Лучезарные чада небес

ТОМ 1. Дорога к Матери. Часть 1. Странники пустынь.Глава 1.1 Тревожный зов колоколов

ЛЕГЕНДА И ПРЕДИСЛОВИЕ

Когда-то давным-давно, ещё задолго до появления рода людского, нашу цветущую планету посетила странница из глубин космоса. Неописуемое существо, известное в легендах как Всевеликая Птица, чьё крыло могло затмить Солнце, а сияние — заменить его, избрало пустынный край Земли для сотворения тайной усыпальницы.

Из земной тверди гостья воздвигла гнездо величиной с гору. В самых его недрах она сокрыла частицу собственного естества. Что это была за материя и с какой целью она покоилась в глубине скал — тайна, не разгаданная и поныне. Но визит чуждого существа навеки изменил ход истории.

Пребывание Всевеликой Птицы было недолгим. Убедившись, что зародыш в безопасности, а гнездо надёжно, она вновь отправилась бороздить океаны вселенной, разнося свой свет по закоулкам необъятного космоса.

Миновали эпохи. Планета стала старше. На её лице, дышащем жизнью, явились звери и птицы. Мириады живых форм долго заселяли материки, прежде чем на свет вышел человек.

Люди быстро нашли своё место: научились пользоваться благами мира, подчинили стихии и возвысились над прочими тварями. И хотя их владения стремительно разрастались, человечество веками оставалось отрезанным от земель, где дремала частица Всевеликой Птицы.

Путь туда преграждала мёртвая пустыня, опалённая жаром и искажённая волей звёздной гостьи. Эти земли выглядели столь невзрачно и пугающе, что жизнь обходила их стороной.

Но губительное заклятие легло на гору не по злому умыслу странницы. Просто частица мифического естества жадно пила соки планеты, лишая почву вокруг сил для преображения. Однако в этом жестоком симбиозе был смысл: чужеродный плод копировал свойства Земли, совершенствуя их и пропуская через призму собственной мощи.

Но любой сосуд рано или поздно наполняется. Напитавшись дарами недр, мифическое ядро достигло предела. Поглощение прекратилось — и ядро само стало источником жизни.

Когда от избытка сил частице света стали тесны своды колыбели, она пробила путь наружу. Стоило вершине великой горы надломиться, как небо над каменным гнездом пронзил луч ослепительного сияния.

Плодородная мощь, копившаяся веками, вырвалась на свободу. Подобно второму солнцу, она озарила пустыню, когда-то обделённую дарами земли. Мифическая сила в мгновение ока окутала мёртвые пустоши, с лихвой воздав им за долгое терпение.

По властному велению этого света почва преобразилась. Из неё проросли диковинные леса, и новые создания мгновенно заселили чудесный край. Но вопреки законам природы нашей планеты, на свет явились не подобия звёздной Птицы, а существа, родственные самой Земле, лишь преображённые силой ядра.

Так в тот день даже люди обрели равных себе — представителей новой расы, супрэмов.

Но исчадия волшебного осколка лишь отдаленно напоминали людей. Роднили их разве что прямая осанка да общее очертание тел, но на этом сходство обрывалось. Создания эти превосходили коренных жителей планеты во всём: исполинский рост, плоть из живого камня, пугающее долголетие. Они были совершенны и, в некотором смысле, однолики.

Супрэмы не нуждались в словах — их связывала ментальная нить, общая воля, рождённая сгустком света. Казалось, один разум владел тысячей тел. Но эта мощь имела цену: жизнь каждого из них без остатка зависела от единственного источника — мистического ядра, пульсирующего в самом сердце горы.

Границы их владений пролегли там, где заканчивалась странная флора возрождённых краев. Предгорье — так назвали страну, согретую лучами из этого «могучего гнезда». Новые хозяева быстро обжили свои земли, но вскоре поняли: они не одни в этом мире.

Жадные до открытий люди поспешили заявить о себе. Но, возможно, именно это преждевременное, дерзкое знакомство решило участь молодой расы ещё в колыбели.

______________________________________________________________________________________________________

Изложенная выше легенда — лишь авторская предыстория к миру игры Journey («Путешествие»). Это моё личное видение вселенной и попытка объяснить те детали лора, которые разработчики из студии Thatgamecompany предпочли оставить окутанными тайной. Настоящий же замысел создателей пока остаётся их секретом.

Я искренне надеюсь, что моё произведение поможет опытным игрокам вновь погрузиться в атмосферу любимой сказки, а для тех, кто только начинает свой путь, станет проводником по отголоскам прошлого таинственного королевства.

Стоит предупредить: эта книга — не буквальный пересказ. Сюжет отступает от оригинала, объединяя мир Journey с ещё одним творением той же студии — игрой Sky: Children of the Light («Небо: Дети Света»). Тот факт, что «Небо» является духовным наследником «Путешествия», подтверждается множеством скрытых нитей и сходством их судеб.

Именно эти миры подарили мне вдохновение для создания повести «Лучезарные чада небес». Перед вами — единая история, сплетённая из двух легенд, и я рад представить вам её первую часть.

Приятного путешествия.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТРАННИКИ ПУСТЫНЬ

ГЛАВА 1.1 ТРЕВОЖНЫЙ ЗОВ КОЛОКОЛОВ

Добрую половину ночного неба заслоняла исполинская гора. Её раздвоенный пик извергал неистовое сияние — столп света, уходящий в самую бездну космоса. Там, в вышине, пульсировал сгусток небесного огня, столь яркий, что вокруг него вечно дрожало радужное гало.

Эту Звезду не считали плотью мира. Словно второе солнце, она заливала округу призрачным светом, очерчивая границы королевства. И хотя волшебная сфера не лишала земли ночного покрова, в Предгорьяе никогда не знали беспроглядной тьмы.

У подножия горы, на западном её склоне, раскинулся город. Он ослеплял пышностью особняков и дерзким изяществом камня. Мощеные белым мрамором дороги, барельефы, в которых застыли древние мифы, витиеватые кружева балконных решеток — здесь каждый кирпич служил прославлению красоты. Город строили исполины для тех, кто не боялся высоты: громоздкие арки и монументы, украшенные знаменами, казались скромными деталями на фоне циклопических дворцов.

По улицам сновали жители. Кто пешком, кто на парящих ладьях — обыденность стерла для них величие этих мест. В столь поздний час город полнился шумом: горели огни, суетился народ. Под золочеными крышами башен пели колокола, а в воздухе плыл едкий запах пороха. Свист, звонкие хлопки, шуршание дорогих нарядов и блеск шпор — всё напоминало о карнавале или пышном торжестве.

Казалось, по улицам течет нескончаемый праздник. Но это было не так.

Это был налет.

Огонь, плясавший в окнах, был не светом иллюминации, а пламенем пожаров, пожиравших целые кварталы. Колокола били не к обедне, а в тревожный набат. Запах пороха шел не от праздничных фейерверков, а от бомб, которые сбрасывали с небес дерзкие захватчики.

Знать, еще минуту назад утопавшая в роскоши, в панике бросилась к подвалам. Но первые жертвы уже лежали на аллеях, обагряя белый камень тротуаров густой кровью.

Защищать столицу было некому. Почетный гарнизон, славный своей выправкой, не мог противостоять ярости взбунтовавшейся армии. К тому же основные силы были стянуты к границам, а не к центру. Патрули молчали. Атака пришла сверху — и это было логично. Ведь небо, залитое светом Надгорной Звезды, всегда оставалось для города слепой зоной.

Угловатые стальные ящеры — летучие машины восставших — были не просто орудиями гибели. Наделенные множеством устрашающих крыльев, они действовали как диверсанты. Сами по себе эти механизмы не могли стереть город с лица земли, но их бомбы сеяли хаос, вынуждая защитников разрываться между сражением и тушением пожаров в самом сердце столицы.

Город веками опоясывали неприступные стены, но небо оставалось беззащитным. Ударить по святыням империи с помощью стальных марионеток, ведомых волей изменников, оказалось преступно просто. В небесной круговерти невозможно было разобрать, под чьими знаменами летят эти железные твари. Империя раскололась, и каждый предатель-генерал мечтал первым водрузить свой флаг над осиротевшей столицей.

Трон пустовал. Король давно пал от рук убийц, а его законные наследники один за другим разделили участь истерзанного монарха. Лишь последний из племянников покойного короля всё ещё дышал. Его — последнюю надежду династии — и пытались спасти те немногие воины, чей долг оказался крепче страха.

Пока внизу выли колокола и кричали умирающие, в верхней части города медленно смыкались каменные челюсти дворцовых врат. Подгорная цитадель — лабиринт, высеченный в недрах земли, — готовилась стать последним убежищем для перепуганной знати. Но даже этот каменный кокон, способный заменить собой целый город, не сулил безопасности тем, кто в нем укрылся.

А в самом пекле, среди рушащихся стен, по улицам скользила одинокая ладья. Она летела низко, в ладони над мостовой, удерживаемая невидимой силой. Золотые узоры на её бортах мерцали сквозь пороховую гарь, а черный бархатный навес скрывал пассажиров от яростных глаз небесных хищников.

В ладье были двое. Первый — мужчина почтенных лет. Время не тронуло его лицо морщинами, но мудрость выдавала снежная белизна холеных усов и короткой бороды. Второй — мальчик, едва перешагнувший порог семнадцатилетия.

Они были похожи, как могут быть похожи отец и сын, или наставник и ученик. Но любой смертный, взглянув на них, сразу бы понял: перед ним не люди. Слишком совершенными были черты лиц, слишком холодным — спокойствие в гуще кошмара. Эта красота, лишенная человеческих изъянов, была главным признаком их иного, древнего происхождения.

Жители королевства вообще лишь на первый взгляд напоминали людей. Их плоть была иной: кожа предгорцев, подобная белому полированному мрамору с едва заметными серебристыми прожилками, по твердости не уступала камню. Глаза каждого чистокровного супрэма искрились золотом, а тела, казалось, были отлиты по лекалам забытых богов — время и невзгоды не могли исказить их идеальных пропорций.

Даже кровь их хранила тайну: светло-розовая, она не просто текла в жилах, а сияла, словно разбавленный свет. Тот же призрачный блеск исходил от их белоснежных волос. Очертания лиц супрэмов были столь безупречны, что даже люди, когда им довелось встретить этот народ, назвали их ангелами.

Сами же обитатели Предгорья никогда не признали бы родства с человеческим родом. Они были Супрэмами.

Но сейчас этим двоим было не до споров о происхождении — они искали спасения. Старший, освободив штурвал от автоматического хода, рванулся к корме и сжал рулевой рычаг.

— Держитесь! — крикнул он юному спутнику. — Сейчас тряхнет!

Ладья послушно перешла на ручное управление. До этого она плавно скользила по заложенному в камне маршруту, то и дело замедляясь перед бегущими горожанами или тканевыми скатами, что испуганно трепетали в задымленном воздухе. Теперь же пассажиры сами прокладывали себе путь. Ладья взмахнула веслами-плавниками, стремительно уходя от эпицентра взрывов.

Они пролетали мимо величественной башни-колокольни, надеясь укрыться в её тени. Рулевой уже нацелился на открытую площадку среднего яруса, когда стальной ящер, пронесшийся над ними, выплюнул в зев башни две бомбы. Внутренности колокольни мгновенно превратились в огненный ад.

Взрыв не разрушил стены, но приземлиться в море пламени было невозможно. Осколки камня и фрагменты лепнины градом посыпались на ладью. Тяжелый бархатный навес, под которым прятались беглецы, сорвало с креплений и унесло в бездну.

Оставшись без прикрытия, юноша поспешно натянул капюшон. Белоснежные пряди растрепались, пара завитков упала на лоб, едва не коснувшись кончика носа. Смахнув их, мальчик достал из-под плаща изящную белую маску и привычным движением приложил её к лицу.

Сквозь узкие прорези тут же просочилось золотистое мерцание. Безэмоциональный взор маски обратился к водителю — безмолвный вопрос: «Нас заметят?». Но тот лишь мотнул головой, перекрикивая рев огня:

— Ничего! Так я хотя бы вижу, куда лететь!

Уводя ладью от полыхающей высотки, рулевой взял курс на дворцовые врата. Он знал, что главные входы запечатывают при первых звуках набата, но помнил и о тайных тропах, ведущих в глубины подгорного убежища.

Прорываться напрямик было безумием: небо кишело стальными ящерами. Проводник резко осадил судно, закладывая вираж, и замер в тени зданий. Чтобы уйти от преследования, ему нужно было ослепить врага. Сосредоточившись, он исторг из глубин сознания странный, вибрирующий звук — не физический крик, а ментальный приказ.

Этот безмолвный зов предназначался патрулям, еще державшим оборону на окраинах. Защитники немедленно отозвались, посылая в эфир такие же резкие возгласы. Для сенсоров железных драконов это стало мощной помехой: роботы начали кружить, отвлекаясь на ложные цели.

Воспользовавшись моментом, паромщик направил ладью туда, где зарево пожаров было слабее. Его расчет оправдался: захватчики сосредоточили основные силы на главных проспектах и у богатых кварталов, оставив тихие улочки без внимания. Лишь изредка над головой с рокотом проносились тени механических монстров, оставляя за собой шлейф дыма и грохот падающих бомб.

Один из таких драконов всё ж настиг беглецов в узком переулке. Рулевой как раз пришвартовал ладью возле одного строения — безмолвного и величественного памятника древней веры — и спрыгнул на мостовую, протягивая руки к подростку.

Ящер не охотился именно за ними. Он просто летел мимо, лениво «выплевывая» снаряды в сторону богатых фасадов. Одна из гранат рухнула прямо на парадное крыльцо святилища.

Взрывная волна подбросила парящую ладью. С правого борта с корнем вырвало весла; судно накренилось и, едва не перевернувшись, ударилось о тротуар, задрав уцелевший бок кверху. Мальчик не успел выбраться и упал на камни вместе с обломками. К счастью, он отделался лишь испугом и ссадинами.

Сопровождающему повезло меньше. Взрыв швырнул старика на проезжую часть. Острая боль прошила грудь, выбивая воздух из легких. Мужчина бросил взгляд на свое туловище: из плоти торчал рваный осколок бомбы. Белоснежные одежды стремительно пропитывались нежно-розовым сиянием.

Но он не дрогнул. Старик вскочил, охваченный не страхом боли, а ужасом за жизнь спутника.

