не понимала и не могла подобрать слов даже для себя, чтобы выразить собственную ярость. За гневом пришла и обида на весь мир. Оля ненавидела и проклинала всё и всех вокруг. Все они были виноваты. Никто из них теперь и за тысячу лет не сможет вымолить прощение. Виноваты они были в том, что они здоровы, что они будут жить и радоваться, а её мама умрёт. Оля задыхалась от обиды.

Что-то холодное и влажное ткнулось ей в плечо. Оля открыла глаза. Лучик стоял рядом и тыкался в хозяйку носом, надеясь во что бы то ни стало утешить её. Других способов утешения людей пёс, к сожалению, не знал. Оля обняла друга, прижала его к себе и разрыдалась в голос. Лучик тяжело вздохнул. Сейчас их было всего двое, весь остальной мир исчез, сжался до размеров деревянной коробки на окраине сада. Только здесь было тепло, только здесь был свет. А вокруг − лишь колючая, бесчувственная бездна.

Так они просидели до позднего вечера. К этому моменту все слёзы были выплаканы, Оля оказалась опустошена своим горем. Мыслей не было, равно как и желаний. Сидеть стало невыносимо, ноги давно затекли и она побрела обратно, домой, в свою комнату. «Наверное, нужно лечь спать, — думала Оля. — Завтра всё будет хорошо». Но завтра ничего не могло быть хорошо и они оба − Лучик и Оля − прекрасно знали это. Девочка остановилась перед дверью, ведущей в дом, и вдруг внимательно посмотрела на друга. Лучик неуверенно махнул хвостом.

— Да, Лучик, ты прав, — прошептала Оля. — Взрослые сдались. Они не верят, что мама может поправится. Но это не значит, что и мы должны сдаваться!

Оля бросилась в свою комнату. Лучик еле поспевал за своей хозяйкой. Стоило ему зайти следом, она поплотнее прикрыла дверь. С минуту Оля слушала, не идёт ли кто по коридору. Но всё было тихо. Кажется, все, кого папа смог разместить в доме, уже спали. Или опять соблюдали тишину, царящую теперь здесь.

— Они сдались, — повторила Оля. — Но я не понимаю, почему.

Она прошлась по комнате и достала из шкафа свой школьный рюкзак, затолкнутый в самый дальний его угол.

— Как они могли сдаться? Как мог сдаться папа? Он ведь сам всегда говорил, что никогда нельзя сдаваться. Что добро всегда побеждает. И бабушка так говорила. Что Тьма всегда отступает. Они же сами говорили, что нужно верить в чудеса, верно? А что сами?

Лучик молчал. Он наклонял голову то влево, то вправо. Словом, как мог указывал на свою солидарность с хозяйкой.

У Оли всё никак не шла из головы история о добром волшебнике, рассказанной бабушкой. Исполняет самые сокровенные желания. Вот кто сможет ей помочь! На самом деле, эта мысль крутилась у неё в голове с того момента, как она начала плакать в своём тайном шалаше. Сама не до конца понимая, что решение уже принято, она только сейчас смогла чуть успокоить хаотичные мысли и тогда идея ясно встала перед её внутренним взором. Волшебник. Конечно, он исполнит её желание! Потому что вряд ли в мире существует более сокровенное желание, чем спасение мамы. Осталось только выяснить, где он живёт. Оля наморщила лоб, силясь вспомнить сказку. Мрачные мысли о маминой болезни, от которых к горлу подступал комок, норовили затмить все остальные, но она гнала их прочь. Вспомнила! Волшебник той сказки жил в Сибири!

Она бросилась к письменному столу, открыла выдвижной ящик, закусила губу, увидев царивший там бардак и с шумом стала расшвыривать фломастеры, блокноты, проводочки, резинки для волос и прочую ерунду, силясь найти цветастую толстую книжицу. Прошлым летом, когда они всей семьёй езди на море, папа купил на заправке, смеха ради, старый дорожный атлас. Да, сейчас есть навигаторы и смартфоны, но ему показалось забавным иметь вот такой вот осколок прошлого. Потом, когда они вернулись домой, Оля выпросила его себе на память. И с тех пор атлас валялся в одном из ящиков.

Не без труда, но ей удалось его найти его. Оля долго водила пальчиком по страницам, брови сошлись на переносице, но всё же нашла таинственную Сибирь. Она оказалось большой, даже можно сказать, огромной. А вот дорог, по крайней мере больших и жёлтых, как было в других регионах на карте, здесь нарисовали совсем мало. Размер Сибири совершенно не смутил девочку. Главное, что найдено направление.

— Вот куда нам надо, — торжествующе заявила она Лучику.

Пёс улёгся на пол и накрыл глаза лапой. Это означало, что он не в восторге от затеи. Впрочем, он привык доверять хозяйке в вопросах путешествий и выбираемых маршрутов. Стоило довериться и сейчас. Его главное задача − оберегать её, во что бы то ни стало. Оля нашла на карте знакомое название − соседний город, где раньше жила бабушка и который был точно ближе к Сибири, чем родной дом. Вот первый пункт её путешествия.

Оставалось только собраться в дорогу. Сомнения ни на секунду не остановили её. Да их и не было. Девочка затолкала в рюкзак несколько трусов, носков, положила тёплую кофту, ещё одни штанишки и даже лёгкую ветровку. Дедушка раньше любил брать внучку на рыбалку и в походы, так что определённый опыт сборов в путешествие у неё был. Оля с сомнением посмотрела на тёплую куртку, затем − на опасно раздувшийся рюкзак. Так или иначе, осенняя, а уж тем более зимняя одежда не понадобится, ведь им нужно успеть до первого листопада. Тёплые вещи с собой не пригодятся. Туда же, в рюкзак, отправился подаренный дедушкой компас. Оля всегда очень гордилась тем, что умеет им пользоваться. А какое может быть путешествие без компаса?

— Так, — сообщила она, уперев руки в бока. — Ещё нам нужны провизия и вода.

При словах о провизии Лучик заметно оживился.

Из угла, где стоял сундук с Олиными игрушками послышался неясный шорох. Оля застыла на месте. Первое, что пришло в голову − это мышь. Она даже ясно представила её: серенькую, с длинным тонким хвостиком и крошечными ушками. Но откуда у них могла завестись мышь? Интересно, а она ручная? Может, получится её приручить? Шорох повторился, хотя скорее это было больше похоже на невнятное бормотание. К нему приглушённая добавилась возня.

Первый страх прошёл. В конце концов, если Оля планирует пересечь полстраны, чтобы спасти маму, то уж какого-то писка точно не стоит бояться. Она решительно подошла к сундуку и откинула крышку одним движением, напустив на себя как можно более грозный вид. Ничего особенного там не обнаружилось, только ворох старых мягких игрушек, улыбающихся ей глазами-бусинками. Но под ними, в глубине, точно кто-то шуршал. Теперь это стало слышно особенно отчётливо. Оля раскидала верхний слой игрушек, ахнула от удивления, зажала себе рот ладонями, чтобы не закричать и попятилась от сундука.

Из-под игрушек выбрался Тузя. Маленький плюшевый медведь, когда-то любимая Олина игрушка. Она везде таскала его с собой и от того у него теперь был весьма потрёпанный вид: правая лапа пришита заново, а вместо одного глаза красовалась пуговица, поскольку «штатный» глаз давно потерялся.

— Тузя, — неверяще сказала Оля сквозь ладони. — Ты живой!

— Конечно живой, — проворчал Тузя, окончательно выбравшись из-под игрушек и усевшись на край сундука. — Чего мне сделается? Или ты думаешь, что я тебя в такую даль одну отпущу? Провизию взяла?

Оля отрицательно замотала головой. Тузя спрыгнул на пол и, заложив лапы за спину, смешно проковылял по комнате, осматриваясь по сторонам. Лучик с подозрением посмотрел на него и приблизился к игрушке с явным намерением его обнюхать.

— Так, ты мне это брось, слюнявый, — Тузя замахал на пса лапами. — Изжуешь ведь ещё, чего доброго.

Тузя отскочил подальше и его взгляд остановился на рюкзаке с уже собранной одеждой.

— Вот где я буду путешествовать, — объявил плюшевый медведь. — Мне, знаешь ли, привычней как-то, когда тесно. Кормить меня не надо, поить − тоже. Буду от тебя злых духов отгонять. Ну и мудрые советы давать, куда ж без этого. Про провизию не забудь.

Ещё раз напомнив о провизии, Тузя прыгнул в рюкзак, но зацепился так, что снаружи остались торчать его задние лапы и зад. Некоторое время медвежонок извивался, смешно дёргая лапками и, наконец, скрылся в недрах рюкзака. Оля наконец смогла отойти от первоначального шока. Что это, как не добрый знак? Уж если её старая игрушка вдруг ожила, то она точно всё делает правильно. Вообще, она была большой любительницей поиска всевозможных знаков: девочке казалось, что всё имеет значение. Что если кто-то опоздал, значит так было нужно и опоздание, впоследствии, приведёт к чему-то хорошему. У бабушки не получился пирог? Значит, так было нужно. Ты не знаешь, стоит идти на улицу или нет? Выглянул солнечный луч: вот тебе знак, что идти определённо надо. Так же и внезапное оживление друга детства вызвало не страх, не удивление, а вселенское спокойствие, абсолютную уверенность в верности выбранного пути.

Оля прокралась на кухню и запаслась консервами, шоколадными батончиками и несколькими маленькими пакетиками с соком. Тоже дедушкина школа. Бутылочку для воды она не нашла, но таковой можно будет обзавестись в любом магазине, пока они ещё не добрались до Сибири, где должны быть только медведи. И волшебники. Вокруг стояла всё та же зловещая тишина, несмотря на обилие родственников в доме. В щель под родительской спальней пробивался голубоватый свет: там телевизор не выключался теперь практически никогда. Никто так и не встретился Оле на пути.

Когда все вещи заняли своё место в рюкзаке, пришёл черёд Лучика. Оля в задумчивости смотрела на верного приятеля. Конечно, с одной стороны, стоило оставить его здесь, с мамой. Во-первых, он и сама Оля − единственные, кто ещё мог её рассмешить. Во-вторых, Лучик сможет отгонять от неё всякую нечисть. Оля не сильно бы удивилась, узнай она, что ему удалось бы отогнать и саму Смерть. С другой стороны, когда обнаружат, что Оля сбежала, Лучик запросто найдёт её, стоит только попросить добродушного ретривера об этом.

Девочка помрачнела. В голове плотно засела мысль: «когда обнаружат, что она сбежала». А ведь её близким и так сейчас нелегко. На бедном папе лица нет. А мама? Что, если ей станет хуже от этой новости? Нет, ей явно ничего об этом не скажут. А папа… Папа сильный. Папа со всем справится. Не стоит сомневаться в нём. Да, ему будет нелегко, но это единственный способ спасти их маму. Так что он поймёт. Если ему сейчас всё объяснить, на это уйдёт драгоценное время и нет никакой уверенности, что он поймёт правильно и поможет найти волшебника. Ведь он взрослый. А взрослые не верят в чудеса.

Теперь настал черёд решить судьбу смартфона − любимой Олиной игрушки. Уж не в обиду Тузе будет сказано. Вещь, безусловно, очень полезная, но и весьма опасная: в одном фильме, который смотрел папа, а Оля подсматривала, она видела, как сыщики нашли преступника, обнаружив через компьютер его смартфон. Папа точно обратиться в полицию и тогда её вмиг найдут.

С тяжелым сердцем было принято решение оставить смартфон в ящике стола.

— Ничего не поделаешь, — сообщила девочка Лучику. — Приходится чем-то жертвовать.

— Не забудь карточку, — донеслось из рюкзака.

Точно! Тузя прав: карточку определённо стоит взять с собой. Ещё пару лет назад папа подарил Оле собственную банковскую карту, куда регулярно переводил карманные деньги. Она почти их не тратила, поскольку добрые родители всё равно покупали ей игрушки сами. Максимум её покупок − это всякие предметы в играх и выпечка в супермаркете после школы. Так что какая-никакая сумма там скопилась. Вряд ли путешествие продлится долго, так что этих средств должно хватить. Ну сколько оно может занять? Два, три дня? К концу недели она точно уже будет дома.

Оля села на кровать и рассеянно потрепала Лучика по голове. Надо поспать. По крайней мере, постараться. Внутри росла ноющая, противная пустота беспокойства. Ноги предательски становились ватными, мысли о путешествии вызывали ощутимую тревогу. Но отступать нельзя.

Она разделась, преступно не почистив зубы и забралась под своё уютное одеяло. День получился ужасным. Наверное, самым ужасным за всю её жизнь. Могла ли она представить, каким он будет, когда ласковые солнечные лучи разбудили её утром? Так, никто не знает, что принесёт ему следующее мгновение. Уже завтра Оля будет ночевать не в своей мягкой постели, а неизвестно где. Девочка взглянула на лежанку Лучика, почти полностью скрытую ночным мраком. Оттуда на неё смотрели два внимательных глаза. Лучику тоже не спалось. Ни лежанки, ни комнаты, ни дома − ничего этого завтра не будет. Верный друг понимал это.

— Нужно быть храбрыми, Лучик, — прошептала Оля и два глаза послушно моргнули. — Ради мамы.

4. Записка от бабушки.

Заря ещё только занималась, когда Оля встала с постели и собралась. Она так и не смогла толком сомкнуть глаз этой ночью и, как только забрезжил рассвет, оставила бесплотные попытки. Рюкзак лишний раз был проинспектирован, Тузя переложен в отдельный просторный кармашек (пришлось пожертвовать тёплой кофтой), Лучик − расчёсан. Была мысль плотно позавтракать перед путешествием, как на том всегда настаивал дедушка, но кто-нибудь может проснуться и тогда возникнут неудобные вопросы. А этого хотелось бы избежать всеми силами. Так что лучше не рисковать.

В фильмах дети часто сбегают из дома, спустившись со второго этажа по импровизированной лестнице, связанной из простыней и прочих подручных материалов. Но Оля была девочкой благоразумной и потому решила не экспериментировать. Она тихонечко открыла дверь в коридор, осмотрелась и прислушалась.

Из родительской спальни по-прежнему бормотал неугомонный телевизор. Кто бы ни остался из родственников у них на ночь в гостиной, тот явно тоже спит в столь ранний час. В доме царил мрак, уже потихоньку разбавляемый ранним летним солнцем, медленно прогоняющим серость.

Детские босоножки мягко ступали по полу, сзади слышалось лёгкое цоканье когтей Лучика. Самый крепкий сон − всегда перед самым рассветом, так что Оля могла особо не прятаться. Все благополучно спали. И родители, и родственники, приехавшие повидать больную, пока она была ещё в состоянии их узнать. Беглецы крались мимо светлых стен, обрамлённых репликами картин и Олиными детскими рисунками: она любила рисовать и в доме не было коридора или комнаты без её художеств. Страшно было ещё потому, что кроме папы дома есть родственники, чьих привычек Оля не знала и не могла знать. Вот и она − входная дверь. Возле неё, на стене, висели крючки в виде смешных котиков, где крючки − это их хвостики. Предназначались для вешанья ключей от дома и всего их было три: для маминых ключей, папиных и Олиных. Девочка покосилась на свой комплект и отвела взгляд: нечего таскать их с собой. Можно же потерять. Лучше она просто постучится, когда вернётся.

Мягко закрылась входная дверь и родной дом остался позади. Утренний воздух бодрил, всё вокруг покрыла роса, больше похожая на капельки серебра. От земли шёл холод ночи, обжигая прохладой ноги. Тёмное небо на востоке уже окрасилось золотом, ещё чуть-чуть и выглянет солнце. Оля давно не выходила из дома так рано, из-за ночных теней всё вокруг ощущалось чем-то невесом, лёгким, словно во сне. Мир, лишённый дневных красок, выглядел всего лишь как его декорация, застывшая в ожидании нового дня.

Оля спешила по пустой улице. Мимо неё проплывали небольшие, современные домики частного сектора. Невесомые, словно игрушечные, деревянные заборы сменялись сплошными металлическими листами и высокими оградами. А по соседству с милыми домиками с широкими окнами, стояли несуразные серые коробки из некрасивых бетонных блоков. Улица пестрила разнообразием, непохожестью форм. Особенно странно среди всего этого смотрелись старые избы, оставшиеся ещё с тех времён, когда здесь была деревня: они выглядели не как что-то чужеродное, нет. Эти избушки представляли собой островки чего-то самого обычного, самого правильного, очевидного. Словно весь остальной частный сектор вырос вокруг них, как вокруг последних оплотов традиции, давно забытой и никому ненужной. Избушки смотрели на своих внуков и правнуков со взрослым умилением маленькими детьми: дети старались подражать, искали себя и никак не могли понять сути: что для красоты нужны не панорамные окна или высокие заборы; нужно было что-то совсем другое. Далеко, на другой улице, лениво и методично шуршала метла дворника, ещё по пути попался до безобразия толстый кот. Он неодобрительно посмотрел на насторожившегося Лучика, гордо взмахнул хвостом и нарочито неспеша перешёл дорогу, всем видом указывая, что какие-то там собаки не в силах помешать его утреннему променаду.

Медленно, но верно частные домики уступали место многоквартирным махинам. Выглядело это странно: по соседству с небольшими двухэтажными домами с высоченными потолками и облупившейся штукатуркой, взмывали ввысь двадцатиэтажные чудища, без намёков на какие-либо украшения, плотно втиснутые среди старой застройки. Много где сохранились аллеи деревьев, посаженных вдоль дорог. Двухэтажные дома буквально утопали в ветвях. Под деревьями, плотно прижавшись друг к другу, вдоль дороги стояли автомобили. Они представляли собой полноценную часть пейзажа, загромождая любой свободный участок двора или улицы. Ровные тротуары убегали куда-то под сень деревьев и смешивались с тропинками, пробегая через дворы к высоченным домам. Всё вокруг застыло в предвкушении нового дня. Настойчивая метла дворника продолжала монотонное шорканье по асфальту. Верхние окна двадцатиэтажек подсвечивало солнце так, словно они состояли целиком из золота. Все первые этажи занимали всевозможные магазины с пёстрыми вывесками. Почему-то на этой улице преобладали компании по установке пластиковых окон. И ещё аптеки.

Среди закрытых роллетных ставен обнаружилась светящаяся, несмотря на ранний час, вывеска. Круглосуточный продуктовый магазин. Вот где можно раздобыть воды. И Оля отправилась прямиком на вывеску, как на путеводную звезду. Лучик привычно уселся возле входа и стал водить носом по ветру, ловя запахи. Как воспитанный, умный пёс, он никогда не шёл за хозяевами в магазин. Хоть и не понимал, почему этого делать нельзя.

Внутри всё заливал свет диодных ламп, такой непривычный после последних ночных сумерек улицы. От них доносилось едва слышное гудение. За прилавком боролась с дремотой молодая девушка. Почти подросток. Она приоткрыла один глаз, взглянула на Олю и с трудом разлепила второй, смешно вскинув брови, помогая векам открыться.

— Чего тебе? — добродушно спросила продавщица-подросток хриплым от сна голосом.

— Бутылку воды, пожалуйста, — ответила Оля, положив ладошки на прилавок. — Небольшую только.

— Выбирай, — хмыкнула девушка.

Она указала на ряды бутылок недалеко от кассы. Оля выбрала самую простую, расплатилась своей карточкой и ловко поставила покупку в боковой карман рюкзака.

Продавщица смотрела вслед юной покупательницы:

— В какую же рань родители гоняют детей за минералкой, — сонно пробормотала она и вновь закрыла глаза.

Оля прошла от магазина всего ничего, когда её взгляд упал на одинокий банкомат, торчащий из стены возле отделения банка. Над ним тоже тускло светилась подсветка, как над магазином. Оля остановилась и внимательно посмотрела на аппарат. Девочка повернулась к Лучику.

— Помнишь, я тебе говорила, как в том папином фильме бандита нашли из-за смартфона? Так вот, в том же фильме другого дядьку нашли, когда он делал покупки в магазине. Его по карточке нашли. Нам надо снять деньги с карточки. Да.

Как мы уже говорили, Оля была очень умной и благоразумной девочкой. Единственное, о чём она сейчас жалела, так это о том, что не подумала об этом раньше и купила воду по карточке. Но с этим уж ничего не получится сделать.

Оля с некоторой опаской приблизилась к аппарату, поблескивающему металлом. На ощупь он холодным, под стать прохладному воздуху на заре. Она никогда не пользовалась такими штуками. Экран оказался неожиданно тусклым, таким непривычным после ярких экранов смартфонов. Вытянув шею, Оля прочитала надписи на экране. На поверку, всё оказалось весьма просто: добрая электронная машина сама подсказывала что нажимать и что сделать. Даже посоветовала оглядеться по сторонам прежде, чем взять купюры. Оля послушно повертела головой: вокруг по-прежнему не было ни души. Лишь одна машина лениво прошуршала колёсами по асфальту, как будто сама тоже ещё не проснулась и совершенно не хотела ехать на работу.

Оля с любопытством осматривала купюры: как истинное дитя двадцать первого века, она не привыкла к бумажным деньгам. Разноцветные, с изображением разных зданий и, судя по всему, городов. Больше напоминая обёртки от шоколадок, они шуршали, норовили порваться и с трудом влезали в её маленький кошелёчек. Теперь можно спешить дальше, пока дома её не хватились. И так потеряно немало времени.

Впереди медленно нарастал шум, похожий на прибой. Сначала едва различимый, он сливался в одну общую какофонию, но чем ближе они подходили, тем отчётливее шум рассыпался на отдельные звуки: пыхтели двигатели автобусов, перекрикивались люди, совершенно не стесняясь раннего часа. Ветер доносил с той же стороны неприятный запах дешёвой еды. Всё это могло говорить только о том, что Оля и Лучик приближались к первому пункту их путешествия − автовокзалу. Это место просыпалось очень рано, если вообще спало хоть когда-нибудь.

Оля прошмыгнула мимо шумных таксистов, пускающих в небо кубометры табачного дыма и выпивающих галлон кофе в час каждый. Несмотря на ранний час, их здесь было немало: районные автобусы прибывают часто, так что всегда есть шанс подцепить раннего клиента. На девочку они не обратили никакого внимания, продолжая травить свои бесконечные байки, которые остальные коллеги всё равно пропускают мимо ушей, лишь вежливо кивая, дожидаясь, пока таксист, наконец, закончит рассказ и можно будет приступить к своей собственной небылице.

Девочка обогнула маленькое кафе с красным козырьком крыльца и вышла к одноэтажному древнему зданию самого автовокзала с широченными − во всю стену − окнами. Пологая крыша − грязно-зелёного цвета, чуть ниже неё, в серо-жёлтой стене торчало круглое окно, ведущее на чердак, куда нога человека не ступала с прошлого века. Вокзал был длиннющий, с одной стороны к нему примыкали перроны под коротеньким навесом, со скамейками вдоль стены здания. Через равные промежутки торчали столбики с номерами рейсов. По задумке архитектора, пассажиры должны были, сидя в зале ожидания, наблюдать за подъезжающими автобусами через широкие окна и выискивать среди них нужный. Но за десятилетия стёкла загрязнились настолько, что стали почти неотличимы стен, исписанных граффити и ругательствами.

Внутри оказалось мрачно, сыро и весьма грязно. Пахло затхлостью и архивной пылью. Под ногами лежала старинная мелкая плитка неопределённого цвета, кое-где выбитая до серого цемента под ней. На рядах покосившихся кресел спал неопрятный мужчина и непростительно громко храпел. На стене, среди тысяч объявлений, расписаний, прейскурантов и регламентов самых разных годов выпуска еле угадывалось крошечное окошечко кассы, за которым теплилась жизнь: там чем-то шуршали и щёлкали. Оттуда же лился единственный источник света в здании: жёлтый огонёк. Оля вздохнула, сжала кулачки и, собрав всё свое мужество, пошла к окошечку,

За окном обнаружилась тётка с огромной бородавкой на крючковатом носу. С неё запросто можно было срисовать типичную бабу Ягу, не меняя ни одной детали. Надетая на неё жилетка грязно-зелёного цвета имела такой вид, что возраст одежды наверняка совпадал с возрастом стёкол в зале ожидания. Вообще, вид кассирши говорил о том, что всё здание когда-то (очень много лет назад) построили прямо вокруг неё и так она сюда, собственно, и попала.

— Чего тебе? — дама с неодобрением взглянула на юную посетительницу. Для недовольства у сотрудницы вокзала были свои причины: в этот ранний час бывает период, когда клиентов почти нет и можно спокойно пить кофе. И вот этот идеальный момент Оля и испортила своим появлением. — Куда с собакой?

Лучик удивлённо наклонил голову на бок: вокзал – не магазин и, значит, находиться здесь ему не возбраняется.

— Пожалуйста, один билет до Кингисеппа на ближайший автобус, — Оля выудила из кошелёчка тысячерублёвую купюру и сложенную записку от бабушки. Обе бумажки легли на столешницу перед злой тёткой.

Здесь стоит сделать небольшое отступление и объяснить, о какой записке идёт речь. Раньше папа возил Олю в школу, на всякие кружки и к бабушке с дедушкой. Но с тех пор, как мама заболела, он стал посвящать ей всё свободное время. И тогда Олю стала сопровождать бабушка, уже на автобусе. Но и эта схема не прожила долго: теперь бабушка живёт у них и помогает ухаживать за мамой. Так что Оле пришлось научиться ездить на автобусах самостоятельно. А чтобы у кондукторов не возникало возможных вопросов, бабушка написал ей записку, где говорилось, что эта девочка может ехать одна, что её ждут в пункте назначения и что в случае любых вопросов с ней можно связаться по указанному номеру. Но, разумеется, никто никогда по указанному номеру не связывался: всем было достаточно записки, на которую и смотрели-то вскользь.

Вот и сейчас кассирша баба-Яга лишь скользнула по уже потрепавшемуся листку равнодушным взглядом.

— Что ты мне суешь? Чего мне твои записки-писульки? На, держи билет.

Ухватившись за билет, Оля мгновенно отскочила от кассы и быстрым взглядом нашла на нём время отправления. Больше всего она боялась, что автобус поедет только вечером, а к вечеру ей нужно быть как можно дальше от дома. Но, к счастью, автобусное сообщение в этом направлении было развито изрядно: нужный рейс отправлялся менее, чем через полчаса.

Первая победа! Донельзя гордая собой, Оля вышла наружу и уселась на длиннющую деревянную скамейку под прохудившимся кое-где навесом. Лучик положил голову ей на колени, спровоцировав почёсывания и поглаживания.

Когда они только пришли сюда, можно было подумать, что вокзал уже не спит. Но это не совсем правда. То была его дремота. Солнце окончательно выбралось из-за горизонта, из его света ушло золото и вот мир уже заблистал, набирая темп нового дня. Мимо сновало всё больше людей: грибники с их огромными раздувшимися рюкзаками, как будто они везут грибы в лес с собой. Дачники в смешных панамках, важные мужчины в светлых рубашках и старушки с седыми волосами, собранными в пучок разной степени расхлябанности. Оля от скуки рассматривала густую сень кустарников, которой заканчивалась парковка вокзала. Под ветвями скопилась немало мусора, а листья были серыми от дорожной пыли.

Прибавилось автобусов. Старые «пазики» с круглыми глазами фар, словно они чем-то безмерно удивлены, перемешивались с важными современными межгородскими автобусами с яркой рекламой и футуристичными дверями. Все они поднимали тонны удушливой пыли, как будто где-то рядом бушевал пожар и это не что иное, как дым и копоть от пламени.

За каких-то десять минут мир вокруг Оли заполнился рёвом двигателей, шуршанием шин, всевозможными возгласами на любой лад: от смеха и удивления до ругани и плача младенца. Всё это сливалось в неудержимую канонаду, какая бывает только на вокзалах или на рынках. Олина скамейка тоже заполнилась люди, доски опасно прогнулись, но выдерживали общий вес, как выдерживали его уже не одно десятилетие.

Наконец, подъехал старинный, дребезжащий «пазик», готовый развалиться от сильного дуновения ветра. На лобовое стекло небрежно прилепили бумажку с номером, которого и ждала Оля. Она подскочила на ноги, на её место тут же плюхнулась дородная дама. В один прыжок Оля оказалась у перрона, где остановился долгожданный автобус. Рядом с ней стояло лишь двое пассажиров: мужчина средних лет в старомодной шляпе и молодая девушка в модных велосипедках.

Со зловещим шипением, дверь открылась и Оля первая поднялась в салон, держа в одной руке ошейник Лучика, а в другой билет и вышеуказанную записку от бабушки. Водитель − небритый мужчина с неубиваемым ничем запахом чеснока изо рта − скользнул по Лучику взглядом и вопросительно посмотрел на Олю.

— Он смирный, — объявила Оля и протянула билет, держа записку наготове.

Водитель взглянул на билет и безучастно кивнул. Решив не испытывать судьбу уточнениями о статусе Лучика, Оля поспешила в самый конец салона и там уселась у окна. Она всегда любила ездить в конце автобуса, чтобы никто не говорил сзади, не пыхтел и не пинал сиденье. Да, многих (особенно детей) укачивает на задних сидениях, но Оля была не из таких. Чего уж говорить о Лучике. Ну и самое замечательное, когда получается занять место у окна. Иначе можно помереть от скуки в дороге!

Мужчина в шляпе занял место почти в начале салона, а девушка плюхнулась на сиденье недалеко от Оли, по другую сторону автобуса, тоже у окна. Вы наверное и сами замечали, что чем человек старше, тем ближе к водителю он садится. И наоборот.

Внутри автобуса было душно, как будто сейчас уже был полдень. Окошки, все до единого открытые, не добавляли прохлады, а лишь пускали в салон перегретый воздух. Сиденья оказались продавленными, с кое-где порванной обшивкой. Даже если вам не удастся сесть у окна, вы всегда смогли бы себя развлечь чтением надписей на спинках сидений: номера телефонов, признания в любви (некоторые имена были перечёркнуты и взамен их кто-то написал другие), ругательства, музыкальные предпочтения, мнения о правоохранительных органах и многое другое. Сложно даже примерно подсчитать, сколько побывало в этом салоне людей за многолетнюю карьеру несчастного автобуса.

Время шло, а они всё никак не отправлялись. Прибавилось ещё несколько пассажиров, кто-то из них проворчал что-то нелестное о животных в автобусе, но Лучик сделал вид, что ничего не услышал. Внутри Оли росло беспокойство: скорее всего дома уже заметили, что её нет. Уже почти девять часов утра! Когда она прокручивала в голове начало своего путешествия, то все проделанные на данный момент мероприятия не занимали столько времени. Да, последнее время папа забывает звать её на завтрак и ей самой приходится напоминать ему об этом. Или бабушке. Но вдруг сегодня как раз такой день, когда вспомнят? Детская фантазия рисовала самые мрачные истории: что папа и бабушка сразу же обратятся в полицию, что вот через секунду весь вокзал заполнят полицейские и мигом её найдут. А после такого сбежать из дома будет гораздо сложнее. Как после того случая с походом, когда её и Лучика нашли только с помощью военных: тогда их целый месяц не выпускали из дома!

С адским шипением и глухим стуком дверь закрылась, автобус качнуло и они наконец-то тронулись в путь. Оля с облегчением откинулась на потрёпанную спинку сиденья. Можно немного расслабиться. За окном проплывали знакомые с малых лет улицы: город просыпался, вспоминал о суете и заботах и начинал спешить ради спешки и делать дела ради дел. По тротуарам торопились разношерстные прохожие, ловко огибая дворников, поднимающих мётлами клубы удушливой пыли. Железные жалюзи поднимались, обнажая витрины магазинов, парикмахерских, которые теперь не парикмахерские, а салоны красоты, кафетериев, компьютерных клубов, казалось бы, давно канувших в лету, но вновь возродившихся и много чего ещё. Возле дверей курили продавцы, с подозрением глядя на проходящих мимо: если кому-нибудь из них приспичит зайти в вверенное помещение, то недокуренную сигарету придётся выбросить и идти следом за первым клиентом. Машин мелькало всё больше, и, не смотря на пыль и выхлопы, всё больше окон в домах открывались навстречу воздуху нового дня.

Небольшой, но всё же центр города остался позади, за окном становилось больше зелени, меньше машин, многоэтажки вновь сменились аккуратными частными домиками. На пустующих тротуарах попадалось всё меньше прохожих: парочка велосипедистов, да старушки с тележками. Их почти не было видно из-за разросшихся деревьев и высокой травы газонов. За заборами, в огородах, мелькали люди в майках, они занимались своими делами, нисколько не обращая внимания на шоссе, проходящее вдоль их домов. Среди них выделялась новенькая детская площадка, ещё пустующая в ранний час.

Автобус покидал родной город. Оля привстала на сиденье и оглядела салон. Пассажиры в основном дремали, девушка в велосипедках смотрела короткие видео на полную громкость. Пока вроде бы всё шло хорошо.

За окном проплывали широкие неухоженные поля. Вдалеке они обрывались пышными кронами деревьев так, что уже невозможно было отличить, где заканчивается лес и начинаются кучерявые облака, отсюда они выглядели гигантскими исполинами, заполнившими собой пол неба. Чем больше простора, тем более гигантским, необъятным кажется мир.

Девочка смотрела на великолепие природы за окном и думала о доме. К этому моменту там уже точно заметили, что она и Лучик пропали. Наверное, папа уже места себе не находит. Уже обзвонил всех родителей её подруг. А бабушка? Она же старенькая, ей нельзя волноваться. А скажут ли они маме о пропаже? Она сейчас много спит, но всё равно заметит, что Оля не заходит её проведать. Что они ей скажут? Будут врать? Или скажут правду? Лучше бы соврали. Будет лучше, если об этом путешествии будут знать только папа и бабушка. Правда, дома есть родственники, они могут проболтаться. Нужно постараться найти волшебника как можно быстрее.

Оля вздохнула и почесала Лучика. Теперь можно приступать к следующему пункту плана: добраться до Кингисеппа, купить билет до следующего города на восток и повторить путешествие уже на следующем автобусе. Она не знала, что могла купить билет и на родном вокзале гораздо дальше, чем до ближайшего населённого пунтка. Девочка считала, что каждый вокзал продаёт билеты только до других, именно ближайших, городов. Но ей можно простить эту оплошность: всё-таки Оля − всего лишь двенадцатилетняя девочка.

5. Непредвиденные обстоятельства.

Не прошло и двух часов, как их чумазый «пазик» въехал в город назначения. Оля оживилась и стала выискивать знакомые места. Вот они проехали большой красивый мост над рекой. На берегу толпились рыбаки вперемешку с отдыхающими. Ни первые, ни вторые не обращали друг на друга никакого внимания. Вот по обеим сторонам улицы потянулись ухоженные деревья, дающие такую необходимую летом прохладную тень усталым прохожим. Первые этажи домов на центральной улице сплошь занимали компании и магазины. Оглушительно свистели светофоры на перекрёстках, сообщая пешеходам о возможности перейти дорогу. Дело шло к полудню, воздух окончательно нагрелся и солнце беспощадно давило своими лучами и потому на улицах было немноголюдно. Некоторые дома были так плотно усеяны баннерами и вывесками, что не сразу получалось разглядеть на них окна и двери.

Оля уже ездила этим маршрутом к бабушке и знала, что автобус идёт до самого вокзала, где, как мы и говорили, она планировала купить билет дальше на восток. Но большинству пассажиров не было толка ехать через весь город: многие заметно оживились, проверяли вещь и поглядывали в окна, выискивая нужную обстановку. Когда автобус прибыл на вокзал, в салоне почти не осталось народу.

Вокзал располагался там же, где большой торговый центр, что добавляло суеты этому месту. Со всех сторон звучала музыка, в воздухе стояла удушливая пыль от машин и автобусов. Оля держалась возле стены здания, придерживая Лучика, чтобы их не затоптали. Гомон людей оглушал так, что не получалось расслышать даже собственных мыслей.

Так как вокзал здесь сросся с торговым центром, то найти билетные кассы получилось с большим трудом. Но зато они разительно отличались внешним видом от таковых в родных пенатах. Здесь это было уютное помещение с весёлыми оранжевыми стенами и чистейшей плиткой под ногами. Окошечек оказалось сразу два, за обоими сидели милые девушки в одинаковых голубых жилетках. Возле выхода со скучающим видом стоял охранник в светлой рубашке и кепке. Он заложил руки за спину и не сводил глаз с закусочной в большом атриуме торгового центра. Дело шло к обеду.

Почти всю стену занимало расписание автобусов. Аккуратное, новое, без мятых или выцветших листов. Оля сосредоточенно выискивала знакомые названия, увиденные ею ещё дома, в дорожном атласе. Она нашла немало из них в расписании. Осталось выбрать, в какой именно город восточнее этого она отправится. Наверное, стоит выбрать тот, куда поедет автобус в ближайшее время: чем большее расстояние будет отделять её от дома, тем меньше шансов, что её найдут.

Оля подошла к кассе, уже привычно держа наготове кошелёк и записку. Теперь она чувствовала себя гораздо увереннее, поскольку метод покупки билетов уже был испытан.

— О, здравствуй, — мило улыбнулась девушка-кассир, даже не взглянув на деньги и бумажку. — Ты потерялась?

Оля открыла и закрыла рот, не зная, что сказать. Заготовленная заранее фраза с названием города застряла в горле.

— Ничего, родная, не бойся. Сейчас объявим по громкой связи и тебя мигом найдут. Как тебя зовут?

— Нет, мне нужен билет.

— Билет? — девушка вскинула тоненькие аккуратные брови. — Какой ещё билет?

— До Тихвина. Вот, у меня есть записка… — Оля протянула руку с запиской.

Но девушка энергично замотала головой. Так, что красивые светлые волосы развеялись по её плечам.

— Нет-нет, так не пойдёт. Мы не имеем права продавать билеты несовершеннолетним без сопровождающего.

Она чуть покосилась на камеру, висящую под потолком.

— Но у меня записка от бабушки, — пролепетала Оля.

— Не пойдёт, — мягко, но строго сказала девушка. — приводи бабушку или другого родственника. Тем более до Тихвина. Это же далеко! Ты что? Разве так можно?

Оля сделала шаг назад и заглянула в соседнее окошко. Там сидела девушка-брюнетка, она смотрела на девочку ничего не выражающим взглядом.

Девочка попятилась, всё ещё сжимая в руке ставшую бесполезной записку. И что теперь делать? В её голове план был идеален и не было ничего, что могло пойти не так. Всё же было продумано! По крайней мере, она не сомневалась, что делает правильное дело, а значит, всё будет складываться исключительно в её пользу.

Скучающий охранник тоже слышал разговор с кассиршей и теперь с подозрением косился на девочку. Стоит уйти отсюда прежде, чем он начнёт задавать вопросы. Конечно, это не полицейский, но тоже может вдруг проявить внезапное рвение.

Как можно более непринуждённо, она спрятала записку в карман и поспешила наружу. Охранник даже вышел за ней в холл торгового центра, но потерял её из виду в толпе. Нужно спешить.

Торговый центр, больше похожий на жужжащий муравейник, остался позади. Улица встретила её шумом машин, удушливым воздухом, лишённым прохлады кондиционеров и высоченными домами, нависающими над головой и закрывающими собою полнеба. Оля брела, куда глаза глядят. Лучик привычно держался рядом, не смея прерывать думы хозяйки. Оля сама не заметила, как шумная улица сменилась более спокойной улочкой, с тротуарами, лежащими вдоль больших жилых домов, напоминающих серые пыльные коробки. Она, в свою очередь, уступила место тихим дворам спального района, с избытком зелени, узкими дорогами и тишиной. Деревья шумели пышной листвой, над кустами, закрывающими собой подъезды, важно жужжали шмели и пчёлы.

В исступлении, Оля опустилась на поребрик, обхватив голову руками и готовая разрыдаться от обиды. Вокруг неё была тишина: двор окружали четыре пятиэтажки, а в середине – небольшой скверик с детской площадкой, состоящей из пары качелей и одной видавшей виды карусели. В этот час здесь никого не было: взрослые ещё были на работе, а дети − в основном в летних лагерях или в деревнях у бабушек. Даже машины сюда не заезжали. Скамеечки возле подъездов и те пустовали: зной прогнал даже любительниц посплетничать.

К горлу подступал тяжёлый комок. Слёзы копились в глазах, плотину вот-вот прорвёт. И что теперь делать? Вернуться? Просить прохожих купить билет? А кого просить? Ведь её запросто могут отвести в полицию. Что теперь будет с мамой? Мысли чёрными тучами наползали друг на друга, заслоняя собой ясность разума.

Она всхлипнула, уставившись на свои колени. На неё упала чья-то тень. Оля подняла глаза и увидела перед собой мальчишку со светлыми короткими волосами и очень грустными глазами, примерно её ровесника. Он был одет в потрёпанный джинсовый комбинезон и полосатую красную футболку. Мальчишка чуть склонил голову на бок и с какой-то тоской рассматривал Олю. Под нижней губой у него красовалась заживающая ссадина.

— Почему ты плачешь? — спросил мальчишка и шмыгнул носом.

— Я ещё не плачу, — дрожащим голосом ответила Оля.

— Но ведь сейчас заплачешь, — упорствовал мальчишка.

— Может и заплачу. Тебе-то что? Я маму хотела спасти, понятно? А мне билет не продаю-у-у-т!

Наконец, плотина переполнилась и слёзы полились по щекам горьким ручьём. Мальчик растерялся и стал оглядываться по сторонам, словно искал поддержки. Лучик с готовностью положил голову на колени девочки. Оля привычно обняла его за шею.

Мальчик говорил что-то утешающее, но она не слушала. Не хотела слушать. Мир вокруг перестал существовать, были только слёзы и чёрное отчаяние, заслоняющее собой всё остальное. Ведь всё было так хорошо придумано! Как могло не получиться?! Ведь она отправилась в путешествие за добро, а добро должно побеждать!

Спустя пять минут, слёзы, наконец, иссякли, а тело перестала сотрясать дрожь. За истерикой пришло опустошение и апатия. Оля последний раз прерывисто вздохнула и протёрла глаза. Оказалось, что мальчик никуда не ушёл, он так и остался стоять рядом, теребя пуговицу на своём комбинезоне.

— А от чего ты хочешь спасти маму? — спросил парнишка, заглядывая Оле в глаза. — Её кто-то обижает, да?

— Она заболела. Очень, очень сильно заболела, понимаешь?

— И ты ехала за лекарством?

Оля замялась. Не хотелось рассказывать первому встречному о добром волшебнике. Вдруг мальчишка будет смеяться над ней? Назовёт её дурёхой, верящей во всякую ерунду.

— Я… Ехала за доктором, он может её вылечить.

Мальчишка уселся рядом на поребрик. Лучик приветственно обнюхал его и вильнул хвостом, парень тут же заулыбался и стал гладить большого красивого пса. Тот аж млел от удовольствия. Как и любой другой золотистый ретривер, Лучик очень любил людское внимание.

— Доктора и у нас в городе есть. Мама говорит, что очень хорошие. Вот, у меня после доктора уже почти ссадина зажила, видишь? — он ткнул пальцем в болячку под губой. — Меня Боря зовут. А тебя?

— Оля, — девочка неуверенно улыбнулась. Боря был очень простодушным и не вызывал никаких опасений в её душе. — А этой мой друг − Лучик. Понимаешь, на самом деле мы ищем не доктора, а волшебника. Он исполняет сокровенные желания.

Оля сильно-пресильно зажмурилась, ожидая смеха и злорадства. Но Боря лишь оживился от её слов.

— Ого, ты знаешь волшебника? А ты меня к нему не отведёшь? Мне очень надо. Я могу помочь тебе, честно! Я отлично знаю город! Все-все тропинки, даже Мишка таких не знает.

— Нет, — вздохнула Оля. — Он живёт очень далеко. В Сибири.

— В Сибири, — разочарованно протянул Боря. — Ясно. Жалко. Я бы с тобой поехал, у меня тоже есть сокровенное желания. И тоже про маму. И про папу тоже. Но я не могу поехать с тобой. Мне надо следить за мамой, а то ей бывает очень тяжело и грустно. Так почему ты не можешь поехать в эту самую Сибирь?

Оля рассказала ему историю, случившуюся на автовокзале. Про милых девушек, что ей отказали в покупке билета и про злую тётку в родном городе, которая при всей своей злобности, билет таки продала.

— И теперь я не знаю, что делать, — вздохнула девочка.

— Знаешь, я слышал, что если всё делаешь правильно, то решение найдётся само собой. Нужно просто подождать. Давай немножко подождём, вдруг получится? Я тебе пока покажу наши дворы, лучшие площадки и все-все интересные места, а потом что-нибудь придумается.

Боря оставался серьёзным, глаза по-прежнему источали вселенскую тоску.

— А если не придумается? Уже скоро вечер. Куда я пойду ночью?

— Ты можешь переночевать у меня. У меня своя большая комната. Там хватит места и тебе, и Лучику. А утром что-нибудь придумаешь. Как там говорят взрослые? Утро вечера мудренее!

— А почему это оно мудренее?

— Не знаю, — пожал плечами Боря.

Оле ничего не оставалось, кроме как согласиться. В любом случае, предложенный мальчиком вариант был лучше, чем вернуться домой ни с чем. Но путешествие точно затягивается, что не могло не огорчать.

Боря как мог пытался развеселить свою новую подругу и потому не оставлял её в покое ни на мгновение. Сначала он показал её самые классные игровые площадки, но Олю это не сильно впечатлило. Тогда они пошли к скромному маленькому кафе, где продаётся «самое вкусное мороженое в мире». Боря сосредоточенно наскребал мелочь из кармана на простой сливочный рожок для Оли, но она остановила его и купила им обоим по большой порции.

Лакомство сбило летний зной и настроение у обоих заметно улучшилось, Оля впервые за день искренне улыбнулась. Боря мгновенно почувствовал смену настроения, схватил её за руку и потащил на самую большую в этом районе игровую площадку.

Наконец, Оля поддалась натиску и отдалась детской беззаботности. Вокруг неё с гиканьем проносились дети, со всех сторон лился смех и оживлённые, но непринуждённые разговоры взрослых. Здесь не было пыли автобусов, запаха бензина, не было важных охранников и злых кассиров. Лучик тут же оказался в центре внимания: дети наперебой гладили его, чесали и норовили чем-нибудь угостить. Сначала некоторые мамы с опаской окликивали детей от незнакомой собаки, но все быстро поняли, что Лучик − лучший друг детей. Он умудрялся играть с десятью ребятишками одновременно, крутясь, как волчок.

Оля предоставила верному спутнику как следует повеселиться, а сама в это время каталась на большой качели с Борей. Ветер трепал её волосы, приятно холодя лицо. Солнце уже стало набирать багряный румянец. Всё смешалось в сплошной весёлый калейдоскоп. Качели, горки, башня, карусель. Веселью не было конца, оно было рядом, такое простое, такое осязаемое. Но чем ближе вечер, тем более грустным и молчаливым становился Боря. Мальчишка, который доселе был нарочито весёлый, становился всё более тихим. Оля искоса посматривала на него: что-то его беспокоило. Стоило ей отвернуться, как он тут же переставал улыбаться. Может, уже пожалел, что позвал Олю в гости на ночёвку?

Постепенно детей на площадке становилось всё меньше. Смех уже не лился рекой со всех сторон. Уже не набиралось по десять человек на одни качели. Ушёл дневной зной, а вместе с ним − суета и торопливые прохожие, спешащие через площадку, намереваясь срезать путь. Пропали мамы с самыми маленькими. Дети постарше тоже стали потихоньку расходится по домам. Стали появляться подростки, собираться кучками, включать музыку на смартфонах и с неодобрением глядеть на детей. Они ждали, когда на город лягут сумерки и площадка перейдёт в их безраздельное владение.

Город стал тише. Машины гораздо реже проскакивали через двор. Пыль дня улеглась, в воздухе наконец-то чувствовалась вожделенная прохлада. Высоко в небе перекликались ласточки, довольные тем, что жара спала и наконец-то можно полакомиться насекомыми. Хотелось говорить тише и совсем не хотелось спешить. День заканчивался. От комаров и мошек теперь приходилось отмахиваться, ещё час − и их станет по-настоящему много.

Боря совсем сник. Он присел на скамейку, зажал ладони между колен и уставился в одну точку. Лучик, набегавшись всласть, свесив набок язык, вернулся к хозяйке.

— Боря? — тихонько позвала Оля. — Всё хорошо?

Мальчик с тоской взглянул на заходящее солнце.

— Да, всё хорошо.

— Наверно пора идти домой, — аккуратно сказала девочка. — А то уже комары кусаться начали.

— Да, пойдём.

Ещё с минуту он сидел, не шелохнувшись, словно чего-то ждал и смотрел на заходящее солнце, вот-вот оно спрячется за домами. Как будто надеялся, что время сейчас повернётся вспять и вновь настанет весёлый день, где будут игры, смех, мороженое. И где ещё далеко до вечера.

6. Молитва.

Лучик держался позади детей и с подозрением посматривал на кусты, рассаженные вдоль тротуара, по которому они шли: вдруг оттуда кто-нибудь выскочит и нападёт на его хозяйку и её нового друга? Но зелёные насаждения безмолвствовали. Как и улица, на которую уже опустились сумерки.

Боря шёл молча. Оля искренне не понимала преображений друга: он же сам позвал её к себе. Может, он правда передумал? Жалеет, что пригласил её? Но ей и Лучику всё равно больше некуда податься. Теперь уже поздно придумывать себе другой ночлег.

Они подошли к старенькой кирпичной четырёхэтажке. Ночь обещала быть тёплой и почти все окна были открыты. Оттуда лился быт жильцов: чья-то ругань, мерное бормотание телевизора, плач младенца, шкворчание еды на сковородке и звон посуды. Каждый звук, каждый запах − частичка чьей-то жизни. Миг чужого существования, который никогда не повторится. Мы всегда воспринимаем это как фон, как белый шум эфира, но это свидетельство чужой жизни. Такой же, как наша собственная.

Подъезд встретил их мраком и смесью тяжёлых запахов. Боря поднялся на третий этаж и остановился перед обитой дерматином дверью. Он покосился на Олю и Лучика.

— Подождите меня здесь. Я сейчас вернусь.

Мальчик провернул ключ в замочной скважине, приоткрыл дверь и прислушался. Оля вытянула шею, тщетно пытаясь что-то рассмотреть в тёмной прихожей. Кажется, из квартиры доносилось то самое шкворчание ужина на сковороде. Боря проскользнул внутрь, но неплотно закрыл дверь и она сама собой вновь приоткрылась. В прихожую падал свет из другой комнаты.

— Боренька, — послышался ласковый женский голос. — Ну чего ты опять так поздно, зайчик мой? Проголодался небось? Давай, бегом переодеваться, мыть руки и за стол.

Было слышно, как Борю чмокнули прежде, чем отпустили переодеваться. Как и обещал, мальчик тут же вернулся на лестничную площадку и поманил за собой новых друзей. Он заметно оживился и повеселел. На всякий случай, Оля повернулась к Лучику и приложила палец к губам.

Они вошли в тёмную прихожую. У стены стоял полуразвалившийся трельяж, заваленный бесформенными тряпками. Похоже, одеждой. Или мешками. Обои в квартире были простенькие, они кое-где отошли от стен. Оля сделала движение, чтобы разуться, но Боря остановил её. Девочка опустила глаза: пол оказался донельзя грязным.

Боря не соврал: его комната действительно оказалась большой, с балконом. Почему-то свет не включали, но летняя белая ночь северо-запада России вполне позволяла ориентироваться в пространстве. Большой старый диван встретил их в разложенном состоянии и застеленным постельным бельём. Ещё здесь был шкаф советских времён, старинный пузатый телевизор на тумбочке, стул с одеждой и потрёпанный письменный стол, заваленный детскими рисунками. Антураж комнаты совершенно не соответствовал первой половине двадцать первого века. Даже нашлось места для ковра на стене. Здесь оказалось гораздо чище, чем в прихожей. Боря сразу же закрыл за ними скрипнувшую дверь и разулся. Оля сделала то же самое.

— Надо бы Лучику лапы помыть, — прошептала Оля.

— Ничего страшного, — так же шёпотом ответил Боря. — Посидите здесь, я скоро принесу покушать.

Он указал на угол, в нём стояло истрёпанное кресло без ножек. Когда-то здесь жила собака или кошка кресло служило местом для домашнего животного. Лучик основательно обнюхал ничейную лежанку и с удовольствием плюхнулся на потрёпанную обивку.

Боря ускользнул из комнаты и закрыл за собой дверь. Изнутри её можно было закрыть на старенький шпингалет. Оля поставила рюкзак рядом с Лучиком и вышла на открытый балкон. На город опускалась ночь, но небо оставалось светлым на востоке. Темно в этих краях в начале лета не бывает. Девочка привыкла к белым ночам, поскольку видела их с самого рождения и не могла представить, что может быть иначе. Когда они впервые поехали с родителями летом на море, то её повергло в настоящий шок то обстоятельство, что там в это время ночью темно так же, как зимой. Ровно такую же реакцию вызывают светлые ночи у всех, кто видит их впервые. Особенно сильное впечатление это производит на взрослых. Дети же такому не сильно удивляются. Потому что знают, что в мире всё возможно.

В небе по-прежнему пели ласточки, под окнами мерно шумели листвой кусты и деревья. Двор был красивый, полный зелени и цветов. Оля смотрела на незнакомый пейзаж перед собой и сама с трудом верила, что всего какие-то сутки назад она была в своей родной комнате, а через комнату от неё были мама и папа. Комок подступил к горлу девочки. Очень хотелось оказаться в своей уютной комнате, дома. Знать, что рядом родные, что всё хорошо. И что завтра тоже всё будет хорошо. Оля вздохнула и постаралась взять себя в руки: если она поддастся слабости, если вернётся, то хорошо ничего не будет. Для этого нужно двигаться дальше. Пусть и пока не совсем понятно, как.

Боря всё не возвращался. Оля вернулась в комнату, Лучик, уже дремавший, мгновенно поднял голову и вопросительно посмотрел на хозяйку. Она подошла к двери и прильнула ухом к щели. Отсюда получалось расслышать разговор матери и сына на кухне.

— Куда тебе две порции? — ласково вопрошала мама Бори.

— Я голодный очень, — без уверенности отвечал Боря.

— Опять кого-то на ночёвку пригласил? — всё так же ласково спросила мама. — Чего тайком-то опять? Нормально бы поужинали и шли бы к тебе в комнату. Никто же не гонит! Ой, ладно, ребятня. Раз вам так удобней, то пожалуйста. Иди, корми гостей. Если ещё чего захотите, скажи.

Оля поспешно отошла от двери и села на диван, уставившись на настенный ковёр. Спустя мгновение, с трудом открыв дверь чуть ли не носом, вошёл довольный Боря с двумя тарелками: на обеих красовались по только что поджаренной котлете с порцией макарон. Он вновь был в самом хорошем расположении духа, каким был тогда, на детской площадке. Как будто в нём жило два совершенно разных человека. И Оля никак не могла понять, чем вызваны такие смены настроения.

— Извини, что в коридоре грязно, — серьёзно сказал Боря. — Мама очень много работает допоздна и не всегда успевает убраться. А я ещё не всё умею убирать. И мама говорит, что если я всё буду делать по дому, то у меня не будет детства.

Они с удовольствием поужинали. За весь день Оля скушала только порцию мороженого, поэтому котлета и макароны показались ей самой вкусной едой на планет. Даже вкуснее бабушкиных блинов. Боря тоже опустошил свою тарелку мгновенно. Он смотрел то на Олю, то на Лучика и улыбался до ушей. За окном стемнело настолько, насколько темнеет в это время года и в комнате царили настоящие ночные сумерки.

— Вкусно? — Боря снова улыбнулся, а Оля лишь закивала. — Пойду отнесу тарелки и принесу попить чего-нибудь.

Он схватил обе тарелки и уже собирался встать, как вдруг застыл на месте. Даже в полумраке было видно, как с его губ сошла улыбка, а в глазах появился животный ужас. В наступившей тишине отчётливо щёлкнул замок входной двери в прихожей.

— Я уж думал, что он сегодня не придёт, — еле слышно прошептал Боря и дрожащей рукой поставил пустые тарелки на письменный стол.

За дверью, по прихожей, зашуршали поспешные шаги: мама Бори шла кого-то встречать. Боря обречённо опустился на диван-кровать. Оля села рядом и постаралась заглянуть ему в глаза. Лучик, чуя недоброе, встал с нагретого места и поспешил к детям.

Входная дверь с грохотом открылась. Что-то упало, а мама Бори охнула. Раздался мужской, заплетающийся, громкий и грубый голос.

— Чё, не ждали?! А я припёрся! Чё тут у вас, как?

Мужчине никто не ответил. Тогда он продолжил:

— Ну, таращиться долго будешь?! Встать помоги…

— Сейчас, Антон, сейчас помогу.

Из-за бормотания мужчины и грохота падающих вещей женский голос было почти не слышно. По квартире стал растекаться удушливый запах спиртного.

Боря бросился к двери и закрыл шпингалет, потом он вернулся на диван, сорвал одеяло и забрался под него целиком, как был, в одежде. Затем он выглянул наружу.

— Забирайтесь ко мне. Пожалуйста.

Оля и Лучик юркнули под тонкое одеяло. Звуки стали приглушённее, но не пропали вовсе. Боря держался за одеяло обеими руками, словно боялся, что оно улетит.

— Где он? У себя? — донеслось снаружи.

— Он уже спит. Не буди его, — голос мамы был еле слышен.

Дверь сотряс удар. Потом ещё один. Шпингалет дребезжал, готовый оторваться от дверного косяка в любое мгновение. Что-то говорила Борина мама. Лучика дёрнулся, чтобы вылезти из-под одеяла и защитить детей, но Оля остановила его.

— Помолитесь со мной, — едва сдерживая слёзы, попросил Боря.

— Но я не умею, — растерялась Оля.

— Я тоже не умею. Но вдруг получится?

В душной темноте под одеялом Боря сложил руки в молитве.

— Дорогой Бог, помоги мне, пожалуйста. Пусть папа больше не ругается, пусть он больше не пьёт и не обижает меня и маму. Пусть всё будет как раньше. Чтобы он опять улыбался, и мама чтобы улыбалась. И мы опять все вместе гуляли. И чтобы папа нашёл работу, а мама не работала на двух работах и могла бы со мной играть, как раньше. Пожалуйста, Господи, помоги нам.

Оля, как могла, повторяла сбивчивую молитву. За это время шум в прихожей стал затихать, дверь больше не сотрясали удары. Там рухнуло что-то тяжёлое, так, что пол вздрогнул. Тихо о чём-то говорила мама Бори. Затем всё окончательно стихло.

Дети так и сидели под одеялом. Прошла уже целая вечность Становилось по-настоящему жарко, стало трудно дышать. Первым не выдержал Лучик. Пёс высунул морду наружу, на разведку. В прихожей кто-то отвратительно храпел, источая зловоние. Тогда Лучик спрыгнул с дивана и сел возле двери, на страже, готовый встретить любого, кто посмеет открыть дверь в комнату.

Вслед за ним, Боря скинул с себя одеяло, на цыпочках подкрался к двери и прислушался. Всё тот же храп и больше ни единого звука. Тогда Боря заметно успокоился и вернулся на диван. Оля так и осталась сидеть, накинув на плечи одеяло, как плащ.

— И так почти каждый день, — горько сообщил Боря и всхлипнул.

Мальчик заметно успокоился, как только услышал храп из прихожей. Вздыхая, он рассказал, что папа был таким не всегда.

Боря уже плохо помнил те времена, но раньше отец был другим. Он был весёлым, добрым, с мягкой смешной бородой. Часто носил сына на руках и дарил подарки. И маму тоже носил на руках и дарил ей цветы. Но потом что-то изменилось. Как объяснила бабушка, папу победил «зелёный змий». С того момента, он стал много пить. От него теперь дурно пахло, он стал прогуливать работу и, в конце концов, его уволили. Наверное, папу это очень разозлило, потому что теперь он злился всегда. Из их дома стали пропадать вещи. Наверное, папа не помнил, что сам забирал их и обвинял во всём маму и Борю. Ругался на них. Даже бил. Теперь папу совсем было не узнать: уходил рано утром, вечно недовольный, плохо пахнущий и неряшливый. А возвращался поздно вечером, иногда весёлый, но чаще (гораздо чаще), как сейчас, злой. И тогда самое классное, что могло произойти, так это чтобы папа сразу уснул, как сейчас. Пару раз они с мамой пытались отнести его в спальню, но папа для этого был слишком тяжёлый. А однажды он даже проснулся и так раскричался, что теперь они не решаются его трогать.

Боря не знал, кто такой «зелёный змий», но очень бы хотел найти того волшебника, способного победить этого самого змия, кем бы он ни был. Потому что сам мальчик справиться с этим не может: змий явно волшебный и не по зубам простым людям, раз смог одолеть даже папу. Но Боря не мог оставить маму одну. И папу бросить они не могут. Потому что до сих пор любят его. Мама верит, что папа одумается и всё станет как прежде. Поэтому она старается делать вид, что в их доме ничего не поменялось, что всё идёт своим чередом. Но Боря понимает, что это не так. Бедная мама теперь работала за двоих, чтобы их семья хоть как-то могла сводить концы с концами. Она отказывалась верить, что того человека, которого однажды полюбила, больше нет.

В прихожей всхрапнули особенно громко и там кто-то простонал. Боря вытащил из комода красно-зелёный старый плед и аккуратно, чтобы не шуметь, открыл дверь. Храп стал слышен отчётливее, как и вонь алкоголя. Лучик продолжал сидеть на страже, а Оля встала рядом с ним, пытаясь понять, что задумал мальчик.

Боря подкрался к лежащему на полу мужчине со спутанной бородой и в мокрых штанах. Мальчик аккуратно накрыл отца пледом, тот сразу же в него завернулся, как ребёнок. Тогда Боря поспешно вернулся в комнату и вновь запер дверь.

— Вот теперь порядок. До утра можно не беспокоиться. Но попить я теперь не смогу принести. Прости.

— Ничего, у меня есть сок.

Оля достала из рюкзака две маленькие коробочки с соком, прихваченные из дома. Дети, сидя в тишине, нарушаемой лишь храпом, пили яблочный сок и смотрели друг на друга. Глаза Бори были совсем не похожи на глаза других ребят, которых Оля встречала раньше. Они были у него совсем взрослые, грустные, сосредоточенные. В них совсем не осталось места задору или беззаботного ожидания завтрашнего дня. «Наверное, скоро у меня будут такие же глаза» — подумала Оля.

Сок приятной прохладой растёкся по желудку. Город к этому времени окончательно уснул: не стало слышно ни шагов припозднившихся прохожих, ни даже шороха шин одиноких автомобилей. Только ласточки не спали, всё так же изредка вскрикивая в тёмном небе, уже всерьёз собравшемся светлеть в середине ночи.

Веки наконец стали тяжелеть. Оля покосилась на Лучика: верный друг мирно спал, свернувшись клубком в кресле. Но одно ухо пса всё равно подёргивалось: четвероногий страж готов был проснуться при малейшем шорохе в прихожей и защищать детей ценой своей жизни. Вид Лучика окончательно успокоил Олю, она повернулась к Боре, но тот уже спал, отвернувшись к стене и прерывисто вздыхая. Раздеваться не хотелось, поэтому она просто легла на краешек дивана.

Несмотря на обилие впечатлений за день, и явную опасность за дверью, Оля быстро провалилась в сон без сновидений. Ей очень хотелось, чтобы этот день побыстрее закончился. Хотелось поскорее попасть в день завтрашний, чтобы постараться завершить путешествие за планируемые два-три дня и тогда у Оли не только получится спасти маму, но и сохранить для себя долгожданное лето. Тем более такое тёплое и красивое, как в этом году.

7. Новый день.

Наутро комната оказалась залита золотистым светом солнца. На секунду Оле даже показалось, что она вновь очутилась дома. Что вот сейчас она откроет глаза, а перед ней – её любимая комнатка, а с кухни доносится аромат папиного кофе. Но за окном шуршали незнакомые деревья, а где-то поодаль гудели автомобили. Город уже проснулся и спешил набрать привычный ритм.

Вокруг была всё та же Борина комната с потёртым ковром на стене. Сам мальчик что-то искал в ящиках письменного стола, тихонько шурша бумагами, стараясь не разбудить свою гостью. Стоило Оле пошевелится, как Лучик тут же перестал дремать и внимательно посмотрел на хозяйку, ожидая новых решений и готовый ко всему.

— Вот! — торжествующе сказал Боря. — Нашёл!

Он, бесконечно довольный, выудил из ящика маленький фотоснимок, затем вернулся на диван и уселся рядом с девочкой. С наступлением утра, мальчик вновь выглядел довольным и жизнерадостным. Ужасы ночи миновали, растаяли под лучами утреннего солнца, как густой туман и значит, сейчас всё хорошо и ни о чём плохом можно не думать, пока вновь не наступит время темноты. Этому свойству детской психики очень хорошо бы обучиться многим взрослым: не страшиться того, что ещё не наступило. Ценить каждый миг спокойствия.

— Что это? — спросила Оля чуть осипшим от сна голосом.

На маленьком снимке запечатлели счастливую семью: мужчина с аккуратной, но пышной бородой, миловидная женщина с копной рыжих волос. И бойкий мальчуган лет четырёх: вне всяких сомнений, Боря. Снимок не был профессиональным и постановочным: чуть смазанный и низкого качества.

— Это моя семья, — объяснил Боря, протягивая подруге снимок. — Мне когда-то подарили на день рождения мой собственный фотоаппарат, я очень любил на него фотографировать всё вокруг. Как-то раз я сфотографировал маму и папу вместе с собой. Папе так понравился этот снимок, что он распечатал его, чтобы оставить у нас на память.

— Красивый, — искренне призналась Оля.

— Я хочу, чтобы ты взяла его с собой.

Оля удивлённо вскинула брови.

— Бери-бери, — настаивал мальчик. — Когда ты найдёшь волшебника, пожалуйста, попроси его, чтобы он сделал нас такими же счастливыми, как на этой фотографии. Да, я знаю, что у тебя своё сокровенное желание и очень важное. И я не прошу тебя вместо него выбрать моё. И я помню, что сам должен добраться до волшебника, чтобы он сделал чудо. Но а вдруг? Вдруг он согласится? Я не могу оставить маму одну, понимаешь? Только не с ним. Не с таким папой. Возьми, пожалуйста.

Оля заглянула мальчику в глаза. Боря был полон упрямой решимости. Волшебник для него − последняя надежда спасти маму и папу. Спасти свою семью. «Почему же волшебников так мало? — подумала Оля. — Ведь стольким людям нужна их помощь». Она положила снимок в передний кармашек рюкзака, намереваясь во что бы то ни стало уговорить волшебника помочь и Боре тоже. Это то немногое, что девочка могла сделать для своего друга за его помощь.

Ещё было очень рано, но дети решили не испытывать судьбу и ускользнуть наружу прежде, чем проснётся отец Бори. Мальчик аккуратно приоткрыл дверь. Мужчина всё так же лежал в прихожей, уже не храпел, а лишь тихонько посапывал. Пахло перегаром и чем-то кислым. В квартире стояла тишина: мама Бори уже успела убежать на работу, оставив для сына завтрак на кухне.

Но мальчик кушать не хотел. Он хотел как можно быстрее увести Олю и Лучика подальше от своей квартиры. Да и самому ему находится с папой один на один было неприятно и, честно говоря, иногда страшно, даже при свете дня.

Они шагали по тротуару, вдоль оживлённой широкой улицы, уже забитой потоком машин, поблескивающих кузовами на солнце. Над ними нависали пышные ветви кустарников, ещё не до конца отдавшие ночную прохладу. Мимо шли улыбающиеся бабушки в пёстрых сарафанах, задумчивые мамы с колясками и сосредоточенные взрослые всех мастей и возрастов для которых солнечное летнее утро ничем не отличалось от промозглой зимы − ведь все они спешили по очень важным делам и на работу. И им некогда было поднять голову, чтобы увидеть, как свет играет в ветвях деревьев.

Оля с неудовольствием косилась на оживлённую дорогу по левую руку. Почему-то этот железный гул и пыль из-под колёс вызывали у неё раздражение. Ей вновь хотелось нырнуть в тихие маленькие дворы, где нет такой суеты. Нет такого шума.

— Так что ты решила? — вопрос Бори выдернул девочку из раздумий. — Что будешь делать дальше?

— Не знаю, — вздохнула Оля. — Я думаю, надо поймать попутную машину, раз не могу купить билет на автобус.

— Думаешь, — хмыкнул Боря, — взрослые согласятся тебя подвезти и не отправят домой?

— Согласятся, если я не буду просить их увезти меня очень далеко. Я буду врать, что мне нужно доехать до бабушки в ближайшую деревню или город.

Боря остановился.

— Так чего ждём? Вон сколько машин мимо едет.

Мальчишка кивнул на ревущий стальной поток. Но Оля покачала головой.

— Мы сейчас в центре города. Они все тут ездят по делам и только по городу. Мне нужно дойти до окраины и уже там ловить машину. Ту, которая из города едет. В нужную сторону.

— А какая сторона нужная?

Ничего не ответив, Оля сняла с плеч свой рюкзак, поставила его на асфальт и открыла. Лучик с готовностью попытался засунуть туда морду, но был безжалостно отстранён. Тогда ему ничего не оставалось, как вздохнуть и оценивать прохожих на предмет возможной угрозы для детей. Проблема состояла в том, что Лучик не был сторожевым псом и все люди в его глазах выступали исключительно в благообразном виде. Поделать ничего со своей природой он не мог.

— Вот! Нашла!

Боря вытянул шею, пытаясь рассмотреть, что же она там нашла. А Оля, довольная собой, достала на свет и продемонстрировала ему компас.

— О, я знаю что это! — просиял Боря. — Папа мне показывал такой и научил пользоваться. Пока ещё… Ну… Пока ещё играл со мной.

Вместе дети сориентировались в дорожном атласе и определили, что двигаться Оле нужно в восточную часть города. Стрелка указывала прямо на кусты на краю тротуара. Боря уже был готов продираться сквозь заросли с боем, не считаясь с препятствиями, но Оля остановила его.

— Давай пойдём по тротуару до поворота, хорошо?

Мальчик легко согласился. Стрелка компаса вела их вглубь дворов, подальше от оживлённых улиц, что радовало всех троих: Оле нравилась тишина и шелест деревьев, Боре были знакомы эти дворы, потому что он проводил здесь все дни напролёт. А Лучик радовался, что может ловить мелькавших вокруг бабочек и не так беспокоиться за детей, потому что прохожих в разгар дня во дворах всегда минимум. Парочка старушек у подъезда, да детвора на качелях.

Очередной тихий дворик остался позади и Боря вдруг остановился, стараясь не смотреть девочке в глаза.

— Вот и всё, Оля. Дальше я не пойду.

Она тоже остановилась и понимающе, по-взрослому, взглянула на друга.

— Тебе дальше нельзя ходить, да? Будут ругать?

— Не поэтому, — мотнул головой Боря. — Скоро проснётся папа. Надо ему дать покушать. И посмотреть, чтобы ему не было плохо. Ему бывает очень плохо по утрам. Его начинает тошнить.

— А ты не боишься его?

— Днём не боюсь. Он, когда просыпается… Когда он не пьяный, то не злой. Извиняется, прощения просит. Обещает, что больше так не будет. Мне надо к нему.

Он так и стоял потупив голову. В пустом дворе было слышно, как деловито жужжит шмель над бутоном цветка. Где-то в открытом окне засвистел закипающий чайник. Наконец, Боря поднял на Олю глаза.

— Только… Пожалуйста, не забудь про фотографию, ладно?

Оля обняла друга. Мальчик так и остался стоять, не зная, что делать. А Лучик подошёл и лизнул его в руку, в качестве поддержки.

— Не забуду, — прошептала Оля. — Ни за что не забуду.

— Ты справишься, — сказал мальчик чуть дрогнувшим голосом. — Ты обязательно его найдёшь. И спасёшь маму.

Как только она отстранилась, Боря тут же повернулся и зашагал прочь, чтобы она не видела его слёз. Жизнь мальчика состояла из таких вот островков: ночью − страх, днём − облегчение, что мрак остался позади. И надежда, что следующая ночь, наконец-то, не принесёт с собой ужаса. Только эта надежда и давала ему силы. А теперь к ней прибавилась ещё одна: отданная новой подруге самая ценная в его жизни вещь. И Боря действительно верил, что у отважной путешественницы всё получится.

Оля смотрела ему вслед. Картинка перед глазами расплывалась, девочка всхлипнула и утёрла лицо кулачком. Лучик склонил голову на бок и тихонько гавкнул: «Не бойся, я с тобой».

Оля понимающе кивнула и побрела дальше. За то короткое время, что она провела с Борей, успела привыкнуть, что рядом с ней кто-то есть. И оказалось, что делить любую беду на двоих гораздо легче. Тогда вокруг не так страшно, не так темно. И даже когда в комнату к тебе, среди ночи, ломится пьяный взрослый, всё равно не так страшно, когда рядом друг.

Когда Боря ушёл, в её душе образовалась зияющая пустота. Только теперь Оля стала отчётливо понимать, что не знает, куда двигаться дальше. Не знает, где именно живёт волшебник и как до него добраться без автобусов. Она никогда не ездила на попутках. Каждый раз придётся высматривать в атласе подходящее название и врать водителям. А что, если в каком-нибудь городе, уже далеко от дома, она не сможет найти попутку? Что тогда она будет делать? Конечно и мысли не возникало, чтобы повернуть назад. Об этом не могло быть и речи. Но путешествие не будет лёгким и быстрым, это уж точно. «А кто сказал, что будет легко?» — вспомнила Оля слова своего дедушки. Сейчас не получится вспомнить, по какому поводу он это сказал, но наверняка фраза применима и здесь. Она вообще много, где применима.

— Какой миленький! Можно погладить?

Оля с трудом стряхнула с себя тяжёлые мысли и осмотрелась вокруг. Оказалось, что всё то время, пока она ворочала в голове мрачные мысли, по инерции продолжала идти вперёд. И сейчас находилась рядом с большой детской площадкой во вновь благоустроенном дворе. Одну из тех больших площадок, какие строят теперь на несколько домов вместо маленьких качелей, установленных у каждого подъезда.

Сейчас был разгар дня, на площадке с гиканьем носилась детвора, каталась с горок, лазила по всевозможным подвесным мостикам и башенкам. Чуть поодаль, на скамейках, восседали мамы и бабушки, переговариваясь между собой и изредка покрикивая на какое-нибудь излишне разыгравшееся чадо. Было шумно и весело, как в парке аттракционов.

На Лучике висел бойкий мальчуган лет четырёх, в джинсовом комбинезоне и улыбался до ушей. Рядом стояла девочка, помладше Оли, но почти с неё ростом, ей было около семи. Она чесала и гладила пса, с надеждой и опаской поглядывая на Олю: не запретит ли хозяйка холить Лучика?

Сам Лучик, напрочь забыв о твёрдом намерении стать сторожевым псом после сегодняшней тревожной ночи, с удовольствием подставлял незнакомой девочке бока и закатывал глаза от удовольствия. Ещё чуть-чуть и от переизбытка чувств ему придётся упасть спиной спиной на траву и кататься в ней, высунув язык. Других методов выразить столь высокие чувства пёс не знал.

— Конечно, можно, — пробормотала Оля, только сейчас до конца поняв, что у неё спросили.

— Ура! — дети аж руки вскинули вверх от восторга, а их глаза заблестели благодарностью. — Пойдём с нами! Мы тебя со всеми познакомим! Ты недавно здесь, да? А как тебя зовут? А как зовут пёсика?

— Оля. Лучик, — монотонно ответила Оля.

Дети потянули её за собой на площадку. Их тут же обступили дети, воздух наполнился весёлым гиканьем и криками. Лучик был в полном восторге: давно ему не удавалось быть в центре внимания у такого количества детей: его чесали, гладили, с ним играли в догонялки, ему кидали мячик и угощали всяким разным. И всё это делалось, само собой, одновременно.

Оля осталась стоять на краю площадки, наблюдая за весёлой толпой с Лучиком в центре. Мрачные мысли всё ещё роились в голове, не давая возможности окунуться в веселье, как это получилось вчера, с Борей. На зелёноё покрытие площадки упала чья-то большая тень и девочка подняла глаза: перед ней стояла стройная молодая женщина в лёгком летнем платье в цветочек.

— Какой красивый пёс, — сказала она, кивнув на прокатившуюся мимо весёлую толпу с Лучиком в центре. — Как его зовут?

— Лучик.

Женщина рассмеялась: тот мальчик, что первым вцепился в Лучика, попытался забраться на него верхом, но пёс извернулся и сам попытался запрыгнуть ему на плечи.

— Такие они неугомонные, — сказала она, присев на ближайшую скамейку и сложив тонкие руки на коленях. — Это мои дети: мальчик и девочка. Мальчика зовут Антон, а дочку − Амелия. Амелия, наверное, чуть помладше тебя. Ей семь лет. Они первые заметили твоего Лучика на площадке. Так любят животных. Оба. Теперь, наверное, нам придётся завести собаку. — женщина добродушно рассмеялась. — Что это за порода? Лабрадор? Хотя нет, наверное всё-таки ретривер. Верно?

Оля кивнула и ничего не ответила. Женщина смерила девочку взглядом. Вид у Оли был неважный: она была в путешествии уже два дня и за это время ни разу не умывалась и не расчёсывалась. А большой рюкзак за спиной, что не снимался с самого утра, уже успел оставить красные полосы на тонких плечиках.

— Меня зовут Мария, — сказала женщина, стараясь заглянуть девочке в глаза.

В этот момент толпа, больше напоминающая разворошенный пчелиный улей, вновь пронеслась совсем рядом с ними и оттуда вынырнула Амелия:

— Оль, ты чего здесь стоишь? Давай с нами!

Амелия схватила её за руку, потащила за собой и уже через мгновение обе скрылись в толпе, где рыжей молнией мелькал Лучик. А Мария с жалостью смотрела Оле вслед: девочка выглядела неопрятной, неумытой и даже голодной. И этот растерянный взгляд, ответы как будто невпопад. Женщина сделала для себя единственный логичный вывод: девчушка из неблагополучной семьи и потому целые дни напролёт проводит на улице, в компании верного четвероногого друга, который, между нами говоря, тоже стал терять домашний лоск в суете путешествия. И этот огромный рюкзак за спиной девочки, явно с вещами первой необходимости… Может, она вообще бездомная? Беспризорница?

Олю, тем временем, окружили дети. Со всех сторон на неё лился смех, восторженные вскрики и весёлый лай Лучика. Кто-то сунул ей в руку конфету, кто-то − вручил красивый одуванчик. И, наконец, Оля отдалась беззаботному веселью. Она наконец вспомнила, что тоже ребёнок и позволила летнему потоку веселья нести себя, как река несёт оторвавшуюся кувшинку. Солнце заливало детскую площадку, со всех сторон доносился смех, скрип качелей и запах лета. Было хорошо. Так беззаботно, словно и не было этих двух дней. Она вновь почувствовала себя маленькой девочкой, коей и являлась, само собой. Где-то в самой глубине её души пытался поднять голову страх за маму, но смех со всех сторон, одуванчик и июньские солнечные лучи напрочь выжигали этот страх, оставляя единственно верную и доступную только детям мысль: всё будет хорошо. Не смотря ни на что.

А со стороны за ней наблюдала Мария. Наблюдала и грустно улыбалась. Женщина понимала, что бедной девочке нечасто выдаётся возможность вот так весело провести время, хоть на короткий миг забыть о тягостях своей нелёгкой судьбы. Мария чувствовала, как полуденное солнце нещадно печёт её плечи: пора прятать четырёхлетнего Антона от зноя и кормить детей обедом.

— Антон! Амелия! Пора идти обедать! Прощайтесь с ребятами!

Кроме них двоих, на необычно зычный голос Марии, перекрывший собой весь шум площадки, повернулась и Оля. Из её глаз мгновенно пропала искорка веселья и стало медленно расти беспокойство: совсем скоро она вновь останется одна. И Мария заметила этот страх.

— Уже? — разочарованно спросила Амелия, вцепившись в ошейник Лучика. — А можно Лучик и Оля придут к нам в гости? На обед?

Оля испуганно замотала головой.

— Ой, нет-нет, мы не можем. Нам надо идти. Тоже.

По площадке разнёсся всеобщий вздох разочарования: Лучик уходил. Даже некоторые бабушки, и те вздохнули на своих скамейках: теперь дети не будут отвлечены на пса и могут начать придумывать более опасные забавы: прыгать с самой высокой башни площадки или вообще попытаться сбежать из-под бдительного контроля.

— Куда это тебе надо идти? — прищурилась Мария.

И вновь женщина сделала для себя единственный логичный вывод: девочка стесняется приходить к кому-то и, уж тем более, просить помощи.

Оля замялась, не зная, что ответить.

— Я иду к бабушке, — наконец, вспомнила она свою легенду. — Она живёт там, на краю города.

Оля неопределённо махнула рукой куда-то вдаль. Маленький Антон покрепче вцепился в Лучика, помогая сестре убедить его пойти в гости. Мария же продолжала внимательно смотреть на девочку: скорее всего она просто не доверяет незнакомцам, как и многие беспризорники.

— Ну бабушка же не будет против, если ты у нас пообедаешь? А потом пойдёшь к ней.

Желудок Оли предательски заурчал.

— Так, решено, — Мария хлопнула в ладоши. — Все дружно идём к нам обедать.

— Ура! — закричали Амелия и Антон.

Оле вынуждена была согласиться. Добрая женщина могла продолжить задавать вопросы и тогда бы шансов выкрутиться уже не было. Да и что в этом плохого? Сейчас они с Лучиком пообедают и отправятся дальше, как будто бы к бабушке.

8. В гостях.

Оказалось, что новые друзья живут в ближайшем доме. Подъезд тут же наполнился весёлыми криками донельзя довольного Антона, так и оставшегося висеть на Лучике, словно мальчик боялся, что пёс исчезнет. Верный друг Оли был не против: он обожал детей и повышенное внимание к своей персоне. Амелия же взахлеб рассказывала притихшей Оле о своей клёвой комнате и что они наверняка теперь станут лучшими подругами.

Подъезд был старый, давно без ремонта, но жильцы сами ухаживали за ним, как могли. На подоконниках стояли пышные домашние растения. На стенах, с кое-где облупившейся краской, висели детские рисунки в аккуратных рамочках. От стен, от этих цветов, от рисунков, веяло настоящим домашним теплом, которое неспособны дать никакие ремонты и мраморные лестницы. Здесь всем были рады. Жильцы делали подъезд таким, не опасаясь, что кто-то разрушит, испортит: они доверяли миру.

Вся компания столпилась на узкой площадке четвёртого этажа, перед массивной современной дверью чёрного цвета. Мария со звонким щелчком повернула ключ в замочной скважине и посмотрела на своих гостей:

— Вы двое − сначала в ванную, хорошо?

Амелия и Антон первые, с гиканьем, забежали в квартиру, сбросив обувь. Мария же повела послушного Лучика в ванную, пока тот не успел разнести грязь по всей квартире. Оля осталась стоять в прихожей, предоставленная сама себе и осматриваясь по сторонам.

Квартира оказалась обставлена по последнему слову моды и техники. Красивая плитка и ламинат, причудливые светильники, деревянные панели на стенах. Было слышно, как дети попросили голосового помощника включить музыку и мультики. А Мария из ванны крикнула, чтобы он же поставил греться чайник и включил мультиварку. Приятный женский голос с удовольствием согласился и отчитался, что всё выполнено.

А Оля продолжала с интересом глазеть по сторонам. Дом был очень ухоженный, можно даже сказать, стерильный. Словно музейный зал, а не жилое помещение. Всё здесь было самым лучшим, но каким-то неживым. Столешницы поблескивали деревом, без единой пылинки. В прихожую выскочила Амелия, вновь схватила Олю за руку, как тогда, на площадке и потащила за собой: показывать детскую.

Детская комната оказалась большой, тоже очень современной. Всё вокруг было завалено игрушками под самый потолок. Из мягких плюшевых зверей здесь оказался сооружён целый импровизированный диван, на котором сейчас с удовольствием валялся бойкий Антон. Он делал себе нору, как он объяснил, чтобы мама его не нашла и не отправила кушать.

Комнату заливал полуденный свет, из красивой большой колонки лилась смешная песенка, а огромный телевизор на стене показывал не менее смешной мультик. На мгновение Олю даже взяла зависть, но только на мгновение. Почему-то девочку не трогали все эти навороченные штуки. Она чувствовала, что важно совсем другое. Но никак не могла облачить в слова, что именно.

В комнате промелькнула смазанная оранжевая молния и дети восторженно закричали: к ним забежал освежившийся Лучик. Следом за ним зашла запыхавшаяся Мария, подол её платья теперь был промокшим насквозь, но женщина довольно улыбалась. Она и сама, как и её дети, обожала животных. Особенно, когда за ними не надо ухаживать постоянно, а только так, как сейчас: когда пришли гости.

— Теперь твоя очередь, — улыбнулась женщина Оле.

Девочка кивнула и первой вышла из детской. Дети даже не заметили этого, полностью поглощённые игрой с Лучиком, почуявшим облегчение, смыв с себя полуденный летний зной.

На пути в ванную, Оля покосилась на красивый лакированный комод в коридоре.

— У вас очень красивый дом.

Мария улыбнулась.

— Да, наш папа хорошо зарабатывает.

— Это очень хорошо. Можно много всего себе купить.

— Да, хорошо, — Мария почему-то вздохнула. — Вот только дома редко бывает.

Оля остановилась перед самой дверью в ванную комнату, развернулась и серьёзно посмотрела на добрую женщину.

— Можно я сама помоюсь? Я умею.

Мария спохватилась, что ведёт себя бестактно.

— Конечно-конечно, Олечка. Всякие шампуни и гели детские на нижней полочке возле ванны. Воду я тебе уже набрала. Одежду можешь кинуть в стиральную машину: я тебе подготовила вещи Амелии. Тебе должны подойти по размеру, хотя бы для дома. Зови, если что-нибудь понадобится.

Она с лёгкой грустью смотрела, как девочка протиснулась в дверь со своим огромным рюкзаком: бедняжка привыкла не доверять окружающим и потому старается никогда не терять свои немногочисленные пожитки из виду.

Нашей героине просто хотелось побыть немного одной. Не то, чтобы она любила одиночество, детям такое не свойственно. Но сейчас, когда вокруг неё возник водоворот событий, принёсший её сюда, хотелось немного перевести дух и подумать, что делать дальше.

Вода оказалась чуть прохладней, чем привыкла Оля, но в такой зной это даже хорошо. Она забралась в ванну и уставилась в ровный белый потолок с тёплыми маленькими светильниками. Мысли растворялись в воде. Если в первое мгновение уставший разум ещё трепыхался, пытаясь поселить в душу тревогу, что зря они сюда пришли, что эта женщина точно передаст её полиции, когда всё поймёт и те отправят Олю домой, то теперь остался только лёгкий плеск воды, звонкий детский смех за стеной и негромкий лай Лучика.

Рюкзак, оставленный возле ванны, зашевелился и оттуда, кряхтя и ворча что-то неразборчивое выбрался Тузя, усевшись прямо сверху на своё убежище. Мгновение Оля смотрела на него, затем вновь перевела взгляд на светильник на потолке.

— Хороший дом, — сказала она. — Красивый. Такое всё модное.

— Да, — хмыкнул Тузя. — вот только счастье здесь не живёт.

— Почему это не живёт?

Оля обернулась на детский смех, затем вопросительно посмотрела на Тузю. Тот лишь отмахнулся.

— Да потому что они бы хотели, чтобы их папа был с ними, а не зарабатывал деньги на игрушки и модные колонки.

— Но у них есть папа! — удивилась Оля. — Эта тётя сказала, что он просто много работает.

— Да, работает. Даже слишком много работает. Так много, что его семья может не видеть его неделями. Это разве счастье? Он приходит с работы поздно ночью, когда все спят и уходит опять рано утром, когда всё ещё спят. А выходные у него бывают так редко, что на них он только спит, потому что ни на что другое сил у него нет.

— Откуда ты знаешь? — поразилась Оля, дёрнувшись в ванной, тем самым создав маленькое локальное цунами, потревожившее закиданные Марией в воду игрушки.

Тузя посмотрел на хозяйку то ли с удивлением, то ли с пренебрежением.

— Ты же не думаешь, что обычный плюшевый медведь может двигаться и разговаривать?

Он покряхтел и, продолжая что-то ворчать, забрался обратно в рюкзак.

Мгновение Оля смотрела на рюкзак, силясь переварить его слова, но затем спохватилась: вода в ванной остывала и надо поскорее помыться, пока не замёрзла. Да и из-под двери стал долетать запах очень вкусного обеда и девочка вновь вспомнила, что кушала последний раз вчера.

Вещи Амелии действительно оказались Оле почти впору, несмотря на из разницу в возрасте. Девочка переоделась в светло-фиолетовые лосины и ярко-жёлтую футболку со смешным котом. Волосы Оля накрыла пушистым полотенцем, завязав его на голове так, как учила её мама.

Девочка вышла из ванны, полная сил, смывшая с себя не только грязь, но и тревоги. Мир вокруг казался прозрачным, кристально чистым,свежим, понятным. И в этом мире всё будет получаться так, как должно и никак иначе. Тело приятно пахло какими-то цветами, почему-то Оля решила, что так пахнут фиалки.

Найти кухню оказалось нетрудно: достаточно было идти на умопомрачительный запах. Амелия и Антон уже были за столом. Девочка с удовольствием уплетала суп, а мальчик лишь уныло ковырялся в тарелке ложкой. Сделать из игрушек тайный грот и спрятаться в нём от обеда всё же не удалось. Мария уже переоделась в домашнее и хлопотала возле плиты, на которой стояло внушительное число кастрюль и сковорода, пышущие паром. На удивление, кухня была совсем небольшой: стоя у плиты, достаточно было повернуться, чтобы практически упереться в обеденный стол. Окно было открыто, чрез него лился смех с детской площадки. Мария взглянула на вошедшую Олю и всплеснула руками:

— Какая ты молодец! И полотенце сама повязала! После обеда я дам тебе расчёску и помогу расчесать волосы, если захочешь. Садись кушать.

— Спасибо, я сама могу причесаться, — пролепетала Оля и села перед огромной тарелкой супа, больше похожей на супницу, чем на одну порцию.

Лучик стоял возле самой стены и уплетал что-то из большой миски. Пёс лишь раз взглянул на хозяйку, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке, после чего вновь вернулся к трапезе. Это значило, что ему пища пришлась по вкусу. Впрочем, привередой он никогда не был.

Антон со скорбью в глазах взглянул на Олю.

— Мама столько всего наготовила, как будто сейчас новый год!

И это была правда: Мария действительно приготовила всего побольше, чтобы их новая гостья могла как следует поесть. Понятно, что девочка не станет сама просить еду, постесняется, поэтому женщина решила всё приготовить как будто «невзначай». Словно каждый обед в их семье проходит именно так.

Кроме огромной тарелки супа, перед Олей поставили блюдо с внушительных размеров сардельками и порцией гречневой каши; овощной лёгкий салат из помидоров и огурцов; не менее лёгкий фруктовый салат из граната, банана, яблока, груши и апельсина. С трудом, но на стол смог поместиться ещё запотевший большой стакан морса. Ещё Мария подумывала приготовить какие-нибудь оладьи или пирожки, чтобы дать девочке с собой. Только её беспокоило вот какое обстоятельство: что бы она не приготовила, всё быстро испортится на летней жаре.

— Мама, да на столе уже места нет! — взмолилась Амелия. — Сядь уже сама кушать! А то мы лопнем!

Мария поспешно села, сбоку от Оли, аккуратно кушающей суп и поглядывающей на красивые сочные сардельки. Ведь мире нет детей, которые предпочтут есть суп при наличии сарделек. И не пытайтесь разубедить в этом автора.

— А можно мне сардельку?

— Конечно можно, — спохватилась Мария и переставила тарелку поближе.

— У вас такой красивый дом, — сказала Оля. — Вы наверное очень своим гордитесь мужем. Он так много зарабатывает.

— Да, много, — тихо отвечает Мария. — Он у нас хороший, правда. И добрый, — добавила она со вздохом.

Женщина отвела глаза. Она не хуже плюшевого Тузи знала, что для семейного счастья этого недостаточно. Что для счастья нужны любовь, совместные ужины и общие выходные с детьми. Но Мария даже себя одёргивала от этих мыслей, считая их слишком эгоистичными: он так много работает, чтобы обеспечить семью всем самым лучшим, что стыдно даже думать о том, чтобы упрекнуть его в игнорировании близких.

— Моего папу зовут Гриша, — сообщил Антон, с облегчением видя, что никто не обращает внимания на его игнорирование супа.

— Он правда хороший, — подтвердила Амелия. — Только редко с нами играет. Один раз я его не видела три недели, представляешь? Я подумала, что он куда-то уехал. А оказалось, что он просто приходил так поздно, что мы уже спали.

Оля посмотрела на Марию. Та лишь грустно улыбнулась. Дети оживились при разговоре об отце и стали наперебой рассказывать, какой он хороший, как бывает здорово, когда он дома и может с ними поиграть. Или хотя бы просто побыть рядом. «Это даже лучше, чем день рождения», — серьёзно заявил маленький Антон.

Всё в этом доме было хорошо: и мебель, и дети, и Мария. «Только здесь нет счастья» — вспомнила Оля слова Тузи. А что же тогда такое − это самое счастье? «Наверное, чтобы все были здоровы, да», — Оля даже едва заметно кивнула головой в подтверждение своих мыслей. А что, если Мария заболеет от того, что её муж всегда далеко? Такое ведь может быть, правда? Да и он сам может запросто загрустить по семье настолько, что начнёт плохо себя чувствовать.

Оля была абсолютно уверена, что её мама заболела как раз потому, что слишком много работала.

— Вашему мужу нужно меньше работать, — серьёзно сказала Оля. — Чтобы проводить с вами больше времени.

Мария горько рассмеялась.

— Вот видишь: ты, маленькая девочка, у нас погостила всего пару часов, а уже это поняла. А он − взрослый дядя и никак не может этого понять!

Амелия увела маленького Антона на тихий час, а Оля так и осталась сидеть на кухне, не зная, как поблагодарить добрую женщину за гостеприимство и отправиться дальше, на поиски нужной окраины города и такой нужной попутки. А ведь уже вечерело и времени до наступления темноты оставалось всё меньше.

— Ой, уже так поздно! — театрально удивилась Оля. — Нам с Лучиком уже давно пора идти. У нас ещё столько дел!

— Каких ещё дел? — спросила Мария.

Конечно, женщина не поверила в сказку про поход к бабушке. За время обеда, Мария лишь убедилась в своих подозрениях, что её гостья − бродяжка. Причём стала ею совсем недавно, судя по одежде. Но девочка, конечно же, в этом не признается.

— Знаешь что, — сказала Мария, и Оля вся напряглась, ожидая худшего. — Оставайся у нас переночевать. Уж очень твой Лучик понравился моим деткам. А завтра утречком пойдёшь к своей бабушке.

Оля молчала. Отказываться нельзя. Стоит отказаться, и тогда её сразу передадут в полицию, как бездомную. А те отправят её домой. Но и терять ещё один день в этом городе тоже не хотелось: она совершенно не продвигалась в своём путешествии.

— Ну, что скажешь?

— Да, конечно я останусь, — выдавила из себя Оля. — У вас тут так здорово.

— Только не забудь позвонить и предупредить бабушку, — небрежно напомнила Мария.

Антон и Амелия были в полном восторге: Лучик оставался у них ночевать! Это было невероятно круто! Первая идея: разместить всех гостей в детской, но Мария не позволила: во-первых, вчетвером они там не поместятся, а, во-вторых, своей вознёй вы помешаете Оле выспаться. «А ей наверняка редко удаётся выспаться», — добавила женщина.

Решено было пустить Лучика в детскую, а Оле постелить в гостиной, на огромном мягком диване. Сначала девочке не понравилось, что верный друг не рядом с ней, но заглянув в его большие влажные глаза она растаяла: Лучик аж светился от мысли, что сможет провести ночь с маленьким Антоном и подарить ему всё своё внимание.

— Пусть отведёт душу, — рассмеялась Мария.

Оля лежала на спине и смотрела на очередной незнакомый потолок. Из приоткрытого окна дул лёгкий тёплый ветерок, из-за стенки лился детский смех и приглушённый собачий лай. Тут было хорошо. Если бы не болезнь мамы, наверное, это было бы самое крутое их с Лучиком приключение. Но они теряли здесь время и из-за этого в душе росло беспокойство: они могут не успеть, их могут вернуть обратно. Всё может кончиться плохо.

Сон не шёл. Даже в гостях у Бори получилось заснуть быстрее. Наверное, из-за пережитого страха. Уже совсем стемнело, и даже за стеной стих смех: дети наконец устали и уснули, в обнимку с Лучиком. А Оля всё лежала и смотрела в потолок. Завтра с самого утра нужно как можно быстрее поблагодарить Марию за всё и отправиться дальше. И уже не тратить время попусту. Завтра во что бы то ни стало нужно покинуть этот город.

В прихожей щёлкнул замок, затем кто-то сначала открыл, а потом, стараясь действовать бесшумно, закрыл входную дверь. Затем послышались поспешные шаги по прихожей: Мария спешила встретить наконец-то вернувшегося с работы мужа.

— Привет, — еле слышно сказала она.

— Привет. Ты чего не спишь-то? Время-то уже сколько?

Мужской голос был спокойный, сильный, доброжелательный. Он говорил без злобы, а скорее с заботой и удивлением, что супруга, весь день посвятившая себя детям, не отдыхает в столь поздний час.

— А у нас гости, — объявила Мария.

Она подробно описала мужу, как встретила девочку и собаку, как они подружились с их детьми, как ей стало жалко девочку и всё остальное, что случилось за день.

— Ты всё правильно сделала, — подытожил мужской голос. — Нельзя оставлять девчонку на улице. Завтра я могу подвезти её на машине, если у неё правда есть эта мифическая бабушка. Только встать ей придётся для этого рано: мне на работу надо успеть.

— Думаю, бедняжка привыкла рано вставать.