— Ваше Выс… — хриплый вскрик сорвался с губ, но мужчина споткнулся о бордюр и рухнул на колени.

В этот момент кусок железа, вонзившийся в тело, со звоном выпал на плитку. На мостовую брызнула густая люминесцентная жидкость — регенеративный дар супрэмов, — растекаясь кисельной лужицей. Не обращая внимания на рану, рулевой поднялся. Увидев, что паренек на тротуаре цел и пытается подняться, он выдохнул.

Подбежав, мужчина подхватил мальчика на руки. Его не заботило, что сияющая розовая кровь пачкает плащ наследника. Сейчас имело значение только одно: укрыться за стенами здания.

Миновав изувеченное взрывом крыльцо, путники оказались под сводами пантеона. Вестибюль, дышащий холодом и роскошью, сменился просторным залом, напоминающим неф древнего собора. Мужчина бережно усадил подопечного в одно из высоких кресел в центре чертога, а сам стремительно скрылся в полумраке внутренних помещений.

Перед рядами сидений тянулась широкая ступень, отделявшая зал для прихожан от запретной, священной зоны. В центре возвышалась резная кафедра, а за ней, на возвышении, замер символический кенотаф — монумент, чьи очертания повторяли силуэт горы с раздвоенной вершиной. Спинка этого каменного трона венчалась тонким шпилем, на острие которого в лучистой оправе сиял драгоценный камень. Искусственная Звезда едва заметно пульсировала в сумерках, ловя бледные отсветы, пробивавшиеся сквозь узкие окна.

Несмотря на пышность убранства, здесь было неуютно. В пантеоне витал дух заброшенного склепа — в этих стенах веками оплакивали ушедших, что в нынешнюю ночь казалось пугающе уместным. Именно на этот пустой трон во время церемоний усаживали покойных супрэмов, чтобы сородичи могли проститься с ними навсегда.

Озираясь, юноша изучал росписи на стенах и сводах. Фрески были исполнены в странной манере: плоские фигуры, составленные из простейших геометрических форм, воссоздавали собирательные образы прошлого. Приглушенные серые и коричневые тона почти сливались с камнем стен, заставляя вглядываться до боли в глазах.

В этом и заключался замысел мастеров: сначала зритель терялся в блеклых деталях, но затем, охватив роспись целиком, подпадал под её влияние. Ансамбль изображений подчинял волю, погружая в состояние отрешенного покоя и покорного принятия неизбежности.

Но грохот взрывов и яростный набат, доносившиеся снаружи, не давали юноше забыться. Да и проводник привел его сюда не ради молитв.

В самой глубине залы, за пустующим троном, скрывалась ниша. В её тени красовалась фреска — такая же бледная, как остальные, но куда более крупная и обрамленная резным узором. На сером фоне едва проступали очертания тонких, заоблачно высоких обелисков. У их подножия, застыв в вечном сне, лежали силуэты в длинных одеждах, украшенных едва различимым золотистым орнаментом.

Для супрэма это место не требовало пояснений. Любой выходец из-под сияния Звезды с первого взгляда узнал бы в этих росписях символическое упокоение предков — безмолвный строй тех, кто ушел в вечный сон.

Фреска была выделена особо: к ней вела единственная ступень, по краям которой замерли четыре невысоких столба. В сквозные отверстия на их вершинах были продеты бесчисленные ленты — красные, черные, желтые и белые – последние знаки внимания каждому ушедшему, которого проводили в бесконечность именно в этом пантеоне. Знаки скорби, расшитые древними узорами, десятилетиями впитывали в себя пыль и тишину, становясь частью камня. Чуть ниже, под кольцами траурных лент, в каждый столбик был вмонтирован самоцвет медового оттенка. В полумраке они казались застывшими каплями янтаря, хранящими в себе спящую мощь.

Подойдя к изображению, которое супрэмы называли Плитой Памяти, проводник замер. Его ладонь, белая и твердая, словно мрамор, поочередно коснулась каждого из четырех камней. От тепла его внутренней энергии кристаллы пробудились: внутри них вспыхнуло ровное, яркое сияние. Теперь они походили на маленькие маяки, указывающие путь в пустоте.

Активировав ключи, мужчина вновь встал перед фреской. Он замер, собирая волю в единый узел. Воздух вокруг него натянулся, как струна, и в следующий миг он издал негромкий, но пронзительный духовный возглас. Золотая волна искрящегося нимба вырвалась из самого его существа и мгновенно заполнила зал.

Этот звук, который супрэмы называли хонком, напоминал голос диковинного духового инструмента — чистый, певучий аккорд, робко начавшийся и внезапно оборвавшийся, точно спугнутый шорохом. Среди его народа хонк был всем: языком чувств, средством связи на огромных расстояниях и ключом, отпирающим самые сложные механизмы древности.

Энергия зова коснулась стены. Блеклые фигуры на фреске озарились золотом. Камень словно растворился, превращаясь в сияющую проекцию, состоящую из тонких горизонтальных полос света. Очертания предков теперь горели в темноте ниши, указывая на границу между мирами.

Старик шагнул к озолоченной росписи и уперся в неё ладонями. Стена с гулким хрустом подалась внутрь, точно исполинская клавиша неведомого органа. С тяжелым, вибрирующим скрежетом плита начала отъезжать в сторону. Перед путниками открылся зев холодного коридора, уходящего в бездонные недра земли.

Проводник обернулся и коротким жестом позвал юношу. Тот послушно поднялся с кресла и быстрой, решительной походкой пересек зал; стук его каблуков по камню гулко разносился под сводами, нарушая вековой покой.

Добравшись до ступеней трона, мальчик замер в нерешительности. Он знал: подниматься сюда без нужды не смеет никто, кроме высших жрецов. Но старец подбодрил его властным кивком, и парнишка взошел на возвышение, став рядом со своим защитником.

Пожилой супрэм указал на зев раскрывшегося тоннеля. Его голос, прежде суровый, теперь звучал почтительно, но твердо:

— Уходите как можно глубже, Ваше Высочество. Этот путь ведет прямо в сердце дворца. Разумнее было бы и вовсе покинуть город, но сейчас во всем Мирандреасе не отыскать места надежнее.

— А ты? Разве ты не идешь со мной? — голос мальчика дрогнул. — У тебя всё еще течет кровь…

Старик глянул на свою грудь, залитую нежно-розовым сиянием. Он развел края разорванной одежды, обнажая поврежденную плоть. На месте страшной раны остался лишь узкий, быстро затягивающийся рубец.

— Как видите, всё уже почти зажило. Скоро не останется и следа. Я не могу последовать за вами — мой долг помочь гвардии отбить налет. Где будут искать убежища ваши подданные, если город обратят в пепел?

— Во дворце хватит места для всех, — возразил принц.

— Отступать бесконечно нельзя, — покачал головой командующий. — Мое сердце велит мне быть рядом с вами, но в недрах горы вы под защитой самой Надгорной Звезды. Она не пропустит чужаков. Я уже отдал приказ запечатать все входы: двери откроются лишь тем, кто заслужил ваше истинное доверие.

— Не говори глупостей, — обиженно прервал его юный наследник. — Мы оба знаем, что древние замки работают иначе.

Наследник медлил. Сквозь прорези маски было видно, как он боится оставаться один в этом мрачном каменном нутре. Но принц понимал: верных короне воинов осталось слишком мало, и каждый сильный боец сейчас на счету.

Наконец, понурив голову, паренек неопределенно махнул рукой в сторону выхода из святилища и молча переступил черту тайного прохода.

Пожилой супрэм склонился в глубоком поклоне, не обижаясь на резкость внука, а напротив — втайне благодаря его за это нелегкое, но верное решение. Мысленным приказом он заставил плиту двигаться, и та со стоном поползла на прежнее место.

Мальчик успел сделать лишь несколько неуверенных шагов, погружаясь в тень. Когда полоса света начала стремительно сужаться, он вдруг резко обернулся и тихо произнес:

— Защити Мирандреас снова… дедушка.

Когда каменная плита с грохотом встала в пазы, отрезая их друг от друга, старик приложил сжатый кулак к груди — в знак высшей верности.

— Сделаю всё, что в моих силах, мой господин, — негромко ответил он в пустоту.

Глава 2.1 В ветренных сумерках

Антрацитовая рука, испещренная серебристыми прожилками, робко коснулась шершавой поверхности древнего памятного скрижаля, а затем поспешно отдернулась.

Этот скрижаль был последним уцелевшим украшением, сокрытым в сердце почти разрушенной городской стены. Время наделило его свойством осыпаться от малейшего прикосновения.

И словно в подтверждение этой безмерной древности, несколько облупленных крупиц краски откололись от стены, едва рука исчезла. Основному полотну картины это не нанесло урона, но наблюдать неумолимое истление истории было нелегким испытанием.

В каменном склепе, больше похожем на пещеру, чем на нутро оборонительного вала, полыхал костерок. Его теплое пламя разгоняло ночную мглу, а беспокойные язычки раскаленного воздуха, дрожащие на ветру, бросали призрачные лучи на изогнутые стены, сложенные из огромных блоков бледно-рыжего камня.

Сам город лежал в значительном отдалении от стены. Вероятно, за некогда могучей оградой помимо самого поселения ранее пролегали и пахотные земли, ныне давно обращенные в песок.

Над Предгорьем покров ночи опустился недавно. Тонкие облака, подобные грязному, разбитому стеклу, стали прозрачными, лишь приглушая звездный и лунный свет. Здесь, вдали от живых поселений, мертвая земля все же не казалась столь безжизненной и нетронутой, как бескрайние пески пустыни.

Очертания древнего поселения, с его острыми пиками руин и обрушенными сводами, напоминали давнее убежище для тех, кто пережил великий катаклизм. Купольные крыши некоторых зданий прекрасно сохранились, радуя взор своим изысканным величием. Мозаика замысловатых узоров на стенах и лестницах красно-бежевого цвета напоминала затейливую вязь на старинных гобеленах. Колонны, выстроившиеся вдоль мощеных аллей, витиеватые арки на перекрестьях дорог и широкие террасы, защищенные искусно оформленными балюстрадами, придавали городку вид самого благородного из покинутых пристанищ.

Множество тканевых полотен, не поддавшихся тлению, хоть и очерствелых от времени, до сих пор сохранили выцветший оттенок алых знамен и флагов в позолоченной окантовке. Многие из них безжизненно свисали почти со всех балконов, пиков и флагштоков, а сорвавшиеся куски прикрыли обвалившиеся крыльца и парадные полуразрушенных особняков.

Великолепие здешней архитектуры было неоспоримо, хотя даже в лучшие свои дни этот омертвелый городок не мог сравниться с истинными шедеврами супрэмовского зодчества.

Но даже теперь, спустя бури войны и запустения, всё здесь казалось отчасти ухоженным. Относительно прибранные улицы, ряды уцелевших горшков и сосудов, аккуратно собранные в кучи обломки исполинских камней, осколков гипса, мрамора и окаменелого дерева. И даже упавшие полотна местами были собраны и сложены, как священные свитки.

Все это — итог долгого, усердного труда странников мудрости, чьи пути лежали сквозь безжизненную пустошь.

Лишь один из них ныне оставался в поселении. Несколько лет назад он вел раскопки здесь в компании друзей, но соратники ушли, и теперь путник был один. Единолично завершая уборку, он выметал песок и складывал в замысловатые пазлы разбитые плитки и скрижали с древними изображениями.

Он стремился отыскать здесь отголоски истории, случайно забытые или не замеченные в процессе раскопок. Искал артефакты, что могли бы служить даже спустя сотни лет безмолвия.

Среди руин уцелело немало домов, чьи своды всё еще тянулись к небу, вопреки разрушительному бегу веков. Но как бы ни манили своей крепостью древние жилища супрэмов, одинокий путник не решался задерживаться в них надолго. Страх перед внезапным обвалом заставлял его искать приют в отдалении. Его убежищем стал тот самый каменный схрон в толще городской стены — место, где под сенью плиты памяти костерок укрывал искателя от ярости внезапно разразившейся песчаной пурги.

Отняв руку от осыпающейся фрески, пустынник опустился на ложе, сплетенное из тугих белых нитей. Прислонившись спиной к холодному камню, он склонил голову и вскоре погрузился в чуткую дрёму. Его густые снежные волосы, отяжелевшие от дорожной пыли и долгих странствий, спутались, утратив былое сияние. Одна вьющаяся прядь упала на лоб, подрагивая от дыхания ветра, что просачивался сквозь щели.

В самом сердце пламени лежал камень. Его причудливая форма напоминала черепок древнего сосуда. В нем томилась вода, чьи скудные запасы искатель мудрости собрал у далеких берегов Межхолмных озер. Та живительная влага славилась способностью надолго утолять жажду, и теперь странник, застигнутый бурей, надеялся согреться теплым напитком, спасаясь от леденящего дыхания ночной пустыни.

Лицо путешественника, с его матовой, антрацитовой кожей, казалось, не отражало свет костра, а впитывало его, пряча тепло в своих бездонных глубинах. Облик дремлющего существа мог бы напомнить человеческий, но сама его суть — способность выживать в мертвых землях Предгорья — говорила об ином.

Это таинственное дитя, воплотившее в себе черты и человека, и супрэма, не принадлежало до конца ни к одному из миров. Одинокий житель угасшего королевства был отпрыском Надгорной Звезды и одновременно — чадом самой планеты. Он стал живым мостом между двумя расами, не зная по-настоящему ни ту, ни другую.

Его соплеменники звали себя детьми света. Восставшие из праха и одушевленные милостью Странницы Вселенной, они рождались лишь в пределах увядающего края. Сублимы не покидали этих земель, созидая свой мир на обломках рухнувшей цивилизации.

Необычайные обитатели руин не ведали ни голода, ни изнуряющей усталости. Их единственной пищей были свет и тепло. Погубить их могло лишь полное истощение жизненных сил, долгое пребывание во тьме и хладе. Именно поэтому дети света, столь уверенно чувствующие себя в знойных песках, опасались ночи, стараясь удержать ускользающую искру жизни с помощью огня или горячей воды.

Вот и теперь наследник небесного пламени обеспечил себе надежный кров и, свободный от забот, мирно уснул. Подле него в беспорядке лежали плоды его трудов: глиняные таблицы, скребки из камня, пачка изъеденных временем гравюр и пара потемневших золотых ожерелий.

Украшения супрэмов когда-то служили знаками величия и власти. Но для странника, не ведавшего цены золоту, эти безделицы имели лишь эстетическую ценность — осколки чужой красоты. Он и не помышлял украсить ими себя: суровая доля искателя требовала легкости, а не блестящих оков, мешающих долгому пути.

Облачение странника было под стать его суровому ремеслу. Плотные походные одежды и массивная кованая обувь защищали его в дороге. Тело облегала простая безрукавка, а шею и руки скрывала легкая светлая риза. На плечах покоился длинный алый плащ — его тяжелый подол, украшенный позолоченным узором, ниспадал почти до самых лодыжек, а поперечные застежки надежно удерживали ткань под порывами ветра.

Были у искателя и иные вещи, что ныне покоились подле него. Глубокая черная маска с заостренным подбородком безмолвно взирала на огонь; лишь узкие застекленные прорези для глаз да золотая полоса на челе оживляли её пустоту. Рядом лежал необыкновенный шарф и диковинный капюшон, чьи очертания венчали два островерхих кончика, напоминавших чуткие уши пустынного зверя.

Откуда пришло к нему это убранство, не ведал и сам странник. Казалось, эти дары он обрел в самый миг своего пробуждения, и с тех пор хранил их как величайшую святыню.

В этот глухой час чудилось, что пустынник делит свое одиночество лишь с тенями. Но это было не так. Его уединение безмолвно охраняло загадочное существо, примостившееся на капюшоне.

Подобный лоскуту небесного зарева, расшитому золотой нитью, это был живой стяг — одно из древнейших творений супрэмов. Сотканная из одухотворенной материи, эта ткань, уцелевшая в горниле эпох, стала спутницей странника много лет назад. Он освободил её из-под каменных завалов в одном из мертвых городов и пробудил к жизни своим теплом.

Подобные создания, воплощенные в тончайшем шелке, некогда принимали самые разные обличья: от малых летучих лент до исполинских небесных скатов и величественных драконов. Наделенные искрой разума, эти вечные спутники были верными помощниками древних жителей Предгорья. Главной их тайной была способность преодолевать тяготение земли: направляемые силой Надгорной Звезды, они грациозно скользили в потоках ветра, становясь неутомимыми проводниками для своих хозяев.

Супрэмы в своем стремлении к совершенству не ведали границ: они облекали свои творения в самые причудливые формы, щедро украшая их золотым шитьем. И теперь одна из скромных наследниц этого благородного рода делила кров с искателем, укрываясь от ярости стихии под низкими сводами камней.

Песчаная буря не стала неожиданностью, но принесла с собой горькую тревогу. Труд многих месяцев мог оказаться погребенным под барханами в одно мгновение. Однако странник гнал прочь уныние, полагая благом уже то, что сам не стал жертвой пустынного гнева.

Но именно в эту ночь судьба заставила дитя света усомниться в своем покое. Здесь, среди забытых руин, вдали от лагерей своих братьев, не должно было звучать ничего, кроме воя ветра. И всё же сквозь пелену дремы усталый путник ощутил нечто… не слухом, но самой сутью. Это был слабый, едва различимый зов.

Искорка открыл глаза и вскинул голову, словно надеялся увидеть над собой ясное небо сквозь толщу камня. В следующее мгновение он уже был на ногах, напряженно вглядываясь в ревущую тьму.

Мгла, сгустившаяся у самого порога пещеры, была непроницаема. За пределами крохотного островка света, отвоеванного костром, мир исчезал, превращаясь в хаос из летящего песка и невидимых во тьме камней. Ветер неистовствовал, его завывания заглушали любые звуки земного мира, но незримая нить сопричастности оказалась прочнее стихии. Безмолвный крик, прозвучавший в самой глубине души, невозможно было спутать ни с чем.

Зов ощутил не только странник. Его верная крылатая спутница, едва почувствовав тревогу хозяина, сорвалась с места. Живой лоскут затрепетал в воздухе, подобно призрачной бабочке, и начал метаться у входа, словно указывая во тьму — туда, где страдал кто-то близкий.

Искатель мудрости замер, не сводя глаз с дрожащих языков пламени. Он знал: ночная пурга в Предгорье не просто несет песок, она дышит могильным хладом, способным в мгновение ока погасить искру жизни в неосторожном дитя. Выйти за порог сейчас — значило бросить вызов самой смерти. Но оставить сородича погибать в ледяных объятиях бури он не мог.

Метаясь в тесном пространстве своего убежища, путник чувствовал горькое бессилие. Каждый порыв ветра, швырявший песок в глубь пещеры, казался личным оскорблением, напоминанием о хрупкости его естества. Бросаться в ревущую бездну с пустыми руками было безумием — он лишь разделил бы участь того, кто звал на помощь. Ему требовался свет. Ему требовалось тепло, которое можно унести с собой.

В испепеленном крае, где война и время стерли даже память о лесах, нельзя было найти ни ветки, ни сухого корня. Однако дети света давно научились извлекать огонь из самой истории. Для этого они использовали серый камень — особый минерал, из которого супрэмы когда-то ваяли свои надгробия.

Пустынные земли Предгорья до сих пор были усеяны этими безмолвными свидетелями прошлого. Обширные некрополи пестрели стелами, вокруг которых вились истлевшие ленты памяти, хранящие имена павших. Этот камень был податлив и легок, но таил в себе удивительную силу: при резком ударе или долгом трении о родственную породу он вспыхивал, рождая жаркое, долгое пламя, почти не теряя при этом своего объема. Именно этот камень памяти должен был стать факелом пустынника в непроглядной ночи.

После краткого раздумья искатель решительно сбросил с плеч тяжелый плащ. Схватив из костра две тлеющие головни, на концах которых еще теплилось живое пламя, он вновь обратил взор в ревущую пустоту. Пустынник надеялся различить хоть что-то сквозь песчаную завесу: блеск маски или сияние чужих глаз, но буря безжалостно поглощала любое мерцание.

Тогда странник зажмурился, собирая силы, и исторг из груди мощный, резонирующий клич — хонк, чистый звук, возвестивший о том, что зов услышан и помощь уже в пути. Ответный молящий возглас донесся эхом, и искорка понял, что искал гибнущего не с той стороны.

Покинув пещеру, путник начал яростно растирать головни в ладонях, не давая ветру погасить их. Обогнув каменный свод своего убежища, он ощутил, как ничтожно мало тепла дают эти искры посреди беснующейся стихии. Мороз пробирался под кожу, ноги тяжелели, становясь чужими, но тепла углей чудесным образом хватало, чтобы жизнь в его теле не угасла окончательно, и он не пал на полпути, преданный воле пустыни.

Верная спутница не рискнула последовать за хозяином. Шелковая гостья не выдержала бы натиска ледяного вихря; буря унесла бы ее прочь, навеки погребя под толщей барханов. Смиренно прильнув к оставленному плащу, лоскут света остался ждать возвращения своего спутника.

Пробиваясь сквозь стену песка и яростные порывы ветра, скиталец легко мог сбиться с пути, но сердце, ведомое незримой связью, безошибочно направляло его к родственной душе. Взобравшись на гребень дюны, дитя света различило сквозь пыльную завесу бледное мерцание. Подойдя ближе, искатель содрогнулся: тот, кто звал на помощь, уже не шевелился. Песок жадно заметал его тело, превращаясь в зловещий саван.

Когда искатель достиг цели, силы оставили его. Он рухнул на колени перед замерзающим, продолжая из последних сил высекать тепло из головней. Сквозь пелену бури он разглядел, что нежданный гость облачен в сияющие белые ризы. Ощутив близость огня, бродяга вздрогнул и поднял лицо к дрожащему свету. В этот миг оба скитальца замерли от потрясения. В глазах каждого вспыхнуло узнавание, и над воем пустыни прозвучало имя:

— Вициан!

Тот, чье имя подхватил и унес ветер, слабо улыбнулся сородичу. Опираясь друг на друга, сплетя замерзшие руки, братья двинулись в обратный путь. Они яростно растирали угли в ладонях, деля одну искру жизни на двоих, чтобы не угаснуть в шаге от спасения.

Сражаясь с ураганом, прижимаясь к земле от невыносимой тяжести каждого шага, путники наконец достигли спасительных сводов. Едва оказавшись внутри, они рухнули на камни и, изможденные, поползли к костру. Вернув тлеющие головни в сердце пламени, соплеменники замерли, жадно впитывая благодатное тепло и тишину своего убежища.

Глава 1.2 Разом и приняв, и бросив вызов

Пожилой военачальник развернулся к выходу. Его походка вновь обрела былую твердость и властную уверенность. Из-под плаща он извлек белую маску — близнеца той, что теперь скрывала лицо наследника, — и привычным жестом приложил её к лицу. Когда в узких прорезях вспыхнул золотой огонь пробужденной энергии, старец накинул капюшон и стремительно покинул сумрак святилища.

Облик командующего, только что сокрывшего принца в недрах горы, разительно отличался от привычных представлений о воинском доспехе. Под длинным плащом супрэма скрывалась армейская униформа, строгая и величественная.

О ранге в армии Предгорья судили не по блеску металла, а по сложности и густоте золотого шитья. Ризы главнокомандующего были покрыты особенно плотным узором, а его маска несла на себе знаки высшей власти: по лбу тянулась первая искрящаяся золотая полоса, а вторая нить подчеркивала нижнюю границу маски, сходясь острым углом на подбородке. Эти две сияющие черты указывали на персону, допущенную к самым сокровенным тайнам трона.

Белоснежный плащ-кейп, наброшенный на плечи военачальника, опускался до самой земли, едва касаясь плит золотой бахромой. По подолу тянулся сложный геометрический орнамент из ромбов, квадратов и ломаных линий, в которых была зашифрована история его побед. Для рук в плаще были предусмотрены боковые прорези, сквозь которые виднелись широкие рукава мундира с вытянутыми манжетами, украшенными всё теми же угловатыми узорами.

Голову воина венчал капюшон-пелерина особой формы. Он закрывал грудь и спину до самых локтей, оставляя лишь овальное отверстие для лица, и заострялся на затылке, придавая силуэту супрэма сходство с хищной птицей или наконечником стрелы.

Сама маска, лишенная каких-либо черт, кроме прорезей для глаз, держалась на лице за счет невидимого притяжения — отклика материи на внутреннюю энергию Надгорной Звезды, пульсирующую в теле носителя. Острый край маски ложился поверх ткани на подбородке, завершая этот строгий, почти жреческий образ.

Очутившись снаружи, пожилой супрэм окинул взглядом улицу. Вокруг разбитого крыльца дрожали огненные ошметки. Пожар здесь не разгорелся, но вдали, по обе стороны проспекта, уже вовсю полыхали особняки знати.

Дорога была усеяна вещами, брошенными в паническом бегстве; белая каменная крошка хрустела под ногами. Вдоль зданий, замертво застыв в воздухе, парило несколько уцелевших ладей — их хозяева давно скрылись в подвалах.

Поскольку его собственное судно было безнадежно повреждено, военачальник без колебаний подошел к ближайшей чужой ладье. Вскинув руку, он коснулся борта, пробуждая механизм своей энергией. Ладья послушно дрогнула и замерла, ожидая приказа нового господина.

Золотые узоры на скромной ладье вспыхнули, стоило воину перемахнуть через борт. Судно мгновенно подчинилось его воле. Набрав высоту, офицер устремился к той самой башне, на которую не сумел попасть в прошлый раз и где небо всё ещё было черным от гари и дыма. Он умело лавировал между стальными ящерами, которые до поры игнорировали юркую лодку, считая её лишь случайным обломком в городской суматохе.

Но удача изменила ему. Очередной механический дракон, проносясь мимо, задел ладью краем крыла. Судно кувыркнулось в воздухе и, потеряв связь с источником энергии, камнем рухнуло вниз, выбросив пассажира.

Для любого смертного такое падение означало бы гибель. Но супрэмы владели тайной своих плащей: в миг опасности ткань наливалась силой, превращаясь в подобие крыльев. Старик не мог летать, но мог пикировать, управляя потоками ветра. Однако его целью была не земля, а вышина.

Прямо в падении пожилой воин выхватил из-за пояса продолговатую рукоять с коротким обрывком ткани на конце. Резкий взмах в сторону пролетающего мимо робота — и из рукояти молниеносно вырвался длинный шлейф золотистой материи. Лента, сотканная из чистого света, настигла дракона и захлестнула его голову.

Этот контакт позволил ветерану на мгновение перехватить ментальное управление машиной. Словно гончая на поводке, ящер послушно свернул и подставил свою железную макушку под ноги падающему господину. Пожилой супрэм приземлился плашмя; тело отозвалось резкой болью, но времени на стоны не было. Вскочив, старец рывком разделил рукоять хлыста на две части. Каждая половина теперь удерживала свое кольцо золотой ткани, намертво сковав челюсти и шею монстра.

Теперь он не просто ехал верхом — он правил зверем. Направив дракона ввысь, к верхнему ярусу колокольни, наездник заставил его влететь в узкий проем под самыми сводами, где неистово стонали механические колокола. Ящер шел идеально ровно, чудом не задевая крыльями гигантские барабаны.

Но впереди ждало новое препятствие. Прямо по курсу свисал исполинский колокол, и если робот пролетал под ним свободно, то наездника неминуемо размазало бы о позолоченную сталь.

В последний момент военачальник разомкнул хлыст. Золотая лента рассыпалась брызгами искр. Резко развернувшись, старик побежал назад прямо по хребту летящего дракона. Секунды растянулись: когда последнее звено железного хвоста ушло из-под ног, воин совершил прыжок и благополучно приземлился на каменную площадку.

Освобожденный от контроля ящер мгновенно пришел в себя. Он заложил крутой вираж над колокольней, готовясь обрушить на неё град бомб. Осознавая угрозу, пожилой супрэм взбежал по ступеням на балкон. Он вновь соединил детали рукояти и наотмашь полоснул по воздуху. Золотая лента, возникшая из ниоткуда, на этот раз не стала петлей — она сверкнула подобно лезвию, в один миг рассекая голову стального монстра пополам.

Золотая лента прошила стальное чрево гиганта ровно посередине. Будь ящер пуст, удар просто рассек бы его надвое, но его звенья были до отказа забиты взрывчаткой. Лезвие задело первый заряд, и цепная реакция мгновенно превратила дракона в ослепительную вспышку.

Противник перестал существовать, но смерть настигла его в опасной близости от башни. Звонница содрогнулась, принимая на себя яростный удар взрывной волны.