Оля аж подпрыгнула на диване от ужаса. Подвезёт на машине! А куда подвезёт-то?! Как теперь отсюда выбраться? В рюкзаке, стоявшем возле дивана, заворочался Тузя:

— Нельзя садится к нему в машину. Он сразу же вернёт нас домой!

Сама до конца не понимая, что делает, Оля вскочила и вышла в прихожую, под яркий свет светильников. Возле красивого комода стояли Мария и её муж. Мужчина оказался невысокого роста, плотный, с крючковатым носом и усталыми добрыми глазами.

Мария стояла к девочке спиной, а вот мужчина её сразу заметил и расплылся в улыбке.

— А что это наша гостья не спит? Здравствуй.

— Здравствуйте.

— Меня зовут Григорий Борисович, приятно познакомиться. Но лучше зови меня дядя Гриша. А тебя зовут Оля, верно? Так почему ты ещё не спишь? Тебя что-то беспокоит?

— Не могу уснуть на новом месте, — честно ответила Оля.

Мария понимающе кивнула: постель для девочки наверняка оказалась слишком удобной и ей это оказалось непривычным.

— Ну, — протянул Григорий. — Раз уж ты всё равно не спишь, может, разделишь со мной ужин?

Оля кивнула. Есть ей совершенно не хотелось, но уснуть теперь она всё равно не сможет.

Все трое прошли на кухню. Мария разогрела для мужа ужин, состоящий из всего, что семья не доела во время обеда и ужина. Еда исчезала с тарелки со скоростью лесного пожара, а Оля лишь чуть отхлебнула какао из кружки и надкусила одну печеньку.

Наконец, Григорий откинулся на спинку стула и с благодарностью посмотрел на жену. Он прекрасно понимал, как ей тяжело с двумя детьми. Правда понимал. Но он искренне верил, что выбранный им путь − путь почти круглосуточной, но хорошо оплачиваемой работы − единственно верный. Затем Григорий посмотрел на Олю, уставившуюся в кружку с остывшим какао.

— У тебя есть мама с папой, Оля?

Оля посмотрела на него с искренним удивлением.

— Конечно есть! Я их очень люблю и они меня очень любят. Правда, мама сейчас болеет. Поэтому я… поэтому мне… В общем, поэтому я иду к бабушке.

Оля окончательно запуталась и замолчала. Григорий смотрел на неё с лёгким прищуром. Он не поверил девочке. Нет, он, конечно, поверил, что она любит маму и папу. Какой ребёнок не любит своих родителей? А вот насчёт остального у него были сомнения. Скорее всего, бедняжка из неблагополучной семьи. Возможно, мифическая бабушка в самом деле существует: зачастую в таких семьях есть более благоразумные родственники, готовые забрать ребёнка у нерадивых родителей, пока не стало слишком поздно. «Надо будет запомнить адрес, куда я отвезу её утром», — подумал Григорий. Чем чёрт не шутит: возможно, стоит подумать о том, чтобы удочерить несчастную девочку. Если это будет единственной возможностью спасти её. Но для начала надо будет оценить, где она живёт.

Он с облегчением вздохнул, обдумав эту мысль. Но затем в его сознании поселился крошечный червячок сомнений. Сначала Григорий даже не понял, чем именно он вызван. В какой-то момент он даже с ужасом подумал, что сомнение связано с тем, что лучше бросить бедняжку на произвол судьбы, чем обзавестись ещё одним ребёнком.

Но вскоре стало ясно, что на то есть другая причина. Григорий, само собой, жалел Олю, потому что она оказалась предоставлена сама себе, что она − никому не нужна. И он с ужасом осознал, что его родные дети − Амелия и Антон − растут такими же одинокими. Без сомнения, Григорий немного сгущал краски: всё же они росли в прекрасных условиях и с ними всегда была их мама. Мама, но не папа. Что он им скажет, когда они подрастут? Как объяснит, почему не видел первого выступления своей дочери в школьном театре? Почему не научил сына плавать? Почему превратил жену, которую когда-то носил на руках, в домработницу? Григорий никогда не рос в роскоши и никогда не считал деньги самоцелью. Но ввиду того, что когда-то давно он сам испытал нужду, то делал всё, чтобы его дети не испытали того же. И в один прекрасный момент этот страх затмил собой всё остальное. В какой-то момент он забыл, для чего это всё. Забыл самое главное. Забыл, ради чего все мы здесь, в этом мире.

Он по-новому взглянул на юную гостью. Скорее даже не на неё, а на окружающий его мир.

— Пожалуй, пора спать, — пробормотал Григорий. — Мне вставать уже через пару часов. И ты тоже постарайся хоть немножко отдохнуть.

— Хорошо, — вздохнула Оля.

Всё её сознание занимала ровно одна мысль: нужно во что бы то ни стало придумать причину, чтобы не садиться в машину к дяде Грише.

9. Новый путь.

За те пару часов, что оставались до рассвета, Оле всё-таки удалось придумать весомую, как ей казалось, причину не ехать никуда на машине.

Только-только по-настоящему забрезжил рассвет, как в прихожей стали ходить и переговариваться тихим шёпотом. Оля мгновенно оделась в свежепостиранную одежду, оставленную Марией накануне возле дивана, подхватила рюкзак и поспешила в прихожую.

Григорий уже стоял возле входной двери, держа в руке ключи. Мария же поманила Олю и тихонько приоткрыла дверь в детскую.

Лучик мгновенно поднял голову и, увидев маленькую хозяйку, прокрался из детской так, чтобы не разбудить детей. Амелия спала, раскинувшись на своей смятой постели, Антон же спал прямо на игрушках, обняв плюшевую собаку, поразительно похожую на Лучика.

— Жаль, что вам не удалось попрощаться, — прошептала Мария.

— Ничего, пусть спят. Наверняка играли с Лучиком пол ночи, — улыбнулась Оля.

Уже возле самой двери, Мария вручила ей пакетик с пирожками и маленькую подкову искусной работы, всю в витиеватых узорах. Сувенир был прохладный на ощупь и чуть оттягивал ладонь.

— Это тебе на удачу. Береги себя.

Оля убрала подкову и еду в рюкзак, затем обняла добрую женщину. От неё пахло хлебом и лавандой. Мария вскинула на мужа полные слёз глаза. Григорий хмуро посмотрел на супругу и ответил взглядом: если девочке там, куда я её отвезу, будет плохо, то мы обязательно заберём её к себе. Мы же говорили об этом до самого утра.

Входная дверь осталась позади и они стали спускаться по лестнице. Шаги отдавались гулким эхом, отскакивая от стен подъезда. Григорий задумчиво крутил в руке ключи. Наконец, Оля собралась с духом. Пора.

— Знаете, — робко начала она, — А ведь нам совсем необязательно ехать на машине.

— Это ещё почему?

— А я тут живу совсем рядом. Я запросто сама дойду. Тем более сейчас уже совсем светло.

Оля улыбнулась, довольная придуманной ею легендой.

— А мне потом к дому за машиной возвращаться? — усмехнулся Григорий. — Давай уж довезу. Колёса круглые – что им будет? Крутятся себе да крутятся. Светло-то сейчас, конечно, светло, но очень рано. Всяких чудиков на улице можно встретить под утро.

Он толкнул железную дверь и в лицо им ударил прохладный утренний воздух, полный приятной влаги. Лучик тут же стремглав бросился к ближайшему кустику, деликатно дожидаясь возможности «выйти» с середины ночи. Григорий нажал кнопку на брелоке и большой чёрный внедорожник на стоянке приветливо мигнул фарами.

— А я не знаю как туда на машине проехать, — выпалила Оля. — Только знаю, как пешком дойти.

— Ничего страшного, — пожал плечами Григорий, продолжая идти к машине. — Сейчас вобьём адрес в навигатор и он нам с тобой без проблем дорогу покажет. Знаешь, это в моё время…

— А я точного адреса не знаю! — голос девочки стал надламываться от подступающих слёз отчаяния.

Григорий нахмурился. Девочка явно не хочет показывать ему свой дом и у неё наверняка есть на то причины. Её там обижают? Бьют? Или у неё вообще нет никакого дома и весь её быт − это рюкзак за спиной? А этот пёс-баламут − единственная семья? Возможно, лучше сразу отвести девочку в полицию и во всём разобраться.

Они стояли возле машины, Лучик вернулся и коснулся пушистым боком хозяйки, чувствуя её беспокойство. Григорий колебался, нервно бренча ключами. Оля чувствовала его сомнения и понимала, что сейчас решается не только её судьба, но и судьба мамы. При мысли о маме глаза мгновенно наполнились слезами и она всхлипнула, готовая разрыдаться.

— Ну пожалуйста! Ну не надо ехать на машине! Не надо! Пойдёмте пешко-о-о-о-м! Ну пожа-а-а-а-луйста!

Григорий растерялся. Не то, чтобы его можно было обмануть детскими слезами. Как отец двоих детей, пусть и уделяющий им мало времени, он видел немало плача по самым разным поводам. Но сейчас это выбило из колеи: слёзы были искренними, настоящими. Григорию вспомнилась его маленькая Амелия, которая точно так же плакала на этом самом месте, стоя возле этой же самой машины. Тогда у девочки страшно разболелся зуб, папа тогда жутко переживал. Так, что из трясущихся рук постоянно выпадали ключи от машины. А бедной маленькой дочери было жутко страшно ехать к доктору, который сделает ещё больнее, чем теперь. И уж пусть зубик болит так, как сейчас, она уже его почти не чувствует.

И Григорий сдался. Не потому, что так было правильно. А потому, что этого хотело маленькое сердечко ни в чём не виноватой девочки. И если она хочет идти пешком, значит, так тому и быть. И если там, куда он приведёт Олю, её хоть кто-нибудь обидит, хоть кто-нибудь пальцем её тронет, хоть посмотрит на неё косо, то они точно об этом пожалеют! И будут жалеть до конца своих дней.

— Ладно, — вздохнул Григорий. — Будь по-твоему. Показывай дорогу.

— Э… Туда! — просияла Оля, а Лучик восторженно махнул хвостом.

Оля махнула в первую попавшуюся сторону. Сторона, как оказалось, вела на широкую улицу, пустую в столь ранний час. На газонах блестела роса. Было так приятно идти по пустому городу, солнце только-только начало подсвечивать верх зданий ярко-оранжевым светом, точно покрывая их золотом. Остальная же часть тонула в ночном мраке, словно она принадлежала другому миру − молчаливому, серому, мёртвому. Но эта мёртвая чернота уступала, растворялась в золоте солнечных лучей, дарящих миру краски и жизнь. Влажный асфальт тянулся в даль, ещё не успев напитаться пылью и будущим полуденным зноем. Вокруг не было ни души, не смотря на то, что шли они не скромными двориками. Пустые витрины магазинов тоже тонули во мраке, и Оле приятно было представлять, как совсем скоро они оживут; наполняться голосами и смехом покупателей. Наполняться жизнью.

— Как хорошо, — Григорий вдохнул воздух полной грудью. — Я уже и не помню, когда последний раз гулял пешком в такое время. Так беззаботно! Так легко.

Он вновь с шумом вдохнул воздух и с удовольствием огляделся по сторонам. Мир вокруг был тих и прекрасен. В нём не было места отчётам, горящим срокам и бегу по кругу обязанностей. Здесь были только тишина и смысл. Смысл был очень большой. Он был настолько необъятный, что описать его едва ли получится. Но Григорий чувствовал, что он есть. Не в пыльных кабинетах, не в ворохе материального барахла, а здесь. Под золотыми лучами утреннего солнца.

Единственное, о чём он жалел прямо сейчас, так это о том, что рядом нет его детей и жены. Что они не видят этого великолепия и не могут разделить его с ним. «А может, к черту это всё?» — мелькнула мысль. Послать всех сегодня куда подальше, взять выходной в конце концов и провести день с семьёй. Съездить на пикник. Нет, не надо никуда ехать. Лучше сходить.

За своими размышлениями Григорий вырвался чуть вперёд, а Оля уныло плелась позади, не зная, что делать дальше. Скоро дядя Гриша поймёт, что идут они совершенно в никуда и тогда придётся объясняться.

Что-то холодное и влажное ткнулось ей в ладонь. Это Лучик тыкался в неё носом, настойчиво привлекая к себе внимание. Пёс мотнул головой в сторону небольшого проулка: арки, пронизывающий здание, мимо которого они шли, насквозь. За аркой угадывался то ли небольшой парк, то ли двор с весьма пышной растительностью. Лучик сделал шаг в ту сторону, оглянулся на хозяйку и решительно вильнул хвостом.

Оля мельком взглянула в спину дяди Гриши. Тот шёл, весь погружённый в тяжёлые, так внезапно на него нахлынувшие, думы.

— Прости, дядя Гриша, — прошептала Оля и свернула в арку, стараясь ступать как можно тише.

Когда арка осталась позади и они вошли под сень деревьев, то Оля побежала. Она бежала, не разбирая дороги и совершенно не заботясь куда она, собственно, бежит. Главное быть подальше от доброго дяди Гриши. Ей было ужасно стыдно. Стыдно и горько от того, как она поступила с приютившими её людьми. «Это ради мамы», — повторяла она про себя, как мантру. Потом, когда всё станет обратно хорошо, Оля обязательно вернётся сюда и извинится. И всё объяснит.

Мимо мелькали дома, деревья, кустарники, детские площадки, машины. Мир, уже залитый солнечным светом, смазывался в одну нечёткую картину. Дыхание сбилось, они оба устали и выдохлись. Наконец, Оля решила, что они уже достаточно далеко и можно остановиться перевести дух.

Незаметно для них, наступило полноценное утро. Даже здесь, в очередном дворе очередной пятиэтажки, чувствовалось оживление города: неподалёку шумели машины, лениво переговаривались прохожие, где-то шумела строительная техника и нелитературно выражались невидимые отсюда рабочие.

Оля устало опустилась на скамейку с облезшей краской и с наслаждением попила из припасённой бутылки с водой. Лучик щёлкнул челюстью, напоминая о себе и девочка с готовностью напоила друга.

— Теперь нужно решить, что делать дальше, — сообщила она ему.

Было принято решение придерживаться ранее намеченного плана: добраться до восточной окраины города и поймать попутку, двигающуюся туда же − на восток, в Сибирь. Понятно, что если девочка попросит отвезти её, например, в Пермь или в Екатеринбург, то это вызовет массу вопросов и подозрений. Поэтому нужно выбирать пункт назначения правдоподобнее. То есть, поближе. Какой-нибудь Тихвин или Бокситогорск. А уж добравшись туда, выбирать новые маршруты. И новые машины.

Как следует изучив карту и постаравшись запомнить названия, Оля с удовлетворением кивнула и убрала бумагу обратно в рюкзак. Теперь, когда у неё был чётко сформулированный план, растерянность ушла, а ей на смену пришла уверенность. Просто нужно следовать плану, пункт за пунктом, и тогда они с Лучиком обречены на успех.

Время уже близилось к полудню. Пятиэтажные дома уступили место частным домикам, скрывающимся среди пышной зелени. Дома эти были весьма контрастными: среди новомодных построек с панорамными крышами и даже с солнечными батареями на крышах, попадались старинные избы постройки начала прошлого века из потемневшего дерева и с крошечными окошками с рассохшимися ставнями.

На пути стали попадаться небольшие промышленные предприятия, выросшие из бывших гаражных кооперативов и заброшенных построек прошлого. Следом потянулись промышленные базы, оптовые магазины с яркими вывесками и пустыми парковками.

Оля так и шла вдоль шоссе, в которое превратилась улица, по правой его стороне и косилась на поток автомобилей. Она никогда не ловила попутку. Знала, как это делается: нужно протянуть руку и поднять палец вверх. Но сама она никогда такого не делала. И впервые пожалела, что с ней Лучик: не каждый водитель согласится везти собаку.

Но больше беспокоило другое, конечно. Любой, кто остановится, может начать интересоваться, почему маленькая девочка путешествует одна (не считая собаки) и, тем более, передвигается на попутке. И что тогда? Вдруг на очередной вопрос не найдётся, что ответить? Что тогда будет? Тогда её отвезут домой, вот что будет. И мама умрёт с первым листопадом.

Оля покосилась на чащу справа от дороги. С тех пор, как город остался позади, её не покидало ощущение, что за ней кто-то пристально наблюдает. Вот оттуда, прямо из-за деревьев. Смотрели на Олю пристально, можно сказать, оценивающе. Без злобы. Почему-то девочка была уверена, что за ней наблюдают больше из любопытства.

Мимо неё проехал, обдав потоком воздуха, многотонный грузовик. Оля аж пошатнулась и схватилась за загривок непоколебимого Лучика. Дальше дорога делала поворот, но грузовик, не доезжая до него, затормозил и остановился на обочине, подняв столб удушливой дорожной пыли.

Оля так и осталась стоять, перепуганная и не отпуская Лучика. Верный четвероногий друг постарался выдвинуться вперёд, закрывая собой хозяйку. Грузовик так и стоял, пшикнув пневматическими тормозами. Вскоре пыль стала оседать и из её клубов вышел водитель грузовика: коренастый, можно сказать, квадратный низкий мужчина с седыми короткими волосами. Двигался он чуть в развалку, как бывает ходят моряки. На груди, зацепленные за синюю футболку, висели аккуратные маленькие очки. Мужчина, прищурившись, посмотрел на девочку, затем широко улыбнулся.

За спиной, в рюкзаке, зашевелились.

— Не бойся, — прогудел Тузя из своего убежища. — Тут бояться нечего.

— Здравствуйте, — наконец, сказала Оля.

— Здравствуйте, — весело ответил водитель, подойдя ближе. Голос у него оказался скрипучим, как если бы дерево вдруг решило заговорить. — Тебя как звать-то?

— Оля.

— А твоего верного друга?

Мужчина кивнул на Лучика, неуверенно махнувшего хвостом. Пёс не чувствовал никакой угрозы в этом человеке.

— Лучик.

— А меня дядя Ваня зовут. Будем знакомы. Вы куда путь держите? А то уже порядком от города отошли. За грибами вроде рано ещё. За ягодами − тоже.

— Я как бабушке еду, — ответила Оля.

Она решила придерживаться чуть улучшенной легенды про родственницу: что едет к бабушке на каникулы, но деньги и билет у неё украли на вокзале. И теперь она вынуждена путешествовать автостопом.

Дядя Ваня еле заметно прищурился. Едва ли найдётся хоть кто-то, кроме такого же ребёнка, кто поверит в сию историю. Девочка запросто могла связаться по телефону с родными, верно? Или элементарно сказать сотрудникам вокзала или ближайшему полицейскому о своей беде. И девочке бы обязательно помогли. Но дядя Ваня слишком давно живёт на этом Свете, чтобы понимать: раз девочка не хочет говорить об этом, раз она предпочитает молчать о том, куда едет, значит, у неё есть на то причины. И кто он такой, чтобы расспрашивать её? Только стоит при случае объяснить ей, чем может закончиться голосование на дороге, если попадутся «не те люди».

— Садитесь, — дядя Ваня кивнул на свой грузовик. — Кабина у меня большая, места всем хватит. Только чур сразу скажешь, куда вас надо отвезти.

— В Пермь! — выпалила Оля.

Дядя Ваня расхохотался громким, заразительным смехом, сотрясаясь всем телом.

— Ха-ха-ха! Далеко же забралась твоя бабушка! Ладно, садитесь. Пока мне примерно в ту сторону, а когда сдам груз, поглядим, как будет лучше добраться.

Оля с опаской подошла к огромной кабине, размером больше напоминающей небольшой дом. Дядя Ваня открыл дверцу, подхватил девочку подмышки и без труда посадил внутрь. Руки у водителя были крепкие и все в твёрдых мозолях.

— Ну? — дядя Ваня повернулся к Лучику. — Тебя тоже подсадить?

Тот поставил передние лапы на подножку и вытянул шею, как будто это могло помочь ему забраться. Иван вновь расхохотался и закинул Лучика внутрь.

Кабина действительно оказалась очень просторная и напомнила размерами Оле её комнату. Наверно именно так выглядит штаб мальчишек на каком-нибудь дереве или их секретный шалаш на берегу речки. Здесь пахло кофе, табаком и, едва различимо, машинным маслом. На широких, как кресла, сиденьях покоились небольшие красивые накидки, над лобовым стеклом висели неизвестные Оле разноцветные флажки. «Наверное, это флаги тех стран, куда он ездил», — подумала Оля. Девочка уселась на место пассажира и чувствовала себя, словно сидит на диване: сюда запросто можно было усадить ещё двух детей. Между сиденьями стояла внушительных размеров термокружка, а на торпеде грузовика красовалась маленькая фигурка собачки, качающей головой в такт движения транспорта. Работало радио: какая-то песня о романтике дорог. От надрывного мужского голоса, льющегося из динамиков, хотелось как можно быстрее запрыгнуть в машину и ехать, наслаждаясь простором, серпантином дороги и ощущением полной свободы, знакомое только ветру.

Сзади места оказалось даже больше. Через небрежно прикрытую занавесь, получалось рассмотреть обстановку: уютная постель, телевизор над ней, небольшой холодильник в углу. Над кроватью висела лампа, сейчас выключенная, а в изголовье лежала книга. Ещё в стене виднелась широкая ниша, сплошь заставленная безделушками. По всему чувствовалось, что для водителя эта кабина − родной дом. Каждая деталь здесь, каждая вещь занимала строго своё место, даже если место это было, возможно, не самое аккуратное, но зато здесь всё располагалось под рукой.

Кабина эта была целым миром, катящемся через бесконечную вереницу дорог, храбро встречающим непогоду, ночь, день, стужу, жару и многое другое. А безраздельным правителем этого мира был коренастый дядя Ваня, так легко согласившийся подвезти девочку и большого пса.

Владелец сих пенатов проворно запрыгнул на водительское сиденье, захлопнул дверцу, довольно крякнул, завёл двигатель и грузовик еле заметно затрясся. Оля даже тихонько ойкнула. Затем Иван придирчиво посмотрел в зеркало заднего вида, пропуская поток машин, наконец нажал педаль газа и грузовик стал плавно набирать скорость, вырулив обратно на дорогу.

— Ну что, — весело сказал дядя Ваня, подмигнув Оле, обнимавшей рюкзак. — В путь?

— В путь, — уверенно кивнула девочка, а Лучик гавкнул откуда-то сзади.

Дядя Ваня мгновенно расхохотался всё тем же заразительным, звонким смехом и Оля невольно улыбнулась. От водителя исходило некое тепло, от него шло непоколебимое чувство безопасности: в этой кабине, в этом мире, никто не может быть обижен и каждый найдёт защиту от злобы, таящейся за пределами грузовика.

10. Бесконечность пути.

Оля чувствовала себя совсем крошечной в огромном пассажирском кресле. Вообще, вся кабина была какая-то огромная, словно девочка стала совсем маленькой и её посадили в игрушечный грузовик. Как Алиса в Стране Чудес. Оля из-за этого с трудом верила в правдивость происходящего.

За лобовым стеклом, больше напоминавшем размерами витрину магазина, бежала ровная дорога и ныряла куда-то под колёса. Радио играло негромко и было отчётливо слышно мерное урчание двигателя, почему-то действующее умиротворяюще. Их обгоняли легковушки, отсюда они выглядели, как игрушки, навстречу неслись другие машины, иногда с рёвом проносились большие грузовики и автобусы. Всё за стеклом ощущалось чем-то совсем небольшим, неважным по сравнению с их многотонной махиной. Поначалу было непривычно, что кресло ходит ходуном на поворотах или неровностях дороги, но потом это стало даже забавлять: словно сидишь на каком-нибудь аттракционе.

Дядя Ваня косился на девочку, с интересом вертящую головой. Конечно, он чувствовал беспокойство за неё. А кто бы не чувствовал? Одна, посреди трассы, при этом неплохо одета и точно не выглядит голодной. Что-то точно случилось, но сейчас расспрашивать её об этом не стоит. Она испугается расспросов и только больше замкнётся в себе. У каждого есть свои причины не говорить всей правды, особенно незнакомцам. Уж дядя Ваня насмотрелся такого на Дороге. И в этом есть огромная тоска: люди перестали доверять друг другу. Любой незнакомый человек воспринимается, прежде всего, как угроза. Каждый боится, что его откровениями могут воспользоваться: используют против тебя то, что ты доверил им. Если в детстве ещё есть доверие к другим, то, по мере того, как нам встречаются люди омерзительные, люди, не ценящие правду, в нас остаётся всё меньше хорошего. И в какой-то момент мы забываем, что однажды были светлоликими, улыбающимися детьми, верящими в свет, верящими в бескорыстное добро. Мы становимся отвратительными циниками и единственное, что нас беспокоит − это наш собственные комфорт и выгода.

Иван хмыкнул, привлекая к себе внимание. Девочка повернула голову и с любопытством взглянула на него.

— Вообще, если прям по-важному, меня зовут Иван. Иван Александрович. Но в высоких кабинетах я никогда не сидел и потому меня так никто никогда не называл. Все зовут дядей Ваней. Не только такие маленькие девочки, как ты.

— А что за высокие кабинеты? — полюбопытствовала Оля.

— Гм… — на мгновение Иван Александрович нахмурил брови. — Как тебе сказать? В общем, это такие кабинеты, которые так высоко и далеко, что когда в них сидишь, тебе ничего не слышно и не видно из того, что происходит вокруг. Зато там красиво у них.

— У кого – «у них»? — не унималась девочка.

Дядя Ваня страдальчески сморщил лоб, понимая, в какую ловушку он себя загнал. Оля, как девочка тактичная, заметила страдания пожилого собеседника и поспешно завертела головой, осматривая вновь кабину.

— Круто тут у вас. Уютно.

Дядя Ваня с облегчением расхохотался.

— Спасибо! Знаешь ли, я провожу в дороге целые дни напролёт, вот поэтому и сделал себе тут уют. Здесь у меня почти отдельная квартира. Холодильник есть, микроволновка, чайничек. Могу мультики тебе на телевизоре включить. Кстати, ты наверное есть хочешь? — спохватился дядя Ваня и с испугом поглядел на девочку.

Та отрицательно замотала головой. И дядя Ваня заметно расслабился.

— Тогда ладно. Но, когда проголодаешься − сразу говори. А то нам ещё пилить и пилить.

В подтверждение своих слов, он кивнул вперёд. По левую сторону, за окном, тянулось бесконечное поле с остовами чёрных мёртвых деревьев: когда-то здесь бушевал пожар. По правую, к самой дороге, жалась небольшая деревенька. Первые дома стояли как будто на расстоянии от остальных, они почернели от времени, а дворы заросли бурьяном. Оля с любопытством рассматривала давно заброшенные постройки: когда-то здесь жили, смеялись, строили планы. Кто-то, давным-давно, сложил из толстых, новеньких, пахнущих смолой брёвен эту избу, чтобы прожить в ней всю жизнь, полную радостей, горя и надежды. А теперь это лишь заросший травой памятник чьей-то жизни, давно покинутый, рассохшийся и не имеющий никаких шансов вернуть себе своё былое предназначение. И совсем скоро уже никто и не вспомнит, кто тут жил и что сделал за время своего пребывания в мире.

Чуть дальше по дороге стояли дома обжитые, некоторые были окрашены в такие яркие цвета, что напоминали игрушки. Один домик так усел в землю, что вообще больше походил на домик каких-нибудь гномиков, а не взрослых людей. Между домами раскинулись небольшие подстриженные газоны и ровные квадратики огородов. Позади деревни угадывалось большое картофельное поле, а почти на самом горизонте виднелись белые коровники, амбары и силосная башня.

На обочине стояли и сидели люди, преимущественно старушки. Перед собой они поставили столики, на которых красовались пучки свежей зелени, первые лесные ягоды и поздняя клубника. Попадались сливы. Старушки сбивались в стайки, садись друг против друга и непринуждённо беседовали, лишь изредка посматривая в сторону автомобиля, по какой-то причине сбавлявшего скорость возле их лотков.

Как только деревня осталась позади и ей на смену пришли чахлые кустарники, Оля отлипла от окна.

— А вы не скучаете по дому?

Дядя Ваня взглянул на неё, как показалось Оле, несколько удивлённо.

— Ну, — попыталась выразиться точнее Оля. — Вы сказали, что этот грузовик для вас − как дом родной. Я и подумала: а вы не скучаете по дому? По вашей семье?

Водитель улыбнулся.

— Случается, конечно, и заскучать. Да и тяжело уже бывает баранку-то по восемнадцать часов крутить, мне уже шестой десяток всё-таки. Ну, а что поделаешь? Куда меня ещё, старика, работать возьмут? А без дела я не могу сидеть. Волком взвою через неделю отдыха, такое я уже пробовал. Не по мне это.

— А вам ещё семью кормить, — понимающе кивнула Оля.

Она часто слышала это выражение от взрослых. Она его не очень понимала, потому что была уверена, что кормить надо совсем только маленьких, ведь остальные могут есть сами: зачем же их кормить-то?

— Да не то, чтобы прям кормить, — пожал квадратными плечами дядя Ваня. — Жену если только, ха-ха-ха! Но она у меня девушка самостоятельная, да и весьма бойкая, так что не пропадёт. Скучать ей там без меня не приходится: у нас дома четверо котов и собака.

Сзади гавкнул Лучик, напоминая о себе.

— Конечно, не такая большая, как ты, приятель, но с ней всё равно надо гулять, её надо мыть и всё такое прочее. Дети у нас уже взрослые, самостоятельные, так что их кормить точно не надо.

Оля довольно кивнула, найдя подтверждение своей догадки, что проблема кормёжки семьи сильно преувеличивается взрослыми: кормить правда приходится лишь маленьких, неспособных кушать самостоятельно.

— А мне бабушка говорила, что дети должны помогать родителям, когда вырастут.

Дядя Ваня поморщился.

— Ну уж мне точно помогать не надо. У моих детей своих забот хватает, чтобы ещё со мной нянчится. Да и я ещё вроде как помирать не собираюсь, чтоб за мной с уткой приходилось бегать. Двое сыновей у меня. Мальчишки. Один − мой, другого мы из детдома взяли. Ой намучились мы с женой с ним! Он же, пока в детдоме жил, ласки и доброты вообще не знал. Он поначалу всего боялся, не подпускал к себе никого. Еду прятал. Боялся, что мы отберём или украдём. Долго думал, что мы его обратно вернём, как только пособие за него получим. Потому что такой опыт у него в жизни тоже был. Но ничего, справились. Сейчас стал степенным дядечкой, жена есть, трое детей. Так что я могу смело сказать, что справился с задачей.

Дядя Ваня блаженно вздохнул и без надобности взял руль двумя руками и чуть покрутил его вправо-влево. Он действительно был доволен и своей нынешней жизнью, и своей судьбой. С самого детства он мог рассчитывать только на себя. Жизнь закалила его, научила держать любой удар, а если на ногах, после очередного удара, устоять не получалось, научила вставать, утирать кровь и двигаться дальше вперёд, наперекор всему.

Почти половину жизни дядя Ваня провёл в армии, участвуя во всевозможных военных конфликтах по всему земному шару. Благодаря прямоте и твёрдому характеру, он всегда был на хорошем счету у сослуживцев и на плохом − у начальства. Поэтому удачную военную карьеру ему выстроить не удалось. Но зато Иван Александрович никогда не изменял своей совести, чем всегда очень гордился. Регалии, медали, звёздочки на погонах − всё это не имело для него особого значения.

Как человек, рано понявший, что такое смерть и так часто видевший её на поле боя, Иван Александрович быстро понял, что всё то материальное, что он сможет накопить за свою жизнь, всё это барахло − не имеет никакого значения. Сколько бы ни заработал, сколько бы не скопил, ничего из этого не получится взять с собой на тот Свет. Всё останется по эту сторону бесполезной кучей хлама, однажды окончательно превратившейся в прах и дым.

И потому наш герой посвятил себя единственному, что имеет значение в этом мире: семье, окружающим людям и собственному счастью. И, разумеется, именно в таком порядке. Впрочем, само собой разумеется, что счастье отдельно взятого человека невозможно, если вокруг несчастливы его близкие и вообще его окружение. Если этот человек психически здоров, разумеется. И потому, дядя Ваня старался помогать окружающим его людям, хотя бы улыбкой, а, если получится, то и делами, чтобы сделать наш мир чуть лучше, а себя − чуть счастливее.

Так вот, Иван Александрович почти всю свою жизнь считал себя счастливым человеком. Счастье вообще вещь эфемерная, не поддающаяся измерению, численному исчислению или же, упаси бог, сравнению величин собственного счастья с величинами счастья других людей.

Часто можно услышать, что смыслов жизни существует великое множество и как будто бы у каждого человека он свой. Но, по мнению Ивана Александровича, это была неправда. Смысл человеческого существования (за исключением продолжения рода человеческого, само собой) ровно один − это счастье. Удовлетворённость собственной жизнью. А вот понятие счастья уже у каждого человека своё. У кого-то это кусок хлеба и глоток чистой воды, у другого − золотой унитаз и внушительный счёт в банке. А третий не может уснуть без ощущения всемирной славы. В этом и состоит главная путаница нашего мира: такое разное понимание счастья люди и принимают за смыслы своего существования. Но это заблуждение. Смысл ровно один − прожить жизнь счастливо. А уж что такое счастье − каждый для себя решает сам, исходя из положения своего внутреннего морального компаса, предпочтений и совести.

Иван Александрович быстро понял, что такое счастье не эфемерное, а живое, тёплое, как солнечный свет и потому был полностью доволен своей жизнью. Если он кого и обманывал, то лишь потому, что сам мог быть введён в заблуждение некими обстоятельствами или внешними факторами. В остальном, он всегда поступал по человеческой совести, воинской чести. Посему он был счастлив, зная, что поступает верно. И люди вокруг него были счастливы, чувствуя этот тёплый свет его души, не запятнанный ни алчностью, ни корыстью, ни тщеславием.

Теперь, на склоне лет, когда здоровье стало подводить, он уволился из армии, но сидеть без дела не смог, несмотря на начавшиеся проблемы со здоровьем. Ему нравилось смотреть на новые города, общаться с новыми людьми, просто ехать по бесконечной дороге по этому бесконечному пути, неспеша вспоминая свою долгую и такую насыщенную жизнь.

Он всё говорил и говорил, обрадовавшись случайному слушателю. Оля с интересом слушала бесконечные рассказы, представляя в голове приключения дяди Вани или видя под своими прикрытыми веками его толстых котов, которые, судя по весу, кормятся ещё в каких-то домах, причём домов таких должно быть не менее трёх на каждого из них. Про его жену, готовящую лучшие в мире пироги. И пироги эти обожают не только дядя Ваня и сыновья, но и вышеупомянутые коты.

Оля стала клевать носом. Всё-таки для маленькой девочки такое число впечатлений на каждый день было слишком большим, детская психика, бывало, не выдерживала и требовала отдыха посреди дня, чтобы успеть восстановиться. И кабина грузовика подходила для этого лучше всего того, что попадалось за последние дни: мерное урчание двигателя, покачивание кабины и едва слышная музыка. Это место выглядело самым безопасным на планете.

Иван покосился на задремавшую девочку. Малышка вымотана, выжата, как лимон. В её жизни происходит что-то очень плохое. «Возможно, бежит из дома», — мелькнуло у него в голове. На мгновение вспыхнула мысль, что теперь его могут обвинить в похищении. Но мысль эта вспыхнула и тут же погасла, как гаснет вспышка выстрела. Иван Александрович был не из тех, кто может бросить ребёнка в беде, опасаясь за собственное благополучие. Он сам удивился, что такая мысль вообще нашла себе место в его голове.

«Пусть спит, — подумал дядя Ваня. — Не хочет рассказывать куда едет на самом деле, пусть не рассказывает. Буду везти её столько, сколько потребуется. А там, глядишь, начнёт мне доверять и расскажет правду: куда на самом деле едет».

11. Доброта внутри.

Грузовик подбросило на очередной яме особенно сильно и Оля проснулась. Она всё ещё находилась в кабине грузовика, только здесь стало значительно темнее. Бесконечное небо снаружи, с кучками тёмных облаков, чуть подсвечивалось оранжево-золотым светом на западе: был поздний вечер.

Лучик мгновенно почуял, что хозяйка проснулась и тут же бросился к ней, облизав лицо, а дядя Ваня расхохотался.

— Он, бедный, уже извёлся весь. Час вокруг тебя крутился. Писять хочет. Но я ему по-честному сказал: дождёмся, пока хозяйка проснётся, тогда и сходим.

Оля обнимала друга и чесала его золотую шерсть, ещё не до конца проснувшись.

— Да, ему правда выйти пора. Мы же сможем остановиться на минуточку?

Дядя Ваня с готовностью кивнул.

— И на минуточку, и на две минуточку. Сейчас, через пару километров будет стоянка, там и заночуем, и дела все свои сделаем. Мне-то что, я всю ночь могу ехать, но тебе с непривычки будет тяжело, так что лучше переночуем с комфортом. С хоть каким-то комфортом, — добавил он, подумав.

Оля спохватилась, что может задерживать дядю Ваню такими вынужденными остановками.

— Так я уже выспалась! И совсем не устала. Мы можем ехать сколько нужно, только на минуточку остановимся, Лучик свои сделает и всё, можем ехать.

Дядя Ваня улыбнулся доброй, отеческой улыбкой.

— Я никуда не спешу, не переживай. Мог бы ехать всю ночь, это да, но это не значит, что откажусь от отдыха и возможности поболтать с кем-нибудь.

Дядя Ваня крутанул руль вправо и многотонный грузовик свернул на неприметную дорогу, спрятавшуюся среди разросшихся кустарников. Небо продолжало затягивать тучами, становилось уже по-настоящему темно. Кабину стало нещадно трясти на неровностях разбитой вдребезги дороги.

Впереди, где-то за чахлыми деревцами, брезжил свет. Сначала неровный и далёкий, как ореол огней города, к которому вы подъезжаете из тьмы холодной трассы, с каждой минутой он был виден всё отчётливее, набирал силу и яркость.

Кабину трясло так, что лёгкую Олю аж подбрасывало в воздух. Очередные кусты остались позади и грузовик выехал на ярко освещённую большую стоянку, забитую такими же многотонными машинами, как и машина дяди Вани. Собственно, свет их фар – единственное здесь освещение, за исключением нескольких небольших костерков, выглядевших весьма блеклыми рядом с мощными лампами. Вокруг пламени стояли компании тёмных фигур, они двигались, размахивали руками и то и дело отлучались к столам, расставленным неподалёку. Чуть поодаль, тоже облепленные чёрными силуэтами, виднелось несколько покосившихся мангалов, пышущих алым жаром углей. Стоянка эта была импровизированной и когда-то имела совсем иное предназначение, и не было местом отдыха и общения дальнобойщиков: позади грузовиков,в темноте, поросшие лесом, угадывались остовы давно покинутых сооружений, кои когда-то представляли из себя некое бывшее промышленное предприятие или же давно покинутую воинскую часть. Теперь это удастся выяснить лишь с большим трудом.

Их грузовик, наконец, выехал на старинный растрескавшийся асфальт, описал величественный полукруг и мягко остановился среди других пучеглазых махин. Некоторые тёмные фигуры заметили вновь прибывших, они выходили в круг света и приветственно махали руками.

Оля осторожно вытягивала шею и рассматривала незнакомцев. Вид у них был недружелюбный и пугающий. Плохо одетые, с выщербленными зубами, плешивые, лысые, курящие, рябые. Женщины с растрёпанными, давно не чёсанными волосами. Многие покачивались, словно стояли на палубе корабля и хватались за товарищей, чтобы не упасть. Именно такими показывают бандитов в кино. Дядя Ваня проследил за взглядом своей юной спутницы.

— Ты, Оленька, не переживай. Они, может быть, и не очень хорошо выглядят, а многие из них, ещё и не очень хорошо пахнут, но это хорошие люди. Правда. Не суди только по внешнему виду, девочка, никогда так не делай. Просто у них, у многих, жизнь очень непростая. А это быстро старит человека, поверь мне.

Он сделал небольшую паузу.

— Идём. Покушаем и послушаем много смешного. И Лучика выгуляем.

Лучик с готовность гавкнул.

Дядя Ваня первым выбрался наружу. Как только он открыл дверцу, в кабину ворвался гул голосов, далёкой музыки и запах дыма вперемешку с запахом шашлыка и машинного масла. Через мгновение Иван, приветственно махая во все стороны руками, уже обошёл кабину и помог Оле выбраться наружу.

Девочка держалась поближе к могучему дяде Ваня и лишь украдкой смотрела на окружающих, не зная, чего от них ждать. Эти самые окружающие сначала даже на мгновение стихли, увидев маленькую Олю. Видеть на этой стоянке детей всем было, мягко говоря, непривычно. Но длилось смятение лишь мгновение. Уже в следующую секунду они опомнились и стали наперебой здороваться, спрашивать о наличии голода, всё ли хорошо и, разумеется, как зовут эту милую собачку.

Милая собачка, он же Лучик, чуть ли не впервые в жизни оказался не рад всеобщему вниманию и всё озирался в поисках кустиков. Наконец, увидев просвет среди людей, он стремглав бросился в него, к темнеющей полосе деревьев. Все свои дела надо сделать максимально быстро и вернуться к хозяйке, окружённой столькими странно пахнущими незнакомцами.

Но Оля, вопреки опасениям верного друга, с каждой минутой чувствовала себя всё увереннее. Дядю Ваню здесь знали абсолютно все. С ним здоровались, спрашивались о делах и вообще, всё ли хорошо, может, чем помочь нужно? Последний вопрос задавали, недвусмысленно косясь на девочку. Эти люди − прожжённые дальнобойщики, повидавшие всякое на своё веку − нисколько не удивились, увидав рядом с добрым дядей Ваней девчонку. Детей оставляли на обочине и уезжали, бросали, продавали. Дети, бывало, оставались предоставлены сами себе после большого несчастья. Поэтому то, что девочка оказалась на попечении дяди Вани − дело вполне возможное. И даже, к большому ужасу, совершенно обыденное в нашем мире.

Обитатели стоянки наперебой предлагали ей покушать, откуда-то даже откопали маршмеллоу и теперь искали прутик для жарки оного на костре. Друг на друга шикали, если кто-то, забывшись, позволял себе выругаться при ребёнке. Особенно сердобольные попытались взять у девочки тяжёлый рюкзак, но Оля испуганно отказалась, а дядя Ваня, поняв это так, что рюкзак и вещи в нём − единственное, что есть ценного в жизни этой девочки, грозно шикнул на них и об этой идее тут же забыли.

Наконец, они уселись за стол. Справа сидел, больше похожий на скалу, дядя Ваня; слева − молодая женщина с застенчивой улыбкой. Она всё заглядывала Оле в глаза, силясь понять, не беспокоит ли её что-нибудь и каждый раз улыбалась, поймав взгляд девочки. Напротив же, через стол, сидел грузный человек с лысым черепом, постоянно вздыхал и так же постоянно жевал: перед ним стояло большое блюдо с жаренными куриными ножками. Оля невольно сглотнула слюну, а живот предательски заурчал.

Грузный человек мгновенно встрепенулся и жирные щёки затряслись на его лице. Он выудил из своего необъятного блюда ножку курицы и протянул девочке. Та оглянулась на дядю Ваню.

— Кушай-кушай, — одобрительно сказал он. — С тебя тут никто денег не попросит, поверь мне.

Уже через мгновение перед Олей стояло столько еды, сколько ей не съесть и за неделю. Шашлык, курица, овощи и всё тот же маршмеллоу, правда слегка подгоревший. И кто-то позади, злым шёпотом, слышным на всю стоянку, отчитывал кого-то за подгоревшее лакомство и невероятно кривые руки, растущие определённо не оттуда, откуда им следовало бы расти. В ответ сбивчивый голос оправдывался, что последний раз жарил маршмеллоу где-то в прошлом тысячелетии.

Оля кушала, подкидывала Лучику самые красивые кусочки мяса и украдкой осматривала людей вокруг себя. Таких она ещё никогда не видела. Правда: по всему их виду можно было сказать, что жизнь их тяжела. Что нет в ней ни достатка, ни места излишествам или комфорту. Но они были счастливы. Они улыбались, смеялись. Готовы были поделиться всем с незнакомой девочкой, которую они, скорее всего, больше не увидят никогда: лишь бы она тоже была счастлива. Для них главное было в ту ночь − поделиться с ней этим своим простым счастьем. Чистым, искренним, не основанным не на чём. Ни на дворцах, ни на квартирах, а на пропахшем дымом шашлыке, на тёмном бездонном небе над головой и таком чистом, пусть и хриплым от табачного дыма, смехе, который им так хотелось передать грустной девочке, чтобы она хотя бы на один день забыла о своих невзгодах.

И Оля правда забыла. Нет, она не отбросила от себя мысли о маме, о доме, о своей семье. Но эти люди, это пламя костров и подгоревший маршмеллоу встали между ней и той катастрофой, которую она мечтала победить, найдя волшебника. Они встали между ними верными стражами, непоколебимой стеной, вернувшей девочке чувство счастья и безопасности хотя бы на эту ночь. Оля сидела, кушала шашлык, держа кусочек двумя пальцами, с интересом смотрела вокруг себя и с удовольствием улыбалась, когда дядя Ваня рассказывал очередную шутку и все вокруг взрывались искренним хохотом.

Откуда-то достали гитару и стали нескладно петь красивые песни. Кто-то положил ей на плечи плед, насквозь пропахший табаком и Оля с благодарностью в него завернулась. Веки стали тяжёлыми, звуки долетали до неё, как из-за плотно закрытой двери. Девочка стала клевать носом, изо всех сил борясь с дремотой: всем своим существом она понимала, что такой день, как сегодня, если и повторится, то очень нескоро.

Кто-то подхватил её на руки и понёс. Оля с трудом открыла глаза: дядя Ваня весело подмигнул ей. Хоть он и сказал ей, что здесь опасаться нечего, он-то знал, что здесь персонажи встречаются всякие. И дуреющие от алкоголя или просто, как он выражался, «дружащие с головой только по очень большим праздника». Поэтому весь вечер он не упускал её из виду и как только заметил, что девочка стала дремать, тут же подхватил её и отнёс в кабину, уложив в постель. Лучик тут же запрыгнул следом. Дядя Ваня не стал возражать.

— А как же вы? — еле ворочая языком, спросила Оля, окончательно проваливаясь в сон.

— Не переживай. Уж я-то найду где перекантоваться. Спи.

Оля услышала, как захлопывается дверца и дядя Ваня, суровым голосом, предупреждает, что приближаться сегодня к его грузовику − опасно для жизни.

Зашевелился рюкзак и уже через мгновение оттуда выбрался Тузя, деловито осматривая кабину. Оля приложила усилия, но всё же смогла отогнать от себя дремоту, хоть ненадолго. И дело здесь было не только в Тузе. Девочка приподнялась на постели и стала всматриваться в темнеющую полоску леса на окраине парковки: у неё вновь появилось ощущение, что за ней кто-то наблюдает. Пристально, без ненависти, с неким удивлением и любопытством. Наверняка какой-нибудь голодный зверёк учуял запах пищу и рискнул приблизиться к людям ближе обычного.

— Тут безопасно, — сообщил Тузя, заглядывая во все углы. — Хорошо, что дядя Ваня взял тебя с собой. Он сможет нас защитить.

— От кого? — не поняла Оля.

— Да от кого угодно, — Тузя пожал плюшевыми плечами. — Тут народ, знаешь ли, тоже разный есть. Это с дядей Ваней тебе здесь бояться нечего. Да и мне. И Лучику.

— Они что − его бояться? Он кажется таким добрым.

— Так он и есть добрый. На самом деле. Но только пока вокруг всё по справедливости делается. А вот если нет… в общем, лучше никому до этого не доводить и не злить дядю Ваню. Он всю жизнь такой, да. Только слишком много работает. Всё работает и работает, даже вроде когда и не надо.

— Не может по-другому, — кивнула Оля, вспоминая рассказы Ивана о своей жизни. — Скучно ему без дела сидеть.

— Вот только возраст у него уже не тот, — Тузя потянулся и стал посматривать в сторону рюкзака, очевидно считая, что достаточно размялся на сегодня. — Стареет этот богатырь, стареет. Только отказывается признаваться в этом. Ладно, спи уже. Я же вижу, что из последних сил держишься.

Оля правда прикладывала все имеющиеся у неё силы, чтобы оставлять глаза открытыми. Или хотя бы полуоткрытыми. Она решила, что просто будет разговаривать с Тузей с закрытыми глазами: она хотела узнать у всезнающего друга о странном существе, которое как будто наблюдает за ней из чащи с тех пор, как ей встретился дядя Ваня. Но стоило ей всего лишь на миг закрыть глаза, как она тут же провалилась в крепкий, безмятежный сон. Наверное, Оля впервые с тех пор, как покинула дом, спала так крепко. С тех самых пор, как заболела мама.

12. Особенности работы водителем.

Оле снилось, что она едет в огромной кабине грузовика. Что к ней прижимается тёплым боком Лучик. Что она сбежала из дому, чтобы спасти маму. Ей снилось, будто она путешествовала по разным городам, встречала самых разных детей и взрослых, но всё же продолжала свой странный путь, несмотря ни на что.

Вдруг её кровать подпрыгнула, словно на волнах и Оля тут же открыла глаза. Сон оказался правдой: и побег из дома, и болезнь мамы, и кабина огромного грузовика.

Кабину заливал яркий солнечный свет. Они ехали. Ровный горячий асфальт отражал солнечные лучи и так же, как и накануне, нырял под грузовик. Вдоль дороги тянулись высоченные деревья, помнящие эти места ещё в те времена, когда люди, наверное, ещё понятия не имели, что такое асфальт.

Дядя Ваня сидел за рулём, держа в руке такую крошечную, по сравнению с его ладонью, бутылочку воды. Стоило Оле пошевелится, как Лучик тут же встрепенулся, звякнув ошейником. Дядя Ваня обернулся на них.

— А, проснулись наконец? Ну и вы давать храпу, конечно! Пол дня, считай, дрыхли. Намаялись, поди.

Он привычно расхохотался. На мгновение Оле почему-то стало стыдно за долгий сон. И дядя Ваня как будто это почувствовал.

— Да ты не расстраивайся, Оленька. С утра на стоянках ничего весёлого и интересного нету: каждый разъезжается куда ему нужно, и всё. Конечно, многие хотели с тобой попрощаться, но я не дал: я же видел, что вам двоим нужно как следует отоспаться. Когда у вас такая возможность последний раз была?

Иван вновь быстро посмотрел на лицо девочки. Как она отреагирует? Сегодня, пока он гнал грузовик всё утро, он всё думал о том, что происходит с ней и куда она на самом деле держит путь. Всё же тянуть с этим разговором не стоило. Пора.

— Там есть термос с горячим чаем и холодная водичка, если хочешь.

Дядя Ваня кивнул на пассажирское сиденье. Оля уселась в огромное кресло и сонно тёрла кулачком глаза, привыкая к яркому дневному свету.

Иван всё продолжал коситься на свою спутницу, не зная, с чего начать разговор. Как будто он испытывал стыд за то, что признается девочке, что та не смогла его обмануть своей сказкой о поездке к бабушке. В конце концов, у ребёнка точно есть причины не говорить что с ней происходит. Но всё же настало время эти причины выяснить. Девочка аккуратно пила воду из пластиковой бутылки, держа её двумя руками, замирая всем телом каждый раз, когда машина даже чуть покачивалась на ухабах, чтобы не разбрызгать жидкость по кабине.

— Значит так, — дядя Ваня, наконец, собрался с духом. — Человек я простой, прямолинейный, всякие хитрости придумывать не умею и не люблю. Поэтому скажу, как есть, ничего не утаивая. И ты уж меня прости, что я такое говорю, но по-другому у нас с тобой ничего не получится.

Оля застыла и смотрела на него круглыми от ужаса глазами, как загнанный в угол зверёк. Дядя Ваня, не смотря на всю его решительность и оставленные за спиной войны, ещё с минуту вновь собирался с духом, чувствуя на себе детский, полный страха, взгляд.

— Я знаю, что ты врёшь, будто едешь к бабушке. Вся эта история − полная ерунда от начала до конца, ты уж извини. Хотя бы та её часть, где маленькая девочка едет к бабушке одна, голосуя на трассе, чёрт возьми! Не считая конечно тебя, приятель, — бросил дядя Ваня оскорбившемуся Лучику.

Оля молчала, потупив взгляд. Впрочем, Иван и не рассчитывал, что она так просто ему всё расскажет. Он кивнул, словно в подтверждение своих мыслей.

— В общем, давай начистоту. Я тебе не враг. Если бы хотел, то давно бы сдал тебя ближайшему полицейскому, чтобы избежать проблем. Но если ты мне всё не расскажешь, как есть, то мне придётся именно так и поступить. Как бы мне не хотелось поступить иначе. Ты же явно умная девочка, раз справляешься со всем сама. Так поступи умно и сейчас. Какой бы она не была, говори её. Правду. Уважаю только правду в этой жизни. А я обещаю тебе помочь, какой бы эта самая правда ни была. Я сделаю всё, что в моих силах.

Оля шмыгнула носом, окончательно опустив голову и смотря на коврик на полу кабины, готовая расплакаться. В какой-то миг она правда начала думать, что дядя Ваня поверил ей и получится проехать с ним бо́льшую часть пути. Увы, этим планам не суждено сбыться. Наверное, уже и о поиске волшебника можно будет забыть. Деваться, равно как и терять, теперь было нечего.

И Оля всё рассказала, так и не поднимая головы. Про маму, про их сорванный отпуск, про её болезнь. Про волшебника, про Борю, дядю Гришу и все-всех-всех остальных. Она даже достала, чуть не плача, из рюкзака Тузю и продемонстрировала его. Но игрушка в этот раз безмолвствовала и не проявляла никаких признаков жизни.

Дядя Ваня молча слушал рассказ девочки, то и дело прерывающийся всхлипываниями. И поражался мужеству этой малышки. Конечно, в её возрасте он сам был фактически предоставлен сам себе, да и оба его сына, сорванцы, уже вовсю доставляли хлопот в свои двенадцать лет. Но пассажирка дядя Вани затмила всех остальных, вместе взятых! Сбежать из дома, проделать такой путь! И не ради протеста, не ради жажды приключений или открытий, коими двигают большинством детей и подростков. Цель путешествия была более, чем благородная. Спасти маму. От одной мысли об этом к горлу сурового и повидавшего так многое дяди Вани предательски подступил комок. Эта девочка пошла наперекор судьбе и везла в рюкзачке снимок семьи приютившего её мальчишки, чтобы попросить волшебника не только об исполнении своего, но и его желания. Чистое, светлое сердечко!

«Что это, если не лучик света в нашем дрянном мире?» — думал дядя Ваня. Он видел за свою жизнь так много боли, так много смертей и так много отчаяния, что не мог представить себе мир добрым и светлым местом. Всегда, когда он видел детскую улыбку или счастливую пару на скамейке в парке, дядя Ваня вспоминал, сколько ужасов происходит на земле в эту самую минуту. И каждый раз задавал себе вопрос: почему так? Почему же люди так озлоблены друг на друга? Почему готовы убивать друг друга миллионами за обломки камней и изречения в древних книгах?

Потому что они перестали верить в чудеса, мелькнуло в его голове. Да, именно так. Взрослые не верят в чудо. Чудес не бывает, есть только холодный расчёт, собственная выгода, а впереди ждёт лишь непроглядная тьма и нужно успеть пожить как можно дольше, как можно слаще до того момента, как эта тьма поглотит тебя без остатка. А уж если ты не можешь пожить сладко, то сделай всё, от тебя зависящее, чтобы и другим сладко не жилось. Не можешь и этого? Тогда хотя бы тихо радуйся чужим неудачам.

Иван Александрович покосился на опустившую голову девочку, вздрагивающую всем телом от рыданий.

Но только не дети, думал он. Дети − они другие. Их души ещё на запятнаны теми омерзительными правилами, существующими во взрослом мире. Нам кажется, что эти правила естественны для нашего мира, но это не так. И дети лучше всего это доказывают. Мы не рождаемся с этой жаждой наживы, жаждой власти и желанием забраться выше других или хотя бы сбросить остальных пониже себя. Не-е-е-т, изначально нам это чуждо. Это наш мир, наше общество, наши устои и законы развращают души, превращая нас из мечтателей, верящих в свет и чудеса, в омерзительных монстров, мало того, что не видящих ничего, кроме собственного комфорта, так ещё и отравляющих всё вокруг этой страшной душевной слепотой.

Оля всхлипывал всё реже, потихоньку успокаиваясь. Всё зависело от того, что решит дядя Ваня, а от её собственных решений, а значит, и от мыслей, сейчас ничего не зависло. И эта простая истина придавала ей ощущение лёгкости, непонятной свободы. Оля украдкой посмотрела на него.

Кустистые седые брови дяди Вани сошлись на переносице. Он напряжённо думал. Но не о том, о чём предполагала Оля. Иван Александрович уже принял решение, а сейчас больше размышлял об ужасах нашего бытия.

— Я тебе помогу, — наконец, сказал дядя Ваня. — Если единственный способ спасти маму − это найти волшебника в сибирской тайге, то этим способом непременно нужно воспользоваться. Здесь и думать нечего.

Оля просияла, но тут же сконфузилась, когда дядя Ваня серьёзно взглянул на неё.

— Но при одном условии, малышка. Сначала мы доедем до Казани и сдадим груз. Ты сильно не расстраивайся на этот счёт: так или иначе, это в сторону Сибири. А потом, налегке, мы поедем за твоим волшебником, где бы он ни находился и сколько бы времени это не заняло. Я тебя не брошу, обещаю.

Оле хотелось прыгать до потолка и кричать от восторга. О таком она и мечтать не могла. Дядя Ваня не просто её не выгнал, не просто не отправил домой, а повезёт её прямиком в Сибирь! До этого момента, каждый день, она гнала от себя жуткую мысль, что понятия не имеет, как доберётся до Сибири. В конце концов, она только маленькая девочка. До сего дня ей везло, но даже она сама понимала, что везение не может длиться вечно. Теперь же, Оля не просто нашла взрослого, готового ей помочь, Оля нашла взрослого на огромном грузовике, знающего все дороги отсюда и до Сибири как свои пять пальцев! Лучику передалось настроение хозяйки, коего он не чувствовал у неё с тех пор, как они покинули дом и стал скакать по всей кабине и громко лаять. Дядя Ваня расхохотался.

— Тихо-тихо, приятель. Здесь тебе не лужайка. Своротишь же что-нибудь!

Иван Александрович вздохнул и привычным движением положил руки на отполированный до блеска, прикосновениями, руль. На душе у него было чисто и светло. Так чисто и светло, как не было уже много лет. Он ни на секунду не сомневался в верности своего решения. Не сомневался, потому что солнце стало светить ярче, трава зеленела сочнее и даже встречные машины выглядели веселее обычного. А в душе пели птицы. И он наконец вспомнил, когда испытывал такие ощущения последний раз. Когда забирал своего будущего приёмного сына из детского дома: мальчишку, который никому не был нужен. Нет никакого волшебника и быть не может, но для этой маленькой девочки нет ничего важнее этой цели во всём мире. И если эта поездка подарит ей хотя бы пару недель счастья и спокойствия, то не ему лишать её этого. А потом дядя Ваня отвезёт её домой. Чтобы девочка могла проститься с мамой, которая безнадёжно больна. Возможно его за это посадят, как за похищение. Но Иван Александрович слишком стар, чтобы бояться тюрьмы. Чтобы бояться хоть чего-нибудь. Он покосился на девочку, улыбающуюся до ушей. Да, ради того, чтобы осчастливить ребёнка, стоит проехать полстраны.

— Ладно, тебе пора чего-нибудь поесть, — прервал ликование дядя Ваня.

Оля деловито полезла было раскрывать свой рюкзак, но Иван прервал её.

— Нет-нет, никаких пирожков, батончиков или что там у тебя. Тебе нужно хорошо кушать. Скоро мы доедем до кафе с лучшей кухней на всём земном шаре. И, кстати, там ещё живёт самый толстый в мире кот. Серьёзно, таких толстых котов ты ещё не видывала. Я сам прям обалдел, когда увидел эту зверюгу впервые. Приятель, ты как: к котам нормально относишься?

Дядя Ваня обернулся на Лучика, тот в задумчивости наклонил голову, как будто бы не понимая о чём идёт речь.

— Вот и отлично. Не стоит обижать котеек. Тем более он там чуть ли не самый главный. Да и размером почти с тебя. Так что ещё неизвестно, кто кого съест.

Вскоре дядя Ваня стал притормаживать и их грузовик съехал с трассы, остановившись на обочине. Через дорогу виднелась небольшая парковка, утопающая в дорожной пыли: для их многотонника там места бы не хватило. Вообще, она больше походила на пустырь. Возле парковки расположилось заведение − кафе, стилизованное под избу. Оно было совсем небольшое, чуть покосившееся, вид стен имитировал брёвна, потемневшие от времени. Но современные пластиковые окна выдавали истинный возраст строения. Перед входом было крошечное крылечко, над ним висела выключенная гирлянда с большими лампочками и скромный баннер «Кафе». Чуть справа, за стоянкой, стояли несколько столиков со стульями, а дальше, на склоне, ведущему к густым зарослям кустарника, виднелся туалет. И не какой-нибудь там пластмассовый биотуалет, а самый настоящий, деревенский, сколоченный из свежих досок, всё ещё пахнущий смолой и лесом.

Оля с помощью дядя Вани выбралась из кабины и с сомнением смотрела на покосившееся сооружение. Нет, она никогда не была привередой и за свои двенадцать лет всего пару раз бывала в ресторанах с мамой и папой и потому едва ли могла успеть к ним привыкнуть, но… это кафе вызывало в её душе большие сомнения. Зданьице, спрятавшееся среди обнаглевших разросшихся кустов, выглядело неважно: крыша уже чуть позеленела от растущего на ней мха, а покрытая толстым слоем дорожной пыли большая гирлянда, пущенная вокруг здания, больше напоминала издёвку, чем украшение. На парковке-пустыре, стояла пара легковушек. Мимо, по трассе, с рёвом проносились автомобили, обдавая их потоком горячего воздуха и удушливой пыли.

— И это здесь подают самый лучший на планете шашлык? — на всякий случай уточнила Оля.

Дядя Ваня привычно расхохотался. Смеялся он много, с удовольствием и в такие моменты как будто бы становился выше ростом и шире, раздуваясь, как шар.

— Точно тебе говорю! Вкуснее не бывает. А я много где побывал, поверь мне. Ты ещё так и не поняла? Внешность бывает обманчива, юная леди. Так что не суди о конфете по обёртке.

Оля вспомнила, как ей как-то попалась конфета с самой омерзительной обёрткой из возможных: сочетание фиолетового и лилового цветов с изображением страшного клоуна, которому место в фильмах ужасов, а не на лакомстве. А конфета внутри оказалась омерзительна на вкус, да.

Тем временем, они нырнули под тёмный козырёк и зашли внутрь. Кафе оказалось на удивление уютным и просторным: по правую руку был небольшой зал с чистыми столиками, в углу висел старый пузатый телевизор. Шёл какой-то бесконечный отечественный сериал, один из тех, который можно смотреть с любой серии, хоть с последней: всё равно не пропустишь ничего важного. За одним из столиков сидела пара: парень и девушка. Они пили чай и о чём-то хихикали, близко склонившись головами друг к другу. В помещении пахло супом, пирожками и совсем чуть-чуть пылью.

По левую сторону, в светлой комнате располагался прилавок с всевозможными булочками, на столешнице установили небольшое меню из десятка позиций (на выбор три первых, три вторых и три гарнира). В глубине помещения, чуть в тени, стояли стеллажи со всевозможными соками, нектарами, минеральными водами, газировками и всем тем, чем можно утолить жажду в жару. Олю тут же привлёк небольшой морозильник с мороженым, стоявший у окна, напротив прилавка.

За прилавком, возле современной электронной кассы, стояла максимально несовременная кассирша-буфетчица, словно сошедшая с плакатов заведений общественного питания прошлого века. Эта дородная, большая, пышная дама спокойно смотрела на посетителей сверху вниз. На буфетчице был белоснежный передник и не менее белоснежный чепчик. Она буквально дышала здоровьем, крепостью и уверенностью. Толстая коса светлых волос была убрана за спину, глаза, как мы говорили, смотрели спокойно, но доброжелательно. Дама была искренне рада гостям. Мельком взглянув на девочку, прилипшую лицом к морозильнику с лакомством, она чуть улыбнулась мягкой, добродушной улыбкой.

Дядя Ваня привычным жестом надел свои маленькие очки и стал изучать меню.

— Здравствуйте, — пробормотал он, не отвлекаясь от меню. — А ваш знаменитый шашлык сегодня есть?

Дама расплылась в довольной улыбке, став похожей на Чеширского кота и узнав в дяде Ване ценителя их маленькой кухни.

— Да, конечно есть. Две порции?

— Четыре.

Оля, наконец, отлипла от морозильника, выбрав, как она решила, самое вкусное мороженое в ассортименте самого лучшего кафе. Она поставила свой рюкзак на пол, намереваясь достать оттуда свой кошелёчек.

— Э, нет, — дядя Ваня заметил её манипуляции. — Ты это брось. Успеешь ещё денюжки потратить. Что ты там выбрала? Показывай.

Дядя Ваня оплатил обед на двоих и, конечно же, мороженое. Сказав буфетчице, что они пообедают на свежем воздухе, он вывел Олю на улицу, где их терпеливо ждал воспитанный Лучик. Пёс радостно гавкнул, словно неделю не видел хозяйку.

Друзья разместились за широким столом, поставленным возле кафе. Дядя Ваня сложил могучие руки на столешницу и сладостно вздохнул, наслаждаясь прохладой тени. Машины всё так же проносились стальным потоком по трассе, но до стола не долетали ни пыль, ни зной. Здесь чуть слышно шумел лес, давая приятную прохладу. Здесь не хотелось спешить, хотелось на мгновение прервать своё путешествие по трассе, чуть выдохнуть, успокоиться, и вспомнить, куда ты, собственно, движешься, откуда и, самое главное, зачем.

И тут из-за кафе вышел он. Сначала Оля даже не поняла, что это или кто это. Какая-то огромная тень отделилась от дальнего угла и стала двигаться в их сторону. Наконец, это нечто вышло на свет. Тенью оказался рыжий кот невероятных размеров, больше напоминающий габаритами большую перьевую подушку. Красивая лоснящаяся шерсть блестела на солнце, кот двигался аккуратно и не спеша, понимая всю свою значимость и важность торжественного появления перед новенькими. Оля почему-то подумала, что ему бы пошли синенькие штанишки на подтяжках. На мгновение зверь остановился, зажмурившись, чтобы все могли его как следует его рассмотреть. Лучик неуверенно гавкнул. Кот открыл один глаз и с неодобрением посмотрел на него, словно тот решил кричать в оперном концертном зале в разгар представления.

Выждав необходимую паузу, кот подошёл к их столу и внимательно осмотрел Олю, решив, что именно она достойна здесь внимания. Достаточно изучив вновь прибывшую, он уверенно подошёл к её стулу и боднул его рыжей головой.

— Ой! — испуганно вскрикнула Оля, поскольку стул под ней угрожающе зашатался, словно началось землетрясение.

Капелька мороженого сорвалась со стаканчика и смачно ляпнулась рядом с кошачьей головой. Кот вновь посмотрел на Олю, на этот раз уже с нескрываемым презрением: капля мороженого – это не то, на что он рассчитывал, когда шёл к девочке с приветствием. А в его понимании боднуть головой − верх проявленных эмоций к незнакомцу.

— Его Василий зовут, — донеслось со стороны кафе. — Вы его не бойтесь. Он у нас тихоня и большой обжора.

Всё та же добродушная буфетчица поставила перед ними четыре огромных блюда с пышущим жаром шашлыком великолепного вида, миску салата, весело переливающегося соком, толсто нарезанный ржаной хлеб и запотевший графин с соком. Дядя Ваня кивнул Оле на жирного Василия.

— Покорми зверушку, не бойся. А то видишь – совсем исхудал бедняга.

— Мяу, — одобрительно заявил Василий.

Оля с сомнением покосилась на исходящий паром шашлык, явно только что снятый с мангала. Папа всегда учил её, что когда кормишь животных, сначала надо убедиться, что еда остыла: иначе питомец может обжечься, по неосторожности.

— Мяу, — настойчивее и громче повторил Василий. Смотрел он теперь больше с удивлением, поражаясь несообразительности некоторых людей. А людей он в своём кафе (а считал он его, разумеется, именно своим) встречал самых разных.

Оля всё-таки решилась и бросила на землю кусочек шашлыка. Василий расправился с кусочком мгновенно, заглотив его в один присест. Затем, потеряв к людям всякий интерес, он отошёл обратно к тому углу, откуда появился и стал деловито умываться, не удостоив никого больше и взглядом. Оля поймала вопросительный взгляд Лучика и смутилась: она покормила совершенно незнакомого, пусть и очень обаятельного, кота, а про старого друга забыла. Верный пёс получил свои кусочки мяса и стал поглощать их, громко стуча большой челюстью.

Дядя Ваня не обманул. Это действительно оказался самый вкусный шашлык в её жизни. Невероятно, как столь неприметное заведение где-то посреди бесконечного шоссе может делать такую вкусную пищу! Местный повар запросто мог бы сделать карьеру в лучших ресторанах Москвы, но не сделал этого. Почему? Быть может, он не умеет готовить ничего, кроме овощного салата и шашлыка или, возможно, ему это неинтересно. Неинтересно готовить для господ, привыкших к пресмыканию перед собой. Неинтересен блеск золота и серебряные тарелки, а интересно каждый день встречать самых разных людей на их бесконечном пути, когда они останавливаются в этом крошечном кафе, всего на часок и угостить их своим знаменитым шашлыком. И видеть, как твоя работа вызывает улыбки на лицах, как помогает всем этим тысячам − дальнобойщикам, путешественникам, рабочим − увидеть прекрасное в простом. Почувствовать, что тёплого летнего ветерка, солнца, тенёчка и простой, но вкусной пищи может быть вполне достаточно для счастья и для того, чтобы хотя бы на часок забыть о своих бесконечных проблемах. А проблемы − они именно бесконечные, они не могут закончиться. Если у вас нет проблем, значит, вы уже мертвы.

Дядя Ваня сидел спиной к парковке, рассказывал что-то и смеялся, заедая смех шашлыком. Но Оля, наверное впервые за два дня, не слушала доброго собеседника. Она наслаждалась мгновением. Оля сидела, задержав кусочек возле рта и смотрела, как солнечные зайчики бегают по кабине их грузовика.

На парковку свернул и остановился потрёпанный внедорожник чёрного цвета. От одного его вида становилось тоскливо: страшно представить, как он нагревался на солнце в такую погоду. Окна были открыты и на всю округу разливалась музыка о прелестях бандитской жизни.

Кусочек хлеба застыл у рта дяди Вани. Он странно посмотрел на Олю. Она ещё раз взглянула на внедорожник. Все четыре дверцы открылись и наружу выбралось четверо гогочущих парней сомнительного, маргинального вида. Они нарочито громко смеялись, потому что привыкли таким образом привлекать к себе внимание и искать неприятности для других.

Дядя Ваня продолжал смотреть на Олю, но уже спокойно, можно даже сказать, что в его глазах вспыхнула искорка озорства. Искорка давно забытого им чувства.

Один из парней, высокий детина с бритой головой, обернулся на грузовик и присвистнул, очевидно, призывая остальных тоже взглянуть.

— Нехилый тарантас. Интересно, чё везёт? Эй, старикан, — крикнул он в спину дяди Вани. — Твоя телега? Что везёшь?

Искорка озорства в глазах Ивана Александровича разгорелась до костерка веселья.

— Оленька, посиди здесь, пожалуйста, — он подмигнул испуганной девочка и встал со своего места.

Четверо стояли между их столом и внедорожником на парковке. Дядя Ваня повёл квадратными плечами и пошёл к ним, в этот момент как будто став выше ростом. Лучик подбежал к хозяйке и Оля прижала друга к себе, словно он мог придать ей уверенности. Она зачем-то оглянулась на угол кафе, ища там поддержки, но Василия уже не было видно.

Дядя Ваня подошёл и встал совсем близко к четвёрке парней. Оля напрягала слух, но не могла толком расслышать о чём шёл разговор из-за гула проносящихся по шоссе машин. Говорил, в основном, высокий худой парень в кофте с излишне короткими рукавами и странной длинной чёлкой. Остальные только кивали, ведя себя нарочито развязно.

До Оли долетали обрывки фраз о том, что опасно ездить с таким грузом без охраны и что они готовы помочь с тем, чтобы «безопасно пересечь их область» за отдельную плату. А то в дороге всякое может случиться. Дядя Ваня молчал, только было видно, как напряглась его спина. А парень всё говорил и говорил, а его приятели всё поддакивали и поддакивали. Но, похоже, молчание Ивана стало их раздражать, потому что говорил незваный гость всё громче и раздражённее. Когда аргументы о сохранности груза кончились, парень сказал что-то о безопасности внучки дяди Вани и что в дороге всякое может случиться и с маленькими девочками.

Дядя Ваня ударил парня кулаком в лицо и тот повалился навзничь. Остальные опешили от такого ответа на «деловое», на их взгляд, предложение, но быстро опомнились и бросились на обидчика, пытаясь его скрутить. Получалось это неважно, потому что дядя Ваня прекрасно знал, что делает, а вот его противники – не очень, поскольку редко получали отпор и уж тем более реже получали отпор от закалённого в боях ветерана, не отличавшегося кротким нравом.

Дверь кафе резко открылась, ударившись о бревенчатую стенку и оттуда выскочил высоких крепкий мужчина в белом переднике, с бейсбольной битой наперевес. Он остановился на пороге лишь на мгновение, чтобы оценить обстановку и бросился на выручку. За ним по пятам следовал худой юноша, тоже в переднике повара с решительным, но чуть испуганным видом.

Спешащее на парковку подкрепление внесло смятение в ряды вымогателей: обычно они полагались на запугивание, а не открытую конфронтацию. А сейчас они имели в противниках дядю Ваню, больше напоминающего разъярённого медведя и двух крепких поваров. Поэтому нахалы подхватили своего главаря, кое-как запихали его на заднее сиденье и сами забрались в свой внедорожник. Дядя Ваня и два повара лишь наблюдали за ними, смеряя хмурыми взглядами. Взревел двигатель и машина чихнула чёрным дымом выхлопных газов.

— Ты ещё пожалеешь, старпёр! — донеслось из машины. — Дорога − она длинная, ещё встретимся!

Машина укатила с парковки, подняв облако удушливой мелкой пыли. Повар хлопнул по плечу своего помощника.

— Ты как, парень? Нормально? Молодец, не испугался, — он потрепал юношу за плечо и повернулся к дяде Ване. — Вы уж извините нас за этих чудиков. Последние пару месяцев тут ошиваются. У одного из них папа вроде как какая-то шишка в заксобрании области.

— Всегда есть какая-то шишка, — проворчал дядя Ваня, отряхиваясь. — Ты-то чего извиняешься? Не ты ж рэкетом тут занимаешься.

— Но всё равно, — настаивал повар. — Парковка − наша, так что мы и ответственность несём. Могу полицию вызвать, если хотите.

Иван отмахнулся.

— Сам же говоришь, что у него там шишка какая-то где-то. Ладно, не первый год езжу, не впервой и со всякими клоунами дело иметь. И спасибо за помощь.

Он тоже ободряющего потрепал юношу по плечу. Оба − и дядя Ваня, и повар видели, что мальчишке было страшно, но, несмотря на страх, бросился на помощь. И оба понимали, насколько это прекрасное качество характера.

Повара неспеша ушли обратно в кафе, обсуждая идеи об обеспечении безопасности клиентуры. Дядя Ваня же пошёл обратно к столику, придирчиво осматривая рукава и руки на наличие повреждений. Оля не сводила с него испуганных глаз. Всё произошло очень быстро, буквально тридцать секунд и девочка только сейчас начала осознавать весь ужас случившегося: а что, если бы дядя Ваня пострадал? Что бы ей тогда оставалось делать здесь, в этом придорожном кафе? Оля прокручивала в голове картины одна мрачнее другой и поэтому, когда дядя Ваня подошёл и взглянул на неё, на него смотрели два больших, как у совёнка, испуганных глаза.

— Ты чего? Перепугалась что ли?

Дядя Ваня расхохотался, запрокинув голову, и Оля невольно улыбнулась.

— Оленька, ты это брось: из-за такой ерунды переживать и расстраиваться. Знаешь, сколько лет я на грузовике работаю? Я такое видел, ух! Вспоминать жутко, не то, что рассказывать. А это так, шпана деревенская. Ещё не хватало из-за них расстраиваться. Кушать ещё будешь?

Оля отрицательно замотала головой. Кусок в горло ей ещё долго не полезет. Лучик, наконец, напомнил о себе, гавкнул и недвусмысленно посмотрел в сторону кустов, обрамляющих парковку.

— Я сейчас выгуляю Лучика и вернусь.

Оля зачем-то прицепила поводок к ошейнику Лучика и тот потянул её к ближайшим зелёным насаждениям.

Дядя Ваня кивнул и проводил их взглядом. Бедная девочка испугалась, это понятно. Да и как она могла не испугаться? Видимо, до этого момента ей везло и всевозможных отморозков она не встречала и только сегодня поняла, что мир состоит не только из добрых Иванов Александровичей. «Тем лучше, — подумал дядя Ваня. — Чем быстрее она это поймёт, тем больше шансов, что девочка выживет в нашем мире».

Лучик, не меньше хозяйки переживавший за дядю Ваню, мгновенно сделал все свои дела. Они вместе шли обратно, Оля в последний раз взглянула на кафе с самым вкусным шашлыком и самым толстым котом в мире. Скорее всего, думала она, я никогда больше здесь не окажусь. Никогда больше не буду сидеть за этим столиком, никогда не буду есть горячее мясо и хрустеть солёненьким салатом. И никогда Василий не выйдет поздороваться. В этот самый момент, идя по залитой солнцем, не асфальтированной парковке, Оля впервые в своей жизни столкнулась с осознанием неповторимости каждого момента нашей жизни; пониманием, что каждый наш миг, каждый вздох − уникальны и однажды, все эти миги, слившись в одну такую большую штуку, как жизнь, наконец, перестанут существовать и иметь какое-либо значение.

То и дело парковка погружалась в тень: небо, чистое с утра, сейчас затягивалось большими, величавыми, белоснежными облаками. Они заполняли собой всю синеву, их было множество, но у них никак не получалось собраться в единый фронт и потому небосвод больше напоминал шерсть пушистого барашка. Облака несли с собой прохладу тени, и их белизна убеждала, что дождя дожидаться не стоит.

Когда они перешли дорогу обратно к грузовику, дядя Ваня, ничего не говоря, сразу забрался в кабину, оставив дверцу открытой. Оля же ещё раз, в задумчивости, взглянула на кафе, словно навсегда прощаясь с ним. А может, удастся запомнить, где оно находится на карте? И потом, когда всё закончится, получится убедить родителей приехать сюда? Тогда бы они тоже угостились шашлыком и увидели бы невероятного Василия.

Из кабины доносились шум и треск помех, пережёвывающиеся с каким-то резким треском. Изредка был слышен спокойный и ровный голос дяди Вани. Иван говорил короткие, монотонные фразы.

Оля с трудом забралась на подножку и заглянула внутрь. Дядя Ваня сидел на водительском кресле, держа в руках маленькую рацию. От неё тянулся, причудливый для Оли, спиральный провод, ведущий к стационарной радиостанции. Именно она хрипела шумом радиоэфира и изредка плевалась голосами, искажёнными помехами. Дядя Ваня дождался, пока голоса замолчат и нажал кнопку на рации.

— Да, как и сказали. Восьмидесятый километр. Направление то же. Сообщу, когда увижу. Всё, отбой.

Он повесил рацию на специальный крючок, удовлетворённо вздохнул и взглянул в сторону пассажирского сиденья, только сейчас заметив два любопытствующих чистейших глаза. Дядя Ваня не удержался и расхохотался. Об инциденте на парковке он уже и думать забыл.

— А вы знаете, юная мадемуазель, что любопытной варваре на базаре нос оторвали?

Иван перебрался на другую сторону кабины и помог девочке сесть на её место. Лучик, уже привычно, занял свой пост позади. Когда грузовик остановился, пропуская идущие позади автомобили и готовый тронуться в дальнейший путь, Оля заметила возле угла кафе большую тень. Василий провожал своих гостей. Его умные зелёные глаза пристально смотрели прямо на девочку.

13. Паразиты.

Вереница облаков над головой становилась всё кучнее, набирала тёмной синевы и с каждым часом всё больше походила на полноценные тучи. Просветы между ними становились меньше, скоро это будет единый большой фронт, заслонивший собой небосвод. Оля с тоской посматривала наверх. Как и все дети, она ненавидела дождь летом.

Краем глаза она видела, как дядя Ваня по-доброму посмеивается над её тоской из-за приближающегося дождя. Он вдруг поморщился и потёр левую сторону груди правой рукой. Иван заметил взгляд девочки.

— Пошаливает иногда, — неохотно сказал он, положив руку обратно на руль, как можно небрежнее. — Когда погода резко меняется, так ещё чаще докучает.

— Кто докучает? — не поняла Оля.

— Сердечко, Оленька, сердечко. Видишь ли, я уже немолодой, тёртый калач. Всякое позади было. Два инфаркта уже за спиной.

— Два инфаркта! — ахнула Оля.

Несмотря на юный возраст, к сожалению, Оля прекрасно знала, что такое инфаркт, потому что от этого недуга умер её дедушка. И дедушке хватило одного инфаркта, без повторов.

— Угу, два. Да ты не пугайся так, родная! Я себя отлично чувствую. Нашим врачам доверять − это себя не уважать, точно говорю. Они всё бубнят: мол, нельзя вам долго за рулём, надо заканчивать с работой. И сыновья мои − туда же. Чего тебе дома не сидится, говорят. Сидел бы, мол, отдыхал на пенсии, а мы если что тебе с матерью поможем.

Иван помолчал, глядя куда-то далеко, вперёд, за горизонт.

— И как они не понимают, что я не могу по-другому? Да я скорее там, дома, от тоски помру, чем здесь от инфаркта. Да и силушки у меня ещё ого-го, да? Так что когда Костлявая за мной явится, ещё неизвестно, кто кого на тот Свет отправит!

Он расхохотался, привычно запрокинув голову и обнажая ряд крепких белоснежных зубов. Оля неуверенно улыбнулась: она помнила, как скоропостижно и внезапно ушёл дедушка. Папа тогда сказал, что инфаркт − очень частая болезнь у пожилых людей. Особенно − у мужчин. Так что ничего, мол, удивительного. Папа тогда много всякого важного говорил, но Оля была так шокирована уходом дедушки, что почти ничего не запомнила.

Иван перестал смеяться. И как-то слишком внезапно, как показалось Оле. Он стал чаще обычного посматривать в зеркало заднего вида, положил обе руки на руль и больше не отвлекался на разговоры. Оля привстала на сидении и заглянула в зеркало со своей стороны. Позади их грузовика двигался небольшой фургончик бирюзового цвета, весь, бедный, трясясь от натуги: транспорт был весьма возрастной, скажем так. За ним ехала серенькая легковушка с еле святящимися фарами, словно они светили из последних сил. А ещё дальше ехал большой чёрный внедорожник, очень похожий на тот, с чьими владельцами столкнулся дядя Ваня на парковке возле кафе.

Оля испуганно посмотрела на Ивана. Тот был собран, то и дело косился на зеркало заднего вида. Сомнений быть не могло: он тоже их узнал. Выходит, бандиты не лгали насчёт того, что ещё они встретятся. «Мало ли что бывает с маленькими девочками на трассе» — крутилось у Оли в голове.

Иван снял рацию с радиостанции и щёлкнул тумблером включения. Аппарат тут же ожил, наполнив кабину шорохом помех. Иван нажал кнопку и шум тут же стих.

— Это дядя Ваня, — сказал он, привычно держа рацию в руке. — Который четырнадцатый. Так, ну всё-таки у меня тут есть трудности с паразитами, как я и говорил.

Он отпустил кнопку и белый шум радио вернулся. Спустя мгновения через него прорвалось несколько голосов, искажённых помехами так сильно, что Оля не смогла разобрать ни слова. А вот, Иван, видимо, понял всё. Он удовлетворённо кивнул и повесил рацию обратно. Руки вновь привычно легли на руль и послышался вздох удовлетворения. Иван повернулся к Оле и подмигнул ей.

— Не дрейфь, старушка! Нам ли быть в печали?

Но Оля всё-таки была в печали. Даже не в печали, а в ужасе. Легковушка позади куда-то свернула и внедорожник бандитов стал ближе. Он не отставал, но и не обгонял их. И это пугало девочку больше всего: она не знала, чего ожидать.

Тем временем, небо окончательно заволокло тучами. Дело уже шло к вечеру, начинались, пока ещё робкие, летние сумерки, усиленные пасмурными небесами. Стал моросить мелкий дождик, его капли редко падали на лобовое стекло, больше похожие на крошечные царапинки. Встречные машины включили фары и оттого мир вокруг стал выглядеть ещё темнее. В кабине грузовика было сухо и тепло, играла медленная, спокойная музыка, но Оля никак не могла совладать со своим страхом. Она никогда не считала себя пугливой, да и рядом с ней сидел могучий и совершенно спокойный дядя Ваня. Но то, что её пугало больше всего − это неизвестность того, что будет дальше.

Рация опять прошипела что-то невнятное. Иван с готовностью схватил её, словно только этого и ждал, и сказал: «Понял», нажав кнопку. Оля быстро взглянула на него, в ответ получив ободряющую улыбку. Дождь усилился.

Оля не сводила глаз с внедорожника позади, который теперь ехал прямо за их грузовиком. Машина резко прибавила скорости, намереваясь поравняться с ними. Внедорожник скрылся где-то под боком кабины, со стороны водителя. Дядя Ваня опустил боковое стекло и в кабину ворвался шум трассы, вперемешку с холодным воздухом и водной пылью.

— Чего? — крикнул Иван в окно, то и дело вскидывая взгляд на дорогу впереди.

Снизу что-то крикнули в ответ, но Оля не смогла разобрать из-за рёва двигателя. Лучик перебрался к ней поближе и девочка привычным жестом обняла друга.

— …колёса прострелим! — донеслось снизу.

— А силёнок-то хватит? — поинтересовался Иван и, не дожидаясь ответа, закрыл окно.

Внедорожник обогнал грузовик. Спустя мгновение, то и дело стали зажигаться стоп-сигналы: бандиты сбрасывали скорость, вынуждая Ивана остановиться. Оля не сводила глаз с двух зловещих красных огоньков на багажнике внедорожника, больше напоминающих глаза неведомого чудовища в сумраке вечера. Она завороженно следила за ними и не сразу заметила, что впереди что-то изменилось. Что-то важное, но она не сразу сообразила, что именно.

Впереди, перед бандитами, ехала ещё одна фура. С каждой секундой, она сбрасывала скорость, так же светя стоп-сигналами, становясь всё ближе к внедорожнику. Иван хищно улыбнулся и чуть нажал педаль газа. Двигатель заурчал настойчивее и их грузовик стал набирать скорость.

— Друзья, Оленька, — вдруг сказал дядя Ваня, не сводя глаз с внедорожника впереди. — Друзья – это самое важное, что есть в жизни человека. После семьи, конечно.

Бандиты поняли, что попали в ловушку: их машина оказалась зажата между двух многотонных монстров, запросто могущих превратить их в блин. Внедорожник пару раз вильнул по дороге, словно в панике искал выход. Фура впереди всё сбрасывала скорость, а дядя Ваня, наоборот, скорости прибавлял.

Внедорожник вильнул влево, на встречную полосу и стал сбрасывать скорость, намереваясь пристроиться Ивану в хвост. Фура впереди тут же ещё сбросила скорость, приблизившись к машине Ивана вплотную. Пути назад у бандитов не было. Оля взглянула в зеркало заднего вида: позади них, буквально в паре метров, двигался ещё один огромный грузовик. Ей показалось, что водитель махнул рукой.

Чёрная машина неслась по встречной полосе, а три огромных грузовика, словно стена, двигались параллельно с ней. Вдруг внедорожник стал судорожно метаться по дороге, силясь притиснуться к фурам вплотную. Но многотонные монстры, синхронно, наоборот чуть сдвинулись влево, выталкивая внедорожник подальше на встречку.

Наконец, сделав ещё пару неверных движений, машина взяла круто влево, съехала на обочину, пару раз подпрыгнула на неровностях и скрылась в темноте лесополосы. Через мгновение встречная полоса осветилась светом фар и мимо пронеслась встречная машина.

Грузовик впереди тут же стал отдаляться от них, набирая скорость; грузовик позади – наоборот, притормаживал и вскоре свернул на ближайшем перекрёстке. Дядя Ваня включил радиостанцию. Оттуда тут же полились возгласы ликования.

— Спасибо за помощь, ребят, — сказал Иван рации.

Сквозь шум помех вновь прорвались голоса. Дальнобойщики желали Лучику и Оле приятного путешествия и добавили, что на них всегда можно положиться, особенно когда дело касается борьбы с «паразитами». Дядя Ваня привычно расхохотался, но Ола продолжала смотреть на него с испугом.

— А как же те дяди в машине? Они же могли пострадать.

На лицо Ивана набежала тень. Он неловко повёл могучими плечами.

— Могли пострадать, конечно. Скажу больше: скорее всего они пострадали. Но ты не забывай: они бы нас не пощадили. Это же звери, а не люди.

— Всё равно, — упорствовала Оля. — Надо им помочь. Иначе мы будем не лучше их.

Она упрямо смотрела на Ивана. Тот вздохнул. Наверное правда не стоит разрушать веру ребёнка в добро. Эти животные (а дядя Ваня не считал бандитов во внедорожнике людьми) никогда не знали, что такое снисхождение. Но, по правде, действительно не стоит становится такими же. Если каждый оставит в мире хоть частичку света, хотя бы раз поступит так, как бы ему хотелось, чтобы поступали другие, то наш мир будет не узнать.

Иван вздохнул, достал смартфон и набрал номер сто двенадцать. Он дождался ответа оператора и сообщил, что он только что видел, на такой-то трассе, на таком-то километре, как машина на полной скорости улетела в кювет. Но, так как он двигается на большегрузе, не смог остановиться и оказать помощь. Кроме того, добавил он, кажется он видел, как другой автомобиль остановился, чтобы оказать помощь.

— Довольна? — спросил он, положив смартфон на место.

Иван постарался посмотреть на неё как можно более сурово, но, увидев её чистые глаза, полные искренней благодарности, он не смог ничего с собой поделать и улыбнулся. «Жаль, что у меня не было дочки, — подумалось ему. — Может, ещё не поздно? Удочерить одну?». Нет. Иван мотнул седой головой. Ему и его жене уже слишком много лет. Слишком велик риск, что они умрут раньше, чем девочка повзрослеет и тогда ей будет по-настоящему тяжело. Иван прекрасно знал каково это. Он поморщился и в очередной раз потёр ноющую левую сторону груди. Денёк выдался насыщенным.

Снаружи окончательно стемнело, дождь усилился и с силой барабанил по крыше многотонной машины. Проезжающие навстречу машину озаряли кабину мерным жёлтым и белым светом. Оля при этом зажмуривалась и с каждой минутой держала глаза закрытыми всё дольше. Она уже почти дремала, клюя носом и мало отличая явь от сна. Наконец, девочка наклонилась вперёд настолько, что стала падать и, испугавшись, мгновенно проснулась, ошалело озираясь вокруг себя. Иван не удержался, видя её сонное удивление и расхохотался.

— Так, подруга, хватит терпеть. Спасибо, конечно, за компанию, но перебирайся-ка ты со своими пушистым другом назад, забирайся в постель и спи.

— А вы?

— А что я? Мы сегодня ехали всего ничего. Я ещё не устал. Не переживай, как только я почувствую, что устаю, найду ближайший городишко с гостиницей и мы переночуем.

Ехал бы Иван один, он бы проехал ещё часок-другой и завалился спать прямо в кабине. Искать гостиницу хлопотно.» Но ничего, — думал дядя Ваня, — потерплю одну ночку». А завтра остановимся в городе и заночуем. Чёрт с ними, со сроками.

Оля, на ощупь, нашла постель и забралась под смятый плед, еле пахнущий чем-то знакомым, домашним. Она натянула его до подбородка и стала смотреть в потолок, изредка освещаемый фарами проезжающих навстречу машин. Каждый раз это сопровождалось монотонным звуком движения автомобилей по дороге. Оля стала машинально их считать, словно овечек, перепрыгивающих через забор. Раз, два, три… Лучик заворочался где-то у неё в ногах, устраиваясь поудобнее и упираясь в неё лохматым боком. Двенадцать, насчитала Оля. Её веки окончательно потяжелели и она провалилась в сон.

14. Первый поход в баню.

Оля спала на удивление хорошо, несмотря на тряску кабины. Всё же дети обладают удивительным свойством: спать везде, при любых обстоятельствах, если им этого действительно хочется.

Ещё сквозь сон Оля слышала резкое урчание двигателя грузовика и сильную качку кабины: это означало, что они съехали с трассы. Мотор ревел, двигая многотонную махину вперёд. «Наверное, дядя Ваня всё же решил поспать и нашёл гостиницу», — подумала Оля. Она почувствовала, как Лучик встал и, сильно оттолкнувшись лапами, соскочил с постели. Дядя Ваня что-то пробормотал.

Оля открыла глаза. Над ней был серый потолок кабины. Было светло, не от фар, а от солнечного света. Ещё до конца не проснувшись, девочка поняла, что сейчас утро. Не спрашивайте, как она это поняла: свет всё же меняется в течение дня. Художники, наверное, могли бы сказать более точно, чем утренний свет отличается от, скажем, дневного, мы же только отметим, что по оттенку теней, по яркости света, по его голубизне или, наоборот, нотке оранжевого, можно сказать, когда именно вы проснулись: около полудня, утром или ближе к вечеру. И разница эта в оттенках солнечного света в ясную погоду особенно заметна летом. Кто знает, почему.

Оля села на постели, зачем-то скрутив плед в комок и, поморгав, постаралась разглядеть через лобовое стекло, где они находятся. Грузовик ехал мимо высокого бетонного забора, построенного в те времена, когда было не принято экономить и заборы строились на века, из толстого армированного бетона, а не из тонкого металлического листа, готового рухнуть от сильного дуновения ветра. По другую сторону тянулись серые высокие здания, почти без окон, или с окнами, но расположенными весьма высоко. Некоторые выглядели совсем старинными и заброшенными, другие, наоборот, сияли современными композитными панелями разных цветов. Всё вокруг было совершенно сухим, словно и не лил никакой дождь накануне.

Иван обернулся, услышав, как девочка зашевелилась.

— Выспалась? Я всё думал, что тебе на ходу будет плохо спаться. Скоро приедем. Вон уже и приятелю нашему, Лучику, выйти давно пора. Да, лохматый?

Лучик утвердительно гавкнул. Он не обижался на дядю Ваню за то, что тот называл его лохматым. Он же делал это не со зла, а по-дружески. А друзьям многое можно простить.

— А куда мы приехали? — спросила Оля и осеклась. — Вы же совсем не спали! Мы в гостиницу едем, да? Надо было давно меня разбудить и ехать в самую первую!

Иван посмотрел на девочку с умилением.

— Да всё в порядке, я ещё не устал. А едем мы не в гостиницу, а в промзону. Промышленная зона, так тебе будет понятнее. На большегрузах, таких как мой, запрещено заезжать в город. Поэтому мы с тобой сейчас поставим грузовик на стоянку и дружно, все трое, пойдём в баню.

— В баню? — растерянно переспросила Оля. — Но я никогда не была в бане.

— О, не переживай, тебе там понравится. Как будто заново родишься. Надо же нам с вами поддерживать чистоту. А то скоро станем на чертят чёрных похожи.

Оля рассеянно скользнула взглядом по торпеде грузовика. Взор остановился на миленькой собачке, такой же рыжей расцветки, как Лучик. Игрушка смешно качала головой в такт движению машины.

— Нравится? — Дядя Ваня с улыбкой наблюдал за ней. — Забирай себе.

— Ой, нет, — испугалась Оля. — Это же ваше. Я не могу такое взять.

— Всё ты можешь. Уважь старика: возьми на память.

Оля взяла игрушку в руку. Собачка смотрела на неё смешными глазками. Игрушка правда понравилась Оле и она убрала её в рюкзак.

Грузовик свернул на обширную площадку, почти пустую, один её край занимал высокий перрон, как на вокзалах, с примыкающим к нему зданием. В его стене было множество широких ворот для разгрузки и погрузки товара, все они сейчас были закрыты. Они проехали мимо будки охраны с поднятым шлагбаумом, охранник в синей форме лишь скользнул по ним равнодушным взглядом.

Иван оставил грузовик на дальней половине площадки, подальше от здания. Несколько человек в оранжевых жилетках, доселе занятые своими делами, обратили на их грузовик внимание и один из них неспешно подошёл к машине.

Иван открыл дверцу и проворно выбрался наружу. Мужчина в оранжевой жилетке вежливо поздоровался и поинтересовался, что это за грузовик и что он здесь делает. Затем он посмотрел в планшет с бумагами, который он держал в руке, очевидно намекая, что такого грузовика в его записях нет.

Дядя Ваня примиряюще поднял руки, как будто хотел показать, что в них ничего нет и объяснил, что вообще у него груз для другого города, что просто хочется сводить девочку в баню, а грузовик поставить негде. И что они буквально на два-три часика, а затем они уедут. Иван было полез за кошельком, но мужчина жестом остановил его.

— Не надо. Что мы, не понимаем, что ли? Только учтите: в пять у нас большая приёмка, машин будет много, так что к этому моменту место надо освободить.

— Да о чём разговор, — обрадовался Иван. — Нас уже к трём здесь не будет! Спасибо!

Он сердечно пожал служащему руку и тот пошёл обратно, махнув коллегам планшетом и что-прокричав. Оля сама выбралась наружу, уже привыкнув и к дверце грузовика, и к высоченной кабине, с которой раньше слезать самой было по-настоящему страшно. И вновь ей показалось, что кто-то пристально смотрит на неё. Она резко обернулась, но ничего не заметила, только чахлые кустики, растущие у подножия бетонного забора, каким-то чудом найдя землю в расщелинах асфальта.

Иван Александрович смотрел, как девочка деловито закидывает на плечи свой рюкзак: девчушка наотрез отказывалась надолго расставаться со своей поклажей. Дядя Ваня широко улыбнулся Оле и махнул рукой, призывая идти за ним. Они вышли обратно за шлагбаум и зашагали по странно хорошо сохранившемуся асфальту, а ведь здесь регулярно ездят большегрузы. Иногда под ногами попадалось битое стекло, осколки разбивали лучи солнца на сотни весёлых солнечных зайчиков. День обещал быть жарким. Горячий воздух мутным маревом висел над асфальтом. Где-нибудь за городом, где есть прохлада от земли и растительности, сейчас было очень хорошо, но здесь, среди бетона и стекла, которые нагревались в мгновение ока, было душно и мутно.

Промышленная зона осталась позади, угрюмые, зачастую заброшенные здания уступили место привычным приземистым жилым домикам, покрытым жёлтой краской и утопающим в летней зелени. Они, в свою очередь стали перемешиваться с относительно современными пятиэтажками. Зелени вокруг становилось меньше, а машин – больше. Несмотря на то, что ещё не было и полудня, народу по улицам ходило немало, большинство − с сосредоточенными лицами, а это значило, что люди спешат по делам, что было особенно удручающе в такой хороший погожий денёк. Вскоре стали попадаться и правда современные, высотные здания. Оля с любопытством озиралась вокруг: в этих краях она, разумеется, не бывала и даже не знала, как называется этот город, поскольку проспала почти всё утро.

Дядя Ваня ещё раз сверился с картой, открытой на смартфоне и уверенно свернул с большой улицы под сень деревьев. Гул машин здесь слышался приглушённым, где-то недалеко очень уютно поскрипывали качели.

Наконец, пройдя мимо двух старых кирпичных девятиэтажек, окружённых кустарниками и клумбами, словно крепостным рвом, они вышли к старому, опять же кирпичному, зданию ещё советской постройки в два этажа. Городские бани. Старинные запылённые витрины лишь отчасти, и то с неохотой, показывали внутреннюю обстановку. Большое крыльцо в пять ступенек высотой скрывалось под широким массивным козырьком, сделанным, как и всё в те времена, на века. Напротив бань располагался скверик со скамейками с облупившейся краской, сейчас пустующими.

Иван кашлянул, привлекая внимание девочки.

— Так, давай договоримся, чтобы нам избежать лишних вопросов и лишних проблем. Ты − моя внучка, а я, соответственно, твой дедушка. Если что, я тебя везу на каникулы к себе в деревню к бабушке. Verstanden1? В смысле − понятно?

Оля с готовностью кивнула.

Дядя Ваня взял её за руку. Почему-то Оле показалось, что это он больше для своей уверенности, нежели для её. Рука у него была тёплая, почти горячая, шершавая, вся в мозолях. Ладошка Оли как будто попала в лист наждачной бумаги. Старик, понимая состояние своей кожи, лишь легонько держал нежную ладошку девочки. Лучик привычно остановился возле первой ступени, ведущий к зданию и дядя Ваня оглянулся.

— А ты чего, не пойдёшь что ли? Хочешь вонючкой оставаться?

Оля открыла было рот, чтобы напомнить о том, что собаку едва ли пустят в баню, но промолчала. Лучик встал и с нескрываемым сомнением пошёл за хозяйкой. Дядя Ваня удовлетворённо кивнул.

Грязноватые стеклянные двери остались позади и бани встретили их приятной прохладой тени, так разительно отличающейся от расцветающего снаружи зноя. Помещение было очень большое и потому солнечный свет проникал сюда лишь отчасти. В углу, возле самой витрины, булькал компрессором огромный аквариум с пёстрыми рыбками и Оля тут же прилипла к нему взглядом. Она обожала любых животных, в том числе и рыбок. В слегка мутноватой воде, среди разросшихся водорослей хаотично мелькали разноцветные рыбки, довольно мелкие. По бокам фойе уходили лестницы на второй этаж, посередине – широкий коридор, ведущий вглубь здания, а рядом с ним − небольшое окошечко кассы, еле угадывающееся среди вороха наклеенных объявлений и всевозможных нормативных актов вперемешку с телефонами контролирующих органов и экстренных служб. Возможно, половина из них уже давно не нужна, но государственные учреждения, как правило, не любят рисковать и предпочитают, чтобы все важные бумажки висели на своих местах до тех пор, пока не истлеют от старости и не рассыпятся в прах. Дядя Ваня выпустил её руку и Оля тут же, как завороженная, пошла к аквариуму. Лучик остался рядом с ней, посматривая на синее кресло, стоящее рядом. У него возникло непреодолимое желание спрятаться под него, чтобы получить от прохлады этого места максимальное наслаждение. И спрятаться от праведного гнева сотрудников, когда они увидят в вверенном им помещении собаку.

Ивану, несмотря на то, что он не был человеком высоким, пришлось немало согнуться, чтобы заглянуть в крошечное окошечко. По-видимому, оно было специально спроектировано таким образом, чтобы сразу поставить посетителя в неудобное положение.

За окошечком, в недрах кассы, за старинным письменным столом, сидела дама в летах и кушала шоколадные конфеты так, как их кушали раньше: разворачивала обёртку и, держась за неё, поглощала одним махом конфету, оставляя в руках фантик. Такой момент позволял не пачкать руки и не дотрагиваться до лакомства грязными руками. Безусловно, она заметила посетителя, но по всем законам таких мест, как общественные бани, посетитель должен заговорить первым. Это правило хорошего тона в подобных заведениях.

— Здравствуйте, — полуутвердительно сказал Иван.

Дама благосклонно взглянула на него.

— Здравствуйте, — пробасила она, аккуратно складывая очередной фантик. — Веники свои? Полотенца надо?

Её взгляд ничего не выражал. Собственно, дама даже не использовала мозг, говоря эту фразу. Использовался лишь продолговатый мозг − самая древняя часть нашего разума: всё происходило это сугубо автоматически, как моргание или дыхание.

— Да... в смысле нет! — поправился Иван.

Дама тут же нахмурилась, не получив стандартных ответов на более чем стандартные вопросы.

— Видите ли я с внучкой и ей бы тоже в баньку сходить, да только она в бане не была никогда… Может, кто из ваших дам поможет ей?

— Не положено. У нас тут сопровождающих нет.

— Да чего её сопровождать-то? Просто проводить до раздевалки, а там уж женщины помогут ей.

— Вот сами и отведите. Вы же родственники вроде как?

— Я не могу отвести, — с нажимом настаивал дядя Ваня. — Отведите вы. Ну что тут такого: проводить девочку до бани!

Оля слушала вполуха. Рыбки правда оказались очень красивыми. Аквариум был грязноват, сотрудники явно чистили его по собственной инициативе, что, безусловно, делает им чести, но из-за того, что эта работа делалась на добровольных началах, то делалась она точно нерегулярно. И на стенках аквариума был, пока ещё едва заметный, зеленоватый налёт. Рыбки смешно открывали рот и таращились на Олю круглыми глазами.

— Нравится?

Оля подняла голову. Рядом с ней стояла и улыбалась большая женщина в белоснежном фартуке. Из-за полноты её возраст установить оказалось весьма затруднительно. Каштановые волосы, собранные в пучок на макушке, слегка выбивались из него, придавая её немного комичный вид. У женщины была такая широкая улыбка и такие большие, чистые, смеющиеся глаза, что Оля сама тут же улыбнулась.

— Очень, — честно призналась Оля. — Особенно вон та, красная.

— Это Вишнёвый барбус. Так называется его вид. Но я зову его Боря. А меня саму Маша зовут.

Оля ещё раз посмотрела на женщину, не смеётся ли она. Папа часто говорил, что рыбки глупые и нет никакого толка давать им имена, что их памяти хватает всего на пять минут. Но эта женщина, кажется, правда любила рыбок та же сильно, как и Оля.

— Это твой дедушка? — женщина кивнула на дядю Ваню.

— Да.

Теперь временем, дядя Ваня уже раскраснелся, став похожим на свежесваренного рака и его диалог с кассиршей проходил на всё более и более высоких тонах. Дело определённо не шло к посещению бани, а медленно скатывалось до выяснения отношений и перехода на личности. Дядя Ваня стал оживлённо жестикулировать и даже притоптывать ножкой.

Новая знакомая Оли, Маша, отстранилась от аквариума и подмигнула девочке, давая понять, что кровопролития она не допустит. Но Оля лишь с неуверенностью оглянулась на дядю Ваню: этот бесстрашный и упрямый человек наконец-то схлестнулся с достойным соперником.

— Я отведу девочку, — сказала Маша густым мягким голосом.

Эта фраза подействовала как некое заклинание, поскольку перебранка тут же прекратилась. При этом ни один из соперников не рассчитывал на скорое завершение конфликта, готовые к затяжному бою, поэтому они несколько растерянно смотрели на Машу и оба тяжело дышали, как после марафона.

— Отведу, да, — повторила Маша, ставя точку в конфликте, затем она повернулась к боковому коридору и набрала в грудь побольше воздуха. — Таня-я-я!

Громогласный возглас, словно грохот лавины, разлетелся по всему зданию и даже дядя Ваня еле заметно вздрогнул. Из недр бань вышла Таня, очень похожая на Машу: такая же дородная дама в белоснежном переднике. Она отряхнула мягкие руки и вопросительно посмотрела на коллегу.

— Танечка, нам бы полотенца для девочки. И проводить бы её.

Сначала Таня нахмурилась, но потом посмотрела на Олю и сразу смягчилась. Возможно спустя столько дней путешествия, у девочки был такой вид, что вопрос о посещении бани даже не обсуждался. Оля оглянулась на Лучика. Пёс покорно сидел возле входа и ждал. Как мы уже говорили, Лучик был очень хорошо воспитан.

Оле вручили пушистое полотенце, пахнущее стиральным порошком. Она несла его, как поднос, не зная, чего ожидать от бани. Как и всех детей, Олю пугала неизвестность перед посещением каких-либо мест со своими нормами и правилами: вдруг она что-то сделает не так? Не так, как здесь принято? Нарушит какое-нибудь правило и все её засмеют? Дети очень много уделяют этому внимания и только с возрастом начинают понимать, что в ошибках нет ничего страшного, особенно когда делаешь что-то в первый раз. Да и то: не все приходят к этой простой истине и спустя годы, терзая себя по таким пустякам, как мнение незнакомцев, которых они, скорее всего, видят первый и последний раз в жизни.

Девочка просто покорно шла за своими новыми знакомыми: Таней и Машей. Поднимаясь на второй этаж, женщины еле помещались на узкой лестнице и оживлённо обсуждали какие-то непонятные шабашки. Оля плелась позади с полотенцем.

На втором этаже их ждал такой же пустой широкий коридор, утопающий в прохладной тени. Но откуда-то, приглушённые стенами, доносился гул множества голосов, плеск воды, смех и шлёпанье босых ног по кафельной плитке. Оля вся сжалась. Маша обернулась.

— Ты чего так боишься? Никогда в бане не была?

Оля энергично закивала, спрятав лицо в полотенце. Тогда Маша положила тёплую большую руку ей на плечо.

— Ничего, не переживай. Никто тебя там не съест.

Женщины провели девочку в раздевалку. Несмотря на разгар буднего дня, здесь оказалось весьма оживлённо. Посетительницы бани были дамы, в основном, в возрасте. Они вовсю вели разговор на самые пространственные темы, но сразу же смолкли, как только зашла Оля. Все обитательницы этого места стали с любопытством её рассматривать.

Маша чуть подтолкнула девочку вперёд и положила на её хрупкие плечики свои могучие руки.

— Девочки, принимайте пополнение. Это Оля. Очень славная девочка, пришла к нам со своим дедушкой. Она в первый раз пришла в баню. Подсобите ей, хорошо, девчонки?

Женщины с удовольствием и с каким-то сочувствием смотрели на Олю. На её пыльные немытые волосы, растрёпанную причёску, на запачканное платьице и огромный рюкзак за спиной, который она наотрез отказалась оставить внизу.

Со скамьи встала и подошла к Оле женщина в летах, уже скорее бабушка и улыбнулась девочке, судорожно вцепившейся в полотенце.

— Не бойся нас, мы не кусаемся. Меня Зоя Павловна зовут. Проходи, проходи.

Оля оглянулась на Машу и та благосклонно кивнула. Стоило ей сделать шаг в раздевалку, как она попала в какую-то невероятную круговерть событий, гораздо более сумбурную и непредсказуемую, чем самая быстрая и сложная карусель.

В мгновение ока её усадили на скамью и раздели с проворностью женщин, у каждой из которых есть дети, а то и внуки. Одежду тут же забрали Таня и Маша и со словами, что здесь «стирать ещё и стирать» удалились, оставив Олю на попечению опытных посетительниц городских бань.

Всё дальнейшее слилось для девочки в некий калейдоскоп событий. Сначала она стеснялась стоять совершенно голой, но эти женщины не были бы женщинами в летах, если бы не смогли найти подход к маленькой девочке.

Калейдоскоп перед глазами Оли представлял собой вереницу картинок: наполненное паром помещение, полное смеха, голых тел, плеска воды и жара. Потом был чудный бассейн с прохладной водой. По началу он не понравился Оле, потому что был далеко не таким большим и красивым, как бассейн в её школе. Но вода в нём оказалась такой приятной после бани, а люди вокруг − такие приветливые и добрые, что этот скромный бассейн с пахучей водой показался ей лучше всякого моря. Олю мылили, мыли, обдавали водой и игнорировали ей робкие фразы о самостоятельности, о том, что она может и сама. Мир вокруг состоял из смеха, визга и монотонных разговоров. И любой звук извне − будь то Олин голос или пожарная сирена − тонул в этом эфире.

Ей показалось, что прошло всего мгновение с того момента, как вошла в раздевалку, прижимая к груди полотенце и вот она уже сидела под странным большим колпаком, заменяющим здесь фен и сушила волосы. Солнце проникало в помещение сквозь старинные стеклоблоки, а под потолком мерно гудели не менее старые люминесцентные светильники.

Напротив Оли, под таким же старинным колпаком-феном, сидела дама, смешно сложив алые губы трубочкой. Дама читала журнал, судя по виду, лежавший здесь ещё со времён перестройки. Поодаль расположилась девушка, она расчёсывала волосы с таким важным видом, словно от этого занятия зависела её жизнь. Оля смотрела на них с некоторым удивлением: у девочки складывалось впечатление, что баня − это заведение для людей исключительно очень взрослых, почти стариков, а её пустили сюда исключительно в качестве исключения или по недоразумению.

В помещение вошла Маша. Она несла перед собой Олину одежду, выстиранную и выглаженную. Оля ахнула от неожиданности, не зная, что говорить.

— Вот, держи, — добрая женщина положила одежду на стул рядом с девочкой. — И вылезай ты из этого дурацкого колпака! Волосы только пересушишь и испортишь. Кто тебя надоумил?

Дама со смешно сложенными губами оторвалась от журнала.

— Я надоумила. А то выйдет с мокрыми волосами на улицу и простудится.

— Какое простудится? — проворчала Маша. — На улице плюс тридцать. На пляж тоже с собой фен нужно таскать что ли?

Уверенным движением она выключила агрегат и освободила Олю. Дама, как опытная посетительница бани, не стала спорить с персоналом: ничем хорошим бы для неё это не закончилось. Оля поспешно надела чистую одежду и с удовольствием вдохнула запах свежести. Маша рассмеялась густым басом.

— Пойдём, покормим тебя.

Они спустились на первый этаж, по той же лестнице, что и поднимались час назад. На том же месте, возле аквариума, терпеливо дожидался хозяйку Лучик. Но что-то в нём изменилось и Оля не сразу поняла, что именно: верный друг сиял чистотой, шерсть, блестящая и лоснящаяся, оказалась расчёсана даже лучше, чем когда пса расчёсывали дома. Лучик часто дышал, высунув большой язык и выглядел весьма довольным.

— Лучик! — воскликнула Оля в удивлении. — Тебя тоже постирали!

Над её головой захохотала Маша. Из недр кассы ей вторил другой женский смех.

Олю посадили за небольшой столик здесь же, в фойе и поставили перед ней блюдо с бутербродами и кружку с чуть сколотой ручкой, наполненную ароматным чаем. Девочка тут же набросилась на еду и дешёвая колбаса, положенная на батон, накрытая сверху сыром, показались ей самым вкусным угощением. Горячий чай приятно контрастировал с прохладой фойе. Мария с грустной улыбкой смотрела на Олю: как та жадно уплетает бутерброды и вспомнила, что их юная гостья не желала расставаться со своим рюкзаком ни на мгновение. Там точно храниться ровно всё, что дорого девочке в этой жизни. Маша вздохнула, порылась в кармане передника, достала оттуда купюру в тысячу рублей и протянула Оле.

— На, держи.

Бутерброд застыл в руке Оли. Девочка в нерешительности посмотрела на добрую женщину.

— Бери-бери. Считай это компенсацией за порчу волос нашим феном времён Ильича.

Оля взяла купюру, не решаясь поднять глаза.

— Ладно, ты тут кушай спокойно. А мне ещё поработать надо, — Маша помолчала. — Удачи тебе, девочка. Пусть у тебя всё будет хорошо.

На последних словах голос женщины дрогнул, она поцеловала девочку в лоб и ушла в недра городских бань, скрывшись вдали широкого коридора. Они с Лучиком остались вдвоём.

Оля с удовольствием съела бутерброды, почти залпом выпила чай, огненным шаром прокатившийся по пищеводу и посмотрела наружу, через пыльные витрины. Рядом с банями, как мы уже говорили, раскинулся небольшой скверик и прямо напротив входа, ещё в незапамятные времена, установили пару простеньких скамеек без спинок. Всё это заливало полуденное солнце, прижигая, пригибая всё к земле. Но детям неизвестно, что такое зной. Оля, как и все её сверстники, обожала солнце, обожала лето и бежала под горячие лучи при первой же возможности.

Вот и сейчас она приняла решение не дожидаться дядю Ваню в приятной, прохладной, но такой скучной тени помещений городских бань, а выбраться на простор летнего дня.

Солнце придавило её к земле, стоило выйти из тени. Впрочем, такому положению вещей можно только порадоваться, ведь обычно лето на северо-западе России редко бывает по-настоящему жарким. А уж если знойные дни и случаются, то происходит сие радостное событие точно не в первую треть сезона. Оля зажмурилась и на секундочку, с удовольствием, подставила солнцу личико. Где-то рядом носился Лучик. Правда он быстро смекнул, что на такой жаре долго бегать не получится и поспешил спрятаться под растущий возле скамейки куст сирени.

Оля села рядышком, на горячую скамейку и стала ждать. Ждать было весьма приятно: лёгкий ветерок, приносящий толику прохлады, не спеша колыхал ветки лиственниц в скверике, там же, среди листьев, чирикали невидимые отсюда пташки. Глаза девочки были закрыты, она вся отдалась ощущениям происходящего вокруг неё. Где-то далеко смеялись дети, прожужжала тяжело гружёная пчела, и совсем далеко-далеко, на грани слышимости, зашумела бензопила или газонокосилка. Оля представила, как эти ребятишки, коим принадлежит далёкий смех, скоро побегут домой, обедать. А там их будет ждать какой-нибудь суп, столь неуместный своей теплотой в такую жарку. Уж лучше окрошку. Так всегда говаривал Олин папа. Но она сама терпеть не могла окрошку. Причём по отдельности Оля обожала всё, что входит в это блюдо, но вот всё вместе − никак. Наверное всё дело в том, что дети в принципе не любят сложные вкусы, предпочитая вкусы однотипные, хорошо различимые: сладкое, солёное, нейтральное. А вот сложные комбинации, когда всё вперемешку, ими воспринимаются в штыки. И потому многие блюда, которые они готовы будут полюбить в молодости с большой охотой, в детстве вызывают у них искреннее отвращение.

Так, что ещё? Продолжала размышлять Оля, не открывая глаза. Затем, после супа, наверняка дети получат угощение. Сейчас лето, так что это будут фрукты или овощи. Когда они с папой возвращались с прогулки, то всегда заглядывали в небольшой лоточек, торгующий овощами и фруктами, и покупали там что-нибудь вкусненькое. Обычно это был большой и сочный спелый персик. Оля держала его в руке всю дорогу домой и с удовольствием вдыхала его бархатный аромат.

Оля всё возвращалась и возвращалась к воспоминаниям о своей семье и ей становилось всё тоскливее и тоскливее. Сейчас лето. Самое время веселиться, бегать на речку, играть с друзьями и близкими. Но она всего этого лишена. Она сидит на лавочке в незнакомом городе и вскоре отправится в неизвестные дали.

Кроме тоски, в душе росло и беспокойство. Как отреагировала мама на её побег? Не стало ли ей от этого хуже? Ведь родные не смогут вечно от неё скрывать, что дочь находится неизвестно где. Эти мысли никак не шли из головы. А бабушка? Она ведь уже старенькая и ей нельзя сильно волноваться. Папа… У него и так сейчас хватает забот, а тут ещё такое.

Что-то мокрое коснулось её руки, Оля вздрогнула и открыла глаза. Возле неё сидел и лизал ей руку Лучик, преданно заглядывая в глаза. «Ты прав», — подумала Оля. Нельзя сдаваться. Мама умрёт, если они сдадутся, как сдались врачи и остальные. Все поймут её, когда она вернётся. Ух, как они будут ею гордиться! Жаль только, что нельзя их предупредить, что с ней всё хорошо. Ведь стоит только дать о себе знать, как её тут же найдут и отправят домой. Даже слушать ни о чём не станут. Ох, как же она скучает!

Ну ничего. У неё есть дядя Ваня. Неустрашимый, знающий все дороги и согласившийся доставить её прямо на место назначения, где бы оно ни находилось. Так что уже не более, чем через недельку, Оля будет дома, мама поправится и всё будет хорошо. И она даже успеет насладиться летом!

Скрипнула дверь в городских банях и Оля тут же открыла глаза. На крыльце стоял, тяжело отдуваясь и вытирая лоб синим платком, дядя Ваня. Он тут же заметил свою спутницу и весело помахал ей. Иван стал было бодро спускаться по ступенькам, но в какой-то момент чуть не потерял равновесие и не упал, но всё же смог удержаться на ногах и благополучно ступить на бетонную плитку, вымощенную вокруг бань. В глазах появился странный страдальческий блеск.

— Ух, хорошо, — сообщил дядя Ваня, вдохнув полной грудью знойный воздух. — А ещё мне говорят, что баня вредно! Температура высокая, плохо будет. Тьфу! Да разве без бани − это жизнь?

Оля с готовностью кивнула. Она тоже прониклась искренней любовью к этому заведению и твёрдо решила, что как только вернётся домой и мама выздоровеет, тут же попросит папу сделать у них в семье новую традицию: ходить каждую неделю в городскую баню. Она уже специально узнала у Маши, что такие бани есть в любом городе, а значит, и в её родном городе тоже.

Иван расхохотался, увидав энергичные кивки девочки, столь сильно полюбившей баню.

— Так что без бани и сауны никуда, что бы там врачи не говорили.

— А что такое сауна? — спросила Оля, пропустив мимо ушей фразу про врачей.

— Сауна? Ну, это такая неправильная баня. Ладно, пойдём, что ли? Заберём наш грузовичок.

Иван поманил друзей и уверенно зашагал обратно, в направлении промышленной зоны.

— Нам ехать-то совсем чуть-чуть осталось, — добавил он. — Сдадим груз и уже налегке, на всех парах, поедем за этим твоим волшебником.

Оля заметно взбодрилась, услышав план на ближайшее будущее, которое теперь представлялось ей исключительно в радужном свете. Чего нельзя было сказать о дяде Ване: тот совсем не выглядел бодрым или отдохнувшим после бани. Иван Александрович имел вид скорее измождённый. И Оля наконец это заметила.

— Ерунда, — отмахнулся дядя Ваня. — Это всё дурацкая жара. Сейчас самое пекло. Пару часов пройдёт и всё кругом будет не такое раскалённое. Нам бы до грузовичка нашего дойти. Там у нас с тобой кондиционер есть, там нам любая жара − по барабану.

Он чуть пошатнулся, но сделал вид, что сделал это нарочно, чтобы повеселить девочку. И это сработало: Оля повеселела, видя натянутую улыбку на лице дяди Вани.

Жилые постройки остались позади, они вновь шли вдоль массивного бетонного забора по совершенно пустой улице.

— А почему мы не поехали на грузовике прямо к бане? — спросила Оля. — Тебе бы тогда не пришлось тащиться по жаре.

— Так, ну во-первых, я не тащусь, а гордо шествую, понимаешь? — беззлобно поправил девочку дядя Ваня. — А во-вторых, большим грузовикам запрещено заезжать в города.

— Почему?

— Потому что они слишком тяжёлые и быстро разобьют асфальт на всех городских дорогах. Да и не развернуться здесь будет, если всем грузовикам приспичит приехать в город.

— Но за городом же тоже асфальт! Он разве не испортится от грузовиков?

— За городом, на трассах, асфальт покрепче будет, — ответил дядя Ваня и о чём-то задумался. — По крайней мере, должен быть покрепче, да.

За рассуждениями о толщине асфальтового покрытия и жадности отдельно взятых чиновников, они дошли до логистической базы, на стоянке которой запекался на солнце их грузовик. Страшно представить, какая температура сейчас была в кабине.

Дядя Ваня остановился возле контрольно-пропускного пункта и взглянул на Олю.

— Так, малышка, в кабине сейчас то же, что и в печке. Поэтому посиди-ка ты здесь, — он указал на скромную скамеечку возле будки охраны. — И подожди меня. Я чуть проветрю, включу «кондей» и, когда буду выезжать со стоянки, вы с Лучиком ко мне заберётесь. Лады?

Оля с готовностью кивнула. У неё в семье была машина и она прекрасно знала, что такое автомобиль, простоявший весь день летом на солнце. Девочка уселась на скамейку, пристроившись в тени высокого бетонного забора. Лучик вертелся рядом, подскакивал, фыркал и всячески привлекал к себе внимание: что-то его беспокоило. Как и все умные собаки, он обладал недюжим чутьём, значительно более сильным, чем чутьё двуногих хозяев.

Из будки вышел высокий охранник с пышными седыми усами и в старомодной фуражечке. В руке у него была банка газировки. Охранник взглянул на девочку, затем взял банку двумя руками. Послышалось характерное шипение и лёгкий треск, после чего мужчина протянул сладкий напиток Оле.

— На. А то в такую жару и запечься недолго.

Баночка приятно холодила детскую ладошку. Оля делала глоток, закрывала глаза и с наслаждением ощущала, как холодная жидкость, словно кусочек льда, медленно катится по пищеводу, затем разливается где-то в животе приятным ощущением прохлады, растекаясь по всему телу. В этот момент девочке было так хорошо, что она с удовольствием просидела бы так до самого вечера. Она представила, как, наверное, хорошо выглядит это небо над головой, окрашенное в закатные тома и чтобы слышны были только синички, весело перекликающиеся над головой. Из будки охранника доносилась лёгкая музыка. Радиоприёмник, наверное.

Лучик всё никак не мог успокоиться и уже не только фыркал, но и начал робко гавкать. И с каждой минутой делал это всё настойчивее. Оля не без недовольства открыла глаза.

— Лучик, да что с тобой?!

Тот лишь фыркнул и мотнул головой. Оля подумала, что дяде Ваня давно пора подъехать к ней и она быстро отыскала взглядом грузовик, одинокой горой возвышающийся на парковке.

Иван сидел в кабине понурив голову. Как будто уснул или что-то искал в телефоне. Вдруг он резко встрепенулся, хотя скорее вздрогнул всем телом, неверным движением открыл дверцу и выпал наружу, ударившись о горячий асфальт.

Сразу несколько человек вскрикнуло и бросилось от грузового терминала к неподвижному телу. Усатый охранник бросился туда же, позабыв про свой пост. Сама Оля, в каком-то жутком оцепенении, неотрывно смотрела на неподвижного дядю Ваню, распластавшегося на асфальте. Переход от безмятежности и холодной газировки к тому, что происходило сейчас, оказался настолько резким, что она не знала, что думать. И потому в голове зияла полнейшая пустота.

Люди обступили неподвижное тело. Кто-то крикнул что нужно вызвать скорую. Другой схватился за смартфон. Ивану подложили под голову свёрнутую рубашку. Охранник с усилием, ритмично нажимал ему на грудь, упёршись в неё руками.

— Да бесполезно, — сообщил кто-то громко. — Готов уже. Из-за жары наверно. Сердце не выдержало.

Охранник оставил безуспешные попытки реанимировать Ивана и бессильно опустился рядом с ним на колени. Он проверил пульс, приложив два пальца к шее покойного и лишь покачал головой.

Оля пятилась, не сводя глаз с тела своего друга, которое уже было не разглядеть из-за собравшейся вокруг толпы работничков терминала. Она всё пятилась и пятилась, шлагбаум и будка охраны остались позади. Наконец, она повернулась и побежала по пустынной дороге. В голове по-прежнему не было ни одной мысли. Лучик следовал за ней по пятам и лишь поскуливал. Из рюкзака доносились тяжёлые вздохи Тузи.

Ей навстречу проехала, визжа сиреной, машина скорой помощи.

И вот здесь Оля не выдержала и слёзы полились ручьём из ясных глаз. Она бежала, не разбирая дороги. Всё застилала мутная пелена. Оля ревела, кричала и сама не понимала, что она кричит. Ей было страшно и больно. И очень обидно. Потому что она чувствовала невероятную несправедливость. Оле было бесконечно жалко доброго и такого хорошего дядю Ваню. И она ничего не могла с этим поделать. Ничего.

15. Город N.

Оля бежала всё медленнее и медленнее. Слёзы кончились, крики превратились лишь в короткие вздохи, потому что на крик уже не хватало сил. Осталась лишь звенящая пустота в душе. Оттуда вырвали что-то важное, что-то светлое. То, что уже никогда туда не вернётся. Нет волшебников, умеющих воскрешать мёртвых.

Промышленная зона давно осталась позади. Оля брела через дворы обшарпанных пятиэтажек, не разбирая дороги. В голову упорно лезли воспоминания о дяде Ване. Как он был единственным, кто остановился подвезти её. Как он смеялся. Каким он был неустрашимым и умным. И как всё это осталось позади всего за одно мгновение. Подумать только: он шёл к этому дню всю свою жизнь. Был когда-то смешным мальчишкой с ясными глазами. Мечтал, любил, ненавидел. Строил планы, разочаровывался, находил в себе силы. Дружил, дышал, мечтал. Планировал. И всё это, вся вереница бесконечных событий, целая Вселенная, закончилась вот так. Просто. В один жаркий солнечный день, на безымянной парковке в провинциальном городе, умерла Вселенная под именем Иван Александрович.

Оля устало опустилась на ближайшую скамейку, устроившись под старой берёзой, отбрасывающей вожделенную тень. Вокруг было тихо и безлюдно: дело медленно шло к вечеру и мало нашлось желающих, готовых выбраться на улицу в такую жару.

Вместе с опустошением к Оле стала возвращаться и трезвость рассудка. Теперь, когда дяди Вани больше нет, она вновь была предоставлена сама себе. Но в этот раз дела обстояли много хуже, чем раньше: она даже не знала, где сейчас находится. Когда они въезжали в этот город, Оля спала и теперь понятия не имеет, что это за места.

Стоило начать с начала. Выяснить, как называется город. И потом опять выстроить маршрут по своей бумажной карте. На глаза вновь стали наворачиваться слёзы. Ну почему же у неё ничего не получается?! Каждая её попытка заканчивается сокрушительным провалом. И с каждым разом провал становился всё тяжелее. Оля с ужасом думала о том, что хочет домой. Что хочет вернуться к маме и папе не смотря ни на что. Ей было бесконечно жалко маму, потому что она чувствовала в её болезни страшную несправедливость. Точно такую же, как и в смерти дяди Вани.

До её ушей донеслось странное мерное шорканье ног по песчаной дорожке, возле которой сидела Оля на скамейке. Звук был немного необычный, поскольку промежуток между каждым шагом был настолько коротким, что можно было подумать, будто это не шаги, а резкие взмахи метлы излишне усердного дворника.

По песчаной дорожке, в направлении Оли шла женщина, аккуратно поддерживая за локоть девочку-подростка лет четырнадцати. Девочке каждый шаг давался с видимым, большим трудом, она шла вразвалку, неестественно выворачивая коленные суставы и ступни, сосредоточенно глядя себе под ноги, тщательно выбирая место под каждый следующий шаг. Она выглядела совершенно спокойной, а вот женщина казалась обеспокоенной: губы сжаты в тонкую линию, а в глазах затаилось плохо скрываемое страдание.

Пара шла медленно и Оля украдкой рассматривала девочку-инвалида: она была очень складная, одетая в модные шорты и топик. Приятные, правильные черты лица частично скрывали прямые светлые волосы, ниспадающие со лба. Затруднения с ходьбой не вызывали дискомфорта на красивом лице, потому что дело это было для девочки совершенно привычным. Как для нас с вами выпить с утра чашку кофе.

Женщина подняла голову и с тревогой посмотрела на солнце, проглядывающее сквозь листву деревьев.

— Не стоило нам вылезать на улицу в такую жару. Лучше было бы дождаться вечера, чтобы прогуляться, раз уж утром у нас с тобой не получилось.

— Вечером мне опять может стать хуже, — спокойно отвечала девочка, не отрывая сосредоточенного взгляда от дорожки перед собой. — И тогда не получится погулять точно так же, как не получилось утром.

Когда мама с дочерью подошли ближе, Оля поспешно опустила глаза и упёрла взгляд в дорожку перед собой, стесняясь рассматривать инвалида. Спустя минуту в поле её зрения попали две пары ног: худенькие ножки в новеньких кедах и женские − в босоножках.

Обе пары ног замерли и Оля испуганно отвела взгляд даже от них.

— Что такое? — услышала Оля у себя над головой взволнованный женский голос.

— Подожди, мама.

Лучик тихонечко гавкнул и вильнул хвостом в качестве приветствия. Как и всегда, он видел в незнакомцах прежде всего хорошее и мечтал дружить со всем миром.

— Какая милая собачка, — произнёс женский голос над головой. — Можно погладить?

— Да, — выдавила из себя Оля.

— Подожди, мама, — повторила подросток, но уже настойчивее. — Разве ты не видишь? Этой девочке плохо.

— Этой девочке плохо? — горько усмехнулась женщина.

Дочь не обратила на это никакого внимания. Она относилась к своему недугу совершенно по-другому, не так, как к нему относилась её мама.

— Да, именной этой девочке плохо. Ей некуда пойти.

Оля вздрогнула.

— Она здесь сидит, совсем одна, — девочка чуть повысила голос. — Меня зовут Катя. А тебя?

Катя попыталась встать ровно, но лишь тихонько охнула и вновь опёрлась на руку матери. Та, в свою очередь, вздохнула и с беспокойством посматривала на полуденное солнце. Но отказать любимой дочери мама оказалась не в состоянии и потому вынуждена была тоже поинтересоваться судьбой тихой девочки, одиноко сидящей на скамейке с высохшими дорожками слёз, оставшимися под глазами.

— Да, как тебя как зовут? — как можно более дружелюбно спросила женщина. — Что у тебя случилось? Почему ты сидишь здесь совсем одна?

Оля вновь лишь на мгновение подняла на них глаза. Она совершенно не готова была рассказывать, что у неё случилось. Да и с какого момента, собственно, рассказывать? Сейчас, сидя на этой скамейке, в её разуме не было ни одной подготовленной легенды, не то, чтобы правдоподобной, а хоть какой-нибудь. Кроме прочего, Олю настолько опустошила смерть дяди Вани, что у неё не оставалось ни сил, ни желания что-либо придумывать. Очевидно, что её путешествие подходит к концу. Рассказать всё незнакомой взрослой женщине − это всё равно, что самой прийти в полицию и попросить полицейских отправить её домой. Олина попытка спасти маму закончилась полным провалом, в этом уже можно не сомневаться.

Лучик подошёл к девочке-подростку и лизнул ей руку. Та удивлённо посмотрела на него, словно впервые видела настоящую собаку. Лучик понял, что акт дружелюбия действует так, как было задумано и продолжил лизать маленькую ладошку.

— Не бойся, — сказала Катя. — Расскажи нам, что случилось.

— У меня умер дедушка, — наконец, ответила Оля. — Сегодня. Дедушка должен был отвезти меня в Екатеринбург, а теперь, когда его нет, я не знаю, как туда попасть и что мне делать.

Её голос дрогнул, а к горлу вновь подступили слёзы и начали душить. Катя охнула, а вот женщина нахмурилась.

— А где умер дедушка? Его же должны были отвезти в больницу! А почему не забрали тебя? У тебя здесь больше никого нет? А телефон? Почему ты не можешь позвонить родным? У тебя что − никого больше нет?

Вопросы сыпались на Олю беспощадным градом. Раньше каждый из них вызывал бы в ней ужас и панику. Теперь же ей было совершенно всё равно.

— Мама, — Катя вновь настойчиво и даже несколько властно прервала женщина. — Пожалуйста, перестань её мучить. Ты же видишь, что ей и так плохо. Ей некуда пойти, а ещё ты тут со своим допросом. Какая же добрая у тебя собачка!

Она рассмеялась, поскольку Лучик продолжал щекотать ей руку и тревога в глазах женщины на секунду ушла, уступив место робкой радости за дочь, которая так редко смеялась. Катя серьёзно посмотрела на свою маму.

— Мы должны ей помочь. Хотя бы на один день. Спрятать от жары, накормить, напоить.

Женщина колебалась. Сказать, что в истории девочки, уместившейся в два предложения, было много странного − это ничего не сказать. Это и историей-то нельзя было назвать. И Катя почувствовала эти колебания.

— К тому же, я очень устала от этой жары и уже хочу домой. Давай не будем здесь задерживаться.

Аргумент сработал лучше любых других. Женщина тут же спохватилась.

— Да-да, конечно, идёмте. Как, говоришь, тебя зовут?

— Оля. А это Лучик.

— Отлично. Меня Лидия Степановна зовут. Лучше просто Лидия или тётя Лида. Идёмте скорее с жары, идёмте.

Катя подмигнула Оле так, чтобы не видела мама. И та слабо улыбнулась.

Как оказалось, идти им предстояло буквально в соседний дом, но шли они туда более десяти минут. Катя не могла идти быстро. Её мама привычно шла рядом, лишь бросая быстрые взгляды на детей, пробегающих по двору. При этом в глазах её мелькало странное выражение: что-то среднее между завистью и злостью.

Наконец, они вошли в прохладу старого подъезда. Лидия с облегчением выдохнула: жара немало её беспокоила, а Катя лишь взглянула на неё с укором, что та беспокоилась из-за такой мелочи.

Ещё пять минут занял подъём на третий этаж. Оля всё следила, как Катя странно ставит ноги и почему-то горестные мысли о дяди Ване, которые, как ей казалось, остались с ней навсегда, вдруг стали куда-то исчезать. В голове мелькнула какая-то страшная, но спасительная мысль. Сначала она показалась Оле такой жуткой, что её разум отказался её воспринимать. Но девочка оказалась настойчива и смогла выудить её из чертог разума. Мысль заключалась в следующем: дядя Ваня больше не испытывает боли. Он отправился туда, где нет страданий, страхов, предательства. А прямо сейчас, перед Олей, сосредоточенно вдыхая воздух, с трудом преодолевала очередную ступеньку, шла девочка-инвалид, которая будет испытывать боль каждый день, до самой своей смерти и ничто не сможет этого изменить.

Лидия удостоверилась, что дочка стоит крепко и отперла входную дверь. Катя повернула к Оле улыбающееся лицо. Путь домой точно дался ей нелегко, но на лице играла улыбка. Такие подъёмы − часть её будничной рутины и они были платой за то, чтобы выйти из дома и подышать свежим воздухом, посмотреть на мир вокруг не на картинках, а вживую.

Войдя в квартиру, Оля тут же поняла, почему для Кати так важен свежий воздух и почему она готова пойти на многое ради него: в нос ударил устойчивый запах лекарств, какой обычно стоит тяжёлым духом в больницах и, как ни проветривай, он не выветриться из них ни за что на свете.

Такой же запах последние недели стоял в маминой спальне. Оля каждый раз морщила носик, заходя к ней в комнату, а мама лишь слабо смеялась: она настолько привыкла к этому запаху, что уже не замечала его, говорила она. А папа ворчал, что как только мама выздоровеет, он сожжёт всю обстановку спальни к чёртовой матери, лишь бы избавиться от этого запаха.

Лидия тут же принесла мокрую тряпочку и стала вытирать Лучику лапы. Тот, как воспитанный малый, терпел. Катя смогла сама разуться и повернулась к замершей у двери Оли.

— Идём, я покажу тебе свою комнату.

Лидия тут же застыла с тряпкой в одной руке и лапой Лучика − в другой.

— Всё в порядке, мама, я хорошо себя чувствую. Приготовишь ужин, ладно? Спасибо.

Девочки ушли в комнату. Оля мельком смотрела по сторонам: по обстановке можно было сказать, что семья жила небогато, но сносно. Но комната Кати сильно отличалась по убранству от остальной квартиры.

Здесь была установлена дорогая медицинская кровать. Одна из тех, где можно менять уровень наклона, быстро перемещать её, поднимать уровень ног, чтобы не было застоя крови и многое другое. Над кроватью установили перекладину, схватившись за которую лежащий человек мог встать без сторонней помощи, если его мучают боли в спине. Позади кровати был установлен медицинский монитор, позволяющий следить за пульсом, уровнем кислорода в крови и другими основными параметрами. Видимо, оборудование поставили «на всякий случай», поскольку монитор был отключён, а провода смотаны в аккуратный клубок. Напротив кровати, на стене, висел дорогущий большой телевизор, а под ним − игровая консоль последнего поколения. Видно, что эта комната обставлялась техникой в ущерб всему остальному дому. В комнате царил полумрак из-за закрытых штор, чтобы сюда не проникал полуденный зной. Еле слышно гудел кондиционер.

— Располагайся, — как можно небрежнее сказала Катя и села на свою медицинскую кровать.

Оля присела на краешек красного дивана, в другом углу комнаты. Рядом, на стуле, было сложено постельное бельё: кто-то часто ночует на этом диване. Катя поймала взгляд Оли, с сочувствием оглядывающей стоявшие в углу костыли и инвалидное кресло.

— Пожалуйста, только не начинай меня жалеть. Мне для этого хватает мамы.

Дверь в комнату открылась и в проём заглянула Лидия. Вместе с ней в помещение хлынул запах жареного лука и шкворчание чего-то, поджариваемого на сковороде. В комнату тут же прошмыгнул Лучик и бросился к Кате. Он прекрасно знал, что хозяйка не будет его ревновать. А ещё пёс, как и все животные, понимал, кому его поддержка и ласка сейчас нужнее.

— Как у вас дела? — спросила Лидия, плохо скрывая тревогу. — Нужно что-нибудь? Как ты себя чувствуешь, доченька?

— Нормально, — вздохнула Катя и в подтверждение слабо улыбнулась. — Спасибо.

— Просто на улице ты сказала, что плохо себя чувствуешь…

— Я так не говорила, — терпеливо ответила Катя. — Пожалуйста, мам. У меня так редко кто-то бывает. Дай нам поговорить.

Дверь тут же закрылась. Ещё мгновение Катя сверлила её взглядом, затем плечи её чуть опустились и она заметно расслабилась.

— Ты маму извини, пожалуйста. Она бывает… очень настойчива, со своей заботой. Настолько, что забывает, что я человек, а не домашний цветок в горшке.

Лучик тыкался носом в ладони девочки и так неистово вилял хвостом, что тот рисковал оторваться от хозяина.

— Она о тебе заботиться, — ответила Оля и ещё раз обвела глазами комнату. — Тебе ведь нужно много заботы.

Катя отмахнулась, покачнувшись на кровати.

— Пожалуйста, не надо. Мама вечно старается меня опекать, и днём, и ночью. А жить-то мне когда, если меня только постоянно опекают? Она меня любит, знаю, но я только и слышу причитания, как мне всё тяжело делать. А если не эти причитания, я даже забываю, что болею, понимаешь? Я-то привыкла. Я-то другой жизни не видела. Поэтому и нужно радоваться каждому моменту, пока он есть. Сегодня боль не такая сильная и получилось встать с кровати − хорошо! Даже получилось погулять. Да ещё и повезло: сегодня вон какое солнце! А завтра… Неизвестно, что завтра будет. Так что надо радоваться сегодня.

Катя наклонилась к Лучику и с удовольствием потрепала его за ушами. Тот так и млел в руках девочки. Оля смотрела, как она неловко сидит на кровати, но, несмотря на боль, не может отказать себе в удовольствии погладить собаку. В душе росло какое-то чувство. И Оля не сразу поняла, какое именно. Это был стыд. Да, стыд за то, что с ней самой всё хорошо. Оле было стыдно, что она позволяла себе злиться из-за плохой погоды или ссоры с родителями. Сейчас она отчётливо понимала, что любые её трудности − временные. Что завтра в любом случае будет новый день. И Оля в любой момент может встать и просто побежать. Куда глаза глядят.

— А что в этом плохого? — вдруг спросила Катя, словно читала её мысли. — Другие не виноваты, что они здоровы, а я нет. Что, теперь их проклинать за это? А вот мама почему-то так иногда думает. И этим делает себе очень плохо.

Дверь вновь открылась и в комнату снова заглянула Лидия: справиться о самочувствии дочки. Она сама прекрасно понимала, что Катя, скорее всего, придумала эту историю, что устала на жаре, но, привыкнув к вечной тревоге, в которой женщина всегда прибывала, Лидия Степановна не могла игнорировать ни один из сигналов, даже заведомо ложный.

Как только дверь закрылась, Катя кивнула Оле: «Что я тебе говорила?» и рассмеялась. Оля тоже не могла сдержать улыбки. Весь этот антураж больницы, навевающий тоску, был совершенно бессилен перед улыбкой Кати.

Вечерело, когда Лидия позвала девочек ужинать. Лучик уже свыкся, что свою любимую миску он увидит ещё нескоро и потому придётся довольствоваться обычными людскими тарелками, да ещё и с их едой! Поначалу ему тяжело пришлось без специализированного корма, хотя виду Лучик не подавал, но теперь понял, что еда, что кушает его хозяйка, не так уж дурна.

Оля смотрела в тарелку с тефтелями и картофельным пюре. Её любимая домашняя еда осталась в каком-то настолько далёком прошлом, что с высоты сегодняшнего дня выглядела эфемерным сном. Она помнила, как выглядела её любимая еда, но совершенно не помнила её вкуса. В столь юном возрасте, Оля стала воспринимать пищу исключительно как источник энергии для дальнейшего путешествия. Чревоугодие ей стало совершенно чуждо.

Лидия сидела как будто бы прямо и вела непринуждённую беседу с их гостьей, но то и дело косила глаза на Катю, лениво ковыряющую лист салата в тарелке.

— Так куда ты всё-таки едешь, Оля? — Лидия вновь на секунду отвлеклась от наблюдения за дочерью. — Ты, кажется, говорила, в Екатеринбург?

— Да-а-а, — протянула Оля. За всеми этими разговорами с Катей она так и не успела придумать ничего вразумительного.

— Хм, ясно. А что там, в Екатеринбурге? Там кто-то из твоих близких, да? Далеко же забралась от тех краёв! Как же так получилось? И что ты теперь будешь делать, после несчастья с дедушкой?

Катя отвлеклась от истыканного вилкой листа салата.

— Мамочка, ну оставь ты её уже в покое! Неужели это так важно? Сегодня она у нас в гостях. Сегодня всё хорошо. А так уж ли важно остальное?

Лидия осеклась и замолчала на полуслове. Действительно, мелькнуло у неё в голове. Сегодня Катя впервые за долгое время оживилась. И этот пёс доставляет её несказанную радость. Надо будет собраться с духом и завести наконец собаку. Это хорошая идея. А насчёт этой Оли… Может, это правда не так уж и важно? Дочь счастлива, улыбается. А это происходит, прямо скажем, нечасто. И, раз уж такое случилось благодаря этой странной девочке, то пусть так и будет.

Катя вдруг охнула, зажмурилась и обеими руками вцепилась в стул. Лидия мгновенно и привычно подскочила к ней. Оля тоже выскочила из-за стола, не зная, что делать.

— Что такое? Стало хуже?

Девочка энергично закивала, не открывая глаза. Всё её тело словно свела судорога, превратив в неподвижного истукана, сотканного из упругих жгутов. И на любую попытку ослабить их они отзывались жгучей болью, яркой вспышкой, взрывающейся в мозгу.

— Катюшенька, девочка моя, пойдём, я тебя уложу. Может, кресло?

— Нет! — сдавленно вскрикнула Катя. — Только не кресло!

Лидия вздохнула. Упрямство дочери, её нежелание пользоваться инвалидным креслом было очевидным, но приобрели они его не просто так: как раз для таких вот приступов.

Она увела дочку, всю превратившуюся в судорогу и боль, поддерживая бедную девочку за плечи. Заняло это немало времени, потому что каждый шаг был длиной не больше десяти миллиметров. Оля смотрела им вслед, как они скрываются в темноте коридора и думала: может ли она представить всю эту боль? Она не могла даже вообразить то, что испытывала сейчас её новая подруга. Оля сделала несколько шагов по кухне, не зная, что делать дальше: идти за ними или это будет бестактно и лучше остаться здесь? Кстати, сейчас, наверное, лучший момент, чтобы сбежать из этого дома, от излишнего внимания Лидии и её вопросов. Оля взглянула на ранние сумерки за окном. А куда сейчас бежать, на ночь глядя? Да и, откровенно говоря, ей совершенно не хотелось бросать Катю и её маму сейчас, в таком положении.

Прошло полчаса прежде, чем в кухню вернулась Лидия. Она осунулась, а впавшие глубоко глаза едва заметно блестели. Мама Кати плакала часто и много, и потому слёз у неё теперь было немного. Она прошла к окну и опёрлась на подоконник. Оля следила за ней, сидя на стуле и зажав ладони между колен.

— И так почти каждый вечер, — мрачно сказала Лидия, глядя куда-то во двор. — Каждый вечер у меня слёзы. Каждый раз я молюсь, что сегодня плохо не будет. И так иногда и происходит. Ты не представляешь, как я тогда рада! Я ловлю каждое её движение, каждый взгляд, пытаясь заметить затаившуюся боль. Пытаюсь понять, а не терпит ли она, чтобы не пугать меня? Или стараюсь увидеть боль в самом её зародыше, пока она не расползлась по всему бедному телу моей доченьки.

Оля опустила глаза. Она не знала, что нужно говорить в такие моменты. Да наверное никто в мире не знает, что нужно говорить, когда слышишь такое. Лучик как будто бы вздохнул и накрыл глаза лапой.

— Я часто думаю, — задумчиво продолжила Лидия. — За что ей это? Что такого могла сделать маленькая девочка, чтобы заслужить столько боли и страдания? Когда мы гуляем, то есть, когда у нас получается погулять, я вижу счастливых ребятишек, бегающих по двору. Или когда они лепят снеговика. Или прыгают под весенним дождём. И знаешь что я думаю при этом?

Лидия отвернулась от окна и взглянула на неё полными скорби глазами.

— Я думаю, что моя девочка никогда так не сможет. Никогда, понимаешь? Она никогда не выздоровеет. Для нас с тобой утром встать с кровати − дело обычное и простое. Мы не задумываемся, как это происходит. Просто встаём и всё. А для Кати это целое испытание. Несмотря на боль, она встаёт. Да, иногда она чувствует себя настолько плохо, что встать не может, но обычно она всё же находит в себе силы. И улыбается. И смеётся. Я не представляю, как она находит силы смеяться, когда все вокруг могут жить без боли. Не представляю, — прошептала Лидия и вновь отвернулась к окну, чтобы девочка не видела её новых слёз.

Оля зашевелилась на стуле.

— Могло быть и хуже, — робко сказала она. — Знаете, есть люди, которые вообще не могут встать с постели. Не только в плохой день, а вообще ни в какой не могут. Есть дома, где любовь не живёт, хотя все там здоровы. А ещё есть такие дома, и я сама их видела, где не живёт счастье. Потому что там его не видят из-за денег и забот.

Лидия промолчала. Только пристально и странно посмотрела на свою гостью.

— Мама! — донеслось из детской.

Лидия тут же бросилась на зов. Оля и Лучик пошли следом, осторожно заглянув в детскую комнату.

Катя сидела на кровати, опираясь на поднятую подушку. Мама успела её переодеть в пижаму со смешными ленивцами. Лидия сидела на краешке кровати дочери и держала её за руку, привычно и участливо заглядывая в глаза. Катя смотрела живо, но движения всё ещё были очень аккуратными: как будто она в любую секунду ждала возвращения боли. На щёки медленно возвращался слабый румянец. Катя улыбнулась, увидев подругу, стоявшую в дверях.

— Мама, так можно Оля останется у нас на ночь?

Лидия растерялась.

— Катенька, доченька, но её же наверняка ждут дома! Она и так столько времени у нас провела. И ей ещё ни разу никто не звонил за это время.

Женщина осеклась и долгим взглядом посмотрела на Олю. В её глазах мелькнуло какое-то понимание. Лидии даже стало немного стыдно, что она не подумала об этом раньше. Катя положила свою тонкую ручку поверх руки матери.

— Пожалуйста, мама, пусть она сегодня останется у нас. Не спрашивай её о том, куда она идёт и зачем. Ты всё не поймёшь. И я не пойму.

С секунду Лидия молчала. Она так привыкла, что мир состоит только из боли и улыбок её дочери, из этой комнаты с медицинской кроватью и редких прогулок, что перестала замечать что-либо ещё. Но, на поверку, вокруг много и другой, чужой боли. И других страданий. Если человек твёрдо стоит на своих ногах, ещё не значит, что у него всё хорошо. Лидия стала забывать эту простую истину. Или же просто не замечала её, потому что перед её глазами всегда стояла мрачным чудовищем болезнь дочери.

— Ну как я могу отказать? — Лидия улыбнулась. — Конечно, пусть остаётся. Пойду поищу какую-нибудь лежанку для Лучика. Тебе не надо на ночь в туалет, дружочек?

Лучик гордо мотнул головой и подошёл к Кате, чтобы та могла потрепать его. А Оля так и осталась стоять посреди комнаты. Ей надо бы радоваться: на сегодняшний день у неё есть ночлег и, кажется, домой её отправлять пока никто не собирается. Но на радость у неё просто не осталось сил: смерть дяди Вани, полная неизвестность впереди и безнадёжно больная девочка, улыбающаяся через силу. Оля не имела права радоваться.

Катя словно почувствовала нездоровый стыд своей подруги.

— Да прекращай ты грустить! Завтра будет день, тогда и подумаешь, что делать дальше. Сейчас же ты не можешь ничего поделать с этим, верно?

Оля кивнула. А Катя взяла пульт и включила телевизор. Комната озарилась голубоватым свечением экрана. Показывали мультфильм про неутомимых четырёх пингвинов, живущих в Нью-Йоркском зоопарке и всегда готовых к приключениям.

Спустя минуту они уже вместе сидели на кровати и смеялись над пингвинами. Катя выудила со специальной полки над кроватью стопку молодёжных журналов и кипу дисков для игровой консоли: предстояло выбрать, во что они будут играть сегодня ночью.

В комнату тихонько вошла Лидия и положила на пол старенький халат. Лучика не надо было просить: он тут же всё понял и свернулся на халате калачиком, лишь изредка, одним глазом, поглядывая на девочек, чтобы убедиться, что с ними всё хорошо. Лидия же, стараясь действовать совершенно бесшумно, разложила и застелила диван. Попутно она наблюдала за девочками: Катя заливалась звонким смехом, запрокидывая голову, словно и не было никакого приступа какой-то час назад. Лидия не раз слышала от докторов, что положительные эмоции важны, особенно для тех, кто никогда не сможет избавиться от боли полностью. «Может быть, вся эта опека действительно лишняя?» — мелькнуло у неё в голове. В конце концов, ведь дочери нужно жить. Да, жизнь оказалась к ней несправедлива, но с этим уже ничего не поделаешь. А эта странная девочка, говорившая на кухне такие взрослые и, чего уж греха таить, правильные вещи, сделала за сегодняшний день для Кати больше, чем смогла сделать сама Лидия за последние месяцы вкупе с докторами. Признавать это было очень тяжело, но крайне важно. Женщина вышла и тихонько закрыла за собой дверь.

Неизвестно, кому этот вечер принёс больше удовольствия. Одно можно сказать наверняка: обеим девочкам это было необходимо. Они смеялись, болтали о ерунде, смотрели дурацкие мультики и играли во всё подряд, что только было в домашней коллекции консольных игр. Обеим нужна была такая отдушина. Обе не хотели думать о том, что будет завтра. В какой-то момент, Катя окончательно расслабилась и пришла в себя.

— Ух, как же здорово сегодня, да? Даже жалко, что день уже закончился.

Она в сердцах обняла подругу. От Кати пахло лекарствами и цветами. Оля крепко прижала к себе девочку, словно могла передать ей часть своих сил, часть своего здоровья. Она представила, зажмурив глаза, как золотистые лучи чистой энергии перетекают от неё к Кате, наполняя её жизнью, здоровьем, светом.

А в другой комнате, привычно слушая детскую комнату через радионяню, сидела Лидия и улыбалась электронному устройству сквозь слёзы. Изредка её дочь, особенно в «плохие» дни, размышляла о том, что она не понимает, как здоровые люди могут быть несчастны: ведь они могут встать в любой момент и пойти куда только захотят. И зачем вообще в мире нужны машины? Ведь это так здорово: ходить пешком и глазеть по сторонам, а не себе под ноги, выискивая место под следующий шаг. Все эти счастливцы, шагающие по Земле каждый день, знать не знали о своём счастье.

Но сегодня дочь сама была счастлива. Искренне и беззаботно.

— И всё же эта Оля права, — прошептала женщина, прерывисто вздыхая из-за слёз. — Можно быть несчастным и при этом здоровым. И радоваться сквозь нестерпимую боль.

Катя стала клевать носом. То ли виноваты были в лекарства, то ли она не привыкла ложиться так поздно. А может, дело в переизбытке эмоций за день. Так или иначе, девочка уже практически спала, когда Оля аккуратно выудила у неё из рук геймпад. Катя вздрогнула, на мгновение открыла глаза, с благодарностью взглянула на подругу и, укутавшись в одеяло, мгновенно уснула.

Лучик уже вовсю похрапывал на халате, который он нашёл весьма удобным: не его домашняя лежанка, конечно, но, в условиях похода, в которым они с хозяйкой сейчас пребывали, было вполне комфортно. Конечно, зря он отказался от вечерней прогулки, но никого не хотелось стеснять, так что придётся терпеть до утра. Впрочем, не в первой.

Оля же выключила телевизор и тихонько улеглась на расстеленный диван, поглядывая оттуда на Катю. Пару раз та привставала, чтобы убедиться, что Оля никуда не делась и, увидев её на диване, тут же расслаблялась и вновь засыпала.

Возле изголовья дивана кто-то зашевелился. Её походных рюкзак раскрылся и оттуда выбрался Тузя. Он осмотрелся вокруг себя и, убедившись в безопасности обстановки, вылез наружу, подошёл к спящей Кате и с минуту внимательно смотрел на неё. Оля следила за ним, затаив дыхание, не зная, чего ожидать. Наконец, Тузя решил, что увидел достаточно, вернулся к своему рюкзаку и уселся на него.

— Жалко её, — участливо шепнула Оля, кивнув на спящую Катю.

— Это ещё почему? — спросил Тузя.

— Как это «почему»? — растерялась Оля. — Она же болеет. И всегда будет болеть. Ей больно.

Тузя хмыкнул.

— Ну и что? Зато она счастлива. Она-то своей боли не замечает. Нет, замечает, конечно, но думает о ней не так, как ты. Катя выросла с этой болью, понимаешь? Для неё боль − часть этого мира, как солнце или туман по утрам. Другой жизни она не знает. Да, это правда: многие в её положении начинают завидовать другим, сравнивать себя с ними и проводят всю жизнь в горе. Потому что они ничего не могут с этим поделать. Они могут только решить, как относиться к миру вокруг себя и к той несправедливости, которая в нём есть.

Тузя устроился поудобнее на рюкзаке. Лучик приоткрыл один глаз и с неудовольствием посмотрел на плюшевого философа: он его недолюбливал и даже однажды слегка его пожевал. Стоит отметить, что оба стараются не вспоминать об этом инциденте.

— А вот кто здесь по-настоящему несчастлив, — продолжал Тузя, делая вид, что не замечает пристального взгляда Лучика. — Так это её мама. Лидия. Вот кого стоит пожалеть. Каждый день она сравнивает свою дочь с другими детьми, хотя это совершенно бессмысленно. Она и не живёт, по большому счёту. У неё нет увлечений, нет друзей. Вся её жизнь состоит из слёз и страха. И Лидия убьёт себя горем, если ничего не сделает с этим. Её задача − делать дочь счастливой, а не жалеть её сутки напролёт. Есть вещи, от нас независящие.

Оля уже дремала, лёжа на диване, но с усилием открыла глаза.

— Вот ты говоришь, что тут ничего не поделаешь и мама Кати должна смириться. А почему тогда ты отправился со мной спасать мою маму? Получается, что мы тоже должны сдаться?

Она не видела его в темноте, но слышала, как Тузя забрался обратно в рюкзак и ещё какое-то время там ворочался. Так и не дождавшись ответа, Оля уснула.

16. Парк аттракционов.

Наутро Оля проснулась первой. Как и большинству из нас, ей было тяжело крепко спать в незнакомых, новых для них местах. Какое-то время девочка просто лежала и смотрела в белый потолок. Новый для неё, незнакомый потолок и думала.

Она думала о том, что будет дальше. И ничего не могла придумать определённого. И потому мысли о будущем не вызывали ничего, кроме тоски.

Сложно сказать, сколько она пролежала в этом, надо сказать, несколько приятном оцепенении прежде, чем услышала шуршание одеяла. Катя повернулась на бок и открыла глаза. Глаза, ещё затуманенные сном, смотрели строго, а тонкие брови то и дело сходились на переносице. Кате было некомфортно и, скорее всего, больно.

Прошло менее тридцати секунд с того момента, как зашуршало Катино одеяло, как в комнату вошла Лидия. Она старалась держаться бодрой и весёлой, но Оля, памятуя ночной разговор с Тузей, заметила тёмные круги у неё под глазами и вымученную улыбку. Лидия подошла к кровати дочери и хотела привычным движением снять одеяло и помочь дочери встать, если сегодня это будет возможно, но в последний момент остановилась и оглянулась на Олю: почему-то она решила, что девочке не стоит на это смотреть. Лучик с мольбой поглядел на хозяйку. Оля спохватилась.

— Тётя Лида, я пойду быстренько выгуляю Лучика, хорошо?

Мама Кати чуть улыбнулась и посмотрела на Олю с благодарностью.

Лучик тянул хозяйку так, что ноги Оли едва касались пола и через считанные минуты они оба были уже на улице. Пёс упорно шёл к первому попавшемуся кустику.

Оля с удовольствием вдохнула утренний свежий воздух. Не то, чтобы в комнате Кати сильно пахло лекарствами, но в сравнении с уличными прохладой и свежестью, воздух в детской действительно был затхлый и полный неприятных медицинских ароматов, преследующих каждого, кто столкнулся с недугом.

По ощущениям, не было ещё и восьми утра. Небо затянуло плотными серыми низкими облаками. Но они не были похожи на дождевые облака: более светлые и ровные, они предвещали пасмурный тёплый летний денёк без зноя, без дождя и без ветра.

Лучик яростно закапывал свои дела, расшвыривая во все стороны обрывки травы. А Оля смотрела в серое небо и думала, что сейчас наверное самый удачный момент, если вздумается сбежать. Вот только рюкзак она с собой не догадалась прихватить. А там Тузя. И деньги. И одежда. Но дело было не только в рюкзаке. Она не могла бросить Катю. Нет, понятное дело, что однажды им придётся расстаться, и произойдёт это очень скоро, скорее всего даже сегодня. Но бросить её вот так, не предупредив… Оля же видела, как горели глаза этой девочки, когда они вместе листали журналы и смотрели мультфильмы ночью. Видела, с какой благодарностью на неё смотрела тётя Лида. У этих двоих совсем никого нет. Они одни во всём мире. Огороженные ото всех и всеми забытые.

Когда они с Лучиком вернулись в квартиру, с кухни уже растекался запах жареного бекона и яичницы. Оттуда же лился звонкий смех Кати. Оля робко вошла на кухню. Возле плиты хлопотала Лидия, а около стены уже стояла полная миска Лучика, к которой пёс незамедлительно проследовал. Женщина заметила вошедшую Олю и стала двигаться по кухне с удвоенной скоростью, на ходу вытирая руки о цветастый передник.

— Оленька, проходи, присаживайся. Сейчас будем кушать.

Катя продолжала смеяться, рассказывая свой сегодняшний сон. Оля украдкой посматривала на неё: в этой жизнерадостной девочке трудно сейчас увидеть ту, вчерашнюю Катю, с трудом переставляющую ноги по песчаной дорожке сквера.

— Хочу сегодня пойти в парк аттракционов! — объявила Катя, когда мама поставила перед ней тарелку с завтраком.

Лидия растерялась.

— Доченька, а ты уверена? Ты, конечно, хорошо себя чувствуешь…

— Ма-а-ам, — протянула Катя, вся подавшись вперёд. — Сегодня нет жары, дождя тоже нету, чувствую я себя хорошо, ты сама сказала. Так что мы точно можем пойти. И Олю возьмём с собой. Оля, ты же составишь мне компанию?

Теперь настал черёд растеряться Оле.

— Да я как-то не думала… Понимаете, мне ехать нужно. Меня же всё-таки ждут.

Она подняла глаза и столкнулась со взглядом Лидии, полным мольбы и надежды. Тогда Оля посмотрела на Катю и увидела тот же взгляд. Для них обеих странная девочка с весёлым псом стала настоящим светом в самую тёмную ночь: она помогла им вспомнить, что они не одни. Что кроме боли и страданий, кроме душной комнаты и лекарств, есть ещё целый мир вокруг. Нужно только протянуть руку. Нужно только не бояться его, открыться ему и тогда найдётся повод для утренней улыбки.

Как Оля могла им отказать? Она вздохнула, а Лидия поспешно сделала робкий шаг в её сторону.

— Я знаю, тебе нужно ехать. Удели нам ещё один день. Пожалуйста. А потом я сама отвезу тебя на вокзал и куплю тебе билет в любой город, в какой ты только захочешь.

Оля, готовая согласится, испуганно отшатнулась: теперь они будут думать, будто она согласилась составить бедной Кате компанию только из-за обещанного бесплатного билета. Лидия сама только сейчас осознала, что она сказала и испуганно всплеснула руками.

— Оленька, да прости ты меня, дуру старую! Я же это, про билет, не потому, что ты с нами пойдёшь. Я тебе билет хотела в любом случае купить. Ты для нас уже и без всяких аттракционов много сделала.

Последние слова Лидия еле слышно прошептала, но всё равно их услышали все. Конечно Оля согласилась пойти с ними в парк.

На удивление, сборы в дорогу заняли не то, чтобы много времени: Катя действительно чувствовала себя гораздо лучше сегодня. Может быть, причиной тому было отсутствие жары, а, может, сделали своё дело веселье вчерашнего вечера. Ведь говорят, что смех − лучшее лекарство и лучший анальгетик.

Уже через полчаса все четверо вышли на улицу. Оля настояла на том, чтобы взять с собой рюкзак: возвращаться сюда она уже не собиралась. Когда она собирала свои вещи, то старалась не смотреть Кате в глаза. Это сложно объяснить, но Оле было почему-то стыдно, что сегодня она покинет свою подругу. Но Катя не думала ничего плохого: несмотря на юный возраст, она прекрасно понимала, что у каждого свой путь. И она чувствовала тем необъяснимым седьмым чувством, что путешествие этой девочки очень важно и задерживать её − значит, помешать ей достичь этой важной цели.

В наши дни почти все имеют автомобили и даже за хлебом отправляются на личном автотранспорте, но наши герои отправились в парк пешком. Лидии не раз говорили врачи, что для Кати очень важно передвигаться на своих ногах. Когда это возможно, разумеется. И это давало свои плоды: с таким недугом, как у этой девочки, многие пациенты остаются прикованы к инвалидной коляске навсегда. Но благодаря усилиям мамы и самоотверженности самой Кати, она могла передвигаться самостоятельно и даже, как вы можете убедиться, посещать парк аттракционов время от времени.

Итак, они неспеша шли по улице, вдоль желтоватых двухэтажных домов постройки середины прошлого века. Дома эти, несмотря на возраст, выглядели весьма уютно: было что-то домашнее, неспешное в этих маленьких балкончиках с развешенным на них кое-где бельём. В этих узких асфальтированных дорожках, вздутых корнями старых деревьев, посаженных вдоль дороги. Посаженных так давно, что тех, кто этим занимался уже, скорее всего, нет в живых.

Был будний день и прохожих попадалось совсем мало. Те, кто шли им навстречу, украдкой смотрели на неверную походку Кати и стыдливо опускали глаза. И Оля каждый раз думала: «Почему? Почему они прячут глаза? Они же ни в чём не виноваты». Она стала забывать, как ещё вчера, не познакомившись с Катей, стыдливо прятала глаза, когда та шла с мамой по дорожке мимо.

Пасмурное небо по-прежнему низко нависало над головами. Но, как и прежде, не было никакого ощущения приближения дождя. Абсолютный штиль и тишина утра добавляли прогулке некой торжественности.

Наконец, перед ними выросли ворота Парка Культуры и Отдыха, чуть тронутые ржавчиной, раскрытые нараспашку. За ними виднелась широкая площадь, вымощенная небольшими бетонными плитами. Где-то недалеко шумели компрессоры, надувающие яркие батуты − развлечение, навсегда недоступное для Кати.

Все четверо, включая Лучика, вошли в парк. По правую сторону, частично скрытые сенью деревьев и вальяжно растущим кустарником, виднелись аттракционы: от простых, совсем детских каруселей до массивных сооружений, напоминающих «Американские горки». По левую сторону оказалось пустое пространство − обширная поляна. Её задействовали во время всевозможных фестивалей и на период приезда в город цирка. Впереди, рядом с тиром и прокатом самокатов и машинок для самых маленьких, была установлена массивная сцена, сейчас пустующая ввиду буднего дня.

Катя заметно оживилась, как только они вошли в парк. Даже Оля, несмотря на свои тяжёлые думы, чувствовала возбуждение, как и все дети, оказавшиеся рядом с аттракционами. Лидия тоже робко улыбнулась, но в глазах у неё оставалась тревога: она не могла перестать думать о том, как отговорить дочку, если той захочется покататься на каком-то аттракционе, ей недоступном. Или же что будет, если девочке станет плохо во время работы аттракциона? Но женщина гнала эти мысли прочь. Такие думы не могли ничего решить, они могли только загнать Лидию обратно в ту бездну, из которой она стала выбираться вчерашним вечером.

Для обеих девочек это был лучший день за последнее время. Но причины для этого у них были, разумеется, разные.

Прежде всего, было приобретено два больших облака сладкой ваты. Незамысловатое лакомство, в эпоху всевозможных угощений, всё равно оставалось популярным у детей. Немного медлительные, из-за небольшого количества посетителей в столь ранний час, но от этого не менее приветливые служащие исправно проверяли билеты девочек и каждый раз участливо помогали Кате занять своё место. Иногда девочка морщилась от боли, но, возможно, делала это больше по привычке, потому что в глазах продолжали плясать искорки веселья.

Посетителей парка можно было пересчитать по пальцам. Катя и Оля без всяких преград занимали любые места и попадали на любые аттракционы. Начали они, чтобы успокоить Лидию, с самых медленных и простых, самых детских каруселей. Но даже они ощущались верхом блаженства и веселья. Ветер трепал волосы и уносил звонкий смех далеко-далеко за пределы парка.

Со временем Лидия успокоилась, поняв, что Катя действительно чувствует себя хорошо и ей ничего не угрожает. И тогда девочки перешли к более серьёзным развлечениям: огромной карусели «Вихрь» и не менее массивным «Весёлым горкам», как мы и говорили, заменяющим в этом парке горки «Американские». От скорости и рёва ветра в ушах захватывало дух. Хотелось бежать куда-нибудь далеко-далеко после такой карусели и кричать во всё горло от переполняющих тебя чувств.

Наконец, спустя пару часов беспрерывного веселья (Лидия только успевала бегать в кассу покупать очередную порцию билетов) наши героини наконец-то стали уставать. Они смотрели друг на друга счастливыми глазами и тяжело дышали. Несмотря на будний день, парк стал потихоньку наполняться народом: в основном, это были бабушки и дедушки с внуками. Ведь далеко не всем мамам и папам посчастливилось иметь такую работу, позволяющую гулять со своими детьми не только в выходные.

Лидия всё больше беспокоилась за свою дочь: та уже долго была на ногах и скоро усталость возьмёт верх. Кроме того, на одной сахарной вате и рожке мороженого далеко не уедешь. Она всё чаще посматривала на время, но прервать этот великолепный день всё никак не решалась. Лидия с облегчением вздохнула, когда девочки сообщили, что хотят покататься на специальной управляемой лодочке в виде лебедя по искусственному пруду. «Не «Весёлые горки» − и на том спасибо», — подумала она. Лучик остался не в восторге от того, что его оставили на берегу, но отнёсся к мерам безопасности с пониманием.

Оля села на место рулевого, напротив небольшого штурвала, а Лидия устроилась рядышком. Нельзя сказать, что она смогла забраться в лодку без труда. Пришлось помогать и маме, и сотруднику парка. Но оно того стоило. Их лебедь, единственный на весь пруд, беспрепятственно рассекал водную гладь и вскоре добрался до отдалённой стороны водоёма, отсюда шум парка был едва слышен. Вокруг был только шум листвы деревьев, нависающих над ними и щебетание редких птиц. Оля, как завороженная, следила за листиком, решившим, что оторваться от дерева в начале лета − это лучшая затея и медленно опустившимся на водную гладь пруда.

— Как хорошо, — выдохнула Катя.

Она подняла голову и подставила пасмурному небу лицо. Оля молчала, не зная, что сказать и смотрела на подругу.

— У тебя всё получится, — сказала Катя, не открывая глаза.

— Что?

— Я про твоё путешествие. У тебя всё получится. Я в тебя верю. Ты найдёшь, что ищешь и всё будет хорошо.

И вновь Оля не знала, что сказать. Они не говорили о цели путешествия или о том, что «что-то должно получится». Но Катя каким-то образом знала, о чём говорит. Вернее, чувствовала. Оле хотелось сказать так многое этой девочке. О ней самой, о том, как Оля ей благодарна. Ещё ей хотелось утешить Катю, подбодрить её. Но Оля не знала как.

— Ничего не говори, Оль. Не надо. Давай просто посидим. Послушаем ветер ещё минутку.

И Оля со спокойной душой откинулась на спинку их лодочки. Катя всё поняла сама. Ничего не нужно ей говорить. Порой слова не нужны, иногда они только мешают.

С берега им махала Лидия: оплаченное время закончилось и девочкам пора было возвращаться.

— Нам пора обратно.

Их лебедь причалил и Оля первая соскочила на маленькую пристань, намереваясь помочь подруге. Но Катя лишь ей улыбнулась.

— Мама, можно я ещё разок прокачусь? Но уже одна? Хочу сама поуправлять лодочкой.

— Конечно, — растерялась Лидия. — Сейчас, только нужно купить ещё один билет.

Мужчина в оранжевой жилетке, обслуживающий аттракцион, улыбнулся.

— Не беспокойтесь. Пусть девочка покатается, а вы потом принесёте билет.

Катя вновь отправилась в плавание, а Оля и Лидия остались стоять на берегу. Лучик вновь расстраивался: в этот раз в лодке точно было свободное место, а покататься его опять не взяли. И в пруд залезть искупаться ему тоже почему-то не разрешили.

— Какой великолепный день, — прервала молчание Лидия. — Не вспомню, когда чувствовала такую лёгкость. И Катя. Я же вижу, как ей хорошо. Она такая счастливая, её прямо не узнать. Я наконец-то поняла. Поняла то, что давно пора было понять. Пока я прячу её от мира, пока топлю её в своих слезах, я лишаю её жизни. Да, Катя никогда не станет такой, как все. И боль никогда не пройдёт полностью. Но это не значит, что она не должна жить. Не должна радоваться и смеяться, как сегодня. Ох, как многое нам предстоит изменить! И поняла я это благодаря тебе, Оля.

Женщина с нежностью посмотрела на девочку.

— Спасибо тебе большое за это. Мы в долгу перед тобой. Когда мы вернёмся домой, я оплачу тебе билет в любой город, куда ты только захочешь. Хоть на автобус, хоть на поезд. Дам тебе денег с собой, сколько тебе потребуется.

— Не надо денег с собой, — смущённо ответила Оля. — Мне бы билетик только.

— Как тебе будет угодно! Это меньшее, что я могу сделать для тебя.

Оля решила воспользоваться моментом.

— Тёть Лида, а в каком мы сейчас городе?

— В Ижевске, — ответила Лидия, нисколько не удивившись вопросу.

Оля уже хотела броситься в дебри объяснений, почему она спросила название города, когда что-то привлекло её внимание. Среди посетителей и окружающей зелени, по песчаной дорожке неспеша шли двое рослых полицейских. Стражи закона осматривались вокруг себя, словно кого-то искали и особенно всматривались в детей.

В груди похолодело. «Они ищут меня!» — вспыхнула паническая мысль. Действительно: когда умер дядя Ваня многие видели, как перед этим он высаживал из кабины маленькую девочку. Одну. Её видел охранник и угощал её газировкой. Их вместе видели в бане. И полиция решила найти странную девочку. Безусловно, не потому, что она в чём-то виновата. Они преследовали вполне благородную цель: девочка одна, в незнакомом городе, растеряна и напугана. Значит, её нужно найти и помочь ей. Но от благих намерений стражей закона Оле было не легче.

Лидия проследила за её взглядом, тоже заметила полицейских, пока ещё далёких и тут же всё поняла. Она достала из сумочки несколько купюр и сунула Оле в ладошки.

— Сама не знаю, зачем я это делаю. Это все наличные, что у меня есть с собой. Беги, пока они тебя не заметили. Беги, Оленька. Удачи тебе!

Оля оглянулась на пруд. Катя смотрела на подругу понимающим взглядом и улыбалась. Всё было понятно и всё было сказано. Катя подняла руку и помахала подруге на прощание.

Полицейский посмотрел прямо на Олю и прищурился. Затем, не сводя с неё глаз, чуть склонил голову в сторону напарника и что-то ему сказал. Тот тоже мгновенно посмотрел на Олю. Оба пошли в её сторону, всё прибавляя шаг.

— Беги, — повторила Лидия с дрожью в голосе.

Оля взглянула на Лучика. Тот утвердительно гавкнул. И Оля бросилась напролом через кусты. Между искусственным прудом и окаймляющим его кустарником.

— Стой! — послышалось сзади. Следом засвистел полицейский свисток.

Оля бежала, не оглядываясь, то и дело продираясь сквозь кусты, словно она бежала через лес, а не через ухоженный парк. Мимо мелькали аттракционы, детская площадка, полная детей и смеха. Как могла, Оля лавировала между всем этим, стараясь сбить с толку преследователей. Она пересекла, одну за одной, несколько песчаных дорожек, пока не выскочила прямиком к ограде и оглянулась на Лучика. Если она и сможет здесь перелезть, то её верный друг − вряд ли. Ограда из массивных прутьев тянулась в обе стороны и скрывалась под сенью деревьев. Ворота, расположенные справа, были отсюда едва видны. Позади, уже гораздо ближе, вновь раздался полицейский свисток.

Оля закусила губу. Деваться некуда. Её взгляд припал к одному из прутьев ограды, немного покосившемуся. Приглядевшись, она поняла, что прут сломан посередине и его нижняя часть отсутствует. В такой небольшой пролом человек всё равно не пролезет и потому администрация парка не спешила заделывать пробоину. А вот пёс или, скажем, ребёнок, смогут здесь протиснуться без особых проблем.

Оля поспешно пролезла в дыру, но её крупный рюкзак предательски застрял и так дёрнул девочку назад, что та чуть не упала.

— Сними рюкзак! — послышалось из рюкзака.

Оля поспешно выскользнула из лямок рюкзака и с силой потянула за плотную ткань. Топот ног полицейских слышался теперь громко и отчётливо: ещё пара секунд и они будут возле ограды. Лучик, стоя по другую сторону ограды, с мольбой смотрел на хозяйку. Что-то треснуло, словно расходилось по швам, рюкзак, наконец, пролез в пробоину и Оля повалилась навзничь, в дорожную пыль. Лучик тут же прошмыгнул к хозяйке и, не зная, как помочь, в отчаянии стал облизывать ей лицо.

— Лучик, бежим!

Оля подскочила на ноги, в мгновение ока надела рюкзак и стремглав бросилась через пустующую дорогу, к старым четырёхэтажным зданиям, утопающим в зелени, как и всё в этой части города.

— Стой! — слышалось сзади громко и отчётливо. — Стой, мы помочь хотим!

Полицейские выбежали к ограде, но последовать за девочкой через дыру не смогли. Оля бежала, не оглядываясь и скоро скрылась за углом ближайшего дома, забежав во двор.

17. Случайная бабушка.

Оля постаралась скрыться в пустынных дворах. И эта часть города подходила для такого как нельзя лучше: четырёхэтажные кирпичные дома, дворы с развешенным на древних перекладинах бельём и скамеечками у подъездов. Здешний антураж навевал воспоминания об эпохе сорокалетней давности, как будто всё это вынырнуло из некоей временной петли. Оля же, в виду своего возраста, ко всему окружающему относилась всего лишь как к рухляди и древности.

Наконец, они с Лучиком убежали достаточно далеко, чтобы быть спокойными относительно возможной погони. Вокруг шелестела летняя листва кустарников разросшегося палисада под стенами двухэтажки. Небо по-прежнему было затянуто серыми облаками, но всё равно Оля взмокла и запыхалась.

Девочка забралась в самые густые кусты и стала рыться в своём большом рюкзаке. Лучик постоял в нерешительности на тротуаре, но всё же последовал за хозяйкой, треща ветками. Оля глянула на него с неодобрением. Наконец, она выудила из недр другую одежду: хлопчатую футболку и короткие шортики.

Ещё один взгляд был брошен сквозь листву на безмолвный дворик. Тишина. Словно здесь никто и не живёт. Где-то, в невидимой вышине деревьев щебетали птички, не умолкая ни на мгновение. Убедившись в безопасности, Оля быстренько переоделась. Она торопилась и потому одежда то и дело выскальзывала из рук. И переодеваться в кустах, уж будем откровенными, не так уж и удобно, так что Оле можно простить её неловкость. Да и полиция за маленькой девочкой бегала, прямо скажем, не каждый день, что спокойствия и хладнокровия не добавляло.

Итак, переодевание было завершено и теперь настал черёд причёски: волосы были беспощадно собраны в «конский хвост». Возможно, не очень аккуратный, поскольку причёсываться и сверяться с зеркалом не было ни желания, ни времени. Дело уже шло к вечеру и неизвестно, где предстоит сегодня ночевать.

— Будем надеяться, — сказала Оля Лучику. — Что они ищут просто девочку лет двенадцати в платье и с распущенными волосами. А не девочку и собаку. Потому что тебя замаскировать будет сложнее.

Лучик задумчиво склонил голову набок.

Тем временем, из рюкзака была выужена, уже изрядно помятая, дорожная карта. Теперь, когда Оля знала в каком город находится, она могла выстроить свой дальнейший маршрут. Путь лежал, как и прежде, строго на восток. Пальчик мерно двигался вправо от Ижевска, пока, наконец, не задержался на большом кружочке.

— Екатеринбург, — медленно прочитала Оля. — Вот куда нам дальше надо. Как мы и хотели.

Больше она не тешила себя надеждами найти попутку: покойный дядя Ваня, за время их недолгого путешествия, много успел рассказать о том, что очень многое может пойти не так, если садится в машину к незнакомцам. «Только автобус» — часто повторял он.

Осталось найти автовокзал. Оля старалась двигаться дворами и не выходить на большие улицы. Она не имела ни малейшего понятия, насколько всерьёз взялась полиция за её поиски: разумеется, маленькой девочке казалось, что за ней брошена в погоню вся королевская рать и что стоит ей выйти к большой дороге, как тут же со всех сторон к ней съедутся машины с включенными синими проблесковыми маячками.

Оля не рассматривала вариант, что полицейские искали вовсе не её, а могли за ней побежать, только потому, что она сама побежала и как только она скрылась во дворах, тут же потеряли к ней всякий интерес.

У прохожих удалось выяснить, где находится автовокзал. Легенда сработала блестяще: девочка вышла из автобуса не на той остановке и теперь не знает, как добраться до вокзала, где её ждут родные. Повезло, что идти предстояло совсем недалеко.

Итак, перед Олей высилось массивное здание автовокзала. Вокруг сновали прохожие, гремя колёсиками чемоданов по асфальту. Вдалеке ревели двигателями автобусы. Вообще вокруг было шумно: говор десятков и сотен голосов, причём на нескольких языках; детский плач и детский же смех; ворчание и радость; старость и молодость. В этом месте перемешивалось всё: от голосов и перепутанных сумок до человеческих судеб. Одни путешествия сегодня здесь закончатся, другим же только суждено начаться.

Оля села на четвереньки перед Лучиком.

— Держись чуть подальше от меня, хорошо? Вдруг они правда ищут девочку именно с собакой.

Лучик оказался не в восторге от этой затеи, но спорить с хозяйкой не посмел.

Затеряться в такой толпе не составляло особого труда, но Оля всё равно старалась держаться поближе то к одним, то к другим людям, делая вид, что двигается вместе с ними. Чем пару раз вызвала сильное недоумение своих мнимых «родственников».

Наконец, удалось добраться до внушительного табло с расписанием междугородних рейсов. Изучать его оказалось трудно, поскольку маленькую девочку то ли дело случайно толкали и задевали тележками, от которых ей приходилось уворачиваться. Наконец, она нашла строку с номером рейса «9262», идущего в Екатеринбург. Ближайшее отправление − менее, через час. Опять повезло.

Оля не тешила себя надеждами, что сможет купить в кассе билет: несовершеннолетним, тем более настолько несовершеннолетним, откажут. А теперь, когда за ней гонится вся полиция города, её ещё и тут же передадут властям. И на этом путешествие закончится.

Но дядя Ваня однажды, выслушав жалобу о провале с покупкой билетов, подсказал ей один способ, которым Оля и планировала сейчас воспользоваться.

Она выбралась на перроны. Вокруг высились громадины междугородних автобусов. Возле них суетились пассажиры, зачем-то спешащие первыми залезть в салон, словно от этого рейс отправиться в путь раньше положенного. Рядом стояли водители и лениво переминали в зубах сигареты, запрещённые в общественных местах.

Лучик догнал хозяйку и занял привычное место возле её правой ножки. Он чувствовал себя неуютно, пока двигался вдалеке. Не потому, что боялся потерять её из виду, нет. Лучик без проблем сможет найти её по запаху в любой толпе. Просто в таком месте, как вокзал, с собаками без поводка особо не церемонятся и в лучшем случае вышвыривают за территорию. А в худшем − отправляют в питомник. Благо, в этот раз всё обошлось.

Наконец, столбик с нужным номером обнаружен. Возле него стоял огромный автобус сине-белого цвета. Двери в салон уже распахнули, внутри сидело несколько человек, умащиваясь в ожидании долгой поездки и раскладывая ручную кладь на полочки над сидениями. Около автобуса стояла небольшая горстка пассажиров, делая маленькие смешные шажочки, продвигаясь к дверям, словно гуси. Водитель был на своём месте и задумчиво что-то читал в смартфоне. На пассажиров он не обращал никакого внимания.

Оля вычленила взглядом среди пассажиров того, кого искала: старушку, которая определённо путешествовала одна. Как девочка это поняла? Всё дело в том, что та самостоятельно несла большую сумку. Старушку почтительно пропустили вперёд, она поблагодарила всех скрипучим голосом и с трудом забралась в салон, заняв место где-то в глубине автобуса.

Толпа медленно редела, пока, наконец не иссякла: все пассажиры заняли свои места. Оля всё вертела головой, стараясь заметить ту, кого она ждала. О ком говорил дядя Ваня. В душе росло беспокойство: а вдруг старый друг что-то напутал и она ждёт зря? Вдруг прямо сейчас автобус уедет? Следующий рейс будет точно не через час. Несчастная девочка переминалась с ноги на ногу и места себе не находила от беспокойства.

И, наконец, Оля увидела того, кого ждала: к автобусу быстрыми шагами шла женщина в строгом синем пиджаке, юбке до колен и каштановыми волосами, собранными в хвост. В руке она несла пластиковый планшет с прикреплёнными к нему бумагами. Контролёр.

Всё, как говорил дядя Ваня. Появляться в автобусе вперёд этой дамы − значит, гарантировано лишить себя места в автобусе. Нет никаких шансов ни разжалобить этого человека, ни задобрить. Ведь это − контролёр.

Итак, дама быстро, но без суеты, вошла в автобус, не бросив и взгляда на водителя. Впрочем, тот в долгу не остался, не оторвавшись от смартфона даже на мгновение. Контролёр неожиданно зычным голосом, отдавшимся эхом по всему автовокзалу, поздоровалась с пассажирами и объявила, что сейчас будет производиться проверка билетов. Она так и сказала: производиться.

Оля пристально наблюдала из своего укрытия, как дама быстро переходит от одного пассажира к другому, мельком проверяет билет и каждый раз чуть кивает головой. Пассажиры же относились к процессу с излишне унылым видом, словно процедура вызывала у них физический дискомфорт. Внутри Оли росло беспокойство, что вот сейчас, в последний миг, всё сорвётся. Почувствовав тревогу хозяйки, Лучик прижался к её ноге тёплым рыжим боком.

Водитель отложил смартфон и положил обе руки на большой руль. Ага. Значит, скоро отправление. И действительно, словно что-то вспомнив, контролёрша встрепенулась, с удвоенной скоростью проверила оставшиеся билеты и поспешила обратно, к выходу из автобуса. Почти половина всех мест остались пустыми.

Наконец, пожелав пассажирам счастливого пути всё тем же зычным голосом, дама-контролёр покинула автобус и быстрыми шагами отправилась в обратный путь, напоследок вручив водителю путевой лист. Он привычным движением завёл двигатель. Огромная махина взревела. «Пора», — подумала Оля.

Она стремглав бросилась к автобусу, придав лицу наиболее озабоченный вид, на который была способна. Нарочито ловя ртом воздух, как будто после долгого бега, она запрыгнула в автобус. В тот самый миг, когда водитель потянулся к кнопке закрытия дверей. Он нахмурился, увидев в салоне неожиданную пассажирку с собакой.

— Что такое? — с неудовольствием спросил водитель, смерив её взглядом.

Это был мужчина лет сорока пяти, прожжённый, опытный водитель, повидавший всякое за годы своей работы на рейсовых автобусах.

— Понимаете, — начала Оля, забыв задыхаться. — Я чуть не отстала от своей бабушки. Лучику нужно было в туалет.

В доказательство она указала на верного пса, который старался спрятаться за хозяйку и занимать как можно меньше места.

— И потому я чуть не отстала от своей бабушки. Даже билет не успела купить. Фух.

Она кивнула на одинокую старушку, запримеченную ещё на перроне.

— А чего ж бабушка ничего не сказала? — водитель продолжал хмуриться и смотреть на часы.

Он уже было повернулся, чтобы окликнуть старушку, когда Оля поспешно достала наличные деньги. Этому приёму её тоже научил дядя Ваня. А ещё он не раз предупреждал, что такой способ может быть опасен.

— Я могу у вас купить билет за наличные, — сообщила Оля и голос её предательски дрогнул.

Водитель покосился на деньги. Он не был бы прожжённым, если бы отказывался от наличных денег после ухода контролёра.

— У нас сегодня подорожание билетов было, — пробормотал он. — Да ещё и собака эта…

Оля всё поняла.

— Возьмите сколько нужно.

Фраза, творившая чудеса в этом мире, прозвучала, и водитель привычным движением забрал почти всю сумму, ему продемонстрированную и Оля поспешила занять место рядом со старушкой, чем вызвала её молчаливое неудовольствие: свободных мест в автобусе оставалось предостаточно, а девочка решила её потеснить.

18. Внимательный взгляд.

Автобус взревел двигателем и они отправились в путь. Как только автовокзал остался позади, Оля почувствовала на себе пристальный взгляд: водитель смотрел на неё через зеркало и чуть щурился, словно оценивал её. Оля спохватилась, повернулась к своей названой «бабушке» и улыбнулась как можно непринуждённее.

Старушка покосилась на неё с некоторым недоумением. Обычно люди старшего возраста весьма словоохотливы, но Оле, к сожалению, попалась неразговорчивая старушка. Возможно, единственная таковая на весь мир.

Все попытки завести с ней светскую беседу разбивались о стену недоумения и односложных ответов. К счастью, с высоты водительского сидения, за рёвом двигателя и ритмом популярных песен, льющихся из магнитолы, понять такие нюансы было невозможно: для водителя эти диалоги вполне походили на беседу бабушки с внучкой. Пусть и несколько холодную. Впрочем, водитель был прожжённый, как мы уже смели сообщить нашему читателю, так что повидал он всякое и уже ничему не удивлялся.

Какое-то время Оля продолжала попытки начать беседу, но как только старушка перестала просто отнекиваться, а стала томно вздыхать, выказывая уже не просто неудовольствие, а прямое раздражение, девочка оставила все попытки.

Город остался позади и за окном потянулись бескрайние русские пейзажи: те, коими восхищались гении прошлого и будут, несомненно, восхищаться великие поэты будущего. Едва ли мы сможем описать нашему читателю эту красоту лучше них, скажем только, что эти поля, словно колышущееся зелёное море, под синеватыми крупными тучами и пышными шапками леса на горизонте дают наблюдателю неописуемое чувство восторга и широты. Столь же большой, сколь и широта русской души, раскрывающаяся во всю ширь только когда попадёт на подобный простор.

Небо стало проясняться, тучи уносили с собой недавнюю угрозу дождя. Оля перестала беспокоиться о водителе. Возможно, он до сих пор изредка посматривал на неё, но теперь это было уже неважно. Она так устала, что уже не могла размышлять об этом, представлять, что она скажет, если он устроит ей и старушке очную ставку. Разум Оли был абсолютно чист. Даже мысли о путешествии не могли пробиться сквозь стену охватившей её апатии. Неудачи последних дней, окончательно рухнувшие надежды о скорой победе сломили её дух. Сейчас она двигалась в этом автобусе больше по инерции, не особо различая, вперёд она едет или назад.

Да и есть ли хоть какая-то разница? Мы можем выстроить самые точные планы, продумать мельчайшие последствия наших действий, но любая наша стратегия, все наши просчёты всего и вся − лишь крошечный кусочек огромной Вселенской мозаики, влияющей абсолютно на всё, в том числе и на нас с нашими планами. Если весь этот хаос приводит к тем последствиям, которые и были нам нужны, мы с удовольствием смотрим на результат, выдавая его за итог наших трудов и точных планов. А если же всё, к чему шёл человек путём упорного физического или умственного труда, вдруг рушится вследствие обстоятельств, никак от него не зависящих, то последнее, о чём подумает несчастный будет то, что к этому привели его собственные неверные расчёты. Разумеется, во всём будет виноват злой рок, судьба, всё, что угодно, кроме его собственных ошибок. Ошибок, как известно, свойственных любому существу. Ведь не ошибается только тот, кто ничего не делает.

Оля машинально трепала притихшего Лучика по голове и безучастно смотрела в окно. Время от времени, автобус останавливался на крошечных остановках и пассажиры выходили буквально посреди бескрайнего поля. Другие же, наоборот, выныривали из этих недр русского простора и занимали свободное место в автобусе, передав водителю так любимые им наличные.

Их транспорт набрал крейсерскую скорость, изредка подпрыгивая на ухабах и неровностях дороги. Есть что-то умиротворяющее в таких вот поездках в междугороднем автобусе. Дорога всегда настраивает на философский лад. Особенно, когда вы находитесь не за рулём и вам не нужно отвлекаться на такие мелочи, как скоростной режим. И вы можете сосредоточить свои мысли на чём-то огромном и необъятном, как сама Вселенная.

Нет, в автобусе, глядя в чуть грязное окно, думаешь совсем о другом, не о дороге. О том, что прямо сейчас салон − это целый отдельный мир, где волею судьбы собрались самые разные персонажи. Все они прожили бессчётное число дней прежде, чем попали сюда. И каждый − со своими мечтами, стремлениями, победами и разочарованиями. Каждый из этих людей − что-то жующих, дремлющих, разговаривающих − когда-то впервые полюбил, мечтал, стремился и отступал. Каждый пассажир в какой-то день научился читать, впервые побежал играть с друзьями во двор и, сам того не осознавая, однажды выбежал в этот знакомый двор в последний раз, потому что безнадёжно вырос. И вот, все они собрались сегодня в одном месте, чтобы всем вместе прожить кусочек своей судьбы, проехавшись в рейсовом автобусе номер «9262». Безусловно, у каждого из них есть свои причины находится здесь. Уже через несколько часов маршрут будет завершён, пассажиры выйдут из дверей и отправятся дальше по дороге своей судьбы, чтобы больше никогда не встретиться. И никто из них никогда не вспомнит этих лиц, никто не задумается о том, что он сыграл крошечную роль в случайной судьбе. Ведь что такое дорога? Это передышка между одной частью нашей биографии и другой. Мы сидим на пассажирском сидении и терпеливо ждём, когда путь будет завершён и отпустит нас в вереницу судеб, решений и суеты. Но это будет потом. Когда автобус остановится. А пока он движется, остаётся только терпеливо ждать на своём месте.