Старец не успел укрыться. Могучий толчок подхватил его и швырнул с балкона в центр площадки. Смерть вновь прошла мимо, но тело ветерана было испещрено мелкими осколками; острые железные зазубрины впились даже в маску.

Упав на спину, военачальник на миг потерял связь с реальностью. Он не понимал, что оглушило его сильнее: грохот бомб или неистовый, предсмертный вой колоколов. Медленно открыв глаза, он увидел, что замер прямо под лесом раскачивающихся цилиндров. Взрыв сорвал их с креплений. Тяжелые снаряды из позолоченного металла один за другим начали срываться вниз.

Лишь вековой опыт и отточенное чутье спасли его. С ловкостью молодого акробата старец перекатывался по полу, уворачиваясь от многотонных махин. Колокола с гулким лязгом вгрызались в мозаику, дробя сложный узор пола, но не задевая воина.

Эти колокола были гордостью башни. Лишенные привычной широкой формы, они напоминали длинные, изящные цилиндры — точно перевернутые кубки. Под потолком их удерживал сложный энергетический механизм: они вращались независимо друг от друга, повинуясь воле древних машин, а не силе звонаря. Внутри каждого маятником ходил увесистый язык, ударяя по окружности и рождая звуки разного тона. Их внешние стенки, покрытые позолотой и вязью национального орнамента, теперь тускло блестели в дыму, зарывшись в обломки.

Не тратя времени на осознание своего спасения, военачальник вскочил и снова бросился к балкону. Вцепившись в искореженные перила, он посмотрел вниз.

Мирандреас — великий город, не знавший войн сотни лет, — истекал огнем, точно кровью. Пламя пожирало целые кварталы. В глубине улиц крошечные фигурки защитников отбивались от налетчиков такими же лентами-хлыстами, а в небе продолжали кружить стальные тени, сея смерть.

Веками считалось, что красота Мирандреаса — его лучший щит. Супрэмы верили, что никто не посмеет поднять руку на город, который столь прекрасен. И эта вера стала их проклятием. Оборонительные башни, напичканные передовым оружием, в эту роковую ночь стояли пустыми. Гарнизоны городской стражи, разрозненные и дезориентированные, пытались пробиться к укреплениям сквозь шквал огня, но город, привыкший быть памятником искусству, оказался не готов стать крепостью.

Казалось, остановить стаю крылатых чудовищ не под силу никому — по крайней мере, не горстке стражников. Мирандреас остро нуждался в передовых полках, охранявших дальние подступы, но те не смели оставить позиции, чтобы не подпустить армию повстанцев к самому дворцу.

Однако в эту ночь столица не была столь беспомощна, как надеялись изменники. В недрах её мостовых и тайных переходов дремали секреты, доступ к которым имел лишь тот, кто стоял сейчас на ярусе звонницы.

Пожилой офицер, хранивший доверие покойного монарха, ведал о древних системах обороны. Чтобы пробудить их, требовался колоссальный энергетический потенциал и воля, способная сплестись с духом самого города. Старец обладал и тем, и другим. Взирая на гибнущую столицу, он горько сожалел лишь об одном: что не ввязался в битву раньше.

— Эх… — прошептал он под маской. — Не будь я так наивен, скольких жертв удалось бы избежать.

Но самобичевание было несвоевременным. До этого момента он не мог вступить в бой, не подвергнув опасности внука. Теперь же, когда принц был далеко, дед мог наконец принять на себя все удары небес.

Отпрянув от края балкона, он расправил плечи в горделивом жесте.

— Что ж… раз так хотите — повеселимся.

Напрягая все внутренние силы, он сосредоточился на глубинном зове. Оглушительный духовный возглас вырвался из его груди, на мгновение притушив даже вой колоколов и грохот взрывов. Золотой нимб, рожденный этим хонком, разошелся на сотни метров, прорезая дым пожарищ. Старец знал: такой вызов нельзя проигнорировать. Он приготовился встречать гостей.

Зов могучего хонка достиг ушей мальчика в глубине подземного коридора. Замерев, принц прижал ладонь к груди и преклонил голову, надрывно вздохнув. Он узнал этот голос — голос последнего родного существа, приносящего себя в жертву. От этой мысли по телу разлилась горькая, давящая печаль.

Стоило тайной двери сомкнуться, как под ногами наследника развернулся золотой ковер из светящихся узоров, высеченных прямо в камне. Витиеватые линии, напоминающие то ли небесные вихри, то ли кудри облаков, вспыхнули мягким светом. Насечка не просто стелилась под ноги — она струилась по стенам и потолку, закручиваясь спиралью, словно мальчик шел внутри золотой пружины.

И хотя в подземелье царил мрак и сковывающая прохлада, этот сияющий путь разгонял ужас перед пустотой. Сам юноша, казалось, тоже едва заметно светился. От его тела исходила благодать, дарованная Всевеликой Покровительницей супрэмов. Мальчик не чувствовал себя героем, но в глубине души знал: в его жилах течет сила, способная защитить его, когда придет срок.

У огромного коридора было лишь одно направление — вперед, вглубь горы. Оставшись в пугающем одиночестве, мальчик медленно брел по прямой, повинуясь последнему приказу старшего родственника.

От страха и тоски, свивших гнездо в его сердце, хотелось плакать. Принц не понимал, какие цели преследуют восставшие, зачем они безжалостно истребили почти всю его семью и почему им так важно уничтожить каждого, в ком течет королевская кровь. Он знал, что его дед — отец его отца — мужа сестры покойного короля — не является прямым претендентом на престол, и потому у него было больше шансов уцелеть в этой резне. Но почему подданные-предатели так жаждут смерти самого мальчика? Чем провинился он перед своим народом?

Ответы на эти вопросы, которые юноша не решался произнести вслух, внезапно начала давать сама история. Принц был хорошо образован, но в светлые времена благоденствия он не вникал в законы наследственности так глубоко, как теперь, когда его происхождение стало смертным приговором.

На выровненных стенах тоннеля тянулись ряды искусных росписей. Эти фрески, украшавшие почти каждый важный переход в государстве, запечатлели судьбоносные моменты из жизни супрэмов. Заключенные в выпуклые рамки, здешние хроники великого прошлого безмолвно повествовали о самом главном.

Если золотой ковер из завитков под ногами вспыхнул сам, повинуясь древним чарам освещения, то Плиты Памяти по обе стороны коридора обычно требовали осознанного энергетического импульса. Как и та плита, что служила потайной дверью, эти иллюстрации должны были пробуждаться от зова хонка. Однако принцу не пришлось напрягать свои силы. Будучи единственным теперь наследником благодати Надгорной Звезды, он принял на себя всю полноту животворящей мощи Предгорья в тот самый миг, когда не осталось никого более достойного нести это бремя.

Эта мифическая сила, которой он пока не умел управлять, рассеивалась вокруг него постоянным сиянием. Она сама, вопреки воле мальчика, пробуждала к жизни всё вокруг, из-за чего он вынужден был плотнее кутаться в плащ и не снимать маску, пытаясь скрыть это предательское свечение плоти.

Наряд наследника разительно отличался от облика офицеров. Вместо военного мундира под плащом принца скрывались белые продолговатые ризы, кроем напоминающие ханьфу. Такие облачения дозволялось носить лишь членам правящей династии, что мгновенно выделяло их из круга даже самых высокопоставленных вельмож.

Белая накидка принца тоже была особенной. Она не просто касалась пола, а тянулась за ним длинным шлейфом, собирая пыль веков. Как одежда правителя, а не воина, этот плащ не имел прорезей для рук — вместо них были вшиты широкие рукава с обшлагами, опускавшимися почти до самой земли.

Иным был и капюшон: его нижняя часть закрывала спину до локтей, но спереди заканчивалась уже у ключиц. На тыльной стороне этого головного убора, как символ принадлежности к самому почитаемому семейному древу страны, крепился длинный и широкий лоскут ткани. Этот шлейф, похожий на шарф, был густо расшит золотыми нитями, складывающимися в сложную национальную роспись.

Сам юноша старался держаться твердо, хотя всё его существо дрожало от холода подземелья. Он шел, окутанный ореолом благодати, ниспосланной Всевеликой Покровительницей. Этот щедрый дар не приносил ему уверенности, но в глубине души принц осознавал: эта сила — его последний щит, и в случае нужды он сможет постоять за себя.

Маска члена королевской династии была такой же, как и у пожилого военачальника: ослепительно белой, отмеченной двумя золотыми полосами. Этого было достаточно, чтобы мгновенно отличить принца от простых вельмож и чиновников, чьи лица скрывали маски черного цвета.

В довершение всего, подол, обшлага и само полотно плаща были столь изысканно и густо украшены золотым шитьем, что при первом взгляде казалось, будто драгоценные узоры преобладают над основным белым цветом ткани. Золотая вязь словно впитывала в себя свет, безмолвно свидетельствуя о том, что перед вами — не просто вельможа, а один из самых близких к Престолу наследников великого рода.

Встречая на своем пути всё новые и новые Плиты Памяти, юноша всё глубже погружался в состояние тяжкого уныния. Чем дольше он разглядывал древние, до боли знакомые росписи, тем более страшным, непонятным и несправедливым казалось ему всё, что происходило со страной в эту роковую ночь.

Когда мальчик только приближался к самой первой фреске, она вспыхнула, едва коснувшись невидимых волн его внутренней энергии. Золотые горизонтальные полосы стремительно пронеслись по камню, формируя сеть штрихов, из которых складывалась величественная историческая сводка.

Это пробуждение древнего скрижаля сопровождалось не только сиянием, но и характерным мягким звуком — сухим, шипящим треском, напоминающим тот, что возникает при выжигании по дереву.

Еще не привыкший к своему новому, мифическому свойству, мальчик вздрогнул от неожиданности и этого подозрительного шороха. Но вскоре, узнав привычную механику активации настенных росписей, он успокоился. Справившись с испугом, принц подошел ближе, чтобы взглянуть на ожившую картину прошлого.

Глава 2.2 У огня

Искатель мудрости не спешил тревожить гостя расспросами. Он не спрашивал, какой путь привел сородича в эти гибельные земли и какую цель тот преследовал в сердце бури. Пустынник слишком хорошо понимал, что сейчас чувствует его названый брат, и желал лишь одного — дать ему покой.

Но даже в часы тягостных испытаний гостеприимство оставалось незыблемым законом для детей света. Искатель осторожно извлек из самого сердца костра каменную чашу с кипящей влагой и протянул её белоризцу, негромко произнеся:

— Прими то малое, что я могу предложить.

Несмотря на чуткость к миру, для искр небесного пламени не существовало понятия ожогов. Искатель уверенно держал в руках раскаленный камень, словно обычный глиняный черепок, и передавал его брату, не опасаясь причинить боль. Вициан принял чашу с благодарным кивком и хрипло отозвался:

— Благодарю.

Вцепившись в согретый сосуд, он жадно пил, чувствуя, как живительное тепло растекается по естеству, возвращая силы. Когда чаша опустела, скиталец с сожалением отнял её от губ и, виновато взглянув на сухое дно, произнес:

— Прости. Я не смог остановиться.

— Пустое, — искатель примиряюще взмахнул рукой. — Кого из нас едва не поглотила вечная мерзлота? Тебе это нужнее.

— Спасибо, — белоризец поднял взгляд, прямо и кротко посмотрев на своего спасителя. — Спасибо, Виджин.

Услышав свое имя, пустынник на миг замер. Тень удивления промелькнула на его лике, а затем он прикрыл глаза, и на губах его заиграла печальная усмешка:

— Надо же… Лишь сейчас я осознал, что долгие годы не слышал собственного имени. Моим единственным собеседником было лишь молчание руин.

Пока Вициан с блаженным облегчением созерцал пляску огня, Виджин принялся наводить порядок в их тесном убежище, освобождая место для двоих. Подняв с земли капюшон, он нечаянно потревожил свою крылатую спутницу. Живой лоскут с тихим шелестом вспорхнул и затрепетал над головами друзей, наполняя пещеру мягким сиянием.

Белоризец проследил за полетом шелковой ленты и, словно узнав старую знакомую, шутливо спросил:

— О, неужели это всё та же душа? Никак не желает покидать тебя?

— Как видишь, — отозвался искатель и протянул ладонь к взволнованной гостье.

Шелковая спутница послушно опустилась в его руку. Усаживаясь у костра, Виджин подстелил под себя алый плащ, уступив другу единственное мягкое ложе. Поглаживая податливую ткань, он ласково улыбнулся.

— Ты до сих пор не дал ей истинного имени? — поинтересовался Вициан.

— А разве имя Кроха звучит недостаточно благородно?

— Нет, — белоризец весело качнул головой и под негромкий смех брата протянул руку к существу.

Чуткая лента, лишенная органов чувств, но наделенная духовным зрением, мгновенно распознала доброту. Словно приняв приглашение, она вспорхнула с ладони хозяина, но вместо того, чтобы опуститься на руку гостя, заняла почетное место на самой макушке Вициана.

Тот не стал возражать против подобного дерзновения. Он лишь с улыбкой вскинул глаза, тщетно пытаясь разглядеть край своей волшебной ноши.

Виджин, умилившись этой картине, облегченно выдохнул. Тревога, терзавшая его сердце в разгар бури, наконец отступила. Он окинул взглядом своды пещеры, еще раз убеждаясь в их прочности, и лишь втайне пожалел, что не может закрыть вход от внешнего мира. Яростный ветер продолжал биться о камни, возмущая пламя костра и занося в их крохотный приют новые слои песка.

Скрестив руки на груди, искатель нахмурился, вслушиваясь в стоны пустыни за порогом.

— Если буря не утихнет, пески поглотят наш приют прежде, чем мы успеем выбраться, — негромко заметил Виджин, вглядываясь в завесу пыли.

Вициан отвлекся от Крохи, замершей на его ладони, и, окинув взглядом сужающийся проход, согласно кивнул:

— Твоя правда. И всё же лучше оказаться замурованным в камнях, чем быть погребенным во мраке пустоши. Если бы не ты, друг, меня бы ждала худшая из участей.

Сняв шелковую спутницу с головы и бережно опустив её на ложе, белоризец прислонился к стене и продолжил:

— Всякий знает, что среди разъяренной пурги нет смысла уповать на чудо. Лишь слепая воля случая завела меня в эту западню. Ты помнишь, я выходил невредимым из многих передряг, но столь яростного дыхания пустыни мне удавалось избегать до сей ночи.

Оживившись, гость принялся расшнуровывать походную обувь, вытряхивая набившийся песок.

— Зато теперь в свиток моих скромных достижений вписано выживание в ночном буране. Редкая удача — встретить хранителя в столь темный час. Твое мужество вернуло мне жизнь, хотя всё могло завершиться иначе. Я в неоплатном долгу перед тобой.

— Оставь, — Виджин жестом пресек благодарность. — Ты воззвал к небесам, когда надежда почти угасла. Я не мог не ответить, даже если бы путь мой лежал в никуда. Но задержись ты в дороге еще на день — и мы могли бы не встретиться вовсе. После такого натиска стихии продолжать раскопки в одиночку бессмысленно. Я бы оставил руины и ушел в ближайший лагерь, чтобы оттуда отправиться на поиски иных теней прошлого.

— Ты прочесываешь эти земли уже столько лет… Неужели в сердце твоем еще живет вера отыскать нечто нетронутое тленом?

— Она живет во мне так же, как в тебе — надежда пробиться к подножию великой горы, — с легким прищуром отозвался искатель.

— Так ты догадался, что я возвращался от кольца? — улыбнулся Вициан.

— Это было очевидно. Долина стихий гораздо ближе к этим стенам, чем к стоянке наших братьев. К тому же… — Виджин обвел рукой их скромное убежище, — я знаю, кто такой Вициан.

Братья обменялись негромким смехом, который на миг заглушил вой ветра.

— И в самом деле, — промолвил белоризец. — В последние годы я так часто нахожу зёрна света, что кажется, нас уже великое множество. Но среди новорожденных я почти никого не знаю, а со старыми друзьями не виделся так давно, что порой боюсь — живы ли они?

— Живы, — утвердительно кивнул Виджин. — Не далее, как пару лет назад я встретил Кирчи, странника-смотрителя. Он поведал, что среди старшего поколения угасших не бывает. В основном пламя покидает лишь новоявленных сородичей, тех, кому не хватает опыта и стойкости.

— Сердце мое скорбит о них, — искренне признался Вициан.

— О том, что наши друзья не ведают смерти? — мягко пошутил искатель мудрости.

— Нет же! Мне жаль юных искорок.

— Твоя печаль понятна, — посерьезнел Виджин. — Но вспомни наше поколение — сколь многие из нас погасли в первые же годы, не выдержав тяжести мира?

— Твоя правда.

Друзья умолкли. Тени воспоминаний накрыли их: те первые рассветы, когда мир был огромен и непонятен, когда каждое прикосновение к камням супрэмов было окутано тайной, а цель их собственного пробуждения казалась лишь смутным зовом в глубине естества.

Спустя минуту безмолвия белоризец перевел взгляд на каменные скрижали, сложенные в углу пещеры, и, указав на них, спросил с интересом:

— Скажи-ка, друг, какие вести приходят из глубин древнего мира?

— Ха, — Виджин усмехнулся, небрежно поведя рукой в сторону древних гравюр. — Разве может там сокрыться нечто неведомое? Лишь сплетения рун да смыслы, древние, как сам этот прах. Всякое знание предков, что имело истинную ценность, давно собрал в свое хранилище Довард.

— Не тот ли это Довард, что, подобно тебе, звался искателем мудрости? — уточнил Вициан.

— Тот самый, — кивнул пустынник. — Но ныне он оставил странствия среди руин. Довард вменяет нам, искателям, в долг приносить ему каждое найденное слово, дабы собрать их воедино. Ему даже даровали новое звание. Теперь его именуют Каллиграфом.

— Каллиграф… Отчего же так?

— Он переносит крупицы былой истины на чистые скрижали и бережет их в великом архиве, что основан в Реирарии. К слову, это ближайшее к нам пристанище сиблингов, и завтра я намерен отправиться именно туда. Ты можешь разделить мой путь, если пожелаешь.

— Как? — белоризец в изумлении замер. — Но Реирария лежит на юго-западе Предгорья. Неужели стихия увлекла меня столь далеко? Неужели нет пристанищ ближе?

— Мои расчеты говорят, что нет, — искатель мудрости повел плечами. — Это не только ближайший город, но и единственный оплот сородичей в этих краях. У меня есть карта, сейчас ты сам всё увидишь.

Поднявшись, Виджин подошел к своим вещам и вскоре извлек оттуда сверток из плотной алой ткани. Бережно развернув его перед товарищем, он выложил на землю четыре глиняные таблицы. Соединенные вместе, они являли собой простую, но верную карту Предгорья.

— Взгляни, — начал он, указывая на символы. — Руна в самом центре — это Гора. Окружающая ее черта — Кольцо стихий, сквозь которое вы, борцы с испытаниями, тщетно пытаетесь пробиться вот уже многие века.

— В твоих словах звучит упрек? — с легкой улыбкой отозвался Вициан.

— Лишь беспристрастное наблюдение, — парировал искатель. — Так вот, все знаки за пределами Кольца — это места раскопок, где я побывал лично. Вероятно, за последние годы иные искатели открыли новые земли, но все великие города прошлого здесь указаны.

На этой карте великая Гора была обозначена массивным квадратным иероглифом, в самом начертании которого читалась незыблемость. Руны по краям таблиц указывали стороны света, а менее заметные знаки отмечали павшие города. Каждое искривление на плоскости глины хранило не только местоположение руин, но и их имена.

— Вот здесь мы находимся сейчас, — Виджин коснулся пальцем маленькой руны, почти прижатой к полосе, символизирующей Кольцо стихий.

— Вече? — прочел Вициан иероглиф.

— Верно. Как бы усердно мы ни искали, никто из археологов не нашел ни единой записи с истинным именем этого места. Мы решили назвать его в честь величественного здания, что венчало эти улицы — в честь Вече.

— Ясно, — кивнул белоризец. — А Реирария, стало быть, здесь?

Он указал на более крупную руну, лежащую в заметном отдалении от Вече, но всё же близ Кольца.

— Именно так, — подтвердил искатель. — И, как видишь, ближе этого города нам не найти иного крова. Лишь мелкие точки — безымянные поселения, где вряд ли встретишь живую душу.

Осознав истинность начертанных на глине путей, Вициан недовольно качнул головой и признался другу:

— В прошлый раз я вступал в долину со стороны Мении, а это почти крайний север. Никак не чаял, что судьба выведет меня здесь, на южных рубежах.

— Ты миновал цель, — лаконично заметил искатель.

— И не говори.

Бережно убрав карту, Виджин вернулся к своей алой накидке и вновь опустился у костра напротив товарища, привычно скрестив руки на груди.

— О том, что лежит меж великой Горой и Кольцом, нам по-прежнему ничего не ведомо, — задумчиво пробормотал борец с испытаниями.

— Совершенно ничего, — подтвердил искатель мудрости.

Сиблинги вновь погрузились в молчание. Какое-то время они лишь внимали яростному шуму за пределами убежища и всматривались в живое пламя. Ветер не унимался; его пронзительный свист доносился из темноты, словно незримый недоброжелатель пытался запугать двух детей небес, осмелившихся зажечь свет в самом сердце его владений.

Кроха, чуя тревогу, томившую души искорок, беззвучно вспорхнула с подстилки Вициана. Подобно волнующемуся на ветру знамени, она принялась описывать в воздухе круги, отражая общее смятение. Сиблингов томила неопределенность: каждый из них жаждал узнать, что ждет путника по ту сторону Долины Стихий и как изменится их судьба, когда последняя преграда падёт.

Наконец Виджин шумно вздохнул и произнес:

— Что же, пора довериться сну. Ночь ещё долгая впереди, а завтра нам понадобятся все силы, что мы сумеем сберечь.

Борец согласно кивнул:

— Да, это важно, особенно для меня. Вознесём моление перед отдыхом?

Искатель одобрительно склонил голову. Друзья встали плечом к плечу, обратив взоры туда, где за толщей камня и песков высилась незримая Гора. Соединив ладони в молитвенном жесте, они обратились мыслями к Надгорной Звезде, к ушедшим предкам-супрэмам и к своим соплеменникам.

Чада небес делали это не ради просьб к высшим силам, но из глубокой признательности каждому, кто когда-либо созидал на просторах Предгорья ради общего блага. Частице Света, чей луч неустанно пронзал вершину мира, они воздавали хвалу за дар жизни. Супрэмам они желали вечного покоя в чертогах памяти, а сородичам — крепости духа и успеха в их нелегких трудах.

Во время молитвы друзья оказались лицом к лицу с той самой фреской — древним памятным скрижалем, чьи краски неумолимо осыпались от времени. Когда молчаливое общение с вечностью завершилось, Вициан взглянул на роспись и спросил:

— Ты не пробовал пробудить эту картину? Очертания её почти стерлись.

— В ней нет ничего сокровенного, — Виджин покачал головой. — Те же сюжеты, что и в иных мертвых городах. Церемониальные шествия, тени забытых побед, руны, повторяющие старую мудрость.

— Насколько мне известно, среди творений супрэмов нет двух одинаковых фресок, — заметил белоризец.

— Это так, — согласился искатель мудрости. — И всё же сюжеты их часто повторяют друг друга, меняются лишь позы да пропорции. Какой смысл пробуждать к жизни лики крылатых змеев, если у Доварда в архивах сведений о них больше, чем осталось костей от этих стальных чудовищ?

— Твоя правда, — кивнул Вициан. — Что же, доброй ночи, друг.

— Доброй ночи.

На этом сиблинги погрузились в сон.

Вициан укутался в постель, уступленную ему товарищем, и вскоре задремал. Сам же Виджин, разместившись на краю родной накидки, укрылся её полой. Подложив под голову капюшон вместо подушки, он свернулся так, чтобы тепло согревало его иззябшие ноги, пострадавшие в ночной вылазке сильнее всего. Словно чуя этот холод, Кроха, долго не находившая себе места в неуютной пещере, наконец опустилась на подол его облачения и замерла, погружаясь в покой.

Заунывный, но мерный вой ветра баюкал странников. Треск костра и мягкий шелест песка заполняли пространство, создавая обманчивое чувство защищённости под каменными сводами. Жаркое пламя металось, выбрасывая вглубь укрытия рыжие всполохи, которые на мгновение озаряли поблёкшую роспись на старинном скрижале.

Рисунок представал в строгих канонах древнего письма. На стене были запечатлены вытянутые крылатые чудовища с искажёнными яростью ликами, парящие над землёй. На их спинах восседали существа, подобные людям, в белых одеждах, украшенных лаконичным узором.

Улетающие оставляли под собой ряды величественных зданий. Из их окон взирали на мир огромные очи, преисполненные пугающего холода. Из верхних ярусов тех построек наполовину выбирались такие же крылатые змеи, но уже без всадников. Именно им принадлежали гигантские глаза, лишавшие эти изваяния всякого сходства с живыми существами.

Крылья механических тварей походили на зазубренные клинки; они держались по три с каждой стороны, паря в воздухе отдельно от туловища. Сами тела железных исполинов делились на звенья, подобные ряду одинаковых кубов, которые в полёте безмолвно следовали за головным блоком.

Какая сила удерживала их в небесах — оставалось тайной. Но этот вопрос отступал перед иным, более жутким чувством. Вглядываясь в роспись, зритель внезапно осознавал, что со всех сторон этого древнего полотна на него смотрят кровожадные, почти живые глаза. Безумно холодные и готовые в любой миг вырваться из плена камня, чтобы сквозь сотни лет воплотиться в реальности и напасть на того, кто неосторожно попался в их хитрую ловушку.

Глава 1.3 Стенания Мирандреаса

Когда могучий ментальный зов огласил пределы столицы, он стал не просто криком воина, но ключом, повернувшимся в невидимом замке. Древние механизмы, дремавшие в теле города, откликнулись на вибрацию благословенного хонка.

Пробудить эти устройства просто так было невозможно. Для этого требовалась высшая степень посвящения и колоссальный запас внутренней энергии. Но у пожилого военачальника, деда последнего Принца, было и то, и другое. Он без колебаний пустил в ход тайное оружие обороны, как только его подопечный оказался в безопасности.

По всему Мирандреасу, возвышаясь над особняками и памятниками, замерли странные архитектурные строения — широкие и ступенчатые башни. Соединенные с соседними постройками мощными перекладинами и мостами, они устремлялись в багровое небо своими восьмигранными сводами.

Снаружи их обвивали лестницы — угловатые спирали ступеней и пролетов, которые ярус за ярусом сужались к самому пику. Высокие окна были лишены стекол; их прикрывали лишь тяжелые узорные решетки, в чьем сложном переплетении угадывались священные символы супрэмов. За этой железной ширмой, в глубине затененных залов, таилось нечто по-настоящему жуткое — сила, способная бросить вызов любому, кто осмелится нарушить покой города у подножия великой горы.

Едва до башен донесся приказ главнокомандующего, как они взвыли, точно дикие звери, застигнутые врасплох. Из вентиляционных шахт с надрывным стоном вырвались клубы раскаленного воздуха и тучи вековой пыли — легкие города наконец вдохнули после столетий бездействия.

Вслед за лязгом металла из недр оборонительных вышек донесся гул оживших моторов. Сквозь решетчатые окна внезапно пробился мертвенно-бирюзовый свет. Те немногие, кто рискнул бы заглянуть внутрь, увидели бы в черной пустоте огромные, страшные глаза, горящие холодным, безразличным и в то же время высокомерным огнем.

Каменные морды чудовищ показывались в проемах то тут, то там. Под скрип шкивов и тяжелые удары центральных шестерён они шумно перемещались, поднимаясь от нижних ярусов к вершинам. На пике каждого арсенала уже раскрывались двустворчатые люки, выпуская застоявшуюся мощь на волю.

Налетчики, терзавшие Мирандреас бомбами, не щадили и эти башни. Они осыпали укрепления снарядами, тщетно пытаясь подавить сопротивление в самом зародыше. Но вековые стены стояли твердо. Оплавленные и иссеченные осколками, они жертвовали собой, чтобы сохранить в целости то, что скрывалось под их защитой.

Теперь невероятная сила, дремавшая в оружейных недрах, выходила наружу со всем своим пугающим величием. Она готовилась ответить гостям столицы столь же «радушно», сколь много боли те сумели причинить ночной столице.