На Олю тоже действовала эта магическая атмосфера общественного транспорта дальнего следования. От скуки, и чтобы отогнать горестные мысли, она стала украдкой рассматривать пассажиров. Большинство из них ехали с отсутствующим, пустым взглядом. Конечно, возможно сказывалась жара и долгая дорога. Автор не хотел бы навязывать читателю своё мнение, но всё же считает своим долгом поделиться здесь своими соображениями: в дороге зачастую посещают мысли о прошлом (да и о будущем). И часто пассажир доходит до мысли, что он, возможно, двигается не в том направлении. И мы сейчас говорим не о направлении движения автобуса, ни в коем случае. Речь о судьбе человека. У каждого из пассажиров (абсолютно любого автобуса) в детстве была мечта. Светлая, яркая, такая очевидная и такая, как казалось, достижимая. Каждый хотел кем-то стать, достичь чего-то великого, сделать весь мир счастливым или хотя бы сделать его добрее.

И уж точно никто не мечтал в детстве стать слесарем, бухгалтером или продавцом. Нет, все эти профессии (как и сотни других) бесконечно важны, но никто из детей не мечтает ими овладеть. Потому что в детстве человек не боится мечтать. А потом в жизнь приходят заботы, деньги, обязательства, разочарования, страхи, предательство и много других чудовищных вещей. И мы предпочитаем забыть о мечтах. Потому что это несерьёзно. Не по-взрослому. В мире взрослых легкомыслию нет места. Главное − найти хорошее место, где не сильно напрягаешься и платят приемлемо. По вечерам нужно проводить время так же, как проводят его окружающие, иначе, упаси бог, в привычный, размеренный (насколько это возможно в нашем мире) ритм жизни начнут вкрадываться сомнения, могут всплыть воспоминания о совсем других стремлениях, о совсем другом, давно забытом, мире.

Именно об этом мире − мире детства − мы и думаем в дороге. Пусть и не всегда замечаем это.

Вдруг Олина соседка активизировалась. Старушка суетливо проверила свою сумку, положила морщинистую руку на спинку сиденья впереди и повернулась к Оле.

— Деточка, выпусти меня, пожалуйста, — сообщила она скрипучим, чуть надтреснутым голосом. — Мне выходить на следующей.

Олю словно молнией ударило. Она никак не ожидала, что её названая бабушка не поедет до конечной. Что теперь делать?! Девочка в отчаянии взглянула в окно: за ним тянулось бесконечное поле зелёных злаков. Куда здесь можно выходить?!

Оля поймала на себе нетерпеливый и недовольный взгляд старушки. Тогда она поспешно встала в проход между сидениями. Бабушка пробормотала что-то о нерасторопности современной молодёжи и поспешила в головную часть автобуса, не обращая никакого внимания на тряску автобуса.

Водитель заметил движение в салоне и прежде, чем его попросили, понял, что на следующей остановке нужно остановиться. Он скользнул взглядом по Оле, так и оставшейся стоять в проёме, и в его глазах мелькнуло удивление. Бедной девочке ничего не оставалось, кроме как последовать за бабушкой.

Она шла мимо рядов сидений, то и дело хватаясь за спинки, тяжёлый рюкзак предательски тянул назад, норовя уронить хозяйку. А что ещё оставалось делать? Не выйти с этой бабкой, которой приспичило вылезти из автобуса посреди поля, значит нарваться на весьма неудобные вопросы от водителя. И отвертеться точно не получится. Едва ли даже наличные смогут здесь помочь. Водитель запросто может передать её полиции, чтобы избежать возможных проблем. К тому же, без тени сомнений подумала Оля, она в розыске и за ней гонится вся полиция страны, так что водитель точно передаст её властям.

Двери со зловещим шипением закрылись, и автобус уехал, оставив их на крошечной остановке: это была бетонная плита, брошенная на обочину шоссе. Оля в растерянности озиралась вокруг себя. Лучик смотрел в землю, не смея поднять глаза на хозяйку: почему-то в произошедшем он винил себя.

Старушка же чувствовала себя гораздо увереннее. Она сложила свои сумки одну на другую, блаженно вздохнула, с удовольствием вдыхая аромат нагревшихся за день трав. Старушка с пару минут не без удивления косилась на свою юную спутницу и, наконец, не выдержала:

— За тобой тоже сейчас приедут что ли?

— Да, — выдавила из себя Оля.

— В деревню, поди, на каникулы едешь, — полуутвердительно сказала старушка и кивнула. — Правильно-правильно. Всяко лучше на свежем воздухе лето провести, чем за этими вашими дурилками электронными.

Оля не знала, что ответить и непонятно зачем теребила ошейник Лучика. Тот терпел. А старушка, тем временем, рассуждала о пользе свежего воздуха и пагубном воздействии электронных полей на неокрепшие детские организмы.

— В какую деревню едешь-то? — вдруг спросила она. — Их тут много в округе.

До ушей донёсся шум двигателя и шуршание шин. Возле остановки остановился потрёпанный хэтчбек. Из него выскочила крупная дама в смешном цветастом платье и дядька с блестящей лысиной. Оба оказались очень шумными и весёлыми. Они тут же бросились обнимать старушку и расспрашивать, как та добралась. Старушка еле успевала отвечать на лавину вопросов, она напрочь забыла о существовании девочки с собакой.

Уже через мгновение сумки были погружены в багажник, шумная троица заняла места в машине и хэтчбек укатил, оставив после себя облако горячей дорожной пыли.

И наступила тишина. Только в высокой траве стрекотали невидимые кузнечики. Оля в оцепенении смотрела на горизонт, маячащий в мареве солнца, которое, к слову, уже стало не спеша тянуться к западу. Скоро наступит вечер.

Мелькала робкая надежда, что сейчас проедет машина и подберёт её. Да, девочка прекрасно помнила, что говорил ей дядя Ваня о попутках, но сейчас ей больше не на что было надеяться. Просто Оля достигла той точки, когда у неё не осталось плана дальнейших действий. Этот момент должен был настать гораздо раньше, но настиг её только сейчас.

Из глубины души поднялось чёрное отчаяние и стало душить её так, что перехватило дыхание. Оля села на корточки, уткнулась лицом в коленки и горько заплакала. Как назло, мимо не проезжало ни одной машины. Лучик лишь вздыхал и пытался просунуть морду на колени хозяйки. Он не тешил себя надеждами, что сможет её успокоить. Лишь хотел быть рядом в трудную минуту с самым для него дорогим человеком.

— Ну-ну, что же ты плачешь?

Оля вздрогнула и осмотрелась вокруг себя. Из-за слёз мир расплывался перед глазами. Оля моргала изо всех сил, но никого не замечала. Всё та же высокая трава, пустое шоссе и стрекочущие кузнечики.

Будь Оля постарше, списала бы вопрос невидимки на переутомление или охватившее её отчаяние. Но она была маленькой девочкой и не могла так легко отмахиваться от настойчивости окружающего её мира.

— Вот так-то лучше, — с удовлетворением произнёс мягкий голосок. — Слезами делу не поможешь.

Голос был такой тоненький, словно звон маленького колокольчика. Сквозь марево слёз, наконец удалось рассмотреть что-то совсем маленькое, даже меньше Тузи. Оля машинально протянула руку и миниатюрное существо с готовностью вспорхнуло на Олину ладошку.

Существом оказалась девушка с парными прозрачными крылышками, как у стрекозы. На ней было надето узкое платье цвета морской волны, странно переливающееся ослепительно-белыми бликами. Волосы цвета спелой пшеницы были собраны в аккуратный пучок.

— Вот же я, — весело сказала девушка, едва касаясь ладони девочки ступнями.

У Оли от удивления закружилась голова.

— Кто ты? Ты мне не кажешься?

— Вот ещё! — фыркнула девушка, сильнее взмахнув крыльями. — Делать мне нечего, казаться ещё! Я фея.

— Настоящая фея, — прошептала Оля.

— Но имя своё я тебе не скажу, и не уговаривай. У нас, фей, имя − это гораздо больше, чем у вас, людей. И оно только для нас, понимаешь? Мы никому не можем его говорить. Даже Лучику, как бы он мне не нравился. И тебе, Оленька, тоже не могу сказать. Ты девочка хорошая, я знаю, но всё равно не могу. Таковы правила. Так что зови меня просто «фея». Главное не обижайся на это, очень прошу тебя.

— Ты меня знаешь! — поразилась Оля, стараясь получше рассмотреть невероятное существо на своей ладони. — Откуда?

Теперь настал черёд удивиться безымянной фее.

— Как это «откуда»? Я думала, что ты видела меня. Неужели не видела? Помнишь, перед тем, как ты села в стальную колесницу дяди Вани? А потом, когда вы останавливались кушать? К вам тогда ещё приезжали плохие люди. Или на этой штуке, которую люди называют «стоянка»? Ты же тогда смотрела прямо на меня перед тем, как уснуть!

— Да, я не очень люблю города, — продолжала фея. — Но когда ты выбиралась из этих гор камня и железа, я всегда была рядышком.

— А почему ты не любишь города?

Фея фыркнула.

— Ой, да много почему. Феи − это те, кто ценят, любят и берегут природу. И, конечно же, ценят тех, кто бережёт и любит её так же, как мы. Вот только таких людей с каждым годом всё меньше.

Фея взмыла примерно на метр ввысь и осмотрелась вокруг себя, словно хотела убедиться, что бескрайнее поле ещё не уничтожено цивилизацией. Затем она вернулась обратно на ладонь девочки.

— Люди совсем перестали ценить то, что имеют. Они уничтожают леса, моря, горы, а потом удивляются, что болеют и что им негде жить. Многие удивляются этой вашей глупости, не только феи.

— Прости, — вздохнула Оля.

Фея улыбнулась.

— Оленька, ты-то здесь причём? Ты как раз из тех, кто природу любит и ценит. Ты бережёшь и жалеешь любую букашечку. Ты даже муху, залетевшую в твою комнату, бережно выгоняешь в окошко, чтобы она не погибла. Поверь, иначе бы я не следила за тобой и сейчас бы не явилась к тебе. Именно такие люди, как ты, внушают в меня надежду, что однажды человечество одумается. Ох, как же мне хочется в это верить.

В словах феи явно слышалась вся боль природы.

— Ну ладно, — фея взмахнула крошечной головкой. — Тебе сейчас не до моих жалоб на людей, верно? Сдаётся мне, Оленька, что в этот раз, даже такой смелой девочке, как ты, нужна помощь?

Оля кивнула.

— Тогда не будем медлить, золотце. Я провожу тебя в деревню, это совсем недалеко.

Фея легко вспорхнула с ладошки, пролетела с метр вдоль дороги и оглянулась, увлекая девочку за собой. Оля встала на ноги, подхватила рюкзак и поспешила следом. Лучик пару раз крутанулся волчком, не зная, как ещё выразить переполняемые его чувства и последним покинул автобусную остановку.

Через пару десятков метров фея свернула вправо, на неприметную утоптанную тропинку, ловко спрятавшуюся среди высокой травы. По пути, миниатюрная девушка, порхая между цветами, рассказывала, что отведёт Олю к одному добродушном старику, способному помочь девочке. И не просто способному: он точно поможет.

— В доме этого дедушки живёт очень хороший домовой. Один из лучших в этих краях. Очень добросовестный. А такие, знаешь ли, у кого попало не селятся.

Фея бросила на Олю многозначительный взгляд, чтобы убедиться, прониклась ли та весомостью сказанных слов.

— Так вот, дедушка может показаться немного странным, но очень, очень добрый, хоть и часто грустит. Пойдёшь к нему?

— Конечно! — воскликнула Оля.

— Зовут его, — продолжала фея — Точнее не так… Звали его всегда деда Паша. А теперь, когда он загрустил, его все зовут Павел Викторович. Хотя зовут его теперь нечасто, — добавила она, подумав.

Рюкзак за спиной Оли зашевелился и оттуда пробурчали что-то насчёт всяких сёл и дедов в глуши. И что толку от них − чуть, что от первых, что от вторых. Оля покраснела, а фея рассмеялась.

— А он ворчун − этот твой Тузя. Верно?

В ответ, Тузя пробурчал что-то уж совсем невнятное, так и не показавшись из рюкзака. Наверное, застеснялся.

Лучик то и дело с разбегу нырял в высокую траву, смешно высунув язык. Ему передалось настроение хозяйки и теперь можно было не переживать за ближайшее будущее.

Фея так и порхала среди цветов и рассказывала о том, как сильно она любит природу, как люди не ценят всё окружающее и до чего же всё это грустно.

— А вообще, — вдруг сказала она. — Я честно не понимаю, зачем ты отправилась в своё путешествие.

Оля даже остановилась от неожиданности. Глаза стали круглые и выражали искреннее непонимание. Вот уж, казалось бы, кому точно не придётся всё объяснять − так это фее. Девушка заметила это и поторопилась объяснить свою точку зрения девочке, ставшей похожей на испуганного совёнка.

— Понимаешь, мне думается, что всё в этом мире, да и не только в этом, подвержено судьбе. События происходят независимо от того, что мы о них думаем. Это провидение. Так называют Великий замысел, который ни ты, ни я, ни кто-либо другой понять не может.

Оле не хотелось спорить со сказочным существом, но и промолчать она не имела никакого права.

— Но что, если моё путешествие − это и есть часть судьбы? Если мы с вами не знаем этого самого великого замысла, как мы можем узнать, что его часть, а что − нет?

Фея ничего не ответила. Лишь дёрнула узкими плечиками, как будто пожала ими. Продолжать этот разговор она совершенно не хотела. Возможно, чтобы не расстраивать девочку.

На горизонте росла шапка леса. Тропинка стала чуть круче: они поднимались на пологий, невысокий холм. Но между ними и пока ещё далёким лесом вырастало ещё одно препятствие: скромная рощица, состоявшая из нескольких деревьев с широкими кронами и чахлых кустиков. И вскоре вся компания нырнула в их тень. Наверное, именно в этой рощице когда-то отдыхали пастухи, прячась от полуденного зноя, пока их тучные стада лениво брели через поля.

С края рощи удалось рассмотреть цель их путешествия: метрах в пятистах впереди привольно раскинулась небольшая деревушка с одной единственной улицей. Дорога проходила через деревню на повороте и петляла дальше, прячась под сенью леса. Деревушка выглядела очень уютно. От неё, даже на таком расстоянии, веяло безмятежностью, летним спокойствием, томным вечером, который наступает исключительно после жаркого, полного забот дня. Когда вы можете нарочито неспешно, тихо сесть на веранде с чашкой чая или морса, смотреть на закат и слушать ласточек, поющих свои незамысловатые песни в вышине.

— Вот мы и пришли, — сообщила фея и улыбнулась. — Тебе нужен домик, самый близкий к лесу. Можно сказать, что он, этот домик, стоит не в самой деревне, а на опушке.

— Как, ты со мной не пойдёшь? — искренне расстроилась Оля.

— Взрослые редко верят в чудеса. Так что таким как я, им на глаза лучше не попадаться. А дядя Паша − тот точно в чудеса давно не верит. Доберись до его домика и попроси помощи. Он не откажет, уверяю тебя. И поспеши, пожалуйста: скоро начнёт темнеть.

Фея сделала движение, собираясь улететь.

— Но мы же ещё увидимся? — голос Оли дрогнул. — Ты же будешь присматривать за нами?

На этот раз фея улыбнулась шире.

— Конечно увидимся, Оленька.

Она взглянула на Лучика.

— Береги хозяйку, пожалуйста. На тебя вся надежда, дружочек.

Через мгновение фея скрылась среди листвы. Они вновь остались вдвоём. Втроём, если считать молчавшего в последнее время Тузю. Оля обратила внимание, что плюшевому ворчуну больше по душе город, а вот среди природы старый друг чувствует себя неуютно. Возможно, сказывалось то, что плюшевая игрушка всю жизнь провела в детской комнате. Хотя для существа, весь мир которого сводился к нескольким квадратным метрам, Тузя был невероятно хорошо осведомлён об окружающей действительности.

Оля решила последовать совету феи и не терять попусту времени. Поудобнее водрузив на спину рюкзак, Оля поспешила к деревне, выйдя под, уже по-вечернему золотистые, лучи солнца.

Кузнечики потихоньку заканчивали свои трели, и воздух был полон лишь песен вышеуказанных ласточек. Вокруг витал прекрасный аромат полевых цветов. По некоему вселенскому закону, каждый раз вечером все процессы замедляются, становятся неспешными и даже ветер, будь он достаточно сильный, воспринимается как что-то умиротворяющее и убаюкивающее.

Деревня выглядела, как самая обычная деревня, коих десятки тысяч разбросаны по всей России. Завалинки, покосившийся штакетник, запах навоза и мяты. Эти пейзажи и эту смесь запахов вы не встретите больше нигде, кроме как в русской деревне. И неважно, какой на дворе будет век. Да что век! Неважно, какое будет тысячелетие. И это прекрасно.

По совершенно пустой улице с гиканьем бегала ватага мальчишек и девчонок. Почти все − Олины ровесники. Кто-то чуть старше, кто-то − помладше. Разумеется, прямо подростков, годов пятнадцати отроду и старше вы здесь не встретите: все они сейчас сидят в укромных уголках или на берегу речки, несмотря на рои комаров. Сидят парами, разумеется.

Но остальные с весёлым улюлюканьем бегали по улице, поднимая пыль и играя в незамысловатую игру. Конечно, они тут же заметили незнакомку и обступили её, с любопытством и совершенно беззлобно рассматривая. Дети в деревне, даже если они приехали сюда только на каникулы, гораздо добрее к новым лицам, нежели в городе.

Лучик, само собой, вновь стал центром всеобщего внимания. И ему едва ли могло это когда-нибудь надоесть. Его гладили, тискали и чесали. Единственное, о чём жалел пёс в эту минуту − что он стал немного худощав за время их путешествия и его бока недостаточно широки, чтобы на них уместились все детские ладошки.

Ребята, узнав, как зовут девочку, тут же сделали вывод, что она прибыла в деревню на каникулы. Как и многие из присутствующих. Единственное, чему удивлялась детвора (особенно местные, а не приезжие) − что Оля пришла не по широкой дороге, делающей крюк по пути к деревне, а по узкой тропиночке, идущей напрямую через поля и которую обычно используют только местные жители.

Олю смущало такое внимание, особенно если вспомнить, что всё последнее время она проводила или одна, или в компании одного-двух человек.

— А к кому ты приехала? — спросила пухлый мальчик лет десяти.

— Да! К кому? — вторило ещё несколько детских голосов.

— К дедушке Паше, — робко ответила Оля.

Нависла гробовая тишина. Можно было даже расслышать писк особо наглого комара, не смутившегося толпы народу. Дети смотрели на Олю с нескрываемым сочувствием. Если бы не увещевания феи, девочка бы в жизни не согласилась идти к дедушке Паше после такой реакции местного населения. Ведь на Олю смотрели с ужасом, словно она отправляется на неминуемую смерть.

— Деда Паша волчун, — объявила девочка лет восьми без переднего зуба.

— И злюка, — кивнул стоявший рядом мальчишка, ровесник Оли.

Дети дружно закивали.

— Самый большой ворчун в деревне. А может и во всей области, — добавил, подумав, толстый мальчуган.

Дети наперебой стали рассказывать, какой это ужасный человек. И что все в деревне были уверены, что теперь у него никого не осталось. Они дружно решили проводить Олю. Словно в последний путь.

Пока вся компания шла через деревню, ребята рассказывали, что раньше злобный дед жил прямо в деревне, но после того, как умерла бабушка Нина − его жена, он перебрался в старый дом на самой опушке. Что, кстати, плохо, потому что ходить в лес теперь за ягодами или грибами приходится только со взрослыми, чтобы лишний раз не рисковать, проходя мимо жилища злого деда.

Но говорят, даже тогда дедушка Паша ещё не был злым. Он был грустным, это правда. И задумчивым, но всё равно угощал детей яблоками из своего сада, делал иногда им игрушки. И грустно-грустно улыбался. Но после того, что случилось с Кирой − его внучкой, вот тут он точно озлобился. И теперь уж наверняка никогда не будет улыбаться.

— А что случилось с Кирой? — спросила Оля.

Лица детей скривились, у многих на глазах заблестели искренние детские слёзы. Наконец, толстый мальчишка ответил за остальных. Кира умерла в прошлом году. Все в деревне её знали, она приезжала раньше к дедушке каждое лето. И вот, прошлым летом её не стало.

За этим невесёлым и страшным разговором они дошли до окраины деревни. Дальше, в направлении леса, тянулась чуть поросшая травой дорога. Почти у самой границы леса стоял небольшой дом из почерневших от времени брёвен. Как и многие дома, чей возраст приближается к веку, он чуть погрузился в землю, а крыша, наоборот, задралась вверх. Но строили в те времена на совесть, действительно подразумевая, что здание будет выдерживать все превратности судьбы не менее, чем сто лет кряду. Так что дом выглядел старым, но отнюдь не ветхим.

Ребята тепло простились с Олей и Лучиком, наотрез отказавшись приближаться к страшному дому ближе. Всё-таки проклятие страшного деда − дело нешуточное. Дети пригласили Олю приходить с ними поиграть, если, конечно, дед Паша её однажды выпустит из своего жуткого логова. Ну и конечно пусть она прихватывает с собой Лучика. Ведь он такой классный пёс и его нужно обязательно познакомить со всеми местными барбосами.

Дети с облегчением убежали обратно, довольные тем, что они могут держаться подальше от жилища наибольшего ворчуна во всей области. Ну и конечно же гордые своей храбростью: ведь даже произносить его имя вслух было плохой приметой среди местной детворы.

Оля ещё раз вспомнила фею и ту уверенность, с которой та говорила о доброте дедушки Паши и его стопроцентной отзывчивости. «Возможно, в деревне два дедушки Паши?» — мелькнула запоздалая мысль. Хотя в таком случае дети бы точно уточнили, к какому именно деду приехала девочка.

Оля шла по ухабистой дороге, насмерть разбитую ходившими когда-то здесь лесовозами и думала о том, что дети, возможно, оказались не такими уж и отзывчивыми. Они запросто могли оказаться злыми и, соответственно, далеко не отзывчивыми и умолчать о добром дедушке Паше из их деревни, а намеренно подсунули ей дедушку Пашу злого. Но возвратиться к ним и уточнить − значит, ещё больше потешить их. Или наоборот, вызвать недоумение, если Оля ошиблась.

За этими терзаниями она вплотную подошла к дому. Солнце уже на треть скрылось за горизонтом, в воздухе чувствовалась ночная прохлада. Старинный забор давно повалился, рядом с домом, за покосившимся сараем виднелся небольшой огородик и несколько плодовых деревьев. Этой землёй занимались, это сразу видно. Но занимались уже далеко не с тем усердием, что раньше. Сюда медленно, но неотвратимо, приходило запустение.

Оля смотрела на чёрный дом и пыталась представить, что её может ждать. И ей ничего не шло в голову. Воображение не рисовало ни весёлых картин, ни грустных. Лучик, который обычно чуял всё гораздо лучше хозяйки, тоже безмолвствовал и смотрел даже не на дом или по сторонам, на девочку. На всякий случай, Оля повернула и чуть склонила голову, прислушиваясь к происходящему в рюкзаке. Но Тузя по-прежнему молчал.

Ещё раз оглянувшись на закатное солнце, неумолимо скрывающееся за горизонтом, Оля быстро, пока не передумала, взбежала на крошечное крыльцо и постучалась. Откуда-то сверху мгновенно посыпалась труха, норовя попасть за шиворот. Оля вся превратилась в слух.

Где-то в лесу надрывалась какая-то птица, позади, из деревни, доносился шум ленивой перебранки двух собак. И больше ничего. Никаких звуков.

Она постучала ещё раз, но уже знала, что дома никого нет. Но облегчения это не вызвало. Оля в отчаянии оглянулась на закат. И что теперь делать? Где ночевать? Выходит, ворчливый Тузя не ошибся. А вот феи, получается, запросто могут подвезти.

Впрочем, за отчаянием быстро пришло спокойствие. Деревня здесь совсем недалеко, буквально в паре шагов. Главное добраться туда до темноты. И уж там найдутся те, кто приютят девочку. Хоть бы и на одну ночь. А завтра будет новый день, тогда и будем думать о насущных проблемах. Этому Олю научила её подруга Катя из Ижевска.

Напоследок, для очистки совести и чтобы при встрече заявить фее, что сделала всё от неё зависящее, Оля изо всех сил забарабанила в дверь своими маленькими кулачками так, что та заходила ходуном.

— Дверь своротишь, так колотить-то, — донёсся сзади скрипучий голос.

Оля взвизгнула от неожиданности и резко развернулась. Перед ней стоял коренастый человек с косматой неухоженной бородой и усталыми глазами. Одет был он в растянутые спортивные штаны и широкую рубашку тёмно-серого цвета. На голове оставался островок седых волос. За широкими плечами и тяжёлыми скулами чувствовалась былая мощь, пришедшая в упадок с годами. Взгляд человека остановился на Лучике.

— Ещё и собаку с собой притащила.

Лучик смотрел на незнакомца больше с интересом, чем с опаской. И не старался закрыть собой хозяйку, как он часто делал, когда они имели дело с незнакомцами.

— Вас Пашей зовут, да? — Оля постаралась улыбнуться, но от страха у неё ничего не вышло.

— Чего надо? — грубо спросил обладатель косматой бороды.

Оля открыла и закрыла рот, не зная, с чего начать. Мужчина вздохнул.

— Да, я Павел. Так надо-то чего?

— Понимаете, мне сказала… вернее, сказали, что дедушка Паша очень добрый человек...

Павел неуверенно хмыкнул

— ...и что он мне обязательно поможет. Понимаете, мне и Лучику нужно переночевать. А ещё мне бы найти дорогу в Екатеринбург. Точнее, мне надо не в сам Екатеринбург, а чуть дальше. Но чтоб понять, куда именно, сначала надо в Екатеринбург…

Чем больше Оля говорила, тем больше сама осознавала, насколько титанически сложная задача лежит перед ней: объяснить всё в двух словах этому хмурому человеку.

Павле поморщился и тряхнул головой.

— Почему не попросилась на ночлег к кому-нибудь в деревне? Чего было на опушку тащиться?

Оля молчала, потупив глаза. Солнце окончательно скрылось за горизонтом. Павел вновь вздохнул и поднялся на крыльцо. Оля испуганно прижалась к стене.

— И так дел невпроворот, так ещё и притаскиваются тут всякие… Ещё и с собаками. И не лень ведь тащиться было! А то, что их сюда никто не звал, так это неважно. Конечно! Чего о таких мелочах беспокоиться? Ни стыда, ни совести у людей не осталось. Совсем обалдели уже.

За этим ворчанием дед Паша, гремя ключами, отпер дверь, оставил её открытой и вошёл в дом. Оля робко заглянула внутрь, вытянув шею, как утёнок. Дед Павел продолжал ворчать, надевая старые разбитые тапки.

— Заходи. Долго ещё в дверях торчать будешь? И Мячика этого с собой бери.

— Лучика.

— Тем более.

Павел прошёл тёмные сени, открыл вторую дверь и вошёл в основную комнату, треть которой занимала печь.

— Тапки там в углу посмотри, — крикнул он из глубины дома.

К удивлению Оли, в углу нашлись симпатичные детские сандалии, пришедшиеся ей почти в пору. Лучик бесцеремонно забежал в дом, виляя хвостом, Оля поспешила следом.

Дом был обставлен скромно, но аккуратно. Здесь тоже чувствовалось запустение, пришедшие на смену заботе радивого хозяина. Из комнаты с печкой дверной проём вёл в ещё одну одну комнатку, чуть меньше этой, с двумя кроватями. За печкой, возле которой сейчас возился дед Паша, угадывалась ещё одна дверь, наверняка ведущая в сарай или во двор.

Павел перемещался между стареньким гудящим холодильником и электроплиткой, продолжая бурчать себе под нос. В его руках мелькали яйца, кусок колбасы, хлеб. Оля поставила рюкзак в угол, села за стол, аккуратно прикрытый скатертью и стала озираться вокруг себя. Под потолком висела потемневшая икона, возможно, ровесница этого дома, с неё на девочку строго, но с любовью смотрела Богоматерь.

Вскоре на старой чугунной сковороде зашкварчало и по дому стал растекаться запах яичницы. Совсем стемнело, Павел включил свет и вокруг лампы стала плясать мошкара.

— Вот, кушай, — Павел поставил перед девочкой тарелку яичницы с колбасой и отвёл глаза. Ему было чуточку стыдно за свой аскетичный уклад жизни. — И ты тоже кушай, обормот.

Перед Лучиком он поставил глубокое блюдо со свиными костями. Тот по достоинству оценил угощение и уже через мгновение послышался хруст разгрызаемых хрящей. Уж в чём-чём, а в вопросах прокормки животных деда Паша разбирался очень хорошо.

— Спасибо.

Оля нехотя ковыряла чуть погнутой вилкой пищу. Она не была привередой, но и не была настолько голодной, чтобы кушать эту пресную чуть пригоревшую яичницу с невкусной (даже на запах) колбасой.

— Так вы знаете как попасть в Екатеринбург? — Оля с опаской взглянула на хмурого деда. — Понимаете, я прямо издалека приехала. И мне очень нужно…

Павел жестом остановил её.

— Потом, всё потом расскажешь. Я же вижу, что у тебя глаза слипаются. Стряпня моя не очень, согласен. Раз не хочешь кушать, то вон молочка хотя бы выпей и ложись спать. А завтра мне всё расскажешь. Никуда твой Екатеринбург за ночь не денется.

Оля залпом выпила стакан тёплого молока, подхватила рюкзак, уже порядком истрепавшийся в дороге и Павел проводил в её во вторую комнатку, где стояло две кровати: двуспальная, не застеленная и односпальная, аккуратно прикрытая одеялом.

— Я тут сплю, — Павел указал на скомканное постельное бельё на двуспальной кровати. — А ты здесь ложись, в уголке, на маленькой кровати. Если в туалет захочешь или холодно будет, ты говори, не стесняйся.

Оля кивнула, Павел кивнул в ответ и ушёл обратно в большую комнату: убирать со стола. Лучик свернулся калачиком возле кровати и, кажется, мгновенно уснул. Это придавало уверенности: раз пёс так легко уснул, значит, здесь нет никакой опасности.

Тогда она разделась и юркнула под одеяло. От постели едва уловимо пахло полевыми травами и почему-то лекарствами. И чем-то ещё. Чем-то очень плохим и Оля никак не могла понять, откуда она знает этот запах. И в тот момент, когда её глаза окончательно потяжелели и Оля стала проваливаться в сон, то вспомнила, где чувствовала этот странный, тревожащий душу запах. Так же пахло в маминой спальне.

19. Павел Викторович.

Оле снился дом. И родители, конечно. Мама наконец-то встаёт с постели. И при этом она не морщится от боли, стараясь скрыть это, а встаёт так же, как встают все люди, даже не задумываясь, как это происходит. Она улыбается своей самой доброй улыбкой в мире. И папа улыбается. И светит солнце. И всё наконец-то стало хорошо.

Но за всей этой радостью есть что-то ещё. Что-то, что не удаётся рассмотреть за ярким солнцем и улыбками самых близких людей. Да и не хочется этого замечать, откровенно говоря, когда кругом всё хорошо. Но оно − нечто тёмное и страшное − всё равно есть, неважно, как вы к этому относитесь и предпочтёте ли вы смотреть на это.

Это чужая боль. Чужое отчаяние. Страхи других людей, которых вы никогда не видели и никогда не увидите. Их разбитые надежды, их ужасы и смерть. Сколько угодно можно убеждать себя, что вокруг вас всё хорошо и этого достаточно, но это не отменяет всей несправедливости окружающей нас действительности.

Почему-то под утро спалось плохо и то состояние, в котором пребывала Оля, можно было больше назвать дрёмой, чем полноценным сном. Она, не открывая глаз, слышала, как шаркает тапками деда Паша. Звук то приближался, то отдалялся. Затем скрипнула входная дверь и всё стихло.

Оля полежала ещё немного и наконец приоткрыла один глаз. Уже светало, и робкий рассвет пробивался в комнату сквозь утренний туман и чахлые занавесочки. Лучик подскочил на лапы, поняв, что хозяйка проснулась и застыл в ожидании дальнейших указаний, на всякий случай виляя хвостом. В доме великолепно пахло утренней свежестью.

На маленьком столике у окна обнаружилась большая кружка молока и ещё что-то выпуклое, накрытое полотенцем. На поверку, под тканью обнаружилась краюшка свежего хлеба. Непонятно, дед сам его испёк или сходил за ним в деревню.

Девочка с аппетитом перекусила и стала с интересом озираться вокруг себя.

— Где же этот домовой, про которого говорила фея? — пробормотала Оля.

Она решила найти его, чтобы побольше узнать о дедушке. Уж очень тот странно себя вчера вёл: изо всех сил старался выглядеть суровым, но даже Оле было понятно, что это неправда. Ну и о самих домовых узнать тоже хотелось, чего уж греха таить. И пока Оля внимательно осматривала все углы и даже заглянула под обе кровати, из рюкзака выбрался Тузя, привычно усевшись на него сверху.

— Зря стараешься, — безжалостно сообщил медведь. — Домовые − народ скрытный и стеснительный. И вряд ли он появится просто так, только из-за твоего любопытства. Тем более в деревне, где новые люди в доме − событие редкое.

— Да откуда ты столько знаешь? — в очередной раз поразилась Оля.

Тузя промолчал.

Пока Оля продолжала свои поиски, наткнулась на фотографии, стоявшие в рамках на комоде. На одной из них молодой статный мужчина, в котором с трудом можно узнать деда Пашу, обнимал смеющуюся миниатюрную девушку. На другом снимке − уже чуть повзрослевшие Павел и та же девушка обнимают стройного юношу в военной форме. На следующем − они оба стоят уже позади возмужавшего юноши, который держит за руку девушку в свадебном платье.

Один снимок стоял чуть поодаль от остальных. На нём дед Паша, примерно того же возраста, что и сейчас, но с расчёсанной бородой и в чистой одежде, идёт по лесной тропинке, среди высоченных сосен и держит за руку девочку в жёлтом платье лет пяти. Девочка смотрит куда-то вверх, смешно приоткрыв рот. А Павел смотрит в камеру и улыбается так широко, как не улыбается ни на одном другом снимке на этом комоде. Правда, в этой улыбке уже есть какая-то необъяснимая грусть, пока не поглотившая всё его бытие.

— Красивое фото, — замечает Тузя, рассматривая снимок с рюкзака. — И девочка красивая. На тебя похожа, когда тебе было пять лет.

Оля, как завороженная, смотрела на фотографию. Солнце, бьющее из-за сосен, чуть засветило снимок и оттого казалось, словно дед с внучкой вышли из облака света, как будто вынырнули из него. Наверное, девочка заметила в ветвях птицу и была вся поглощена этим зрелищем, нисколько не заботясь о том, что она может оступиться и упасть. Ведь её за руку держит дедушка. Надёжный, непоколебимый, как скала. На него всегда можно положиться. С ним нечего бояться.

Павел смотрел со снимка очень внимательно, и сам светился улыбкой, как то солнце за их спинами. Пока в его огрубевшей ладони лежит маленькая, чуть пухленькая ручка, ничто не может омрачить его сознание. Пока она была рядом − та последняя нить, что так крепко связывала его с жизнью − Павел всегда находил повод, чтобы улыбнуться. В его глазах на этом снимке много тоски, много боли, но это ничего, пока рядом с ним его маленькая внучка.

Оля аккуратно поставила снимок на место. Только сейчас она поняла, что не так с этим домом. Здесь царило далеко не запустение. Это было мрачное, холодное отчаяние, которое уже никто не в силах побороть. Да здесь никто и не пытался с ним бороться.

Оля взглянула на Тузю. Конечно, мишка всё знал и понимал не хуже Оли. Он отвёл взгляд и молча забрался обратно в рюкзак. Говорить здесь было совершенно не о чем. Нужно найти деду Пашу и узнать, поможет ли он добраться до города или нет.

Хозяин дома обнаружился сразу, стоило выйти на крыльцо. Павел чем-то гремел в старом сарае, стоявшем во дворе. Он услышал скрип двери и тут же вышел наружу, держа в руках две удочки: одна − большая, поблескивающая зеленоватым металлом, с красивой современной катушкой, другая − совсем простенькая и гораздо короче.

— Пойдём на рыбалку? — Павел потряс удочками. — Раз уж ты здесь появилась, нужно раздобыть что-нибудь свеженькое и вкусненькое на обед. Ты как считаешь?

Прежде, чем Оля успела открыть рот, Павел сам подошёл к крыльцу и вручил ей удочку. Затем задумчиво осмотрел её, выудил из кармана ярко-оранжевый баллончик и щедро опрыскал её пахучим репеллентом.

— Иначе комары тебя живьём тут сожрут.

Он прихватил свой старый армейский рюкзак и, не говоря больше ни слова, развернулся и пошёл прочь от крыльца, в сторону леса. Оля поспешила следом, не зная, что говорить и что думать. Пару раз она оглянулась на дом, где остался её рюкзак: без него девочка чувствовала себя неуютно. Когда вещи были не под рукой, это значило, что в случае необходимости не получится продолжить путь в любое мгновение. Но пока не было ни одной причины в срочном порядке покидать это место.

Они углубились в лес. Как объяснил Павел, вскоре выйдут к реке. В лесу пахло сыростью и мхом. Над головой неспешно скрипели вековые сосны, величаво раскачиваясь на ветру. Создавалось впечатление, что эти гиганты вот-вот рухнут. Под ногами лежала утоптанная тропинка под слоем сосновых иголок. Тропой деревенские жители пользовались часто.

Можно было подумать, что Оля может замёрзнуть по утренней свежести, но солнце уже выбралось на небосвод и по-летнему быстро нагревало воздух. Тем более, шли они достаточно быстро: дед Паша мерно отмерял широкие шаги, так что Оля едва за ним поспевала.

Оля украдкой смотрела на него, молча шагающего рядом. Сегодня дедушка не выглядел злым или даже мрачным. Скорее грустным. Грустным и равнодушным. Павел перехватил её взгляд.

— Чего такое?

— Да просто, — Оля пожала плечами.

— Ну?

Оля замялась.

— Просто в деревне вас все очень злым считают. Колдуном называют. А вы ни капельки и не злой.

— Да неужели? — хмыкнул Павел. — И какой же я?

— Грустный.

Павел внимательно посмотрел на странную девочку.

— Дети всего бояться. Особенно бояться просто так, без причины.

— А чего вы из деревни переехали? — осмелела Оля, на ходу перепрыгивая толстую ветку.

— Почему-почему… Тошно стало. С тех пор, как стал один жить, так и переехал. Чтоб поменьше всякой шантрапы ко мне в огород лазало. Тебя как звать-то? Барбоса твоего Лучиком кличут, это я уже понял. А тебя как?

— Оля.

— Оля, значит. Вот мы и пришли, Оля.

Они свернули с тропинки, продрались сквозь кустарник и вышли к небольшой лесной речушке, не больше четырёх метров шириной. Речка петляла среди деревьев, стоявших на некотором отдалении от воды, так что солнце прогревало берега и лесной сырости здесь не ощущалось. А вездесущие насекомые не показывались, несмотря на близость воды.

— Рыбу-то умеешь ловить?

Павле свалил с плеч старый армейский рюкзак и испытующе посмотрел на девочку.

— Ну, папа мне показывал как-то разок, но я не запомнила.

— Ясно. Будем учиться.

Оля быстро разобралась, как разматывать леску и насаживать наживку. У неё даже получилось закинуть удочку туда, куда указывал Павел. Тот был очень доволен девочкой. Он тоже закинул удочку, сел рядом с девочкой на бережку, прямо на травку и объяснил, что делать, когда поплавок начнёт «нырять».

Тихо журчала речка, упрямо расширяя своё русло в лесной почве, шумели деревья над головой, пригревало солнце, а Лучик радостно гонялся за стрекозами, сам не зная, зачем.

Павел впервые чуть улыбнулся, самым краешком рта. Он ещё раз убедился, что поплавок и не думает шевелиться и повернулся к Оле.

— Так кто ты всё-таки такая? И откуда здесь взялась?

Оля вновь смутилась. Она не любила рассказывать о цели своего путешествия и о том, как некрасиво, по отношению к родным ,оно началось. И уж тем более не любила рассказывать это взрослым. Но никакой правдоподобной легенды о появлении в деревне она всё равно не смогла придумать. Да и не пыталась, честно говоря. Все её последние легенды всё равно не выдерживали никакой критики, уж посмотрим правде в глаза.

Молчание затягивалось. Павел внимательно следил за внутренней борьбой девочки и опять усмехнулся.

— Я видел много странного и удивительного за свою жизнь. Давно живу. Так что я ничему не удивлюсь, уж поверь.

Оля, плотно закрыв глаза, как могла быстро и вкратце рассказала всё, что с ней случилось. И про болезнь мамы, и про то, как она сбежала из дома, и про своё путешествие, про смерть дяди Вани, про встреченную феи и про то, как фея вывела её сюда.

— Именно сюда, — медленно сказал Павел.

С минуту он молчал, повторяя про себя чудну́ю историю, а Оля боялась даже дышать.

— Я тебе верю, Оля. Честно, верю. Особенно хорошо верю в гибель дяди Вани. Смерть, она всегда приходит неожиданно и без приглашения. Уж я точно знаю. Ты очень храбрая девочка, раз отважилась на такое опасное путешествие ради мамы. Конечно, я-то сам уже давно в чудеса не верю. По крайней мере, в такие. Вот в неприятности, во внезапные смерти охотно верю. А вот в чудеса − не-а, и уж никогда не поверю. Ты уж за это не обижайся на старика. Странно, конечно, что фея привела тебя именно ко мне. Прямо так и сказала? Что я точно смогу помочь? Но чем я тебе помочь-то могу? Да и нужно ли? Ты уж не обижайся, малышка, но все твои попытки тщетны. От судьбы не уйдёшь. И от неё не скроешься, — глухим голосом добавил Павел, глядя прямо перед собой.

— Это потому что умерла ваша внучка Кира? — невинно спросила Оля и осеклась.

Лучик боязливо прижал уши. Над ними по-прежнему скрипели стволами деревья и где-то далеко-далеко монотонно куковала кукушка. Дедушка Павел сидел, не шелохнувшись. И, разлепив пересохшие губы, ответил:

— У тебя клюёт.

И действительно: поплавок Олиной удочки погрузился в воду. Девочка, что есть духу, дёрнула, как ей показывал Павел (и ещё один раз, давно, показывал папа). В воздух взмыли брызги воды, весело блестя на солнце и на траву плюхнулась небольшая рыбина. Она пыталась хватать ртом воздух и вся извивалась.

— Неплохой ёршик, — хмыкнул Павел. — Только осторожно. Об него можно уколоться.

Лучик тут же отпрянул, хотя уже намеревался попробовать ерша на вкус. Оля, как завороженная смотрела, как дедушка Павел снимает рыбу с крючка и как та ощетинивается острыми, как бритва, плавниками.

Оля взвизгнула от радости и прыгала, как сумасшедшая, а рядом скакал довольный Лучик, от переизбытка чувств свалившийся прямо в реку и поднявший тучу брызг. В этом ворохе детского смеха и собачьего лая, можно было различить ещё один звук. Давно здешние деревья этого звука не слыхали. Но этой симфонии искреннего счастья не хватало именно его: хриплого, надсадного, но от этого не менее искреннего смеха старика. Павел Викторович смеялся еле слышно, больше кашлял, чем смеялся. Потому что уже давно забыл, как это делается и был абсолютно уверен, что больше ему засмеяться не суждено.

Поимка ерша воодушевила всю компанию и они принялись за рыбалку с удвоенной силой. Когда солнце прошло зенит, они перекусили бутербродами с колбасой и подтаявшим сливочным маслом на чёрном хлебе. И это было очень вкусно. Оля жевала бутерброд, подставляла лучам солнца лицо и была счастлива. Павел украдкой посматривал на девочку и думал о чём-то своём.

Ближе к вечеру, когда мошкару и комаров перестал сдерживать зной, а репелленты работали уже не так хорошо, наши герои отправились в обратный путь, наловив за день пару ершей, с десяток карасей и нескольких окуньков.

Оля чувствовала приятную усталость, вперемешку с необъяснимой лёгкостью и бодростью, какую можно ощутить после дня, проведённого на природе, на свежем воздухе и с толком. По возвращению домой, Павел убрал удочки обратно в сарай и указал на кусты малины, растущие за огородом.

— Угостись малинкой, Оленька. А я пока рыбкой займусь.

— Хорошо, дедушка.

И Павел вздрогнул, услышав её слова.

Малина оказалась невероятно вкусной. Особенно вкусной она становилась тогда, когда за весь день вы скушаете только краюшку хлеба и пару бутербродов. Оля уплетала за обе щеки и то и дело бросала ягодку-другую в раскрытую пасть Лучика.

Кусты позади, со стороны деревни, зашуршали и Оля вздрогнула. А верный четвероногий друг даже зарычал.

— Тише-тише! Это мы.

Оля рискнула обернуться и увидела своих давешних знакомых: деревенских ребят, проводивших её к дому деды Паши. Их было всего пятеро и все − мальчишки. Самые храбрые, кто отважился проведать Олю, несмотря на проклятие страшного деда. Но всё равно они то и дело бросали боязливые взгляды в сторону чёрного дома.

— Пс, как ты тут? — спросил уже знакомый читателю толстый мальчуган. — Он тебя не съел?

Оля рассмеялась.

— Нет, что ты! Дедушка Паша на самом деле хороший, только грустный.

В глазах детей мелькнуло сомнение, но всё же они стали один за другим покидать своё убежище. Тут мимо Оли пролетел рыжий вихрь. Лучик бросился к детям и поднял своим появлением всеобщий визг и смех. Оля оглянулась на куст малины и тоже бросилась к детям.

Они играли в салки, Оля угощала всех малиной, а ребята совсем позабыли коситься на страшный дом, где жил, получается, не самый злой, а самый грустный дедушка в деревне. А может, и в области. И, если подумать, автор не удивится, если этот дедушка окажется самым грустным во всём мире.

Павел Викторович наблюдал за детьми через прикрытую занавеску, дабы не выглядывать и не пугать суеверных детей, которых он лично когда-то угощал яблоками со своего сада. После смерти Киры, они боялись даже приближаться к его дому, а теперь уплетали его малину за обе щёки. В этом году ягода не пропадёт прямо на кустах.

— Как давно здесь не звучал детский смех, — пробормотал Павел.

Дети играли до поздних сумерек, когда светлым осталась лишь узкая полоска в небе на западе. Наверное, у каждого в детстве был такой вечер, когда ты уже бесконечно устал, глаза слипаются, но ты продолжаешь бродить по двору. Потому что, во-первых, дома ты всё равно получишь за то, что припозднился, вне зависимости от того, сейчас ты придёшь или через полчаса. Час «икс», так сказать, уже упущен. Во-вторых, тебя распирает от любопытства: ведь ты ещё не был вне дома так поздно и тебе кажется, что вот-вот произойдёт некое таинство. Чуть позже, когда все эти дети подрастут, они безусловно, будут гулять уже до утра и делом это для них станет привычным. Но это произойдёт потом, когда волшебство, ввиду возраста, начнёт улетучиваться из их жизни.

Павел уже хотел отправить ребят по домам, пока за них не стали беспокоиться родители, когда ребятишки убежали в деревню, а Оля и Лучик вошли в дом. Павел спохватился и подскочил к плите, усиленно делая вид занятого готовкой человека.

По дому растекался сногсшибательный запах жареной рыбы. Ни Оля, ни Павел не могли вспомнить, когда ели такую жареную рыбку последний раз. Не доверяя детской внимательности, старик лично разобрал рыбу, выуживая самые мелкие косточки.

Оля уплетала, запихивая полный рот рыбы и заедая её ароматным чёрным хлебом. Так что Павел поступил верно, выудив все косточки. Он тихо посмеивался, глядя на неё. Лучик поужинал рыбной требухой, чем был несколько разочарован: вчерашние свиные косточки ему понравились много больше.

И вновь, как и вчера, глаза Оли стали слипаться сами собой. Вы замечали, как приходит эта томная леность после времени, проведённого в лесу? Оля даже не помнила, как добралась до постели.

Ей снова снился дом. Мама и папа, бабушка. Дома всё хорошо. И вновь её не покидало ощущение, что за этим Светом и улыбками есть ещё огромный мир, полный тоски и одиночества. Необъятный, настолько необъятный, что нет слов, чтобы можно было описать всю боль, наполняющую его. Не говоря уже о том, что невозможно её не то, что вынести, а чтобы даже представить.

Как только занялся рассвет, Оля проснулась. В полумраке не получалось как следует рассмотреть постель деда Паши: спит он или нет. Она села на кровать, свесив ноги. Вчера был отличный день. Один из лучших дней в её жизни. Но день прошёл зря. Она ни на шаг не приблизилась к цели своего путешествия. А ведь время идёт и лето однажды закончится, а потом мама умрёт. Поэтому нужно стать серьёзнее. Нужно не позволять себе делать такие вот передышки. Бабушка как-то называла слово, которым описывают состояние, как вчера. Что это за слово? Оля наморщила лобик, силясь вспомнить. Точно. Праздность.

Но всё же: зачем фея привела её сюда? Неужели во всей деревни только один лишь хмурый Павел был готов приютить одинокую девочку? Или он единственный, кто не отправил бы её домой? Может, спросить у Тузи? Ведь, как мы уже отмечали, медведь невероятно много знает. Для плюшевой игрушки.

— Тузя, — тихонько позвала Оля. — Тузя, ты слышишь?

Тузя молчал. Может, спал?

Оля встала с кровати и только сейчас заметила тень на фоне светлеющего окна. Дед Паша сидел, положив одну руку на подоконник, а другую − уперев в колено.

— Кто такой Тузя?

Оля открыла и закрыла рот. Говорить о Тузе почему-то совершенно не хотелось. Даже с дедой Пашей.

— Никто. Так, сон приснился.

Павел кивнул. Глаза Оли привыкли к утренним сумеркам: дедушка выглядел очень серьёзным. Кажется, он не ложился спать сегодня. Он нервно постукивал пальцами по дереву, не решаясь начать разговор, хоть и прокручивал его в голове всю ночь. Оля ждала, не зная, что и думать и, наконец, Павел решился заговорить о том, о чём не планировал говорить уже никогда и ни с кем.

— Ты права. Я перестал верить в чудеса, потому что умерла моя внучка Кира. Потому что не могут существовать чудеса в мире, где одиннадцатилетние девочки умирают. Умирают в таких страшных муках.

Голос Павла дрогнул и он отвернулся, чтобы девочка не увидела блеснувших в его глазах слёз. Оля мигом подскочила к нему и обняла его за руку. От дедушки Павла пахло сеном, костром и лесом. Бедный старик застыл от неожиданности, не зная, что делать. Но зато он мгновенно успокоился, объятия маленькой девочки придали сил его истерзанному сердцу.

— Спасибо тебе, — старик обнял Олю второй рукой. — Спасибо. Ты вернула меня туда, куда возврата нет. Туда, где живы моя жена, сын с невесткой и моя последняя отрада − Кира.

Оля убедилась, что дедушка окончательно успокоился и уселась на кровать, зажав ладони между колен и готовая слушать. Павел вновь вздохнул.

— Я потерял их одного за другим. Мы с женой жили в деревне, у нас был хороший двухэтажный дом, я сам его построил. Сын мой сделал военную карьеру, давно уже уехал в большой город с умницей-женой. А Кира… О, это был настоящий лучик света в моей жизни! Да и не только в моей. Они приезжали к нам только летом и на новый год. Но мы не обижались. Оно и понятно: школа, работа, свои заботы. Это для нас, стариков, такие приезды и есть, собственно, вся жизнь.

Павел Викторович сглотнул подступивший к горлу комок.

— Первой ушла жена. Да, это было очень тяжело. Мы с ней всю жизнь вместе прожили. Ох, сколько всего было за эти годы! И хорошего, и плохого. Я по натуре своей был всегда человеком вспыльчивым, а она каким-то образом всегда могла меня успокоить. Достаточно было ей на меня взглянуть своими добрыми глазами, как я сразу таял. Вот веришь: сразу забывал из-за чего злюсь. Потрясающая была женщина! Так вот, её уход дался тяжело, но я понимал, что это естественный ход вещей.

— Так и должно быть, когда старики уходят и уступают место молодым, — Павел помолчал, не отрывая взгляда от окна. — Уж лучше так, внезапно, чем немощь, когда близким приходится годами за тобой горшки выносить. После её ухода мне совсем тоскливо стало, всё в доме о ней напоминало. Вот я и решил сюда перебраться, в этот домик. А тот, в деревне, оставить сыну, как дачу. Я мог за ним следить, но вот жить там − это уж увольте.

С минуту Павле помолчал, вновь собираясь с духом прежде, чем продолжить свой рассказ.

— Вот только не суждено им было в том доме пожить. Всего пару раз успели ко мне приехать. А потом они попали в аварию. Сын с невесткой. Киры с ними, слава богу, не было. Хотя, если подумать, что её ждало дальше, то, может, лучше б ей оказаться в машине с родителями в тот день. Кира была в школе. А её мама с папой ехали на машине по городу. Уж не знаю, куда и зачем. Обычная поездка. Обычный день. Вот только какой-то урод выехал на красный и со всей дури шарахнулся в бок машины моего мальчика. Машина проломила ограждение и ухнула в канал. Мой сын погиб от удара, а невестка, мама Киры, захлебнулась, не сумев выбраться.

Павел замолчал. Ком вновь подступил к его горлу и мешал говорить. Медленно вставало солнце за окном, озаряя светом маленькую комнатушку, где всё напоминало ему о последних днях его внучки. О том, как она увядала, лёжа на той кровати, где сейчас сидела и смотрела на него полными слёз глазами странная девочка Оля, опять дёрнувшаяся, чтобы поскорее обнять старика. Но её барбос сделал это раньше: он подошёл к Павлу, положил голову ему на колени и вздохнул. И, как в прошлый раз, это дало старику силы продолжать. А продолжать рассказ было по-настоящему тяжело: дальше − самый мрачный эпизод, о котором он не смел не только рассказывать, но даже вспоминать.

— Я смог приехать к ней только на следующий день. У девочки никого не было, кроме меня. Она держалась молодцом, правда. Вам, детям, проще признать смерть, но только не ваших мамы и папы, само собой. Она была больше растеряна, чем напугана. Не буду тебе тут говорить про похороны, про переезды. Всё это неважно.

В общем, я забрал её к себе, в деревню. Я подумал, что здесь, вдали от дома, она быстрее забудет весь этот кошмар. А там, глядишь, мы бы и в город перебрались. Ей же учиться надо всё-таки. Продали бы оба дома, машину мою. Какое-то количество лет я ещё планировал протянуть. А уж потом, когда она бы выросла, тогда уж и мне помирать было б можно.

Но человек предполагает, а бог располагает. Через два месяца после того, как Кира переехала ко мне, она заболела. Может быть, из-за стресса. Никто точно не знает из-за чего возникают такие недуги. Подозреваю, что у твоей мамы что-то подобное. И я искренне надеюсь, что с ней всё будет хорошо. Честно.

Кира заболела. Сначала я думал, что девочка не может оправиться от смерти родителей. Но с каждым днём становилось всё хуже и хуже. Когда я спохватился и отвёз её в больницу, благоприятный момент, как мне сказали врачи, был уже упущен. Я поднял на уши всех. Я договорился с сослуживцами сына, чтобы её осмотрели военные врачи. Всё было впустую. Она умирала, Оля. Моя маленькая Кира умирала.

Оля всё же подошла к дедушке и обняла его. Старика била мелкая дрожь.

— Мы продали дом, машину. Я испробовал всё, от новейших дорогущих методов до знахарок. Под самый конец, — Павле прерывисто вздохнул. — Кира стала очень серьёзной и храброй. Какой у неё был взгляд! Она всё понимала! Она сжимала от боли губы в тонкую линию и смотрела на меня. Смотрела и говорила мне этим, что всё понимает.

И она взяла с меня клятву прежде, чем ушла. Клятву, что я буду жить за нас двоих. Мне ничего не оставалось, кроме как дать этой храброй девочке такую клятву. Как я мог отказать? И вот, с тех пор, как я бросил ком земли на её гробик, живу, словно в тумане. Как во сне. Я проклинал весь мир, я ненавидел весь белый свет. Ненавидел всех и каждого, за то, что они ходят, дышат, спят, едят. Что они любят, ненавидят. Что они живут.

Но в какой-то момент моя ярость стала угасать, как гаснет любое пламя. Какое-то время ещё тлела зола, но теперь погасла и она. Я уже ничего не чувствую. Всё − день за днём − я делаю по привычке. Даже ворчу на детишек − и то по привычке. Потому что злоба, гнев − это очень сильные эмоции и они дольше других напоминали мне, что я ещё жив. Хоть и одной ногой давно уже во тьме, откуда нет возврата. На земле меня держит только данное обещание. Больше ничего.

Павел посмотрел на Олю блестящими от слёз глазами.

— Но теперь… когда я встретил тебя... Я чувствую. Нет, это не воля к жизни. Этого мне больше испытать не суждено. В тот день, когда ты пришла к порогу моего дома, я думал остаться в лесу допоздна. Но что-то заставило меня вернуться раньше. Как будто кто-то позвал меня. Кто-то очень знакомый.

Он помолчал и наконец-то взглянул на Олю.

— Ты похожа на мою внучку. Я только сейчас это заметил.

Уже давно рассвело. Комната заполнилась солнечным светом и в воздухе стали видны невесомые пылинки. Где-то на лугах мычали недовольные коровы, которых гнали пастись подальше от деревни. Павел вновь прерывисто вздохнул, устав говорить.

— Так помогите же мне, — наконец, сказала Оля. — Помогите, чтобы мой мир не развалился. Я не смогу без мамы, — тихо добавила она. — И папа не сможет.

Павел проглотил подступивший к горлу комок.

— Да, — выдохнул он. — Ты права. Негоже маленькой девочке хоронить молодую маму. Да только чем я могу тебе помочь? Машины у меня давно нет, денег − тоже. Все они ушли не лечение Киры. Каких-нибудь важных друзей у меня тоже нету, хитрых знаний и умений я опять-таки не накопил.

Оля вполуха слушала перечень всего того, чего нет у дедушки Паши. Она засмотрелась как Лучик ловил солнечного зайчика. В какой-то момент он остановился и вскинул на неё донельзя довольную физиономию с высунутым языком.

— Может, вы прямо сейчас мне помогаете, — медленно и очень серьёзно проговорила Оля. — Здесь так уютно и до́бро. Как, наверное, нигде. Мне здесь так спокойно. Мне снова стали сниться сны. В них я снова увидела маму. Здоровую. Не знаю, зачем фея привела меня сюда. Но зато я знаю, что привела меня сюда она не случайно. Здесь произошло что-то очень важное. Что-то чудесное.

Павел с удивлением смотрел на храбрую девочку. На девочку, бредущую со своим дуралеем-псом через мир, полный ужасов и страхов. И даже не знающую, куда именно она бредёт. И существует ли вообще хоть где-нибудь та цель, к которой, как ей кажется, она движется? Странно, но у него не возникало и мысли передать девочку участковому.

— Ладно, я помогу тебе. Пока не знаю, как именно, но обязательно что-нибудь придумаю. Но при одном условии, — Павел жестом остановил девочку, уже бросившуюся ему на шею. — Ты покинешь меня и отправишься в путь только завтра. Во-первых, дело уже к полудню и поздно сегодня собираться в дорогу. Во-вторых, я хочу, чтобы ты провела хотя бы один день этого лета так, как его должны проводить дети. В праздности. Побегай, попрыгай, проведи день с мальчишками и девчонками из деревни. Они хорошие и добрые. Тебе это нужно, поверь, дорогуша. А мне нужно чуток времени, чтобы подумать.

Откровенно говоря, Оля в глубине души ждала такого предложения. Да, это было совершенно иррационально, но двенадцатилетняя девочка не могла знать этого слова, а, следовательно, и его значения. Зато она чувствовала, что ей нужен такой день. Чтобы не сойти с ума, чтобы вспомнить, что в мире есть ещё что-то, кроме Тьмы.

Павел с улыбкой смотрел в окно, как девочка бежит по заросшей дороге в деревню в компании с верным псом. На лице старика играла лёгкая улыбка. «Хоть бы у неё всё получилось, — думал он. — Пусть хотя бы у неё получится».

Ватага деревенской ребятни уже бодрствовала, гоняя потрёпанный мяч по пустынной дороге. Олю встретили как героиню: ликованием и улюлюканьем. Наперебой дети стали рассказывать, как строили планы Олиного спасения. Все они, конечно, разбивались о необходимость приближаться к проклятому дому, но что-нибудь, в конечном счёте, обязательно бы придумали.

Но сейчас Оля и Лучик были в безопасности, чему все присутствующие были искренне рады. Никто не сомневался, что новенькая останется с ними на всё лето, а все попытки намекнуть, что Оле совсем скоро придётся покинуть эти места, пропускались мимо ушей. Потому что слишком было весело и раздольно.

Но это не значило, что дети не спешили. Наоборот, они решили, что Оля должна наверстать за один день всё пропущенное начало лета, пока она добиралась сюда. И потому, мяч был оставлен и её вместе с Лучиком потащили по самым интересным местам округи.

Деревня утопала в зелени. Вокруг раскинулись луга с высокой травой, среди которых затерялась ещё одна речушка (а может, и та же самая, на берегу которой они сидели с дедой Пашей в лесу). Дети с гиканьем ринулись в прохладную воду, пугая лягушек и карасей. В воздух взмыли искрящиеся брызги, унося на себе смех. Лучик барахтался в воде вместе с детьми, фыркая и толкаясь. Дети визжали от восторга.

Они купались столько, пока не замёрзли настолько чтобы зуб на зуб не попадал. Тогда все выбрались на лужайку и стали греться на солнце. Кто-то принёс из ближайшего орешника немножко орехов, таких вкусных, каких невозможно сыскать в магазине.

Затем было принято решение поиграть в прятки, но от затеи быстро отказались: это было бы нечестно по отношению к Оле. Ведь она совсем не знает здешних укромных мест!

В конечном счёте, дети исследовали все окрестности, осмотрели все дома. Даже давно покинутые, кроме тех, где, по слухам, живут страшные призраки. Лучик, и тот успел обнюхаться с парочкой местных дворняг, действительно весьма дружелюбных для деревенских собак.

Перед Олиными глазами мелькала вереница пейзажей и смеющихся лиц детей. День догорал, словно спичка, и девочка думала о своём. О том, что уже завтра она покинет этих ребят, а им это и невдомёк. Они уверены, что Оля с ними на всё лето. Девочка им очень понравилась. Немножко тихая, но это наверняка только потому, что они только-только познакомились. Но Оле суждено покинуть эти места в самое ближайшее время. На душе было тоскливо: ребята продолжат веселиться, как сегодня. Проводя лето именно так, как следует его проводить. А она отправится дальше, в неизвестность. Оля искала ответ на вопрос, почему вынуждена проводить дни так, как она их проводит. Почему на долю некоторых людей выпадают такие суровые испытания и за что? Но Оля не находила ответа.

Мы не будем здесь расписывать весь весёлый день отдыха, дабы не утомлять читателя и не раздувать и без того нашу весьма длинную историю. Скажем только, что такой бодрости в глазах хозяйки Лучик не видывал уже давненько.

День пролетел, как одна минута: и оглянуться не успели, как солнце скрылось за горизонтом. Дети вновь проводили Олю и Лучика, но на этот раз до самого крыльца: девочка успела убедить всех, что дедушка неопасен. Они пообещали придти завтра утром, чтобы вновь потащить обоих играть. Оля ничего не ответила. Она знала, что больше никогда не увидеться с ними. И потому дети не понимали, почему Оля так тепло с ними прощается сегодня.

Павел оказался прав: Оле была необходимо такая передышка. Несмотря на добрую грусть, поселившуюся в душе после такого дня, оно того стоило. Она вновь смогла почувствовать себя ребёнком, увидеть, что мир состоит не только из боли и слёз. И как бы не было трудно сейчас, Тьма никогда не заполняет собой всё вокруг. Впереди всегда брезжит свет, но его невозможно увидеть, если вы упрямо держите свои глаза закрытыми.

20. Мир в кувшине.

На следующее утро, когда солнце только-только начало вставать, Павел разбудил Олю. Он уже собрался и был готов отправляться в путь. Накануне вечером они вместе перебрали рюкзак девочки и заменили низкокалорийные шоколадки и чипсы дедушкины запасами, способными долго не портиться без холодильника: вяленым мясом и сушёными яблоками.

Единственное, что смог придумать Павел о том, как может помочь − это отвести девочку на железнодорожную станции и купить ей билет так далеко, насколько у него хватит денег. Станция располагалась неблизко, и с маленькими Олиными шажочками топать туда предстояло почти целый день.

Решено было пойти напрямую, через лес, пользуясь тропами грибников и охотников. К слову, отметил Павел, эти тропы проходят совсем близко к детскому летнему лагерю, весьма большому и популярному. И Оле обязательно стоит побывать там, когда она вернётся домой и её мама поправится.

Они плотно позавтракали в полном молчании. Говорить ни о чём не хотелось. Оля, не глядя на дедушку, выбралась из-за стола, надела рюкзак, обулась и вышла вместе с Лучиком наружу − дожидаться его там. Павел запер дверь, поправил заплечную сумку и спустился к ожидающим его девочке и псу. Оля в последний раз взглянула на чёрный дом. Здесь было много боли и слёз, она это чувствовала. Но здесь же ощущалось и тепло, смех и радость, впитанные стенами. Ей показалось, что кто-то наблюдает за ней и Оля улыбнулась доброму домовому, который так и не отважился познакомиться с ней.

Деревья прекрасно защищали их от полуденного зноя, прошлогодняя листва и иголки, усеявшие тропу, приятно пружинили под ногами. Лучик убегал далеко вперёд, но ни разу не пропадал из виду, зная, что его хозяйка в таких случаях начинает сильно волноваться.

Но, похоже, это не очень помогало, потому что Оля мрачнела всё больше, от шага к шагу. Павел украдкой посматривал на свою юную спутницу, непривычно тихую и сделал свой собственном вывод о причинах её тоски.

— Знаешь, — сказал дед Паша. — Нет ничего постыдного в том, чтобы повернуть назад и вернуться домой. Нет ничего страшного, что такое путешествие оказалось не по плечу маленькой девочке. Чёрт, да я за все прожитые годы не видел никого, кому бы такое оказалось по силам! Кто бы смог на такое отважится! Давай мы дойдём до станции и я куплю тебе билет домой, а? В конце концов, врачи могли и ошибиться и с мамой всё может быть хорошо.

Оля быстро посмотрела на него и Павел смутился.

— Я про другое, — нехотя ответила Оля. — Я всё думаю о дяде Ване. Помните, я про него рассказывала? Я думаю, что несчастье с ним произошло потому, что он много времени провёл рядом со мной.

— Это ещё почему? — ахнул Павел.

— А потому! — девочка упрямо мотнула головой. — Я чувствую, что когда мы дойдём до станции, с тобой, дедушка, что-нибудь случится плохое.

— Это не так уж и плохо, — хмыкнул старик.

— Нет-нет! Ты обещал внучке и не должен сдаваться! А если ты будешь искать смерти, значит, ты её предал! Нет, я решила.

Оля топнула ножкой.

— Ты говорил, что где-то здесь недалеко детский лагерь, так? Проводи меня туда и там я сама попрошу помощи. Они сами доведут меня до станции. И денег мне не нужно, деда Паша. У меня есть.

Павел покачал головой.

— Не все вокруг добрые, Оленька. Ты и сама знаешь. Может статься, что в лагере тебя и слушать не станут. Отдадут полиции да и всё. Не все люди в этом мире понимающие, знаешь. Мир − это жестокое и страшное место, уж поверь. И тогда, кстати, получится, что я ничем тебе не помог на твоём пути. А твоя фея грозилась, что помогу.

Оля взяла его старческую руку и заглянула в глаза.

— Ты уже очень помог, дедушка.

Павел кивнул.

— И ты ведь помнишь, как я нашла твой дом? Думаешь, мне теперь никто не станет помогать? Станут, точно станут.

Павел ещё раз послушно кивнул. Стоит ли говорить, что у него не было никакого желания отпускать девочку одну идти через лес? Но что ему оставалось? Она пришла к его дому благодаря силам, которые он не может объяснить. Да и слишком давно Павел живёт на этом свете, чтобы не верить в чудеса: за эти годы он видел много такого, что невозможно объяснить. Стоит сказать, что каждый из нас сталкивается с необъяснимым. Но мы так этого боимся, что найдём тысячу сомнительных рациональных объяснений чудесам и сами же в них поверим. Лишь бы не замечать того, что не вписывается в нашу картину мира.

На сей раз пришла очередь стать молчаливым дедушке Паше. Чем ближе они подходили к границе летнего лагеря, тем более мрачным он становился. Как будто Свет, что девочка принесла в его жизнь (если существование этого старика можно назвать жизнью), уйдёт вместе с ней и Павел вновь вернётся к своей нескончаемой скорби.

Павел остановился. Вокруг них был красивый сосновый бор. Как и бывает там, где растут вековые сосны, здесь не было лиственных деревьев и кустарников. Мощные корни высасывали всю влагу из почвы, не давая зацепиться здесь за жизнь ничему, кроме травы и мха. Далеко справа, едва заметный отсюда, виднелся старинный сетчатый забор − граница летнего лагеря. Ограждение носило сугубо символическую функцию и точно не ремонтировалось с тех пор, как здесь появился лагерь: многие секции отсутствовали и пробраться на территорию не составляло никакого труда.

— Вот мы и пришли, — глухо объявил Павел, словно говорил из сырой могилы.

Оля слабо улыбнулась. Лучик подскочил к ноге хозяйки и сделал движение, словно хотел встать на задние лапы.

— Не грусти, деда Паша. Я правда должна идти. Ради мамы.

Павел кивнул, не поднимая глаз. Он всё силился что-то сказать, но никак не решался. Он ломал себе пальцы, вздыхал и наконец решился взглянуть на храбрую девочку глазами, полными слёз. Слёз, как он считал, уже давно всех выплаканных до последней капли.

— У моей внученьки был кувшин. Уж не знаю, кто ей его подарил, или она сама когда-то попросила такой у родителей. Не настоящий глиняный, а пластмассовый, по виду как кувшин. С крышечкой. Кира использовала его, как фотоаппарат.

Оля удивлённо вскинула брови.

— Сейчас попробую объяснить. В общем, она выдумала, что всё, что отражается в воде, налитой в кувшин, остаётся там навсегда, понимаешь? Как будто бы в кувшине содержится целый мир. Всё, что отражается в воде − леса, моря, горы, насекомые, люди − всё попадает в мир кувшинчика и остаётся внутри. Всюду носила его с собой. Как-то раз мы гуляли. Вечером. И она подобрала светлячка. Он еле-еле светился и совсем не двигался. И она забрала его домой. Сказала, что он болеет и ему надо помочь. Мол, это её лечат врачи и добрый дедушка, а светлячка лечить некому.

Павел горько усмехнулся.

— На следующее утро светлячок был мёртв. Но Кирочка не расстроилась. Сказала, что это ничего. Ведь он всегда будет жить в её кувшинчике, потому что она показывала светлячка отражению воды. Она была очень добрая девочка, Оленька. Когда Кира умирала, то и сама заглянула в свой кувшинчик. Чтобы остаться в нём. Я хочу, чтобы ты взяла этот кувшин с собой, Оля. Чтобы мир моей Киры становился больше.

Оля на знала, что сказать. Мир у неё перед глазами расплывался от слёз. Старик бережно достал из заплечной сумки маленький игрушечный кувшинчик с винтовой крышкой и сунул ей в руки.

— Бери-бери. Здесь, у меня, я показал кувшину уже всё, что мог. Пусть её мир растёт. Не отказывай старику.

Оля кивнула и убрала кувшин в свой рюкзак. Хорошо, что кувшин оказался пластиковый. Такой не разобьётся. Дедушка Павел крепко обнял Олю, потрепал Лучика по голове и улыбнулся.

— Берегите себя, — прошептал старик. — У вас всё получится.

Он повернулся и, сгорбившись, еле передвигая ноги, побрёл обратно домой. Ему тяжко было расставаться с кувшином, но Павел был совершенно уверен, что поступил правильно. Он передал ту искру, что осталась от его внучки той, кому она пригодится. А здесь, среди леса и тишины, она потухла бы, как медленно угасает свеча, превращаясь в бесформенную лужу воска.

21. Передышка в летнем лагере.

Оля ещё долго смотрела ему вслед, даже когда дедушка скрылся за поворотом лесной тропинки. Ей очень хотелось помочь доброму человеку. Но не представляла себе, как именно. Впрочем, вполне может быть, что она уже ему помогла. Так же, как он помог ей. Так или иначе, Оля чувствовала, что доберись они вместе до несчастной железнодорожной станции и с ним обязательно произошло бы что-нибудь плохое.

Нужно двигаться дальше. Уже было за полдень, а Оля, как бывало уже не раз, не имела ни малейшего представления, где она сегодня будет ночевать. Но к такому положению вещей девочка уже стала привыкать и не придавала этому особого значения.

Идти по-прежнему было легко, под ногами приятно пружинил мох. Несмотря на то, что шла Оля с самого утра, особой усталости пока не ощущала. А вот живот уже начал урчать, так что вскоре стоило бы подумать о еде.

Символическое ограждение − условная граница лагеря − осталась позади и далеко впереди стали вырисовываться очертания каких-то строений, пока неясно, каких именно. Оля ожидала ещё издалека услышать детский смех, гомон голосов, раз уж лагерь большой и популярный. Но пока из звуков слышались лишь скрип деревьев и стук трудолюбивого дятла.

— Наверное, сейчас тихий час, — сказала Оля Лучику. — Или все в другой части лагеря.

Наконец, они выбрались из леса поближе к постройкам, стоявшим к нему вплотную. Перед ними находился летний открытый душ и длинный старинный умывальник. Позади виднелись постройки непонятного назначения, наверное какие-нибудь склады или иные хозпостройки. Вдаль убегала дорожка, выложенная гранитными плитами, она огибала волейбольную площадку и тянулась к приземистому зданию с голубой крышей.

Лучик прижимал уши к голове и жался к хозяйке. Чувствовал он себя весьма неуютно. Оля же стояла в нерешительности и рассеянно трепала его за холку. Нужно было что-то предпринять. Но что именно?

— Ты откуда?

Оля вздрогнула. На неё смотрел, чуть склонив голову набок, мальчишка, примерно её ровесник, с зажатым подмышкой волейбольным мячом. Одет он был в широкую голубую футболку и светлые шорты. Парень смотрел без злобы, без удивления, а лишь с любопытством.

— Из деревни, — ответила Оля первое, что пришло ей в голову.

Мальчик сразу понимающе кивнул, словно только и ждал такого ответа.

— Понятно. Такое часто бывает. И ведь деревня в той стороне, да? Да ты не бойся! У нас тут часто из деревни бывают. Денег на путёвку нет, вот они тайком и лазают в лагерь. А их потом обратно отправляют. Ещё и ругаются на них долго.

— Мне нельзя обратно, — взмолилась Оля. — Как тебя зовут?

— Толя.

— Толя, мне нельзя обратно, понимаешь? И лагерь мне не нужен. Мне нужно попасть на станцию. А оттуда надо уехать в Екатеринбург, а потом в Новосибирск. Наверно.

— Но я не знаю где находится станция, — растерялся Толя. — И где… как ты сказала? Где Екатеринбург, я тоже не знаю.

Здесь мы с дорогим читателем становимся свидетелями знаменитых женских чар. Оля посмотрела на мальчика таким выразительным взглядом, что мальчик смутился. Толя в тот день впервые в жизни испытал на себе обаяние прекрасной незнакомки. В его глазах мелькнула искорка, вспыхивающая в глазах всех авантюристов: жажда приключений и риска. Та же жажда толкает мальчишек его возраста на прыжки с тарзанки, лазанье по гаражам, взрыв строительных патронов и многие другие увеселительные мероприятия, которые, по неизвестным причинам, совершенно не нравятся взрослым.

— Ладно. Я помогу тебе спрятаться. У нас в лагере. Пока ты не выяснишь, где эта твоя станция и всё такое. Только я один с таким делом не справлюсь. Надо друзей моих позвать.

— А где все вообще? — Оля повертела головой.

— У младших тихий час сейчас. А старшие разбредаются по лагерю, чтобы вожатым на глаза не попадаться. Уходят на границы лагеря или парочками на остров уплывают на лодке.

— А ты сам чего здесь?

— А я так и не привык в тихий час спать. Вот я и сбегаю. Пойдём к нашим.

На территории лагеря почти все сосны давно вырубили и потому здесь весьма вольно росли кустарники. Через них и пробирались наши герои, не рискуя пользоваться пустыми дорожками. Они миновали большое приземистое здания с табличкой «Столовая» и вышли к десятку небольших миленьких домиков, напоминающих избушки из сказок. Толя оставил Олю и Лучика дожидаться его в пышном кусте, а сам опрометью бросился к одному из маленьких жилищ.

Оля ждала и с беспокойством озиралась по сторонам. Точно так же, как её застал врасплох Толя, так же её может поймать кто-нибудь из взрослых. Хотя куст попался на редкость пышный и увидеть её с дороги едва ли возможно. Лучик, понимая всю серьёзность положения, даже не пытался бежать исследовать новую территорию.

Вскоре дверь домика приоткрылась и оттуда показался Толя. За ним выбрались ещё двое мальчишек: один пониже и коренастый, другой − худенький и высокий. Все трое подбежали к кусту.

Толя указал на того, который был пониже.

— Это Серёжа, а тот, другой − Саша. Теперь нам надо ещё Аньку разбудить. Пошли!

Так же, как и до этого момента, они пробрались через кусты к другому домику, где жили девочки. На этот раз исполнять миссию побежал немного хмурый Серёжа. Он забрался внутрь через окно, смешно дрыгая ногами. В домике кто-то взвизгнул и спустя минуту в окошке вновь показался зад Серёжи. Он выбрался наружу и помог вылезти девочке с двумя чуть растрёпанными косичками. Они оба присоединились к остальным в кустах.

Оля, не говоря о цели своего путешествия и о том, как она оказалась здесь, ограничилась лишь тем, что ей нужно попасть на железнодорожную станцию и добраться до Екатеринбурга.

Мальчишки были в восторге о перспективе такого приключения и с жаром согласились оказывать всяческое содействие. Аня же была настроена более скептически, хотя Лучик и покорил девочку своим обаянием.

— Ой не нравится мне эта затея, — покачала девочка головой, пока Лучик лизал ей ладошку. — Инга Игоревна всё равно нас поймает и тогда всем не поздоровиться.

Все сразу как-то сникли. Оля переводила непонимающий взгляд с одного на другого. Видимо, Инга Игоревна здесь − это что-то вроде злого рока и неминуемой руки судьбы. Нечто настолько неотвратимое, что избежать сего бедствия ровным счётом невозможно.

Несмотря на несколько упаднические настроения, ребятам удалось убедить Аню и та всё же согласилась помочь незваной гостье. Тем более она (гостья) путешествовала с таким очаровательным псом.

После непродолжительного совещания, было принято решение, что первое время Оля будет прятаться в сарае, недалеко от главной площади парка. Сараем этим никто не пользовался, несмотря на удобное расположение и уже не одно поколение детей этого лагеря пользовалось им для уединения и игры, например, в карты.

Затем они постараются раздобыть для Оли форму лагеря. Едва ли хоть один сотрудник знает всех детей в лицо, так что в форменной одежде она сможет беспрепятственно передвигаться по территории. И даже ходить в столовую, чтобы кушать.

— Это пока не нужно, — возразила Оля. — У меня есть с собой еда.

С Лучиком будет сложнее, поскольку на собак, как ни странно, форма в лагере не предусмотрена. У них тут в принципе с живностью негусто, пояснил Толя. Можно будет прятать Лучика в том же сарае или, скажем, на острове. Но об этом можно будет подумать позже, справедливо решили заговорщики.

— А как быть со сном? — спросил Саша, беспокойно озираясь по сторонам.

— Если её провести в спальню, — задумчиво сказала Аня. — Кто-нибудь точно проболтается.

— Я Лучика одного не оставлю! — испугалась Оля.

— Можно раздобыть спальный мешок! — просиял Толя.

Решено было стащить со склада спальный мешок, какими пользовались в лагере во время походов и притащить в вышеописанный сарай. Дети очень обрадовались тому, какой складный план у них получился, они аж запрыгали от радости.

Перебежками, и высылая вперёд дозорных, ребята добрались до сарая, которому предстояло стать домом для Оли и Лучика в ближайшем будущем. Постройка представляла собой квадратную конструкцию из иссушенных досок с давно облупившейся краской. По большому счёту, это нельзя было назвать сараем в привычном смысле: небольшая квадратная коробка с плоской крышей, которая когда-то, наверное, использовалась для складирования хозяйственного инвентаря, такого как лопаты и грабли, чтобы они не заржавели и не рассохлись . Едва ли сюда могло уместиться что-либо большее. И теперь было совершенно ясно, почему постройка давно брошена: ей просто не нашлось никакого применения и её оставили на откуп времени: медленно разрушаться под действием снега, дождя и солнца.

Стоял сарайчик вплотную к мощённой главной площади лагеря. Посередине развевались на длинных флагштоках два флага: государственный триколор и символ лагеря − улыбающееся солнце на голубом фоне, изображающем, очевидно, небо. К площади примыкали ещё два здания: двухэтажный бетонный дом с широким крыльцом и ещё одно приземистое здание с голубой крышей. Табличка на нём гласила «Клубы». Какие-либо опознавательные знаки на двухэтажке отсутствовали. На обоих строениях блестели громкоговорители. Кроме вышеописанных построек, центр лагеря окружали аккуратно подстриженные пышные кустарники и свежевыкрашенные скамейки. В разные стороны разбегались старые гранитные дорожки.

Хлипкая дверь сарайчика оказалась незаперта. Внутри было пусто, не считая двух подпорок, удерживающих потолок. Пол, без неожиданностей, оказался земляной, но утрамбован до состояния хорошей дороги. И для Оли это плохой знак: знак того, что постройкой может пользоваться достаточно много народу и не все они могут быть так лояльны к ней, как её новые друзья.

К слову о друзьях. Все четверо заметно спешили, беспокойно озираясь по сторонам. Совсем скоро тихий час закончится и старшие ребята тоже начнут возвращаться с дальних окрестностей лагеря. Меньше, чем через полчаса, здесь станет очень шумно и людно.

— Нам пора бежать, — сообщил Толя. — Пока нас не хватились. Но ты не переживай. После ужина я обязательно притащу тебе спальный мешок. Ты главное не высовывайся пока и Лучика не выпускай.

Олю легонько подтолкнули в сарай, Лучик прошмыгнул следом. Ветхая дверь захлопнулась и ребята мигом убежали, будто их здесь и не было.

Благодаря тому, что доски рассохлись, кое-где между ними образовались весьма внушительные зазоры, так что можно было без помех смотреть на всё, что происходит снаружи. Оля аккуратно поставила рюкзак в угол. Лучик, как умный пёс, показывая, что он и не мыслит вырваться из сарая без разрешения, улёгся возле поклажи. Сама Оля перекусила вяленым мясом, хлебнула чая из подаренного дедушкой Пашей небольшого термоса и прильнула к щели между досками. Тем более, что там уже было на кого посмотреть.

Действительно, не прошло и получаса, как площадь заполнилась детьми, подростками и взрослыми. Рябило в глазах от голубых футболок и белых шортиков. Солнце всё ещё пригревало, но оставшиеся на территории лагеря сосны и несколько низкорослых лиственных деревьев давали достаточно тени, чтобы все чувствовали себя комфортно.

Оля наблюдала за теми, кто проходил через площадь или усаживался на скамеечки. Всё же, несмотря на юный возраст, она успела кое-что повидать за время своего путешествия и теперь как-то по-иному смотрела на окружающих. Оля заметила, что люди одного возраста ведут себя примерно одинаково. И их поведение совершенно непохоже на поведение людей другого возраста.

Оля смотрела на самых маленьких обитателей лагеря − детей в возрасте около десяти лет. Эти были самые счастливые среди всех, кто проходил через площадь. Дети искренне радовались всему, что их окружало. Дуновение тёплого ветерка, луч солнца, пробивающийся сквозь листву, встреча с другом, брызги лужи, блестящие, словно жемчуг. Всё для них было радость, всё − восторг. Почему? Можно предположить, будто дети мало всего знают. Они не знают, в каком опасном, страшном и несправедливым мире живут и оттого могут радоваться таким несущественным вещам, как рассвет или вкусная выпечка.

Но на самом деле всё не так. Дети радуются не потому, что они глупы. И не потому, что глупы взрослые, не видящие таких простых радостей. Радости эти доступны каждому, бесплатно, в любом возрасте и в любой точке планеты. Вся суть в том, что дети видят красоту этого мира. Они ещё не знают, что, оказывается, красоту мира, наслаждение миром и улыбки нужно покупать, а не просто довольствоваться ими. Им невдомёк догма, что бесплатного счастья, без труда и усилий, не бывает. Дети не просто верят в чудо. Они видят его. Видят в каждом зелёном листочке, опустившемся им на ладошку. В каждом красивом жуке, прожужжавшем над ухом и в каждой кружке ароматного киселя. Такого обычного, скучного, такого неэлитного, но такого вкусного. Это ощущение чуда, которое окружает каждого из нас, помогает детям наслаждаться миром. И мир, чувствуя эту заботу и любовь, с удовольствием открывает тайны безграничного бесплатного счастья своим адептам − каждому мальчишке и каждой девчонке, пока их сердца не омрачили заботы взрослой жизни и не убили в них веру в чудо.

Оля продолжала смотреть в щёлку на прохожих. Среди ребятишек выделялись воспитанники постарше. Подростки. Юноши и девушки. Они уже старались держаться особняком и редко сбивались в кучки, как это делали малыши. Ещё не взрослые, но ещё чуть-чуть, и станут ими. Таинство счастья, лёгкость бытия уже медленно покидали их. Да, всё ещё чувствуют дуновение ветра, слышат шелест листвы и ощущают прелесть домашнего пирога. Но уже не отличают оттенки всего этого. Все прелести мира для них уже начинают затмевать житейские заботы, беспокойство, тревоги. В их жизни медленно появляются деньги. Пока материальные богатства для них ещё далеки, но они уже видны на горизонте их бытия. В своих сверстниках, эти юноши и девушки уже не видят только друзей, товарищей, только радость и улыбки. Теперь они более избирательны и во многих видят соперничество, вражду, перемешавшуюся с друзьями и любимыми. Их мир сложен, пограничен: между беззаботным светом детства и непроглядным мраком зрелости. В их глазах застыла растерянность. Они смотрят на окружающий мир и не узнают его. Отрочество − единственный отрезок человеческой жизни, во время которого человек абсолютно уверен, что понял окружающую его действительность. Но это не значит, что этот человек не ошибается.

А вот и взрослые. Их совсем немного ходит по лагерю. Для них чистое, беззаботное, искреннее и бесплатное счастье не просто осталось позади. Оно давно забыто. Они не смогут вспомнить о его существовании, даже если вы расскажете им о нём. Конечно, иногда, когда взрослый пройдёт мимо куста цветущей сирени, он на секунду, возможно, остановиться и, хмуря брови, с трудом вспомнит, что такой же великолепный запах преследовал его в детстве. И тогда, как за тонкую ниточку, вслед за этим воспоминанием, на свет выберутся и все прочие чувства из детства: то самое бесконечное счастье, то самое ощущение лёгкости и огромности окружающего мира, его света и доброты. Но уже через мгновение всё это будет безжалостно раздавлено грузом мыслей о работе, кредитах, покупках, ужинах, соперниках, тревогах и многом другом. Этот человек похмурит брови ещё всего пару секунд, тщетно пытаясь вспомнить, почему он остановился у этого дурацкого куста и пойдёт дальше, удивляясь собственной беспечности и пустой трате времени. Взгляд этих взрослых уже не был растерянным, как у подростков, он был абсолютно потухшим. Последние искорки живого интереса давно угасли или, что ещё хуже, ему на смену пришло пламя лихорадочного накопления. Слепого желания выполнять те установки, которые им говорило общество: что нужно купить, что нужно построить и кем нужно стать, чтобы чувствовать себя счастливым. Им давно не нужно думать. Достаточно пользоваться готовыми решениями. Из-за этого они давно не замечают шелеста травы и журчания ручья. Всё это не нужно оптимизированному мозгу. Всё делается на автомате, не задумываясь. Если человек бодрствует, говорит, ест, ходит на работу − это ещё не значит, что он жив.

Даже среди взрослых выделялась одна особа: стройная молодая девушка приятной наружности с прямыми светлыми волосами. И выделялась не в лучшую сторону в контексте того, о чём говорилось выше. Она шла по лагерю с совершенно отстранённым взглядом, сторонясь малышей и весьма неохотно, даже с некоторой брезгливостью, отвечая подросткам. Впрочем, может статься, что то была не брезгливость, а сильная усталость. Или безучастность.

Почему-то Оля сразу зацепилась за эту девушку взглядом: девочка чувствовала, что этот человек глубоко несчастен. Удивительно, но чем большее расстояние преодолевала Оля в своём путешествии, тем лучше понимала других людей, причём самых разных возрастов. Что-то беспокоило эту девушку.

Так, за наблюдениями Оля и провела остаток дня. Несколько раз через площадь совершенно беззаботно пробежало несколько собак. Неясно, принадлежали они лагерю или были на свободном выгуле. Второй вариант был бы весьма странным для детского учреждения. Снаружи медленно сгущались сумерки, прохожих становилось всё меньше, а их разговоры − всё тише. Лагерь готовился ко сну. Небо окрасилось в оранжево-золотые тона заката, деревья и стали казаться совсем чёрными. Оставшиеся звуки, как всегда бывает с наступлением сумерек, слышались гораздо отчётливее, чем днём.

Новые приятели так и не появлялись. Может быть, им не удалось пробраться незамеченными, чтобы стащить спальный мешок. Или новая подруга надоела им так быстро, что они решили больше не уделять ей время. Не выдали вожатым, и на том спасибо, подумала Оля. Всё могло сложиться гораздо хуже.

Лучик начал тихонько поскуливать и скрестись лапами возле двери.

— Дружочек, тебе нужно выйти? — Оля потрепала друга за холку.

Лучик недвусмысленно повилял хвостом. Оля ещё раз посмотрела в щёлку. Никого. Лучик − умный пёс: он быстренько сделает свои дела и вернётся. Главное, чтобы никто не заметил. Впрочем, если вспомнить, что днём по площади бегали похожие на Лучика собаки, то, скорее всего, на него не обратят особого внимания. Так себя успокаивала Оля, когда открывала дверь наружу.

Уже стемнело, в воздухе противно пищали комары. Оля придерживала дверь и прислушивалась. Тишина. Ни голосов, ни стука шагов, ни шелеста травы. Лагерь спал.

— Можно, Лучик.

Пёс прошмыгнул мимо хозяйки и скрылся в тени. Послышался едва уловимый шелест ветвей и всё стихло.

Оля ждала. Странно, но она не чувствовала беспокойства. Здесь не было никакой серьёзной опасности и не могло быть. Ну что здесь с ними может случиться? Поймают? В таком случае её просто отправят восвояси в деревню, а не начнут неудобные расспросы, как, например, в любом городе, когда дело бы закончилось полицией и высылкой домой. А здесь же она − просто бедная деревенская девчушка, у которой нет денег на путёвку, но мечтающая побывать в классном летнем лагере.

Позади их укрытия, в темноте, вновь раздался шелест листвы и раздвигаемых веток. Лучик возвращался с вечернего променада. Оля зашла за угол сарайчика, чтобы встретить его.

Из темноты вышел Толя, держа в руках туго стянутый свёрток . Всё-таки Оля достаточно натерпелась за последнее время, потому что она не испугалась и даже не удивилась его внезапному появлению.

— Вот, принёс! — торжественно произнёс Толя и протянул ей свёрток.

Это оказался спальный мешок. Толя улыбался до ушей, довольный тем, что смог сдержать обещание.

— Спасибо.

Оля стояла, в растерянности, с мешком в руках, не зная, что делать. Ей хотелось обнять доброго мальчика, но она стеснялась, поскольку знакомы они были меньше суток. Толя и сам чувствовал себя не в своей тарелке. Он переминался с ноги на ногу.

— А где твой Лучик?

— В кустики побежал. По делам.

Толя хихикнул.

— Ясно. У нас тут кустиков много. Есть, куда сбегать. В общем, ложитесь спать, а завтра мы вас проведаем. Не переживай, мы обязательно придумаем, как тебе добраться до этой твоей станции. Лагерь у нас большой, хороший. В нём много-много всего. Весёлого и классного. Завтра мы тебя заберём, раздобудем тебе форму, всё-всё покажем и ты, может, и не захочешь от нас уезжать.

Оля грустно улыбнулась.

— Ладно, мне уже пора бежать. До завтра!

Толя махнул на прощание рукой и убежал по дорожке, громко стуча сандалиями по гранитным плитам. Через пару мгновений из кустиков вернулся Лучик, донельзя довольный. Он с подозрением обнюхал спальный мешок, убедился, что опасности нет и спокойно проследовал в их убежище. Оля зашла за ним, прикрыла дверь и проверила, чтобы та не открылась сама по себе.

В темноте сложно было развернуть спальный мешок, особенно если раньше вы никогда этого не делали. Вдобавок, мешок предательски громко шуршал. Но Оля не рискнула включить фонарик, подаренный ей дедушкой Пашей: свет могли увидеть снаружи. Наконец, спустя добрые десять минут, мешок был готов и Оля, разувшись, забралась внутрь и с облегчением вздохнула.

Она лежала с открытыми глазами. Сон, конечно же, не шёл. С момента начала их путешествия условия сегодняшней ночи − самые спартанские. Лучик устроился рядышком, прижавшись тёплым боком, на всякий случай согревая хозяйку. У него со сном не было никаких проблем и уже спустя пару минут он мерно дышал и изредка всхрапывал, как конь. Глаза успели привыкнуть к темноте и Оля рассматривала все неровности досок на потолке их хижинки.

Совсем рядом зашевелился рюкзак и наружу вылез Тузя, привычно усевшись сверху поклажи. Он молчал, ожидая, что это Оля начнёт делиться с ним мыслями и переживаниями. Девочка всё так же смотрела в потолок. Странное дело, но с тех пор, как она попала в лагерь, её охватило чувство невероятного, хладнокровного спокойствия. Или даже безразличия. Тузя, как мог, привлекал к себе внимание девочки: ёрзал на рюкзаке, вздыхал, делал вид, что вот-вот упадёт, но всё было тщетно.

— Хороший лагерь, — сказал он, наконец.

— Ага.

Тузя сразу же приободрился, получив обратную связь.

— Хороший лагерь, да, — повторил он. — Большой, много здесь детей бывает за лето. А сколько их тут побывало за десять лет? А за двадцать? Сколько здесь было историй! Смеха много было, много первых встреч. И вообще, это необычное место. Здесь вместе живёт детское счастье, живущее в каждом и ступенька перехода во взрослую жизнь, где счастье не живёт почти ни в ком.

— Куда же оно девается, это счастье? — Оля повернулась на бок, подложив ладошку под щёку. — Если сначала оно есть в каждом?

— Кто знает? — плюшевая игрушка пожала плечами. — Но ответ скрывается где-то здесь. Я думаю, взрослые сами забывают про своё счастье. Понимаешь, во взрослом мире быть счастливым просто так − значит, быть странным. А странного взрослого все остальные будут считать глупым. Ещё хуже, чем прослыть глупыми, взрослые бояться быть смешными.

Оля протяжно зевнула и прикрыла глаза.

— Я сегодня видела девушку, там, на площади, — сказала она сквозь дрёму. — Так вот она точно была несчастна.

— Да, — кивнул Тузя. — Она всё ещё не нашла себя. Не видит свой путь. И потому несчастна. Нельзя быть счастливым, когда ты не знаешь, куда идёшь.

— Как было бы хорошо, если всё вокруг были б счастливы. Чтобы все видели путь, — пробормотала Оля прежде, чем окончательно провалиться в сон.

22. Инкогнито.

Ночь прошла спокойно. Можно даже сказать, безмятежно. Насколько это возможно в иссохшем сарайчике, укутавшись в стащенный со склада подотчётный спальный мешок.

Вылезать из теплого спального мешка наружу совершенно не хотелось. Но в сарайчике оказалось весьма тепло от нагретого их дыханием воздуха. С минуту Оля сидела, окончательно просыпаясь. Мысли о том, как поступить сегодня, пока ещё не шли в голову. Лучик продолжал безмятежно сопеть. Вообще, для любителя путешествовать, этот пёс был слишком большим любителем поспать. Рюкзак оказался закрыт: Тузя спрятался в своё жилище. Он редко показывался днём. Максимум − бурчал изнутри, не попадаясь на глаза.

Всё же следует составить план на сегодня. Но прежде, чем Оля смогла предаться сим важным размышлениям, послышался шелест травы вперемешку с еле слышным топотом по дорожке. Кто-то быстро приближался к их убежищу. Лучик мгновенно встрепенулся и встал между дверью и хозяйкой.

Через мгновение дверь бесцеремонно открыли, и в проёме показались, громоздясь друг на друга, все давешние знакомые: Толя, Саша, Серёжа и Аня. Серёжа выглядел особенно заспанным, словно его волокли сюда в прямо из кровати силой. Остальные смотрелись бодрее, в глазах каждого горели возбуждение и азарт. Ещё бы! Ведь они участвовали в самом настоящем приключении! Будет что рассказать друзьям по возвращению домой. Аня первой протиснулась внутрь, беззлобно отпихнув мальчишек.

— Ну как вы тут? -— Аня села на корточки перед Лучиком и потрепала его по голове.

Вся она была худенькая, лёгкая, как перышко. Одна из тех девочек, что могут часами беззаботно бегать по двору и даже не запыхаются. Глаза горели жизнью и любопытством.

Толя и Саша так и остались толкаться в дверях, пытаясь то ли протиснуться в тесное помещение, то ли просто толкаясь из принципа мужского соперничества. Серёжа протяжно зевал позади, страшно разевая рот, рискуя вывихнуть себе челюсть.