Не успел властный зов военачальника затихнуть, как из ближайших башен начали выбираться его верные слуги — исполинские шестикрылые ящеры. Те самые стальные монстры, что уже бороздили небо над Мирандреасом, верша кровавую расправу, теперь встретили своих зеркальных двойников.

Столичные драконы мало чем отличались от машин повстанцев, но были значительно крупнее и мощнее, что давало им неоспоримое преимущество в ближнем бою. Скрежеща сочленениями и широко расправляя острые, точно лезвия, крылья, защитники города покидали свои берлоги. Их тела, состоящие из сегментов, парящих друг за другом без видимых креплений, напоминали живые поезда. Шесть крыльев могли не только удерживать равновесие, но и бешено вращаться вокруг туловища, превращая любого ящера в подобие гигантского небесного бура.

Морды этих гигантов были столь же угловатыми, как и прочие части тела, заканчиваясь резким заострением, придававшим им стремительный и хищный вид. Главной особенностью головы был единственный «глаз» — сложный оптический прибор, вмонтированный в переднюю панель. Он смотрел на мир с пугающим, неестественным хладнокровием.

В отличие от живых существ, обзор роботов был ограничен узким сектором. Перед каждой машиной, словно луч прожектора, скользил столб синего света, пронизывая дым и гарь. Регулируя фокус, ящеры могли сужать этот луч, заставляя его проникать на огромные расстояния. В обычном состоянии сияние оставалось холодным, бирюзово-синим, но стоило дракону почуять цель, как его взор вдруг наливался зловещим рыжим огнем.

Эти машины обладали зачатками искусственного интеллекта, позволявшими им корректировать полет и уклоняться от препятствий, но в их основе лежало беспрекословное подчинение ментальному приказу. В эту ночь их волей стал разум военачальника. Ему не нужно было управлять каждым ящером по отдельности — достаточно было задать общую цель, например: «истребить захватчиков», и стальная армада сама находила способы выполнить приказ.

Тем не менее, удерживать под контролем сотни пробужденных машин было непосильной задачей для обычного разума. Это требовало запредельной концентрации и мастерства, граничащего с безумием. Но могущественный старец, на чьи плечи легла эта тягота, был достаточно опытен, чтобы выдержать интеллектуальный шторм.

Застыв на краю верхнего яруса колокольни, офицер взирал на агонию столицы. Он старался сохранить ледяное спокойствие, не давая гневу ослепить себя, и лишь горькая, суровая гримаса искажала его лицо под маской. Мысленно соединяясь с каждым новым роботом, покидающим спиральные башни, главнокомандующий рассылал в эфир свой первый и единственный приказ: «Отбить налет. Очистить небо».

Бездушные монстры повиновались мгновенно. Едва вырвавшись из жерла своих обиталищ, они находили цели — стаи вражеских машин, терзавших город, — и устремлялись в погоню, оглашая небо яростным скрежетом металла.

Превосходя врага в размерах и скорости, столичные левиафаны предсказуемо уступали ему в маневренности. Захватчики, знавшие об этой слабости, не спешили в панике покидать небо — напротив, они яростно ринулись в бой.

Точно осы, сбившиеся в рой против шершней, малые роботы повстанцев, ведомые волей своего тайного командира, атаковали гигантов группами. Они осыпали каждого Стража градом бомб, не давая ему пространства для разворота. Эта тактика приносила плоды: многие защитники города выходили из строя, не успев сокрушить ни единого налетчика.

Однако в этой жертвенности был свой холодный расчет. Принимая на себя массированный обстрел, первые ряды столичных машин давали время остальной армаде выбраться из башен. Когда основные силы Стражей наконец взмыли в небеса, ситуация изменилась. Теперь уже вражеским драконам, оставшимся без снарядов, приходилось спасаться бегством, судорожно лавируя между шпилями зданий. Но уйти от верзил удавалось немногим.

Массивными крыльями, чей размах напоминал взмахи гигантских мечей, столичные роботы отсекали блоки от туловищ захватчиков. С каждым утраченным звеном враг слабел, теряя запас бомб и устойчивость. Самым ценным трофеем в этой небесной резне были крылья — лишившись хотя бы одного, стальной змей входил в смертельный штопор. Некоторые налетчики в отчаянии сами отбрасывали второе крыло, запуская его в морду преследователю, словно метательный нож, но броня защитников города оставалась равнодушна к таким жалким выпадам.

Для военачальника, застывшего на вершине колокольни, эта битва была не просто зрелищем. Каждый робот, с которым он установил ментальную связь, стал частью его собственного существа. Когда очередной Страж погибал, старец содрогался, точно от удара хлыстом. Каждое звено, отсеченное от его машин, отзывалось в его разуме резкой, пульсирующей болью, но он не смел разорвать связь, удерживая контроль над сотнями ящеров лишь силой своей железной воли.

Самым быстрым способом уничтожить врага оставался удар в голову — там находился узел связи. Но этот путь был опасен: под завязку забитые взрывчаткой гиганты при падении могли превратить в руины целые районы. Поэтому старец направлял своих слуг так, чтобы они буквально разбирали врага на куски в воздухе, стараясь минимизировать ущерб для города.

Но, несмотря на все усилия, Мирандреас продолжал истекать кровью. От грохота взрывных волн окна особняков разлетались вдребезги, осыпая мостовые стеклянным дождем. Золоченая черепица срывалась с крыш и кружила над улицами, точно вражеские листовки, призывающие жителей сдаться. Огромные языки пламени лизали небо, и на их фоне вспышки гибнущих малых дронов казались лишь жалкими, гаснущими искрами.

Особняки и памятники, мостовые и башни, изящные фонарные столбы — всё содрогнулось от поступи войны, настигшей древний город. Мирандреас столетиями не знал вкуса пепла и запаха опасности, и теперь сама земля под ним, казалось, стонала от ужаса.

Не все вражеские машины были заняты истреблением защитников. Часть налетчиков, едва уловив затухающее эхо ментального выкрика, прекратила бомбардировку кварталов и развернулась к источнику зова.

Королевский офицер, застывший на балконе колокольни подобно орлу, взирающему на свои угодья, понял: он стал главной мишенью. Чтобы не превратить башню в братскую могилу под градом сотен снарядов, старец решил немедленно покинуть вышку.

Он легко вскочил на балюстраду и замер на узком каменном карнизе. Его белые одежды яростно забились на ветру, точно последнее знамя проигравшей войну державы — знамя, которое так и не было сорвано, но чьё древко уже подточил огонь. Полководец горестно усмехнулся этой мысли, представив, как это полотно скоро сорвется в бездну, знаменуя окончательный крах великой империи.

Вражеские тени уже стремительно сходились к нему со всех сторон. Пожилой супрэм бросил последний болезненный взгляд на город, который на его глазах взлетал на воздух, сделал шаг в пустоту и бросился вниз.

Некоторое время он падал камнем, чувствуя, как свистит в ушах ледяной воздух. Но на середине пути старец резко расправил руки, и полы его тяжелой мантии натянулись, превращаясь в крылья. Ветер подхватил его, меняя угол падения. Благодаря этому маневру военачальник сумел уйти далеко в сторону от колокольни и нырнуть в плотную завесу дыма.

Он растворился среди пожарищ и обломков зданий так стремительно, что налетчики остались в убеждении: контролер стальных ящеров всё еще укрывается в недрах крепости, уповая на мощь священных стен.

Их уверенность не была беспочвенной. Высокая башня была не только шедевром архитектуры, украшенным позолотой, драгоценными каменьями и витиеватой лепниной. За её резными эркерами скрывались настоящие бойницы и жерла могучих орудий, созданных специально для защиты столицы.

Трагедия Мирандреаса заключалась не в отсутствии оружия, а в отсутствии защитников. По всему городу возвышались мириады пушек, способных превратить врага в пыль, но занимать боевые позиции было некому. Осиротевшие орудия безмолвно смотрели в небо. Ни пушкарей, ни офицеров, ни тех, кто подносил бы снаряды, — лишь пустые коридоры и гулкое эхо.

Словно в подтверждение этого бессилия, черная лавина из сотен снарядов обрушилась на стены колокольни, не встретив ни одного ответного выстрела.

В следующий миг фасады, зубчатые парапеты и резные выступы — величайшее достояние культуры супрэмов — разлетелись в прах. То, что еще минуту назад было гордостью нации, превратилось в груду и изуродованных огрызков камня, навсегда уходя в небытие под грохот торжествующего пламени.

Обнаженная основа, окутанная дымом и испещренная глубокими выбоинами, точно кровоточащими язвами, — изуродованный силуэт колокольни наглядно демонстрировал ярость налетчиков. Враг жаждал лишь одного: уничтожить последнего супрэма, способного на сопротивление — пожилого Генералиссимуса, воина былой закалки, отмеченного печатью монаршего благословения.

Военные машины, кружа над башней, планомерно сбрасывали свой смертоносный балласт. Тысячи вспышек освещали каменное тело вышки, эхом отдаваясь в глубине подорванных складов. На землю нескончаемым дождем проливались осколки укрепленного мрамора и драгоценного кирпича. Казалось, последний оплот сокрушенного королевства, несмотря на свою невообразимую мощь, готов навсегда остаться лишь обрывком памяти для тех, кто знал его в годы былого ослепительного великолепия.

И хотя колокольня была изувечена так, словно с неё заживо содрали кожу, она продолжала гордо возвышаться над столицей. Башня словно стонала в прощальном безмолвии, орошая Мирандреас слезами из обломков собственной облицовки.

Вскоре к великой вышке устремились крылатые защитники. Будто осознавая, какой катастрофой обернется падение столь огромного сооружения, они ринулись в бой. Стражи навострили могучие крылья и, изрыгая снаряды в стальную саранчу, принялись отбивать башню у захватчиков.

Видя, с каким неистовством роботы защищают колокольню, повстанцы лишь укрепились в своей вере: их главная цель, старый военачальник, скрывается именно здесь. Остервенев, они сосредоточили огонь на основании постройки. Несмотря на яростный отпор защитников, нападающим удалось подточить фундамент мишени.

Однако крепость была слишком велика, чтобы пасть так быстро. Ни под каким углом ящерам не удавалось пробиться в самое сердце цитадели. Истерзанный и изуродованный каменный столб по-прежнему сохранял устойчивость, возвышаясь над столицей, точно обглоданный перст земли, указующий в небеса, к Горе и Надгорной Звезде.

Глава 2.3 У дверей Вече

Ветер утих лишь к предрассветному часу. Заострённый пик Горы ещё преграждал путь дневному светилу, но его незримое присутствие уже ощущалось в небесах: лучи, разливаясь золотом по краю небосвода, изгоняли ночные тени из пустыни. Солнце медленно восходило по правую сторону от каменной твердыни — вечное странствие света, подчиняющееся лишь бегу времён года.

Виджин, привыкший к краткому и чуткому забытью, сегодня проснулся позже обычного. Словно порицая хозяина за медлительность, шёлковая Кроха опустилась на его лицо. Она нетерпеливо заёрзала, щекоча кожу и делясь с искателем накопленным за ночь теплом.

Пробудившись от этого мягкого прикосновения, пустынножитель сладко потянулся, вдыхая свежесть наступающего дня. Ласково коснувшись пальцами верного питомца, он обернулся туда, где должен был отдыхать Вициан. Но ложе борца с испытаниями оказалось пустым.

Аккуратно сложенная постель и плоская квадратная подушка говорили о том, что ночной гость покинул приют. И всё же искатель мудрости понял: спутник намерен вернуться. На стопке одеял, подобно немому обету, покоился браслет — вещь, которую проходец не оставил бы навсегда.

— Решил вкусить утренней прохлады? — негромко промолвил археолог, обращаясь скорее к самому себе. — Что же, и мне не пристало медлить. Дела былого величия не ждут.

Костёр ещё теплился; было видно, что чья-то заботливая рука поправляла угли. Камни памяти за ночь стали короче, но всё ещё хранили в себе частицу жара. Отметив это, отшельник принялся собираться.

Из-под груды вещей он извлёк походную сумку, мерцавшую тем же серебристым блеском, что и его постельные принадлежности. Ткань эта удивительным образом напоминала белоснежные волосы самих сиблингов. И хотя дети света порой вплетали собственные пряди в основу материалов, эти вещи были даром друзей, хранящим память о созидательном труде сородичей.

Погасив остатки огня и уложив скарб в дорожную сумку, Виджин прислонил её к стене, давая понять возможному зрителю, что и он вернётся под эти своды. Однако браслет Вициана юноша забрал с собой — как залог верности и знак негласного договора между ними.

Подойдя к выходу, пустынник обнаружил, что арка городской стены почти доверху погребена под наносами песка. Здесь ещё виднелись следы Вициана: борец явно приложил немало усилий, чтобы пробить путь наружу через узкий лаз под самым сводом.

Повторив путь товарища, искатель вновь оказался во власти простора. Оказавшись под лучами благословенного согревающего солнца, он замер, подставив лицо ослепительному сиянию. Тут же сублим ощутил, как всё его естество наполняется силой — тем самым чистым светом, запас которого не сумел восполнить за ночь скромный костёр.

Сладко потянувшись, археолог окинул взором окрестности и заметил одинокую вереницу следов, ведущую от руин стены в сторону Долины Стихий.

— К озёрам? — озадаченно склонил голову странник. — Что же заставило его направиться обратно в столь ранний час?

Не ожидая ответа от безмолвных песков, скиталец перевёл взгляд на истерзанные окраины города, где провёл последние месяцы в поисках истины.

— Ах да. Одно дело ещё требует моего вмешательства, — оживился исследователь. — Нужно узреть, что оставила от моих трудов эта буря.

Искатель бодрым шагом направился к поселению, чьи контуры в лучах рассвета окрасились в багряно-рыжие тона. Пока он шёл, последние сумерки окончательно истаяли. День вступил в свои права, окрашивая пустыню в привычные мягкие цвета на фоне вечно-жёлтого, залитого светом неба.

Прежде чем ступить под сень разрушенных кварталов, Виджин скрыл лик за породнившейся ему чёрной маской и натянул капюшон. В этом облачении, с шёлковой лентой шарфа, прикреплённой к манишке и напоминавшей изящный хвост, он казался хрупким и невинным созданием.

Мягкие ушки капюшона послушно раскачивались в такт шагам, подчёркивая беззащитность странника на фоне колоссальных руин. Таков был его облик с самого мига пробуждения — облик, разделяемый тысячами иных детей света. Виджин принимал это внешнее единство с соплеменниками как должное, почитая его за символ принадлежности к единому роду.