Прежде, чем Оля успела открыть рот, ребята наперебой объяснили план действий, к которому заговорщики пришли коллегиально. Идея состояла в том, что сначала необходимо сходить умыться на открытые умывальники, пока не сыграли подъём, затем следует постараться стянуть для Оли форму нужного размера. А без Оли, важно подчеркнула Аня, сделать это не получится. Ведь, как ни странно, Олин размер одежды можно сличить только с Оли. Дети и не подумали, что размер одежды можно подсмотреть на бирках.

Оля, приготовившись, было, слушать серьёзный план, схожий по числу пунктов с распорядком дня, сникла, поняв, что это все предполагаемые действия. Но её друзья так гордились собой, ведь такую идеальную схему они составили буквально за пару минут. Что ж, всё же это было лучше, чем то ничто, которое придумала сама наша путешественница.

— Идти пора, — заявил Серёжа, повергая в ужас своим завыванием ранних птиц. — Скоро подъём.

Все закивали и засуетились. Оля, после долгих уговоров, всё же согласилась оставить рюкзак здесь: огромная поклажа за спиной сразу вызовет подозрения, даже когда она сможет переодеться в местную форму. Друзья поспешили вдоль дорожки, считая, что так у них меньше шансов быть замеченными. Вокруг стоял достаточно плотный туман, что играло заговорщикам на руку. На траве и листьях серебрилась едва заметная роса, земля была холодная после ночи. Дети ёжились от утренней свежести. Едва ли они замёрзли, но, тем не менее, предпочли бы сейчас оказаться в тёплой постели, а не бежать по мокрой траве. Впрочем, дух приключений в юных телах был гораздо сильнее мечтаний о домашнем уюте.

Быстрый летний день брал своё, и к тому моменту, как они достигли ряда старых умывальников, заботливо обложенных по низу красным кирпичом, солнце уже начало свой путь по небосводу. Под скорыми, уже по-июльски тёплыми лучами, туман быстро таял, серебро с зелени стало пропадать и было достаточно выйти на свет, чтобы забыть о прохладе. Привычки детского лагеря быстро въелись в разум четвёрки детей и посему им и в голову не пришло, что можно пропустить обряд умывания и повести Олю сразу за форменной одеждой.

Оля наспех плеснула в лицо ледяной воды и оторопела от холода. Она мгновенно взбодрилась, даже прохлада и бег не так выводят из дрёмы. Кто-то тут же сунул ей полотенце, она наспех вытерлась, поклявшись, что больше на такую процедуру в жизни не согласится.

— Теперь за формой, — подбоченившись, сообщил Толя.

В случае, если их застукают, именно он наверняка будет фигурировать, как организатор.

Уже совсем рассвело, солнце прогнало последние остатки тумана. Ещё чуть-чуть, и лагерь проснётся по команде, это чувствовалось в самом воздухе. Трава приятно щекотала ноги и можно было бы по-настоящему насладиться утром, если б не спешка. Толя уверенно вёл их напрямую, минуя дорожки и немногочисленные здания, ловко лавируя между кустарниками и деревьями. Очевидно, проворачивал он такие утренние (а может, и ночные) рейды не в первый раз и из всей команды нарушителей являлся самым опытным. Серёжа, окончательно проснувшись от бега, наконец-то перестал зевать.

Пробежав через очередные кусты, им открылась картина: несколько деревянных зданий, плотно прижавшихся друг к другу. Часть из них напоминали деревенские избы, а, может быть, таковыми и являлись, ещё с тех пор, когда здесь не было никакого детского здания. Одно из них, чуть больше других, точно построили позже: без каких либо украшений, с приплюснутой крышей и обшитое сайдингом. Дверь оказалась металлическая, на вид − весьма массивная и прочная. Ребята стремглав бросились к зданию, забежав за угол. Оля последовала за ними.

Те люди, в чьи руки вверили это здание, не сильно беспокоились о безопасности на закрытой территории лагеря: несмотря на массивную дверь, оба окна с тыльной стороны здания, почти вплотную примыкающей к лесу, были раскрыты, дабы впустить внутрь утреннюю прохладу. Серёжа привычно, словно делал это дважды на дню, встал под одно из них боком, согнулся в поясе и упёр руки в колени для большей устойчивости. Предусмотрительно сняв ботинки, Толя ловко вскарабкался ему на спину, ухватился за подоконник и забрался в окно. На мгновение наступила тишина, все прислушивались, затаив дыхание и даже Серёжа вопросительно поднял голову. Аня беспокойно вертела головой, вновь растрёпывая светлые косички: она ждала команды «подъём» в любую секунду и очень жалела, что никто из них не взял с собой часы. Несмотря на такие вот выходки, Аня была у вожатых на хорошем счету и ей бы очень не хотелось портить себе репутацию. Мимо них, тяжело гудя, пролетали невероятно толстые шмели, норовя врезаться прямо в лицо, словно ожидая, что люди посторонятся с их важного пути.

Наконец, веснушчатая голова Толи высунулась из окна и он призывно помахал рукой: путь свободен. Саша и Аня недвусмысленно посмотрели на Олю. Та охнула и поспешно скинула сандалии. Друзья помогли ей встать на мягкую и тёплую спину Серёжи (тот даже не пошевелился под лёгкой, как пёрышко, Оли). Девочка подняла глаза и увидела Толю, протягивающего ей руку. Она схватилась за неё, тот потянул вверх, лицо мальчика побагровело, он старался из всех сил. Опора под ногами Оли пришла в движение: Серёжа чуть разогнулся в поясе. Наконец, её пальцы нащупали подоконник и ухватились за него, уже через мгновение Оля смогла перебраться через оконный проём. Снизу донеслось сдавленное ликование.

Они очутились в небольшом кабинете, принадлежащем местному завхозу или некой подобной должности. Здесь стоял самый обычный письменный стол (скорее даже обычная школьная парта) с монитором на нём, покрытым внушительным слоем пыли: хозяин кабинета не жаловал современные методы работы. Этот же вывод можно было сделать по не менее внушительной кипе бумаг, таблиц и актов сверки, в изобилии разложенных на столе. Шкафы, поставленные вдоль стены, были так плотно уставлены канцелярскими папками, что едва ли получится вытащить хоть одну из них, не опрокинув всю конструкцию. Толя бесцеремонно, даже можно сказать, буднично, подошёл к единственной двери и повернул защёлку, открывая замок: снаружи кабинет закрывали на ключ, а изнутри можно было воспользоваться защёлкой. Как мы и говорили, с безопасностью в этом здании дела обстояли неважно.

— Да подсадите же меня! — снаружи донёсся яростный шёпот Ани. — Как она сможет выбрать нужный размер без женского взгляда?

Через пару мгновений, над подоконником показалась её светлая голова и Аня забралась в кабинете, сурово взглянув на кого-то из мальчишек за окном, оставшимся на страже. Толя же взглянул на неё с неудовольствием: он, как опытный заговорщик не любил изменений в планах, а изначально они должны были проникнуть в помещение с Олей вдвоём. Он вздохнул и открыл дверь в коридор. Здесь пахло пылью и старыми вещами так, как пахнет только на складах и в кладовках.

Девочки пошли за ним. Окон в коридоре не было, за исключением одного в самом конце, так что здесь оказалось достаточно мрачно. Аня и Оля старались держаться поближе друг к другу, Толя же безошибочно проследовал прямо к массивной железной двери, с зелёной надписью «Выход» над ней. Оля вопросительно взглянула на Аню, но та лишь беспокойно мотала головой: в полумраке ей было неуютно.

Возле входной двери беспечно висел открытый деревянный ящик с запасными ключами от всех помещений склада. Толя задумчиво поводил пальцем, выбирая нужный, отыскал его и с лёгким позвякиванием зажал в ладони. Через мгновение они уже открыли нужную дверь и зашли на небольшой склад с рядом металлических стеллажей, упирающихся в потолок.

На полках лежали стопки одежды сине-белого цвета, плотно упакованные в полиэтилен. На каждой полке виднелась наклейка «М» или «Ж» с цифрами размера. Аня повернулась к своей новой подруге.

— Какой у тебя размер?

Оля страдальчески посмотрела на неё, закусив губу. Аня хмыкнула:

— Ясно.

Толю вытолкали в коридор и захлопнули за ним дверь прежде, чем он успел сообразить в чём дело. Он густо покраснел, когда наконец понял, почему его выставили и уставился в стену перед собой. За дверью шуршали полиэтиленом, тканью, время от времени хихикали и ахали. В коридоре было скучно, Аня, видимо, уже забыла о скором подъёме лагеря, а вот Толя, лишившись руководящей роли, наоборот, стал нервничать и осознавать, что он впервые находится на этом складе в такое время, когда его могут здесь застукать и при этом он не контролирует то время, когда сможет покинуть опасную зону.

Он уже хотел постучать в дверь, когда она сама открылась и девочки вышли в коридор. Толя не сразу из различил: обе в светлых юбках, голубых футболках и высоких гетрах. Девочки хихикали и смотрели на него смеющимися глазами.

Вдруг в коридоре раздался грохот такой силы, что дети подпрыгнули от неожиданности. Сердце Оли сжалось: сейчас их поймают. Хотелось зажмуриться, но она смогла взять себя в руки. В полумраке мелькнула тень, по деревянному полу дробно застучали чьи-то шаги. Очень частые.

Дети присмотрелись. Оказалось, что грохот − это приземление на пол невероятно грузного кота пепельного цвета. Одному богу известно, откуда он спрыгнул, наделав столько шуму. Зверюга протрусила через коридор и уставилась на детей зелёными умными глазами. Не дождавшись реакции от гостей, кот тяжело вздохнул, очевидно осознав, что гости не принесли ничего вкусненького, но он всё же посчитал своим долгом показать, что не злиться на них. Потому он с силой боднул ногу Ани, фыркнул и вновь дробно застучал по доскам, скрывшись в тени. Дети с облегчением выдохнули, на лица вернулись улыбки.

Толя хотел было уже проворчать, чего они так долго, но проглотил слова, увидев их сияющие лица. Лишь пробормотал что-то насчёт того, что надо бы поспешить и с неодобрением всё же взглянул на Аню, не удержавшуюся от того, чтобы надеть свежую форму со склада заместо своей старой.

Уже через минуту все трое были снаружи. Они вздохнули с явным облегчением: теперь можно было особо не скрываться. Все единогласно решили, что такой маскировки будет более, чем достаточно для их лагеря. Друзей переполняли эмоции, они схватились за руки и беззаботно прыгали в траве, пока Лучик, тоже довольный донельзя, скакал вокруг них, словно сайгак.

Ни от кого больше не прячась, ребята пошли прямо по дорожке, счастливые, довольные собой. Они не говорили этого Оле, но далеко не каждый их идеальный план заканчивался таким оглушительным успехом. Где-то вдалеке бодро зазвучали трубы, звук исказили громкоговорители. Подъём. Совсем скоро лагерь наполнится обитателями, станет шумно и суетливо. Оля села на корточки перед Лучиком и начала чесать его за ухом.

— Дружочек, ты сможешь держаться чуть подальше от меня пару дней, правда? Ты же знаешь, что пёсикам, даже таким милым, как ты, нельзя во всякие столовые ходить, правда? — она подняла глаза на друзей. — С ним точно всё будет нормально?

— Конечно, — уверенно кивнул Саша. — У нас тут несколько барбосов ходят и ничего, все привыкли уже. Он может бегать туда же, за столовку, их там тётя Нюра кормит. Главное, чтоб он в саму столовую не совался с нами. И тогда всё хорошо будет.

Оля вздохнула, глядя другу в преданные глаза, полные обожания. Но они слишком далеко зашли, чтобы рисковать сейчас провалом. Как только она отпустила его уши и встала на ноги, Лучик проворно отбежал на пять метров, встал, наполовину скрывшись в кустах и выжидающе посмотрел на хозяйку. Как вы уже не раз могли убедиться, Лучик был очень умным псом.

Серёжа, Толя и Саша ушли: их группа располагалась на другом конце лагеря и им стоило поторопиться, чтобы успеть на зарядку, иначе могут возникнуть подозрения. Что касается Ани, предусмотрительная девочка ещё вчера сослалась на неважное самочувствие, получив на сегодня освобождение от физических нагрузок. Весьма всем надоевших, стоит заметить. Если и существует время дня, которое ненавидят все обитатели абсолютно всех летних лагерей, то это утренняя зарядка. Как говорил классик, пусть тот, кто скажет, что это не так, первым бросит в автора камень.

Они шли нарочито неспеша, чтобы не оказаться возле столовой раньше всех. Оля всё же чувствовала себя не в своей тарелке: уверенности её друзей в успехе их предприятия было всё-таки недостаточно. Искушённая в жизненных ситуациях и разных типах людей, девочка понимала, насколько шатко её положение инкогнито в этом лагере. Но деваться было некуда.

Аня же щебетала без умолку, в основном о том, как будет здорово, когда всё наконец устроится и она сможет познакомить Олю со своими подругами, покажет самые классные места в лагере, в том числе и секретные. Наконец, пришёл черёд до рассказов кто из какого города прибыл, сколько кому лет и как кого зовут. Медленно, но верно разговор шёл к логическому завершению таких повествований: кто в лагере самый мерзкий и с кем не станет дружить ни один уважающий себя человек.

Постепенно впереди стало вырастать уже знакомое читателю приземистое здание с голубой крышей. На этот раз, двери были распахнуты, вокруг стоял тяжёлый запах пищи из общепита, который ни с чем невозможно перепутать: будь то больница, детский сад или заводская столовая, запах этот везде идентичен. И это ни в коем случае не принижает эти заведения или же качество пищи, подаваемой в них.

Ровно так же, как лагерь ощущался безлюдным до этого, так же сейчас в нём чувствовалась жизнь, причём на каком-то фундаментальном уровне, это витало в самом воздухе, хотя пока ещё рядом со столовой болталось всего несколько подростков. Аня замедлила шаг. Они пришли слишком рано, несмотря на нарочитую неспешность. Из открытых дверей столовой вышел молодой человек. Он был высокий, худощавый и слегка улыбался, как улыбаются люди, привыкшие улыбаться бо́льшую часть дня. Юноша был не многим старше здешних подростков, но работал здесь вожатым. Как и большинство коллег, он просто решил подзаработать летом и заодно передохнуть на природе. Молодой человек увидел Аню, приветственно помахал ей рукой и легко сбежал со ступенек им навстречу.

— Аня, доброе утро, — он перевёл взгляд на Олю, на секунду по его лицу пробежала тень, он пытался вспомнить имя девочки, но, не отличаясь памятью на имена, быстро сдался. — Как ты быстро зарядку закончила.

Он улыбнулся шире и подмигнул ей, давая понять, что в курсе: девочка вновь пропустила обязательные физические нагрузки.

— Опять с Толькой и остальными по лагерю бегали? — юноша весело погрозил ей пальцем. — Ещё и новую подругу с истинного пути мне сбиваете?

Он кивнул на Олю. Прежде, чем девочки, пунцовые от стыда, успели ответить, юноша вновь рассмеялся.

— Ладно, бегите в столовую, успеете хорошие места занять.

Аня мгновенно схватила Олю за руку и потащила её за собой. Уже через пару минут перед девочками стояли подносы с завтраком. Аня показала большой стол у окна, где она обычно сидела вместе с мальчишками. Посмотрев через стекло, они заметили Лучика. Похоже, он уже успел наведаться к месту кормления местных животных и теперь терпеливо ждал хозяйку снаружи, довольно облизываясь.

Через десять минут столовая наполнилась детьми. Толя и остальные с трудом пробились к их столику. Стало шумно и очень весело. Сначала Оле было неуютно, она то и дело втягивала голову в плечи, уже позабыв, что это такое − весёлые компании её сверстников, но медленно веселье и задор передались и ей.

Толя с неодобрением взглянул на Серёжу, поглощающего завтрак со скоростью лесного пожара и громко чавкающего в присутствии дам и повернулся к Ане.

— Ну что, никто вас не видел? Всё хорошо?

— Угу, всё нормально. Только Алексея Михалыча встретили у столовой.

— А, ну это не страшно. Он хороший.

— Что за Алексей Михалыч? — поинтересовалась Оля.

— Наш вожатый, — в голосе Ани чувствовалась гордость. — Самый лучший во всём лагере. Добрый и много-много всего знает.

— Зазнайка, — буркнул Саша, не отрывая взгляда от кружки с компотом.

Трудно поверить, но на новую девочку действительно никто из взрослых не обратил внимания. Что и не мудрено: в столовой всё пестрило от одинаковых футболок, шортиков и юбок. Дети, конечно, косились на новую девочку, но пока не придавали её появлению большого значения. А когда друзья вышли наружу, где между дорожками, среди детей, сновало несколько собак, стало понятно, что и с Лучиком всё будет в порядке. На какое-то время можно не переживать на его счёт.

Друзья подхватили Олю чуть ли не на руки и потянули за собой. Мир перед глазами превратился в калейдоскоп из самых классных мест лагеря, как уверяли её друзья Аня и Толя. Тайные убежища, скрытые тропинки, даже сверхсекретный штаб той банды, что смогла протащить Олю в лагерь. Всё же хорошо, что первым человеком, кого она встретила в лагере, был именно Толя − любитель приключений и большой добряк.

Наибольшее удивление вызывало то, что сам распорядок дня лагеря если не игнорировался, то уж точно ему придавалось не самое большое значение. Безусловно, такие важные части, как обед, ужин и полдник свято соблюдались, но вот остальным банда пренебрегала. Вместо занятий в кружках они предпочитали сбегать на речку. А тихий час составлял для них десять минут: ровно столько Оля провела в своём сарайчике возле площади прежде, чем друзья покинули свои спальные места и пришли за ней вновь.

Такой насыщенный день не мог тянуться долго и Оля оглянуться не успела, как солнце приняло оранжево-золотистые оттенки и стало тянуться к линии горизонта, скрытой за высокими соснами, окружающими лагерь. Сегодня она общалась только со своими друзьями и потому никаких лишних подозрений не вызвала, хотя некоторые ребята и заметили, что в компании Толи появилась новая девочка.

Как Аня ни уговаривала, Оля отказалась прокрадываться к ней в домик на ночёвку. Неизвестно, как к этому отнесутся её соседки, так что лучше пока не рисковать, она вполне сможет провести ночь на прежнем месте, в спальном мешке.

Лучик только и ждал того, чтобы Оля протянула к нему руки. Пёс проломился сквозь кусты и бросился к хозяйке, едва не повалив её на землю. Он тоже прекрасно провёл день в компании детей и новых друзей, но рядом с Олей ему было гораздо спокойнее.

Когда они устраивались на ночлег, Оля, проваливаясь в сон, подумала, что завтрашний будет обещает быть таким же интересным, как и сегодняшний.

23. Новоселье.

Начались весёлые дни в лагере. Пожалуй, самые весёлые и беззаботные дни в жизни Оли за последние полгода. Ей всегда думалось, что летний детский лагерь − это скукотища, а то и ещё хуже − обязаловка.

Все эти режимы, подъёмы, отбои, зарядки − всё утомляет, спору нет. Но кроме вышеперечисленного, лагерь − это новые друзья, смех, игры, новые увлечения, речка, рыбалка, вечера с друзьями и многое другое. Всё же не бывает счастья без ложки дёгтя, верно? Иначе как бы мы отличили тьму от света?

Со временем Оля осмелела и стала не только посещать столовую, но и всевозможные местные кружки и клубы, а их здесь оказалось предостаточно. Как только она поняла, что взрослые не обращают на неё особого внимания, то стала ходить всюду со своими друзьями. Оля и представить не могла, что ей, к примеру, будет интересно авиамоделирование. Всё было интересно, всё было в новинку.

За последние дни Оля узнала много местных ребят и всё больше из них узнавали, что она находится в лагере нелегально. Но все они были такие милые, такие дружелюбные, что совершенно невозможно было заподозрить их в возможности измены.

Но кого точно стоило сторониться, так это подростков. Многие из них, кажется, даже были опасны. С виду, так точно опасны. Ходили угрюмые, сторонились остальных и всячески выказывали своё неудовольствие. Как и младшие, многие здесь оказались не по своей воле: родители не спрашивали их как они хотят провести летние дни. Но, в отличие от малышей, они не видели и не хотели видеть возможностей для радости за всеми этими распорядками дня, кашами на завтрак и отвратительными песнями у костра.

Из взрослых Оля больше всего доверяла Алексею Михайловичу − тому самому юноше встреченного ею в первый день в лагере возле столовой. Этого жизнерадостного человека переполняла энергия, он не знал усталости, и никогда не позволял себе грубость. Обладая природным даром педагога, он подбирал ключик к каждому воспитаннику лагеря, независимо от возраста и характера. Даже подростки, занятые, в основном, только самими собой, невольно начинали улыбаться в его обществе.

Особенно энергичным и бодрым Алексей Михайлович становился рядом с грустной девушкой с прямыми светлыми волосами. По иронии судьбы, этой девушкой оказалась Инга Игоревна, вожатая, которую все боялись, как лесного пожара.

Кроме Алексея, как говорилось выше. Вожатый начинал светиться изнутри в её присутствии. Сама же Инга Игоревна то ли не замечала этого, то ли делала вид, что не замечает. С воспитанниками же она была, в лучшем случае, холодна. Ребятам, находившимся в её отряде, все остальные искренне сочувствовали. Как и почти все вожатые, Инга устроилась на эту работу временно, чтобы взять передышку в бешеном ритме жизни молодого поколения. В большинстве случаев, Инга оставалась безучастной и старалась как можно быстрее разобраться с ежедневными обязанностями. Нет, она не кричала и не ругалась, но даже дети чувствовали, что девушку обвивает некая тоска, когда она общается с ними. Оля же, вспомнив слова Тузи, про себя отмечала, что Инга Игоревна больше грустная, нежели злая. Но заговаривать с ней или переходить ей дорогу, само собой, не решалась.

Так дни проходили один за другим. Лучик помаленьку стал держаться ближе, все к этому привыкли и последнее беспокойство оставило нашу маленькую героиню. Но внутри её души стало расти беспокойство. Беспокойства такого склада, что она топчется на месте. Её путешествие, до того такое динамичное и складывающееся как будто бы само собой, вдруг застопорилось. В голове не возникало и намёка на то, как выбраться из этого лагеря. Не говоря уже о том, чтобы выбраться в нужном направлении. Кроме того, Оля замечала, что мысли о путешествии тают, как мороженое под июльским солнцем. Вкрадывались страшные мысли, что, может, остаться здесь? Все, кого она встречала на пути, в один голос говорили, что её затея − бестолковая. Да, некоторые помогали ей, но больше из-за собственных чувств и мыслей, а не из-за веры в чудо. Да, была фея, но с каждым днём всё больше казалось, что никакой феи не было. Что всё это Оля придумала себе сама. Ведь может статься, что маме помогут врачи? Папа ведь мог ошибиться, верно? И тогда получится, что она, вернувшись из этого лагеря, встретит улыбающуюся маму, совершенно здоровую. Можно ведь верить в разные чудеса, а так почему бы не поверить в волшебное исцеление?

Почти всегда Оля старалась брать с собой кувшинчик, подаренный дедушкой Пашей. Чтобы мир, спрятанный в ёмкости, мог пополниться новым. Ведь она обещала ему.

Итак, за такими мыслями и новыми занятиями проходили Олины дни. Она отличалась от остальных лишь тем, что спала не в уютном домике, рассчитанном на четверых детей каждый, а в спальном мешке, в покосившемся сарайчике. Но привычка − великая вещь и тесное пыльное помещение уже воспринималось, как что-то родное. Тем более со временем там появилось несколько плакатов, венок из полевых цветов, кружечка и ещё кое-что по мелочи. Всё это находили и притаскивали ей новые друзья.

Медленно, но верно в лагере множились слухи о девочке, которая находится в лагере нелегально. Да, такое случалось и раньше, как мы говорили ранее, но обычно подобные личности вычислялись быстро и депортировались в родные пенаты. Но в этот раз слухи расползались, а нарушитель всё ещё не был обнаружен. Слухи дошли до вожатых. Поговаривали, что завхоз якобы обнаружил пропажу со склада двух комплектов одежды для девочек и спального мешка, в количестве одной штуки. Ситуация была тревожная, следовало разобраться в ней прежде, чем всё дойдёт до «высших сил», то есть − до руководства лагеря.

По вечерам, перед отбоем, вожатые стали осматривать домики на наличие «безбилетных пассажиров». Меры контроля в лагере ужесточались, и даже отчаянной банде Толика было теперь не так вольготно в их бесконечных приключениях: приходилось уходить в подполье. По вечерам, Оля наблюдала через щели в своём убежище, как по дорожкам проходит кто-нибудь из вожатых, рассекая сумерки светом фонарика. Раньше фонариками никто не пользовался. «Жаль, — с тоской думала Оля, — совсем скоро уже не получится ходить с ребятами кушать в столовую. Эх, а ведь это было очень весело.»

Тем вечером, как всегда, друзья попрощались с Олей и она осталась одна в своём убежище. Лучик убежал делать свои вечерние дела и девочке ничего не оставалось, как глазеть на последних прохожих через всё те же щели в досках. Лучик подбежал и привычно поскрёбся в дверь. Оля открыла, пёс благодарно вильнул хвостом, юркнул внутрь и свернулся калачиком в уголке, ожидая хозяйку.

Но Оле пока спать не хотелось и она продолжала следить за прохожими. Уже почти совсем стемнело и, как обычно в это время, со стороны столовой шла Инга Игоревна и, опять же как всегда, её сопровождал Алексей Михайлович. Девушка почти не слушала его монолога, вся погружённая в свои мысли, лишь рассеянно кивая головой.

Они остановились на распутье двух дорожек, где обычно расставались и каждый дальше шёл своим путём − к своему домику. Оля не слышала слов отсюда, но юноша широко улыбался и энергично жестикулировал. Девушка на это лишь поморщилась. Наконец, Алексей отступил на шаг, предварительно сделав странное движение, словно хотел обнять Ингу. Затем, как будто опомнившись, быстро зашагал по дорожке в темноту. Инга Игоревна осталась на месте, достала из кармана вейп и задумчиво отправила облачко дыма к тёмному небу.

Оля во все глаза рассматривала девушку. Что-то в ней было странное. Как будто Инга Игоревна только сейчас была настоящей, никем не притворялась, только тогда, когда её никто не видит. Почему-то Оле было её жаль. Хотя её друзья это чувство не разделяли: все считали Ингу Игоревну воплощением зля. Все, кроме Оли и Алексея Михайловича.

Пока она рассматривала вожатую и размышляла, Лучик позади неё боролся с назойливым комаром. Мерзкое насекомое никак не хотело оставить его в покое и норовило залететь в нос. Лучик боролся как мог, отчаянно мотая головой. Наконец, он не выдержал и громко чихнул. Так, что бедная Оля подпрыгнула от неожиданности. Она оглянулась на друга, а когда вновь взглянула наружу, то с ужасом обнаружила, что Инга идёт в сторону их убежища!

В рюкзаке заворочался Тузя:

— Из всех вожатых нас застукает самая злобная.

Оля, будучи не в силах встать на ноги, отползла к Лучику, обняла его и крепко зажмурилась. Сердце бешено колотилось, шум крови в ушах заглушал все звуки. Она покрепче вцепилась в шерсть Лучика, как в спасательный круг.

Скрипнула хлипкая дверь сарая.

— Давай, вылезай уже, — голос Инги был строгий и совсем не усталый.

Вожатая, скользнув взглядом по спальному мешку, хмуро наблюдала, как наружу выбралась чумазая девочка и пёс, весь покрытый пылью и репейниками. Значит, всё верно и в лагере действительно есть девочка-нелегалка и какой-то пёс. И угораздило же именно Инге на них наткнуться!

Оля смотрела на носки своих сандалий, не смея поднять глаза, Лучик, чувствуя свою безмерную вину, тоже прятал глаза и старался весь съёжиться, чтобы занимать как можно меньше места.

То, что девочка не поднимала глаза, лишь больше разозлило Ингу.

— Как же вы мне все надоели! И откуда вы только лезете в лагерь? Из деревень небось? На что расчёт-то был? Что ты стащишь форму и будешь тут торчать всё лето? В этом сарае? А дальше что? Мол, родители тебя не хватятся? А нам ещё и объясняй, что мы не знали о тебе. Ведь будут нам предъявлять потом, что мы тут не в состоянии детей посчитать. Сколько ж можно-то уже, а?!

Инга всё говорила и говорила, а Оля так и стояла, опустив глаза, пропуская мимо ушей всю тираду. Да и что там было слушать? Дети, в отличие от взрослых, не умеют огрызаться и аргументировать в споре, особенно, когда они знают, что виноваты. Они могут лишь или убежать, или молчать. А так как убежать сейчас точно не представлялось возможным, оставалось только слушать. Странно, но ей даже не хотелось плакать. Если только совсем чуть-чуть.

— Вы, дети, ничего не несёте, кроме проблем. Как осточертело всё, — повторила Инга. — Скорее бы уже лето закончилось и эта дурацкая работа вместе с ним.

Слова о том, что лето однажды закончится, вспыхнули в мозгу Оли, словно молния. Чувства, притупленные пребыванием в лагере, вновь обострились и она ясно представила, что осенью мамы не станет, что всё последнее время она тратила зря и вся её энергичность, что не покидала с первого дня путешествия и до посещения этого лагеря, всплыла в памяти. А затем девочке стало стыдно за себя так, как никогда не было. Она уже не слышала злую вожатую. Из глубины души поднималось чёрное, необъятное отчаяние. И Оля разрыдалась.

Инга осеклась и с удивлением взглянула на девочку. Даже не с удивлением, а с некоторым стыдом. Вожатая почувствовала себя неуютно, стоя перед маленькой девочкой, прятавшейся со своим верным псом в развалившемся сарайчике. Пёс же старался заслонить собой маленькую хозяйку и прятал умные глаза, чувствуя вину. Инга прикусила губу. Быть может, девочка сбежала не приключений ради? Явно прибежала из деревни, а в деревне люди разные живут. И всякие алкоголики, наркоманы, потерявшие квартиры в городе и переехавшие в глушь. Вдруг эта девочка из такой семьи? Слухи о нелегалке по лагерю ходят давно, но до сих пор никто не явился на поиски. Обычно перепуганные родители с полицией наведывались сюда буквально на следующий день после пропажи. В этот же раз обеспокоенные родственники всё не появлялись. Девочка горько плакала, закрыв лицо руками.

— Ну-ну, — неуклюже начала Инга, странно вскидывая руки, словно хотела обнять воздух. — Не плачь, пожалуйста. Всё хорошо будет.

Что-то щёлкнуло в её мозгу. Какое-то чувство, давно забытое, подавленное, но не уничтоженное полностью, поднялось в душе Инги Игоревны. Она и сама не могла как-то назвать его или описать. Но твёрдо понимала, что игнорировать его не сможет. Именно это нечто, пока ещё не до конца воскрешённое памятью, не позволяло оттолкнуть несчастную.

Инга присела рядом с девочкой на корточки. Оля тут же перестала плакать и испуганно посмотрела на вожатую сквозь пальцы, не отнимая рук от лица.

— Пойдём со мной, — выдавила из себя Инга.

Оля оглянулась на сарайчик. Девушка понимающе кивнула.

— Всё хорошо, забирай оттуда всё, что тебе нужно.

Закусив губу, Инга наблюдала как девочка выуживает наружу увесистый рюкзак, явно служивший ей в дороге не одну неделю. При этом нелегалка не тронула казённый спальный мешок, разложенный прямо на земле. Девочка теперь выглядела спокойной и даже равнодушной к происходящему. Готовая к своей участи, она втайне сокрушалась, что Лучик не чихнул раньше, пока ещё не ушёл Алексей Михайлович. Тот, возможно, мог бы защитить их с Лучиком. Уговорить эту страшную вожатую не прогонять их. Но теперь уже поздно об этом рассуждать.

Инга постеснялась взять девочку за руку, лишь робко тронула её за плечо, увлекая за собой. Малышка шла следом молча, было слышно лишь царапанье когтей пса по гранитным плитам дорожки.

Спустя пять минут они подошли к небольшому, но добротному домику − одному из тех, в которых жили вожатые. Домик стоял на высоких сваях и к нему вело крыльцо, определённо более младшего возраста, чем само жилище: блиставшее свежими досками. Обычно вожатые жили парами, но ввиду тяжёлого характера Инги, желающих делить с ней жилплощадь не нашлось. Впрочем, она и сама была не против одиночества, так что девушка проживала одна.

Оля в нерешительности остановилась возле крыльца. Лучик вопросительно взглянул на неё. Она ожидала, что её отведут в какую-нибудь административную часть или к сторожу, что ли. Чтобы сразу вызвать полицию. Но, судя по всему, вожатая решила повременить с этим до утра. Или же хочет устроить завтра показательную расправу над нарушительницей перед всем лагерем.

— Проходи, не стесняйся, — голос Инги прозвучал неожиданно мягко.

Она первая поднялась на крыльцо, открыла дверь и отошла в строну, предлагая войти. Оля покорно переступила порог, следом − Лучик, настороженно хватающим носом воздух.

Обстановка была весьма аскетичная. Подразумевалось, что в домике вожатые только ночуют и потому он состоял ровно из одной комнаты − спальни. Никаких кухонь или туалетов. В комнате, друг против друга, у стен, располагались две кровати, под окошками. Ещё шкаф, две тумбочки, большое зеркало и письменный стол с заурядным стулом. Могло показаться, что «обжитая», Ингина часть комнаты будет содержать больше вещей, но как бы не так. Любительница свободного пространства, она наоборот всё ей ненужное перетащила на другую половину домика. Какие-то книги, смешная гипсовая сова, старый походный фонарь − всё это покоилось на другой, «бесхозной» кровати.

Инга зашла следом и мягко дотронулась до лямок рюкзака девочки, намереваясь помочь его снять. Та вздрогнула от неожиданности, но не сопротивлялась. Инга поставила рюкзак в угол.

— Пожалуйста, раздевайся и ложись на мою кровать. Я лягу на запасной. А твой пёс… Может вон там, на коврике поспать.

Она сама удивилась своему добродушию, что уж говорить о том, как оно поразило Олю. У Инги даже слегка закружилась голова от противоречивости ощущений, возникающих у неё в душе. То чувство, которое она вдруг стала вспоминать, когда встретила девочку − это было именно то, зачем, по сути, она и пришла на эту работу в летний лагерь. То были воспоминания, что в мире есть немало тех, кому не помешает забота, чей путь ещё не выбран и им следует помочь с выбором. За этим Инга приехала сюда. За этим, и чтобы взять передышку от всего того, что преследовало её в жизни. Или, чтобы сбежать от этой самой жизни.

Девочка, всё ещё косясь на вожатую, быстро разделась и юркнула под одеяло, оставив порядком износившуюся форму лагеря валяться бесформенной кучей на полу. С минуту она неотрывно смотрела на Ингу, сверкая умными глазами. Но затем стресс от пережитого взял верх и глаза Оли стали закрываться сами собой.

Лучик повернулся к Инге и вопросительно на неё посмотрел.

— Ну что ты, лохматый, — пробормотала Инга. — Всё хорошо будет с твоей хозяйкой. Защитничек.

Пёс прощёлкал когтями по доскам и уселся рядом с ней. Он был точно ухоженный, домашний, но дома явно давно не бывал. Девочка, судя по её виду, ходила умываться, а вот своего четвероногого приятеля подзапустила.

— Подожди, где-то здесь у меня была щётка, — тихо сказала вожатая.

Инга покопалась в вещах на «нежилой» половине домика, оставленных предыдущими вожатыми и выудила оттуда старую щётку с пластиковой синей ручкой. Лучик вильнул хвостом в знак согласия. Инга медленно расчёсывала пса, вытаскивая из шерсти репейник и поглядывала на спящую девочку. Та мирно сопела, отвернувшись к стене. «Так странно», — подумала Инга. В домике стало как-то спокойно, всё выглядело так по-домашнему, словно девочка была её младшая сестра.

У самой Инги была лишь старшая сестра, которую она искренне недолюбливала. И надо сказать, что для этого не было ни одной серьёзной причины. Она вообще плохо сходилась с людьми, но сегодня… Всё-таки тащить испуганную девочку на ночь глядя в полицию, было слишком даже для неё.

— Ну вот, готово, — сообщила Инга, убирая щётку.

Шерсть Лучика переливалась золотом, он, довольный, высунул язык и часто задышал.

— Помыть бы тебя ещё.

Пёс мгновенно протрусил в угол, поближе к хозяйке и свернулся калачиком, игнорируя столь безумную мысль. Инга аккуратно сложила одежду девочки на тумбу. Затем, двигаясь как можно тише, разобрала вещи со второй кровати, побрезговала забираться в пыльную кровать без постельного белья и легла подремать прямо так, в одежде. Как и Оля, она спала без сновидений, провалившись в сон, как в беспамятство.

Когда Оля проснулась, то не сразу поняла, где именно находится: вместо привычных сумрака сарайчика и серых досок над головой, перед глазами был побеленный потолок, а помещение вокруг заливало весёлое солнце. И лежала она не в спальном мешке (уже порядком надоевшем) а в полноценной, мягкой кровати.

Перепугавшись, Оля встрепенулась, содрогнувшись всем телом и резко села на кровати. Лучик, не менее перепуганный поведением хозяйки, вскочил на лапы и в один прыжок оказался возле неё, готовый ко всему.

Инга быстро открыла глаза, ещё мутные от сна и, тоже не до конца понимая, что происходит, села на кровати: она привыкла, что вокруг благоговейная тишина по утрам, а посторонние звуки всегда вносили сумятицу в привычный распорядок. Так они и сели, друг против друга. В глазах вожатой вновь блеснула вчерашняя сталь неприязни, но за ней скрывалось что-то ещё.

— Ну? — Инга пристально смотрела на свою гостью. — Скажешь что-нибудь?

Оля отвела глаза.

— Ты понимаешь, что я должна тебя выдать? — Инга наклонила голову, пытаясь заглянуть девочке в глаза. — Уж если не у тебя, то у меня точно будут большие неприятности, если так не сделать.

Оля совсем потупилась, плечи чуть вздрагивали, словно она вот-вот заплачет. Девочка упорно молчала, шмыгая носом. Инга же была удивлена таким поведением: обычно дети визжат, капризничают и закатывают истерики, если что-то идёт не так, как им хочется. По крайней мере, в её мире, в котором она жила и куда никого близко не подпускала, дела обстояли именно так. Снаружи громкоговорители протрубили подъём.

— Может, ответишь хоть что-нибудь?

Оля продолжала всхлипывать.

— Тебе есть куда пойти? — вдруг спросила Инга.

Девочка вскинула голову, мельком взглянув вожатой в глаза и вновь уткнулась лицом в скомканное одеяло. Инга поняла жест по-своему.

— Значит, некуда, — тихо сказала она.

— Не выдавайте меня, пожалуйста, — угрюмо сказала Оля, глядя на вожатую исподлобья. — Я здесь ненадолго.

— То есть как это «ненадолго»?

Оля сглотнула подступивший к горлу ком.

— Я… Мне скоро надо будет уехать. Мне только нужно добраться до станции! — взмолилась Оля, заламывая себе пальцы.

— До станции? До какой ещё станции? Зачем?

— До же-ле-зно-до-ро-жной станции, — аккуратно выговорила слово Оля. — Мне на восток надо. В Новосибирск.

Инга всплеснула руками, всё меньше понимая странную девочку.

— Вы отпустите меня, Инга Игоревна?

Инга усмехнулась.

— Значит, знаешь как меня зовут?

— Вас в лагере все знают, — заторопилась Оля. — А я уже всех вожатых знаю, и почти всех ребята. Пожалуйста, отпустите меня. Я хоть прямо сейчас уйду. Пожалуйста. Только покажите, в какой стороне станция и я тут же уйду. А? Как будто меня тут и не было. А?

Теперь настал черёд Инги опустить голову и отвести взгляд. В основном, от растерянности и удивления.

— Ты же понимаешь, что я не могу тебя вот так отпустить? Отправить маленькую девочку, одну, на какую-то станцию. Чтобы что? Чтобы ехать «на восток»? Ты сама-то себя слышишь, девочка? Нет, лучше тебя властям передать. Тебе там и место найдут, и накормят, и…

Оля закрыла лицо руками и всхлипнула. Инга осеклась. Что-то вновь щёлкнуло в её душе. Опять это было чувство, которое она никак не могла ухватить за хвост, никак не могла ответить даже себе, что именно это такое. Но это чувство, чем бы оно ни было, не позволяло ей поступить «правильно»: передать девочку полиции. Каждой частичкой своей души Инга понимала, что это будет неправильно. Как каждому ясно, что нельзя пнуть маленького котёнка, так и она понимала всё безумие такого поступка.

Лучик беспокойно прыгал возле хозяйки, пока, наконец, не положил ей голову на колени. Девочка, машинально погладила его мокрой, от слёз, ладошкой по голове.

— Ничего, Лучик, ничего. Мы справимся. Справлялись же раньше, правда? И сейчас справимся. Ой, а что это с тобой?

Оля отняла от его головы руку и посмотрела на ладонь, словно видела её впервые. Затем она внимательным, медленным взглядом осмотрела шерсть Лучика.

— Тебя что − причесали?

Оля вскинула на Ингу заплаканные глаза и теперь уже был её черёд смутиться и проглотить подступивший к горлу комок.

— Гм, да, я причесала его вчера. Так его Лучик зовут, да? — Инга слабо улыбнулась. — Красивое имя. И пёс очень красивый. А тебя саму-то как зовут?

— Оля.

Снаружи, недалеко от домика, послышались топот нескольких пар ног и задорный смех. Лагерь спешил в столовые на завтрак.

— Вот что мы сделаем, Оля, — сказала Инга и встала с кровати, одёргивая одежду. — Одевайся и беги-ка на завтрак. А с тем, что с тобой делать, мы решим потом. Начальство лагеря всё равно сейчас в отъезде, вернётся только через пару дней. А я за это время решу, как поступить. И не вздумай сбежать: станция в пятнадцати километрах отсюда, пешком не дойдёшь. Вечером приходи ко мне ночевать. Нечего на холодной земле студиться. И учти: не придёшь вечером, и тогда я сразу о тебе сообщу в полицию. Ещё не хватало, чтобы ты в лесу заблудилась.

Её взгляд скользнул по Лучику.

— И этого милаху вечером приводи. Я раздобуду ему чего-нибудь вкусного.

Не помня себя от счастья, и стараясь не глядеть на строгую вожатую, опасаясь, что та может передумать, Оля быстренько оделась и неверными движениями торопливо застегнула сандалии. Лучик беспокойно прыгал вокруг, но по другой причине: ему давно надо пора было выйти.

Не оглядываясь, Оля выскочила наружу и, что есть духу, припустила по гранитной дорожке, словно за ней кто-то гнался. Девочка всё ещё не могла поверить своему счастью. Спасена! Пускай, на два дня, но спасена. А там, быть может, подвернётся случай вырваться. Или уговорить Ингу Игоревну всё же помочь ей, а не «передавать властям». К слову, Оля не очень понимала, что это значит и зачем этим самым властям может понадобиться такая маленькая девочка, как она. За всеми этими мыслями и спешкой, она даже не заметила, что забыла в домике вожатой свой драгоценный рюкзак.

Здание столовой уже выросло перед ней, когда эйфория стала проходить, а ей на смену пришло осознание, что вещи − забыты, вкупе с ворчливым плюшевым другом.

За этими мыслями она не заметила, как кто-то перегородил ей дорогу так быстро, что Оля вздрогнула от неожиданности и часто заморгала. Перед ней стоял верный друг Толя и испуганно заглядывал ей в глаза.

— Оль, ты чего? Всё нормально? Мы уже тут с утра с ног сбились! «Дома» тебя не было, Лучика тоже. Мы уж думали, что тебя вожатые поймали. Ты где была?

— У Инги Игоревны.

Толя охнул и подхватил подругу под руку, словно та намеревалась шлёпнуться в обморок. Хотя если кому здесь и стоило меньше переживать, после этой новости, так это самому Толе: он боялся Инги Игоревны, как огня.

— Пойдём к нашим. Всё расскажешь. А Лучик? В порядке?, А, вот он!

Лучик неистово вилял хвостом, приветствуя приятеля хозяйки, стоя возле высокой сосны. Одним глазом он уже косился на угол столовой, где, вместе с другими собаками лагеря, получал завтрак. Толя увлёк Олю за собой в столовую.

Уже через минуту она сидела на привычном месте у окна, а рядом были её друзья: Толя, Серёжа, Саша и Аня. Все они во все глаза рассматривали Олю, словно считали её неким наваждением. Серёжа заёрзал на стуле и заговорил первым.

— Ну? Что было-то? Как к Игоревне попала?

Оля сама до конца не верила в произошедшее с ней за последние двенадцать часов, но рассказала всё, в мельчайших деталях, от того момента, как чихнул Лучик и до того, как Толя встретил её возле столовой.

— Вот тебе и самая злобная вожатая, — задумчиво пробормотал Саша.

— Погоди, — хмыкнула Аня. — Ещё сдаст, как только директор приедет. Вот увидишь.

Толя шикнул на неё и та испуганно зажала рот ладошкой. Оля тихонько вздохнула.

— Что думаешь делать? — Толя старался поймать её взгляд.

Оля пожала плечами.

— Не знаю. Пока ничего не буду делать. Рюкзак-то всё равно у неё остался. Так что вечером к ней пойду.

— А может, выкрасть рюкзак? — просиял Саша, но через мгновение сам сник, не дожидаясь очевидного ответа про не менее очевидные последствия такого предприятия.

Весь день Оля провела в тяжёлых раздумьях. И чем больше она думала, тем больше понимала, что никакого выбора, по большому счёту, у неё нет. Единственное, что можно было сделать − это уповать на милость Инги Игоревны. Все остальные пути ведут к неминуемой скорой погоне , отправленной по её следу в случае бегства, и высылкой домой. А об этом даже думать страшно. Но всё равно она не жалела, что отправилась в лагерь, отказавшись от прогулки с дедой Пашей до станции: Оля до сих пор была уверена, что пойди они туда вместе, с дедушкой произошло бы что-нибудь плохое.

Друзья как могли веселили её весь день, но к вечеру сдались и они. Небо медленно затянуло серыми тучами. Настал один из тех вечеров, когда небосвод превращается в матовую серую пелену. Всё кругом оставалось сухим после нескольких дней солнцепёка, но пасмурное небо и застывший в безветрии воздух давали не только долгожданную прохладу, но и чувство лёгкого покоя, какой-то безмятежности, когда не хочется ни о чём думать. Ни о чём не хочется беспокоиться.

Они сидели втроём на скамейке, недалеко от уличных умывальников. Оля, Аня и Толя. Все молчали, смотря прямо перед собой. Дело шло к отбою, и Саша с Серёжей уже ушли, тепло простившись с Олей, словно больше им не суждено будет встретиться. Да и у Ани с Толей были похожие мысли в голове. Лучик играл с толстым жуком, деловито ползущим через дорожку, пытаясь его напугать внезапными наскоками. Насекомое не обращало на вопиющую невоспитанность никакого внимания и продолжало свой путь. Аня вдруг обняла подругу и уткнулась лицом ей в плечо.

— Если тебя отправят домой, ты же с нами простишься? Правда? Не уедешь, не простившись?

Оля слабо улыбнулась и положила ладонь на плечо подруги.

— Да не выгонят её, — без уверенности в голосе сказал Толя. — Если б хотели, то уже бы выгнали.

Оля быстро посмотрела на него. Толя был первым человеком, встреченным ею в лагере. И если бы не он, не его доброта, то к этому моменту она бы уже была дома. Оля с теплотой смотрела на этого мальчика с большими добрыми глазами, который не имел ни одной причины помогать ей. Разве что ради Вселенской справедливости. Или же, ради чего-то ещё, о чем Толя предпочитает не говорить девочке. Оля была согласна с другом: её бы давно выслали домой, если хотели.

— Я пойду, — она мягко убрала руки Ани со своей шеи. — Если не приду до отбоя, Инга Игоревна решит, что я сбежала. До завтра, ребят.

Она сердечно поцеловала Аню в щёку и повернулась к Толе. Мальчик поспешно вскочил со скамейки и пару раз взмахнул руками, то ли собираясь обнять Олю, то ли пытаясь улететь. Наконец, собравшись с мыслями, он помахал ей рукой.

— Спокойной ночи, Оля. До завтра.

Она ещё раз слабо улыбнулась и пошла к домикам вожатых, Лучик трусил рядом. Позади них донёсся нарочито важный, наставительный голос Ани:

— Так, а теперь, как настоящий джентльмен, ты обязан проводить меня до дома.

— Да, мадам, — послышался вздох.

Оля шла нарочито не спеша, прислушиваясь к шуму листвы, шелесту травы и звуку собственных шагов. Всё происходило, словно во сне, как будто она наблюдала за всем со стороны. Наверное потому, что в глубине души она понимала, что от неё ничего не зависит. Какой смысл переживать о том, что вам не подвластно? Единственное, чего можно добиться такими переживаниями − это расстроить себе пищеварение.

Отбой протрубили как раз в тот момент, когда она толкнула входную дверь и зашла в домик. Инга стояла у стола и повернулась на шум. В её глазах что-то блеснуло. Удивление или одобрение.

— Ты кушала сегодня в столовой? Ужин ела?

Оля кивнула.

— Хорошо, молодец. Но, если ты всё-таки голодная, вот тут несколько сладких булочек и ещё я могу чаю погреть.

Инга отошла от стола и указала на скромный поздний ужин. В углу, где вчера спал Лучик, стояла жестяная миска, наполненная собачьим кормом. Пёс по достоинству оценил заботу.

— Пописали-покакали? — спросила Инга, деловито расстилая постель и кивнув в сторону Лучика.

Необжитая часть комнаты преобразилась за день: вещи Инги перекочевали на ту сторону, где ещё вчера никто не ночевал а всё то, что было не нужно или осталось от предыдущих жильцов, аккуратно разложили на полки или сложили в дальний угол дома. Вторая кровать была заправлена свежим постельным бельём, дышащим свежестью. Оля подошла ближе и обнаружила на одеяле новенький комплект формы для девочек.

— Завтра оденешь, — сказала Инга, раздеваясь. — А старую форму оставишь здесь. Я её в прачечную отнесу. Только постарайся особо не пачкаться: для тебя одежду достать не так-то легко. В списках-то тебя нет. Ладно, давайте спать.

Инга зевнула, как могло показаться, нарочито громко и протяжно. Щёлкнул выключатель и комната погрузилась во мрак. Инга забралась под одеяло и отвернулась к стене, почему-то вздохнув. Оля же так и осталась стоять возле кровати, несколько ошарашенная поведением своей, получается, соседки по домику. Лучика же такие странности не удивляли, он уже вовсю сопел на подстилке, налопавшись дармовым кормом.

— Интересно, конечно, получается, — прошептала Оля, трогая пальчиком новенькую форму, проверяя, не мираж ли это.

Искоса Оля посмотрела в угол, где темнел рюкзак. Никакого движения. Тузя стеснялся появляться при посторонних. «Надо бы завтра проверить, как он», — мелькнуло в голове Оли. У неё было жгучее желание открыть рюкзак прямо сейчас, но это было опрометчиво: Инга может решить, что девочка пытается сбежать под покровом ночи. И Оля подумала, что у неё и мыслей таких не возникает. Она не чувствовала здесь ни опасности, ни тревоги.

Не спалось. Оля смотрела на вожатую, отвернувшуюся от неё и слушала её мерное дыхание. Что будет дальше? Путешествие не просто затягивалось, оно увязло с тех пор, как им пришлось покинуть рейсовый автобус. Да, у дедушки Паши было, конечно, здорово, хоть и грустно. И лагерь, что уж лукавить, подарил ей немало счастливых моментов. Но она теряла время. И совершенно не представляла, как продолжить путешествие и вернуться к тому его темпу, который был в начале лета. «А может, это не случайно?» — подумала Оля. Ведь все эти задержки и остановки возникли как раз тогда, когда ей встретилась фея. Может, это существо оказалось слишком добрым и единственное, что оно может − подстраивать всё таким образом, чтобы человеку было хорошо здесь и сейчас? А чего он (этот человек) хочет на самом деле − совершенно и неважно? Или это и не фея была вовсе, а какой-нибудь злой дух? Специально запутал её и вот теперь она застряла здесь?

Но почему-то эти мысли текли лениво, нехотя, их как будто приходилось тянуть за уши. Ну не верила Оля, что такое милое существо может быть недобрым. Нет, так не бывает. Да и Тузя про неё не говорил ничего плохого. Ну, не говорил о ней плохого больше, чем про остальных. А это уже немало. И Лучику фея понравилась…

Сон всё-таки стал брать своё и Оля уснула, так и не придумав, что делать дальше.

24. Последние дни в летнем лагере.

На следующий день Инга продолжила себя вести как ни в чём не бывало. Как будто все мысли о девочке она решила выкинуть из головы на те два дня, пока в лагерь не вернётся директор. По поведению других вожатых и вообще взрослых, можно было сказать, что Инга никому не сообщила о своей находке в рассохшемся сарайчике позавчерашним вечером.

Оля же стала пользоваться всеобщим уважением. Ещё бы! Она не просто смогла сладить с самой злобной вожатой лагеря за всю его историю (в чём дети, разумеется, не сомневались), но и поселилась в её домике! Это был высший пилотаж. Толя, как ближайший её соратник, теперь ходил выпятив грудь и старался смотреть на всех свысока. Но ввиду врождённой доброты, получалось у него не очень хорошо.

К слову, это был определённый промах Инги: она не предупредила девочку, можно ли говорить об их соседстве и теперь почти все дети в лагере знали об этом. Но до взрослых слухи, по крайней мере пока, ещё не дошли.

Единственное, о чём по-настоящему жалела Оля, что она приехала в летний лагерь случайно и что ей есть куда спешить. Иначе бы это приключение по праву стало бы лучшим и интереснейшим у них с Лучиком.

И вот, наступил третий день пребывания Оли в домике вожатой. Девочка проснулась рано и поглядывала на Ингу, натянув одеяло до самых глаз. Свет утром они обычно не включали, комната тонула в полумраке предрассветного часа. Ветер лениво колыхал занавески, пахло свежестью и травой.

Инга встала так же, как и обычно, за час до подъёма. Но проснулась она точно раньше, потому что как только сработал будильник на её смартфоне, она его тут же выключила, не замешкавшись ни на мгновение. Оля покрепче вцепилась в одеяло и даже на секунду зажмурилась. Вожатая встала, как обычно, включила электрический чайник и под раздражающий шум закипающей воды, заглушающий всё остальное, стала одеваться, не глядя на девочку.

По всему было видно, что девушка напряжена. Все её движения были какие-то рваные, нарочитые. И наверное Инга сама это почувствовала. Она взглянула на девочку.

— Всё же нам стоит поговорить с тобой о том, что делать дальше. Ты умная девочка: должна понимать, что я не смогу тебя держать здесь долго. Стоит выяснить всё сейчас. Окончательно, — Инга усмехнулась. — А я начинаю к тебе привыкать. Блин, да если подумать, ты чуть ли не единственная в этом лагере, с кем я могу нормально общаться.

— Почему? — голос Оли звучал приглушённым из-за одеяла.

Инга застегнула рубашку, не тронув две верхние пуговицы и села на свою кровать, сложив руки на коленях. Щёлкнул и выключился электрический чайник, ещё с минуту бурча вскипячённой водой.

— Не знаю, — вздохнула Инга, глядя куда-то далеко. — Может, потому что обычно я общаюсь с подростками? С детьми мне как-то трудно. Да и с подростками тоже, если подумать. Хотя именно за этим на эту работу и устроилась. Чтоб с ними общаться. С вами, то есть. Знаешь, какая жизнь у меня была? О, такая, что такой малышке о ней рассказывать нельзя. Скажем так, примерной девочкой я никогда не была. Хотя родители очень старались, чтобы из меня вышел толк. Пристроили в хороший вуз, окружили заботой. Но мне всегда хотелось не этого, понимаешь? Мне хотелось свободы! Дура… Я думала, что свобода − это пьянки с друзьями и всякие вещества. И о-о-очень сомнительные знакомства.

Так моя юность и прошла. Бессмысленная каша из рваных событий, который теперь не получится разобрать даже в один связный день. И в какой-то момент я оглянулась и поняла, что вокруг меня никого, а в душе − пустота. Понимаешь? Кто-то из друзей умер, кто-то взялся за ум. И я тоже поняла, что не хочу такой пустоты. Что мне хочется покончить с этим, начать всё заново. Найти себе увлечение, интересную работы. Завести семью, может быть.

Инга прерывисто вздохнула, словно ей было тяжело говорить и по-прежнему смотрела прямо перед собой, словно вела беседу с собственной душой, а не с девочкой, притихшей под одеялом. Инга перебирала пальцами и то и дело убирала невидимую прядь волос за ухо.

— Потому я и пришла на работу в этот лагерь на лето, — повторила она. — Хотела быть поближе к детям, провести сезон среди природы, в тишине. Взять тайм-аут. Но это была ошибка. Это, конечно, лучше чем прошлое, но эти наглые подростки… Не могу к ним привыкнуть. Всё же дети − это, видимо, не моё.

— Не все дети плохие, — осмелела Оля и высунулась из-под одеяла. — Знаете, я много их встречала в пути и все они заслужили ласку. И доброе слово. Я знаю девочку, которая просыпается с болью каждый день и иногда вообще не может встать с кровати. Один мой друг каждый день молиться, чтобы его папа не пил и не обижал его и маму, потому что он его очень любит. И все они не унывают. А ещё бывает и хуже. Мир одной девочки − Киры − теперь помещается в один кувшинчик.

— Кувшинчик? — переспросила Инга.

— Угу, да, кувшинчик. Он у меня с собой. Я обещала её дедушке. Дедушке Паше.

И Оля рассказала о тех детях, что повстречались ей в пути. Рассказывала она долго, подробно и как-то буднично. И от этой будничности Ингу бросало в дрожь. Маленькая девочка говорила о страшных вещах, окружающих каждого из нас каждый день. Но все мы настолько привыкли к чужой боли, к той несправедливости мира, в котором живём, что давно перестали их замечать. Как будто эта такая же неотъемлемая часть мироздания, как восход солнца по утрам. И не потому, что люди бесчувственные или злые, а потому, что не хватит никакого сердца, чтобы сострадать целому миру. Стоит на мгновение представить, сколько в эту секунду проливается горьких слёз, скольким людям сейчас плохо, скольких накрыла чёрная бездна отчаяния и в то же миг вы сойдёте с ума.

Девочка всё говорила, а Инга не могла оторвать взгляда от своей гостьи. Она по-новому взглянула на неё, словно стала замечать в ней что-то, чего раньше рассмотреть не удавалось. В этот момент Инге Игоревне и в голову не пришло бы выдать Олю. Она думала лишь о том, откуда пришла эта странная девочка и куда она держит свой путь на самом деле. Теперь можно было сказать с абсолютной уверенность, что пришла она не из ближайшей деревни, чтобы весело провести лето.

Протрубили подъём. Инга сидела, погружённая в свои мысли. Оля зашевелилась под одеялом, намереваясь воспользоваться замешательством.

— Можно я пойду на завтрак? Очень кушать хочется.

— Да-да, конечно. Иди, — ответила Инга, машинально махнув рукой.

Как можно быстрее Оля собралась, чуть ли не в охапку схватила Лучика и они кубарем вывалились из домика. Пока опасность миновала, а дальше − посмотрим, что будет. Может, вожатая её и не выдаст. Но возобновить прерванный разговор точно захочет.

Друзья, как обычно, ждали у столовой.

— Ну чего там, твоя вожатая? — хмыкнул Серёжа, как обычно, забыв поздороваться. — не сильно тебя гоняет? А то эта вредина всякое может.

— Не называй её так, — вдруг сказала Оля.

Все посмотрели на неё с удивлением и она смутилась. Сама не знала, что на неё нашло, но почему-то не хотелось слышать об Инге Игоревне плохое. И дело тут не только в том, что Оля больше не боялась Ингу. Она ощущала сочувствие к ней. Что-то было в хорошее, доброе в самой суровой вожатой лагеря. Только всё это было скрыто глубоко внутри её души. Словно Инга Игоревна боялась открываться людям, показывать себя настоящую.

Серёжа часто засопел, как рассерженный конь и Толя сделал быстрый шаг к нему.

— Не называть, так не называть, да? Пойдёмте уже завтракать. А то наш столик займут.

Оле очень хотелось, чтобы этот день не заканчивался. Наверняка Инга захочет продолжить разговор, прерванный утром. И ещё неизвестно, к каким выводам она пришла за день. Может, в домике Олю уже будет ждать полиция! Нет, не может такого быть. Это было трудно объяснить, но она чувствовала, что Инга не предаст её. Несмотря ни на что, Оля продолжала верить в лучшее.

Она нарочито громко смеялась. хваталась за любую игру и за самую смелую шалость. Её друзья уже валились с ног, и даже Лучик, окончательно выдохшийся, улёгся в кусту сирени и лишь слабо вилял хвостом, когда Оля звала его играть с ними в мяч. Во время игр Оля постоянно ловила взгляд Толи. Мальчик не отрывал от неё глаз, смотрел почему-то грустно и с сожалением.

День догорал, как спичка и она чувствовала это. Вдобавок ко всему, небо вновь затянуло серыми тучами, тяжёлыми, тёмными, не предвещающими ничего хорошего. В воздухе чувствовалась тревога, как будто издалека приближалась гроза. Сейчас − это всего лишь туча, пусть и немного темнее, чем другие. Но всё равно, вы понимаете, что это не просто туча. Это − надвигающаяся буря, пока ещё далёкая, но совершенно неотвратимая.

Серёжа и Саша не выдержали первыми и поплелись к себе в домик, задолго до отбоя. Оба были совсем измучены. Откровенно говоря, Оля и сама еле держалась на ногах. Она вздохнула: всё равно от разговора отвертеться не получится, давно было ясно. Так уж лучше выяснить всё сразу.

— Не надо было утром убегать, — с тоской сказала Оля. — Сейчас бы уже всё знала и не мучилась.

— Чего уж теперь, — понимающе вздохнул Толя, а Аня лишь устало кивнула.

Как обычно, друзья не рискнули приближаться к дому злобной вожатой и простились с Олей и Лучиком на гранитной дорожке. Аня привычно махнула им рукой и пошла обратно, что-то тихонько насвистывая. А вот Толя, словно чувствуя недоброе, никак не решался что-либо сказать и шмыгал носом. Оля улыбнулась своему другу. Возможно, лучшему другу. После Лучика, разумеется.

— Всё будет хорошо, — тихо сказала она.

Толя ещё раз шмыгнул носом, рассматривая свои сандалии.

— Знаешь, я очень рад, что ты появилась в нашем лагере. Там, откуда я приехал, очень мало ребят с которыми можно дружить. Мой папа военный и мы живём в военном городке. Это такое место, где живут только военные и их семьи. Нет, там тоже есть дети. Но они часто злые. Часто плохое говорят. Здесь такие тоже есть, в этом лагере. Но их мало. А остальные хорошие и добрые. А ты − самая хорошая из всех.

Толя развернулся и убежал прежде, чем она успела что-нибудь сказать. Оля смотрела вслед мальчику и почему-то подумала, что больше они никогда не увидятся.

Инга была дома. И ждала Олю. Вожатая сидела возле стола, вполоборота к двери и лишь покосилась на неё, когда та вошла.

— Там наверное дождик будет, — робко сказала Оля, тихо входя в дом, словно оправдываясь за то, что пришла так рано. За последние дни у них сложилось негласное правило: Оля приходит после отбоя и они обе делают вид, что бесконечно устали и сразу же ложатся спать. Но не в этот раз. Обе понимали, что сегодняшний вечер пройдёт по-иному.

Инга нервно постучала по столу.

— Так, юная леди, я ставлю вопрос ребром. Больше никаких отмалчиваний, никаких утаек. Или ты прямо сейчас мне всё рассказываешь или мы, опять-таки прямо сейчас, идём к директору. А оттуда − в полицию. Ну? Рассказывай!

Она говорила нарочито строго, хмурила брови и барабанила пальцами по столу. И, несмотря на то, что голос её дрогнул, эффект сработал: у Оли на мгновение перехватило дыхание, а губы затряслись. Мир перед глазами стал привычно расплываться от слёз. Её личико сморщилось, словно она съела лимон. Но Инга продолжала смотреть строго, хоть в глазах и мелькнула тревога. Но она смогла с ней совладать.

— Я… Я не могу вас сказать правды! — взмолилась Оля, выламывая себе пальцы. — Вы мне не поверите! Но моё путешествие очень важное! Очень! Мне просто нужно добраться до станции. И всё! Отпустите меня, пожалуйста!

Инга отдёрнула себя от того, чтобы броситься к девочке и обнять её. Вожатая тряхнула головой, словно сбрасывая с себя наваждение.

— Нет, юная леди. В этот раз фокус с рыданиями не пройдёт. Рассказывай. Даже если история странная, я постараюсь поверить. Только чур, говори правду, только правду и ничего, кроме правды!

Оля взглянула на вожатую сквозь пелену слёз. Она почти физически ощущала, что Тузя протестует из рюкзака против такого рассказа. Оля и сама почему-то чувствовала, что нельзя рассказывать Инге правды.

— Ну? — строго спросила Инга, вновь напустив на себя строгости.

Ей было бесконечно жаль девочку. Чему, кстати, она не раз удивлялась впоследствии. Но Инга решила во что бы то ни стало выяснить историю странной гостьи.

И Оля ей рассказала. О маме, о том, как она заболела. Как Оле было больно смотреть на маму и девочку решили отправить к родственникам на лето. В Новосибирск. Но накануне поездки Оля подслушала, что мама не доживёт до осени и она сама попросила увезти дочку, чтобы та не видела боли и слёз. Оля была в ярости от этой новости и сбежала той же ночью из дома. Затем, побродив бесцельно, она всё-таки смирилась. И поехала в Новосибирск сама. И надеется, что родственники будут так рады её возвращению, что сжалятся над несчастной девочкой и позволят ей попрощаться с мамой, позволят увидеть её в последний раз.

О причинах своего путешествия Оля рассказала запинаясь и путаясь. А вот своим приключениям она уделила гораздо больше времени. Тем более, здесь она не соврала ни на грамм. Инга слушала о Боре, о добром дяде Ване и о всех остальных. Она охнула, когда рассказ дошёл до судьбы дедушки Паши и его внучки. Инга смотрела на девочку, но слышала её словно из-за плотной закрытой двери: мыслями она была далеко. Девушка по-новому смотрела на свою жизнь. На свои капризы, на свою апатию и вечное недовольство окружающей её действительностью. Теперь всё это казалось таким несущественным, таким недостойным внимания, что ей стало стыдно. Но перед кем? Перед этой девочкой? Перед людьми, о которых шла речь? Перед собой?

Тем временем, на улице совсем стемнело: вечер, вкупе с тяжёлыми тучами, создал атмосферу осенних сумерек, несмотря на разгар лета. За окнами маленького домика простирался непроглядный мрак.

Оля всхлипнула и потёрла щеки со следами высохших слёз.

— Так вы отпустите меня? Мне бы только на станцию попасть, нужно ехать на восток. Просто скажите, как добраться и я уйду. Вы меня больше никогда не увидите.

Инга вздрогнула.

В дверь постучали. И прежде, чем они успели опомниться, стучавший, по старой русской традиции, не дождавшись ответа, тут же толкнул дверь и вошёл. Это был Алексей Михайлович. Лицо молодого человека, как всегда, украшала добрая улыбка. Улыбка застыла на устах, а брови поползли вверх, когда он увидел девочку с заплаканными глазами, стоявшую посреди комнаты. И пса, не раз замеченного им в лагере. Ретривер осматривал присутствующих из угла домика грустными глазами. А рядом с псом стоял большой пыльный рюкзак.

— Так это правда, — прошептал Алексей. — У тебя живёт та деревенская девочка. Которая стащила форму и спальный мешок. О чём ты только думала?!

Алексей плотно закрыл дверь и нервно прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Его шаги дробным стуком разлетались по комнате. Инга смотрела на него, чуть прищурив глаза, Оля же вся сжалась. Лучик вздохнул и привычно накрыл морду лапой.

— О чём ты думала? — повторил Алексей, ни на кого не глядя. — Это же почти уголовщина! Ты понимаешь, что её ищут? И не только родители, возможно! Может, и полиция. Не говоря уже о нашей Галине Петровне, которая сама не своя после того, как кто-то на склад вломился. Я просто не понимаю!

Оля впервые видела Алексея Михайловича таким. Он старался выглядеть злым, как недавно то же пыталась делать Инга, но получалось это с той же неуверенностью. Алексей больше волновался, чем злился. Его речь прерывалась вздохами, когда ему не хватало воздуха для очередного восклицания, руки часто вздымались, словно он хотел кого-то то ли обнять, то ли прогнать. Глаза бегали по комнате, лишь на миг задерживаясь на глазах Инги и в ту же секунду взгляд убегал на стены или потолок.

Алексей всё говорил и говорил, сбиваясь и начиная по новому кругу. Наконец, Инга встала и подошла к нему вплотную. Он запнулся и испуганно взглянул на неё.

— Ты закончил?

Не дожидаясь ответа, Инга прошлась по комнате и остановилась возле окна, глядя на тьму за окном.

— Это не деревенская девочка, — сказала она и Оля вздрогнула. — И она ничего не крала. Эта девочка − дочка моей давней подруги. У её мамы небольшие трудности и она попросила меня присмотреть за ребёнком. Всего на неделю-другую. Ты же знаешь, кроме тебя, я тут почти ни с кем не лажу, вот я и решила приютить её у себя в домике, чтобы без лишних вопросов. Всё равно место не занято. Да и толку кого-то напрягать? Мама Оли уже утрясла все дела и уже завтра девочка от нас уедет.

Инга повернулась и посмотрела Оле в глаза.

— Уедет на поезде с ближайшей станции. На восток.

У Оли перехватило дыхание, она еле заметной улыбнулась вожатой. Алексей, внимательно слушавший, вновь часто задышал.

— А как же спальный мешок? А форма? Ты украла форму? Зачем? Ты же могла просто выписать её на имя любой девочки!

Инга вновь подошла к нему вплотную и поцеловала его в губы.

— Если ты правда меня любишь, Лёша, не говори больше об этом. Ни сегодня, ни потом. Пожалуйста.

Алексей стоял как громом поражённый. Словно во сне, он коснулся пальцами своих губ. Не говоря больше ни слова, Алексей вышел наружу, тихо закрыв за собой дверь. Инга же осталась стоять на месте, её плечи опустились, а из груди вырвался вздох.

— Спасибо, — еле слышно сказала Оля.

— Если ты не хочешь кушать, то давай ложиться спать. Нам нужно встать завтра рано, до подъёма и уйти из лагеря без любопытных глаз и всяких вопросов.

Оля поспешно сняла форму, которую ей не суждено будет больше надеть и юркнула под одеяло. Всё так же, с опустившимися плечами, Инга медленно прошла к выключателю, щёлкнула им и комната погрузилась во тьму. Оля слышала, как шуршит одежда и как скрипнула кровать под весом Инги Игоревны.

Уличный фонарь освещал комнату мертвенно бледным светом. За окном было тихо: буря прошла стороной. Оля лежала без сна и думала о том, как невероятно складываются события. Можно планировать что угодно, строить грандиозные или, наоборот, самые скромные, но они ровным счётом ничего не значат. Ведь человек живёт не один в мире, верно? Кроме него, есть и другие люди. Со своими желаниями, страстями, своим чувством справедливости. Каждый борется со своими страхами, демонами и пытается уравновесить собственную душу, подсознательно понимая, что если не бороться с Тьмой, то она его поглотит. Мы тянемся к свету, даже не понимая этого. А если не тянемся, то жизнь наша становится похожа на ночной кошмар, хотя и не понимаем, из-за чего. И так, все эти пучки наших чувств и желаний создают в мире такие шторма, так много непредсказуемого, что в этом бурлящем море может произойти всё, что угодно и если ваши планы и свершились, то только по стечению обстоятельств. Расчёт и ваш гений планирования здесь совершенно не при чём.

Оля ощущала себя, словно в канун нового года: чем быстрее она уснёт, тем быстрее сможет получить подарки. Удивительно, как сменились её приоритеты всего за месяц: от мечты прокатиться на море, до желания попасть на поезд, чтобы уехать в неизвестность. Хорошо, что дети быстро ко всему привыкают и принимают всё, как должное.

В темноте отчётливо скрипнули пружины кровати. Оля посмотрела на соседнюю кровать. Инга ворочалась на кровати и, наконец, повернулась к девочке.

— Не спишь?

— Нет, — почему-то виновато ответила Оля.

— Неудивительно, — вздохнула Инга. — Завтра у нас большой день. Ну, у тебя. Хотя и у меня. С Алексеем Михайловичем надо будет поговорить.

— Вы с ним поженитесь?

Инга легла на спину и посмотрела на потолок.

— Не знаю, — ответила она, помолчав. — Лёша − он хороший. И добрый. Хотя бы поэтому ему стоит держаться от меня подальше.

— Это ещё почему?

— Почему? Эх, трудно будет тебе это объяснить. Вот лет через десять − смогла бы тебе всё разжевать. А сейчас…

— Вам обязательно нужно пожениться, — серьёзно сказала Оля. — И завести детишек.

Оля не увидела, как Инга Игоревна улыбнулась в темноте.

— Хорошо, Оля, обещаю, что не буду отталкивать Лёшу. Он и так уже был достаточно настойчив.

— Расскажите что-нибудь, пожалуйста. Может, тогда уснуть получится?

— Сказку, что ли? — хмыкнула Инга.

— Нет. Что-нибудь про вас. Про вашу жизнь.

Инга надолго задумалась. Как ни странно, рассказывать было особо нечего. Что тут расскажешь? Обычное детство, обычная для многих её сверстников юность с пьянством и неприличными историями, которые и взрослым-то нельзя рассказывать, не то, что маленькой девочке. Это не значит, что нечем гордиться, нет. Но все эти грамоты, благодарности, дипломы сейчас выглядели чем-то таким ничтожным, таким неважным, что говорить о них было попросту неуместно. Когда девочка задала ей такой простой вопрос, Инга поняла, что за четверть века не наберётся и одного дня, о котором бы хотелось рассказать. Если не с гордостью, то хотя бы без сожаления.

Но Инга смогла вспомнить несколько забавных историй из своей студенческой практики. И сама даже несколько раз улыбнулась, вспоминая времена, когда у неё были цели, были планы и надежды, пусть и немного затуманенные алкоголем и легкомыслием юности. В какой-то момент, вспоминая всё это, Инга поняла, что как раз мечты ей и не хватает сейчас, чтобы двигаться дальше по жизни с той же задорной улыбкой, что украшала её красивое лицо в прошлом. Это же так просто! Как она не поняла этого раньше? Не работа должна быть хорошей, не денег в достатке, а всего лишь то, чем будет интересно заниматься! «Может, правда стоит перестать обманывать себя?» —подумала Инга. С тех пор, как она отказалась от мечтаний юности и стала существовать «как все» с задачей найти хорошую работу, найти мужа и купить квартиру, её жизнь превратилась в чёрно-белое кино. Может, ещё не поздно?

Инга вновь повернулась к девочке, чтобы извиниться перед ней за ночное занудство, но Оля уже мирно спала, уткнувшись лицом в одеяло. «Умаялась, бедная, — подумала Инга с теплотой в душе. — Пусть спит. Завтра правда большой день». Кроме извинений, Инга Игоревна хотела поблагодарить девочку.

25. Поездка куда глядят глаза.

Олю разбудил Лучик. По полу звонко простучали его когти, затем холодный нос толкнул руку девочки. Пёс чувствовал перемены и пытался взбодрить хозяйку.

А беспокоиться было из-за чего. В лагере уже стало привычно, уютно. Здесь друзья, игры. Здесь всё понятно. А теперь их вновь ждала неизвестность. И чем дольше Оля путешествовала, чем больше она видела, тем лучше понимала, сколько всего плохого может ждать её впереди и как невероятно ей везло до сих пор.

Уже рассветало. Свет был серым, значит, небо так и не прояснилось. Но дождь не шумел. Хотя когда-то Оля слышала от своего дедушки, что отправляться в путь во время дождя − это хорошая примета. Но в этот раз проверить поверье не удастся.

Инга тоже не спала: тихо ходила по комнате, перебирая вещи, стараясь никого не разбудить. Она мгновенно поняла, что девочка проснулась и взглянула на неё.

— Проснулась? Хорошо. Я вот всё смотрю, что тебе может в дороге понадобиться, и всё никак придумать не могу, что ещё нужно.

— У меня всё есть, — улыбнулась Оля. — Спасибо.

— Да? Хорошо. Сейчас я тебе быстренько бутербродов сделаю с чаем и будем выдвигаться. Николай Андреич − водитель наш − рано уезжает, так что лучше пораньше к нему прийти, чтоб точно успеть.

Оля кивнула. Она давно поняла, что отправляться в путь надо не задумываясь и без оглядки. Пока сомнения и страх не взяли над вами верх.

Наспех позавтракав, Оля подхватила рюкзак и тихонько охнула, отвыкнув от его тяжести. Тоска всё же взяла её при мысли, что беспечные дни остаются позади. Впереди опять будет страх, неизвестность и тяжесть.

Снаружи ещё лежал лёгкий утренний туман, небо по-прежнему было затянуто серыми тучами. Всё кругом бесцветное, тихое, влажное и неприветливое. Хотелось побыстрее вернуться обратно в дом и забраться под тёплое одеяло. Оля шла по дорожке, вертя головой и стараясь получше запомнить бревенчатые дома и вековые сосны, величаво раскачивающиеся над головой. Нигде за время своего путешествия она не задерживалась дольше, чем здесь. Всё вокруг стало для неё как будто миром в миниатюре. Здесь безопасно, здесь хорошо. А там, за оградой, лежит совсем другой, холодный и враждебный мир.

Инга иногда озиралась по сторонам, стараясь скрыть беспокойство: они впервые вышли на улице вместе. Тем более, сейчас на девочке не было формы лагеря, зато спину украшал не подотчётный потрёпанный рюкзак.

— Постойте, — Оля вдруг остановился, взявшись за лямки рюкзака.

— Что еще? — с неудовольствием спросила Инга.

— Мне надо с друзьями попрощаться.

Оля смотрела испуганно, с широко раскрытыми глазами. Она только сейчас поняла, что ещё чуть-чуть и она бы уехала, не попрощавшись с ними.

— Что, с Аней, Толиком и их бандой? — усмехнулась Инга.

Оля потупила взгляд и кивнула.

— Ладно, прощайся, чего уж. Знаешь, где центральный вход? Вот, я буду там тебя ждать. И, пожалуйста, не задерживайся, пока нас не застукали.

Оля радостно кивнула и стремглав бросилась прямо через полянку, к домику Ани − он располагался ближе, чем домик мальчишек. Инга покачала головой: сама она не планировала ни с кем прощаться, когда будет уезжать. Хотя, если вспомнить о Лёше… Кто знает?

Мокрая трава чавкала под ногами, Оля продралась сквозь последние кусты, отделяющие её от домиков девочек. Возле ближайшего стояло трое детей и на мгновение она испугалась. Но уже через мгновение, её лицо просияло: это были Аня, Серёжа и Саша. Все были хмурыми, под стать пасмурному утру, опустившемуся на лагерь.

— Привет! — выпалила Оля и упёрла руки в колени, стараясь отдышаться.

— Привет, — Серёжа смерил пытливым взглядом её рюкзак. — Значит, уезжаешь всё-таки?

— Уезжает, — хмыкнула Аня. — Глянь на одежду. Не в форму одета.

— Ребята, ну мне правда нужно ехать — сказала Оля. — Это очень-очень важно. Простите меня. Я вас никогда не забуду.

Аня улыбнулась, в её глазах блестели слёзы. Она обняла подругу.

— Мы будем скучать. Прощай.

Серёжа неуклюже похлопал её по плечу.

— Ну, хорошего пути. С тобой было весело.

Стеснительный Саша попрощался только с Лучиком, который юлой крутился вокруг него. Оля поставила рюкзак на землю и достала из него маленький кувшинчик.

— Помните, я говорила вам про этот кувшинчик?

— Да, — Серёжа указал пальцем на кувшин. — Ты его ещё на все прогулки брала.

Оля кивнула.

— Я хочу, чтобы вы заглянули в него. Все. Чтобы вы тоже были в том мире.

Дети с готовностью кивнули. Оля завертела головой.

— А где Толя? Разве он не с вами? С ним тоже надо попрощаться.

Ребята смутились. Аня сказала, отведя глаза:

— Он сказал, что, если ты сегодня будешь уезжать, то к тебе не пойдёт. Что вы уже попрощались. Не хочет идти.

Оля удивлённо вскинула брови, а затем, обернувшись, взглянула туда, где, за деревьями, располагались главные ворота лагеря.

— Побежали скорее к нему, — предложила Аня. — На этих мальчишек ни в чём нельзя положиться. Уж я-то его из домика вытащу.

Вместе с остальными, Оля побежала к домику мальчиков. Туман уже рассеялся, а небо просветлело настолько, насколько это возможно при низких плотных облаках.

Через пару минут они уже стояли у домиков мальчиков. Нисколько не заботясь о том, что её могут увидеть, Оля подбежала и взглянула на открытое окно. Затем оглянулась на подоспевших Сашу и Серёжу − двух из трёх соседей Толи по домику.

Саша махнул рукой.

— Зови смело. Нашего соседа − Игоряшу − до подъёма из пушки не разбудишь.

Оля встала под самым окном, чувствуя странное беспокойство в душе. Она набрала в грудь воздуха и в этот момент в окне показалась голова Толи. Мальчик смотрел строго, но в глубине глаз затаилась большая печаль. Оля растерялась, увидев его. Повисло неловкое молчание.

— Уезжаешь? — просто спросил Толя.

— Да, — ответила Оля, глядя на него снизу вверх, задрав голову. — Я хотела извиниться перед тобой…

— За что?

Оля осеклась, потому что сама не знала ответа.

— И ещё хотела сказать спасибо. Ты мне очень помог. Спасибо большое, Толя.

Толя с тоской смотрел на неё. Ему очень хотелось, чтобы она осталась. Очень. Как будто вместе с ней уезжала частичка его души. Больше всего хотелось выскочить из домика прямо сейчас и крепко обнять её. Крепко-крепко. Так крепко, чтобы запомнить эти объятия на всю его жизнь. Но, вдруг она оттолкнёт его? Вдруг не даст себя обнять?

— Прощай, — тихо сказал он и скрылся в окне.

— Какое «прощай»? — растерялся Серёжа и Аня злобно шикнула на беспардонного друга.

Словно во сне, Оля повернулась к друзьям и достала из рюкзака свой маленький кувшинчик. Аня и мальчишки по очереди заглянули во тьму внутри него и тепло попрощались со своей подругой. Если бы не спешка, они написали бы ей свои адреса, чтобы она могла им писать. Но все они чувствовали, что это будет лишним. Что эта история, эта часть их жизни, начавшаяся так внезапно, должна так же и закончиться − большой точкой, не допускающей продолжения.

Они втроём так и остались стоять возле домика и смотреть вслед убегающей странной девочке и её верному лохматому другу, который полюбился абсолютно всем обитателям лагеря.

Инга Игоревна стояла у раскрытых ворот лагеря и беспокойно вертела головой. Теперь, когда они у самого выхода, можно было особо не беспокоиться: запросто можно сказать, что девочка пришла в лагерь из деревни вот только что, минуту назад и вожатая выпроваживает её. Но привычка беспокоиться стала символом сегодняшнего утра.

Оля стремглав бежала по дорожке, дробный стук её сандалий бодро улетал куда-то к соснам, верхушки которых норовили задеть низкие облака. Туман исчез, роса быстро испарялась. Мир, а вместе с ним и лагерь, пробуждался ото сна и готовился войти в новый день. Нужно спешить.

Инга облегчённо выдохнула, завидев Олю. Она подхватила её рюкзак.

— Давай, я помогу. Попрощаться успела? Ну, хорошо.

Инга тоже выглядела подавленной. Как будто и из её жизни тоже пропадает что-то важное. Что-то, без чего запросто можно обойтись, но только до того момента, пока это не пропало. И тогда вы чувствуете ноющую пустоту в душе, заполнить которую не в силах, пока не обретёте в ней новый свет.

За воротами были всё те же сосны, вдалеке они смешивались с лиственными деревьями, образуя настоящий лес. Асфальтированная дорога убегала куда-то за поворот, огибая разросшийся кустарник. Но всё равно Оля почему-то чувствовала, что это какой-то другой лес. А в тот кусочек мира, из которого она только что вышла, она больше никогда не вернётся.

Возле дороги была установлена старинная бетонная остановка, а рядом с ней стоял небольшой грузовичок, пыхтящий выхлопными газами. За рулём сидел пожилой мужчина с лёгкой щетиной на лице и в старинной шофёрской кепке. Он внимательно изучал газету в своих руках и задумчиво хмыкал. Оля знала его, хоть и забыла имя: этот дядечка возил всякие грузы в лагерь, заодно занимался мелким ремонтом, много и заразительно смеялся. Дети его любили, мужчина часто мастерил им игрушки в кружке по обработке дерева. Наверное, в каждом детском учреждении есть такой подсобный рабочий, пользующийся всеобщей любовью.

Инга открыла пассажирскую дверцу и пропустила вперёд Олю и Лучика. Мужичок оживился и быстренько сложил газету.

— Прошу всех на борт. Занимайте места согласно купленным билетам.

Голос его был мягкий, но осиплый. В салоне отчётливо пахло табачным дымом. Радио буднично рассказывало о происшествиях на дорогах. Лицо водителя оставалось невозмутимым, но глаза искрились добродушным весельем. Он был один из тех людей, которые постоянно веселят остальных, но при этом ни один мускул на их лице не дрогнет.

Кабина оказалась трёхместной: водительское сиденье и рядом − сдвоенное пассажирское. Лучик проворно забрался за сиденья, где оказалось достаточно просторно. Конечно, не так просторно, как в кабине тягача дяди Вани, но вполне сносно. Оля села поближе к водителю, Инга устроилась рядом и с шумом захлопнула дверь.

— Можем ехать, — бесцветно сказала она.

— Включай два счётчика: спешу! — объявил водитель, ни к кому конкретно не обращаясь и переключил передачу.

Двигатель заурчал громче и грузовик тронулся с места.

— Мадемуазель, вас как зовут? — водитель наклонился к Оле. — Хотя, что это я? Спрашивать у такой красавицы имя, не представившись?! Прошу меня извинить. Меня зовут Николай Андреич, будем знакомы.

— Оля.

— О, какое прелестное имя! А вы знаете, что ваше имя носили величайшие женщины прошлого? М?

Николай Андреевич прожил достаточно, чтобы чувствовать, когда у окружающих его людей тяжело на душе. И тогда он включал всё своё обаяние, подключал весь свой юмор, чтобы скрасить их грусть, хоть бы и на мгновение. И сейчас ситуация как раз была из такого разряда. Он это понял в тот момент, когда Инга − самая грустная вожатая лагеря − подошла к нему сегодня утром и попросила отвезти её и девочку «не из лагеря» на станцию. В глазах девушки стояла такая тоска, что он не посмел даже спросить, с чем связана эта поездка. А об отказе в такой просьбе и речи не могло быть.

Николай Андреич всё говорил и говорил, Оля что-то рассеянно отвечала, не вслушиваясь в смысл слов. Инга отстранёно смотрела на проплывающие за окном деревья и вполуха слушала дурацкую песню, льющуюся из динамика радио. Всё сегодня было как-то серо. Не только небо.

Один Лучик был в восторге. Он вообще любил кататься в машинах. Поэтому постоянно высовывал морду между хозяйкой и водителем, от которого, конечно, очень невкусно пахло, но веяло сильной добротой.

Сам Николай Андреевич тоже почувствовал симпатию к Лучику и, кроме того, видел в нём благодарного слушателя, видя, что пассажиркам не до него. Поэтому он переключил всё своё внимание на пса и стал совершенно невозмутимо разговаривать с ним, чем очень позабавил девочку. В основном говорил он о всякой ерунде, делая нарочито серьёзное лицо. Лучик гавкал в те моменты, когда Николай Андреевич делал паузы и водитель, быстро поняв это, стал как будто бы задавать псу вопросы, ожидая ответа. Получалось очень забавно.

— То есть вы, дорогой лохматый друг считаете, что сухой сухой корм вкуснее влажного?

— Гав!

— Что вы говорите! А как вы относитесь к внешней политике Уганды? Вам не кажется, что она не отвечает современным стандартам дипломатии?

— Гав!

— Полностью согласен, коллега!

Лес впереди стал редеть и вскоре дорога вывела их на обширное поле. Отсюда лучше было видно унылое, затянутое серыми облаками от горизонта до горизонта, небо. Параллельно дороге шёл железнодорожный путь, утопающий в траве. Чуть впереди виднелась станция. Хотя «станция» − это, конечно, очень громко сказано: бетонный перрон — просто несколько железобетонных плит, уложенных рядом. На другом конце виднелось покосившееся деревянное здание, весьма внушительных размеров, давно заброшенное. С тех пор, как автомобили стали основным средством передвижения, детей привозили в лагерь на автобусах и личных машинах, а станция пришла в упадок. Дорога подходила к ней почти вплотную, затем круто брала в сторону и убегала в сторону леса.

— О, а вот и наша площадь пяти вокзалов! — объявил Николай Андреевич всё с тем же непроницаемым лицом.

Сердце Оли сжалось, словно попало в тиски. Машина остановилась, чихнув стареньким двигателем. Николай Андреевич повернулся к девочке.

— Держи конфетку на дорожку. Не грусти, малышка. Всё у тебя будет хорошо.

Оля быстро взглянула на него и тот с готовностью подмигнул. В старческих глазах читалась мудрость прожитых лет и понимание, доступное лишь старикам. Николай Андреевич смотрел с грустью, искренне жалея впервые встреченную им девочку, которой так рано пришлось повзрослеть.

Только когда они вступили на перрон, Оля спохватилась, что совершенно не подумала про деньги: хватит ли её оскудевших запасов на билет? На билет хоть куда-нибудь. Она дёрнулась, словно хотела забраться руками в несуществующие карманы платья и испуганно посмотрела на Ингу Игоревну. Девушка улыбнулась.

— Я куплю нам билеты. И поезд идёт на восток, в Новосибирск. Так что не переживай.

— Нам? — переспросила Оля. — Вы разве едете со мной?

Инга грустно улыбнулась.

— Нет, Оленька, я с тобой не еду. Но если ты будешь покупать билет одна, или мы с тобой купим билет только тебе, то это будет подозрительно. особенно на станции, где обычно садятся только дети со взрослыми.

Оля посмотрела вокруг себя. Кроме них, на перроне стояло две старушки с плетёными корзинками и старичок с тоненькой удочкой на плече и огромным рюкзаком за спиной. Старушки оживлённо беседовали, перекрикивая и совершенно не слушая друг друга. Старичок же смотрел прямо перед собой и задумчиво жевал нижнюю губу, смешно дёргая густой бородой. Оля вертела головой, рассматривая всё вокруг.

Инга улыбнулась. Она всё никак не могла перестать удивляться этой девочке. Такой спокойной, такой, кажется, привычной к переменам и путешествиям. Инга вздохнула.

— Я наверное правда ещё не нашла себя, — сказала девушка, не сводя с Оли глаз. — Мне ещё предстоит найти своё место в мире. Не только по работе, но и по отношению ко всем остальным людям. Но теперь я по крайней мере знаю, в какую сторону нужно идти.

Она прерывисто вздохнула и посмотрела куда-то вдаль.

— В сторону улыбок. Вот куда я пойду. В сторону счастья для себя и других. Пора оставить злобу и брезгливость позади. И уж конечно позабыть о дурацких гулянках.

Оля тоже не смотрела на девушку, не зная, как реагировать на её откровения. А Инга опять опустила взгляд и сделала робкое движение рукой, как будто хотела обнять девочку.

— Ты ведь понятия не имеешь, куда едешь, верно?

Оля, ничего не ответив, лишь опустила голову.

Старушки вдруг смолкли, а старичок оживился. Вдалеке прозвучал гудок. Стал нарастать мерный шум, как будто к ним приближался ровной стеной дождь. Вскоре показался поезд. Оля всегда любила поезда. Они выглядели такими величавыми, неспешными, но в них скрывалась огромная мощь. Спустя минуту точка на горизонте превратилась в массивный локомотив. Он ещё раз коротко погудел, напоминая о своём приближении и плавно проехал мимо, постепенно замедляясь. За локомотивом тянулись несколько одинаковых тёмно-зелёных вагонов. Оля стала их считать, напротив них с Лучиком и Ингой остановился пятый по счёту.

— Пойдём.

Инга положила руку на плечо девочки, а второй потянулась к Лучику. Тот мгновенно юркнул под ладонь девушки и она невольно улыбнулась добродушному псу.

Они вошли в общий или, как его ещё называют, сидячий вагон. Здесь были только ряды кресел, по два с каждой стороны от прохода. Людей совсем мало: кроме уже знакомых читателю двух старушек и старичка, в противоположном конце вагона сидел грузный мужчина с бритой головой и, примерно посередине, у окна, сидела полная женщина с ярко накрашенными губами и с не менее яркими красными волосами. Она почему-то хмурила брови и поднимала глаза к потолку. Оля почувствовала, что со спины пропала тяжесть рюкзака. Инга стянула с девочки ношу и перехватила в руках.

— Давай я помогу.

Инга уже собиралась положить его на верхнюю полку, когда Оля остановила её.

— Не надо. Пусть лежит рядом.

Рюкзак занял почётное место у окна и только тогда Оля успокоилась. Инга с беспокойством посмотрела в один, а затем в другой конец вагона: во время остановки на таких вот полустанках, может запросто статься, что кондуктор появится только после того, как поезд тронется. Наконец, в дальней от них части вагона открылась дверь и вошёл кондуктор: дама в летах, в синей форме и с ничего не выражающим лицом, словно вылепленным из воска.

— Я еду не просто куда глаза глядят, — вдруг сказа Оля, не поднимая глаз. — Я еду спасать маму. Только я могу ей помочь.

Инга охнула и обняла девочку, присев рядом на корточки. Оля держала руки вдоль тела, вся поникшая от своего признания. Кондуктор приближалась и, спохватившись, Инга встала на ноги и зачем-то отряхнулась, как можно более небрежно.

— До ку́да билеты берём? — бесцветным голосом спросила женщина.

— Два до Новосиба, — быстро ответила Инга, доставая кошелёк.

— Новосиба… — проворчала кондуктор. — До Новосибирска, вообще-то!

Инга быстро расплатилась и кондуктор прошла дальше, сразу потеряв к ним интерес, лишь мельком взглянув на Лучика. Девушка посмотрела на Олю. Та так и стояла, понурив голову и вытянув руки вдоль тела. И вновь Инга обняла её, уткнувшись девочке в волосы.

— Тогда спасай маму, — прошептала Инга сквозь слёзы. — Спасай. Ты обязательно её спасёшь, я знаю.

Инга, ещё раз поцеловала неподвижную Олю и вновь встала на ноги. На глаза ей попадался Лучик.

— Прощай, лохматый. Береги её.

Взъерошив псу гриву, Инга вышла из вагона, не обернувшись. Взвизгнули тормоза и, чуть качнувшись назад, поезд начал набирать ход. Сдвинув рюкзак на соседнее сиденье, Оля уселась у грязного окна. Лучик же пристроился рядом, преданно заглядывая хозяйке в глаза. Как обычно, готовый ко всему.

26. Большой город.

Колёса мерно отсчитывали расстояние монотонным стуком. За окном лес отступил вдаль и открылся прекрасный вид на широкие поля, больше похожие на зелёное море, по которому ветер пускал величавые волны колышущейся травы. Как будто бы чуть прояснилось, в прорехах между облаками, потерявшими свою серую однотонность, игриво проглядывало голубое небо. На горизонте вспучивались сопки, отсюда похожие на скромные холмики. От того, что тучи были большие и многочисленные, мир выглядел бесконечным под необъятным небом. Захватывало дух от мысли, что этот прекрасный пейзаж за окном − всего лишь крошечная часть огромного и прекрасного мира, в котором человек − песчинка, даже не пытающаяся осознать, в каком великолепии она живёт.

Как не раз бывало, когда Оля оставалась наедине с собой, ей становилось тоскливо. Она засунула ладони под себя и уставилась в спинку кресла перед собой. Может, все они правы? Может, всё зря? Вдруг своим путешествием она сделает только хуже? Прошло немало времени, и даже если маме ничего не сказали об исчезновении Оли, то мама могла догадаться и сама. Вдруг ей станет плохо? Раньше, после того, как Оля ходила к маме в комнату, ей всегда становилось лучше. Папа после таких визитов называл Олю маленькой волшебницей и говорил, что она вылечит маму гораздо быстрее любых врачей.

Однажды Оля тихонько зашла к маме после обеда, пока папа был на кухне. Обычно в это время мама чувствовала себя хорошо (хуже ей становилось к вечеру), но не в тот раз. Она лежала на спине, на высоко поднятой подушке. Её глаза болезненно щурились и смотрели в потолок. Руки, вытянутые вдоль тела, непроизвольно вздрагивали от боли. Шторы были прикрыты и в комнате царил полумрак. Пахло больницей и почему-то затхлостью. И ещё чем-то неуловимым, чем-то тревожным и страшным. Оля, ожидавшая совсем иной картины, застыла на пороге, не зная, что делать и уже собиралась уйти, когда мама заметила её и с трудом повернула к ней голову.

— Оленька, привет. Заходи.

Её голос был хриплый, усталый и совсем незнакомый. Дыхание неровное, словно после бега. Мама попробовала улыбнуться, но из этого ничего не вышло. Только уголки рта чуть дрогнули. У Оли похолодело в груди от её вида, но в голове почему-то не было ни одной мысли. Ни страха, грусти, ни радости. Ничего.

Оля обошла кровать и присела на краешек матраса, рядом с больной. Мама, замедленными движениями, упёрлась в матрас руками и, морщась от боли, села на кровать. Она горбилась, как старушка: из-за метастаз позвоночник не выдерживал веса тела и ей приходилось упираться руками во что-либо, чтобы не упасть. Мама старательно скрывала боль, но испарина на лбу и неверные движения выдавали её.

— Тебе больно? — спросила Оля.

Мама ответила не сразу, собираясь с мыслями.

— Да, Оленька. Сегодня − больно.

— А где больно?

Женщина проглотила слово «везде» и ответила:

— Спина. Спине очень больно.

Секунду Оля думала, а потом встала и положила ладошку маме на спину. Ночная рубашка была чуть влажная, мама вздрогнула от прикосновения. Оля закрыла глаза и представила, что у неё в груди есть маленький, робко тлеющий оранжевый шарик: её душа. Она мысленно сделала усилие, пытаясь «раздуть» его, заставить светиться ярче. Под закрытыми веками Оля отчётливо видела, как оранжевое пламя растёт, превращаясь в маленькое солнце. Во все стороны от него бежали яркие лучи, она представляла, как оранжевый протуберанец устремляется от её сердца, бежит по руке и через ладонь вливается в мамину спину. А там, под тонкой материей ночной рубашки, под кожей, в глубине, копошится что-то отвратительное, фиолетово-чёрное. Какие-то мерзкие щупальца, сгусток, отправляющий всё вокруг. Оля посильнее сжала веки, её тело затряслось. Яркий протуберанец впился в сгусток, огонь вспыхнул сильнее, шарик её души разгорался всё ярче и вот уже его лучи достают от её сердца, через все преграды, до маминого тела. Под закрытыми веками Оля видела, как мир заливает яркий свет и мерзкая дрянь, обвившая мамин позвоночник, истончается, распадается на куски и медленно сгорает под натиском чистого пламени.

Обессиленная, Оля убрала руку и открыла глаза, на её лбу выступил пот, она тяжело дышала. Мама повернула к ней голову и посмотрела на дочку с безмерным удивлением. Из её глаз не пропала боль, нет, но страдание затаилось где-то в глубине, испуганно отпрянуло под натиском чего-то невероятного, что перелилось вместе с теплом от маленькой ладошки.

— Спасибо, Оленька, — прошептала мама.

Она обняла дочку исхудавшими руками.

Оля встряхнула головой, выныривая из воспоминаний. Вокруг был всё тот же старый вагон, а за окном вновь стали собираться тяжёлые, тёмные тучи. Она вздохнула: после того случая, она каждый день заходила к маме, чтобы «полечить» её. Каждый раз Оля до исступления представляла оранжевое пламя, разгорающееся в её груди. Но почему-то даже в своей голове, она ни разу не могла увидеть, чтобы фиолетово-чёрные сгустки исчезли полностью. Хотя бы малой их части всегда удавалось уцелеть, не смотря ни на что.

Изредка поезд останавливался на станциях и полустанках, вагон медленно наполнялся людьми. Вместо томной тишины, стали раздаваться робкие, одиночные фразы. Как будто стараясь не нарушать мерного стука колёс, люди разговаривали вполголоса, а то и вовсе − шёпотом. Но когда людей стало больше, прибавилось и звуков: шарканье ног, кашель, вздохи, всхлипы, смех и даже плач. Приходилось говорить громче, чтобы перекричать всё это и вагон наполнился ровным, словно прибой, однотонным шумом, где невозможно было вычленить какой-либо отдельный звук. С трудом протискиваясь через пассажиров, через вагон проходила кондуктор всё с тем же бесцветным лицом, для неё не имело значения: пустой её вагон или полный. Не желая убирать рюкзак на верхнюю полку, Оля затолкала его под сиденье, Лучик прижался к ноге хозяйки, умещаясь между ней и стенкой вагона.

Дело уже было за полдень, когда пейзаж за окном стал медленно меняться. Тучи окончательно затянули небо. Лес вновь набежал от горизонта гораздо ближе к железнодорожным путям. На смену полям и островкам кустарников с узенькими паутинами тропинок к далёким деревушкам, на пути их поезда стали попадаться большие заброшенные постройки, отчасти разрушенные. То были остатки промышленных зон прошлого. К ним тянулись разбитые дороги, дома смотрели впалыми глазницами разбитых окон.

Таких построек становилось всё больше. На горизонте стали вырастать высокие чумазые трубы, они чадили в небо серым и белым дымом. Мир за окном как будто потускнел, то ли от приближающегося дождя, то ли от смога. Деревья попадались всё более приземистые и чахлые. Они тянулись ветвями к земле, словно не хотели видеть того, что их окружало. Спустя полчаса за окном замелькали большие жилые дома. Все они тоже выглядели чумазыми, как если бы смог оседал на них каждый день, подобно пеплу. Темные тучи рассекали толстые чёрные провода электропередач. Стал накрапывать мелкий дождик, оставляя прозрачные капли на грязном стекле окна вагона. Мир как будто стал меньше.

Вид большого, чумазого города нехорошо давил на Олю. Люди вокруг наоборот сильно оживились и даже обрадовались. Словно они успели соскучиться по этой грязи и удушливому воздуху. Лучик прижал уши к голове и стал тихонько поскуливать. Оля почувствовала ногой, как шевельнулся её рюкзак.

— Здесь мы фей не встретим, — проворчали из-под сиденья.

Оля кивнула, глядя на город за окном.

Поезд прибыл на вокзал: он плавно замедлял ход, а пассажиры засуетились: покрикивая друг на друга, они доставали багаж с полок и из-под сидений, затем, толкаясь, двигались к выходу, как будто если они не успеют выйти первыми, то их запрут в этом вагоне навсегда.

Состав последний раз качнулся и окончательно остановился. Оля плелась самой последней. Ей совсем не хотелось покидать поезд. Она чувствовала, что за его пределами начнётся новый рубеж и он не несёт в себе ничего хорошего.

Вокзал встретил её пасмурным тёмным небом и смесью запахов табака, бензина и цветов. Вокруг суетились люди в серых, совсем не летних одеждах. Они продолжали покрикивать друг на друга, возмущаться и цепляться чемоданами. Олю несколько раз бесцеремонно толкнули, она охнула и поспешила выбраться отсюда подальше.

Она лавировала между людьми, которые как будто не замечали её. Среди шумной толпы мелькали статные фигуры полицейских, они скользили равнодушными взглядами по лицам. Оля попала в другой мир. Здесь нет радости и тут не стоит ждать помощи. Словно всё счастье выкачали из этого места и никто не надеется обрести его вновь.

Огромное бирюзовое здание вокзала осталось позади и они с Лучиком вышли на большую площадь. Здесь было неуютно, совсем нет того восторга, что вызывал простор полей со свежей травой. Мимо по-прежнему сновали люди с равнодушными лицами, с шумом проносились по дорогам чумазые автомобили. Завершало картину серое, свинцового цвета небо, готовое разразиться дождём в любое мгновение. Олю охватило уныние и она поторопилась поискать тихий дворик, чтобы перевести дух.

Но даже дворы здесь отличались от таковых в маленьких городах: полны грязи, скамейки заляпаны подошвами ботинок, а мусорные контейнеры все, как один, переполнены. Вокруг них скопились настоящие свалки из источающих зловоние пакетов, груд поломанной старинной мебели и битого стекла, вылетевшего из выброшенных деревянных рам. Дома нависали над ней, как надзиратели, заглядывая в душу тёмными глазницами окон.

Лучик вопросительно посмотрел на хозяйку: что делать дальше? Но она не отвечала. Она понятия не имела, что делать. Внутри неё зияла пустота. Город высосал из девочки всю её энергию, стоило ей сойти на перрон. И, вместе с ней, и остатки надежды.

Так они и шли через дворы. Перед глазами Оли блуждали неясные тени прохожих, мелькали машины и один двор или улица сменялись другими. Даже Тузя стыдливо молчал в рюкзаке, не смея подбрасывать колкостей в общее пламя безнадёжности. Стал моросить дождь, медленно усиливаясь и намекая своим темпом, что зарядил он надолго. На город неотвратимо опускались сумерки.

Неизвестно, сколько Оля вот так брела по улицам. Но уже включилось уличное освещение, а морось, как и предполагалось нами выше, превратилась в настоящий дождь. Мир смешался в тёмную массу из воды под ногами, воды над головой и жёлтым светом фонарей. Оля начала всхлипывать и затем − тихо плакать. Вокруг по-прежнему спешили люди, но они стали похожи на бесформенные тени, потеряв остатки человеческого. Она тихо брела вперёд, смотря себе под ноги. Оля плакала и слёзы смешивались с дождём. Или это дождь плакал вместе с ней.

Мимо с шумом проехала машина и обдала их с Лучиком мутными брызгами, но Оля даже не заметила. Слишком устала. Что делать? Что будет с ней дальше? Ничего не шло в голову. Кроме одной, страшной, но назойливой мысли. Мысль эта пришла в голову в тот момент, когда включили фонари и вокруг сгустился мрак. Может, пришла пора сдаться? Признать, что ничего не вышло и пойти в полицию? В таком случае, по крайней мере, она может успеть увидеть маму прежде, чем всё закончится. Видимо, её путешествие завершится здесь.

За мрачными мыслями Оля, незаметно для себя, вышла на большой проспект. По мокрому, блестящему от света фонарей, асфальту, проносились автомобили, разгоняя мрак подворотен фарами. Как ни странно, на широком тротуаре, размерами больше похожем на дорогу провинциального города, было немноголюдно: поздний час и непогода разогнали всех по домам. Медленными шагами, всё так же понурив голову, она брела, сама не зная, куда. А рядом, так же понурив голову и поджав хвост, шёл Лучик.

Так они и шли пока не поравнялись с патрульной машиной полиции. Двое служителей закона, сидящие внутри, ещё издалека заметили промокшую девочку, еле бредущую под дождём в компании не менее мокрого пса. Когда парочка подошла ближе, один из полицейских вышел из машины и подошёл к ней.

— Здравствуй, — как можно более благожелательно сказал он.

Но девочка всё равно вздрогнула от неожиданности и подняла на него глаза. Полицейский был рослый, статный, по чёрной форме струилась вода, глаза смотрели испытующе и чуть строго.

— Ты что здесь делаешь совсем одна? — спросил страж порядка, не дождавшись ответа на приветствие.

Оля вновь не нашлась, что ответить. Она растерялась и лишь озиралась вокруг себя, словно только сейчас поняла, где находится и не понимая, как здесь очутилась. Полицейский же понял её поведение по-своему.

— Ну ладно-ладно, — сказал он уже мягче и в его глазах мелькнуло участие. — Замёрзла, поди? Давай, забирайся машину. Ну и приятеля своего пушистого прихвати.

Оля ничего не сказала. Когда-то давно, в самом начале своего путешествия, она не раз представляла себе неудобный разговор с полицейскими и прокручивала в голове фразы, достаточно для них убедительные. Но теперь, в этом городе, эти заготовки не только не звучали бы убедительными, а были бы неуместными. И даже − глупыми.

Полицейский открыл и придержал дверцу машины для них. Оля безропотно забралась на заднее сидение, Лучик предварительно отряхнул с шерсти дождевую воду и присоединился к хозяйке. Полицейский усмехнулся учтивости пса, захлопнул дверцу и сел на переднее пассажирское сиденье.

Его напарник, сидевший за рулём, повернулся и взглянул на пассажиров. Он был чуть полнее, с маленькими рыжими усиками. Скользнув взглядом по собаке, полицейский осмотрел понурую девочку и снял с рычага рацию. Прозвучал отчётливый щелчок и на мгновение динамик пшикнул помехами.

— Пятая, пятая, — неожиданно мягким голосом сказал полный полицейский, смотря вперёд чуть прищуренными глазами.

— Пятая слушает, — ответила рация суровым голосом.

— Это два-семь. Задержали девочку, около десяти лет. Русые волосы, платье-сарафан белый с голубым, тёмные сандалии. Большой рюкзак. Возможно, беспризорница. С ней − крупный пёс рыжего цвета. На вопросы не отвечает. Ориентировки есть?

— Секунду… — рация зашуршала помехами и вновь раздался щелчок. — Нет, не поступало. Везите в отделение. Здесь разберёмся.

— Принял. Отбой.

Рация вернулась на рычаг и водитель завёл двигатель. «Вот и всё», — подумала Оля.

Машина мягко тронулась с места, заурчав двигателем. В салоне пахло железом, духами и табаком. Статный полицейский с сочувствием поглядывал на промокшую девочку в зеркало заднего вида. Дождь снаружи усилился. Время от времени рация, совершенно внезапно, пиликала непонятным звуком и бормотала что-то неразборчивое. Некстати Оля подумала, что рация в тягаче дяди Вани пиликала гораздо реже.

— Вот погодка, — сказал водитель, ни к кому конкретно не обращаясь. — Тоже мне − лето!

— Ничего, — вздохнул второй. — Сейчас приедем, наши девчонки ей плед дадут, чай горячий. Может, покрывало ей достать? Из багажника?

Водитель покосился на напарника.

— Да уж быстрее доедем, чем будем плед выковыривать.

Двигатель заурчал чуть громче, водитель нажал кнопку на панели и над машиной включились проблесковые маячки, неожиданно ярко освещая стены и витрины. В другой ситуации Оля была бы в восторге от поездки в настоящей патрульной машине с настоящими полицейскими и с не менее взаправдашними мигалками.

Вскоре машина подъехала к четырёхэтажному мрачному зданию жёлтого цвета. Некоторые окна ярко светились, несмотря на поздний час. Над большим массивным крыльцом горела надпись из отдельно стоящих букв-светильников: «полиция». Буквы «п» и «о» выглядели гораздо новее, чем остальные. Машина остановилась возле самого крыльца, проехав через массивные ворота. Дождь барабанил по крыше, по всем признакам уже превратившись в ливень. Статный полицейский повернулся и взглянул на Олю.

— Ну что, пойдём?

Водитель смачно зевнул и положил обе руки на руль. Вылезать под дождь у него не было никакого желания. Его напарник вышел, открыл заднюю дверцу и распахнул свою патрульную куртку, чтобы девочка могла укрыться под её полой, как под зонтом. Оля безропотно вылезла из машины и поспешила к крыльцу, шлёпая сандалиями по невидимым во мраке лужам.

Перед ними открылась массивная деревянная дверь, с таким скрежетом, будто она сделана из стали. Все трое вошли в просторное помещение, погружённое в полумрак. Неясные тени жались к стенам. Чуть справа была массивная стойка с широченным, почти до потолка, стеклом. За ним виднелось пять офисных кресел, сейчас все они пустовали, кроме одного: на нём восседал маленький мужчина, тоже полицейский и что-то усердно писал, не поднимая головы.

— Пойдём, — тихонько сказал полицейский и пошёл к стойке.

Оля последовала за ним. На стенах висели едва различимые плакаты о бдительности, службе, долге и чести. Дежурный продолжал что-то писать, отражая лысиной свет ближайшего светильника.

— Кхм, — кашлянул патрульный.

Оле показалось, что она даже может расслышать скрип ручки по бумаге, такая вокруг стояла тишина.

— Личность установили? — спросил дежурный, не поднимая головы.

— Не-а, — патрульный уже посматривал в сторону двери.

— Значит, щас протокол составим.

Дежурный потянулся куда-то в сторону и зашуршал бумагами. Патрульный шумно вздохнул. Оля стояла безропотно и глядела прямо перед собой.

В глубине тёмного помещения шумно открылась дверь, ударившись о стену. На свет вышли две женщины, обе в полицейской форме: одна была полная, в годах, другая − значительно моложе, с длинными светлыми волосами, собранными в простой хвост и испуганными, большими глазами. Обе подскочили к Оле. Молодая присела рядом с ней и обняла за плечи.

— Бедненькая, промокла совсем. Пойдём с нами? Пойдём. Мы тебе какао горячего дадим.

— Сначала протокол надо… — неуверенно начал дежурный и повёл маленькими плечами.

Полная женщина замахала на него короткими ручками.

— Ой, Семёныч, иди ты со своими протоколами! Ты не видишь? Она ж вся дрожит от холода! Успеются твои протоколы. Щас отдохнёт, обсохнет и будешь свои бумажки оформлять. Она уже в полиции сейчас, понимаешь? Что уж теперь с ней может случиться?

— Пойдём, — шепнула девушка, заглядывая девочке в глаза и робко улыбаясь.

— Без Лучика не пойду.

— Лучик − это он?

Девушка потрепала, было, пса по голове, но отдёрнула руку: Лучик тоже сильно промок.

— Ну кто же тебя разлучит с таким красавцем? Пойдёмте скорее.

Девушка поднялась на ноги и взяла Олю за руку, увлекая за собой. Они шли во мрак коридора, а позади всё слышалась тирада полной дамы.

— ...ты бы ещё её в обезьянник посадил до выяснения! Семёныч, ты как маленький, ей-богу! Хоть немножко-то башкой надо думать!

Они вышли из обширного помещения и оказались в коридоре с рядом одинаковых бежевых дверей. Здесь лампы тоже горели через одну, создавая ощущение чего-то нереального, словно они очутились во сне. За окном дождь настойчиво барабанил по металлическим карнизам.

Девушка открыла одну из дверей и первой вошла в темноту. Её шаги по деревянному полу отдавались гулким эхом, несмотря на скромные размеры помещения, затем щёлкнул выключатель и комната озарилась мягким, желтоватым светом. Оля робко вошла следом, придерживая лямки рюкзака.

Они оказались в небольшом кабинете. Здесь стоял старенький двухместный красный диванчик, напротив − шкаф с дверцами, тоже весьма давнишний. У окна приютился письменный стол с ровной стопкой папок и рядом с ними − небольшая лампа, разгоняющая тьму в кабинете и сгущающую её за окном. Ещё здесь был массивный сейф, на него поставили электрический чайник, а рядом с сейфом приютилась небольшая тумба.

— Садись, — девушка указала на дивана и стала что-то искать в шкафу.

Оля не решилась сесть на диван в мокром платье, так и стояла возле него. Только сейчас она стала чувствовать, что промокла и проголодалась. Через минуту дверь вновь открылась и в кабинет вошла полная дама-полицейский с пышущей паром кружкой в руке. Как раз в этот момент девушка выудила из шкафа полотенце и стала быстро растирать им Олю так, что та раскачивалась на ногах и норовила упасть.

— Совсем зашуганая, — послышался сверху голос полной женщины. — Даже на диван не села без разрешения.

Олю растёрли полотенцем и усадили на диван. Она чувствовала, что её влажные волосы торчат во все стороны. Девушка на мгновение задумалась, затем почему-то махнула рукой и стала растирать мокрым полотенцем Лучика. Пёс подставлял бока и довольно жмурился. Женщина же аккуратно вложила в ладошки девочки кружку с ароматным какао.

— Осторожно, горячо может быть, — она повернулась к напарнице и смерила взглядом Лучика. — Правильно, а то он щас как начнёт гривой трясти, так у нас тут до потолка всё мокрое будет. Ирка мне потом башку оторвёт за кабинет.

Оля сидела и механически дула на какао, не смея поднять на них глаза. Стало гораздо теплее после мягкого, пахнущего пылью полотенца, а кружка приятно грела ладони. В кабинете было тепло, сухо. Безопасно. Как будто эта комната не была частью того враждебного и холодного мира, что пытался проникнуть сюда и яростно бился струями дождя в закрытое окно.

— Так, — женщина зачем-то отряхнула подол юбки. — Кое-как согрели, теперь надо накормить чем-нибудь. На одном какао долго не протянешь, верно?

Девушка кивнула.

— Ага. А я пойду расчёску возьму и ориентировки всё же просмотрю. Всё равно ж надо выяснить откуда она. Пойдём?

Женщина кивнула и они обе вышли, не взглянув на девочку и закрыв за собой дверь. Оля машинально пила какао, приятным шаром жара раскатывающийся по пищеводу и желудку, согревая озябшее тело.

Она осмотрелась вокруг себя. Было так тихо. Только по-прежнему шумел дождь, уже тише, и мерно тикали часы, невидимые на тёмной стене. У неё вырвался прерывистый вздох, кружка медленно опустилась на колени, по-прежнему обхваченная маленькими ладошками. Лучик тоже тихонько вздохнул, сидя у её ног.

Оля не знала, что теперь думать. Хотела ли она сама прийти в полицию? Мысли такие были, но это не значило, что девочка точно пришла бы сюда. Как теперь к этому относиться? Любая мысль, возникающая в голове, вела или к чувству стыда, или к апатии. Речь здесь шла не о том, что делать дальше − теперь от Оли уже ничего не зависело, а только о том, как относиться к произошедшему. Безусловно, ни в каком из рассматриваемых вариантов, Оля не представляла себе завершение своего путешествия вот так. Если быть честными, она никак не представляла себе финал, кроме как безоговорочной победой.

Из рюкзака, стоявшего возле дивана, высунулся Тузя. Только в этот раз он не сел верхом на свой передвижной дом, а, приоткрыв рюкзак, лишь смотрел на Олю, стараясь привлечь её внимание.

— Там, — Тузя тихонько указал на шкаф, стоявший напротив дивана и убедившись, что привлёк внимание Оли. — Там под шкафом кто-то есть.

Лучик встрепенулся и, вытянув шею, уставился на тёмную щель между закрытыми дверцами шкафа и полом. Оля затаила дыхание и покрепче стиснула кружку. Часы продолжали мерно отсчитывать секунды, одну за другой.

Под шкафом отчётливо чихнули и Оля вздрогнула. Затем чихнули ещё раз и чем-то зашуршали. Спустя мучительное мгновение на свет, из-под шкафа, выбрался маленький человечек, не больше смартфона размером. Он продолжал чихать и тщательно отряхивал серый костюм от пыли. Его лицо обрамляли, такого же серого цвета, внушительных размеров усы под большим носом-картошкой. Он ещё раз чихнул и придирчиво осмотрел себя на предмет пыли. Лучик неуверенно, тихонько гавкнул.

— Ну-ка, — строго сказал человечек неожиданно густым голосом. — Смотри тут у меня! Ишь, разгавкался.

Человечек внимательно посмотрел на Олю и та поёжилась, словно попала на мороз.

— А вы кто? — тихонько спросила она. — Домовой?

Человечек хмыкнул.

— Домовой! Ишь! Нет уж, давно я не домовой. Мы, чай, не в деревне тут. Меня Фёдором зовут и я…

— Федя? — наивно переспросила Оля.

— Не Федя, а Фёдор!

В рюкзаке вновь зашевелился Тузя:

— Да-да, Оля, это не домовой. Тут домовых не бывает. Это совсем другой фрукт.

— Так! — вновь неожиданно строго прервал его Федя, то есть Фёдор. — Без плюшевых разберёмся. Я и сам могу рассказать, кто я такой. Так вот, я − городовой. Да-да, городовой. Это почти то же самое, что и домовой, только моя вотчина − не дом, а целый город. А то здесь столько семей, квартир, то бишь, что никаких домовых не напасёшься.

— А-а-а, — протянула Оля, просияв. — Так вот почему вы такой злой. Потому что у вас работы много!

— Вовсе не поэтому, — уже гораздо мягче, ответил городовой. — Работа − это хорошо. Хоть и любая работа трудна, если делать её хорошо. И не злой я, а сосредоточенный. Понимаешь? Потому что люди в городах − злые. Гораздо злее, чем в деревнях. Да и чем в маленьких городах − тоже злее. Всё время ругаются, мусорят, шумят. Даже дерутся. Причём мусорят и шумят прямо там, где живут. А уж про их жуткие машины и заводы я вообще молчу.

Фёдор махнул маленькой ручкой.

— Но да ладно, — добавил он, помолчав. — Однажды они образумятся, вот увидишь. Научатся жить мирно. И сами с собой, и с природой. В деревнях тоже всякое бывает, но там хоть за порядком следить проще. А тут им друг к другу привыкнуть тяжело просто. Ещё бы! В некоторых домах по тыще человек живёт! Уму не постижимо! Но ничего-ничего, — повторил городовой. — Справимся.

Похоже, Фёдор больше разговаривал сам с собой и отвечал своим собственным мыслям. Он семенил по полу, заложив руки за спину, иногда вскидывая одну или другую из них вперёд, словно читал речь перед толпой слушателей.

Вдруг, словно вспомнив что-то, он прервал свою тираду и посмотрел на Олю, пристально и с любопытством. Оля вновь поёжилась под его пронизывающим взглядом, а Лучик опять на всякий случай тихонько гавкнул. Тузя вновь зашевелился в своём рюкзаке.

— Невежливо так вот на людей пялиться, — послышался его приглушённый голос.

Фёдор шикнул в его сторону и вновь взглянул на Олю потеплевшим взглядом.

— Да-а-а, — наконец, сказал Фёдор, не отрывая взгляда, заложив ручки за спину и весь наклонившись вперёд. — Теперь понимаю, почему за тебя просила моя кузина. Необычная ты девочка. Весьма необычная. Да хотя, если подумать, обычная её бы и не заинтересовала.

— Кузина?

— Угу, она самая. Ты ж имени её всё равно не знаешь, правильно? Феи всё ещё чтут эту глупость, что нельзя людям знать их имена. А я тебе на это скажу, что это полная чушь! Вон, у них каждый день леса вырубают, а они трясутся над правилами времён царя Гороха!

Лицо девочки просияло от тёплых воспоминаний и Фёдор, не отрывавших от неё глаз, тут же это заметил.

— Вспомнила-таки. Молодец. А то у людей память очень короткая бывает. Или ещё хуже: увидят что-то интересное, испугаются неизвестного, а потом сами себя умудряются убедить, что всё это им почудилось. А через годик другой и из памяти выкидывают, словно и не было ничего. Чудаки!

Фёдор пожал крохотными плечами.

— Кузина наблюдала за тобой, пока ты не приехала сюда, в город. В город феям путь закрыт, вот она и попросила тебя проведать. Уж очень волнуется. И есть из-за чего волноваться, так-то! Совсем я тебя, деточка, не понимаю. Это ж надо было такое придумать! Такие вот путешествия не под силу маленькой девочке. Это Кузина моя − дурочка − верит во всё подряд, но ты-то куда? А есть ли твой волшебник вообще? А если и есть, с чего ты взяла, что он захочет с тобой разговаривать? Вон домовой с тобой в деревне не стал разговаривать, а он − добряк, каких поискать! И это не считая того, что на востоке, в лесах, есть места, за которыми никто из нас не присматривает: ни феи, ни домовые, ни − уж тем более − городовые. Там всякое может случиться, значит-ца. Так что ты молодец, что решила сдаться. Правильно! Можно было до этого догадаться и раньше, конечно, но лучше поздно, чем никогда, верно? Не стоит идти наперекор судьбы. Это удаётся очень немногим, уж поверь.

«Но некоторым всё-таки удаётся!» — эта мысль озарила сознание Оли, словно вспышка. Сложно, страшно, почти ни у кого не получалось, но никто ей ни разу не сказал, что такое невозможно вообще! Мерный говор Фёдора отошёл куда-то на задний план, он стал всего лишь назойливым фоном, как тиканье часов. «Ведь я же просто сдалась! — подумала Оля. — Сдалась и всех подвела: маму, папу, Борю и всех-всех». Всех, кто помогал в пути. Если сдаться, если повернуть назад, то всё пройденное будет зря. Все разговоры, все обещания, всё будет впустую. И, если подумать, то пока у неё всё получалось. Можно объяснить это невероятным везением, а можно, если хотите, увидеть в этом если не провидение, то хотя бы знак того, что движешься в правильном направлении. Иначе как объяснить, что всё складывается, из разрозненных хаотичных лоскутов в аккуратную картину, несмотря на то, что по всем мыслимым правилам, её путешествие должно было закончиться ещё на этапе покупки билета на автовокзале в родном городе? Судьба благоволит ей, вот что думала Оля. И даже сегодняшнее попадание в полицию можно обернуть себе на пользу. Ещё час назад она понятия не имела, что делать дальше. А теперь, здесь, в самом неожиданном месте, она встретила Фёдора.

— Так как ты можешь мне помочь? — спросила Оля как можно небрежнее.

Фёдор, всё это время продолжавший рассуждать о превратностях судьбы, осекся и удивлённо взглянул на девочку. Он-то уже был уверен, что девочка безропотно отправится домой, а уж никак не попросит помощи в своём обречённом на провал путешествии. Городовой что-то обдумывал, смешно шевеля густыми бровями.

— Ну, гм, я могу вывезти тебя из полиции, если хочешь. В конце концов, я обещал кузине тебе помогать, если ты попросишь.

Оля сразу сникла.

— А-а-а, — протянула она. — Выведешь из полиции. Ну, это не поможет. Мне здесь некуда пойти. Тут кругом все такие злые. К ним подходить-то страшно! Ты и сам говорил, что тут все злые. Дядя Ваня предупреждал, что не все взрослые − добрые. А тут прям все-все злые!

— Везде есть добро, — заметил Фёдор, ловко запрыгнув на краешек дивана. — Даже в самой глубокой тьме, самой непроглядной злобе можно увидеть частичку добра. Так же и в этом городе. Здесь тоже есть свет. И добрые люди. Главное, уметь их разглядеть и не клеймить всех злом только по внешнему виду. Фу, как я часто говорю про зло! Ужас.

Фёдор помолчал и почему-то вздохнул.

— Ладно, я проведу тебя к тому, кто сможет тебе помочь. Но сначала нам нужно выбраться отсюда. Хотя я хочу заметить, что это зря: безопаснее места в городе, чем здесь, ты не сыщешь. Эх, ладно!

Он безнадёжно махнул маленькой ручкой.

Оля же просияла от радости. Мрак дождливой ночи отступил, ей казалось, что вокруг неё залитый солнечным светом день. Она подпрыгнула на диване, тихонько взвизгнула, прижала кулачки ко рту и с обожанием взглянула на маленького человечка, заставив его поёжиться от смущения. Будучи не привыкшим к такому обожанию, городовой смущённо кашлянул, спрыгнул с дивана, высота которого составляла добрые четыре его роста и засеменил к закрытой двери. Фёдор положил крохотную ручку на дверное полотно и оглянулся.

— Не передумала? — в его голосе отчётливо прозвучала надежда.

— Не-а!

— Что ж.

Фёдор мягко нажал ладонью на дверь и та с лёгкостью открылась. Оля поспешно подхватила рюкзак, убедившись, что он плотно закрыт и оттуда ничего не выпадет. Ничего и никто. В два прыжка она оказалась возле двери.

— Я думала, вы какой-нибудь портал откроете или что-нибудь такое.

Фёдор посмотрел на девочку с сомнением и, ничего не говоря, первым вышел в коридор. Оля последовала за ним. Лучик замыкал шествие, мотая головой из стороны в сторону. Ему не нравился Фёдор.

В коридоре по-прежнему горело всего две лампы, озаряя стены тусклым желтоватым светом. Один конец коридора упирался в окно, снаружи закрытое узорчатой решёткой. В другом конце виднелось большое помещение, отсюда удавалось даже рассмотреть край стойки дежурного. Самого лысого полицейского отсюда разглядеть не удавалось, наверняка вновь что-то старательно пишет. Оля вопросительно посмотрела на своего маленького спасителя и присела рядом с ним на корточки. Тот в задумчивости жевал усы.

— Так, тут нам не пройти, — Фёдор кивнул в сторону дежурной части. — Идём сюда.

Городовой неожиданно быстро посеменил в противоположную сторону, в сторону окна. Мимо проплывали одинаковые двери с ничего не значащими номерами. Все стены здесь были увешаны информационными плакатами со скучной, всеми игнорируемой, информацией. Оля смотрела на окно впереди и всё ломала голову, как они пролезут сквозь решётку? Понятно, что для Фёдора, с его ростом, это не проблема. Но как быть ей и Лучику? Или их проводник забыл, что не все здесь такие крохи, как он?

— Сюда.

Фёдор остановился посреди коридора, почти в самом его конце. Отсюда можно было рассмотреть парковку за окном, освещённую мертвенно-бледным светом фонаря. Шум дождя был теперь едва слышен − стихия шла на спад. Оля проследила за взглядом городового. Он смотрел на массивную металлическую дверь, ведущую, если верить табличке над ней, на лестницу.

— Что смотришь? — хмыкнул Фёдор. — Тут не заперто. Открывай.

Дверь легко подалась и они оказались на мрачной лестнице, освещённой лишь уличными фонарями, чей свет просачивался в маленькие окошки на лестничных пролётах. Вверх уходил стандартный десяток ступенек. Вниз же вело всего пять, они заканчивались ровной площадкой, железной дверью со знаком зелёного человечка над ней. Выход.

Оля тут же направилась к ней, но Фёдор остановил её.

— Эти выходы ведут во внутренний двор. А там − трёхметровый забор. Ты на три метра прыгать умеешь? Нет? Тогда − за мной.

Городовой уверенными прыжками поскакал вверх по лестнице. Наша храбрая героиня последовала за ним. Фёдор остановился перед дверью, ведущей на второй этаж и обернулся, вновь хмуря брови.

— Вот тут осторожней. На этом этаже некоторые и ночью работают. Дежурят.

— Может тогда на третий поднимемся? — взмолилась Оля.

— Прыгать на три метра не умеешь, а спрыгивать с третьего этажа, значит, умеешь? Тсс-с-с!

Лучик стукнул челюстью, что означало максимальную его концентрацию. Оля на всякий случай прикрыла рот ладошкой. Она рисовала себе в воображении самые страшные картины того, что будет, если их поймают. С Фёдором-то всё будет хорошо: шмыгнет в какую-нибудь щель и дело с концом. А что делать ей и Лучику?

Фёдор стоял возле двери и зло поблескивал глазами. Время работало против них: скоро две сердобольные женщины вернутся с едой к бедной промокшей под дождём девочке и обнаружат, что та пропала из самого сердца полицейского участка. И тогда выбраться отсюда будет весьма затруднительно. Каким бы волшебным существом ты не являлся. Оля собралась с духом, толкнула железную дверь и выглянула в коридор.

Коридор был ярко освещён: все светильники работали. Некоторые двери оказались открытыми, оттуда доносился стук пальцев по клавиатурам. Изредка там кто-то переговаривался бесцветными голосами. Шуршали бумаги, где-то вдалеке шумел закипающий чайник. Оля в страхе взглянула на Фёдора, удерживая дверь открытой.

— Мы тут не пройдём, — еле слышно прошептала она. — Нас заметят. Надо другой дорогой.

— Нет другой дороги! — раздражённо ответил Фёдор. — Идём, а то скоро и здесь не получится.

Он первым проскочил в коридор. Оля пропустила Лучика вперёд и тяжело вздохнула.

На полу лежала кафельная плитка, на которой отчётливо слышалось царапанье когтей Лучика. Оля закрыла на мгновение глаза. «Ничего не получится», — думала она. Открытыми оказались всего четыре или пять кабинетов, но все они были недалеко от лестницы, а Фёдор упорно шёл вглубь здания, словно забыл, для чего они здесь.

Ночью в кабинетах работали неспеша и, как следствие, негромко. Шорох бумаг, клацанье клавиатур, приглушённые голоса − все вместе они создавали фоновый шум, достаточный, чтобы заглушить цоканье когтей пса, крадущегося по кафельному полу коридора. Коридор впереди обрывался стеной мрака: свет включили лишь в том крыле здания, где сегодня ночью работали сотрудники, остальная же половина этажа была погружена в темноту в целях экономии бюджетных средств. Оля не сводила глаз от медленно приближающейся черты, отделяющий свет от тьмы − черты, за которой их не заметят. Черты, за которой, как она надеялась, их ждало спасение.

Им оставалось пройти мимо последнего открытого кабинета, когда из него донёсся звон телефона. Кто-то снял трубку с рычага. Голос был сосредоточенный, без тени сонливости или усталости.

— Капитан Смойлов. Чего? Да, сейчас.

Оля замерла на месте и взглянула на Фёдора. Тот как шёл впереди так и застыл, маленькая ножка замерла в воздухе. В кабинете положили трубку на рычаг. Скрипнул отодвигаемый стул, послышались шаги. В дверном проёме росла тень капитана Смойлова, готового появится в коридоре в следующее мгновение.

Оля постаралась придумать, что она скажет капитану, даже не задремавшему на ночном дежурстве, но ничего, кроме дурацкого «я потерялась» не шло в голову. А, скажет, что пошла искать тех двух тётенек, что оставили её в кабинете. Объяснение слабое, но уж какое есть.

Фёдор поставил ногу на пол и высоко вздёрнул плечи. Городовой мелко затрясся, усы подрагивали в такт. Тень капитана полиции застыла на месте. Было слышно, как Смойлов что-то недоумённо пробормотал себе под нос. Тень колыхнулась, затем развернулась и скрылась в глубине кабинета. Снова скрипнул стул. Капитан вернулся на своё рабочее место. Фёдор перестал трястись.

— Пойдём.

Он вновь двинулся вперёд, как ни в чём не бывало. Даже не взглянув в открытую дверь, городовой проследовал дальше. Лучик торопливо шёл следом, стараясь не цокать когтями. Поравнявшись с открытой дверью, Оля на мгновение заглянула в дверной проём: в просторном кабинете, за одним из двух столов, сидел крепкий высокий мужчина с короткой стрижкой и в белой рубашке. Он держал в руке телефонную трубку и в задумчивости смотрел на сам телефон. Оля поспешила дальше. В этот день образцовый сотрудник, капитан Смойлов, впервые в своей жизни забыл, что ему было сказано всего десять секунд назад. Эту ночь он смутно припоминал всю свою жизнь: что мимо его кабинета, гуськом, проследовали крошечный человечек, большая собака и маленькая девочка с большим рюкзаком. Но об этом своём странном видении товарищ капитан так никогда никому и не рассказал.

Мрак коридора обволакивал их, как добрый друг. Оле даже показалось, что звуки позади стали приглушёнными, словно их плечи в самом деле укрыли покрывалом заботливые руки. Девочка с тоской подумала, что теперь всё чаще ночь и мрак становятся её союзниками, а день и солнце несут с собой беды.

Фёдор остановился перед одной из дверей и внимательно на неё посмотрел. В тишине отчётливо щёлкнул замок. И дверь чуть приоткрылась. Оля с тревогой оглянулась на освещённую часть коридора и легонько толкнула дверь, не желая больше оставаться там, где их могут заметить.

Перед ними предстал очередной кабинет. Рабочую обстановку заливал уличный фонарь: старые занавески оставили раскрытыми. Искусственный свет превращал мебель, пол и стены в чёрно-белую картинку. Составленные вместе два стола торцами стояли вплотную к окну. Фёдор проворно вскочил на столешницу и в один прыжок оказался у окна.

— Нам сюда.

У Оли округлились глаза от удивления. Ей вспомнились слова городового, что, мол, с третьего-то этажа девочка спрыгнуть не сможет. А со второго, получается, сможет?! Она прикрыла за собой дверь и подошла к окну, боязливо вытягивая шею. Земля оказалась на удивление близко. Так близко, что сначала Оля растерялась. Всего в полуметре от окна блестела от дождя чёрная матовая поверхность, похожая на асфальт. Только через секунду Оля поняла, что это не асфальт, а крыша массивного крыльца, через которое она и попала в здание.

— Ну, чего ждём? — осведомился Фёдор.

Оля послушно повернула ручку, с силой потянула и стеклопакет открылся. В кабинет ворвался ночной воздух, чистый и прозрачный после дождя. Где-то далеко шумели машины и шелестела листва на деревьях, посаженных вокруг полицейского участка. Оля ещё раз взглянула на крышу крыльца. До неё правда было рукой подать. Она, не снимая рюкзак, села на подоконник, свесив ноги наружу и осмотрелась по сторонам. Всё освещённое пространство вокруг участка было совершенно пустынно. Дальше, за высоким металлическим забором, тонула в зелени улица с проносившимися по ней автомобилями. По обеим сторонам к территории участка жались два больших жилых дома жёлтого цвета, старинной постройки. В некоторых окнах горел свет. Оля оглянулась на Лучика. Друг склонил голову на бок и задумчиво смотрел на хозяйку. Тогда девочка вздохнула и соскользнула вниз. Она не удержалась на ногах, клюнула носом вперёд и упёрлась в мокрый рубероид ладонями. Фёдор, который весьма нервничал из-за промедления, хоть и не подавал виду, тут же спрыгнул следом. Лучик встал передними лапами на край подоконника и с интересом уставился вниз, выказывая всяческую заинтересованность. Оля поставила рюкзак рядом с собой и протянула руки навстречу верном другу, на всякий случай встав на цыпочки. Пёс с готовностью слез на ручки хозяйке и через мгновение уже стоял рядом с ней, довольно высунув язык.

— Так, — уже увереннее сказал Фёдор. — Теперь самое трудное.

Оля немало огорчилась, потому что надеялась, что самое трудное − выбраться на крышу крыльца. Фёдор, тем временем, подбежал к углу крыши и поманил девочку рукой. Когда она подошла, то увидела, что городовой указывает ей на металлическую сточную трубу, идущую до самого асфальта внизу.

— Ты не переживай, труба тебя выдержит.

— А как же Лучик?

Городовой в задумчивости пожевал усы.

— О нём я как-то не подумал…

— Не подумал?! — воскликнула Оля.

В этот момент её нисколько не беспокоило, что рядом с ними есть светящиеся окна и что совсем скоро их начнут искать. А может, уже ищут.

— Как это ты не подумал? Что делать-то теперь?

— Так, ты мне тут не паникуй! Сейчас всё исправим.

Фёдор стремглав бросился обратно к открытому окну и скрылся в кабинете. Через мгновение оттуда донёсся отчётливый треск разрывающейся ткани. Оля поразилась, как такая кроха умудрилась что-то там разорвать. Спустя всего пару секунд Фёдор вновь спрыгнул на крышку, держа в руках скрученный лоскут ткани. Лоскут, длиной метра в полтора, заканчивался массивным узлом, за которым начинался новый кусок ткани. Городовой тянул за собой настоящую верёвку, собранную им из подручных материалов в невероятно сжатые сроки.

— А мне значит предлагал по трубе спускаться?! — Оля упёрла руки в бока.

Городовой в её глазах выглядел далеко не самым мудрым существом. Впрочем, тот факт, что существо − сказочное, ещё не значит, что оно автоматически делается и мудрым. Фёдор искоса посмотрел на неё.

— Давай, обвяжем Лучика под лапами и ты его спустишь на землю. Только потише, я тебя прошу!

— Я не умею, — растерялась Оля.

Фёдор лишь махнул рукой. И стал юлой прыгать по Лучику, тот даже не успевал его заметить. Оля и моргнуть не успела, а пёс уже был обвязан по линии живота и грудной клетки. Другой конец верёвки терялся где-то в недрах кабинета.

— Другой конец я к батарее привязал, — снова предугадывая вопросы, сказал городовой. — Теперь берись за верёвку и по-тихоньку спускай Лучика за борт. В смысле − с крыши на землю.

Оля испуганно взглянула на верного друга.

— А если я его не удержу?

Лучик неотрывно смотрел хозяйке в глаза. В них читалось бесконечное доверие и спокойствие. Это придало девочке сил. Пёс храбро подошёл к краю и взглянул вниз. Оля же покрепче схватилась за верёвку.

— Всё будет хорошо, — тихо сказала она.

Лучик, не оборачиваясь, легко спрыгнул с крыши. Верёвка натянулась и дёрнулась в детских руках. Оля охнула, её качнуло вперёд, она упёрлась ногами, но удержалась от того, чтобы сделать даже маленький шаг к краю. Верёвка чуть ходила из стороны в сторону: Лучик раскачивался, повиснув в воздухе. Оля стала медленно стравливать верёвку, буквально по сантиметру, боясь отпустить слишком сильно.

— Давай поживее, — с напором сказал Фёдор, оглянувшись на открытое окно.

Оля стала травить верёвку быстрее. И меньше, чем через минуту верёвка в её руках ослабла: Лучик достиг земли. Умный пёс не выдал себя ни единым звуком. Фёдор лихо подкрутил усы.

— Теперь полностью спусти вниз верёвку, так, чтобы она прям натянулась, и спускайся сама.

— Как?! — опешила Оля. — Прямо по верёвке? Сама?

— Сама-сама. Давай скорее. Мы и так тут долго возимся.

Оля пообещала себе, что в последний раз соглашается на помощь волшебных существ. По крайней мере, пока не выяснит точно, как именно они планируют помогать. Конечно, на уроках физкультуры она лазила по канату, но, во-первых, было это всего пару раз, во-вторых, получалось это у нашей героини, прямо скажем, неважно.

Но деваться вновь было некуда. Она подтянула лямки на рюкзаке, чтобы он не болтался и стравила всю верёвку вниз. Запасливый городовой сделал её метров в десять длиной, так что её бы хватило, чтобы спуститься с крыши всего здания, а не только крыльца. Итак, Оля постаралась вспомнить всё с уроков физической культуры, покрепче стиснула верёвку и подошла к краю. От высоты кружилась голова и она поспешно отвернулась. Фёдор, как специально, зудел рядом, что надо поторопиться. Тогда Оля, не выпуская верёвку из рук, легла на живот и поползла к краю, ногами вперёд, извиваясь всем телом. Вскоре она почувствовала, что её ноги висят в пустоте. Оля держалась за мысль, что деваться ей некуда. Что поворачивать назад нельзя. Она повторяла всё это про себя, словно мантру. Наконец, Оля свесилась наружу настолько, что гравитация увлекла её и девочка соскользнула с крыши. На мгновение сердце провалилась в холодную бездну от страха, руки изо всех сил стиснули верёвку, а ноги сами собой обвились вокруг ткани. Её чуть раскачивало из стороны в сторону, как недавно раскачивало Лучика. Глаза оставались плотно зажмуренными. Где-то в здании полицейского участка хлопнула дверь.

— Долго так висеть собираешься? — проворчал сверху Фёдор. — Спускайся уже давай.

Оля неумело, с трудом и очень медленно, стала перебирать руками, опускаясь вниз. Руки сразу же начали ныть от усталости, ноги мешали, путаясь в верёвке. Оле было обидно и страшно, на глаза наворачивались слёзы. Она могла поклясться, она висит на одном месте и совершенно не продвигается к земле. Руки нестерпимо ныли, пальцы не слушались, стали деревянными и норовили разжаться сами собой. Оля набралась храбрости и взглянула вниз. До земли оставался какой-то метр, рядом с кучей спущенной верёвки стоял Лучик и ободряюще вилял хвостом. Наконец, пальцы онемели настолько, что хватка ослабла и Оля съехала по верёвке вниз, больно стукнувшись пятками об асфальт. Ладони горели огнём, но сейчас было не до этого. Девочка бросилась к Лучику и со слезами счастья на глазах обняла его. По верёвке ловко спустился Фёдор.

— Отвязывай его скорее и побежали. Те две женщины уже знают, что тебя нет в комнате.

Оля охнула и неверными движениями стала освобождать Лучика от верёвки. Пальцы всё ещё не вернули себе былую ловкость и узлы не поддавались. На лбу выступил пот. Фёдор что-то проворчал и в мгновение ока развязал все путы.

— Скорее, туда!

Он запрыгнул девочке на плечо и махнул ручкой в сторону аккуратной асфальтированной дорожки, уходящей прочь от здания. Дорожка бежала мимо высоких тополей и заканчивалась массивной железной калиткой. В полумраке, рядом с калиткой отчётливо светился еле заметный красный огонёк пропускной системы.

Оля стремглав бросилась по дорожке. Фёдор держался на плече на удивление крепко, рюкзак бил девочку по спине при каждом шаге. Лучик не отставал. Очертания калитки вырисовывались всё чётче, поверх неё, равно как и поверх всего забора, обрамляющего полицейский участок, была натянута колючая проволока. Оля бежала, будучи абсолютно уверенной, что если она сейчас обернётся, то увидит погоню. За это лето она уже второй раз убегала от полиции.

Маленький красный огонёчек оказался кнопкой открытия калитки. Оля на бегу нажала на неё, щёлкнул электромагнитный замок, девочка с силой толкнула холодный металл и калитка открылась с удивительной лёгкостью.

Выбежав на улицу, она почувствовала такое облегчение, словно оказалась в чистом поле после затхлой пещеры. Только сейчас Оля нашла в себе смелость оглянуться. За ними никто не гнался.

27. Чумазое доброе сердце.

Оля спешила по ночной улице, стараясь обходить тёмные лужи на чёрном, от дождя, асфальте. Ей, как уже не раз бывало, всё чудилось, что вот-вот из-за угла вырулит полицейская машина, взвоет сирена и мир озарят проблесковые маячки. До сего оставалось пару мгновений, Оля в этом не сомневалась.

— Теперь направо, — Фёдор по-прежнему сидел на плече и короткими фразами указывал дорогу. — Теперь прямо. Долго прямо.

Бедная девочка продолжала оглядываться и испуганно озираться по сторонам.

— Да никто за нами не гонится, — поморщился Фёдор.

— Точно?

В рюкзаке за спиной зашевелился Тузя.

— Без заявления о пропаже вряд ли искать будут. Больно надо.

Фёдор вновь поморщился, но на этот раз потому, что его перебили.

— До чего ж смышлёные плюшевые медведи пошли! С заявлением, иль без заявления, я позабочусь о том, чтобы про тебя забыли. Про то, что вообще тебя видели. В конце концов: городовой я или нет?

Оля чуть успокоилась. Над ней проплывали массивные жилые здания, провожая её чёрными окнами. Город спал, в воздухе до сих пор ощущалась влага после дождя. Хотелось дышать полной грудью, захватывая как можно больше этой свежести, пока вновь не поднялись зной и пыль большого города. Они шли безымянными чумазыми дворами, девочка с тревогой вглядывалась в каждый подозрительный куст. Где-то далеко, за домами, с шумом проезжали припозднившиеся машины. На первых этажах некоторых домов висели разношёрстные подсвеченные вывески всевозможных магазинчиков, частных клиник и мастерских.

Её взгляд с безразличием блуждал по ничего не значащим вывескам. Оля шла, куда указывал ей Фёдор и думала о том, что однажды она встретит волшебника. Наверняка встретит. И у неё получится его уговорить помочь. А что будет с остальными? С теми, кого она встретила на своём пути? Если подумать, то почти всем им помощь бы тоже не помешала. Но кто им поможет?

Она вздохнула. Мысль о добром Иване Александровиче теперь вызывала лишь ноющую тоску, тягучую грусть. Хотя раньше казалось, что любая мысль о нём всегда будет вызывать слёзы. Словно теперь, спустя время, Оля чувствовала, что дядя Ваня добрался до какого-то места, где ему всегда будет хорошо. А тогда, когда хотелось лить по нему слёзы, он был ещё в пути. Хотя, если подумать, дядя Ваня и так всю жизнь был в пути, ему не привыкать.

Впереди стал нарастать неясный шум, похожий на шум дождя. Жилые здания остались, по большей части, позади, теперь путь лежал мимо невзрачных сараев и покосившихся гаражей. Правда, здесь тоже жили люди: кое-где попадались двухэтажные жалкие домишки постройки первой половины двадцатого века с жёлтыми прямоугольниками окон. Асфальт под ногами был или разбит, или отсутствовал как таковой. Оля старательно пыталась обходить огромные лужи и не наступать в раскисшую от дождя грязь. Но при скудном освещении всего нескольких фонарей сделать это было не так-то просто. Она стала замерзать, а усталость наконец-то стала брать своё: ноги подкашивались. Оля чувствовала себя так, словно не спала уже целую вечность.

— Туда, туда, — не унимался Фёдор.

Он указывал в ту сторону, откуда и доносился монотонный шум.

Обойдя очередную груду кирпичей, бывшую когда-то погребами для хранения овощей, храбрая троица вышла под автостраду. Прямо над ними, в полумраке, с рёвом проносились автомобили, несмотря на поздний час. Дорогу поддерживали массивные железобетонные колонны, заканчивающиеся большими бетонными основаниями, сплошь усеянными граффити и ругательствами. У этих бетонных конструкций робко плясало несколько источников света, отбрасывая на серые стены причудливые тени. К бетонным основаниям прижимались неровные деревянные конструкции, покрытые тентом и полиэтиленом. Неизвестные строители накидали досок и веток, положив их наискось: одну сторону на землю, другую − на вершину бетонной опоры. Оле вспомнился её чудный шалашик, построенный дома на заднем дворе. Никакой дороги здесь не было: к строениям и отблескам света вела окончательно раскисшая от дождя грязь. Оля всхлипнула: одетая в летние сандалии, она уже не чувствовала ног от холода.

— В общем, иди прямо, на свет, — Фёдор спрыгнул с плеча девочки, нисколько не заботясь о высоте и приземлился на землю, ни на дюйм не погрузившись в грязь. — Там ты найдёшь того, кто тебе сможет помочь.

— А ты? — в голосе Оли прозвучала обида.

— Я? А что я? Мне уже пора. Сама знаешь, дел у меня навалом, — он оглянулся и посмотрел в темноту долгим взглядом. — Мне правда пора. И помни то, что я тебе сказал там, в полиции: добро может скрываться в любом. Никогда не забывай об этом. Даже если человек выглядит… не очень. В нём всё равно может быть добро. Есть такие люди, жизнь бьёт их так, что давно должна была выбить из них всё хорошее. Но злоба и тьма лишь оставляют след на их лицах, но не проникают в душу. Ненависть не может затушить их свет.

Пока говорил, Фёдор маленькими шажочками отступал всё дальше и вот он уже был едва различим во тьме.

— Прощай, девочка Оля. Может, у тебя правда всё получится. Прощай.

Он не сводил с неё крошечных глаз и пятился в темноту. Спустя мгновение, городовой окончательно растворился во тьме. А Оля всё смотрела в сторону автострады, вернее − её подножия. Ей было холодно, ноги окончательно озябли и начали болеть, её трясло, только непонятно, от чего: от холода или от страха. Лучик тихонечко рыкнул, не сводя глаз с отблесков впереди.

Совсем близко послышалось нарочито громкое шлёпанье ботинок по грязи и над ней раздался удивлённый мужской голос, с едва заметным смешком.

— Маленькая, а ты откуда тут взялась такая?

Оля вздрогнула и подняла глаза, зачем-то прижав руки к груди. Перед ней стоял высокий человек с густой неопрятной бородой и невероятно пронзительными глазами. Они словно светились изнутри. Никогда ещё Оля не видела таких глаз. А видела она, за последнее время, прямо скажем, немало. Лучик же, на удивление, не выказывал обычной осторожности, которую проявлял при встрече с незнакомцами и с любопытством обнюхал руку мужчины, тыкаясь в неё влажным носом. Мужчина рассмеялся.

— Подружится хочешь, пушистый? — он потрепал пса по голове, чем вызвал его расположение на всю жизнь. — Так откуда ты взялась такая? На бродяжку ты не похожа. Бродяжки знают, что в таких местах ходить бывает опасно. Пойдём.

Не дожидаясь ответа, он уверенно взял Олю за руку. Его ладонь была грубой, шершавой, но очень тёплой. Мужчина мягко держал детскую ладошку и вёл девочку за собой, ловко лавируя между лужами. Оля прислушивалась, стараясь уловить, вдруг, Тузя что-нибудь прошепчет об их новом знакомом. Но плюшевый компаньон вновь безмолвствовал.

Убогие лачуги становились всё ближе. Человеческие фигуры то и дело мелькали на фоне отблесков: неясные, сгорбленные тени. Словно призраки, оставшиеся на месте давно ушедших и забытых всеми людей.

Уже стали слышны неясное бормотание и шарканье ног. Здесь нашлось место небольшому костерку. Огонь трещал поленьями, несколько ужасно одетых людей робко протягивали к нему руки. Со всех сторон слышались кашель и стенания. Хотя откуда-то лился и смех. Но какой-то нездоровый, надломленный. Словно сам смеющийся прекрасно понимал, что смеяться здесь не над чем. Проводник Оли покрепче сжал её руку.

Сразу несколько теней отделилось от ближайшего пламени и приблизились к ним неверными движениями. Со всех сторон доносились хриплые голоса и по ним даже нельзя было сразу сказать, кому они принадлежат: мужчинам или женщинам.

— Кто это с тобой?

— Какая замёрзшая! Аж синяя вся!

— Барбос ещё с ней. Поводырь что ли?

Несмотря на грубые голоса и странную качающуюся походку, в голосах не чувствовалось угрозы. На Олю смотрели бесконечно усталые глаза, полные тоски и человеческого понимания. В них читалась жалость к маленькой девочке. Да, по ней скользили и совершенно равнодушные взгляды, брошенные из глубины корявых лачуг и палаток. Но даже среди них не было ни одного с неприязнью или, уж тем более, со злостью.

Её проводник положил широкие ладони девочке на плечи и вёл её перед собой, время от времени бросая взгляд на Лучика, проверяя, не потерялся ли тот. Мужчина то и дело раскланивался во все стороны, отшучивался. С ним с удовольствием здоровались, ободряюще похлопывали по плечу. Пару раз Оля слышала, как рядом с ней говорили, что она оказалась в надёжных руках. Что ей повезло.

Они прошли к самому бетонному основанию колонны автострады. Здесь стояла небольшая палатка, чуть поодаль от всех остальных. Люди остались позади, они, всё теми же неверными движениями вернулись к своим жалким жилищам, продолжая что-то бормотать себе под нос. Проводник наконец отпустил плечи девочки.

— Так, где тут у меня было припасено… к празднику…

Он по пояс забрался в палатку, чем-то бренча там. Оля аккуратно сняла рюкзак и с удовольствием потянулась, разминая ноющую спину. Уже через мгновение, мужчина выудил из палатки два полена, брызнул на них вонючей жидкостью из мятой бутылки и чиркнул спичкой. Вспыхнуло большое оранжевое пламя, через секунду оно сильно убавилось и дрова занялись. Мужчина накинул на плечи девочки шерстяное покрывало, с несколькими дырками.

— На вот, согреешься. Сядь поближе к огню. И приятеля своего лохматого обними. Так быстрее согреетесь, — он подмигнул Лучику. — Ну, чего уставился на меня? Тебя как хоть звать, лохматый? А, молчишь? Ну ладно.

И странный человек вновь скрылся в палатке, махнув рукой. От покрывала пахло по́том, оно кололо кожу. Лучик, словно поняв совет, юркнул Оле в руки. Пёс был ещё мокрый после дождя и сам замёрз. Так они и грели друг друга, а от огня шло приятное тепло, воздух наполнился запахом дыма, поленья уютно потрескивали.

— Нашёл!

Мужчина с торжествующим видом выбрался из палатки. В руке у него было две консервные банки: тушёная говядина и фасоль в соусе. Он ловко открыл их обе и поставил поближе к огню.

— Пусть нагреется, — мужчина зачем-то потёр одну ладонь об другую. — Как знал, что откладывал их для события важного. У тебя вилка или ложка есть с собой?

Оля кивнула, посмотрев на него круглыми глазами.

— Это хорошо. А то кушать, знаешь ли, лучше всё-таки своими приборами. Тебя как зовут-то?

— Оля.

— Оля. Красиво. А меня Константин зовут. Красиво? А то! Но вообще все меня Костя зовут. Так что и ты так зови, чего уж тут. А твоего приятеля молчаливого как звать?

Костя кивнул на Лучика. Оля впервые за долгое время улыбнулась. Кажется, последний раз она улыбалась в летнем детском лагере. Да и то, не в последний день пребывания.

— Это Лучик. Он мой лучший друг!

— Ну, ещё бы, — хмыкнул Костя. — Такого шикарного барбоса любой бы хотел назвать другом.

Лучик вылезал из-под покрывала то одним, то другим боком, подставляя их маленькому костерку, от шерсти валил пар. Пища в банках стала медленно булькать, над ними растекался умопомрачительный запах. Костя отставил их от огня, ловко установил над костром треногу и подвесил на неё закоптившийся, слегка помятый чайник.

— Налетай, пока горячее.

Он пододвинул обе банки поближе к девочке, не рискуя подойти ближе и поставить рядом с ней: девочка могла испугаться.

— Осторожнее только. Не обожгись.

Оля всё же побоялась брать горячую банку в ладошки и кушала, склонившись над пищей, с удовольствием вдыхая аромат. Костя смотрел на неё с прищуром, думая о чём-то своём. Вскоре он заварил чай, бросив в жестяную кружку пястку душистого чая и сушёной мяты. Вообще, Константин был большой гурман для своего положения и у него всегда в запасе были специи и всевозможные травы. Да, ввиду его социального статуса, использовал он их нечасто, но ему было приятно иногда перебирать их, вдыхать аромат и представлять, как бы они пахли в хороших сложных блюдах.

Убедившись, что чай достаточно остыл, Костя передал кружку девочке. Та уже слопала обе банки, не забыв угостить своего лохматого приятеля. К слову, весьма упитанного для бродячего пса. Девочка взяла кружку и взглянула на мужчину глазами, полными искренней благодарности. Костя покачал головой: бедняжка боялась даже слово сказать.

— Так откуда ты такая взялась?

Константин поудобнее устроился на куске пенопласта и посмотрел на неё. Та уткнулась лицом в кружку. Мужчина чуть склонил голову и оценивающе оглядел её: девчушка явно вымоталась за день. Того и гляди упадёт прямо здесь. Глаза осоловели после горячей еды.

— Ладно, чего это я? Правда: успеется ещё с расспросами. Отправляйся-ка ты спать. Приятеля своего не забудь опять под бок подоткнуть: так теплее будет. Забирайтесь в палатку.

Оля взглянула на маленькую платку и перевела испуганный взгляд на Костю.

— А вы?

Костя рассмеялся, и его борода смешно задрожала.

— Уж не переживай, стеснять не стану. Найду, где переночевать. Давайте-давайте, забирайтесь. Я же вижу, что ты сейчас прямо здесь уснёшь.

Так и не снимая покрывала, Оля забралась в палатку, Лучик не отставал от неё ни на шаг. В палатке лежал видавший виды спальный мешок, в дальней части стоял большой рюкзак, какие-то пакеты и стопка разноцветной одежды. Там же покоились большие армейские ботинки. Рядом со спальным мешком была установлена походная лампа, работающая от аккумулятора, тут же лежала толстая книга.

Снаружи донёсся голос Кости, приглушённый брезентом палатки.

— Сейчас это... тепло, так что можешь не забираться в мешок. Спи просто на нём, чтоб помягче было. А то ещё подцепишь там чего-нибудь, не дай бог.

Оля настолько согрелась от еды и чая, что теперь удивлялась: как она вообще умудрилась так замёрзнуть посреди лета? Так что колючее покрывало, так понравившееся ей сначала, было отложено в сторону, девочка легла поверх мешка и уставилась в желтоватый потолок палатки, освещаемый пламенем снаружи через неплотно прикрытый полог. Лучик, убедившись, что хозяйка не погибает от холода, лёг чуть поодаль от неё. «Интересно, — подумала Оля, из последних сил борясь с одолевающей её дремотой. — Этот Костя − это тот, кто может мне помочь?».

Проснувшись, ещё даже не открывая глаза, Оля поняла, что утро выдалось прохладное, пасмурное и неуютное. Сложно сказать, как она это поняла, но точно знала, что дело обстоит именно так. Что других начал дня в этом месте не может быть. Лучик тут же вскочил, стоило ей только пошевелится. На всякий случай, Оля сразу надела рюкзак и осторожно отогнула тяжёлый полог палатки.

Утро действительно выдалось серым. Где-то над головой, за толщей бетона и металла, ревел стальной поток машин. На земле лежал плотный туман, в нём еле угадывались очертания лачуг и других палаток. Людей видно не было. На месте вчерашнего костра осталась кучка золы. Лучик тихонько поскулил и с мольбой взглянул на хозяйку.

— Очень нужно? — понимающе кивнула Оля. — Ну беги, беги. Поищи кустик.

Лучик стремглав бросился с места, намереваясь как можно быстрее сделать свои дела, чтобы в мгновение ока вернуться к хозяйке, пока та находится в таком странном месте.

Оля осталась одна. Она переминалась с ноги на ногу, не зная, что предпринять. Может, уйти отсюда? Пока никого нет. Этот Костя странный. Вроде улыбается, угостил едой, но вдруг он всё равно злой? Оле всё ещё трудно было поверить, что в таком чумазом городе могут быть по-настоящему добрые люди. Особенно живущие в палатке под автострадой.

— А вот и я! — послышался торжествующий голос.

Оля вздрогнула и оглянулась. Из тумана вышел донельзя довольный Костя, в руке он нёс картонный стаканчик с пластиковой крышкой, от которого лениво поднималась струйка пара.

— Представляешь, — он уселся прямо на землю, скрестив ноги. — Я смог раздобыть настоящее какао! Меня даже с заправки не выгнали.

В его голосе звучала гордость. Он протянул стакан Оле. Она машинально отхлебнула сильно сладкий напиток и на мгновение закрыла глаза. Вкус перенёс её домой, в те, казалось бы, бесконечно далёкие времена, когда Оля пила какао из настоящей кружки, а не из картонного стаканчика, сидя за одним столом с мамой и папой.

Воспоминания нахлынули на неё, словно волна, накрыв с головой. Дыхание перехватило, Оля прерывисто вздохнула, на глаза навернулись слёзы. Девочка заплакала, пряча взгляд. Костя было бросился к девочке, но в последний миг испуганно отпрянул: вдруг, это он чем-то расстроил девочку?

— Ну-ну, — растерянно пробормотал Костя. — Ты чего, Оля? Ты это, если не хочешь, то не пей. Горячий слишком что ли? Или что?

Оля утёрла кулачком слёзы.

— Нет, всё хорошо, — она ещё раз всхлипнула.

— Фух, ну слава богу. А то я, знаешь, уже подумал, что чего-то не то сделал. А то я могу. То ляпну что-нибудь невпопад, то на ногу наступлю кому. Ума-то нет уже совсем, знаешь ли. А, чуть не забыл! У меня ж для тебя не только какао есть.

Костя с задумчивым видом порылся в кармане и выудил оттуда маленький игрушечный экскаватор. Игрушка была простенькая, но сделана добротно: ковш подвижный, колёса − крутятся, можно было разглядеть мелкие детали корпуса.

— На вот, это тебе «наши» передали. У нас тут много чего найти можно. Вон, даже игрушки, как видишь. Знаю, знаю: он больше мальчишеский, но всё же.

Оля уставилась на игрушку, не зная, что делать. Наконец, она взяла экскаватор и положила рядом с собой. Её глаза бегали поверх кружки и Оля сделала очередной глоток.

— Ну, — как можно более непринуждённо начал Костя, стараясь не пугать девочку. — Так откуда ты тут взялась?

Оля еле слышно вздохнула. Если честно, ей уже порядком надоело всем объяснять, куда она идёт. А ещё больше ей надоело придумывать всякие истории, чтобы не говорить правду. И с каждым прожитым днём Оля всё больше понимала нелепость этих выдуманных историй. Она подняла взгляд на Костю. Тот примиряющие поднял руки.

— Ладно, давай я начну? Моя история скучноватая, но уж какая есть. Я постараюсь её покороче рассказать, а то ты опять уснёшь, но уже от скуки. А там, глядишь, и ты про себя что-нибудь расскажешь.

Костя слабо улыбнулся, словно извинялся за что-то. Глаза смотрели по-доброму, как-то тоскливо и немного отстранёно: он думал о чём-то другом, вспоминал что-то. Не то, чтобы бездомные с охотой рассказывали о том, как они, собственно, стали бездомными. Но Костя отчётливо видел, что девочка боится говорить о себе и решил сделать первый шаг. За прожитые годы, Константин научился неплохо читать эмоции других людей, что его не раз выручало.

— Я дважды оказался на улице за свою жизнь. Как будто одного раза недостаточно, — усмехнулся Костя и зачем-то потыкал палочкой во вчерашней золе. — Вырос в детдоме, как и большинство тех, кто живёт под этой автострадой. И это было классно, кстати. Ты не оттуда? Ладно. Часто показывают, что это какой-то концлагерь, откуда абсолютно все пытаются сбежать. Но это неправда. Нет, может быть и есть такие дома, но в моём всё было хорошо. Родителей я своих не знал. И оно может хорошо, потому что я наслушался от друзей про таких родителей, что уж лучше, когда их совсем нет.

Оля едва заметно кивнула, вспомнив о своём друге Боре и его папе. Снимок, что дал ей мальчик, так и покоился в её рюкзаке с остальными вещами.

— Так вот, — продолжал Костя, не глядя на девочку и весь отдаваясь воспоминаниям. Видимо, говорил он об этом действительно нечасто. — Вырос я в тепле, где всегда были еда, друзья и интересные занятия. Мне казалось, что весь мир такой: не то, чтобы безоблачный. Он трудный, часто непонятный, но в нём всегда есть те, кто поможет и на кого можно положиться. Ох, как я ошибался!

К их палатке, робкими шагами, подошла растрёпанная женщина с седыми волосами, хотя по лицу ей было лет сорок, не больше. Она застенчиво, по-детски, смотрела на Олю. Костя умолк и на полуслове и вопросительно посмотрел на женщину. Та заискивающе улыбнулась.

— Мы тут это, — засуетилась она. — Собрали с Колей кое-что. Успели за утро. Держи, маленькая.

Женщина, вытягивая руки, положила неподалёку с Олей крошечную куколку, не больше спичечного коробка размером, кажется, одна из тех, что называются антистрессовыми. А рядом − маленькая упаковка печенья. Костя воскликнул:

— О, как раз к какао!

Женщина просияла, узнав, что её усилия пришлись к месту. Она энергично закивала и попятилась назад, не сводя глаз с девочки, видя в ней что-то чистое, лучезарное. Как будто наконец-то солнце заглянуло к ним под автостраду, впервые за многие годы, приникнув туда, куда, как они думали, свету путь заказан.

— Спасибо, — улыбнулся вдогонку женщине Костя, увидев, что Оля слишком смущена, чтобы ответить.

Хотя на самом деле девочка не до конца осознавала, на что приходится идти этим людям, чтобы вот так, за одно утро раздобыть игрушку и печенье.

— Ты кушай-кушай. Правда получится отличный завтрак с какао. Хорошо, что меня с заправки не прогнали, пока я покупал его. Так вот, о чём это я? Ах да! Я вырос и пришло время покинуть детский дом. Мне дали однокомнатную квартиру, я учился на строителя, мне платили пособие и всё было отлично. Ну, насколько это возможно для сироты, само собой. Передо мной открылся целый новый мир! Свобода! Но, к сожалению, свободой надо уметь пользоваться.

Костя замолчал, глядя куда-то вдаль. Он уже жалел, что начал свой рассказ, дабы разговорить девочку: вспоминать прошлое ему было тяжело, а, может быть, и стыдно. Оля с хрустом откусила половинку печеньки, другую половину с удовольствием сгрыз Лучик, шумно стуча челюстью. Костя вздохнул, собираясь с мыслями.

— Я думал тогда, что свобода − это когда делаешь, что хочешь. Вот я и делал. Я много пил, много гулял. Пока у меня водились деньги, в начале месяца, вокруг всегда были друзья. Такие, знаешь, «с улицы», но я и сам был оттуда, и потому меня это не смущало. Но стоило деньгам закончиться, заканчивались и друзья. Но Костя − ваш покорный слуга − выводов не делал и просто покупал более дешёвый алкоголь, чтобы его хватало на большее время. Или не гнушался сомнительных заработков. Ох, и думать не хочется что я тогда вытворял. Как ни старался стереть из памяти − не получается. Это теперь со мной на всю жизнь. В общем, пил я много, в какой-то момент плюнул на учёбу. Посчитал, что из детдомовца всё равно не выйдет ничего путного, а грузчиком я могу работать и без законченной «шараги», как называли мой лицей. Начались дни, что я не был трезвым ни одного момента. Вокруг меня были какие-то люди, они блуждали передо мной − ни одного лица не могу вспомнить − протягивали стакан или шпри… ладно, об этом не будем. И в какой-то момент я очнулся, а надо мной стоят двое бритоголовых дядек в кожаных куртках и говорят мне проваливать из квартиры по добру, по здорову. Они и слушать не стали, что квартира моя. Махнули передо мной бумагами, где было сказано, что я свою квартиру этим милым джентльменам подарил. Так я оказался на улице в первый раз. И это был последний день, когда я выпил алкоголь. Не говоря уже об остальных, гм, веществах.

Оля с искренним состраданием посмотрела на этого дядю с пронзительными глазами и неопрятной бородой. За грязной бесформенной одеждой угадывался рослый крепкий мужчина. Он смотрел куда-то вдаль. Но почему-то в ясных глазах не было злобы или грусти. Только упрямство. Тем временем, к ним вновь неслышно подошла фигура. На этот раз это был сгорбленный старичок с выцветшими глазами. Он не сводил взгляда с девочки, лишь быстро кивнув Косте. Старичок сжимал в руках мятый полиэтиленовый пакет.

— Я это, тут, это… — начал старик, смешно жуя нижнюю губу. — Мы тут собрали кое-что. Что у кого было. У меня вон, котик был игрушечный. Всё думал кому из ребятишек подарить на площадке, так я до площадки ужо и не дохожу: ноги не те. Так что ты бери, деточка, бери. Уж не отказывайся, уважь стариков.

Не дожидаясь ответа, он оставил пакет возле девочки, как и остальные, не дотрагиваясь до неё и не приближаясь слишком близко, чтобы не напугать. Увидев, что девочка не отказывается, он расплылся в довольной улыбке и, как и женщина до него, попятился обратно, с благоговением глядя на Олю. Костя искренне улыбнулся.

— Ты так денёк здесь просидишь − и у тебя здесь игрушек будет больше, чем в магазине. Задарят. Ты уж не обижайся на них: они детей редко видят, а уж тем реже видят таких, как ты?

— Это ещё каких? — спросила Оля.

Костя сделал неопределённые жесты руками.

— Ну, таких. Чистых. Не в плане грязи, а неиспорченных улицей. Детей легче всего испортить. Они и нюхать начинают, и пить, и воровать. А ты − такая спокойная, домашняя. Ну, точно не бродяжка.

Он как-то особенно пристально посмотрел на Олю и та поёжилась под его взглядом.

— Ну, кхм, а что было дальше? — как можно более непринуждённо спросила она.

— Что?

— Ну, вы сказали, что оказались на улице дважды.

— Нет, мадемуазель. Об этом как-нибудь в другой раз. А то я тебя совсем утомлю своей болтовнёй.

Оля вновь взглянула на него с искренней жалостью. И Костя сразу это заметил, потому что ждал этот взгляд и прекрасно знал, что за ним стоит.

— Не надо меня жалеть, Оля, не надо. Как пелось в одной хорошей песне «Не жалейте меня, я прекрасно живу, только кушать охота порой». А уж с моим опытом проживания на улице, достать пропитание не слишком сложно. Это вон, Викторовичу с его здоровьем уже тяжело, а мне-то чего? А до его возраста, когда будет тяжело, бог даст, я и не доживу.

Оля допила какао, и не без любопытства заглянула в пакет. Там правда лежал игрушечный котик из известной мультипликационной Вселенной, печенье, мармелад, бутылочка лимонада, запакованный кусок мыла, влажные салфетки и абсолютно чистая, как новая, мягкая игрушка − смешной голубой заяц. «Будет приятель для Тузи» — мелькнуло в голове Оли.

Лучик, словно почувствовав настроение мужчины, приблизился к нему и неуверенно понюхал его рукав. Костя рассмеялся и потрепал пса по холке.

— Красивый пёс. Я всегда мечтал о такой собаке. Не пугайся, не пугайся! Ни у кого не поднимется рука разлучать тебя с хозяйкой. Ну а ты, Оля? Расскажешь, что ты здесь делаешь? Я никому не скажу об этом, если ты этого хочешь.

Оля замялась. План Кости сработал: теперь, когда он рассказал ей свою историю, было как-то невежливо не поведать о себе. Хотя бы в общих чертах. Как всегда сбивчиво, Оля рассказала о том, что её мама заболела, и чтобы ей помочь, девочка отправилась в путь. Безусловно, конечная цель путешествия − волшебник − осталась за кадром. Вообще, Оля удивилась, что всё многодневное путешествие уместилось всего в несколько слов. Сама дорога, города, леса и поля, лежащие на её пути, не имели никакого значения. Значение имели лишь те, кто встречался на пути. За их судьбами, их болью, их надеждами и мечтами скрывалось что-то гораздо более важное. Что-то необъятное, как само небо.

Костя смотрел на неё с тем же прищуром. Он по-своему понял сбивчивый рассказ девочки, из которого она многое, безусловно вырезала и недосказала. Костя сделал тот вывод, который напрашивался сам собой, исходя из его богатой уличной жизни: мама Оли тяжело заболела, дочка не выдержала этого зрелища и сбежала из дома. Теперь, не зная что делать и не имея опыта выживания на улице, как другие беспризорники, она просто блуждала по улицам. Он нежно провёл по голове млеющего Лучика, словно гладил по голове девочку, пытаясь утешить отчаявшуюся детскую душу. А Оля всё сбивчиво рассказывала о своём пути, путаясь в вымыслах и правде и перескакивая с одного на другое. Во многое, что было правдой на самом деле, она и сама верила не до конца.

— Может, всё-таки стоит вернуться назад? — вкрадчиво спросил Костя, прекрасно понимая, что саму суть девочка уже рассказала, и теперь настал черёд сказок. — Знаешь, если мама болеет, может, стоит побыть с ней рядом, пока не стало слишком…

Он осекся и быстро взглянул на девочку: поняла ли она? И с ужасом увидел понимание в её глазах. Костя открыл было рот, чтобы добавить, мол, пока мама не выздоровела без неё: негоже пропустить такое радостное событие... но лишь опустил голову. Глаза у девочки были через чур взрослые для её возраста: как и у всех, кто многое видел. Уж он-то таких насмотрелся немало за свою жизнь, проведя бо́льшую её часть на улице. Оля энергично замотала головой и грязные волосы волнами летали из стороны в сторону. Она уже хотела всё-таки сказать, куда она отправляется на самом деле, но Костя уже примиряюще поднял руки и слабо улыбнулся.

— Ладно-ладно. Раз ты считаешь, что тебе нужно на поезд, ехать дальше, то кто я, чтобы тебя останавливать? Как правильно жить, ты сама видишь, я сам понятия не имею.

И вновь Костя сделал те выводы, что ему подсказывал жизненный опыт бродяги: у девочки есть родственники в другом городе, куда она, собственно, и направляется. Хочет сбежать из кошмара, что творится дома. Туда, где всегда всё было хорошо: может быть, это дом бабушки или тёти, где она проводила время каждое лето и где никогда не было боли близкого человека. Сам он никогда такого не испытывал, потому что у него нет было никаких родственников, но отчасти понимал, что чувствует девочка. И, если ей помочь туда добраться, то есть шанс, что она не застрянет на улице и не станет одной из них.

Оля же смотрела на него с неподдельной благодарностью. Теперь, сама не зная, почему, она поняла, что Костя − как раз тот, кто сможет ей помочь. Хотя ещё и не было понятно, как именно.

— Ну что ж, — вздохнул Костя и с кряхтением поднялся на ноги. — Тогда в путь, пожалуй. Дел у нас будет много, Оля. Особенно у меня. Но, может быть, это первое что-то осознанное и верное, что я делаю за много лет.

Последнее он сказал больше себе, чем Оле, глядя куда-то вдаль. Уже давно Костя понимал, что у него нет ни одной причины просыпаться по утрам. И сегодня, а точнее: вчера ночью, он, возможно как раз и встретил такую причину в компании большого рыжего пса. В ту ночь что-то заставило его вернуться домой раньше, чем он планировал.

28. Второй поход Оли в баню.

Пока они говорили, уже окончательно встало солнце, прогнав утренний туман: оно перестало бить сквозь просветы между домами, освещая всё ярким и тёплым светом, поднялось выше и, наконец, скрылось за автострадой. Сразу стало как-то неуютно, хотя сырость и отступила даже от жилищ бедняков.

Костя засобирался «в дорогу», как он это называл: им предстояло пройти через город, добраться до вокзала, да ещё и заработать по пути на билет. Не говоря уже о том, что этот самый билет нужно как-то купить без документов и провести девочку, без сопровождения взрослых, в поезд. Но о таких нюансах пока задумываться было рано. Стоило сосредоточиться на более насущных вещах.

Конечно, можно подумать, что столь опытный бездомный, как Костя, уж мог скопить какую-никакую сумму «на чёрный день». Но, во-первых, а какие из его дней были белыми? А, во-вторых, что ему с этих денег? Как он часто убеждался, каждый раз, когда в его жизни появлялись денежные знаки, это не приводило ни к чему хорошему. Конечно, он подумывал о том, чтобы скопить небольшую сумму на случай, если заболеет, но всё как-то не складывалось. Так что финансами Константин не обладал от слова совсем.

Остальные бродяги очень расстроились, когда узнали, что тот маленький лучик света, посетивший их прошлой ночью, так быстро исчезнет. Но они понимающе кивали и ни в коем случае не останавливали: чувствовали, что для девочки это возможность избежать их участи. А каждый из них, даже самый циничный и очерствевший, никому не желал оказаться на его месте.

Итак, Костя оставил свои вещи и палатку на попечение того самого старичка, принесшего Оле пакетик презентов от маленького сообщества. С собой Константин не взял даже рюкзак: «А то мы с тобой будем уж слишком походить на бродяг и привлекать лишнее внимание» — так он объяснил девочке. Все тепло попрощались с девочкой, как будто она была их давним другом. Некоторые даже всхлипывали и украдкой крестили её. Вообще, среди этих несчастных людей было немало верующих: не надеясь обрести счастье в жизни земной, им оставалось уповать на милость Всевышнего после перехода на Ту сторону.

Когда Костя, Оля и Лучик уходили, девочка обернулась и увидела, как бродяги сгрудились плотной толпой и молча смотрели им вслед. И она поняла, что у них всех такие же пронзительные глаза, как у Кости. У всех была тоска вперемешку с тихой добротой. Эти люди искренне радовались, что девочка уходит как можно дальше от их обреченного мира, каждый из них надеялся, что светлая, чистая душа никогда не испытает то, что они − живущие под автострадой − испытывали каждый день.

Спустя пару минут, троица уже уверенно шагала через старинный гаражный кооператив, мимо рядов ворот с облупившейся краской и следами ржавчины. Солнце обрушилось на плечи, буквально пригибая к земле, а ведь оно ещё было далеко от зенита. Город нагревался и начинал задыхаться в собственном жаре. Костя шёл быстро, но часто спохватывался и начинал двигаться намеренно медленно, подстраиваясь под маленькие шаги девочки. Вскоре гаражи сменились старыми жилыми домами, двора которых заполняли автомобили: тротуары, площадки, газоны − машины были везде, жались друг к другу, словно боялись чего-то. Где-то впереди, за кирпичными зданиями нарастал знакомый Оле шум больших улиц и проспектов. Возле подъезда стояла пожилая женщина в цветастом платье и методично отсчитывала внука за то, что тот ныл всё утро, чтобы пойти гулять, а через пять минут после начала прогулки запросился домой. Мальчуган угрюмо смотрел на бабушку и ждал завершения тирады. Пока они шли, держась в тени, Костя давал ей первые напутствия бродяжнической жизни.

— Старайся не обращать на себя внимание прохожих. Особенно − хороших одетых. Они пренебрегают бродягами, такими, как мы… вернее, такими, как я. Понимаешь, они стараются не замечать бродяг. Как будто бы их вообще не существует, понимаешь?. А некоторые и с отвращением будут смотреть, да. Как на грязное место, как на лужу, а не как на человека.

— Уж лучше пусть вообще не замечают! — ужаснулась Оля.

Костя кивнул. Они повернули за угол и вышли на широкую улицу. Не проспект, но по дорожному покрытию регулярно проносились автомобили, по тротуару спешили прохожие, а почти в каждом доме были крылечки и двери, ведущие во всевозможные магазинчики. Оля заметила, что здесь на неё смотрят не с сочувствием, а, в лучшем случае, с безразличием. А то и вовсе − с нескрываемой неприязнью. И дело здесь было не в близости Кости. Последний раз Оля мылась ещё будучи в летнем лагере, а с тех пор много воды утекло. И теперь она воочию видела, как к тебе относятся, когда ты выглядишь не так, как все привыкли видеть окружающих.

— Как они могут так плохо думать про нас! — воскликнула на ходу Оля. — Мы же не сделали им ничего плохого.

— Не обижайся на них, — Костя с готовностью улыбнулся девочке. — Они здесь совершенно не причём.

— Как это?

— А вот так. Сам ритм города, вся эта суета и спешка сделали их такими. Они может и хотели бы быть другими. И, кто знает, однажды могут таковыми стать. Но сейчас, пожалуйста, не думай о них плохо. Не обижайся на них. Вообще не стоит обижаться на мир. Лучше улыбайся ему, не смотря ни на что. И тогда однажды он улыбнётся в ответ.

Оля покосилась на него. Даже ей было странно слышать такое от человека, прожившего почти всю жизнь на улице и явно не снискавшего расположения судьбы. Но Костя смотрел на Олю без тени усмешки. А в его словах читались отголоски того, о чём говорил ей городовой в полицейском участке. Возможно, поэтому Фёдор и отвёл девочку именно к этому человеку.

— Но не следует во всех людях видеть только хорошее, — наставительно продолжал Костя, стараясь держаться поодаль от прохожих. — Люди все разные и это особенно касается бродяг. Среди них есть и алкоголики, и наркоманы, готовые на всё, лишь бы раздобыть денег на свои, гм, удовольствия. Есть и абсолютные психи, от которых вообще всем стоит держаться подальше, а не только маленьким девочкам.

— Так как же тогда быть? — растерялась Оля и даже на мгновение остановилась. — То ты говоришь, что все люди − добрые, то наоборот, что от всех надо держаться подальше. Как различить-то?

Костя смутился.

— Нужно просто… верить в мир. Чувствовать его. И любить. И тогда окружающие тоже это почувствуют, неважно, кто это будет: бродяга или банкир. Вот ты, Оля, мир любишь. Я же это почувствовал.

Оля вспомнила, что в лагере бродяг все относились к Косте с большим почтением, хотя многие из них были старше его. Вообще, если смотреть со стороны, то есть, так сказать, не с улицы, то Константин буквально светился оптимизмом. Так что он был либо сумасшедший, либо его действительно абсолютно устраивало место, которое он занимал в этом мире.

Первый пункт плана Кости состоял в том, чтобы привести девочку в порядок, а именно − сводить в баню. Оля, было, запротестовала: не то, чтобы ей уж так срочно нужно помыться, но Костя настоял: как минимум, у девочки будет гораздо меньше шансов подцепить какую-нибудь заразу. Кроме того, опрятный, чистый ребёнок привлекает гораздо меньше внимания полиции и прохожих. Конечно, такую маскировку полностью нивелирует бомж по соседству с ней, но это не отменяет пункта про гигиену.

— Так что решено, — весело подытожил Костя. — Ведём тебя в баню. Вот только нужно раздобыть денежек на это дело. А самый простой способ − это милостыня дуэтом. Ты знаешь, как по-французски будет «Господа, я не ела шесть дней»?

— Нет! — поразилась Оля.

— Да? На всякий случай, это звучит так: месье, же не манж па сис жур.

Оля смотрела на него круглыми, от удивления, глазами.

— Ну не смотри на меня так, не смотри. Эх, совсем молодёжь классики не знает! Хотя тебе наверное ещё рано такое читать. В общем, лет через десять обязательно почитай Ильфа и Петрова, хорошо?

Оля кивнула, совершенно сбитая с толку.

— Вот и отлично, — Костя смерил её оценивающим взглядом. — Хотя ты знаешь, я думаю, мы обойдёмся без дуэта. Рано тебе к такому ремеслу привыкать. Бог даст, всё же бродяжничеством ты не будешь в этой жизни заниматься. Садись тут. И Лучика далеко не отпускай, а то ещё решат, что он ничейный или потерялся.

— Но у меня есть деньги, — запротестовала Оля. — Мы можем просто купить всё, что нужно!

— Э, нет, — Костя мягко улыбнулся. — Побереги денюжки, Оля. Неизвестно, когда ещё получится их заработать. Вот когда совсем срочно надо будет, тогда и будем тратить неприкосновенные запасы.

Он усадил её на край бетонной клумбы с краю небольшой площади, а сам в два прыжка оказался на другой её стороне, возле высоченного торгового центра, стены которого сплошь состояли из ярких огромных плакатов. Оля во все глаза смотрела на своего спутника: тот аж подпрыгивал на месте, словно его распирало от энергии: того и гляди, взлетит. Она поставила рядом с собой рюкзак, совершенно не представляя, что собирается делать Костя.

Он выудил из кармана невзрачную мятую тряпку и стал деловито её разворачивать. Оля не поверила своим глазам, но через мгновение чумазая ткань превратилась в настоящую шляпу, пусть и сильно помятую. Неизвестно, как шляпа умещалась в карман, но предмет гардероба, судя во его виду, стойко переносил такое обращение, насколько был на это способен. Костя установил сей головной убор на брусчатку возле себя, затем отряхнулся и глубоко вздохнул. Хотя скорее даже не вздохнул, а с наслаждением выдохнул, словно вышел на сцену перед толпой зрителей, готовых ловить каждое его слово. Оля, сама не зная почему, затаила дыхание.

Она ожидала увидеть, как Костя склонит голову в тоске и, стыдливо пряча глаза, станет просить у прохожих милостыню. Или вообще: достанет табличку с просьбой, потому что просить помощи голосом он бы постыдился. И зарабатывай Костя деньги неспеша, то есть − для себя, он бы, скорее всего, так и сделал. Впрочем, в таком случае он постарался бы найти какой-нибудь одноразовый заработок навроде уборки территории или помощи с переездом. Но так как сейчас Костя спешил и рассчитывал заработать денег на баню за пару часов,то решил воспользоваться более эффективным, пусть и менее предпочитаемым, способом.

Константин то плясал, то вдруг начинал что-то петь, то пронзительно , навзрыд, просил милостыню. Странно видеть столько энергии в этом неопрятном худом человеке, но было в этом и что-то притягательное. Лучше всего у Кости получалось петь. Даже через площадь, несмотря на шум, Оле удавалось расслышать его сильный, густой голос. Песня поднималась куда-то в вышину, рассеиваясь в густом смоге большого города.

Оля внимательно следила за прохожими. Почти все предпочитали не замечать Костю. Как будто его здесь и не было. Многие специально отворачивались, словно что-то увидели вдали или их кто-то окликнул. Даже нарочито прищуривались, высматривая вдали нечто незримое. Пару раз Костю толкнули, он падал лицом на грязную брусчатку, усеянную окурками и мусором из переполненных урн, но тут же вскакивал, как ни в чём не бывало.

Конечно, были и те, кто с интересом замечал импровизированное уличное представление. Но почти половина из оных смотрели на него с отвращением, словно он отравлял им жизнь самим своим существованием.

Но находились прохожие, кто смотрел на Костю с сочувствием. В основном, это были дети. Они во все глаза смотрели на странного дядю, а когда родители, за руку, тянули их дальше, то ещё долго оборачивались и глаза вспыхивали сочувствием или бесконечным, неподдельным любопытством, с которым смотреть на мир могут только малыши. Некоторые из них даже пытались отдать странному дяде свою игрушку или лакомство, зажатое в руке. Но родители с упорством тянули их подальше от Кости, который самим своим существованием показывал, что мир состоит не только из мультфильмов и сказок, где всегда побеждает добро. Что в нём есть боль, страх и отчаяние. И, пожалуй, в чём-то родители были правы: чем позже этот розовощёкий карапуз узнает, как устроен мир на самом деле, тем лучше. Всем нам не хватает искренней веры в добро и справедливость, пусть и сегодня это только вера.

Представление продолжалось уже больше двух часов. Костя взмок, раскраснелся на жаре, его движение уже не были такими энергичными, а голос перестал быть звучным. Спустя ещё полчаса, он уже просто просил милостыню, лишь улыбаясь тем, кто бросал мелочь в его шляпу. Оля с беспокойством смотрела на него, вспоминая, что случилось с дядей Ваней. Живот девочки предательски заурчал. Но она лишь мотнула головой, отгоняя мысли о еде. Раз Костя всё ещё не подошёл к ней, значит, они ещё и на баню не заработали, не то, что на еду. Оля всё же покосилась на свой рюкзак: тратить свои неприкосновенные походные запасы она пока не решалась. Опыт последних недель научил девочку, что впереди может случиться всякое. Тем не менее, она попробовала покормить Лучика, но тот наотрез отказался есть вперёд хозяйки.

Оля вновь посмотрел на Костю. Она уже давно хотела подойти к нему и предложить,чтобы просить у прохожих денег вместе. А останавливало её только обещание, что она будет ждать здесь. Оля вздохнула. Время текло мучительно медленно, словно делало это специально. Пока она сидела на краю клумбы, солнце перешло на другую сторону небосвода и теперь девочка сидела на солнцепёке, даже не замечая этого. Веки становились тяжёлыми, бесконечно снующие туда-сюда прохожие стали растворяться в неясные тени. Голова у Оли стала чуть кружиться, как будто она куда-то медленно плыла, вместе с клумбой, на которой восседала. В ушах появился пронзительный, противный, едва различимый писк.

Костя сорвался с места, подхватив на ходу шляпу с пожертвованиями. Шляпа звякнула так весело и звонко, что звук разлетелся по всей площади. Константин, словно опытный игрок в казино, всегда знал, когда нужно остановиться: прежде , чем появится патруль или те, кто непрочь поживится доходами бездомного.

— Ну, мы с тобой большие молодцы! — отдуваясь, весело сообщил Костя. — Заработали не только на баню, но и на покушать! Причём так, прям с запасом, прям на хорошую еду. Эй, ты чего это?

Костя с беспокойством заглянул девочке в глаза.

— На жаре сидела? Ну вы даёте, мадемуазель! Хоть бы в тень ушла, что ли! Так, на вот, держи.

Костя аккуратно пересыпал мелочь из шляпы в карман, а купюры, аккуратно сложив, положил в другой. Затем надел шляпу девочке на голову и отошёл на шаг, любуясь своей работой.

— Теперь ты похожа на мушкетёра.

Он подхватил девочку подмышки и пересадил в тень.

— Сиди здесь, я сейчас.

Он пропал с поля зрения, словно испарился. В теньке было чуть полегче, хоть воздух и нагрелся от раскалённого асфальта города. Оля не могла сказать, сколько так сидела одна прежде, чем но появился Костя с маленькой запотевшей бутылочкой холодной воды.

— Только чур пить маленькими глоточками. Так, о чём я говорил? Ах да, про еду! Ну, с едой стоит чуть повременить. Негоже лезть в ванну с полным животом. Может плохо стать, — наставительно сообщил Костя. — Ну ты как, очухалась? Тогда пойдём по-маленьку. А то время уже − ближе к вечеру.

Вода действительно помогла и противный писк, как и головокружение, оставили Олю. Она хотела, было, снять дурацкую шляпу, пахнущую железом и по́том, но Костя не разрешил.

Они свернули в первую попавшуюся арку, чтобы побыстрее уйти с оживлённой улицы, где их компания привлекала слишком много внимания. Оля искоса посматривала на Костю, всё не решаясь начать разговор, но всё же собралась с духом:

— Может, не надо мне в баню, а? Вы так долго деньги собирали. Я и не чешусь даже!

Костя хохотнул.

— Ещё не хватало, чтоб ты чесаться начала! Не, до такого мы не доведём. Ты должна выглядеть как самая обычная девочка. Это очень важно. Тогда перед тобой будут открыты почти все двери. На тебя и смотреть будут по-другому. У тебя же есть другая, чистая одежда в твоём рюкзаке? Хорошо. В неё и переоденешься после бани.

Они шли мимо самых разношёрстных домов: серди гигантов-кирпичных девятиэтажек ютились пятиэтажные дома из разноцветных бетонных блоков, а рядом с ними − худые панельные пятиэтажки, словно сделанные из картона на фоне других исполинов. Дворы исполосовали тропинки, вдоль и поперёк, как будто жители нарочито избегали проложенных асфальтированных дорожек и тротуаров. Впрочем, эти дорожки и тротуары, как обычно, вели именно туда, куда никому и никогда не было нужно идти.

Впереди них медленно вырастало неказистое кирпичное здание в два этажа. Оно смутно напоминало общественные бани, куда Олю водил покойный ныне дядя Ваня, только было оно гораздо грязнее, кирпич кое-где растрескался и грозил обвалится на зазевавшегося прохожего. Сквозь мутно-грязные витрины было совершенно невозможно что-либо рассмотреть. Швы между бетонными плитками, заменяющими здесь тротуар, заросли травой так сильно, что та норовила ухватить за ноги. Костя же, судя по всему, не обратил на мрачный антураж здания никакого внимания и давал Оле последние напутствия.

Разумеется, Костя с ней пойти не мог: выглядит он, как сам выразился, паршиво даже для общественной бани, да и деньги получится сэкономить. Одну маленькую девочку тоже вряд ли пустят, тем более без банных принадлежностей, потому Костя заранее подготовил легенду: Оля шла в баню с мамой, но отстала, пока болтала с подружкой. Мама уже прошла в баню, и вот девочка её догоняет. И по той же причине у неё с собой нет ни полотенца, ни веника: всё у мамы, которая уже внутри. Костя и Оля даже специально ждали на скамеечке напротив бань с полчаса, пока не приметили подходящую кандидатуру: внутрь зашла дама средних лет в шляпке с широченными полями и в свободном красном платье. Описание внешности подставной Олиной мамы было готово.

Оля искренне удивлялась такой предусмотрительности Кости. Дядя Ваня, в своё время, отправился с ней в баню без всякой подготовки, надеясь «на авось». Костя усмехнулся:

— Если пожить на улице с моё, то сама не заметишь, как все эти хитрости выучишь.

Он остался ждать её во дворе через дорогу. Небо вновь стало затягивать плотными серыми облаками, принёсшими долгожданную прохладу и они же обещали скорое возобновление вчерашнего дождя. Лучик наотрез отказался остаться с Костей и уселся прямо напротив крыльца − дожидаться хозяйку. И как бы Оле не было не по себе от этой затеи, рюкзак остался у Кости: в общественных банях его запросто могли стащить. Прекрасно понимая чувства девочки, Константин долго клялся и обещал, что ни за что в жизни не заглянет в рюкзак. Как и все бездомные, он знал, что для девочки содержимое поклажи − есть вся Олина жизнь. С собой девочка взяла только пакет с чистой одеждой.

Внутри бани оказались ничуть не лучше, чем снаружи. А может быть, и хуже. Все лампы оказались выключены и в помещениях царил неприятный сумрак, словно сейчас вечер поздней осени, а не разгар лета. От пола почему-то тянуло холодом, а голоса отдавались от стен гулким эхом. Возле окон вестибюля, в объёмных горшках, доживали свой век чахлые растения, опустив листья к самому полу.