Его летающая спутница не пожелала оставаться в пещере и стеречь вещи. Едва почувствовав, что покровитель отдаляется, Кроха вспорхнула и в несколько мгновений настигла его. Кружась в воздухе, она издавала нежные журчащие звуки, подобные щебету птиц, приветствующих тепло наступающего дня.

Однако сердце искателя мудрости не разделяло её беззаботности. Озираясь, он с горечью взирал на раны, нанесённые городу ночной пургой. На окраинах песок поднялся на несколько локтей, безвозвратно скрыв мощёные тракты, которые десятки сиблингов освобождали из плена земли долгими месяцами. Лишь ближе к сердцу Вече этого золотого савана было меньше.

Юноша понимал: природа рано или поздно забирает своё, и остановить наступление пустыни невозможно. Но ему было больно видеть вновь погребёнными те камни, что он лично возвращал к свету. Это не шло в сравнение с расчисткой лаза в пещеру — здесь хоронили саму историю.

Миновав тесные улицы, чей архитектурный наряд сиял в лучах солнца тёплыми оттенками алого, бежевого и золотистого, искатель достиг центральной площади.

Вопреки уюту жилых кварталов, эспланада поражала тем светским лоском, которым когда-то была пропитана сама столица угасшего королевства. Окружённая ожерельем великолепных особняков и величественных арок, площадь была уставлена безмолвными памятниками и покосившимися фонарями. Её основание, выложенное из плит со сложным угловатым узором, искрилось в рассыпчатом свете осколков древних витражей, словно подножие истинного алтаря величия.

В самом центре площади супрэмы воздвигли грандиозное здание, выделявшееся своей статью и причудливой формой. Оно напоминало амфитеатр, к порталам которого со всех сторон вели массивные мраморные лестницы. Узорчатые филёнки, одухотворённые барельефы, строгие сандрики и изящные архивольты сливались в единый гимн созиданию. Искусность люнет и гармония декора делали эту жемчужину города бесценным достоянием всего народа супрэмов.

Лишь одно оскверняло это величие: отсутствие кровли над центральным залом. Витражный купол не выдержал натиска эпох; ныне лишь осколки цветного стекла зубастой рябью застыли в погнутых рамах, нависших над дворцом.

Многочисленные окна фасада беспрепятственно впускали солнечный свет во внутренние покои, служившие некогда приёмными и кабинетами хозяев города. На каждом этаже эти комнаты выходили в общую галерею, украшенную мозаичным лакированным паркетом. Высокие сводчатые потолки хранили остатки гипсовой лепнины и древней росписи, а стены были инкрустированы драгоценными камнями — некогда они служили не только украшением, но и источниками немеркнущего света.

Сторона коридора, противоположная упомянутым помещениям, изобиловала резными дверями и широкими арками. Они выводили на просторные балконы, откуда открывался величественный вид на центральную залу дворца. Округлая, подобно арене древнего амфитеатра, она была обустроена так, словно и впрямь предназначалась для всенародных собраний.

Вдоль стен здесь тянулись высокие трибуны, способные вместить многие тысячи персон. Среди рядов выделялись возвышенные седалища, предназначенные, по всей видимости, для старейшин или судей. Они возвышались над прочими местами громоздкой кафедрой, напоминая массивный судейский стол. Напротив, над самым парадным входом, нависало обособленное вельможное ложе для высокочинной знати. Его исключительность и роскошь отделки сразу бросались в глаза, затмевая череду более скромных, хоть и искусно украшенных балкончиков.

В самом сердце залы красовалось место оратора: восьмигранная кафедра, приподнятая над полом лишь на одну ступень. Её поверхность была обита древней, давно истлевшей тканью, а края венчали утончённые перильца — тонкие столбики, соединённые лентами, которые, на удивление, не истлели за долгие века.

Главная палата была украшена с тем же изыском, что и внешние стены дворца. Архитекторы супрэмов стремились придать залу вид строгий и функциональный, где каждое украшение — от потемневшего герба над судейским столом до малейшего завитка в орнаменте — имело своё предназначение.

Повсюду здесь вились ажурные лестницы и выстраивались балюстрады; от основания до самого потолка тянулись тонкие, будто струны, колонны. Высокие окна, лишённые рам и железных узорчатых решёток, безвольно впускали внутрь гуляющие по коридорам сквозняки. На барьерах, отделяющих трибуны от центральной арены, были закреплены плиты памяти — те самые фрески с символическими знаками, что пробуждаются от резонирующего клича.

Подобная плита венчала и фасад у главного входа, но свойства её были иными, лишёнными мистической силы. На её плоскости были высечены замысловатые знаки, напоминающие угловатое письмо куфи. Из этой надписи следовало, что здание именовалось Вече.

Когда Виджин впервые переступил порог этого забытого дворца, пол здесь был погребён под слоями песка, строительного мусора и осколков цветного стекла. Ныне же здесь тоже хватало пожитков, но совсем иного рода. Подходя к парадному крыльцу, сублим с удовлетворением отметил, что высота ступеней спасла внутренние залы от песчаных заносов.

Неспешно преодолевая массивные ступени и перепрыгивая через провалы в лестничных маршах, путешественник достиг тяжёлых железных дверей, застывших нараспашку. Шелест его шагов гулко отдавался эхом под высокими сводами. Здесь, в древнем приюте таинственных речей, всё казалось искателю мудрости столь близким, что он чувствовал себя не гостем, а частью этого обветшалого, но родного мира.

Окинув взором чертоги супрэмовского храма слова, пустынник довольно кивнул: несмотря на гуляющий по залу ветер, собранные здесь сокровища остались нетронутыми. За время пребывания в забытом городе, археолог и его соратники извлекли из завалов множество диковинных вещей. Предметы искусства и быта, детские игрушки, приборы, простенькие механизмы и замысловатые безделушки, назначение которых стёрлось из памяти эпох, — всё это было бережно сложено прямо на сцене, кольцом окружая кафедру оратора.

Даже в дни своего одиночного подвижничества Виджин продолжал пополнять собрание древностей в Вече. Он приносил сюда любые найденные осколки былого, в которых ещё теплилась память о предназначении.

Не то чтобы археолог считал каждую находку бесценной, но всё, что не походило на грубый камень или обломки мебели, вызывало у сублима живой интерес. Ему хотелось уберечь малейшие отголоски культуры супрэмов, чтобы однажды постичь суть каждого предмета и, если возникнет нужда, вновь вернуть его в мир живых.

Здесь, в тишине залов, покоились сундуки, полные тусклых украшений, древние клинки, уличные светильники, зеркала и безмолвные музыкальные инструменты. Рядом теснились небольшие станки, жезлы и задубевшие от времени одежды — пёстрое собрание реликвий, которые для иного путника показались бы лишь броским хламом.

Однако не только о сохранности вещей пёкся археолог. Была у него и иная, более высокая забота.

По трибунам и балконам, на судейских местах и прямо на полу, по всем ярусам палаты были разложены алые ткани, расшитые золотом. То были длинные полотна мистической материи, способной впитывать светлую энергию из самого сердца Горы. Поверх этих полотен Виджин бережно расположил множество шёлковых существ, подобных его маленькой спутнице. Под руинами города их покоилось великое множество. Трудами десятков искателей эти матерчатые создания были извлечены из-под завалов и собраны здесь как немые хранители древности, не способные, увы, поведать сиблингам даже малую часть своих воспоминаний.

Здесь были ленты самых разных пород: от скромных прямоугольных платков до исполинских скатов, чьи хвосты сплетались в затейливые шлейфы. От причудливых медуз с длинными щупальцами-лентами до величественных многокрылых драконов — воздушных змеев, чьи тела растягивались на многие метры.

Как только Виджин ступил под своды зала, Кроха тотчас оставила его и устремилась к своим безмолвным сородичам. Она кружила над ними, издавая тихие журчащие звуки — то ли оплакивая их вечный сон, то ли радуясь тому, что долгому оцепенению скоро придёт конец.

Все эти создания были истощены, лишены искры жизни. О причинах их коллективного угасания сублим мог лишь гадать, но в его власти было пробудить их от многовекового сна. Для этого требовалось лишь немного самоотдачи, воли и предельного напряжения духа.

До сих пор Виджин не спешил пробуждать шёлковые души: ожив, они могли помешать его кропотливому труду. Но теперь, когда песчаная буря заставила его оставить раскопки, верный труженик мог с чистым сердцем подарить найденным существам путь в новую жизнь.

Выйдя в центр палаты и взойдя на кафедру, пустынник окинул зал внимательным, испытующим взглядом. Он словно искал на пустующих трибунах преданного слушателя, но, кроме застывших тканей, смотреть на него было некому.

Ощутив незримую связь с этой омертвевшей публикой, Виджин замер и сосредоточился. Он готовился извлечь из глубины своего естества и выплеснуть в тишину залов надрывный, всесокрушающий хонк — неистовый возглас, рождённый всем теплом его сердца. Этот зов должен был стать достаточно мощным, чтобы каждая шёлковая лента, оказавшаяся сегодня в Вече, наконец ожила.

Однако сублим не успел свершить задуманное: тишину его помыслов внезапно прорезало чужое присутствие. Он лишь успел припасть к земле, готовясь в прыжке усилить мощь своего клича, когда ощутил вдали ответную волну — осторожный призыв, коим странники прощупывают пространство в поисках соплеменников.

За долгие годы духовного единства многие дети Надгорной Звезды научились распознавать в безмолвном хонке не только смысл, но и сам облик зовущего. И хотя Виджин не числил себя среди великих мастеров этой связи, сейчас он почти не сомневался: этот голос принадлежал его ночному гостю.

Не желая торопить мгновение, сублим обернулся на зов и направился к порталу дворца. Замерев на верхних ступенях и вглядываясь в просветы между руинами, он ждал появления Вициана, полагая, что тот уже вернулся в пещеру и, не найдя там друга, принялся его искать.

И действительно, вскоре на площади показался белоризец. Теперь он был облачён в полное странническое убранство: маска и капюшон скрывали лик, а плечи окутывал длинный плащ. Но его одежды разительно отличались от облачения археолога. Угловатое золотое шитьё стройными рядами поднималось от самого подола до плеч борца с испытаниями, так что в лучах солнца он казался не белым, а литым из чистого золота. Плащ же Виджина мог похвастаться позолотой лишь по краю подола.

Вопреки ожиданиям археолога, его спутник не проявил должной проницательности. Вместо того чтобы сразу обратить взор к величественным дверям Вече, Вициан лишь стремительно промчался мимо древнего здания. Он исчез за поворотом соседнего строения, так и не заметив друга, стоящего на вершине исполинской лестницы.

Впрочем, в том не было вины странника: в своём алом наряде сублим почти сливался с красноватым камнем дворца, становясь лишь незаметным штрихом в сложном архитектурном узоре арки.

Виджин молча провожал взглядом уносящегося прочь сиблинга. Когда тот скрылся из виду, из-за стен вновь донёсся громкий ментальный зов, чья сила теперь ощущалась куда явственнее ввиду сократившегося расстояния.

Снова выскочив на открытое пространство, борец с испытаниями устремился к центру площади, где высилась одинокая стела. Замерев подле неё, он принялся озираться, пристально всматриваясь в окна особняков и галереи дворца. Вероятно, Вициан решил, что археолог затеял с ним игру в прятки.

Последний же терпеливо ждал, скрывая улыбку под чёрной маской. Он наблюдал за тем, как невнимательный путник пытается различить на светло-красном фоне массивного портала скромную, неподвижную фигуру того же оттенка.

Когда же взор Вициана наконец зацепился за силуэт на лестнице, белоризец смущённо рассмеялся. Он принялся радостно махать руками, склоняя голову то в одну, то в другую сторону, словно безмолвно коря себя за оплошность: «Надо же, и как я только не разглядел тебя сразу!»

— Что же ты не окликнул меня? — задорно прокричал белоризец, преодолевая широкие ступени.

— Ты летел столь стремительно, что я побоялся прервать твой бег, — последовал шутливый ответ искателя. — Вдруг ты спешил на рыночную площадь за последними супрэмовскими сластями?

Отвечая, Виджин снял чёрную маску, дабы ничто не стесняло его речи, и откинул капюшон. Забавные ушки теперь безвольно повисли за спиной, открыв миру его беззащитный и искренний лик.

— О, я бы дорого отдал за крупицу их лакомств! — весёлое восклицание борца с испытаниями звонко разнеслось по пустынной улице. — На древних фресках эти пиршества выглядят столь заманчиво, что невольно начинаешь тосковать по вкусу, которого никогда не знал.

Вициан наконец поднялся на верхнюю площадку и замер рядом с другом. Оба сиблинга на мгновение замолчали, глядя на мёртвый город, где когда-то звенел смех и пахло пряностями.

— Увы, — Виджин едва заметно вздохнул, глядя на пустую эспланаду. — Нам достались только тени их величия. Теперь мы вольны питаться лишь воспоминаниями о том, чего не вернёшь.

Он небрежно повёл рукой в сторону затихших руин. Солнце продолжало свой путь к зениту, золотя камни Вече, но даже этот благодатный свет не мог заполнить пустоту некогда шумных палат. Друзья стояли на пороге древнего дворца, два крохотных пятна жизни среди безмолвного камня, объединённые общей судьбой и мимолётной грустью по миру, который им предстояло изучить, но в котором им никогда не суждено было жить по-настоящему.

Глава 1.4 Война на небесах

Какое-то время к обелиску раздора продолжали стекаться стальные машины из обоих враждующих лагерей, силясь перехватить численное преимущество. Небо заполонили стаи гигантских механических воронов; они кружили вдоль изуродованного шпиля, который теперь казался не великолепным памятником архитектуры, а проклятой инфернальной твердыней.

У подножия башни выросли горы обломков: куски камня перемешались со смятыми пушками и остатками рухнувших зданий. Поверх пепелища железной пудрой сыпались останки сокрушенных роботов. В этой дикой схватке они походили уже не на доблестных защитников великой идеи, а на остервенелую мошкару, жаждущую лишь кровопролития.

Когда стало ясно, что исход битвы решится здесь, у стен израненной колокольни, налетчики изменили тактику. Почти все вражеские машины, успевшие достичь Мирандреаса, начали сбиваться в огромную тучу, чернеющую на фоне неба, озаренного холодным светом Надгорной Звезды.