Оля, умудрённая жизненным опытом, сразу заприметила небольшое окошечко в стене, со всех сторон обклеенное всевозможными распоряжениями, правилами, нормативными актами и прочей информацией, которую никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не читал. Автор не сильно удивится, если узнаёт, что и сами составители всех этих важных правил сами никогда их полностью не читали.

В окошечке еле помещалось лицо дородной дамы. Наверное, сотрудников общественных бань подбирают, прежде всего, по весу. Женщина скользнула по девочке совершенно равнодушным взглядом. Со стороны лестницы донёсся отчётливый смешок, множимый эхом пустых коридоров.

— Я от мамы отстала, — чеканя слова, сообщила Оля. — Она недавно к вам пришла. Такая высокая, в шляпке и в красном платье. Она меня не дождалась…

— Она за тебя платила? — перебила её дама.

— Нет...

— Тогда надо заплатить, — ответила дама совершенно ровным голосом. — Женское отделение наверх и направо. Полотенце же нужно тебе? Раз мама не платила, то и полотенце не брала на тебя? Мыло, шампунь надо?

На мгновение Оля оторопела. Сейчас эта тётя всё поймёт! Какая мама не заплатила бы за дочку, что идёт следом? А почему не взяла полотенце, всё остальное? А если сказать, что всё это − у мамы, то как она будет без всего этого мыться?

Глаза дамы совершенно ничего не выражали. Она смотрела на девочку равнодушным рыбьим взглядом. И это придало девочке уверенности.

— Я возьму полотенце. И мыло. И шампунь.

Кассир лишь кивнула. Кажется, она уже благополучно забыла, что девочка вроде как пришла с мамой, а не сама по себе. Здесь не было строгости и подозрительности. Только равнодушие.

Получив всё необходимое, Оля поспешно отправилась на второй этаж, в женское отделение. Здесь тоже ощущались отличия от первой бани, посещённой Олей за её жизнь: было шумно, полно народу, а воздух полнился неприятным резким запахом. То был запах плесени. Посетительницы покрикивали друг на друга, словно куда-то спешили. Пару раз Олю толкнули, как будто она была невидимка. Находится здесь было очень неприятно. И даже запах свежего мыла и шампуня не помогал, смешиваясь с запахом пота и вездесущей плесени. Со стороны бассейна послышался громкий всплеск и затем − отборный мат.

Задерживаться здесь не было никакого желания. Конечно, может статься, что это только первое впечатление, которое, как известно, бывает обманчиво и в другой день здесь всё бывает неторопливо и доброжелательно, но дожидаться сего праздного момента у Оли не было ни времени, ни сил.

Поэтому она наспех помылась под душем, стараясь держаться в стороне от остальных. Несмотря на общее впечатление, всё же не зря Костя настоял на бане. Горячая вода, вместе с грязью дороги, смывала с Оли усталость и тревогу. Она чувствовала, как обновляется, как легче становится дышать, всё вокруг вновь обретает краски, а звуки становятся ярче, насыщеннее. Всё стало настоящим, естественным, как будто грязь покрывала её некой коркой, через которую до неё не мог достучаться мир. А затем к этому прибавились умопомрачительные запахи шампуня и мыла! Как давно она не ощущала их! Такие странные по сравнению с естественными запахами цветов или дождя, они дополняли общую картину, убеждали Олю, что теперь она − обновлённая, готовая к новым свершениям. Как это часто говорят про баню, девочка как будто заново родилась.

Оля так торопилась, что даже не стала забирать свою грязную одежду, оставив её в раздевалке. Впрочем, её платье так износилось за последнее время, что вряд ли стирка сильно бы ему помогла, даже если такая возможность представилась бы. Поэтому она наспех переоделась в прихваченные с собой шортики и футболку и выскочила обратно на улицу, вдохнув воздух полной грудью, словно выбралась из душного погреба. Из двора напротив приветственно махал рукой Костя, хоть он и нахмурился, увидев, что девочка вышла на улицу с мокрыми волосами: простудиться, живя на улице − это очень опрометчиво и опасно. Лучик вскочил навстречу хозяйке, делая вид, что он нисколько не переживал.

Оля, сияя довольством, подбежала к Косте и, первым делом, надела свой рюкзак, без тяжести которого она чувствовала себя неуютно. На душе сразу стало как-то спокойнее: теперь она была готова ко всему. Хоть в космос запускайте. Костя помахал большим картонным пакетом, зажатым в руке:

— Хорошо, что ты быстренько обернулась, а то я боялся, что всё остынет.

От пакета шёл густой запах чего-то вкусного.

— Идём, там дальше есть пара столиков.

И действительно: пройдя через тихий дворик, они оказались в небольшом в сквере, где нашлось место паре столиков из потемневшего дерева. Расположившись за одним из них, Костя развернул пакет, вытащив оттуда большой сочный гамбургер, порцию картофеля-фри и запотевший ледяной стакан с молочным коктейлем. У Оли округлились глаза и она быстро взглянула на Костю. Бездомный рассмеялся.

— Не смотри на меня так. Я же сказал: мы заработали с тобой сегодня не только на баню. Кушай-кушай.

— А ты?

— Нет, я уже покушал, пока тебя ждал. Спасибо.

Оля посмотрела на него ясными блестящими глазами. И Костя вновь не смог сдержать смех.

— Да не голодный я! Я правда кушал. Ах, вот ещё что есть!

Он хлопнул себя по лбу, затем достал из-за пазухи небольшой металлизированный пакетик с изображённым на нём счастливым псом и собачье лакомство в форме косточки.

— Лучик, это тебе.

Лучик аж подпрыгнул от восторга. Последний раз такие угощения он получал ещё до начала их долго путешествия.

Вкус был потрясающий. В животе появилась приятная тяжесть и на несколько мгновений Оля забыла обо всех своих неурядицах. Еда, свежий ветерок и шум листвы уносили куда-то далеко, туда, где нет несчастий, нет боли, где у всех всё хорошо и никому не требуется помощь. Оля уловила смутное воспоминание о том, что когда-то уже испытывала такие чувства и не раз. Пока, наконец, не поняла, когда именно. Во время летних каникул, когда она путешествовала с мамой и папой и они останавливались перекусить в каком-нибудь кафе с террасой. Именно в такие моменты ей ни разу не приходилось о чём-либо беспокоиться.

Сейчас, после бани, в чистой одежде и сытая, Оля выглядела как самый обычный ребёнок. Никто не мог бы заподозрить, что эта юная леди сегодня ночевала в палатке бродяги под автострадой.

Костя смотрел, как девочка и её лохматый приятель с удовольствием поглощают сытный обед. Было в этом что-то безмятежное, такое простое. Что-то от той давно забытой им жизни. Над ними шумели тополя, их лица обдувал прохладный ветерок, прогоняющий из города остатки отступающего полуденного зноя. В скверике никого не было, за ним давно не ухаживали и предоставленные сами себе кустарники медленно разрастались, превращаясь в непроходимые заросли. На лице бездомного играла едва заметная улыбка.

На город медленно опускались сумерки. Цвета вокруг, под низкими облаками, становились всё более серыми, как будто приближающиеся вечер и ночь высасывали из уходящего дня все соки, спешили выжать его без остатка. Оля с шумом допивала, через трубочку, остатки коктейля, когда Костя задумчиво взялся за свою бороду.

— Вечереет, — сообщил он. — Сегодня уже поздно пытаться собрать денег на билет. Ночью лучше не шататься по улицам. Ночью улицы могут быть гораздо опаснее, чем днём. Так что нам стоит позаботиться о ночлеге.

Оля деловито осмотрелась по сторонам.

— Вон там хорошие кусты. Можем заночевать там. Только надо выгулять Лучика в какие-нибудь другие кустики.

Костя рассмеялся, а Оля смутилась.

— Вообще-то, — сказала она, поджав губы. — Я не неженка и давно путешествую. Я две недели ночевала в спальном мешке!

Костя с нежностью взглянул на неё.

— Верю, Оленька, верю. Но давай сегодня обойдёмся без кустов, хорошо? Ночью здесь бывает холодно, а костёр посреди сквера мы с тобой не разведём. И первый же прохожий сдаст нас полиции. Так что прибереги спальный мешок на другой случай. Мы подыщем для нас местечко получше.

29. Последнее пристанище усталых душ.

Когда Оля проснулась сегодня утром, она ни за что бы не догадалась, где ей предстоит провести следующую ночь. Смятение − вот как можно описать её состояние.

Костя объяснил ей, что лучший ночлег для них сегодня − это ночлежка. Ну, это по-жаргонному, а официально − дом престарелых и центр для людей, попавших в трудную жизненную ситуацию. Хотя центром это место являлось номинально: бездомных туда пускали только переночевать и только тех, для кого хватило места. И ещё нуждающимся там раздавали бесплатные обеды. Но происходило это далеко не каждый день: в праздники, по воскресеньям или в дни акций от всевозможных благотворительных акций, когда люди, на короткий промежуток времени, вспоминали о существовании тех, кому гораздо тяжелее в этой жизни.

Вокруг быстро сгущались сумерки, ветер усиливался, неся с собой запах свежести и вновь обещая ночной дождь. Они шли по двору, под сенью вездесущих тополей. Эту часть города построили когда-то в прошлом одним махом и заодно посадили аккуратные аллеи, деревья росли здесь и по сей день, досаждая каждое лето аллергикам всего района своим пухом. Впереди, среди старинных гаражей и частных погребов, где в прежние времена хранили урожаи с собственных городов, а нынче используемых просто в качестве сараев, приютилась двухэтажная большая ночлежка, где когда-то располагался детский сад или детский лагерь. Здание обнесли невзрачным серым забором, но ворота на территорию гостеприимно оставили открытыми.

Почти вся территория за забором оказалась заасфальтирована, как будто когда-то здесь проводились занятия по строевой подготовке или что-нибудь в этом роде. Только под самыми стенами и забором густо рос кустарник, уже давно − сам по себе, без заботливой руки человека. Ночлежку покрывала краска светло-жёлтого цвета, в который окрашивались почти все здания постройки середины прошлого века. Краска и штукатурка кое-где облупились, обнажая кирпичную кладку, по фасаду бежали трещины, похожие на паутину. Почти все окна открыли, пытаясь выгнать из помещений дневную жару. Из тёмных оконных проёмов лилась музыка, говор телевизоров и изредка − приглушённое бормотание. Всё это напоминало старенький жилой дом, когда в летний вечер окна открыты из-за жары и всем становится слышно кусочки жизни тех, кто обитает в квартирах. Проходя летом под окнами, не понимаешь, что до тебя доносятся короткие отголоски чужих жизней, коротенький её миг в череде бесконечных секунд, и не задумываешься, что за каждым таким звуком, бренчанием посуды или гулом телевизора, скрывается чья-то огромная судьба со своими мыслями, мечтами и разочарованиями.

Недалеко от ступенек, ведущих к массивной железной входной двери, стояли тесной кучкой несколько человек, пуская к темнеющему небу клубы табачного дыма. Отсюда они больше походили на бестелесные тени, готовые раствориться, если направить на них луч света. Тени тихонько переговаривались, словно боялись, что их услышат и прогонят. Возле них темнела бесформенная куча вещей во главе с чуть покосившейся тележкой из супермаркета.

— Постой здесь, — вполголоса сказал Костя, не глядя на Олю.

Лучик привычно занял место возле правой ноги хозяйки. А Костя, нарочито громко топая, пошёл к курящим. Те на мгновение смолкли, но затем разразились радостными возгласами. Костя был с ними знаком. Несколько теней похлопали его по плечам. Кто-то радостно воскликнул. Костя начал что-то говорить, активно жестикулируя и пару раз указав в сторону Оли. Та переминалась с ноги на ногу, не зная что делать и отгоняла от себя обнаглевших к вечеру комаров. Тени слушали внимательно, лишь потеснее прижавшись друг к другу, изредка перешёптываясь.

Наконец, Костя замолчал и обернулся, посмотрев на Олю. И все остальные тоже взглянули на неё, чем заставили её поёжиться. Она чувствовала взгляды на себе. Не опасные, нет, но почему-то решила, что те, кто смотрит на неё сейчас, должны принять какое-то важное решение. Как будто эти люди решали, пустить её в свой круг или нет. Костя и тени сами подошли к девочке.

Тенями оказались такие же бездомные, как и он сам. Ещё недавно Оля бы их испугалась. Грязная, дурно пахнущая одежда, отёкшие лица, сбитые в неопрятные колтуны волосы. Но при этом на Олю смотрели те же пронзительные, искренние глаза, что были у Кости. Правда, не у всех. Некоторые взгляды были полны равнодушия или болезненно мутные, словно человек, этим взглядом обладающий, уже не до конца понимал происходящее вокруг него.

— Ну что, осталось тебя внутрь протащить, — весело сказал Костя и поспешил продолжить, увидев недоумевающий взгляд Оли. — Если персонал увидит с нами маленькую девочку, то тут же сообщат властям. И тогда у всех нас, а особенно у меня, будут большие неприятности. Очень большие неприятности.

Несколько голов дружно закивали.

— С девочкой проблем не будет, — деловито сказал дядька с одутловатым рябым лицом. — А вот как с псом быть?

Лучик на всякий случай прижал уши. Затем тихонечко гавкнул, привлекая к себе внимание, и стремглав бросился в кусты. Там он лёг, под самые ветки, взглянул на людей, довольно высунув язык и затем стремглав бросился обратно к хозяйке.

— Какой умный пёс! — Костя покачал головой. — Он решил ночевать снаружи.

Оля не на шутку встревожилась: одно дело отпускать Лучика гулять в летнем лагере, а совсем другое − в большом непонятном городе. Да и в лагере он только гулял, но на ночлег всегда возвращался к ней и Оля всегда чувствовала его тёплый бок. Но взрослым удалось убедить её: пёс будет здесь же, на территории. На ночь ворота закрывают, а саму территорию никто не обходит, так что всё будет в порядке. Оля взглянула на Костю. Тот ответил своей добродушной улыбкой, от которой у него чуть пушилась борода и девочка чуть успокоилась. Или хотя бы постаралась себя успокоить. На всякий случай, Лучик ткнулся в ладошку девочки холодным носом: всё будет хорошо. И Оля сдалась.

Бездомные подкатили к магазинную тележку. Внутри были сложены их немногочисленные пожитки, которые они деловито переложили прямо на асфальт. Оля вопросительно посмотрела на Костю. Тот подошёл к ней.

— Забирайся в тележку. Мы тебя сверху накроем покрывалом и провезём внутрь под видом вещей. Бродяги таскают с собой все свои вещи, поэтому им разрешают брать их внутрь на ночлег.

Костя подхватил её и усадил в тележку, девочка постаралась поджать под себя ноги, умащиваясь поудобнее.

— Я и не знала, что эти тележки могут пригодится где-то, кроме как в магазине.

Бездомные переглянулись, между ними пробежал невесёлый смешок. Женщина с опухшим некрасивым лицом покачала головой:

— Ещё как нужны, деточка. И как чемодан, и, если нужно, вместо детской коляски. Ну куда вы её накрываете этим тряпьём?! Она ж провоняет вся!

Она замахала руками на мужчин, уже взявших с асфальта чумазое покрывало. Оля уже думала воспротивиться: мол, она может и нос зажать, чтобы не нюхать. Но мужчины уже сами опустили грязную тряпку, смущённо отводя глаза. Они настолько привыкли к неприятному запаху, их окружающему каждый день, что уже не замечали его.

Из окна приятели им сбросили пару относительно чистых простыней. Олю накрыли с головой, по бокам, на дно тележки накидали ещё вещей, для убедительности. Под простынями было душно, от вещей всё же шёл неприятный запах. Оле сразу захотелось пить, а ещё она боялась, что чихнёт в самый неподходящий момент. Голоса доносились до неё приглушённые, взрослые что-то обсуждали вполголоса, вновь на кого-то шикнула та же женщина.

Тележка содрогнулась и пришла в движение, дребезжа колёсами. Оля ухватилась за металл под собой и даже затаила дыхание. Над её головой прозвучал знакомый голос Кости:

— Не бойся, всё будет хорошо.

«Всё будет хорошо», — звучало у неё в голове. Сколько раз звучит это фраза в день по всему миру? И сколько из этих раз она звучит правдиво?

Нос тележки задрался вверх: они въехали на пандус, ведущий в здание. Вокруг стало тише. Жалкие колёсики заскрежетали по кафельному полу, гоняя по невидимым стенам эхо. Под простынёй стало совсем темно, как будто в здании уже выключили свет. Навстречу им быстро приближался дробный спешный стук каблуков. Тележка остановилась. Раздался будничный, немного скучающий, но всё же сильный женский голос, отскакивающий от стен коридора.

— Запрещённого ничего нету? — поинтересовался голос. — Алкоголь, табак, дурь с собой проносить нельзя. Так, все у нас не в первый раз? Знаете что и куда? Хорошо. Вещи оставьте под лестницей. Так, ну и к семи уже нужно уйти будет. Проходите, проходите.

Оля слушала, затаив дыхание. Дробный стук по кафелю вплотную приблизился к тележке и стал удаляться, таять где-то в недрах здания. Тележка вновь пришла в движение. Голоса над головой стали звучать веселее, но Костя шикнул на них и всё вновь стихло.

Всё же какое-то освещение в коридоре точно было, когда они попали в здание. Потому что раньше Оля хоть что-то могла рассмотреть под простынёй. Теперь же стало совсем темно. Слышался шорох: бродяги расставляли свои скудные пожитки, намереваясь оставить их здесь их до утра. Вновь прозвучал властный голос, откуда-то издалека.

— Ну, долго вы ещё? Давайте скорее уже! Пойдёмте, в комнату провожу вас.

Даже в темноте Оля почувствовала, как Костя наклонился к тележке.

— Не боись, сейчас комнату покажут, и я за тобой вернусь. Посиди пока здесь.

Вскоре звук его шагов стих и Оля осталась одна. Вокруг было темно и очень тихо. Как-то особенно тихо, как будто не только здесь, но и во всём мире всё замерло. Было душно и Оля рискнула чуть приподнять тяжёлое покрывало. Воздух приятно холодил кожу на ноге, но ощутимой прохлады не приносил. Ожидание становилось невыносимым, но Оля терпела изо всех сил. Не только ради себя, но и ради Кости и его друзей. Ведь у них всех будут большие неприятности, если её обнаружат. Хотя она и не понимала, почему их должны ругать за помощь маленькой девочке.

Стало жарко настолько, что терпеть было совершенно невозможно. Стараясь двигаться бесшумно, Оля села поудобнее и медленно стянула с себя покрывало, взъерошив влажные волосы. Её тележка правда стояла под лестницей, среди тюков, сумок и рюкзаков. В обе стороны уходил длинный коридор, на ночь в нём оставляли включёнными лишь пару светильников и от густых теней здесь становилось жутковато. Оля поёжилась. Она попыталась высунуться из тележки, но та сразу предательски попыталась поехать и девочка замерла на месте, затаив дыхание. Где-то очень далеко монотонно бормотал телевизор, иногда взрываясь закадровым смехом на тот случай, если зритель не догадывается, когда нужно смеяться.

Она уже давно отсидела ту часть тела, что отвечает за усидчивость, а Костя всё не появлялся. Сначала Оля чувствовала себя весьма спокойно и комфортно (не считая затёкших конечностей), но постепенно росло беспокойство: рано или поздно, кто-нибудь пройдёт по этому коридору и увидит её. А что, если Костю и остальных отвели куда-то на ночлег и закрыли там? И они не смогут придти за ней до самого утра? Нужно срочно что-нибудь предпринять.

Как можно тише, Оля выбралась из тележки. Что, как мы уже говорили выше, далось не так уж и просто: тележка норовила укатиться, любое движение откликалось оглушительным звоном металла. Каждый раз Оля жмурилась и с ужасом ожидала услышать удивлённый возглас и торопливые шаги нескольких десятков пар (не меньше!) ног. Но всё было тихо. Невидимые зрители продолжали вторить смехом монотонному голосу.

Один конец коридора заканчивался едва видимой отсюда зелёной табличкой «Выход», другой − терялся во мраке. Примерно шагах в двадцати, из открытой двери лился неровный свет работающего телевизора. Там точно кто-то был. Может быть, сторож или та женщина с зычным голосом, встречавшая бродяг. Проверять не хотелось.

Ей могло показаться, но, кажется, когда Костя и его друзья уходили, то шаги и голоса удалялись от неё наверх, то есть, на второй этаж. Значит, и её путь лежит туда же, если Оля хочет найти их. Она стала медленными шагами подниматься по широкой лестнице с отполированными ступенями, словно здесь ходили тысячи ног, и держалась за массивные деревянные перила, не менее гладкие.

Пахло лекарствами и старостью. Штукатурка и краска на стенах давно облупилась, провода кое-где отвалились от креплений и висели неопрятными нитями, словно оборванная паутина. Было страшно и непонятно, но нужно двигаться дальше: здесь оставаться нельзя. Лестница привела девочку на широкую площадку. На чердак вела старинная металлическая вертикальная лестница, а на второй этаж − деревянная дверь со стеклянными квадратными вставками. Раньше такие встречались повсеместно в медицинских учреждениях и санаториях образца первой половины двадцатого века. Слева, в углу, на стене висели металлические ящики, подмигивая разноцветными лампочками пожарной сигнализации. За дверью угадывался такой же коридор, только свежевыкрашенный и с больничным бежевым поручнем. Здесь света было больше, но всё равно чувствовалось, что это только дежурное освещение на всякий случай: чтобы не идти в потёмках в туалет. «Жалко, что есть свет», — мрачно подумала Оля. В темноте проскользнуть незамеченной было бы гораздо проще.

Петли двери взвизгнули и Оля поскорее прошмыгнула вперёд и прикрыла её за собой. Через равные промежутки в стенах виднелись белые двери с номерами. У стен стояло три каталки, весьма старинного вида и одно инвалидное кресло, совсем простое. Оля в растерянности огляделась вокруг себя. Куда идти? Здесь было тихо. Настолько тихо, что можно было расслышать телевизор с первого этажа. Оля присмотрелась: дальше коридор как будто бы расширялся. Скорее всего, там была или общая комната, где постояльцы могли отдохнуть, или же столовая, какие бывают на отделениях в больницах. Оля решила отправиться туда. Она привычно, не глядя, пошарила рукой справа от себя в поисках холки Лучика, и, не обнаружив её, девочка тут же затосковала.

Впереди действительно оказалась столовая. За двумя широкими колоннами установили несколько столиков, а по бокам от широкого панорамного окна − потрёпанные диванчики. В углу, на тумбе стоял старинный пузатый телевизор. А в дальней стене зияло чернотой окошечко для раздачи блюд. Столовая тонула во мраке, лишь единственная тусклая жёлтая лампа освещала часть помещения. Оля беглым взглядом окинула комнату и тут же застыла: из коридора донеслись звуки шагов и приглушённый шёпот. Она мигом встала за колонну, прижавшись к ней спиной. Только сейчас, вытаращив от испуга глаза, Оля увидела, что за дальним столом, почти под самой лампой, устроилась с потрёпанной книжкой в руках миловидная старушка в крошечных очках, сидящих у неё на самом кончике носа. Сморщенное, словно печёное яблоко, лицо ничего не выражало. Выцветшие глаза смотрели неожиданно остро.

Шаги приближались. Голос сказал что-то громким шёпотом, другой на него шикнул. Оля зажмурилась. Поспешные шаги приближались, пока не достигли своего пика и стали удаляться. Она подумала, что навряд ли персонал бы крался и разговаривал шёпотом и открыла глаза. Старушка смотрела на неё так же пристально и спросила скрипучим голосом:

— Это тебя ищут?

Оля кивнула.

— Друзья ищут? Или враги?

— Наверно друзья, — ответила Оля, подумав.

Старушка кивнула, как показалось девочке, с облегчением. Шаги совсем стихли. Тогда обладательница крошечных очков запустила руку в карман махрового халата, а когда разжала испещрённую морщинами руку, то на ладони у неё оказалась маленькая конфета.

— Угощайся. У меня всегда с собой несколько. Доктор говорит, что мне такое нельзя, а я ничего не могу с собой поделать. Сладкоежка, что уж тут сделаешь?

Она виновато улыбнулась. Оля подошла и, вытянув шею, заглянула в сморщенную ладонь: леденец со вкусом лимона в ярко-жёлтой обёртке. Она забрала конфету, хоть и не собиралась её кушать: просто не хотелось обидеть старушку. Та кивнула и пожевала губами.

— Спасибо, — прошептала Оля.

— Угощайся на здоровье. Так на мою правнучку похожа. Аж не отличить! Редко ко мне приезжает. Дела, всё дела, заботы у её родителей. Не до меня им теперь.

Старушка продолжала пристально смотреть на неё, а Оля не знала, куда деть взгляд. Вновь послышались шаги и на этот раз − гораздо более торопливые. Оля расслышала голос Кости и резко обернулась. Через мгновение в тёмную столовую вошёл он сам в компании двух своих приятелей, которые помогали Оле устроиться в тележке. Костя просиял, увидев девочку, и на радостях совершенно не обратив внимания на старушку.

— Фух, а мы тебя обыскались уже! С ног сбились. Ты где пропадала-то? Мне ждать пришлось, пока нас одних оставят. Раньше не уйти было. Заглядываем под лестницу, а тебя и след простыл! Ух, ты меня больше так не пугай.

У него вырвался нервный смешок. Только сейчас он покосился на старую женщину, не спускающую взгляда теперь уже с него. Не то, чтобы ему было не по себе, но всё же Костя бы предпочёл, чтобы о появлении здесь Оли знало как можно меньше народу. И уж тем более − чтобы о ней не знал никто из числа постояльцев дома престарелых.

— Так она с вами? — по-прежнему спокойно спросила старушка. — Бродяжка?

Костя кивнул, его друг хотел что-то сказать, но тот жестом остановил его. Не вдаваясь в подробности, пришлось объяснить, кто такая Оля и как она сюда попала. Получилось весьма туманно и расплывчато. Но старушка не стала дослушивать и прервала Костю.

— Раз уж девочка будет ночевать здесь, то пусть хотя бы в нормальной комнате. Не обижайтесь, ребятки, но общая комната для бездомных для этого не подходит. Она ведь и подцепить что-нибудь может ненароком. Пусть уж лучше у нас переночует.

Она подмигнула девочке и улыбнулась, довольная собственной идеей. Костя охотно согласился: он и сам беспокоился, что все эти ночёвки в компании людей без определённого места жительства могут закончиться нехорошо.

Оля тоже была не против: бабушка ей понравилась. Старушка медленно поднялась, привычным жестом сунула книгу подмышку и взяла Олю за руку: ладонь была очень мягкой, как одеяло.

— Всё, говори друзьям «спокойной ночи». Им бы тоже тут не отсвечивать, в коридоре-то. А то их ведь и выгнать могут.

Старушка многозначительно посмотрела на бродяг. Те, словно спохватившись, заторопились к выходу. Костя кинул на Олю ещё один взгляд и последовал за ними.

— Меня Лилия Ивановна зовут, — сообщила старушка. — Пойдём скорее, правда. Пока не заметили нас. Тебя как зовут?

— Оля.

— Хорошо, хорошо. Родители так назвали?

Лилия Ивановна задавала пространственные вопросы, больше для того, чтобы отвлечь девочку: та выглядела смертельно уставшей, словно пробежала марафон. И это было недалеко от истины. День выдался длинный и бедная Оля уже не смогла бы вспомнить всего, что произошло за последние сутки.

Они вдвоём вошли в одну из белых дверей. Внутри оказался крошечный коридорчик с вешалкой. Справа был вход в маленькую ванную комнату, слева − в не менее маленький туалет. Посередине располагался вход в небольшую жилую комнату с двумя кроватями, поставленными к стенам друг против друга, две прикроватные тумбочки и маленький шкаф. Занавески оказались распахнуты и всё помещение заливал лунный свет. Возле окна поблескивала стеклом дверь на маленький балкончик. Одна кровать пустовала, на другой, под одеялом, кто-то лежал.

— Начиталась? — поинтересовались из-под одеяла.

— Ага, начиталась, — ответила Лилия Ивановна. — И гостью встретила.

— Гостью?

На кровати зашевелились и из-под одеяла выбралась, усевшись на кровать, сухонькая маленькая старушка и уставилась на Олю, моргая сонными глазами.

— Вот тебе раз! — воскликнула она. — Я уж подумала, ты там какую кошку встретила или мышку. А тут целая девочка! Ха-ха-ха! Откуда ж ты вязалась такая?

Старушка рассмеялась и стала с удовольствием и интересом рассматривать девочку, словно видела что-то невероятное. Оля поёжилась: она не привыкла к такому пристальному и, неизвестно чем вызванному, вниманию.

— С бродяжками нашими пришла, — ответила Лилия Ивановна

— Ухоженная вроде.

— Угу, да. Она с ними собиралась ночевать. В общей комнате.

Старушка энергично замотала головой.

— Нет-нет, нечего ей там делать. Пусть здесь ночует, у нас.

Лилия Ивановна улыбнулась. Другого ответа от своей соседки и лучшей подруги она и не ожидала. Они живут в одной комнате уже три года. «Две Ивановны», как их называли остальные. Майя Ивановна, так звали соседку, попала сюда после того, как сгорел её дом. Старушка она одинокая и посему оказалась в доме престарелых, чему была несказанно рада. Сама Лилия Ивановна попала сюда по своей воле: ухаживать за собой самостоятельно, готовить и убирать квартиру ей стало тяжело, и, чтобы не обременять родных, она уговорила их определить её в дом престарелых. Как родственники не пытались её переубедить, Лилия Ивановна оказалась непреклонна. Так она очутилась здесь и тоже была очень тому рада, пусть и по другой причине.

— Оленька, ты ложись на моей кровати. Она чистая, не беспокойся. Матрас хороший, не «пропуканый».

— А ты как же? — спросила приятельницу Майя Ивановна.

— У Арнольдовны переночую. Она ж одна сейчас.

— Ах, да-да! — закивала Майя Ивановна. — Веры Павловны же не стало недавно, точно.

Лилия Ивановна погладила Олю по голове, чему-то улыбнулась и вышла из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь.

Как будто усталость, копившаяся за день, только ждала момента, чтобы обрушиться на Олю всей своей тяжестью. Ноги буквально подкашивались, а веки налились свинцовой тяжестью. Майя Ивановна сочувствующе посмотрела на девочку.

— Укатали Сивку-бурку совсем. Укладывайся, милая, укладывайся, — в голосе Майи Ивановны звучало едва заметное огорчение. Пожилой женщине уж очень хотелось услышать историю девочки. А то все истории своей соседки она слышала уже не один десяток раз.

Оля кое-как разделась, легла и охнула от мягкости кровати. Она натянула на себя одеяло, укутавшее её, словно облако. Сон мгновенно пришёл, буквально обрушился, как лавина. Майя Ивановна же долго не могла уснуть. Она вообще плохо спала, а сегодня особенно: она любовалась спящей девочкой и думала. Думала о том, что так и не испытала в своей жизни этого высшего счастья: просто тихо наблюдать, как спит твой ребёнок, видеть, как сейчас видела она, блаженную улыбку на детском лице и понимать, что ничего дороже в этом мире не существует. Уснуть Майя Ивановна смогла только под утро, с такой же блаженной улыбкой на лице.

Оля проснулась ещё затемно. Едва занимался рассвет. Небо только начало светлеть, в комнате всё ещё оставались сумерки от летней ночи. Она открыла глаза и смотрела в высокий незнакомый потолок, не сразу сообразив, где находится. Майя Ивановна тихонько сопела на соседней кровати, укутавшись с головой в одеяло. Первым делом, Оля тихонько встала и прошмыгнула на балкон. Здесь стояло два плетёных стульчика: иногда бабушки выходили сюда подышать свежим воздухом. Прямо напротив окна, ровным строем вдоль здания, росли старые тополя, важно раскинув широкие ветви. Но Оле было не до них. Она перегнулась через перила, улёгшись на них животом и стала напряжённо всматриваться в тени внизу. Она надеялась увидеть там старого друга. Но нет. Что-то прошуршало в кустах, но, возможно, то был просто ветер. Тяжело вздохнув, Оля вернулась обратно в комнату. Позвать Лучика она не решилась

Майя Ивановна проснулась от скрипа балконной двери и уже вновь сидела на кровати, как накануне, упершись руками в матрас. Сейчас, в робком свете предрассветного часа, удалось получше её рассмотреть: седые густые волосы были собраны в чуть растрепавшийся пучок, одета старушка была в цветастый плотный халат, служащий ей и повседневной одеждой, и ночной рубашкой.

— Доброе утро, деточка, — Майя Ивановна наклонилась, всматриваясь в детское гладкое личико. — Ты хоть выспалась? А то на тебе прямо лица не было.

Тем временем, дом престарелых медленно оживал. В коридоре то и дело раздавались шаркающие шаги кого-то из постояльцев. Где-то, пока ещё далеко, раздавались зычные голоса персонала: готовились к утренней раздаче медикаментов и завтраку. Оля заволновалась: прошмыгнуть наружу сейчас, когда многие уже проснулись, будет гораздо труднее, чем ночью. Почему Костя до сих пор не пришёл за ней? Неужели проспал? Или опять не смог выйти из общей комнаты без разрешения? Майя Ивановна не сводила глаз с девочки.

— Боишься, что сцапают? Не боись, я схожу на разведку.

Она подмигнула, с кряхтением поднялась и, пошатываясь, пошла к двери. Оля благодарно смотрела ей вслед. Но стоило Майе Ивановне подойти к двери, как та сама открылась ей навстречу. На пороге стояла девушка в белом медицинском халате.

— Девушки, — деловито начала она. — Вы сегодня завтракать пойдёте или вам сюда...

Девушка осеклась, когда её взгляд скользнул по Оле.

— Это ещё кто? — скорее растерянно, чем строго спросила медсестра. — Откуда она здесь?

В голове бедной девушки всё перепуталось и она не могла найти ни одного рационального объяснения, почему вместо Лилии Ивановны − большой любительницы нарушать режим и читать по ночам в столовой − вдруг оказалась перепуганная девочка с круглыми, от страха, глазами.

— Так это, — пролепетала Майя Ивановна. — Это правнучка Лильки. Пришла проведать старушку…

— В шесть утра?! Куда она сама-то делась?

Голос Майи Ивановны стал сбивчивым и заискивающим.

— Танечка, ну ты не ругайся, пожалуйста. Это бродяжечка. Оленька её зовут. Пришла со вчерашними бомжами. Ну не в их же клоповник её отправлять! Ты посмотри на неё: чистенькая, ухоженькая. Она тут никаких клопов нам не разведёт. Не выгоняй ты её, пожалуйста. Она сейчас сама уже уходит.

Майя Ивановна говорила сбивчиво, жалостливо, сама став похожа на маленькую девочку. Оля же боялась пошевелиться и во все глаза таращилась на медсестру, как испуганная мышь − на удава.

— Уходит? — переспросила медсестра, не сводя глаз с девочки. Через открытую дверь её кто-то окликнул. — Никуда она не уйдёт, пока не покушает. Никто её не выгонит пинком, Майя Иванна. Что ж мы − звери какие-нибудь?

Не дожидаясь ответа, медсестра вышла, закрыв за собой дверь. Майя Ивановна шумно выдохнула, а Оля не знала, что и подумать.

— Здесь девочки хорошие работают. Есть ещё добро в людях, Оленька. Не всегда в него веришь и не всегда видишь, но оно есть. Никогда не забывай об этом.

Оля кивнула. Она почти не слушала. Насмотревшись всякого, Оля не могла быть уверена, что девушка ушла за едой, а не за охраной или полицией. Хотелось бежать, но как? В здании, судя по звукам, уже многие проснулись, если не все. И Фёдора здесь нет, способного за секунды связать из занавесок прочную верёвку. Оля не сомневалась: сейчас бы она спустилась по такой, как заправский скалолаз, в один миг. Ох, насколько было бы проще сбежать, пока не рассвело!

Минуты тянулись мучительно долго, растягивались, словно кисель. Майя Ивановна что-то говорила, сама не придавая особого значения тому, что говорит: главное, отвлечь встревоженную девочку. Старушка по-своему поняла её тревогу: бедняжка живёт на улице и не привыкла видеть в людях хорошее. «Грустно, как же это грустно», — думала Майя Ивановна.

Открылась дверь: вернулась медсестра в компании пухловатой дамы с круглыми глазами. Они принесли тарелку каши, булку с маслом и кружку чая. Дама смерила Олю взглядом.

— А я думала, ты меня разыгрываешь. Садись, маленькая.

Еду поставили на тумбочку возле кровати. Оля уткнулась лицом в тарелку и стала есть, обжигаясь горячей кашей и не смея поднять глаза. А над дней шёл задумчивый разговор.

— Из неблагополучной семьи, наверное.

— Да, раз на улице ей лучше живётся, чем дома.

— Сирота, может?

— Тогда бы в детдоме была.

— Ну да, ну да. Надо бы её скорее вывести отсюда, пока начальство не пришло.

— Да-да, те сразу полицию вызовут, как пить дать.

Оля испуганно вскинула на них глаза.

— Мне нельзя в полицию!

Девушка положила руку ей на плечо.

— Успокойся. Не хочешь в полицию − не надо. Никто тебя никуда против твоей воли не отдаст, не переживай. Кушай спокойно.

Оля засмущалась, на её глаза навернулись слёзы и она вновь уткнулась в тарелку. Над ней охнула пухловатая дама, в её вздохе тоже слышались слёзы. Оля чувствовала, что надо спешить и потому, не доев кашу (которая, кстати, оказалась совсем невкусная), сообщила, что сыта. Женщины одновременно кивнули.

— Тогда, — сказала девушка и повернулась к своей коллеге. — Ты иди в «административку». Если там есть кто, ты их это, задержи там, что ли, как-нибудь. А мы пока к выходу.

Дверь вновь открылась и в комнату просунулась ещё одна женщина в белоснежном халате. В руке она сжимала пакет с пирожками.

— Вот, пусть с собой возьмёт.

Пакет вручили Оле в руки, она повернулась и взглянула на Майю Ивановну. Старушка широко улыбнулась и протянула к ней руки. Оля робко подошла, Майя Ивановна притянула её к себе и крепко поцеловала.

— Удачи, хорошенькая моя. Всё у тебя будет хорошо.

Ещё долго эти слова эхом звучали в голове девочки. Дама ушла первой, лёгкая рука медсестры легла Оле на плечо и они обе вышли в коридор.

А там уже было многолюдно. Вдоль стен, медленно передвигая слабые ноги, двигались сгорбленные фигуры стариков и старух. Почти все внимательно смотрели себе под ноги, тщательно планируя следующий шаг. Они двигались, словно во сне. Впрочем, не только двигались, но и существовали, как в тумане: большинство постояльцев этого места прекрасно понимали, что никогда не выберутся отсюда. Столько лет шли они дорогою жизни, мечтали, любили, строили планы, бегали за первой стрекозой, сдавали первый экзамен, впервые влюблялись и в первый раз разочаровывались, чтобы в конечном счёте оказаться в этих стенах, где свой путь им суждено закончить. Никто из них, конечно же, такого исхода никогда не планировал. Оказавшись здесь по самым разным причинам, эти усталые, со всем свыкшиеся люди тихо доживали свой век, подбадривая друг друга и зачастую стыдливо отворачиваясь от персонала, который видит их в столь плачевном состоянии.

Рука медсестры понуждала идти быстрее, но Оля то и дело оборачивалась на местных обитателей, прижимая к груди пакет с пирожками. Старики, все до единого, останавливались, оборачивались и не сводили с неё глаз. Во взглядах не было удивления, нет. Слух об её появлении распространился со скоростью лесного пожара. Сморщенные лица расплывались в улыбках. Сначала робкие, улыбки становились всё шире, в выцветших глазах загоралась радость. В их омертвевших душах просыпалось давно забытое чувство. Девочка явила собой для них настоящее чудо. Здесь, в этих обшарпанных стенах, старики стали забывать, что существует мир за пределами их жилища. Что там, за палатами, кашей, телепередачами и сожалениями об ушедших годах есть жизнь. С улыбками, детским смехом, делами. Планами. Планами на будущее, которого у них давно нет. И девочка была для них лучиком света, хотя бы на миг прогнавшего от них надвигающуюся мрачную бездну. И, зная об её появлении, они прихватили с собой и теперь совали ей в руки конфеты, печеньки, леденцы. Кто-то умудрился вручить блокнотик со смешным котиком на обложке. Кажется, среди лиц мелькнула Лилия Ивановна. Она тоже улыбалась и смотрела на Олю с нежной грустью. Девочка хотела, было, остановиться, чтобы поблагодарить добрую старушку, но Татьяна настойчиво вела её вперёд.

Девушка торопилась: их дефилирование по коридору второго этажа уже больше походило на стихийный митинг. Точно слухи дойдут до начальства. Она открыла дверь и легонько подтолкнула девочку на лестницу, затем вышла следом за ней. Уже идя по лестнице, Оля обернулась.

— Я пришла с… друзьями. Они бездомные. Можно мне к ним?

— Все бездомные ушли уже. Они очень рано уходят. Ещё до подъёма.

Под лестницей не оказалось вчерашнего тряпья и сумок. Магазинная тележка тоже пропала. Лишь в самом углу одиноко стоял Олин рюкзак. Она с облегчением охнула и поспешно его надела. Затем на секунду задумалась о чём-то.

— Мне надо наверх. На секундочку.

И, не слушая протесты медсестры, Оля бросилась обратно вверх по лестнице. Она с силой толкнула дверь и очутилась вновь в коридоре. Бедные старики так и застыли на месте, вновь увидев её. Оля же поспешно поставила на пол рюкзак и выудила оттуда маленький кувшинчик.

— Это кувшинчик моей подруги. Она… Её уже нет, но она живёт в отражении воды в этом кувшине. Она и целый её мир. Я показываю кувшину всякое, чтобы мир моей подруги становился больше. Загляните в него, пожалуйста.

Вокруг неё стояла гробовая тишина. Даже можно было расслышать, как где-то далеко-далеко на улице кто-то включил триммер для покоса травы. Старики собрались вокруг кувшина, как завороженные, в глазах стояли слёзы. Оля поспешно откупорила кувшин и описала им полукруг, под искривлёнными скорбью лицами. С лестницы послышался встревоженный оклик девушки.

— Спасибо вам всем.

Оля поспешно закрыла кувшин и бросилась обратно на лестницу. А старики ещё долго стояли возле двери, каждый думая о своём.

— Что ты там возишься? — прошипела медсестра и взяла её за руку.

Они побежали по коридору так быстро, что Оле казалось, будто в следующее мгновение её ноги оторвутся от пола и она будет реять по воздуху, как флажок. Мимо мелькали размытые двери, некоторые были открыты, оттуда лился свет и звон посуды. Вроде бы даже прозвучал удивлённый возглас. Оля пыталась успеть что-то рассмотреть, но тщетно: они двигались слишком быстро.

Наконец, девушка остановилась и Оля смогла посмотреть вперёд. Они стояли возле железной двери, выкрашенной в коричневый цвет с зелёной табличкой «выход» над ней. Рядом стояла уже знакомая читателю дама с круглыми глазами. Она тут же толкнула дверь. На миг их ослепило утреннее солнце, бьющее прямо в глаза и втроём они вышли наружу.

Оля уже успела привыкнуть к больничному запаху и запаху хлорки, которыми навечно пропитались сами стены этого учреждения. Поэтому свежий воздух сбивал с ног, опьянял утренней чистотой.

Стоило им выйти, как в кустах рядом страшно затрещало, мелькнуло что-то большое, рыжее и обрушилось на Олю лавиной. Лучик прыгал вокруг хозяйки, яростно вилял хвостом и тыкался мордой её в лицо, стараясь облизать. Старый друг аж трясся от восторга. Мир Оли застилали слёзы радости, она крепко обняла Лучика, а обе женщины дружно рассмеялись.

— Ты всегда можешь прийти к нам на ночлег, — сказала Татьяна. — Только приходи вечером, когда начальство уйдёт, хорошо? И своего пушистого приятеля больше не прячь: уж для такого красавца мы тоже всегда местечко найдём.

Полная дама, что-то пробормотала подруге, скрылась в здании и через минуту вернулась с увесистой свиной костью костью в руке.

— Вот, приятелю твоему. А то тебя покормили, а его − нет. Ну всё, бегите с территории. А то и так задержались уже. Всё, приходите вечером к нам. Пока-пока.

Обе женщины ушли обратно в дом и закрыли за собой дверь, абсолютно уверенные, что теперь они будут видеть девочку гораздо чаще.

Как можно быстрее, Оля и Лучик выскочили за ограждение через открытые ворота. Мимо них, к дому престарелых, проехала машина, за рулём сидела женщина в строгом пиджаке. Она внимательно посмотрела на девочку, но уже через минуту забыла о её существовании.

Неподалёку от ворот, под деревом, стоял Костя. Он просиял, увидев выбегающую с территории ночлежки девочку с большим рюкзаком за спиной и в компании не менее большого счастливого пса. Костя постарался не подать виду, но он всё утро накручивал шаги вокруг этого дерева, пытаясь придумать, как можно помочь девочке выбраться.

Первым делом, Оля угостила обоих своих друзей пирожками. Бывалый бездомный лишь удивлённо качал головой, когда слушал, как провожали Олю из дома престарелых.

30. Память прошлых дней.

Константин ещё долго извинялся за то, что ему не удалось самому забрать девочку утром. Когда той ночью он услышал, что старушка готова приютить Олю у себя в комнате, в нормальных, человеческих условиях, то так обрадовался, что совершенно не подумал о том, как девочка покинет дом престарелых на рассвете. Бездомных выставили еще затемно. Зная, что Оля будет искать свой рюкзак и будучи не до конца уверенным, что они ещё когда-нибудь встретятся, Костя затолкал её вещи в самый дальний угол под лестницей в надежде, что его не заметят. И об этом своём решении он, кстати, тоже очень жалел: ведь не было гарантии, что Оля сможет его забрать во время бегства или что его ещё раньше не обнаружит кто-нибудь из медсестёр.

Словом, Костя чувствовал себя со всех сторон виноватым и желал реабилитироваться в глазах девочки, хоть она и протестовала и уверяла, что никакой обиды на друга не держит.

Но Константин был неумолим. Он уже понял, что Оля спешит. Сама не знает, куда именно, но спешит покинуть город. А на билет милостыней быстро не заработаешь. Нужно найти другое решение. Такое, чтобы Оля смогла покинуть город уже сегодня. И у Кости был готов план. Он выудил из кармана золотое кольцо и легонько подбросил его на ладони.

— Мы его продадим, — объявил Костя.

Оля перевела испуганный взгляд с кольца на Костю. Тот спохватился:

— Нет, ты не подумай ничего плохого. Я его не украл. Это моё кольцо.

— Ваше? А откуда оно?

— Помнишь, я обещал тебе рассказать, как я второй раз оказался на улице? Так вот, тебе всё еще интересна история про такого старика, как я? Ну ладно, тогда слушай, пока мы топаем. В общем, я оказался на улице, как ты можешь помнить, когда остался без квартиры. Был растерян, даже испуган. Мне было обидно и больно. Разумеется, все друзья сразу же пропали. И это был ещё один важный урок для меня: «большой мир» за пределами детдома оказался гораздо злее, чем мне говорили. Конечно, так как я был сирота, то на улице не пропал, приспособился. Стал работать, но на этот раз честно. В тюрьму я не хотел. Грузчик, разнорабочий, даже электрик! Работал усердно, копил и даже смог снять комнату. Документы у меня тогда ещё были, я был полноценным гражданином, членом общества. Я делал всё возможное, чтобы не упасть в пропасть нищеты и бродяжничества. Тогда ещё не знал, что в этом нет ничего плохого, если подумать. В общем, жизнь стала по-тихоньку налаживаться. Конечно, я многое оставляю «за кадром» своей истории, но иначе мы до вечера об этом проболтаем. Достаточно будет сказать, что я приноровился жить как человек. С каждым днём дела шли всё лучше. Снималась уже не комната, а однокомнатная квартира! Я закончил учёбу, получил профессию. Я даже смог оформить кредит на жильё. Очень даже неплохо для бывшего бродяги и сироты, как считаешь? В мою жизнь пришла любовь. Об этом я и не помышлял! И эта любовь стала роком моей жизни не хуже алкоголя!.

Оля хмурила брови, стараясь понять всё, о чём говорил Костя: тот говорил весьма заумно, но общий смысл она, вроде бы, улавливала.

— Она была красивая. Я всё не верил своему счастью! Как такая красавица, умница могла заинтересоваться таким, как я? Стоило об этом подумать получше тогда… Но я был ослеплён любовью, как и все, кто её испытывал хоть однажды. Тебя это тоже ждёт, Оля, только я надеюсь, что рядом с тобой будет человек, который действительно будет тебя любить. Наш роман был недолгим. Она подсыпала мне что-то в вино, когда мы были дома и дальше я уже плохо что понимал. Очнулся я уже на улице − в своём привычном мире. Ни документов, ни, уж тем более, денег. Ничего. Позже я узнал, что на меня набрали кредитов, переписали пару фирм и что-то ещё такое. Уж не вдавался в подробности. Значения это уже не имело никакого.

— Вы перестали её любить? — вдруг спросила Оля.

На секунду Костя задумался, рассматривая небо сквозь ветви деревьев, растущих вдоль тротуара.

— Наверное нет, — задумчиво ответил он. — Как можно перестать любить? Ты или любишь, или не любишь. Если любил, а потом перестал, то это была не любовь. Она просто выживала, как и все мы. Кто я такой, чтобы судить её? Она подарила мне свою любовь, пусть и ненадолго. Только надеюсь, что моя возлюбленная больше не занимается такими вещами и нашла себе другой путь. В общем, я вновь оказался на улице, но на этот раз уже без документов, с долгами, а может − и в розыске: выяснять это я тоже не стал. И понял тогда, что, значит, такова моя судьба: жить на улице. Теперь уж ваш покорный слуга не пытался выбраться отсюда и живёт, скажем так, в своей естественной среде обитания.

— Так откуда у вас кольцо? — напомнила Оля.

— Что? Ах да, кольцо! В тот день, когда она предала меня, я купил ей это кольцо. Да, оно вышло очень дорогим, но это ведь не просто кольцо. Это − символ нашей любви. Я хотел сделать ей предложение − выйти за меня замуж. Но не просто подарить в футлярчике, а придумать что-нибудь эдакое. Не знаю, затеять ей в квартире какой-нибудь квест с записочками, по которым бы она постепенно шла, как по путеводителю, пока не обнаружила бы кольцо, например, прикреплённым к зеркалу. Не смотри на меня так! В молодости я любил такие штучки. Пока я не всё до конца придумал, кольцо мирно лежало в маленьком кармашке моих джинсов, в том, котором обычно таскают зажигалку. Наверное поэтому его и не нашли, когда вышвыривали меня на улицу. А может, просто не очень внимательно искали.

Костя задумчиво рассматривал кольцо, мирно лежащее на его ладони, поблескивающее золотом и крошечным бриллиантом.

— Я и сам-то обнаружил его не сразу. Даже успел забыть о нём. А потом как-то попал под сильный ливень, вымок до нитки. Стал выжимать штаны и чувствую: что-то твёрдое под пальцами. Руку в карман, а там − оно.

Лицо Кости стало чуть светлее. Он смотрел на маленькое кольцо под тонкий женский пальчик и воспоминания уносили его куда-то далеко. Куда-то совсем в другую жизнь, давно забытую. Нарочно забытую.

Оля же пришла в ужас от идеи продать реликвию прошлого.

— Нет-нет! Кольцо ни в коем случае нельзя продавать!

Костя вышел из оцепенения и громко рассмеялся.

— Ещё как можно! Зачем оно мне? Жениться я не планирую, продам для себя − так мне вроде не нужно ничего, а так деньги на благое дело пойдут. А такие штуки я люблю. И, уж поверь мне, у меня не так много возможностей творить добро, как мне хотелось бы. Я бы подарил кольцо тебе на память, но деньги тебе сейчас нужнее. Знаешь, иногда у меня правда возникали мысли продать кольцо: когда была особенно холодная зима и я думал о тёплых вещах. Или когда становилось совсем туго с едой. Но каждый раз меня что-то останавливало. Как что-то останавливает тебя, когда ты хочешь потрогать горячий чайник. Так вот сейчас, когда я в очередной раз решил продать кольцо, этого «чего-то» нет. Чайник холодный, понимаешь? Так что, уверен, нужно поступить именно так.

Оля остановилась. Глаза стали влажными, а губы затряслись. Костя посмотрел на неё и охнул, вспомнив, что перед ним маленькая девочка. Очень храбрая, очень стойкая, но всё же маленькая напуганная девочка в огромном злом мире. Он присел перед ней на корточки и положил руки ей на плечики. Мимо них проходили прохожие, брезгливо не замечая обнаглевших оборванцев, а совсем рядом шумела машинами улица.

— Оля, послушай меня, пожалуйста. Посмотри на меня. Не надо меня жалеть. Я уже просил тебя. В мире много людей заслуживают нашей жалости и слёз. И ты таких сама встречала на своём пути, сама рассказывала. То, что я живу на улице, то, что меня обманывали, не значит, что я несчастлив, понимаешь? Счастье − оно не в кольцах и не в машинах. Оно − здесь, — Костя положил ладонь себе на сердце. — Счастье у человека нельзя отнять, пока он этого не позволит. А помощь тебе сделает меня в сотню раз счастливее, чем кусок бесполезного металла.

Оля вздохнула и отвела взгляд. Не ей переубеждать Костю. Слишком мало она знает о жизни, чтобы считать, что она права, а он − нет.

— Мы его продадим, — твёрдо повторил Костя и встал. — А на вырученные деньги купим билет куда ты захочешь. И заодно купим тебе смартфон. Да, и не спорь. Мы купим тебе смартфон, чтобы у тебя была нормальная карта в навигаторе, прогноз погоды и экстренная связь, если всё станет плохо. О таких вещах лучше думать заранее, юная мадемуазель, раз уж вы пустились в такую авантюру в одиночку. Вот только будут проблему с «симкой»: без паспорта нам её не продадут. Но есть у меня одна мыслишка на этот счёт.

Костя весело подмигнул ей. А Оля вздохнула, вспомнив об оставленном в её комнате смартфоне, в который она так любила играть по вечерам, завалившись в свою кровать. Теперь Оля и сама понимала, что стоило взять его с собой на всякий случай. Нет, мотнула головой девочка: тогда бы меня уже давно нашли и у мамы не будет шанса выздороветь.

Разумеется, просто так прийти в ближайший ломбард и продать кольцо не выйдет, наставительно объяснял Константин. Там решат, что бродяга кольцо попросту украл и вызовут полицию. Конечно, можно понадеяться, что люди будут там работать беспринципные и согласятся взять украшение. Но всё же обычно они не захотят иметь возможных проблем с законом из-за дорогого кольца и предпочтут не рисковать. То же самое с сим-картой: без документов её не купишь. Но у Кости был давний знакомый, нынче − владелец ломбарда с о-о-очень сомнительной репутацией. Им стоило отправиться прямиком к нему.

— Только учти, — предупредил Костя. — Ломбард его далековато от нас. Долго будем топать. Хотя, с другой стороны, это недалеко от вокзала, так что всё быстренько купим и посадим тебя на ближайший поезд. Только, уж не обессудь, пойдём пешком. В автобус меня не пустят.

Оля засмеялась.

— Я уже привыкла много ходить. Дядя Костя, только у меня вот какое условие.

Костя удивлённо вскинул брови, а Оля напустила на себя настолько серьёзный вид, на какой была способна в свои двенадцать лет.

— Мы продадим кольцо, только если поделим деньги пополам.

— Давай так: если после покупки билета, смартфона, симкарты и еды тебе в дорогу что-нибудь останется, ты угостишь меня прощальным ужином, договорились? Тем более, что поровну − это не половина тебе и половина − мне. Ты забываешь про долю Лучика!

Пёс задумчиво склонил голову набок и Оля с Костей рассмеялись. Несмотря на все трудности, настроение у них было хорошее и погода под стать: солнце било с небосвода нещадно, но их путь лежал через аллею, устроенную вдоль шумной улицы, листва забирала на себя зной, воздух был приятный и прохладный, несмотря на пыль, поднимаемую сотнями машин. Оба чувствовали, что теперь, с появлением денег, всё трудное останется позади.

Путь правда оказался неблизкий. По пути, они успели перекусить и наперебой рассказать друг другу о своих приключениях. Костя лишь вновь качал головой: так много выпало на долю храброй девочки.

Так, за приятным разговором день пролетел незаметно и Оля совершенно не чувствовала усталости. Уже стали стали сгущаться сумерки, когда Костя сказал, что они почти пришли. Их путь лежал мимо чумазых стен подворотни и трудно было представить, что впереди может быть хоть что-то, кроме вонючей, переполненной помойки. Так, кстати, и оказалось: вскоре они оставили позади пышущий зловонием, перегретый на солнце, помятый мусорный контейнер.

Наконец, подворотня осталась позади и друзья вышли на узкую улочку с разбитым асфальтом. Перед ними предстало двухэтажное жилое здание и, как водится, первый его этаж давно отводился под всевозможные магазины. Надпись над невзрачной дверью утверждала, что здесь расположен лучший в городе ломбард. Костя удовлетворённо кивнул.

— Давай зайдём с другой стороны.

Они обошли дом, оказавшись в заросшем сорняками дворе. Рядом с металлической дверью подъезда, виднелась ещё одна, измазанная по периметру цементом − служебный вход в коммерческие помещения, где нынче находился ломбард. Костя с лязгом постучал в неё, да так громко, что Оле захотелось прикрыть уши. Она испуганно взглянула на старшего товарища. Тот подмигнул ей.

Щёлкнул замок и дверь с натугой отворилась. Наружу вышел полный мужчина с неприятным потным лицом. Большой живот натянул футболку так, что была видна полоска кожи между ремнём брюк и тканью.

— Чего? — голос был чуть визгливый и тоже неприятный.

В его голосе не было удивления, только бесконечная неприязнь.

— Привет, — Костя с натугой улыбнулся.

— А, это ты, — сказал толстяк, не меняя интонации. — Давно не видал тебя. Думал, ты уже помер давно.

— Вашими молитвами, Марк, вашими молитвами.

— Надо-то чего? Я не подаю, ты знаешь. Тут не богадельня.

Марк не взглянул ни на Олю, ни, уж тем более, на Лучика. Он продолжал мерить Костю взглядом, лениво переминая во рту жвачку. В глазах Кости тоже что-то изменилось: смотрел пристально, в глубине глаз затаились холод и сталь, которых раньше Оля не видала.

— Да вот, товар тебе принёс.

Костя небрежно помахал кольцом. Глаза Марка блеснули, но он призвал к себе на помощь всё своё профессиональное мастерство, стараясь не выдать восторга.

— Спёр поди у кого-нибудь, — усмехнулся он.

— Ты же знаешь, что нет.

Марк взял кольцо и внимательно его осмотрел. Даже Оле это показалось странным: при сгущающихся сумерках, в тени, едва ли получится что-нибудь как следует рассмотреть. Но, с другой стороны, Марк всё-таки профессионал. Лучик исподлобья рассматривал толстяка. Даже приподнял верхнюю губу, показывая клыки и готовый зарычать. Оля ободряюще потрепала его по холке. Наконец, ростовщик вернул кольцо обратно владельцу.

— Пойдёт. Возьму.

— Почём?

— Нормально дам, нормально. Но попозже.

Костя нахмурился.

— Да не дёргайся ты. Сегодня дам, сегодня. Тебе ж сегодня надо? — Марк нервно облизал толстые губы. — У меня клиент важный, понимаешь? Вот с ним закончу, и к тебе сразу выйду опять. Как раз с него денег возьму, и тебе мимо кассы и дам. Тебе ж чек не нужен? Ну, вот видишь как хорошо.

— Погоди ты. Мне бы ещё симку сделать.

— Симку?

— Угу, симку. У тебя же есть? Знаю, что есть.

— Симку, симку… Ладно, посмотрим. Всё, я скоро!

Дверь с лязгом захлопнулась. Костя, о чём-то задумавшись, неспеша отошёл к соседнему подъезду дома, прямо по траве и сел там на маленькую скамеечку − ровесницу старинного здания, возле которого стояла. Оля тихонько подошла и села рядом.

— Лучику этот дядя не понравился. И мне тоже.

На этот раз, Костя не рассмеялся, а лишь кивнул.

— Да мне он тоже не нравится. Но выбора особого нет. Приди мы с тобой в обычный ломбард, там сразу решат, что я кольцо стащил и вызовут полицию.

— Кстати, а почему вы не хотите в тюрьму? — невинно спросила Оля. — Там одежду дают и кормят.

Костя пожал плечами и вновь на его лице не было привычной улыбки.

— Не знаю. Наверное, не хочется делать что-нибудь постыдное, за что в тюрьму отправляют. Да и компания в тюрьмах, как правило, не очень. А я люблю интересных собеседников, — он всё-таки ухмыльнулся краешком рта. — Так что в обычный ломбард нам с тобой путь заказан. Уж слишком вид у меня не презентабельный. А Марк не побрезгует. И симку у него купить можно, надеюсь.

Тишина. Двор был совершенно пуст и безлюден. Изредка за домом, по улице, проезжала одинокая машина. Сумерки продолжали сгущаться, включились жёлтые фонари уличного освещения. Оле было скучно, она рассматривала свои коленки и болтала ногами. Говорить почему-то не хотелось.

Небо медленно затягивало тучами. Воздух стал неотвратимо наполняться влажностью. Уже так стемнело, что уже было непонятно, где тучи, а где темнеющие небеса. Оля задрала голову и неустанно смотрела вверх. Точно такая же погода была, когда она приехала в этот город. Тогда тоже было ощущение, что вот-вот пойдёт дождь. Город тогда казался таким мрачным, полным злобы. Казалось, что в нём нет ничего тёплого и солнечного. Но теперь она знает, что в нём тоже есть добро. Здесь есть отзывчивые, добрые люди. И даже есть место волшебству, пусть и совсем крохотному. Да, сейчас, сидя в грязном пустом дворе, куда попадаешь только пройдя мимо вонючей помойки, поверить в такое трудно, но всё-таки это правда. Может быть, люди однажды всё-таки одумаются, и света в этом городе станет больше, как и надеется их городовой.

Лучик вёл себя странно: он себе места не находил. То укладывался возле Оли, то вскакивал и норовил куда-то идти, стараясь увлечь за собой хозяйку.

Оля тоже начала беспокоиться. Может, Марк про них забыл? Может, надо ещё раз постучать, напомнить о себе? Она то и дело искоса смотрела на Костю, почему-то не решаясь открыто взглянуть на него. Тот оставался совершенно невозмутим и задумчив. Лицо было светлое, словно Костя вспоминал какие-то далёкие, но очень приятные времена.

— Может, подождёшь меня не здесь?

Оля с удивлением посмотрела на него. Костя, кажется, смутился.

— Ну я просто подумал: чего ты будешь тут торчать, на грязной скамейке, почти в темноте? Сейчас ещё и дождик пойдёт наверняка. В-о-о-он туда если пройти, — он показал рукой. — Можно выйти на яркую улицу большую. Там остановка есть с навесом. Не промокнешь хоть.

Он вымученно улыбнулся, а Оля в ответ насупилась, надув губы.

— Нет уж. Вместе сюда пришли, вместе и уйдём. Не хочу тебя оставлять с этим толстяком. Он плохой. И вон Лучик тоже злится.

Лязгнула тяжёлая дверь и с металлическим гудением вновь отворилась. Костя мгновенно поднялся. Оля тоже хотела подскочить на ноги, но старший товарищ еле заметно отодвинул её ладонью: он хотел, чтобы Марк как можно меньше внимания обращал на девочку и предпочёл бы, если ростовщик и дальше не будет её замечать.

— Давай кольцо, — лоснящееся от пота лицо ростовщика расплылось в улыбке.

— А деньги?

Марк всплеснул руками.

— Вот так вот! Не доверять старому другу!

Он выудил из заднего кармана тонкую стопочку купюр.

— Чем богат, как говорится. Знаешь ведь: времена сейчас тяжёлые.

Марк вздохнул, а Костя ухмыльнулся.

— Мне-то уж не рассказывай о тяжёлых временах. А симка?

Ростовщик вновь вздохнул, гораздо глубже и тяжелее, чем мгновение назад, словно вся тяжесть мира крылась в его разочаровании и стыде.

— Ничего не получилось, совершенно ничего. Очень жаль, вот правда: очень жаль! Ну, если не горит, давай завтра попробуем, ладно? Сегодня-то поздно уже, а завтра я всё сделаю! Ну не чужие же люди, ну!

Оля рассматривала толстяка, расшаркивающегося в любезностях и не узнавала его: в первую встречу, он цедил слова сквозь с зубы, как будто они давались ему с трудом, а теперь он стал самой любезностью. И теперь Марк действительно походил на настоящего, пусть и несколько карикатурного, ростовщика.

— Очень жаль, — сказал Костя, взял деньги и отдал кольцо, не задумавшись ни на мгновение.

Затем он, наклонившись к свету фонаря, как смог, пересчитал купюры. Марк же, не глядя, убрал кольцо в карман.

— Всегда приятно работать со старым другом, — добавил он и вновь его толстое лицо расплылось улыбке.

— Другом, — усмехнулся Костя. — Последний мы с тобой вот так вот дружили лет десять назад. Когда мне точно так же пришлось отдать тебе весьма ценную для меня вещь.

Марк пропустил его слова мимо ушей.

— Да-да, у всех бывают тяжёлые времена, э-э-э…

— Костя.

— Да! Я же помнил, что Костя! Память, память стала подводить, друг мой. Что поделаешь, годы. В общем рад был видеть, ты не пропадай, береги себя и заглядывай обязательно завтра э-э-э… за симкой, да!

Ростовщик энергично потряс его руку, так и не удостоив Олю и Лучика взглядом, и захлопнул за собой тяжёлую дверь да так, что содрогнулись стены здания. В следующую секунду Костя, быстрым шагом, уже шёл обратным путём − к подворотне. Оля еле поспевала за ним. Воздух стал свежее и прозрачнее. Вот-вот начнётся дождь.

На ходу, Костя ещё раз пересчитал деньги. Щека у него еле заметно дёрнулась: очевидно, рассчитывал он на другую сумму.

— Так, ну хоть что-то. Как только купим билет, передам тебе оставшиеся деньги. Жаль, что не вышло с симкой и смартфоном, но, может, на вокзале что с этим получится. Есть там парочка знакомых. Деньги на виду никогда не держи. Прячь. Особенно в поезде. И при себе держи, не убирай в рюкзак. Ох, не нравится мне, конечно, что двенадцатилетнюю девочку, одну, на поезде куда-то отправляю!

— Это моя не первая поездка, — буркнула Оля, несколько задетая его сомнениями. — Так нужно, дядя Костя.

Он вздохнул и вдруг замолк на полуслове. Костя вскинул голову, пальцы замерли, сжав купюры. Оля хотела уже спросить, в чём дело, когда услышала позади шлепки чьих-то ботинок по луже: кто-то шёл за ними по пятам.

— Чёртов Марк, — прошептал Костя. — Решил и кольцо захапать, и деньги вернуть. Всё как обычно.

У Оли похолодело внутри. Она привыкла думать, что рядом с Костей ей ничего не угрожает. Рядом с ним мир стал спокоен и безмятежен, почти так же безмятежен, каким был рядом с дядей Ваней. Но этот растерянный взгляд, это смятение на лице у Кости не вызывали никаких сомнений: он напуган.

— Только не оборачивайся, — предупредил Костя.

Сзади кто-то кашлянул, шаги звучали всё отчётливее и торопливее. Кто бы ни шёл за ними, преследователи были уверены в своих силах и совершенно не скрывались. Что им могут сделать бродяга, ребёнок и собака?

Костя смотрел прямо перед собой и не сбавлял шагу, но и не ускорялся. Он разлепил пересохшие губы:

— Когда я скажу, бегите с Лучиком, что есть духу. Постарайтесь выбежать на людную улицу. Забегите в магазин, ресторан, куда угодно, где есть люди. Будьте на виду. Я обязательно найду вас. Слышишь? Найду! Бегите!

Костя толкнул её в спину. Оля побежала вперёд, ветер зашумел в ушах. Рядом отчаянно гавкал Лучик. Мир вокруг смазался в жёлто-серую полосу, она не видела ничего, кроме выхода на улицу из подворотни впереди. Позади донёсся грубый оклик.

— Давай скорее! Девчонку ловите, девчонку! Бабки у неё могут быть!

Костя ринулся куда-то в сторону и скрылся за углом, надеясь увлечь за собой преследователей. Но Оля продолжала слышать топот ног позади себя. Сердце бешено колотилось, готовое выскочить из груди. Не было никаких шансов, что маленькая девочка сможет убежать от взрослых мужчин. Скоро её догонят. Больше всего Оля боялась, что Лучик бросится её защищать и его могут обидеть.

Наконец, подворотня осталась позади. Широкая освещённая улица. Но совершенно пустая. Лишь парочка прохожих неспеша двигались по влажному асфальту, но оба были такой сомнительной внешности, что просить помощи у них было бы рискованно. Топот позади усиливался: преследователи настигали её. Оля побежала вдоль зданий, надеясь наткнуться на какой-нибудь магазин. Счёт шёл на секунды, дыхание вырывалось из груди с хрипами, пот застилал глаза, тяжёлый рюкзак больно бил по спине.

Заворачивая за угол, она оглянулась, чтобы взглянуть на своих преследователей, но тут же врезалась во что-то большое, твёрдое и тёплое. Оля охнула от неожиданности, чьи-то большие руки подхватили её за плечи, не давая упасть.

— Ты откуда взялась, козявка? — прогудел сверху могучий голос.

Перед ней стоял огромный мужчина в строгом деловом костюме. Глаза его смотрели с любопытством и удивлением, на бритой голове поблескивал свет фонарей широкого, шумного проспекта, на который Оля и выскочила. Мужчина стоял рядом с дорогущим автомобилем: даже маленькая девочка могла оценить его немалую стоимость. Лучик развернулся к ним задом и уставился на угол здания.

Через мгновение из-за угла выскочила пара запыхавшихся парней самого маргинального вида.

— Вон она! — крикнул один из них, пытаясь перевести дух и махнул в сторону Оли рукой.

Девочка с надеждой посмотрела на великана. Мужчина поймал её взгляд, нахмурился и мягко, но настойчиво отодвинул Олю чуть в сторону. Затем он повёл могучими плечами и похрустел пальцами.

— Может, кого-нибудь своего размера найдёте, животные? А то смотрите: если вам охота спарринг устроить, то я не против.

Парни мерили его боязливыми, оценивающими взглядами. Оба не раз участвовали в уличных драках и прекрасно понимали, что такой противник им не по зубам. Лучик оскалил зубы и зарычал. Он тоже чувствовал, что рядом с великаном ему с хозяйкой бояться нечего.

— Ну, чего молчим? — тон великана становился всё более угрожающим. — Короче так: берёте свои чахлые ножки в убогонькие ручки и валите отсюда, пока я вас… — он покосился на девочку. — Пока я вас не побил.

Преследователей начала бить мелкая дрожь. Наконец, они вышли из оцепенения и сбежали обратно за угол, так и не проронив ни слова. Инстинкт самосохранения у них был развит очень хорошо, как и память на главный принцип маргиналов и слабых духом: нападай только на тех, кто слабее тебя.

— Что происходит? — послышался позади нетерпеливый голос.

Великан вздрогнул и резко обернулся. Возле машины стоял худой, бледный мужчина в дорогом костюме с красивыми, блестящими, чёрными волосами. Он смотрел прямо на великана ничего невыражающим взглядом.

— Виноват, Эдуард Павлович, — засуетился великан. — Тут это, история просто… вон, с девочкой этой.

— Какой ещё девочкой?

Обладатель дорогого костюма чуть прищурил один глаз и пристально посмотрел на Олю. Та попыталась спрятаться за великана.

— Да вот эта девчушка. Выбежала из-за угла, врезалась в меня, как торпеда! А за ней двое каких-то уродов гнались. Ну я на них шикнул, они и свинтили обратно в свои норы. Ой, простите!

Великан сорвался с места, подскочил к задней дверце автомобиля и услужливо открыл её. Но его начальник (а не было сомнений, что Эдуард Павлович − его начальник) не торопился садится в транспорт. Он чуть склонил голову набок и продолжал пристальным взглядом изучать девочку. Великан робко кашлянул.

— Эдуард Павлович, можно я полицию сюда вызову, а? Это секундочку займёт. А то жалко, девчушку-то. Отморозки эти и вернуться могут.

Эдуард Павлович лишь еле заметно дёрнул щекой и безмолвствовал, как будто пытался что-то вспомнить. Какая-то давно забытая мысль крутилась в его голове, когда он смотрел на девочку. И на этого пса. Это было что-то очень важное, в этом он не сомневался. но никак не мог вспомнить

— Полиция сюда неделю будет ехать, — наконец, сказал Эдуард Павлович. Он чуть наклонился к девочке и стал говорить нарочито громко, словно она глухая. — Ты живёшь неподалёку?

На короткий миг Оля решила правда прикинуться глухонемой, чтобы избежать дальнейших расспросов. Но через секунду всё же отрицательно замотала головой.

— А где ты живёшь? — не унимался богач.

— Нигде. Я бездомная.

Великан испуганно взглянул на босса. Зная тяжёлый характер начальства, у него появилась полная уверенность, что оно тут же потеряет к несчастной всякий интерес, который сменится привычной снисходительной брезгливостью: мол, раз улица − её родной дом, то пусть здесь и остаётся.

— Девочка могла бы переночевать у нас, в комнате охраны! — выпалил великан прежде, чем сам осознал, что сказал. — Нельзя же вот так: оставить на улице…

Эдуард Павлович жестом остановил его.

— Ты не похожа на бродяжку, — холодный, цепкий взгляд пронизывал до самых костей.

— Потому что я не бродяжка, — осмелела Оля. — У меня нет жилья только в этом городе.

Великан раскрыл рот. А Эдуард Павлович наконец выпрямился.

— Интересно. Это становится интересно, — он оглянулся на великана. — В комнате охраны, говоришь? Можно подумать. Пёс твой?

Оля кивнула.

— Любопытно, любопытно, — мыслями Эдуард Павлович был где-то далеко. — Садитесь в машину.

Он кивнул на раскрытую дверь, а великан запротестовал:

— Давайте они на переднее сядут, со мной. Испачкают ещё вам там что-нибудь. Да и собака эта...

— Гена, — коротко сказал Эдуард Павлович. — За руль.

— Понял.

Великан по имени Гена поспешно обошёл машину и сел на водительское сиденье. Дважды его просить не нужно. Оля же оглянулась на угол дома, за которым скрылись её преследователи. Она могла поклясться, что они только ждут момента, когда страшный великан увезёт богача отсюда. Затем посмотрела на Лучика. Тот фыркнул и мотнул головой в сторону автомобиля. И даже Тузя, кажется, пробормотал что-то одобрительное из рюкзака.

Оля забралась в салон, Лучик прыгнул следом. Последним сел Эдуард Павлович, захлопнув дверцу, закрывшуюся совершенно бесшумно. Машина мягко и плавно тронулась с места.

31. Другая сторона города.

— Не помню, когда в последний раз сам дверь захлопывал, — признался Эдуард Павлович.

Он небрежно расстегнул пиджак и устроился на мягком сиденье поудобнее.

Оля же тихонечко поставила свой грязный рюкзак на пол и с любопытством осмотрелась вокруг себя. Она впервые была в таком просторном легковом автомобиле. Наверное даже кабина грузовика будет поменьше. Но только там пахло машинным маслом, бензином и по́том, а здесь всё благоухало цветами, и почему-то едва улавливался запах орехов. Пассажирские сиденья были установлены друг против друга, так что они с Эдуардом Павловичем сидели лицом к лицу. Лучик благоразумно держался на полу, благо здесь он мог разместится без всякого труда. От водителя пассажиров отделяла перегородка с небольшим окошком. через него получалось разглядеть зеркало заднего вида, где то и дело мелькали беспокойные глаза Гены. За тёмными стёклами проносился ночной город, кажущийся отсюда пародией на самого себя.

И всё же, здесь было жутковато. Не потому, что от этих людей исходила угроза. Было страшно от того, что можешь что-то задеть, испортить. Это место было словно частью другого, какого-то выхолощенного мира и обычные правила поведения здесь легко могли не работать. Любой предмет здесь представлял собой ценность одним своим существованием. Эдуард Павлович задумчиво взглянул на свои дорогие часы.

— Обычно меня не трогают такие истории, — сказал он и чуть наклонился вперёд. — Такие, знаешь, житейские. Вообще не люблю, когда люди впустую тратят свою жизнь. В любом возрасте. Слоняются, ноют, всё ждут, что кто-то им всё принесёт готовенькое, на блюдечке. Вот, взять, к примеру, Гену.

Оля удивлённо вскинула брови. Бедная девочка вся съёжилась в кресле, не понимая, почему этот странный человек решил с ней заговорить. Меньше всего она была похожа на человека, достойного такой беседы.

— Гена − это тот, кто спас тебя сегодня. Взять хотя бы его. Старается человек. Молодец. За те бабки, что я ему плачу, он должен срываться ко мне по первому щелчку пальцев, — Эдуард Павлович в доказательство звонко щёлкнул пальцами. — В любое время дня и ночи. А вот его предшественники этого не понимали. И где они теперь?

— Где? — невинно спросила Оля.

Эдуард Павлович поглубже сел в мягкое кресло, заменяющее здесь сиденья.

— Не знаю. Но точно не здесь − где можно хорошо заработать.

— Но подождите, — осмелела Оля. — У Гены же наверняка есть семья, друзья. Ему же хочется и с ними побыть.

Глаза в маленьком окошечке чуть сузились. А Эдуард Павлович махнул рукой.

— Все эти семьи, друзья − всё это сопли, слёзы и слюни. Нужно работать. Работать каждый день, каждый час. Только тогда можно добиться успеха. Вот, например, мои родители. Мама и папа. Их уже давно нет в живых. Но это ничего. Они работали, отдавали всех себя бизнесу. И смогли построить внушительную империю и передать её мне.

— Но это значит, что это не вы её построили, а ваши родители? И вы не работали для того, чтобы её построить.

Эдуард Павлович странно на неё посмотрел. Нет, во взгляде не было раздражения или злобы. Что-то другое. И не удивление или прозрение. Он всё ещё пытался поймать ту мысль, что ускользала от него с того момента, как он встретил эту девочку возле своего автомобиля. Та мысль, что убедила его взять девочку с собой вопреки всякому здравому смыслу. Она всё время ускользала и фраза девочки заставила её вновь вспыхнуть яркой вспышкой где-то в глубине сознания.

— Я расширял эту империю, — медленно сказал он. — Поддерживал её. После смерти отца нашлось немало стервятников, жаждущих оторвать себе кусочек. Я смог развивать дело своих родителей, не оглядываясь на глупые сантименты и детские воспоминания.

Говорил Эдуард Павлович почему-то без прошлой уверенности. Но уже спустя мгновение он взял себя в руки и в голос вернулась обычная холодная сталь.

Оля же погрузилась в собственные мысли, заглядевшись на город, мелькающий за окном машины. Она думала о своём друге, Косте. Удалось ли ему сбежать? Как теперь его найти? Так или иначе, сейчас не получится ничего с этим поделать. Сейчас, в компании богача и великана с кулаками, размером с арбузы, ей ничего не угрожает. Но завтра нужно обязательно найти Костю. «Наверное, — подумала Оля, — нужно добраться до вокзала». Костя − умный, он верит в неё и наверняка будет ждать их с Лучиком там.

— Вот ещё пример, — голос Эдуарда Павловича вновь звучал уверенно. — Был у меня один сотрудник. Хороший, большие надежды подавал. Но стоило ему занять пост повыше, получить мало-мальски важное задание, как всё тут же покатилась к чертям собачьим.

Лучик вскинул голову, а бизнесмен продолжал.

— Он, видите ли, не был готов собраться из дома за один час для деловой поездки за границу. На частном самолёте, между прочим!

— А зачем она нужна? — спросила Оля.

Эдуард Павлович осекся и удивлённо посмотрел на неё.

— Кто?

— Ну, вы сказали «за границу», — Оля сделала неопределённые жесты руками. — А для чего она нужна − граница эта?

— Как это − зачем нужна? — растерялся Эдуард Павлович. — Чтобы знать, где заканчивается одна страна и начинается другая.

— Зачем?

— Ну, чтобы… чтобы отличать один народ от другого!

— А зачем их отличать? — не унималась Оля.

— Чтобы… чтобы, — Эдуард Павлович оглянулся на окошечко, ища поддержки у своего водителя.

— Наверное без границ было бы лучше? — спросила Оля. — Не надо было бы переходить её. Не нужно было бы охранять границу. И, получается, что народы тоже было бы не нужны. Был бы один большой народ. Было бы лучше. Все бы тогда жили вместе.

Оля кивнула, в подтверждение собственных слов. Из-за окошечка задумчиво хмыкал Гена. А Эдуард Павлович совсем стих, поглядывая искоса на девочку и думая о чём-то. Вновь в его сознании ослепительно вспыхнула мысль. И вновь ускользнула.

Их автомобиль миновал массивное заграждение и въехал на огромную подземную парковку. Оля и представить не могла, что они бывают такими огромными. Ровными рядами под серым бетонным потолком, ярко освещённые десятками мощных ламп, стояли роскошные блестящие автомобили, как будто только что сошедшие с конвейера. Здесь было светло, как днём. Машина медленно и бесшумно заняла свой жёлтый прямоугольник, недалеко от поблескивающих серебром широких дверей лифта.

Щёлкнула водительская дверь. Уже через мгновение Гена открыл пассажирскую дверцу рядом с Олей, лишь скользнув по девочке взглядом и уставившись затем прямо перед собой, как статуя. Она оглянулась на богача. Эдуард Павлович задумчиво смотрел на неё, силясь что-то вспомнить. Он колебался. Оля поспешно выбралась из машины, прихватив с собой рюкзак и Лучика, невероятно тихого рядом с этими строгими людьми. Эдуард Павлович вышел следом за ними. Весь он был какой-то притихший. Без прежнего лоска. И Оле стало его жалко.

Она оглянулась на Гену, ища поддержки. Великан, довольный за неё, еле заметно ей подмигнул. Да и как он мог не быть довольным? Девочка хотя бы сегодня переночует в тепле, в безопасности. У Гены было очень трудное детство и он не по наслышке знал, что такое ночные городские улицы и насколько они могут быть опасны. Великан чуть наклонился и сказал вполголоса:

— Сейчас я Эдуарда Павловича провожу и вернусь за тобой, хорошо? Отведу тебя в комнату охраны, там покушаешь и поспишь.

— В этом нет необходимости, — сказал Эдуард Павлович. — Девочка переночует в комнате для гостей, наверху.

Второй раз за день босс удивил Гену. Хотя, скорее, его удивила странная девочка, с появлением которой шеф стал так чудить.

— Эдуард Павлович, может не надо? Собака эта с ней...

— Это Лучик, — коротко пояснила Оля.

— ...да. Лучик этот. Да и, гм, у вас там ценного много есть.

Гена покраснел. Ему самому было стыдно от того, что он заочно подозревал ребёнка в краже. Но, как говорилось выше, Гена повидал всякого за время своей бурной юности. Эдуард Павлович так красноречиво на него посмотрел, что у охранник тут же прикусил язык.

— Понял, Эдуард Павлович. Как скажете.

Начальство кивнуло и неспеша направилось к блестящим дверям лифта. Оля хотела было последовать за ним, но Гена-великан остановил её.

— Ты чего это? Не положено в одном лифте с уважаемым человеком ехать. Мы с тобой отдельно поедем, на служебном. В-о-о-н том.

Чудь поодаль и сбоку оказался ещё один лифт. Снаружи он ничем не отличался от первого, только двери были ещё шире. Внутри оказалось весьма просторно, чисто и очень светло. В таких лифтах Оля ещё не бывала. Здесь не играла музыка, как в фильмах, и большого зеркала тоже не оказалось. Но всё равно было очень здорово. Гена небрежно нажал серебристую кнопку. Пол под ногами мягко вздрогнул и лифт стал подниматься. Оля и Лучик выглядели в этом чистом мире чем-то чужеродным.

— Тебе очень повезло, — сказал Гена, глядя на панель с кнопками. — Повезло, что встретила нас. Ночью на улице всякое бывает. Чего они хоть за тобой гнались-то? Те двое чудиков?

Оля в двух словах поведала, что её друг − Костя − продал своё памятное кольцо, чтобы помочь ей, но продавец его обманул, желая вернуть свои деньги обратно. И теперь она не знает, что сталось с её приятелем. Гена хмыкнул.

— Хотел бы я познакомиться с этим Костей, который дружит и гуляет с маленькими девочками по ночам. Он тебя не трогал?

— Костя хороший! — возмутилась Оля.

— Да-да.

Гена отмахнулся и, кажется, не слушал её.

— Короче говоря, тебе повезло. Сегодня переночуешь у нас, а завтра властям тебя передадим. Подыщут тебе детский дом. Ты не переживай: у нас в городе они хорошие. Сам в одном из таких вырос. И ничего! Вон, видишь: нормальным человеком стал! А вот те, кто сбегали те… гм… ну, у них не так всё хорошо сложилось.

У Оли похолодело внутри. Она только сейчас осознала, что так просто отсюда выбраться не получится. У этих людей не было ни одной причины отпускать беспризорную девочку обратно на улицу. Более того: это совсем не сделало бы им чести. Гена уж точно бы на такое не пошёл.

Легонько звякнул звонок, лифт остановился и двери открылись с мягким шелестом. Перед ними предстал широкий, ярко освещённый коридор. Хотя его ширины хватило бы, чтобы считаться и просторным фойе. Пол выложили тёмной глянцевой плиткой, с двумя золотистыми полосами, убегающими вдаль. Стены − тёплого бежевого оттенка, а светильники с белоснежного потолка сыпали ровным жёлтым светом, подражая старинным люстрам.

Чуть впереди и справа угадывалась большая ниша с высокой стойкой, как в отелях. За ней виднелось две массивные двери. Из-за стойки им навстречу вышли двое рослых мужчин в строгих костюмах того же фасона, что и у Гены. Один широко улыбался великану, другой с недоумением смотрел на девочку и с ещё большим − на Лучика. Пёс порядком испачкался за последнее время и теперь действительно больше походил на бродячего.

— Кто это с тобой, Геныч?

Оба мужчины смотрели на странную парочку совершенно беззлобно. Только с безмерным удивлением. Никакой брезгливости или пренебрежения, какие она встречала повсеместно с тех пор, как начала своё путешествие в компании с Костей.

— Приказ начальства, — как можно более небрежно ответил Гена и ещё раз взглянул на Лучика, о чём-то размышляя. — Ладно, пойдёмте уже.

Он пошёл дальше по коридору, Оля и Лучик поспешили за ним. А двое охранников переглянулись и крикнули им вслед:

— Геныч, ты потом хоть расскажи что да как. Интересно же!

Гена ничего не ответил. Он шёл нарочито неспеша, всё время ожидая, что вот-вот позвонит шеф и скажет, что передумал. Что он погорячился, когда сказал привести бродяжку в шикарные апартаменты. Перемены в поведении руководства немного беспокоили Гену. Его всегда беспокоило то, что не входило в планы. Несмотря на то, что Вселенная всё время стремится вернуться к хаосу, всегда есть люди, упорно борющиеся с этим. Безуспешно, как правило.

Лучик звонко цокал когтями по идеально ровной и отполированной плитке. Звук эхом отпрыгивал от пустых стен. Оля вертела головой, но зацепиться взглядом было не за что. Они свернули за угол, в другой коридор и дошли до большой двери из тёмного дерева. Гена вошёл внутрь, просто дёрнув ручку входной двери, чем сильно удивил Олю: никаких замков, огромной связки ключей или позолоченной кнопки дверного замка (а в таких домах кнопки могут быть только позолоченными). «Наверное Эдуард Павлович не закрыл, — подумала она, — знает ведь, что мы следом идём».

Такие комнаты Оля видела только в кино. Даже не комнаты, комнат такого размера не бывает. Это были настоящие залы. Просторную прихожую (назовём её так) от большой комнаты с панорамными окнами, за которыми, далеко внизу, раскинулся ночной город, отделяла причудливая бетонная стойка с небольшими нишами со странными чёрными статуэтками в них. Рядом с окном висел огромный телевизор, наверное больше размером, чем то же окно в обычной квартире. Под ним − искусственный камин, но огонь в нём плясал, как настоящий. Напротив − под стать телевизору, огромный диван, где можно расположиться, наверное, вдесятером точно. Вообще почти всё большое пространство было совершенно не задействовано: какие-то статуэтки, вазы, крошечные столики, на которых невозможно ничего разместить.

— Идём, — коротко и тихо сказал Гена, словно боялся шуметь в этом священном месте.

Он, по краешку, легко ступая, пошёл вдоль стены. Следом за ним − Оля и Лучик. Пёс прижимал уши, ощущая вину за свой неряшливый вид.

По пути им попалось несколько дверей из блистающего полированной поверхностью дерева, каждая — с матовой вставкой из стекла. Гена безошибочно нашёл среди них нужную, открыл её и пропустил вперёд девочку и пса. Сам он остался стоять возле дверного проёма.

Оля ещё никогда не бывала в таких просторных комнатах. Здесь было почти столько же места, сколько в её школьном спортивном зале. И так же пусто. Почти всю стену занимало гигантское окно до самого потолка. Здесь стоял большущий диван, размерами больше похожий на батут из парка аттракционов. Перед ним, на огромном расстоянии, на стене висел внушительный телевизор, диагональ экрана была вполне сопоставима с диагональю уличных рекламных щитов. Между двумя гигантами, на ковре, в ворсе которого ноги утопали по щиколотку, скромно затесался тонюсенький журнальный столик с затейливой бронзовой статуэткой на столешнице. Наверняка очень дорогой. Ещё здесь был совершенно бессмысленный шкаф с квадратными нишами-полками, куда едва ли получится поставить что-нибудь полезное. Рядом с ним стоял небольшой (что весьма странно) комод и матово-чёрный мини-холодильник.

Из этого необычного помещения, которое язык не поворачивался назвать просто комнатой для гостей, вели ещё две двери из ажурного матового стекла: в спальню, почти всё пространство которой занимала кровать с чёрным, как ночь, покрывалом, и не менее просторная ванная комната, сияющая белизной даже через толстое стекло двери.

Оля в нерешительности застыла, пройдя всего пару шагов. У неё мелькнула мысль, что они ошиблись дверью и ей явно не сюда. Позади шевельнулся Гена.

— Располагайся. Сейчас прислуги нет, но до рассвета не так уж много осталось, а утром я кого-нибудь пришлю с завтраком. В холодильнике есть всякие закуски, чур, алкоголь не трогать! Утром проверю, — Гена помолчал. — И постарайся, чтобы твой пёс ничего здесь не сгрыз. Всё, спокойной ночи.

Не дожидаясь ответа, Гена ушёл, мягко прикрыв за собой дверь и неслышно ступая по широкому коридору. Стоило великану уйти, как Оля заметалась по комнате, швырнув рюкзак к дивану. Что делать? Как отсюда выбраться?

В отчаянии, она подскочила к окну и прильнула к нему, несмотря на страх высоты. Внизу, в море ночной темноты, светился редкими огнями город, совершенно безучастный к её положению. Из рюкзака выбрался Тузя, уселся на него и угрюмо осмотрелся вокруг себя.

— Отсюда не сбежишь. Можешь и не пытаться.

— Что же делать?! — воскликнула Оля и вдруг встрепенулась. — А может, тут есть домовой?

Тузя покачал головой.

— Это вряд ли. Какой домовой согласиться жить в таком месте? Посмотри вокруг. Всё вышколенное, вылизанное. Всё холодное, бездушное. Мёртвое. Я уж молчу про тепло и уют! Ты же сама видела этого Эдуарда: кто отважится с таким жить? У него на уме одна эф-ф-фектиновсть, — последнее слово Тузя произнёс с нарочитым отвращением. — А знаешь, что такое жить при таком человеке? Это то же самое, что жить на фабрике среди бездушных, но очень эффективных машин.

— И фее здесь неоткуда взяться, — всхлипнула Оля. — Что же делать?

— Ничего, — пожал плечами Тузя. — Ждать. Ждать и надеяться, что удастся утром разжалобить какую-нибудь служанку, чтобы она выпустила нас отсюда.

Его взгляд чуть смягчился, когда Тузя взглянул на хозяйку, готовую расплакаться.

— Ну не переживай. Ложись-ка лучше спать, отдохни хоть немножко. Ты и так тянешь на себе слишком много, моя дорогая Оля. Я − здесь, Лучик − тоже здесь. Мы вместе, а это уже немало. И не из таких историй выбирались.

Тузя подмигнул ей глазом-пуговицей. Оля прерывисто вздохнула, чуть успокоившись.

— Может, попросить Гену завтра выпустить нас?

Тузя вновь покачал головой.

— Это почти то же самое, что разжалобить самого Эдуарда: так себе затея. Этот Гена… Он слишком дорожит своей работой, так что в случае чего, точно встанет на сторону босса. Бегает за ним, как собачонка. Без обид, — бросил Тузя Лучику, когда тот удивлённо вскинул голову.

Оля так и не решилась войти в огромную спальню. Вообще, здесь не не было желания делать и лишнего шага. Чувствуя себя здесь совершенно чужой (даже не гостьей, а именно чужой), ей хотелось сжаться в стену, закрыть глаза и не видеть всего этого. Поэтому она только разулась и свернулась калачиком на краешке огромного дивана. Лучик улёгся рядом, на полу.

«Наверное, нужно помыть Лучику лапы, — подумала Оля, глядя в серый потолок, — Чтобы он тут всё не испачкал».

Но её охватило странное оцепенение. Как мы и говорили, ей совершенно не хотелось делать здесь ни единого шага. Это место было чужим и мёртвым. Даже более чужим, чем мрачные улицы большого города. Лучик тоже лежал смирно, тихонько вздыхал и бегать по новому для себя месту не собирался.

Наверняка здесь можно было как-то опустить шторы, дабы прикрыть огромные панорамные окна и чтобы рассеянный свет большого города не заполнял собой комнату. Но искать способ добиться этого совершенно не хотелось: велик был шанс что-нибудь ненароком испортить. И думать об этом не хотелось. Если о чём и стоило сейчас подумать, то о Косте. Смог ли он сбежать? В безопасности ли? Конечно, Оля чувствовала вину. Она старательно выстраивала цепочку событий в своей голове, одну из таких, какие уничтожают душу человека: если бы она не пришла к нему, Костя не отправился бы с ней и не попал бы в эту историю. В таких размышлениях люди забывают о самом главном: о свободном выборе других людей и, что в мире не существует правильного или неправильного выбора. Есть только сделанный выбор и больше ничего.

Но сейчас все эти вопросы неважны. Не будет иметь никакого значения, дождётся ли Костя её на вокзале или нет, если она не сможет выбраться из золотой клетки.

Комнату заливал неровный серый с желтоватым свет с улицы. Над ней по-прежнему был высоченный потолок. Она не столько уснула, сколько провалилась в беспокойный сон, сваленная усталостью и безмерным беспокойством.

Едва забрезжил рассвет, как огромные окна услужливо пустили в помещение холодный свет раннего утра. От него хотелось ёжиться и кутаться в одеяло, хоть вокруг было тепло и сухо. Оля мгновенно проснулась, голова оставалось тяжёлой, глаза после беспокойного сна стали сухими, а мысли разбегались, упрямо не желая собираться в единую картинку сознания. Она села на диван, всё ещё находясь на границе сна, и устало огляделась вокруг себя. Никакого чуда не произошло: она всё ещё в комнате для гостей.

В этом доме (квартирой назвать жильё таких масштабов ну никак не получалось) определённо не спали, несмотря на ранний час. Где-то за стеной ходили несколько человек, переговариваясь вполголоса.

Сначала Оля даже испугалась: может, это грабители прокрались? Но затем вспомнила, какие богатыри здесь сидят в качестве охранников и успокоилась. В вопросах безопасности здесь наверняка даже спокойнее, чем в полиции. Что сейчас было совсем не на руку девочке.

В комнату вошла женщина в чёрно-белой одежде и белоснежном фартуке. Она находилась в том пограничном возрасте, когда её уже нельзя называться девушкой, но ещё рано приписывать к умудрённым жизнью женщинам. Оля поспешно вскочила на ноги. Служанка лишь мельком взглянула на девочку, скорчив недовольную гримасу, неприятно исказившую её лицо. Затем прошла вглубь комнаты, без причины дёргая свой фартук.

— Надо же додуматься, — ворчала она себе под нос. — Пустить в дом уличную собаку. Тут уже насквозь всё провоняло! А ковёр? Ковёр! Теперь его только на выброс. Девчонка ещё эта.

Она покосилась на оторопевшую Олю и продолжила ходить по комнате, бессмысленно передвигая статуэтки на столах.

— Гляньте только на неё, — сообщила служанка в пространство. — Хоть бы умылась! Тут точно все с ума посходили, раз на ночёвку теперь бомжей пускают. Ночлежка им тут, что ли?

Оля так и застыла, как стояла, возле дивана, не зная, как реагировать на странный монолог. С первой секунды стало ясно, что договориться со служанкой не получится. В душе теплилась робкая надежда, что вот, прямо сейчас, появится добрый великан Гена и спасёт её. Так же, как спас её вчера на улице. Но гигант всё не появлялся. То ли забыл о девочке, то ли его бесконечная смена наконец-то подошла к концу. Если смены в этом месте заканчиваются хоть когда-нибудь.

Тогда Оля стала мечтать о том, что служанка разойдётся настолько, что просто выгонит грязную девчонку на улицу и она наконец-то сможет продолжить свой путь на восток.

— Вот подожди, — продолжала ворчать служанка, не глядя на девочку. — Вот появится Эдуард Павлович, вот тогда узнаешь. Он не любит, когда тратят время впустую. А ещё больше не любит, когда кто-то впустую тратит его время.

— Кто тратит впустую моё время?

Оля вздрогнула и посмотрела на дверь. В дверном проёме, поджав губы и прищурившись, стоял Эдуард Павлович. Он облокотился на дверной косяк, засунув руки в карманы шикарных брюк.

Служанка мгновенно преобразилась. Рот расплылся в заискивающей улыбке, она чуть склонила голову, даже чуть поклонилась в знак покорности и смиренно сцепила руки на переднике. Выглядеть служанка стала гораздо лучше, перестав ворчать и хмуриться. Помолодела лет на десять, не меньше. Голосочек стал нежным, высоким, приторно-сладким настолько, что становилось противно.

— Простите, простите, Эдуард Павлович. Просто тут теперь, после этих... — служанка вновь покосилась на девочку. — Теперь тут ремонт надо будет делать. Где ж это видано? Бродяг чтоб…

Тирада не производила на Эдуарда Павловича никакого впечатления. Он лишь холодно смотрел на неё.

— Вы теперь и в ремонтах разбираетесь? Лучше скажите, почему не выполнено распоряжение о завтраке для моих гостей?

Служанка ахнула и прыснула прочь из комнаты, на ходу бормоча извинения. Эдуард Павлович посторонился и она проскочила прочь, вся красная, как рак. Все в этом доме знали, что у начальства здесь суровый нрав: могли выгнать и за гораздо меньший проступок.

Он с облегчением вздохнул, как будто теперь ему стало легче дышать и прошёлся по комнате с задумчивым видом. Оля так и стояла на месте и, не дыша, не зная, что думать, следила за его размеренными шагами. Она не знала, что и думать: девочка была полностью согласна со своим плюшевым компаньоном, что Эдуард Павлович − холодный, расчётливый человек, от которого не стоит ждать жалости или сострадания. Но при этом он не сказал девочке ни единого дурного слова, приютил её, а теперь ещё и защищал.

Эдуард Павлович остановился, резко повернулся к ней и усмехнулся, заглянув в глаза.

— Удивлена? — он даже чуть улыбнулся. — Думала, я начну орать из-за дивана или ковра? Топать ногами начну? Думала-думала, я же по глазам вижу. Все такого ждали. На меня это было бы очень похоже.

Он опустился на небольшой пуф и элегантно закинул ногу на ногу, сцепив руки на колене в замок. Его взгляд остановился на Лучике.

— Я всё никак не мог вспомнить, кого мне напоминает твой Лучик. Всю ночь не мог уснуть. Мысль засела в голове, как заноза. Острая, глубокая, никак от неё не избавиться. И вот, под утро, наконец вспомнил.

Эдуард Павлович помолчал.

— В детстве я мечтал о собаке. Вот о такой примерно, наверное. Чтобы большая, пушистая. Чтобы можно было зарываться ладонями в её мягкую шерсть. Но конечно же мне не разрешали её завести. Многие семьи не заводят питомцев, потому что на это нет денег, но у меня был иной случай. Родители не разрешали мне собаку, потому что боялись возможной аллергии, а за ней − астмы.

Я рос, можно сказать, в тепличных условиях. Няньки, лучшие учителя, спорт по расписанию, еда − тоже по расписанию. Диета. Мерзкие, безвкусные рисовые хлебцы. Я до сих пор их помню. Как бумагу жуёшь… Меня готовили в преемники руководителя финансовой империи. О собаке не могло быть и речи. Как и о других радостях обычной жизни.

И у меня была плюшевая игрушка − щенок. Мне разрешались игрушки, но эту я на всякий случай прятал, словно её могли у меня конфисковать. Детей иногда трудно понять, — усмехнулся олигарх.

Эдуард Павлович вновь взглянул на Лучика.

— И мой плюшевый друг был очень похож на этого пса. Я это точно помню. Часами играл с ней и представлял, что это живая собака. Дрессировал её. Расчёсывал, уговаривая не вертеться.

Оля переминалась с ноги на ногу, не зная, что на это можно ответить. Лучик во все глаза рассматривал мужчину, как будто понимал каждое слово. А Эдуард Павлович, похоже, потерял интерес к своим гостям. Его взгляд был устремлён куда-то далеко, сквозь стены, время и пространство. Он смотрел в давно ушедшие годы.

— Родители видели во мне лишь продолжателя их бизнес-империи, — продолжал Эдуард Павлович. — Готовили меня, как скот откармливают на убой. Я мог не видеть их месяцами из-за поездок родителей. А если и не было поездок, я тоже их не видел, хоть и разделяло нас всего несколько комнат. Они не считали нужным часто видеться со мной. Им было достаточно справляться о моём воспитании у гувернанток и учителей.

Что-то странное мелькнуло в глазах этого богатого человека. Всего на мгновение. Скорбь? Боль?

— Сначала не стало матери. Чуть больше, чем через год не стало и отца. Я не расстроился. Как будто бы для меня ничего не изменилось. Просто теперь я не смог бы их увидеть даже в какой-то далёкой перспективе, вот и всё.

Бесшумно открылась дверь и две служанки проскользнули в комнату неслышными тенями. У обеих в руках были широкие серебристые подносы, уставленные блюдами. Двигаясь всё так же бесшумно, они пододвинули к Оле небольшой столик и уставили его едой. Вроде бы, здесь не было ничего особенного, но выглядело всё очень изысканно, словно из ресторана. Имели место быть оладьи, блины, панкейки, всё обильно полито сиропами. Отдельно, в хрустальные вазочки, разложили варенье и сметану. Здесь были аккуратные бутерброды с рыбой, зеленью, помидорами и бог знает с чем ещё. Посередине стола возвышалось большое блюдо с целой горой фруктов. В три одинаковых стакана налили три разных сока. Освободив подносы, служанки удалились, не смея ни на кого поднять глаз.

А Эдуард Павлович даже не заметил их появления и продолжал свою исповедь, обращаясь, само собой, не к Оле и уж тем более не к Лучику.

— И потом, после их смерти, когда я стал чуть старше, то стал ненавидеть своих родителей. Ненавидеть за расчётливость, за эту холодность… За то, что украли у меня детство. Даже не украли его, а попросту не дали. Ну и само собой, я не мог вырасти другим. Я стал таким же, как они.

Оля тихонько кушала, подсознательно понимая, что такие разговоры прерывать не принято. Лучика она кормила оладьями, тот глотал их целиком, шумно стуча захлопывающейся челюстью.

— Но вчера, — Эдуард Павлович вновь помолчал, собираясь с мыслями. — Вчера, когда я пытался вспомнить, кого мне напоминает твоя собака, я вспомнил кое-что ещё. Что-то, как оказалось, всегда лежавшее в моей памяти. Но ненависть давно раздавило это «что-то», похоронило его под безразличием и тьмой. Я вспомнил мамины глаза. Добрые, полные любви ко мне. Теперь я вспоминаю, что в те редкие встречи, она всегда говорила, что хочет проводить со мной больше времени. Что вот ещё чуть-чуть, ещё годик и империя станет нерушима и она наконец-то сможет уделять всё время своему маленькому Эдику. В этих добрых глазах было так много любви! Так много скорби! Как я мог забыть об этом?! И с каждым годом она всё больше извинялась, в глазах было всё больше боли, а времени оставалось всё меньше.

Теперь я вспоминаю и отца. Не того большого босса, каким его видели все остальные. А таким, каким видел его только я. Поздно вечером, когда отец возвращался домой, он тихонько прокрадывался ко мне в комнату и садился возле моей кровати. Я уверен, отец надеялся, что я случайно проснусь и он сможет поговорить со мной, обнять меня, узнать, как прошёл мой день. Узнать не у гувернантки, а услышать радостный детский лепет. И я ведь в самом деле не спал. Не знаю, зачем притворялся спящим. И сейчас не могу этого объяснить. Я лежал, отвернувшись от него и старался дышать ровно. Я чувствовал, как он сидит и смотрит на меня.

А потом он уходил, не дождавшись меня. Отец уходил в свой кабинет, а я прокрадывался за ним и подглядывал в приоткрытую дверь. Он не мог общаться ни со своим сыном, ни с женой в столь поздний час, а потому садился в кресло, брал в руки снимок, с которого ему улыбались мы с мамой и улыбался в ответ. Он улыбался. Больше нигде и никогда я не видел, чтобы отец улыбался так искренне. Он пожертвовал всем, всей своей жизнью, чтобы его семья была обеспечена. Убил в себе все чувства. Но не смог убить их до конца.

Смотря на их бесконечную работу, на их холодность, я стал таким же. Эффективным, расчётливым, только банковский счёт на уме. Но ведь хотели они совсем другого! Родители хотели для меня лишь свободы. Как и все хорошие родители. Только свободы. И чтобы я не испытывал того, что испытывали они.

Оля с удовольствием кушала крупную клубнику, брызгающую соком. Вновь открылась дверь и в комнату прошмыгнула ещё одна служанка с подносом. Она поставила перед оторопевшим Лучиком две металлические миски: одну − с кормом, другую − с чистой водой. И где только нашли так быстро собачьи миски? Едва ли в этом доме есть какие-нибудь питомцы. Лучик лишь похлебал воды, вдоволь наевшись оладьями. Почти такими же вкусными, как и оладьи бабушки маленькой хозяйки, которыми она его втайне кормила дома.

Эдуард Павлович не притронулся к еде. Он наконец обратил внимание на своих гостей.

— Так куда ты направляешься? Ведь ты не обычная бродяжка?

Оля проглотила очередную ягоду и посмотрела на него. Правда. Вот что сейчас ей поможет. Если не поможет правда, то и дальнейшее путешествие бессмысленно. И Оля рассказала этому грустному человеку свою историю. О маме, о добром волшебнике и о путешествии. Эдуард Павлович слушал внимательно, не меняясь в лице и не отводя взгляд.

Тем временем, солнце наконец выбралось из-за тёмных зданий, прогоняя утреннюю серость. Комната стала яркой, словно вбирая в себя тепло и энергию нового дня. Из города внизу пропала ночная сырость, жар вдохнул в него жизнь, освещая парки, улицы, машины и прохожих, спешащих в новый день, полный забот или же, наоборот, полный безмятежной неги безделья. Время шло и их затянувшийся завтрак рисковал вскоре перейти в обед, а то и в полдник.

Эдуард Павлович покачал головой, когда девочка закончила свой рассказ на том, как врезалась в его охранника Гену на перекрёстке.

— Ещё вчера вечером я бы не поверил тебе. Но теперь… после сегодняшней ночи, я уже ничему не удивляюсь. Может, ты и сама волшебница. Иначе мне трудно объяснить, почему ты встречала на своём пути столь разных людей и в такие нужные моменты.

Эдуард Павлович встал и поправил полы пиджака.

— Что ж, да будет так. Сейчас я распоряжусь, чтобы девушки помогли тебе привести себя в порядок, а затем ты скажешь, куда именно тебе нужно попасть. Обещаю доставить тебя в любую точку планеты.

Клубника застыла у рта Оли.

— Понимаете, — смутилась она. — Я не знаю, куда именно мне нужно попасть. Я только знаю, в какую сторону мне нужно двигаться. Я только чувствую, куда мне нужно двигаться.

Эдуард Павлович наконец растерялся.

— Двенадцатилетняя девочка путешествует одна, да ещё и не знает, куда именно? — он покачал головой. — Основывается на своих чувствах? Да уж. Это как минимум безответственно − так себя вести. А с моей стороны будет безответственно поддержать такое поведение. Несмотря на все чудеса.

Глаза Оли округлились от ужаса. Только сейчас она поняла, к чему клонит её покровитель.

— Пожалуйста, — взмолилась она. — Мне нельзя обратно! Я же вам говорила! Времени осталось мало, а волшебника я всё ещё не нашла! Мне не нужно многого. Просто отвезите меня на вокзал. Я найду там дядю Костю, он посадит меня на поезд и всё будет хорошо! Больше мне ничего не нужно. Пожалуйста…

Последнее слова Оля еле слышно прошептала, но, как показалось Эдуарду Павловичу, оно прозвучало оглушительным грохотом в пустоте комнаты.

Эдуард Павлович ничего не ответил. Он подошёл к окну и, заложив руки за спину, созерцал лежащий внизу город. И молчал. Его фигура перед глазами Оли стала расплываться, мир вокруг потерял чёткость, по щекам потекли горячие слёзы.

— С другой стороны, — сказал Эдуард Павлович, не отрывая взгляда от смога большого города, медленно застилающего улицы, прогоняя утреннюю свежесть. — Кто я такой, чтобы препятствовать чужим мечтам? Вполне может быть, что это единственное моё осмысленное действие за многие годы.

У Оли перехватило дыхание, а губы тронула неуверенная улыбка. Рука привычно нашла загривок Лучика и потрепала его. Пёс блаженно закрыл глаза, довольный и лаской, и настроением хозяйки. Конечно, ему здесь понравилось, но он чувствовал, что хозяйке здесь неуютно. А значит, и ему тоже.

— Как ты могла догадаться, — Эдуард Павлович повернулся к ней. — Я готов помочь тебе. В том немногом, о чём ты просишь. Но у меня есть ряд условий. Не беспокойся, тебе нетрудно будет их выполнить. Во-первых, тебя и твоего пса как следует вымоют и переоденут. Затем тебя осмотрит врач. И если твоё путешествие никак не сказалось на твоём здоровье, обещаю, мои люди отвезут тебя на вокзал и посадят в поезд. Последнее условие: если мы не найдём там твоего этого Костю, тебе купят билет за мой счёт. На любое расстояние, какое только потребуется. Условия вас устраивают, юная леди?

Оля неуверенно кивнула, затем испуганно вскинула на него глаза.

— А Костя? Вы поможете Косте, если мы его найдём и ему надо будет помочь?

Эдуард Павлович усмехнулся.

— Не думаю, что он согласится принять помощь. Такие люди обычно не любят, когда их жалеют. И что-то мне подсказывает, что жизнь Константина, как ни странно, ему полностью устраивает, поверь мне. Но помощь свою я предложу, если ты об этом.

Через каких-то десять минут всё было готово к утреннему туалету. Оля наотрез отказалась расставаться с Лучиком на время водных процедур, чем вызвала сильное неудовольствие четырёх молодых служанок, пришедших в комнату со всем необходимым. Но спорить с девочкой, а следовательно и с хозяином, проявившем к ней столь странную и неожиданную симпатию, никто не посмел.

Их обоих проводили в ванную комнату. По пути, Оля с беспокойством озиралась вокруг себя, ища глазами ту служанку, что ворчала на неё поутру. У неё были серьёзные опасения, что бедную женщину могут запросто уволить за грубость, а ведь она наверняка сделала это не нарочно. Действительно расстроилась из-за испорченной мебели, вот и вспылила. Своими размышлениями Оля поделилась с Эдуардом Павловичем. Тот звонко рассмеялся.

— Так переживать за человека, нахамившего тебе! Будь ты на тридцать лет старше, я бы прямо сейчас позвал тебя замуж! Не переживай, с ней всё будет в порядке. Её не уволят, обещаю.

В просторной ванной комнате было всё, что только могло быть связано с купанием и всем к нему прилегающим: в белоснежном, ярко освещённом помещении нашлось место огромной ванне, душевой кабинке, размерами больше напоминающей ванную комнату в обычном жилом доме, джакузи, размером с бассейн в городской бане, где Оля побывала совсем недавно. Служанки не отставали ни на шаг.

Лучику отвели место в душевой кабинке, а Оле набрали ванну, взбив пышную пену, благоухающую цитрусами.

Это были одни из самых классных водных процедур в их жизни! Происходящее больше напоминало аквапарк, а не заурядное «помыться». Лучик смешно фыркал, отряхивался и вода, вперемешку с пеной летела во все стороны. Оля, быстро поняв, что здесь никто не будет ругаться за пролитую на пол воду или пену на стенах, с удовольствием плескалась и резвилась в ванне. Комната наполнилась такими непривычными детским смехом и бодрым лаем, что даже суровые служанки стали невольно улыбаться и переглядываться. Словно впервые за долгие годы это место хотя бы на миг перестал быть офисом со спальней, а стало настоящим домом, с теплом, уютом и улыбками. Служанки наконец перестали ожидать строгого окрика хозяина, готового обрушиться на них каждую минуту и заметно расслабились: тоже звонко смеялись и даже позволяли себе брызгаться на Олю и Лучика в ответ водой. Эдуард Павлович, сидя в соседней комнате, смотрел в окно, прислушивался к смеху и улыбался. Не только из-за смеха, но и из-за собственных мыслей, уносящих его в далёкое прошлое. Туда, где всегда сияет солнце, где всегда ярко и легко. И где вы точно знаете, что всё обязательно будет хорошо.

Когда они, влажные и довольные, с мокрыми волосами, вернулись в комнату, их ожидали двое мужчин в белых халатах. Оба смотрели учтиво и ласково. Один − высокий, чуть сутулившийся, с седой головой и шершавыми большими ладонями. Другой моложе, с аккуратной чёрной бородкой и живыми тёмными глазами. Где-то в их глубине затаился смех. Так бывает, когда человек много смеётся и улыбается. Тот, что постарше, пришёл к Оле. Это был лучший педиатр города. Который помоложе оказался лучшим ветеринаром в округе: его пригласили осмотреть Лучика.

Поначалу Оля испугалась. Хотя скорее не испугалась, а разволновалась, увидев людей в белых халатах. Такое волнение присуще не только детям, но и многим взрослым. Как будто они идут на экзамен, посещая поликлинику и если с их здоровьем что-то будет не так, то, прежде всего, это обстоятельство плохо тем, что тем самым они расстроят врача. А собственное самочувствие здесь как будто бы и не особо важно.

Но доктор оказался таким добрым, таким улыбчивым, что Оля сразу расслабилась. Вопросы педиатра в основном касались привычек Оли: сколько она спит, как часто моется и что кушает. Затем он осмотрел девочку и удовлетворённо кивнул. Несмотря на невероятные приключения и далеко не самые лучшие условия, девочка была абсолютно здорова. Хотя и были некоторые признаки лёгкого утомления. Ветеринар тоже остался доволен состоянием Лучика: у четвероногого лучшего друга всё замечательно.

Эдуард Павлович по-прежнему тихо сидел в кресле, ожидая завершения осмотров. Где-то в глубине души он надеялся, что врачи мрачно покачают головами и скажут, что девочку нужно срочно госпитализировать, а затем отправить домой. И таким образом она не будет подвержена опасностям, которые все и предугадать-то невозможно! Но это только в глубине души. А бо́льшая её часть искренне надеялась, что с маленькой отважной путешественницей всё в порядке, что все те невероятные, чудесные события, приведшие её сюда, будут оберегать её и впредь. Получилось бы, что он своими глазами имел честь видеть частичку чуда, способную озарить самую мрачную душу, когда, казалось бы, из неё безвозвратно ушёл любой свет.

После слов благодарности, когда врачи наконец ушли, с удивлением оборачиваясь на людей, выдернувших их с работы ради пустякового осмотра совершенно здоровых девочки и пса, Эдуард Павлович встал из кресла и пристально посмотрел на Олю.

— Не передумала? Сейчас лучшая возможность вернуться домой, если ты хочешь. Тебя туда доставят так быстро, как это вообще возможно.

Ни раздумывая ни секунды, Оля замотала головой.

— Нет, я не могу домой. Мне надо спасти маму.

— Ну что ж, — вздохнул Эдуард Павлович. — Так, значит, тому и быть. Тогда поговорим о припасах.

Он звонко щёлкнул пальцами и в комнату вошли двое рослых мужчин в строгих костюмах. Под плотной тканью отчётливо перекатывались могучие мускулы. Один из них нёс небольшой, неприметный и совершенно новый рюкзак.

Оля наотрез отказалась расставаться со своим старым, потёртым, но ставшим уже совсем родным рюкзаком. Двое громил с сомнением смотрели на этот рюкзачок, который ещё через пару недель путешествия будет готов разойтись по швам. Но спорить не стали. Оба были бывшими военными и очень трепетно относились к вещам, ставшими талисманами. Поэтому понимающе кивнули, когда при перебирании припасов девочки заметили среди вещей старую плюшевую игрушку.

По совету педиатра, девочке в рюкзак положили пару детских витаминных комплексов. Старые консервы, подаренные ещё дедушкой Пашей, отчасти оставили, отчасти − заменили высокоэффективными энергетическими батончиками и витаминными напитками. В рюкзак сложили пару комплектов одежды, спасательное термоодеяло. Снаружи на рюкзак прикрепили невероятно тонкий, но, по уверениям взрослых, очень тёплый спальный мешок.

Оля не согласилась взять с собой навигатор или планшет, чем вызвала недоумение охранников. Оба вопросительно посмотрели на Эдуарда Павловича. Тот едва заметно кивнул. Единственное на что она согласилась − это аварийный маяк. Небольшое ярко-жёлтое устройство с большой красной кнопкой. Как объяснили Оле, если нажать кнопку, сигнал через спутник поступит дежурному оператору, а тот оповестит ближайшие экстренные службы. Оба охранника божились, что пока кнопка не нажата, отследить жёлтое устройство не получится. Оля поверила. Она в принципе доверяла людям, что, кстати, не всегда было хорошо. И ещё, памятуя как именно девочка встретилась им, ей положили в рюкзак газовый баллончик, объяснив как им пользоваться и ручную сигнализацию в виде брелока: стоило нажать кнопку, как раздавался пронзительный и весьма неприятный звук. Убедившись, что Оля всё запомнила, оба богатыря, довольные собой, удалились.

Затем, настал черёд последнего условия Эдуарда Павловича: обед. Девочка с аппетитом покушала, втайне сожалея, что вновь надолго расстанется с вкусной домашней пищей. Но настроена она была оптимистично: Оля чувствовала, что стоит ей сесть в поезд, и всё станет хорошо. Хоть и не могла объяснить, почему.

Эдуард Павлович наблюдал, как девочка, уже стоя возле входной двери, достала из своего потёртого рюкзака маленький кувшинчик, открыла его и поводила вокруг себя. И его тоже попросила заглянуть во тьму внутри сосуда.

— Настал момент проститься, — просто сказал он. — Внизу тебя будут ждать мои люди, они отвезут вас на вокзал и сделают всё, чтобы тебя пустили в поезд, на который ты укажешь.

Оля неуверенно улыбнулась.

— Спасибо, дядя Эдуард.

Эдуард Павлович дёрнул губами, словно собирался улыбнуться.

— Нет, это тебе спасибо. Я наконец-то понял, что ты и сама кое-что несёшь своим путешествием. Ты даришь надежду. Так что это я должен благодарить тебя. И, может статься, не только я один. Прощай.

Она обняла его. Он так и остался стоять, не говоря больше ни слова. Оля хотела сказать что-то ещё на прощание, чувствовала, что так нужно, но ничего не шло в голову. С этой мыслью она и покинула дворец. И только спустя несколько мгновений, когда ехала в лифте, поняла, что хотела сказать. Стоило пожелать этому грустному человеку счастья. Ведь он, получается, никогда его не испытывал. Даже в детстве, когда, как кажется, оно есть у всех.

Внизу, на парковке, их встретил старый знакомый − Гена. Великан очень обрадовался, увидев девочку и её верного пса. Личный охранник шефа до последнего думал, что коллеги его разыгрывают: ну не мог он поверить, что босс не просто не выгнал бродяжку, но и согласился ей помочь. Подробностей истории девочки Гена не знал, но ему было и не особо интересно: жива, здорова и отправляется куда-то на поезде, явно к родственникам. А большего ему знать и понимать было совершенно без надобности.

Гена посадил их на заднее сиденье машины охраны, сам сел за руль и они отправились в путь − на вокзал. Автомобиль выехал на залитую солнцем улицу. Город вокруг дышал жизнью, задыхался в собственной спешке и выхлопных газах. На редких островках парков и скверов ютились крошечные детские площадки, сплошь облепленные детьми. По тротуарам, понурив голову, брели пешеходы, а по улицам неслись раскалённые на солнце автомобили.

По пути, бросая фразы через плечо, Гена торопливо рассказывал, что его ребята с ног сбились, разыскивая на вокзалах города некоего Костю. И нескольких найти удалось, но ни один из них, с их же слов, не путешествовал с маленькой девочкой. Так что её друга найти не удалось. В конце концов, с его образом жизни и его сомнительными друзьями, всякое может случиться. В глазах девочки заблестели слёзы, губы задрожали, и Гена тут же спохватился:

— Ты не переживай! Я его найду обязательно. Знаю же, что ты спешишь, так бы ты и сама его нашла. Я обещаю тебе… нет, я клянусь тебе, что найду его! Начну с того, что из под земли достану тех двоих, что гнались за тобой. А уж их я смогу разговорить, где искать Костю. Уж можешь мне поверить.

Он подмигнул ей, глядя через зеркало заднего вида. Оля сидела, счастливая, с мокрыми дорожками слёз на щеках и проглатывая последние рыдания. Уверенный тон великана смог успокоить её. Уж если с кем Костя и будет в безопасности, то с Геной. Так что не стоит переживать. А ей действительно нужно спешить.

Гена ещё раз взглянул на девочку, чуть прищурив взгляд.

— У тебя очень взрослые глаза. Не должно быть у маленькой девочки таких серьёзных глаз.

Машина въехала на огромную парковку железнодорожного вокзала и остановилась. Гена, привычно и проворно, выскочил из-за руля и открыл девочке заднюю дверь. Выбираясь с Лучиком наружу, Оля поймала несколько удивлённых взглядов: обычно из таких автомобилей выходят степенные мужчины или длинноногие красавицы, но никак не двенадцатилетние девочки с ретриверами. Впрочем, в большом городе, а уж тем более − на вокзале, случается всякое.

Вокзал. Средоточие всех возможных характеров, занятий и пороков, вперемешку с добродетелью. Здесь на мгновение сталкивались и расходились вновь нищета и богатство, грубость и вежливость, отзывчивость и безразличие, смех и слёзы, свет и тьма. Здесь сталкивались судьбы, иногда цепляясь друг за друга, но чаще просто расходились в стороны, чтобы никогда больше не встретиться и забыться через мгновение или же наоборот: чтобы перебирать в памяти недолгие минуты на протяжении долгих лет.

Для Оли вокзал по-прежнему походил на большой, несколько хаотичный, муравейник. Кругом спешили люди, не замечая друг друга, а если и замечали, то исключительно для того, чтобы накричать. Было шумно, пыльно, грязно и зачастую неприятно пахло. Среди красивых людей в ярких одеждах мелькали рваные лохмотья бездомных. Как будто все краски мира собрались в одном месте.

Сначала девочка жалась к Лучику, каждую секунду вжимая голову в плечи, ожидая, что сейчас их затопчат или толкнут. Но впереди них уверенно шагал великан Гена, рассекая людскую толпу, как крейсер рассекает водную гладь. За его широкой спиной совершенно не страшно и было даже немножко жаль, что он не может поехать с ними. Гена повернулся и протянул ей билет и маленький конвертик. Владелец билета мог ехать аж до Владивостока.

— Вот возьми. Поезд идёт на восток, мне сказано, что тебе нужно на восток. В конверте деньги. Немного. Это я настоял, чтобы было немного. Опасно путешествовать с большими суммами. Эдуард Павлович упрямился, но я настоял. Эту денюжку тоже лучше спрячь. На каждых твоих трусишках девчонки нашили кармашки. Лучше денюжку там храни.

Гена говорил, а Оля беспрестанно вертела головой, надеясь разглядеть в толпе Костю. Сердце верит в чудеса. Очень было бы здорово, если вот прямо сейчас, в последний момент, он выскочит из-за угла и улыбнётся ей. Но нет, его нигде не было видно. Великан заметил её беспокойство.

— Не переживай. Я его обязательно найду, обещаю. И не таких находил.

Оля только вздохнула, ничего не ответив.

Проводник возле вагона лишь скользнул взглядом по костюму Гены. Его уже предупредили. Гена проводил своих подопечных в пустое купе. Великан искоса следил за девочкой. Та поставила рюкзак на пол и деловито осмотрелась вокруг себя. Гена лишь покачал головой.

— Ты прямо как в своей тарелке здесь. Купе полностью выкуплено, к тебе никого не подсадят. Вопросов лишних насчёт того, почему ты одна едешь или почему тут с тобой собака, тоже не возникнет. Всё уплачено, как говорится. Но, если ты правда поедешь до Владивостока… Чем дальше отсюда, тем больше шансов, что начнут задавать вопросы.

— Не переживай, дядя Гена. Я выйду из поезда раньше.

Великан не выдержал и расхохотался. Затем сел перед на корточки.

— Никогда я не встречал никого храбрее вас двоих. Даже на войне не встречал. Удачи вам, смельчаки. Надеюсь, у вас всё получится. И, пожалуйста, не забывай об аварийном маячке, ладно?

Он обнял сначала Олю, а потом и Лучика, замершего от счастья. Затем Гена встал, боком протиснулся в двери и вышел из поезда.

Вскоре пол под ногами качнулся и поезд стал медленно набирать ход. Только сейчас Оля спохватилась и поняла, что так и не назвала своего имени ни Гене, ни Эдуарду Павловичу. Почему-то сейчас это казалось очень важным. Она бросилась к окну, на этот раз в надежде увидеть там уже Гену. Но его огромная фигура не попадалась на глаза в толпе. Разочарование мелькнуло в душе, когда что-то снаружи поезда всё же привлекло её внимание. На тёмных деревянных ящиках, средь бела дня, сидел городовой Фёдор. Его маленькая фигурка почти сливалась с тёмным деревом. Фёдор утирал глаза гигантским, для его роста, носовым платком и махал девочке маленькой ручкой. Оля и Лучик покидали его владения, больше он не сможет им помогать. Городовой сделал для них всё, что мог.

32. Всё включено.

Поезд плавно набрал скорость, колёса застучали мерно и ровно, отсчитывая расстояние. Оля устало села и уставилась в окно, хотя устать ей, вроде бы, сегодня было негде. Но внутри росла какая-то пустота, апатия. Ни о чём не хотелось думать. Даже тревожные мысли, которые обычно никак не получалось заглушить, сейчас не трогали. Тревога за Костю, беспокойство о маме, о близких, тоска по дяде Ване и много каких ещё, совсем недетских, мыслей, растворялись в мерном стуке колёс. А поезд уносил её вперёд, в неизвестность, оставляя позади абсолютно всё: и хорошее, и плохое.

Она просто сидела, смотрела на проносящиеся деревья и трепала Лучика по загривку. Верный друг, чувствуя настроение хозяйки, лишь понурил голову, не смея обращать на себя внимания. Из рюкзака выбрался Тузя и, вопреки привычке, слез с него и забрался на столик под окном. Он тоже взглянул на уносящийся назад пейзаж. Чувствуя настроение девочки, Тузя обошёлся без своих колкостей. Они просто смотрели в окно.

— Красиво, — наконец сказал Тузя, не отрывая взгляда от пейзажа.

Оля кивнула.

— Знаешь, — Тузя отвернулся от окна и уселся на стол. — А может этот Эдуард Павлович в чём-то прав? Может, ты правда обладаешь некоторыми способностями?

Оля с сомнением посмотрела на него.

— Нет, ну правда, — оживился Тузя. — Ты видишь фей и домовых, а это дано не каждому. И тебе вполне могли передаться некоторые из их, гм, способностей.

— Каких ещё способностей? — удивилась Оля.

Тузя зашевелился, довольный тем, что смог разговорить девочку.

— Ну, например способность встречать нужных людей. Выбирать правильный путь. Кто знает? Я ж сам не домовой. И уж точно не фея, — Тузя пожал плюшевыми плечами. — И может статься, что нужных − вовсе не тебе, а совсем наоборот: это ты нужна им.

Щёлкнула ручка, зашуршала отодвигаемая в сторону дверь и в купе вошла, так же бочком, как совсем недавно выходил Гена, дородная дама в форме проводницы. Оля испуганно взглянула на Тузю. Плюшевый медведь недвижимо валялся на столешнице, ничем не отличаясь от обычной игрушки. Вошедшая дама была чуть старше средних лет, с большим мягким лицом, маленькими яркими глазами и тускло-рыжими волосами, выбивающимся из-под форменной пилотки. Женщина скользнула равнодушным взглядом по Лучику, на Оле глаза задержались не на многим дольше. Затем она посмотрела в окно и произнесла в пространство:

— Это про тебя, значит, говорили, что ты одна едешь, — полуутвердительно сказала она.

Голос её оказался бесцветным. Но нельзя сказать, что говорила она с неприязнью. Скорее с безмерной усталостью, безучастием. Фраза прозвучала монотонно, совершенно заученно.

Без всякого интереса, проводница проверила билет девочки, для проформы.

— Скоро принесу бельё, — буркнула она себе под нос.

Уже повернувшись уходить, проводница, поколебавшись, всё же вновь взглянула на девочку.

— Меня Зинаида зовут, — сказала она мягче. — Лучше просто Зина. Ну или тётя Зина, если стесняешься. Обычно я в дела пассажиров не лезу. Не спрашиваю, куда и зачем едут. Даже тех, кого привозят на вокзал в бронированных джипах бритоголовые мордовороты. Даже, так: особенно в дела таких пассажиров я и не лезу.

Зина помолчала.

— Но ты всё же маленькая девочка. Поэтому, если тебе что-то понадобится, моё купе в самом конце вагона. Вон там. Не стесняйся. Даже если просто заговорить захочется. Или если одиноко станет. Я в этом много понимаю.

Проводница горько усмехнулась. Оля кивнула.

— Хорошо.

— Вот и отлично. Скоро тебе чаю принесу. И печенек каких-нибудь раздобуду.

Зинаида кивнула могучей головой, как бы соглашаясь сама с собой и так же, как и вошла, бочком, вышла из купе. Как только дверь закрылась, Тузя зашевелился и неспеша перебрался обратно на рюкзак.

— Хорошая женщина, — сообщил он, раскрывая рюкзак крошечными лапками. — Заботливая, хозяйственная.

— Только очень грустная, — задумчиво ответила Оля.

Не успела она как следует изучить купе, как вернулась Зина, принеся с собой чай в настоящем металлическом подстаканнике, маленькую коробочку сока и две вафли. Всё это проводница водрузила на стол, тяжело отдуваясь, словно только что пробежала марафон.

— Перекуси. А на остановках попробуем раздобыть еды для этого, — она кивнула на пса.

— Лучика, — подсказала Оля.

— Как? Лучика? Слушай, а ему подходит. Он весь такой солнечный у тебя. Правда как лучик!

Лучик аж зарделся. Но Зина тут же одёрнула его.

— Но на разносолы особо не рассчитывай, лохматый.

Пёс сразу как-то сник. Не то, чтобы он надеялся на изысканный стол, но надежда ведь умирает последней, верно? Ох, вы бы знали, как Лучик соскучился по своему любимому сухому корму, которым его кормили дома! Но всё можно вытерпеть, лишь бы маленькая хозяйка была довольна.

— Почему вы такая грустная? — вдруг спросила Оля.

Зина растерялась.

— Вроде не грустная, — наконец, отвечает она. — Обычная.

— Значит обычно вы всегда грустная, — вздохнула Оля.

— Скоро принесу бельё, — пробормотала себе под нос удивлённая Зина и вышла из купе, неплотно прикрыв за собой дверь, стукнув ею о косяк.

Сквозь образовавшуюся щель виднелся коридор. Краешки двух окон, занавески, стена и смазанный пейзаж, уносящийся куда-то назад. Вот и всё, что удавалось разглядеть из купе. Но Олю распирало детское любопытство: она впервые оказалась предоставленной самой себе в поезде дальнего следования, а через приоткрытую дверь до неё доносились звуки и запахи доселе неизведанного мира.

Дверь подалась в сторону неожиданно туго, Оля легла на неё всем весом, чтобы открыть. Она вышла в коридор, убедив Лучика сторожить рюкзак, и огляделась.

Поезд жил своей жизнью. Из закрытых купе доносились самые разные звуки: где-то смеялись, где-то тяжело вздыхали, предвкушая дальнюю дорогу. А совсем далеко, в конце вагона, еле слышно играла музыка. Наверное радио или колонка. Оля неспеша шла по коридору, прислушиваясь к звукам, пытаясь угадать, чем могли заниматься за каждой дверью прямо сейчас? И кто мог там ехать? Куда ехали эти люди? Откуда? У каждого из них была своя судьба длиною в десятки лет, каждый шёл своей дорогой, не подозревая о существовании друг друга, чтобы сегодня, наконец, собраться вместе в этом отдельно взятом вагоне.

В коридор то и дело выходили пассажиры: то весьма благообразного вида, то донельзя маргинального. Где-то мерно стучали по столу отчётливыми хлопками. Карты или домино. Оля боялась, что на одинокую маленькую девочку тут же обратят внимание, но нет: всем было всё равно. То ли действительно это обстоятельство никого не интересовало, то ли пассажиры считали, что девочка только вышла в коридор прогуляться, а едет-то она совсем не одна.

Так, медленно двигаясь, то и дело прижимаясь к стене, пропуская мимо очередного пассажира, Оля добралась до купе проводницы поезда − Зинаиды. Как будто комнату вырвали из совершенно другого места: да, здесь были те же стены, металлический потолок и даже пол здесь тот же, но любой, стоя здесь, ощущал бы, что это личное, давно обжитое пространство, а не просто место ночлега в дороге, пока вы едете из одного этапа своей жизни в другой.

Зинаида деловито перебирала постельное бельё, вся погружённая в процесс. Работало старенькое радио, с хрипом выдавливая из динамика популярный хит прошлого. Весьма далёкого прошлого. Стол был заставлен всевозможными кульками, пакетиками. Пространство под столом занимали коробки и коробочки всевозможных размеров. В углу, на стене, мелко трясся в такт движению состава покрытый пылью телевизор. Всем своим видом он показывал, что не включиться уже никогда. Так что за двоих приходилось отдуваться радио, держащемуся из последних сил.

Проводница тут же заметила робко вошедшую Олю и впервые с момента их знакомства улыбнулась.

— А-а, уже пришла поболтать? Проходи, проходи, не стесняйся.

Она как-то по-новому взглянула на девочку. Наверное только сейчас Зина осознала, а точнее − вспомнила, что каждому необходимо немного человеческого тепла. Особенно маленькому ребенку, путешествующему в полном одиночестве через полстраны. Оля огляделась вокруг себя и, не говоря ни слова, уселась на стул возле двери.

— Ты не переживай, — не дождавшись ответа, сказала Зина, продолжая раскладывать бельё по стопкам. — Я к тебе никого не подселю. И дело тут не в «приказах сверху», я б и так никого не пустила. Обойдутся. Да и приятель твой четвероногий точно против будет. Тут и к гадалке не ходи. Только вот скучно может быть одной, так что ты заходи ко мне всегда, как только захочешь.

— Не скучно, а страшно, — призналась Оля и поёжилась.

Словно в подтверждение её слов, в вагоне кто-то громко вскрикнул, а затем сразу несколько голосов взорвались громким хохотом. Оля вздрогнула, а Зина как будто и не заметила.

— Ну уж на этот счёт точно не переживай. Я тебя в обиду никому не дам. В бараний рог скручу тут же, пусть только посмотрят на тебя косо.

Оля слабо улыбнулась. Зина оставила наконец бельё в покое, села среди него на свою кровать и сложила руки, по-стариковски, на коленях.

— Так ты мне расскажешь, куда едет маленькая девочка совсем одна?

— Я еду за чудом, — просто ответила Оля. — Чтобы спасти маму.

Мгновение Зина прямо смотрела на неё. Затем, ничего не говоря, встала и вернулась к белью. Мерно стучали колёса и мягко шуршали простыни в больших ладонях.

— Я бы тоже не отказалась от чуда, — сказала Зина.

Очередной вскрик и ещё один взрыв хохота. Гораздо громче, чем в первый раз. Зинаида обернулась, её лицо мгновенно посуровело, а тонкие брови сошлись на переносице.

— Подожди здесь минуточку, хорошо?

Решительным шагом она вышла и скрылась в коридоре. Спустя пару мгновений дверь одного из купе открылась с таким грохотом, что Оля вновь вздрогнула. На мгновение смех и пьяные голоса зазвучали громче, но уже через секунду их заглушил могучий голос проводницы. Тётя Зина командирским тоном, даже не тоном, а рыком, сообщила, что если из этого купе донесётся ещё хоть один звук, то она не просто высадит на ближайшей станции всех собравшихся, а очень больно высадит. Оля втягивала голову в плечи, а Зинаида вещала, что ещё и двух часов нет в пути, а они уже «в драбадан». Оля не знала, где находится «драбадан», но место определённо не из приятных. Вновь грохнула дверь так, что вагон качнулся и тётя Зина, как ни в чём не бывало, вернулась обратно, подхватив стопку белья.

— Пойдём тебе кровать застилать, что ли? — голос её был мягким, совершенно неспособным на резкие слова.

В вагоне стало много тише. И колёса вроде стучали глуше. Наверное, сказывалось, что день приближался к своему завершению: за окном начали сгущаться сумерки. По пути Зинаида общалась с пассажирами. Причём в совершенно разном ключе: с вежливыми пассажирами она была весьма обходительна и мила, а на грубость отвечала только грубостью. Одного она, с милой улыбкой, уверила, что ему не о чём беспокоиться: она разбудит его вовремя, и он успеет на свою станцию с запасом времени. Другого поймала за рукав и предупредила, что если тот ещё раз рискнёт покурить в неположенном месте, то курить больше не сможет никогда. А если и сможет, то очень недолго.

Так они добрались до Олиного купе. Лучик было подскочил, но заметив, что с хозяйкой всё в порядке, тут же улёгся обратно на пол, положив голову на передние лапы. Зина посадила девочку на кровать, а сама стала застилать другую, напротив. Оля следила за её профессиональными движениями, а у самой веки наливались свинцовой тяжестью.

— Интересная у вас работа, — еле ворочая языком, сказала Оля.

— Да уж, интересная, — усмехнулась Зина, её голос доносился до ушей Оли, как из-за закрытой двери. — Считай, что кроме этого вагона ничего в жизни и не видала. А кажется-то, да? Всё время в дороге, всё время путешествуешь. Ага, щас! Ни тебе денег, ни семьи, ни друзей, ни мир посмотреть. И ладно бы хоть на железной дороге чего-нибудь добилась! Люди вон, начальники поезда уже, а ведь вместе начинали! Эх, да что уж тут говорить. Ложись-ка ты лучше спать, дорогая моя. Завтра утречком отведу тебя в вагон-ресторан. Завтракать. У тебя там «all inclusive», как в лучших домах Лондо́на и Парижа. Укладывайся. И не бойся ничего. У меня в вагоне будешь как в сейфе.

Зина ушла, выключив свет и оставив лишь маленький светильник над самой дверью. От него шёл бледный жёлтый свет, едва разгоняющий тьму. Неверными движениями, двигаясь, словно во сне, Оля разделась и легла в скрипящую от чистоты кровать. Она с удовольствием зарылась лицом в настоящую подушку, блаженно закрыла глаза, ощущая кожей прохладу настоящей постели, а не спального мешка или одежды, неснимаемой на протяжении нескольких дней. Спустя всего пару минут, она уснула, под мерный стук колёс. Оля очень устала за время своего путешествия.

33. Дорога.

Так началась размеренная и на удивление интересная жизнь Оли и Лучика в поезде. Их очень недурно кормили, они излазили весь поезд вдоль и поперёк, став всеобщими любимцами. Их знали все проводники, многие пассажиры и даже машинисты. Только Зина предупредила, чтобы девочка не распространялась о том, что путешествует одна. «Мало ли» — многозначительно говорила проводница.

Постепенно тревога о Косте стала стираться из памяти. Нет, она не забыла о своём друге. Только смогла себя убедить, чтобы добрый великан Гена сдержал своё слово, нашёл его и спас.

Здесь, в поезде, Оля познакомилась с очень милым и смешным старичком. Его звали дядя Коля. Он был отставным офицером полиции. Выйдя на пенсию, будучи человеком одиноким и не связанным никакими обязательствами, дядя Коля решил неспеша путешествовать по стране. А неспеша − это значит поездом. Дядя Коля знал тысячу интересных смешных историй, обладал заразительным звонким смехом, а ещё научил девочку раскладывать пасьянсы и очень любил играть в «дурака». Лучику старичок тоже весьма понравился и даже оставался ненадолго у него в гостях без хозяйки.

Но больше всего времени Оля проводила, конечно же, с тётей Зиной. И постепенно стала понимать причину тоски и грусти этой доброй женщины. Конечно, прежде всего это была тоска по прожитым «впустую» годам. Как часто нам кажется, что мы живём неправильно: не роскошно, небогато, неярко и бог знает как ещё «не». Конечно, толком никто не может объяснить, как именно нужно жить правильно, но точно все уверены, что не так, как сейчас. При попытке объяснить, мы только хмурим брови, глубокомысленно водим в воздухе руками и бубним что-то о статусе, уверенности в завтрашнем дне и прочих эфемерных вещах, никак не связанных с реальностью. Совершенно при этом игнорируя мир вокруг себя и те ценности, что у нас есть уже сегодня.

И этот же недуг (а это именно недуг, нужно называть вещи своими именами) поразил и проводницу Зинаиду. Вся жизнь прошла вот так: в вагоне, под стук колёс, который уже не замечаешь так же, как мы не замечаем тиканья часов.

Они сидели вдвоём у Зины и пили чай. Лучик гостил у дяди Коли (кстати, дядя Коля тайком подкармливал пса ливерной колбасой). Они вели разговор об однообразии жизни проводника. Оля посмотрела на тётю Зину поверх стакана чая, который она обхватила ладонями.

— Но это же неправда, что ваша жизнь серая и скучная.

— Это ещё почему? — в очередной усмехнулась тётя Зина.

— Да вы ведь видели столько разных людей! — с жаром ответила Оля. — Со столькими познакомились! Да наверно ни один человек в мире за всю жизнь столько людей не видит, сколько вы видели! И каждый же что-то рассказывает, говорит. Ну, почти каждый.

Зинаида удивлённо взглянула на девочку, рассуждающую так по-взрослому. А Оля продолжила свои рассуждения.

— И вы ведь не просто выслушиваете их истории. Вы участвуете в них. Помогаете их строить. Вы вовремя разбудите, вовремя дадите совет. Я же сама видела, что вы со всеми пассажирами по-разному говорите. Получается, что вы не просто проводница их вагона. Вы проводница их жизней, тёть Зин.

Оля покачала головой и принялась с интересом разглядывать узор на старинном подстаканнике. А Зина всё не могла отвезти от неё взгляд, полный безмерного и искреннего удивления. Она не знала, что и думать. Наконец, девочка оставила стакан в покое.

— Ладно, мне пора. Надо проведать Лучика и дядю Колю. Он обещал сегодня научить меня строить карточный домик.

Девчушка легко вскочила на ноги и упорхнула в коридор, оставив проводницу одну. А Зина всё смотрела на то место, где мгновение назад сидела странная девочка. Может, она права? Почему бы и нет? Может, жизнь не такая уж и скучная? И уж точно не бессмысленная, получается. «Если так разобраться, — подумала она. — Я правда участвовала в стольких судьбах!». От простой мысли голова шла кругом. Невероятная девочка! И совершенно неясно, куда она следует. И это наверное был первый раз, когда опытнейшая проводница Зинаида Волкова не имела совершенно никаких догадок, куда направляется пассажир.

Тем временем, дни продолжали идти своим чередом и дела шли по-настоящему хорошо, если не сказать замечательно. В поезде было тепло, сухо и безопасно. А если и возникали какие-нибудь трудности, то тётя Зина и дядя Коля в два счёта решали их. Какая-то противная, томная плёнка ленивой неги окутала душу Оли. Мысли текли неохотно, думать ни о чём серьёзном совершенно не хотелось. Все переживания можно отложить на потом, на завтра. А сегодня лучше послушать истории дяди Коли, сбегать к машинистам, поглазеть в окно или попутешествовать по поезду. И завтра история повторялась по кругу.

И Оля вдруг с ужасом осознала своё положение. Доселе она думала, что самые страшные враги её путешествия − это взрослые, способные вернуть её домой. Например, полиция, её разыскивающая. Или шанс сбиться с пути. Но оказалось, что самый главный враг её путешествия (впрочем, как и любых других наших начинаний) − это элементарная лень. Мы так боимся неудачи, что предпочитаем вообще ничего не делать. Ведь отсутствие плохого результата − это уже результат хороший, так многие думают.

Нужно было срочно что-то делать! В голове прочно засела страшная мысль, что, возможно, она уже пропустила свою остановку и шанс найти волшебника утерян навсегда. Ведь теперь она совершенно перестала чувствовать, куда ей нужно двигаться. На её опасения Тузя лишь пожал плечами:

— Может, ты потому ничего и не чувствуешь, что двигаешься в правильном направлении? И цель ещё где-то впереди?

Но такой ответ Олю не устраивал. Это больше походило на оправдание, на слабую надежду, на авось. А ей нужна была чёткая уверенность. Как тогда, в первый день её путешествия, когда она собирала рюкзак в своей комнате, полная решимости. Именно такая безоговорочная решимость нужна ей и сейчас.

Беспокойство Оли стали замечать и тётя Зина, и дядя Коля. Оба связывали это с долгой дорогой. И их обоих всё больше тревожило, а куда именно, собственно, едет милая девочка? Ещё чуть-чуть, и эти добрые люди начнут задавать весьма неудобные вопросы. А это может плохо кончиться. Поезд уехал так далеко, что никакие первоначальные наказы, бронированные джипы и прочие «дополнительные платы» начальнику поезда здесь уже не имели никакого значения. Нужно срочно что-то предпринять.

Очень не хотелось покидать этих двоих, ведь они сделали для неё так много хорошего. Будут переживать за неё, беспокоиться. Как и очень многие до них. Мысль об этом оставляла в душе огромную тоску: как много дорогих Оле людей осталось позади. И о них теперь ничего неизвестно. Каждый так сильно помогал ей в прошлом, а она всякий раз двигалась дальше, в неизвестность. И Оле часто было стыдно за то, что она не думает о них в свободные минуты. Доброму маленькому сердечку казалось, что таким образом она предаёт память о тех, кто сделал для неё так много хорошего.

Но прежде, чем предпринять решительные меры, следовало сделать ещё одну вещь. Оля достала из рюкзака маленький кувшинчик и отправилась к тёте Зине. Добрая женщина участливо заглянула девочке в глаза.

— Ну как ты, родная? Всё грустишь?

Оля плотнее сжала губы, держа кувшинчик двумя руками. Взгляд Зины упал на игрушку.

— Что это у тебя?

— Это кувшинчик моей подруги, Киры. Она умерла.

Зина охнула и зажала рот рукой.

— А этот кувшинчик она всегда носила с собой. Кира верила, что всё, что отражается в кувшинчике, остаётся там навсегда. Что там, внутри него, растёт целый свой мир из таких отражений. Перед смертью Кира и сама заглянула в кувшинчик. А потом отдала его своему дедушке, очень хорошему человеку. А он передал его мне, чтобы я в путешествии показывала миру Киры всё самое хорошее. Чтобы её мир становился больше. И лучше.

— И ты хочешь, чтобы…

— Чтобы вы заглянули в кувшин, — кивнула Оля и вновь плотнее сжала губы, а глаза заблестели упрямством.

У Зинаиды перехватило дыхание и ком подступил к горлу, но она взяла себя в руки и сделал шаг вперёд. Оля с готовностью сняла крышку и женщина, аккуратно вытягивая шею, взглянула на тёмную гладь воды, слегка покачивающейся в такт движения состава. У Зины, видавшей очень немало за свою жизнь, мороз пробежал по коже.

— Спасибо, — Оля прикрутила крышку на место. — Пойду ещё к дяде Коле схожу.

Она ушла, не оглядываясь на застывшую проводницу и бодро зашагала по коридору. Но вдруг остановилась, зацепившись взглядом за стоп-кран на стене. В памяти всплыли недавние слова дяди Коли, когда тот рассказывал очередную историю: что не стоит его дёргать, когда состав двигается на полном ходу: кто-нибудь может получить из-за этого травму. В следующее мгновение старик опомнился и торопливо добавил, что его вообще не стоит нажимать. Ни во время набора скорости, ни когда-либо ещё. Только в случае реальной опасности и необходимости.

Разговорчивый дядя Коля, предусматривая все возможные варианты развития событий, так же рассказывал Оле, как открывать аварийные двери с замком «с секреткой»: повидавший всякое за долгую жизнь, старик хотел быть уверенным, что одинокая девочка не пропадёт в случае любого «ЧэПэ».

Оля вышла из оцепенения и зашагала дальше, но стоп-кран по-прежнему стоял у неё перед глазами.

Лучик, как обычно в последние дни, гостил у дяди Коли. Из пса получился очень благодарный слушатель для отставного офицера с безграничным оптимизмом и запасом всевозможных историй. Дядя Коля − крепкий старик с шикарной седой шевелюрой, цепкими глазами, абсолютно всегда одетый в светлую рубашку с длинным рукавом и брюки, обернулся на шум открывающейся двери и расплылся в довольной улыбке, увидев на пороге Олю. Но острый взгляд тут же отметил сжатые в одну линию губы, бледность кожи и едва заметную дрожь в руках.

— Оленька, доченька, что случилось? — подполковник так же, как минутой ранее проводница, заглянул ей в глаза, но увидел там только взрослую решимость. — Кто обидел? Кому руки вырвать по самые ноги? Или болит чего?

Как и любой офицер, дядя Коля мало уделял внимания душевным терзаниям, предполагая, что у любого плохого настроения есть конкретная причина. А у причины этой, как правило, есть конкретные имя и фамилия. Или не менее точное название недуга.

Оля мотнула головой и последняя искорка веселья пропала из глаз дяди Коли. Девочка была настроена решительно.

— Ну, дорогая, тогда проходи, садись. Рассказывай.

По-прежнему стоя у двери, она пересказала дяде Коли историю кувшинчика. В этот раз её голос дрогнул, когда она говорила о Кире и дедушке Паше. Дядя Коля слушал внимательно, не отводя глаз от бледного лица девочки.

— Подожди секунду.

Дядя Коля встал и с сомнением посмотрел на свои чёрные брюки. Безусловно, это не были классические домашние «треники», но их крой ему не понравился.

— Оленька, душа моя, выйди, пожалуйста, на минутку. Деду переодеться надо.

Немного оторопевшая, но всё же не потерявшая решимости, Оля вышла в коридор. Она так и стояла, прижимая к груди драгоценный груз и глядя на тёмный лес за окном. Она так давно едет в этом поезде. Нельзя больше медлить.

— Заходи, дочка, — донеслось из купе.

Оля зашла в купе и ахнула, на мгновение даже забыв о своей тоске. Дядя Коля предстал перед ней в брюках, ярко начищенных ботинках, красивом тёмном синем пиджаке со сверкающими запонками. Дядя Коля причёсывался перед зеркалом, придирчиво осматривая свой подбородок между движениями расчёски на предмет необходимости срочного бритья.

— Извини, что заставил ждать, — сказал он, не отвлекаясь от своего занятия. — Уж если мне суждено попасть в мир Киры, то я хотя бы должен подобающе выглядеть. Как-никак это большая честь − быть частью чьего-то мира.

Оля благодарно улыбнулась и поспешно отвернула крышку кувшинчика. Дядя Коля отложил расчёску, шумно выдохнул, стукнул каблуками и одним шагом оказался над подставленным кувшином. Он склонился над горлышком, всматриваясь в темноту. О чём думал этот умудрённый жизнью человек в этот момент? Верил ли он, что душа живёт в этом куске пластика? Или просто хотел сделать приятное маленькой девочке, всеми покинутой и забытой, мчащейся, как и он, сквозь всю страну на поезде? Этого мы никогда не узнаем. Спустя мгновение дядя Коля отринул от кувшина и взглянул на Олю.

— Для меня это была честь. Спасибо, Оля.

Он смотрел беспристрастно, ожидая ответа девочки.

— Спасибо, дядя Коля, — еле слышно прошептала Оля, закручивая крышку кувшина и пятясь назад. — Пойдём, Лучик.

Пёс с тоской взглянул на дядю Колю − так похожего на дедушку маленькой хозяйки.

Как в тумане, Оля вернулась в своё купе. Теперь они знают. Теперь они знают, что девочка что-то задумала. Так что медлить больше нельзя. Она лишний раз проверила содержимое рюкзака, достав оттуда красную курточку − подарок Эдуарда Павловича. Как её уверяли два великана, курточка хоть и лёгкая, как пёрышко, но в ней девочке будет очень тепло. Оля с минуту подумала, достала из рюкзака аварийный маячок − ещё один подарок бизнесмена и положила его на постель. Всё же её не отпускало ощущение, что при желании эту штуку можно отследить так же, как и смартфон − без ведома владельца. За окном со вчерашнего дня уныло моросил мелкий дождик. Как будто туча двигалась над поездом в том же направлении.

Следом за курткой, из рюкзака привычно появился Тузя. В поезде он чувствовал себя вольготно и потому стал выбираться наружу гораздо чаще. Тузя хмуро посмотрел на хозяйку.

— Ты в этом уверена?

— Да, — ответила Оля, шурша листочками бумаги на столе, которые ей давала тётя Зина для рисования. Девочка не могла покинуть этих добрых людей, не оставив им хотя бы записку.

Тузя лишь покачал головой. Затея ему не нравилась. Он, доселе никогда прямо не заявлявший о сомнительности действий, сейчас яро выражал своё неудовольствие. Оля мельком взглянула на него.

— По-другому никак, — сказала она. — Ты сам знаешь.

Тузя молча забрался обратно в рюкзак. Но в последний момент вновь высунул голову наружу.

— Ключ взяла?

— Да.

Оля уже знала, что во время движения поезда все двери из поезда заперты. И, даже нажми она стоп-кран, двери после остановки сами не откроются. Так что сегодня утром она стащила ключ из купе тёти Зины. Ей было очень стыдно за это. Правда. Но Оля так и не смогла придумать, как ей по-другому выбраться из поезда.

Наконец, записка была готова. За окном медленно сгущались сумерки, омрачённые унылым, как будто уже осенним, дождём. Оля отложила ручку и ещё раз прочитала записку:

«Дорогие тётя Зина и дядя Коля. Когда вы это прочитаете, меня уже не будет здесь. Спасибо вам за всё. Вы очень хорошие и добрые. И простите, что не попрощалась с вами. Я буду очень скучать. Пожалуйста, не волнуйтесь обо мне. Я прошла уже очень много, а один хороший друг мне сказал, что мне помогают сказочные существа, так что ничего плохого со мной не случится. Прощайте.»

Одинокая детская слезинка упала на листок бумаги, оставив мокрое пятнышко. Сейчас, перечитав записку, она вновь осознала, что все, кто ей дорог, остаются позади, когда сама девочка вынуждена двигаться дальше. И ещё Оля поняла, что очень давно не была дома. И даже думать страшно, что там сейчас происходит без неё. Ну и без Лучика, разумеется.

А снаружи уже царила тьма. Несмотря на всю решительность, у храброй девочки хватило благоразумия не пускаться в побег по ночной тайге. Сначала она пыталась уснуть, но быстро поняла, что из этого ничего не выйдет. Тогда Оля села на постель, зажав ладони между колен. Свет был выключен, она смотрела прямо перед собой. В соседнем купе, или, может, через одно купе, шумно веселилась компания. Доносился приглушённый смех, возня, вроде бы даже включили музыку. «Скоро придёт тётя Зина и устроит разнос», — безучастно подумала Оля, по-прежнему всматриваясь в темноту.

Лучик устроился рядом с ней, прижавшись к хозяйке тёплым боком. Из рюкзака выбрался Тузя и, впервые за время их путешествия, забрался к ней на колени. Оля машинально, погружённая в собственные мысли, погладила его по голове. Верные друзья, прошедшие так много, как могли поддерживали друг друга.

Судя по звукам, к шумной компании действительно нагрянула Зинаида. Она что-то сказала своим зычным, властным голосом и музыка тут же стихла. Вскоре послышались её тяжёлые шаги по коридору, замедлившиеся возле купе Оли. Добрая женщина прислушалась, спит ли девочка. Не услышав и намёка на бодрствование, она прошла дальше, а к горлу Оли вновь подступил комок. Ох, как же хочется по-настоящему попрощаться с тётей Зиной, а не через записку!

Так они провели ночь: сидя в обнимку и не сомкнув глаз. Компания в соседнем купе стала вести себя гораздо тише, но всё равно окончательно успокоилась лишь под утро, когда забрезжил робкий рассвет.

Пора.

Оля убрала руку с головы Тузи, тот ещё раз посмотрел на неё, но ничего не сказал и молча занял своё привычное место в рюкзаке. Лучик спрыгнул на пол, как всегда, ожидая команд и готовый ко всему. Оля закинула рюкзак за спину, скользнула взглядом по записке. «Прощайте», — прошептала она и дёрнула дверь. Аварийный маячок так и остался лежать на постели.

Они шагнули в коридор, тонущий в полумраке. Оля застыла на месте и прислушалась. Тишина. Мерно стучали колёса, пол привычно чуть качался. Даже хорошо, что компания шумела почти до самого утра. Есть шанс, что проделку со стоп-краном спишут на их пьяную выходку и пропажу Оли заметят не сразу. Хотя нет. Тётя Зина тут же побежит проверять всё ли с ней в порядке после остановки. Так что нельзя будет медлить.

Двигались неслышно, словно тени. Рюкзак, лежавший в углу больше недели, теперь неприятно оттягивал тело назад и уже норовил натереть плечи лямками. Внутри росла тоска: вот прямо сейчас придётся покинуть это уютное и безопасное место, вновь шагнуть в неизвестность, где ждут холод, мрак и страх.

Оля остановилась в конце вагона. Взгляд девочки был прикован к стоп-крану. Вот она, следующая точка. Пути назад уже не будет. Не давая расти сомнениям, Оля быстро дотянулась до ручки и с силой дёрнула её, вся подобравшись и зажмурившись.

Ничего не произошло. Она открыла глаза и со страхом взглянула на опущенную ручку. Как?! Ничего не получится? И что теперь делать?

Оглушительно взвизгнули тормоза. Оля охнула и упала. Колодки визжали, поезд быстро останавливался, где-то рядом кто-то тревожно вскрикнул. «Надо спешить», — стучало молотом в голове Оли.

Не дожидаясь полной остановки, она подскочила на ноги и бросилась к двери. Неверными движениями, Оля достала ключ и, не с первого раза, но всё же смогла открыть дверь. В лицо ударил холодный влажный воздух. Мимо медленно проплывали величественные сосны. Еще пару мгновений, и поезд остановится. И начнётся поиск причины остановки, а затем − виновных в остановке.

В последний миг Оля остановилась, сняла рюкзак, бросила сначала его, а затем спрыгнула сама. Насыпь под ногами предательски разъехалась и девочка упала, ударившись коленками и ладонями. Рядом зашуршал щебень: Лучик тут же бросился к хозяйке. Она быстро поднялась, опершись о верного друга и подхватила рюкзак.

Они стремглав бросились в лес. Мимо мелькали столбы сосен, что было им на руку: в хвойном лесу был минимум кустов и валежника, затрудняющих путь. Среди деревьев лежал густой туман, мир был пасмурным, серым и мрачным. Холодный воздух неприятно холодил ладони и щёки. Дыхание вырывалось изо рта маленькими облачками пара. Под ногами пружинил рыжий мох вперемешку с опавшими иголками и раскрытыми шишками. Рядом бежал Лучик.

Вереница из деревьев, буреломов и кустов смешались в один сплошной калейдоскоп. Дыхание стало вырываться с хрипами. Она могла ошибаться, но сзади как будто взвизгнули тормоза: поезд стал вновь набирать ход. «Хорошо, если так» — стучало у Оли в голове. Потому что бежать по пружинистому мху − это не по асфальту и уж тем более не по доскам спортивного зала. Она вымоталась за пару минут сумасшедшего темпа.

Бег сменился шагом. Ноги заплетались. Стали всё чаще попадаться деревья лиственные, а с ними появились и заросли кустарника, папоротника и бог знает чего ещё. Над головой шумели ветви, размашисто раскачиваемые величавым ветром. Где-то стучал дятел. Лучик смотрел на маленькую хозяйку с явным беспокойством: она разгорячилась, дышала ртом и выглядела испуганной. Оля повертела головой. Кругом был лес. Они так петляли среди кустов, что едва ли смогут выйти к железной дороге, даже если захотят. Но почему-то это совсем не радовало. Оля устало опустилась на поваленную, иссохшую сосну и поставила рюкзак на землю. Оттуда тут же вылез Тузя и внимательно осмотрелся вокруг себя.

— Выскочили из поезда посреди тайги, — задумчиво сказал он, не переставая озираться. — И теперь никто не знает, где нас искать. Возможно, тётя Зина только сейчас заметила пропажу, когда поезд уже движется. Да и расписание никто не отменял: нужно двигаться по маршруту. И шумиху вряд ли дадут поднять. Ты ж попала в поезд через взятки, и в списках пассажиров скорее всего не значишься.

— Ты к чему? — устало спросила Оля, переводя дыхание и упёршись руками в колени.

— Я к тому, — медленно ответил Тузя. — Что мы здесь без средств связи, ты ведь даже маячок в поезде оставила.

— Ну и что?

— Да то, что теперь это по-настоящему опасно, — тихо ответил Тузя.

34. Волшебник.

Они всё шли и шли, а тайге, понятное дело, не было конца. Распогодилось. Где-то над лесом висело солнышко, разгоняя туман и холод. Вновь вокруг высились лишь сосны, земля под ногами стала суше, мха поубавилось, а идти теперь было гораздо проще.

Дело шло к полудню, воздух прогрелся. В животе урчало, ведь последний раз они кушали вчера.

Мрачные мысли от Тузи передались Оле. Она доверилась чутью, выскочила из поезда. Но что делать дальше? За время всего путешествия, где бы они не оказались, всегда рядом можно было встретить людей. И всегда можно было попросить помощи. Всегда, в одночасье, можно было оказаться в тепле, безопасности, а позже, в кратчайшие сроки, попасть домой. Но здесь всё это невозможно. Она гнала эти мысли прочь, но с каждым часом получалось всё хуже и хуже.

Оля остановилась, чтобы перевести дыхание и убрать куртку в рюкзак.

— Давай-ка мы с тобой перекусим, — сообщила она Лучику и голос её дрогнул.

Она скушала парочку энергетических батончиков, а для лучика открыла банку консервов. Вокруг было хорошо. Если на мгновение забыть, что они находятся в тайге, где на сотни километров может не быть людей и, возможно, здесь вообще никогда не ступала нога человека, то можно заметить, что здесь действительно очень красиво. Солнце весело пробивалось сквозь кроны деревьев, бросая на землю ажурные тени. Где-то далеко пели неизвестные птички. Оля не могла этого знать, но опытные охранники Эдуарда Павловича, когда собирали девочку в дорогу, обработали её одежду лучшими репеллентами, иначе всевозможные насекомые уже давно бы нарушили эту идиллию.

— Ну, пора двигаться дальше, — как можно бодрее сказала Оля.

И они продолжили путь сквозь бесконечную тайгу.

Ноги гудели и плохо слушались. Куртка давно покоилась в рюкзаке, но всё равно было очень жарко. Оля много пила воды, хотя и понимала, что воду следует экономить. И наверное правда не стоило оставлять тот аварийный маяк на кровати в поезде. Кажется, именно на такой случай его и подарили девочке.

Вдруг Лучик встрепенулся и застыл на месте, уставившись куда-то вперёд.

— Что такое, дружок? — Оля сама не узнала свой уставший голос.

Лучик вдруг коротко гавкнул и поспешил вперёд трусцой. Он оглянулся на хозяйку, призывая её следовать за ним. Оля устало побрела следом.

Но верный друг всё ускорялся, он уже почти бежал и Оле пришлось последовать его примеру. Она путалась в ветках, спотыкалась и норовила упасть, а Лучик всё увеличивал темп. Он оранжевым пятном мелькал уже где-то далеко впереди, готовый скрыться с глаз встревоженной девочки в любую секунду.

— Да что на тебя нашло?! — в отчаянии крикнула Оля. — Ты что-то почуял?

Лучик даже не поворачивал голову. Он с треском проламывался сквозь кусты, спеша к неведомой цели.

Пот заливал глаза, ноги окончательно перестали слушаться. Она бежала, уже не разбирая дороги и не обращая внимания на ветки, хлестающие по телу и лицу. Неизвестно, сколько они так бежали. Пять минут? Полчаса?

Внезапно деревья расступились и Оля выбежала, хотя, если точнее, устало вывалилась на лесную тропинку. Не на заросшую тропу, нет, а на хорошо утоптанную, добротную тропинку. Когда-то дедушка показывал Оле фотографии природы и рассказывал, что звери могут прокладывать себе настоящие дороги в лесу. Дедушка много знал об этом, ведь являлся заядлым охотником. Так вот эта тропинка, найденная Лучиком, не была на неё похожа. Уж слишком утоптанная и ровная. Навроде той, по которой деда Паша вёл её в детский летний лагерь. Оля вздохнула: кажется, что происходило это добрую тысячу лет назад.

Стоило им выйти на тропинку, как Лучик тут же успокоился. Он завилял хвостом, сел, высунул язык и оглянулся на хозяйку, довольный собой. Оля улыбнулась.

— Умничка! Ты ж мой спаситель.

Она обняла верного друга. Тревога, растущая в душе чёрной отравой, испуганно отступила и растворилась: раз есть дорога, то она обязательно куда-нибудь приведёт. К людям. К спасению. Оля не надеялась завершить своё путешествие так, как планировала. Теперь остаётся только найти людей и вернуться домой. Вернуться домой прежде, чем станет слишком поздно.

Оля шла по тропе и с любопытством вертела головой, окончательно успокоившись. Этот лес отличался от того, по которому они шли до сих пор. Здесь как будто светлее. В воздухе не было запаха гнили, плесени, сырости. Пахло тёплой жухлой травой и полевыми цветами. Где-то в вышине весело щебетали птицы. Они шли словно по парку. Пару раз дорогу перебежали упитанные зайцы, косясь на Олю любопытными глазами. Каждый раз Лучик весело лаял и лесные жители, с явной неохотой, отпрыгивали в заросли.

— Странное место, — пробормотала Оля. — Наверное, как раз в таком месте должны жить лесные феи. Как та, что мы встретили тогда в поле.

В рюкзаке за спиной заворочался Тузя.

— Тут ты права, — хмыкнул он. — Здесь и правда красиво. Даже слишком.

Оля бы не удивилась, если прямо сейчас с дерева спорхнёт миниатюрная девушка и представится владелицей этих мест. Но никто не появлялся. Кроме странных непуганых и невероятно толстых зайцев, конечно.

Постепенно, все лиственные деревья и кустарники окончательно исчезли. Остались лишь вековые, величественные сосны. Между ними − лишь невысокая, ровная трава и ковёр из иголок. Действительно, как в настоящем, ухоженном парке. Последние облака сбежали с небосвода, мир вокруг заливали нежные, золотистые лучи солнца. Ветер стих, перестав качать деревья. Невидимые птицы смолкли и даже шуршание мелких зверьков сошло на нет. Мир вокруг был тих, неподвижен и торжественен. Оля сама старалась ступать неслышно. Лучик вторил ей, двигаясь чуть ли не крадучись. Но он не чувствовал впереди опасности ни для себя, ни для хозяйки. Здесь никому ничего не могло угрожать. Возможно, что только здесь.

Деревья впереди расступились и они вышли на маленькую, ухоженную полянку с такой же ровной низкой травой. Вокруг поляну окружала плотная стена деревья, стоявших как будто на страже покоя этого места. Посреди полянки стоял небольшой домик с высокой конусообразной крышей. Так изображают избушку бабы Яги в книжках, что читала Оле бабушка и мама. Кроме самого домика, никаких построек здесь не наблюдалось.

Оля стояла в нерешительности и смотрела на дом. Ощущение реальности покинуло её. Она как будто попала в какую-то сказку, где нет ветра, плохой погоды, а всё выглядит слишком правильным, чтобы быть правдой.

Оля всё рассматривала странную постройку. Дом тоже выглядел нереальным, словно нарисованным, под стать пейзажу. Ни один архитектор или плотник не стали бы делать такую высоченную крышу маленькому домику. К чуть покосившейся, почерневшей от времени двери вели всего три простые ступени. Оля робко подошла к крыльцу и остановилась. Тузя и Лучик тоже не проявляли никакой активности. Что-то останавливало от того, чтобы подняться по трём древним ступеням и постучать. Но что? Ведь никакой опасности здесь не чувствуется. Даже намёка на неё.

— Ну? — послышалось позади. — Так и будешь стоять?

Оля быстро обернулась. Опёршись на высокую палку, что была выше него самого, на тропинке стоял статный старик с прямой спиной, густой седой бородой, достающей ему до живота. Одет он был в простой серый балахон. Пронзительные, яркие, каких не бывает у стариков, голубые глаза смотрели остро. Лицо было сморщенное, как печёное яблоко. Но старик не выглядел немощным. Его голову украшал нелепый высокий колпак.

— Ты прошла такой путь, — продолжил старик. — Нигде не сворачивала, не отступалась, а теперь, на самом финише, боишься?

Оля рассматривала его, раскрыв рот. Именно так она и представляла себе волшебников. Да, и именно так их изображали в книжках и мультиках: длинная борода, балахон, посох и дурацкая шляпа. Старик спокойно, с некоторым любопытством рассматривал девочку.

— Не веришь в то, что видишь? — добродушно спросил он.

Да, она правда не верила в то, что видела. После всего путешествия, после массы чужого горя, боли, несправедливости и лжи, трудно поверить в сказочный домик под золотыми лучами солнца и волшебника. Сегодняшняя Оля вряд ли бы отправилась в своё путешествие. Старик покачал головой.

— Как же хрупко детство. Как легко потерять его среди мрака. То ли дело животные, — он с любовью посмотрел на Лучика. — Зверям не свойственно отчаиваться и сомневаться. Они всегда верят в лучшее, верят в чудо. Как и ты верила когда-то.

Старик крякнул, прошёл мимо неё, поднялся по ступеням, скрипнувшим под его весом и толкнул незапертую дверь.

— Проходи, — бросил старик через плечо и вошёл внутрь.

Оля робко зашла в избу и огляделась. Обстановка самой обыкновенной деревенской избы. Здесь пахло травами и чем-то неуловимым, но очень хорошим. Так, наверное, пахнет домашний уют: лёгкой пылью, печкой, сажей, шерстью и старыми половицами. Старик поставил на стол, срубленный из добротных досок, две простые глиняные чашки. Затем взял с того же стола чуть закопчённый чайник и налил оттуда в обе кружки. Из обоих пошёл пар, словно чайник только что вскипел.

— Тебе тоже угощение, — сказал старик, взглянув на Лучика.

Хозяин дома налил в широкую глиняную миску из котелка прекрасно пахнущего супа и поставил на пол перед псом. Тот сразу же с аппетитом стал кушать. Тогда старик повернулся к своей гостье.

— Присаживайся. Угостись чаем. Тебе понравится.

Оля уселась на грубо сколоченную лавку и понюхала чай. Он пах невероятно знакомо. А когда сделала аккуратный глоток, то с удивлением обнаружила, что это тот самый чай, который ей всегда заваривала бабушка! С мятой. Оля с удивлением посмотрела на старика. Тот широко улыбнулся.

— У этого чая, для каждого человека, свой вкус. Он называется «чай идеального вкуса». А идеального вкуса, который бы понравился всем и каждому, не бывает. Вот поэтому он для всех имеет свой вкус. То же самое и с человеческим счастьем, к сожалению. Не бывает одинакового для всех. И это большая беда, — тихо добавил старик и кивнул на оставленный на полу Олин рюкзак. — А твой плюшевый друг будет чем-нибудь угощаться?

Кружка с чаем застыла у её рта. Оля тоже посмотрела на рюкзак. Старик единственный (не считая фей и домовых), кто знал о том, что Тузя живой. Тузя неохотно выбрался из рюкзака и, надувшись, остался на нём сидеть. Старик рассмеялся.

— А он не очень-то общительный, верно?

Тузя слабо улыбнулся.

— Ладно, не хмурься, — сказал старик сквозь смех. — Вон там, в углу, есть блюдечко молока и несколько печенек. Это для домового, но он непрочь поделиться, поверь мне.

Тузя деловито спрыгнул с рюкзака и вперевалку пошёл в указанном направлении. Оля зло зашипела ему вслед:

— А поблагодарить?

Старик добродушно махнул рукой.

— Ничего страшного. Твой друг слишком застенчивый для слов благодарности. Главное, что я знаю о том, что он благодарен. Этого достаточно. Добро нужно делать не ради благодарности, а только ради того, чтобы его становилось больше в мире. И тогда, однажды, его станет даже больше, чем зла.

Оля следила за странной походкой Тузи. Старик сделал глоток из своей кружки.

— Так зачем ты пришла сюда, храбрая девочка? Зачем проделала весь этот путь? Зачем искала меня? Ещё бы чуть-чуть, и ты бы навсегда сгинула в тайге. Здесь это запросто.

Оля осторожно поставила кружку на стол, собралась с духом и взглянула на него.

— В общем… Я шла, потому что хотела спасти маму. Нет, я и сейчас хочу спасти маму. Больше всего на свете. Но…

Оля покосилась на свой рюкзак. После того, как оттуда вылез Тузя, оставив его открытым, оттуда торчало горлышко кувшина. А ещё там, где-то в недрах вещей, покоился снимок семьи Бори, который она обещала передать волшебнику. И там же была игрушечная собачка, подаренная покойным дядей Ваней, маленький экскаватор − подарок Кости и другие вещи, в которые вложили частичку своих душ их владельцы прежде, чем отдать храброй девочке.

— Я… — её голос надломился, а дыхание перехватило.

Лучик поспешно отвернулся от миски, подскочил к хозяйке и положил голову ей на колени, стараясь вернуть хозяйке уверенность. Старик одобрительно кивнул головой. Оля вздохнула и всё же собралась с мыслями.

— Я хочу счастья для всех! Для Бори и его семьи. Хочу счастья для его папы, чтобы он помнил о своих родных. Хочу счастья для дяди Гриши, чтобы он наконец-то находил время для самого важного. Хочу, чтобы моя подруга Катя выздоровела. Чтобы вообще все выздоровели! Чтобы больше никто-никто не болел! Хочу, чтобы люди с добрым сердцем не умирали просто так, в один миг!

Оля сорвалась на плач. Но, захлёбываясь слезами и хватая ртом воздух, она продолжала.

— Хочу, чтобы в муках не умирали дети. Чтобы их мир не помещался в один маленький кувшин! Хочу, чтобы не было боли! Хочу, чтобы добрые дедушки никогда не грустили. Чтобы люди не жалели о своей жизни! Чтобы все-все люди любили друг друга, чтобы не были злыми. Чтобы никому не нужно было, как дяде Косте, ночевать на улице. Чтобы никто никого не обманывал. Хочу, чтобы люди не гонялись всю жизнь за деньгами, чтобы потом жалеть об этом. Хочу, чтобы тётя Зина всегда помнила, что она добрая, очень нужная и хорошая. Никогда об этом не забывала. Хочу, чтобы моя мама была здорова. Чтобы никто-никто больше не умирал. Чтобы все были счастливы. Даже те дяди, которые гнались за дядей Костей. Пусть они тоже будут счастливы. Пусть они больше не будут злыми.

Она закрыла лицо ладонями и разрыдалась. Старик молчал. Он с грустью смотрел на маленькую девочку, вынесшую так много. Пережившую слишком много человеческого горя. Она слишком рано поняла всё несовершенство мира, будучи совершенно к этому не готовой.

Оля посмотрела на него сквозь пальцы. Старик раскрыл объятия и девочка бросилась к нему, уткнувшись лицом в серый, чуть колючий, балахон. Её тело сотрясал плач.

— Ну полно, полно, — тихо приговаривал старик, гладя её по голове. — Ты слишком много вынесла. Такой груз через чур тяжёл.

Оля ничего не ответила, лишь реже стала вздрагивать в его объятиях. А старик над её головой продолжал говорить.

— Я не могу дать всем счастья. Потому что для этого нужно много созданного людьми добра, а его пока меньше в мире, чем зла. Но кое-что мы с тобой сделать всё же сможем. На своём пути, ты встретила существ, готовых помочь тебе и сейчас. И те люди, коих ты встретила, их любовь, их воля, их добро, несмотря на все собственные трудности и беды, теперь живут и в тебе. Всё будет хорошо, Оленька. Обещаю. Мы с тобой не изменим мир, но именно такие, как ты − добрые, искренние люди, желающие счастья другим, шаг за шагом, год за годом, позволят нам сделать жизнь для всех лучше. И тогда мою избу смогут найти не только верные четвероногие друзья.

Старик положил мягкие ладони ей на плечи и отстранил от себя.

— Тебе нужно отдохнуть с дороги. Как думаешь?

Сразу после его слов Оля почувствовала, как её веки стали тяжелеть, а ноги налились свинцовой тяжестью. Только сейчас она почувствовала всю усталость сегодняшнего дня. Всё: страх в поезде, горечь расставания, бег по лесу, тревога − всё накрыло её огромной лавиной в один миг.

— Да-да, — еле ворочая языком, ответила Оля. — Мне бы правда передохнуть чуть-чуть. Просто посидеть с закрытыми глазами пять минуточек.

Старик взял её за хрупкие плечи, подвёл к лавке и уложил прямо на неё, накрыв стареньким покрывалом. Оля тут же закрыла глаза, но всё же прежде, чем окончательно провалится в сон, услышала слова волшебника:

— Ты очень храбрая, Оля. Ты даже не представляешь, как многое ты сделала своим путешествием. Я уже стал терять веру, что такие, как ты, ещё появляются. Уже отчаялся. Но, выходит, всё не зря.

35. Путешествие.

Её разбудил Лучик. Ох, как же ей не хотелось просыпаться! Как хотелось ещё понежиться в тёплой постели! Но настойчивый пёс не переставал облизывать её лицо и тыкался в него холодным мокрым носом. А ведь Оле снился такой хороший сон: что она нашла волшебника и тот сможет спасти маму!

Оля в мгновение вспомнила всё, что произошло, быстро села в кровати и неверяще осмотрелась вокруг себя. Она вновь была в своей комнате. Дома. Солнечные лучи привычно падали сквозь тончайшую белую тюль. Бежевые обои с готовностью отражали их и вся комната была залита золотистым светом. В воздухе витали мельчайшие пылинки, Оле всегда нравилось наблюдать за ними. Всё вокруг было привычным и всё на своих местах. Но в то же время обстановка удивляла: Оля успела отвыкнуть и позабыть её. Девочка с удивлением взглянула на верного друга, который наконец убедился, что хозяйка проснулась и теперь неистово вилял хвостом, выражая свою бескрайнюю радость.

— Лучик, — пробормотала Оля. — Это мы с тобой где? Дома, что ли? А как же волшебник? Что произошло? Где избушка?

Её взгляд упал на школьный рюкзак, он же − походный рюкзак на время путешествия. Он тихо стоял в углу. Чистый, не порванный, брошенный туда ещё весной: как только закончился учебный год, чтобы поскорее, символически, начать долгожданное лето.

Голова шла кругом. Оля свесила ноги с кровати и скользнула глазами по своим рукам и ногам. Ни ссадин, ни синяков. Никаких следов путешествия. Сквозь приоткрытое окно доносилось пение птиц вперемешку с шумом ветра в листве. Она вновь посмотрела на Лучика. Тот высунул язык и шумно дышал, ожидая команд хозяйки.

— А как же Тузя? — спросила Оля.

Лучик с готовность бросился к сундуку с игрушками. Оля спрыгнула на пол и поспешила за ним, шлёпая ногами по ламинату, приятно холодящему босые стопы. Она открыла сундук и разрыла залежи старых игрушек, параллельно отталкивая назойливую морду Лучика, который больше мешал, чем помогал. Хотя он, разумеется, думал совсем наоборот.

Наконец, они нашли старого друга. Тузя не проявлял никакой активности, лишь улыбался вышитой мордочкой.

Из-за двери послышались голоса. Это были папа и… мама! Прижав игрушку к груди, не помня себя, Оля бросилась в коридор и побежала на звук. Она проскочила в кухню и застыла на пороге.

Папа хлопотал у плиты. Готовил оладьи на завтрак, в воздухе уже разносился знакомый приятный аромат. А рядом с окном стояла мама. Не исхудавшая, без мешков под глазами и с обычным цветом кожи, а не серо-жёлтым. Она была одета в свой домашний халат, который уже так давно не надевала. Мама смеялась, в руке она держала стакан апельсинового сока.

— Мама! — Оля бросилась к ней в объятия и уткнулась лицом в её мягкий халат, пахнущий так хорошо и так знакомо. — Мама, ты выздоровела!

Оля вскинула на неё, полные слёз счастья, глаза. Мама погладила её по голове.

— Ну конечно я выздоровела, — удивлённо ответила она. — Я же тебе говорила, что это обычная простуда. Тебе не стоило так переживать.

Папа рассмеялся своим звонким смехом.

— Наверняка наша маленькая хитрюга боялась, что из-за твоей простуды мы не сможем поехать на море.

— На море? — переспросила Оля.

Она, наконец, расцепила объятия и отступила от мамы на шаг.

— Конечно на море. Мы же давно планировали, что как только кончится учебный год, поедем на море. Мы и отпуска специально подгадали, чтобы всем вместе поехать.

Оля посмотрела на календарь, всегда висевший у них на холодильнике. Второе июня. Самое начало лета. А родители продолжали смеяться: похоже, их дочь ещё не до конца проснулась.

Не помня себя, Оля убежала обратно к себе в комнату, а родители продолжали смеяться ей вслед. Второе июня! Уму непостижимо! Так что же это получается? Всё это был сон? Путешествие, друзья, истории, волшебник…

Взгляд упал на плюшевую игрушку, которую она всё ещё сжимала в руке. Тузя смотрел на неё глазами-пуговицами. А в голове девочки отчётливо прозвучал его голос: «Это был не сон, дорогая. Мы справились».

На протяжении следующих двух дней папа ворчал, что в наше время стало совершенно невозможно найти нормальный семейный тур на море. Они втроём сидели за ужином, Оля потягивала морс из запотевшего стакана и с удовольствием наблюдала за разговором родителей.

— Каждый год на море катаемся, — сказала мама. — Может, рванём в этом году в путешествие на машине? Для разнообразия, мм? По нашей стране? У нас есть на что посмотреть. Оль, ты как думаешь?

«Да, — подумала Оля. — У нас правда есть на что посмотреть».

Она была не против. Для неё было главное, чтобы мама и папа были рядом. А остальное не имело значения.

Первые дни Оля с ужасом просыпалась среди ночи: ей снился страшный кошмар, что на самом деле ничего не получилось. Что вот она прямо сейчас проснётся в полицейском участке, или в детском лагере или вообще очнётся замерзающей среди бесконечной тайги. Но скоро она смогла прогнать эти кошмары навсегда.

В путешествие они поехали спустя неделю. Лучик был в полном восторге от путешествия на машине, когда можно высовывать морду наружу и с удовольствием подставлять её ветру.

И вскоре они доехали до соседнего города. Стоял погожий летний день. Машина остановилась на светофоре, Оля с отрешённым видом смотрела в окно, рассматривая прохожих. И вдруг заметила среди прохожих мальчика Борю! Того самого, что подарил ей снимок своей семьи. За одну руку мальчика держала мама, а за другую − папа! В этом статном, улыбающемся мужчине трудно было узнать того одутловатого, пьяного человека, спавшего в коридоре и которого сын заботливо укрывал пледом. Но это точно был он. Все трое шли по тротуару и смеялись. Все трое были счастливы.

Оля не поверила своим глазам. Она откинулась на сиденье и взглянула на Лучику. Тот выжидательно смотрел на хозяйку. «Просто совпадение, — ответила она ему взглядом. — Просто похожий мальчик, вот и всё».

Загорелся зелёный свет и машина тронулась дальше.

— Хочу мороженого! — объявила мама и повернулась к Оле и Лучику. — Ребят, вы как? Хотите мороженого?

Они становились на перекус в уютном кафе с открытой террасой. Мимо сновали прохожие, спешащие укрыться от полуденного зноя. Оля с удовольствием кушала ледяное лакомство из металлической вазочки и старалась выгадать момент, чтобы незаметно угостить Лучика так, чтобы папа не заметил: он не разрешал кормить пса со стола.

— Ой какая милая собачка! Можно погладить?

Оля вздрогнула, услышав знакомый голос. За соседний столик садились дядя Гриша со своей женой. А Лучика обступили двое их детей: Антон и Амелия. Дети чесали и гладили Лучика. Тот узнал их, так же, как и Оля. Вот только дети, как и родители, совершенно не помнили странную девочку с собакой, ночевавшую у них.

Дядя Гриша был довольный, улыбался и был со своей семьёй, днём, а не на бесконечной работе. Сначала Оля даже испугалась: ведь она сбежала тогда от него. Вдруг он всё ещё злится? Но быстро поняла, что дядя Гриша не помнит ничего из того, что их связывало. Сквозь смех, он крикнул, что теперь придётся завести такого же ретривера. Антон и Амелия тут же взвизгнули от счастья и бросились к родителям, чтобы уговорить прямо сейчас ехать за такой же классной собачкой.

— Только дайте сначала поесть, — смеялась Мария, их мама.

Оля улыбнулась понимающему её Лучику. Значит, это не совпадение. Сработало! Это был не сон!

Спустя пару дней они остановились на заправке. Папа заправлял машину, мама пошла в магазин, а Оля играла с Лучиком чуть поодаль, где не так пахло бензином. На заправку заехал большой грузовик, показавшейся девочке очень знакомым. Сердце замерло в предвкушении, но Оля до последнего не верила, словно боялась спугнуть внезапное счастье.

Грузовик остановился, открылась дверца и на асфальт грузно спрыгнул дядя Ваня. Он крякнул и лихо захлопнул дверцу. Оля взвизгнула от восторга и бросилась к нему, но в последний момент вспомнила, что добрый дядя Ваня не узнает и не вспомнит её. Она остановилась, как вкопанная, в паре метров от него. Добрый дядя Ваня заметил девчушку, во все глаза рассматривающую его и громогласно рассмеялся, показывая ряд ровных белых зубов.

— Как же вы, дети, любите большие машины! — он присел рядом с ней на корточки и заговорщицки подмигнул. — Скажу по секрету: я их тоже люблю.

Лучик тоже подскочил к дяде Ване, нисколько не стесняясь, что тот не узнает его и стал к нему ластиться. Тот потрепал собаку по загривку.

— Какой милый барбос! Ты настоящий охранник, да? Большой злой охранник?

Лучик радостно гавкнул. Дядя Ваня вновь рассмеялся, и внимательно посмотрел на девочку, словно пытался вспомнить, где её мог видеть.

— Знаете что? У меня есть для вас кое-что.

Мужчина забрался обратно в свой грузовик и вскоре выбрался обратно, сжимая что-то в руке.

— На вот, возьми. На память.

Оля уже знала, что это. На широкой огрубевшей ладони покоилась маленькая игрушечная собачка. Вне себя себя от счастья, Оля обняла доброго мужчину и стремглав бросилась обратно к машине родителей, сжимая в ладошке драгоценный подарок.

— Дети, — пробормотал дядя Ваня ей вслед. — Святая простота. И чего я ещё и девочку не удочерил? Хотя, думаю ещё не поздно.

Подаренная собачка заняла почётное место на торпеде автомобиля. Следующие дни Оля вела себя очень тихо и оставалась задумчивой. Родители поглядывали на неё и списывали всё на усталость от дороги. Всё же, дочери всего двенадцать и путешествия на столь большие расстояния запросто могут вымотать её. Но дело было в другом. Оля сосредоточенно обдумывала одну мысль, осматривала её то с одной, то с другой стороны, боясь подступиться. Мысль эта не давала ей покоя. Оля хотела проверить одну свою догадку, но боялась результата.

И всё же она решилась.

На очередной остановке, Оля попросила у папы карту: посмотреть. Отец с умилением смотрел, как маленький пальчик медленно двигается по карте. А брови смешно сошлись на переносице. Наконец, просияв, Оля посмотрела на него.

— Папа, а мы можем проехать вот тут?

Он посмотрел, куда указывал пальчик и удивлённо вскинул брови.

— Тут? Про просёлочным? Зачем?

— Мне кажется там очень красиво, — выпалила Оля заранее подготовленный ответ.

Папа обернулся на маму, ища помощи. Та пожала плечами и легкомысленно махнула рукой.

— Ну мы же путешествуем, да? Куда нам спешить?

— Тоже верно, — согласился папа и свернул карту.

Оля ехала и невольно удивлялась, с какой лёгкостью преодолеваются те километры, на которые у неё уходило столько сил. Мы почти никогда не обращаем внимания на то, насколько труднее может быть наша жизнь.

На следующий день их машина, подпрыгивая на ухабах, въехала в маленькую деревушку. У Оли замерло сердце. Всё здесь было знакомым. Эти дома. А вот улица, по которой она бегала с ребятами до позднего вечера. А вот и сами ребята! Те самые!

У Оли замерло сердце. Глаза застилали слёзы. Она невольно вскрикнула и зажала рот ладонями. Возле красивого дома, явно недавно построенного, стояла пожилая пара. Старик обнимал старушку за плечи и с улыбкой наблюдал, как из машины, остановившейся перед домом выходит молодая пара в компании бойкой девчушки: явно приехали на лето погостить в деревне. Девочка тут же с гиканьем бросилась в объятия старика. В весёлом пожилом мужчине без труда можно было узнать дедушку Пашу.

— О! — воскликнула мама, не обратив внимания на вскрик дочери, вся погружённая в изучение интернет-странички в смартфоне. — Тут написано, что здесь рядышком есть отличный детский летний лагерь. Один из лучших, говорят. Может, как-нибудь можно будет тебя туда отправить, Оль.

— Да, — плача от счастья, ответила Оля. — В этом лагере самые счастливые вожатые!

Позже мама настояла, чтобы они проехали через крупный город. Хотелось провести хоть пару ночей в нормальной гостинице. Все согласились.

Когда они проезжали по знакомым улицам, Оля не удивилась, когда не увидела на них Костю. Теперь он точно не живёт на улице. Кто знает, какая у него теперь судьба? Да это и неважно. Важно, что этот добрый человек счастлив.

— Что тут с местными пробками? — пробормотал папа и включил местную радиостанцию.

Будничный, совсем не энергичный голос пробубнил сводку погоды, обстановку на дорогах и перешёл к местным новостям. И они, кто бы мог подумать, весьма заинтересовали Олю. Диктор сообщал, что местный меценат, бизнесмен, один из богатейших людей страны, некий Эдуард Павлович, потратил очередную внушительную сумму на благотворительность. В этот раз, этот прекрасный человек, примерный семьянин, профинансировал ремонт очередного детского дома.

Когда они проезжали мимо вокзала, Оля сразу вычленила в толпе полную женщину в форме проводницы. Она стояла на перроне, и, присев на корточки, что-то с улыбкой объясняла маленькому пассажиру. Наверное, старалась успокоить малыша перед его первой поездкой в поезде. Рядом улыбались его родители. Зина была счастлива. Она здесь − на своём месте. Зина делает этот мир добрее каждый день, делает его лучше для других. И затем, покинув её вагон, её пассажиры смогут нести добро дальше.

Оля блаженно откинулась на сиденье и подмигнула Лучику. Всё было не зря. И, если подумать, если бы мама не заболела, то сколько людей осталось бы несчастными. Промелькнула страшная, чёрная мысль, что в мире есть ещё огромная масса людей, кого луч света не коснулся. Но солнце светило так ярко, мама смеялась так звонко, что совершенно не хотелось об этом думать. Для маленькой девочки, Оля и так сделала невероятно много. Пусть об этом и никто никогда не узнает. Ведь как ей сказал однажды один её знакомый добрый волшебник, добро делают не для того, чтобы его заметили. А для того, чтобы его становилось больше. Чтобы однажды его хватило на всех.

Эпилог.

Был конец августа. Но совсем не того августа, о котором мог подумать дорогой читатель.

Оля выросла в красивую, стройную девушку. В этом году она закончила школу, поступила в институт и совсем скоро покинет родной город: будет жить в общежитии в мегаполисе.

Она сидела в своей комнате и задумчиво следила за дождевыми каплями, стекающему по окну, подперев щёки руками. Лучик, уже весьма в возрасте, мирно дремал на любимой подстилке. Погода, для августа, была отвратительная. По небу плыли тяжелые тучи, в стекло с силой бил косой дождь. Было очень промозгло. Так противно, будто вот-вот начнётся осенний листопад. Листопад, которого Оля когда-то так боялась.

А мама, тихонько ворча, разбирала вещи в комнате дочери, стараясь убедиться, что та ничего не забудет. Ворчала она не со злости, конечно же. Просто была расстроена, что её маленькая девочка стала совсем взрослой и вот-вот покинет родительский дом.

— Наверно пора избавиться от этого сундука, — сказала мама. — В котором ты игрушки хранила. Куда они теперь?

— Наверное, — задумчиво сказала Оля.

Но вдруг девушка встрепенулась.

— Хотя стой! Подожди секунду.

Она мягко отстранила удивлённую маму, открыла сундук и выудила оттуда потрёпанного плюшевого медведя.

— А-а-а, — протянула мама. — Я помню эту игрушку. Ты с ней в детстве не расставалась! Даже имя ей дала. Как же ты его называла?..

— Тузя, — улыбнулась Оля, нежно поглаживая друга по голове. — Я его ни за что не брошу. Мы слишком многое пережили вместе.

Тузя по-прежнему улыбался пришитой улыбкой. Оля сохранит эту игрушку на протяжении всей жизни. С годами память о путешествии сотрётся и в какой-то момент ей даже удастся убедить себя, что всё это были лишь детские фантазии. Но какая-то часть её души продолжит верить в чудо и во всё то, что произошло с ней тем летом.

Но только часть. Потому что взрослым не положено верить в чудо. Им положено верить в технику, деньги, власть. Ибо чудо нельзя измерить, изучить или использовать ради собственной и только собственной выгоды.

Самозабвенно в чудо могут верить только дети. С сияющими глазами и открытой, искренней душой. И однажды, благодаря этой вере в чудо, частичку которой удаётся сохранить спустя года, благодаря улыбкам и состраданию, искреннего, чистого добра в мире всё же станет больше, чем зла.

И тогда, как и просила однажды маленькая девочка Оля, все будут счастливы. Навсегда.

Псевдоним: Александр Зелёный

Автор: Александр Бобров

Почта автора: alex2427@yandex.ru