Продолжая отбиваться от защитников, захватчики отстранились от башни и сформировали из своих тел длинный извивающийся тоннель. Он замер в воздухе, напоминая чешуйчатую плоть гигантского змея. Внешняя сторона этого стального стержня походила на живой клубок скользких звеньев, спутавшихся в хаотичном вращении. Именно эта бешеная ротация сделала колонну практически неуязвимой: ящеры ощетинились плотно прижатыми крыльями, создав живой щит, выдерживающий и прямые атаки, и массированную бомбардировку.

Обнаружив, что пробить броню снаружи не удается, защитники города попытались прорваться внутрь. Они устремились в оба жерла тоннеля, но скопившиеся там малые дроны в тесноте замкнутого пространства без труда расправлялись с каждым, кто дерзнул сунуться в их логово.

После нескольких безуспешных попыток рассечь этот монолит, машины Мирандреаса осознали: без ответной трансформации им не победить. Отступив, они прибегли к коллективному воссоединению. Оборонители не стали копировать тактику врага; вместо этого они начали сплавляться в огромные, сверхмощные экземпляры своего рода. Сегменты их тел притягивались друг к другу, точно магниты, крылья сливались в единые бронированные пластины, а головы соединялись в один огромный глаз. Его прожектор начинал излучать ослепительный, яростный свет, прорезающий тьму.

Некоторое время тоннель повстанцев покачивался в небе, подобно колеблемой ветром тростинке, словно проверяя свою устойчивость. И когда стало очевидно, что гвардейские ящеры бессильны против этой змеи, она резко изогнулась. Один из её концов нацелился прямо в основание измученной крепости.

Враги решили во что бы то ни стало покончить с башней. С той стороны трубки, что была обращена к небесам, внутрь прохода хлынул поток малых машин. Лишенные препятствий, они разгонялись до предела внутри этого живого ствола, превращаясь в снаряды, призванные ценой самопожертвования снести фундамент колокольни.

Один из малых драконов, едва достигнув черты города, сразу устремился к этому шипастому туловищу, отливающему серебром под мерцанием звезд. Вокруг входа в тоннель кипела яростная схватка: великаны-защитники, не имея возможности проникнуть внутрь, отчаянно пытались не подпустить к жерлу вражескую саранчу.

Пользуясь тем, что внимание гигантов было рассеяно на множество целей, юркий крылатый змей просачивался сквозь заслоны. Он то сжимался, уменьшая расстояние между звеньями, то вытягивался, уворачиваясь от ударов и отбивая крыльями летящие в него обломки. Вскоре ему удалось миновать заслон гвардейских роботов и достичь широкого жерла живого тоннеля.

У входа его встретили заградительные отряды однополчан, замершие в небе плотной стеной, чтобы не пропустить внутрь никого, кроме своих. Снаружи в эту стальную преграду яростно бились защитники, но малый ящер, ловко проскользнув между собратьями, оказался в безопасности. Он попал в длинное горлышко коридора, которое было бы погружено в абсолютную тьму, если бы не лазурные лучи, исходившие из глазниц сотен летящих внутри машин.

Здесь воздушный змей начал стремительно набирать скорость. Он и тысячи других теней неслись по изгибам гигантской трубы, превращаясь в нераздельную массу, в живой снаряд колоссальной мощи. Будь этот механизм одушевленным существом, он бы уже предвкушал сладость гибели во имя великой цели. Но его триумфу внезапно помешало роковое обстоятельство: защитники Мирандреаса завершили свою трансформацию.

Малый ящер мог бы и не заметить появления обновленных исполинов, если бы прямо перед его носом стальной свод тоннеля не проломил гигантский робот. Исполинский защитник прошил небесную трубу насквозь, ворвавшись с одного боку и в то же мгновение вылетев с другого.

Крылатый змей лишь чудом избежал столкновения. От резкого маневра звенья его туловища разошлись в стороны и на миг потеряли связь, но магическое притяжение быстро вернуло их в стройную вереницу. Скорость беспилотника упала, но он уцелел и продолжил безумную гонку к цели.

Тем временем брешь, оставшуюся позади него, попытались затянуть своими телами другие машины роя, но это было бессмысленно. Обретя новую мощь, оборонители теперь беспрепятственно дырявили тоннель со всех сторон.

Малый воин видел, как впереди стальное тело коридора пронзают всё новые великаны, и слышал, как рушатся стены сзади. Однополчане, которым не посчастливилось оказаться на пути трансформированных стражей, пачками сбивались с курса. Пытаясь увернуться, они врезались друг в друга, в стены тоннеля, в самих защитников и вспыхивали, заполняя пространство огнем и гарью.

Несколько раз крылатый змей едва не разбился о груды обломков, столкновение с которыми на такой скорости означало бы мгновенную смерть. Когда впереди подорвалось сразу несколько машин, робот влетел в непроглядное облако густого дыма. Казалось, шансов выбраться из этого ада невредимым и быть не может.

Но нет — пока соплеменники вокруг лопались, как мыльные пузыри, и разлетались на части, орошая округу искрами неизрасходованного арсенала, малый ящер продолжал полет. Он пронзал пространство, ускользая от препятствий и обломков.

Вырвавшись из тучи пепла, он совершил крутой вираж вдоль рваного изгиба поврежденной трубы и наконец увидел выход. Впереди, в темнеющем небе, стремительно приближалось подножие великой колокольни.

Крылатый змей почти достиг своей цели. Он выжил в этом хаосе лишь для того, чтобы его существование оборвалось не случайно, а принесло долгожданный плод его тайным хозяевам.

Гвардейские ящеры потрудились на славу. Дробя смертоносный клин на части, они методично уничтожали остатки потрёпанной конструкции. Теперь тактика врага работала против него самого: сосредоточившись в одном месте в попытке создать плотный щит, повстанцы лишь расширили площадь поражения для атак исполинов.

И хотя усилия защитников спасли Мирандреас от падения башни, стая налётчиков, невзирая на потери, продолжала пополняться новыми звеньями. Она всё ещё неумолимо приближалась к фундаменту колокольни.

Тот самый малый ящер, которому везло прорываться сквозь огонь, уклоняться от ударов великанов и пронзать дымовые завесы, теперь возглавлял атаку. Впереди не уцелело никого — он остался единственным наконечником этого ядовитого копья. Когда «герой» захватчиков почти достиг цели и готов был коснуться основания великой твердыни, его ликующую морду внезапно рассекла пополам стремительная пёстрая лента.

Тонкая двухцветная полоска ткани, наделённая мифической силой, пронеслась сквозь разбитый строй врага, разя точно в головы, чтобы вывести из строя как можно больше машин. В тот же миг вся передняя часть орды, готовая сокрушить колокольню, замерла и рухнула вниз, так и не коснувшись камня.

Следом за ударом, перед обезглавленной сворой повстанцев пролетел один из стражей. Он не был крупнее прочих, но выделялся своей статью: его венчал наездник, уверенно стоящий на стальном загривке. Белая мантия воина развевалась на ветру, а лицо скрывала маска с суровым разрезом глаз. В вытянутой руке он сжимал жезл, в который мгновенно вернулась пёстрая лента-хлыст.

То был сам Генералиссимус.

Он мог бы долго демонстрировать своё величие перед лицом врага, но стоять на пути у лавины железных истуканов было безумием. Издав оглушительный, исполненный ярости хонк, который на мгновение дезориентировал механизмы противника, военачальник унёсся прочь.

Этого оказалось достаточно. Он дал себя заметить.

В тот же миг армия беспилотников, группировавшаяся у многострадальной башни, резко перестроилась. Утратив к разрушенной колокольне всякий интерес, она черной тучей помчалась вдогонку за верховным офицером.

Положение дел в городе мгновенно изменилось. Улицы больше не содрогались от взрывов, шум лязгающего железа стих, а воздух перестал свистеть от летящих снарядов. Вся повстанческая мощь теперь была нацелена на одну-единственную жертву — того, кто некогда командовал их создателями.

Вопреки кажущейся безнадежности ситуации, старец не поддавался панике. Верхом на могучем крылатом страже он устремился ввысь, к небесам, лишь сурово усмехаясь под маской: колокольня устояла, а город получил передышку.

Он двинул своего стального коня по направлению к Надгорной Звезде. Военачальник знал, что его ящер не сможет достичь такой невообразимой высоты, но этого не требовали и условия сражения. Ему было важно лишь оставаться выше вражеского роя. Бомбардировщики не умели запускать свои снаряды вверх, как ракеты — они могли лишь сбрасывать их на тех, кто находился внизу. Поэтому дедушке Принца оставалось лишь одно: крепко держаться в седле и вести этот смертоносный шлейф за собой в холодную пустоту небес.

Держаться на летящем звере супрэмам было несложно. Во время полета на шестикрылых ящерах наезднику не требовались поводья или стремена. Если воля воина была достаточно сильной, он буквально примагничивался стопами к специальной платформе на спине робота — так же надежно, как шлем-маска фиксировалась на лице. Хлыст же потребовался Генералиссимусу ранее лишь потому, что он имел дело с чужим, враждебным драконом и не мог так просто перехватить ментальный контроль над ним одной лишь силой мысли.

Слегка согнув ноги в коленях, верховный офицер балансировал на головном сегменте своего зверя, не касаясь его руками. Он лишь немного подавался корпусом вперед, сохраняя равновесие, пока ящер брал всё более крутой вертикальный наклон.

Старику не нужно было оборачиваться, чтобы знать: погоня продолжается. Он буквально кожей чувствовал близость врага и нарочно сдерживал своего дракона, не позволяя ему лететь слишком быстро, чтобы преследователи не потеряли след.

Иногда мимо него, точно бумеранги, со свистом проносились запущенные вперед крылья повстанческих машин. В отличие от бомб, этими острыми лезвиями роботы могли стрелять вдогонку врагу, призывая их назад после броска. Но пока орда диверсантов, подобно обезумевшему стаду, неслась за своей жертвой, Генералиссимус не терял времени. Его послушные Стражи продолжали дробить армию налетчиков с флангов, методично сокращая её численность.

Сам офицер тоже не бездействовал. Его великолепный кнут пронзал воздух: мерцающая лента сама отбивала прицельно запущенные лезвия, вдребезги разбивая вражеские крылья прежде, чем те успевали коснуться хозяина.

В то время как верховный главнокомандующий уводил стальную свору прочь от города, за небесной бойней наблюдали не только её участники.

В ночном небе над Мирандреасом парил иной флот — подозрительные темные блоки, похожие на граненые монолиты с заостренными концами. В центре каждого такого стержня зияло сквозное ромбовидное отверстие, в глубине которого мерцала крохотная синяя точка — энергетически заряженный сапфир. Издалека их можно было принять за тусклые звезды, но их задачей было не освещение, а наблюдение. Эти «глаза города», медленно вращаясь вокруг своей оси, бесстрастно взирали на агонию столицы с разной высоты.

Во время бомбардировки многие из этих камер были сбиты; иные даже приняли на себя удары снарядов, прикрыв здания внизу. Однако целенаправленно на них никто не охотился — этот ценный ресурс позволял обеим сторонам оценивать обстановку.

Случайный прохожий не смог бы сказать, кто именно вывел в небо эти съемочные монолиты. Повстанцы и защитники использовали идентичные устройства, рассеяв их над кварталами. Еще до начала штурма верные короне супрэмы выслали этих контролеров для своевременного предупреждения гвардии, но, судя по тому, что налет застал Мирандреас врасплох, свою главную функцию парящие глаза не исполнили.

Теперь же отзывать камеры не было смысла. И пока они бесцельно дрейфовали в дыму, в их ряды затесалось еще несколько посторонних устройств, тайно посланных повстанцами под прикрытием паники и взрывов.

В этот миг и вражеские, и столичные блоки наблюдения преследовали лишь одну цель: захватить в свои объективы эпицентр сражения — ту точку в небе, где, преследуемый стальной армадой, проносился Генералиссимус.

______________________________________________________________________________________________________

Сцена небесной погони, пойманная одной из камер, оживала на огромной голограмме. Замершее в воздухе изображение, подрагивающее светло-синими всполохами, транслировалось еще одним монолитом, игравшим теперь роль проектора.

Помещение, где развернулась эта трансляция, было просторным и мрачным. Здесь не было окон, и ни один луч естественного света не проникал внутрь. Каменные стены, украшенные сложной угловатой росписью и богатым молдингом, высеченным прямо из горной породы, напоминали о том, что эти покои когда-то были обыкновенной пещерой. Теперь же этот укромный подклет в глубине горного дворца был обставлен столь изящно и богато, что мог соперничать с лучшими приемными залами империи.

Чтобы улучшить качество проекции, сияние желтых каменьев, инкрустированных в своды потолка, было искусственно приглушено. Огромные палаты погрузились в полумрак. В центре комнаты, на бархатных диванах, обрамленных темным резным деревом, напряженно застыли трое супрэмов.

Все они были облачены в белые ризы с широкими рукавами, густо расшитые золотыми нитями — знак высшего статуса и близости к трону.

В центре, на почетном месте, восседал самый взрослый из них. Он был так же бледен и светлоглаз, как и прочие соплеменники, но его лицо выделялось парой угольно-черных штрихов на щеке, похожих на небрежные, но властные росчерки кисти. Мужчина выглядел предельно взволнованным. Его негустые усы и короткая бородка вздрагивали каждый раз, когда мимо Генералиссимуса пролетал очередной осколок. Вельможа нервно ерзал, едва сдерживаясь, чтобы не вскочить и не выкрикнуть слова поддержки защитнику столицы.

Столь явное волнение господина вызывало искреннее удивление у двух пажей, сидевших поодаль. Вероятно, в обычное время их мастер отличался стальной выдержкой. Молодые царедворцы то и дело отрывались от голограммы, бросая на своего наставника вопросительные взгляды в ожидании распоряжений, но тот не замечал их. Он был полностью поглощен битвой, словно сам находился в эпицентре огненного шторма.

Но внезапно всё оборвалось.

В тот момент, когда Генералиссимус в очередной раз взмахнул хлыстом, рассекая крыло вражеского ящера, один из обломков металла — по чистой случайности — угодил прямо в камеру.

Мимолетная яркая вспышка ослепила зрителей. Секунда — и трансляция погасла, оставив палаты в глубокой, давящей тишине.

Глава 2.4 Дар душевного тепла

Опершись о балюстраду и демонстративно разглядывая зажатую в ладони маску, Виджин поделился с товарищем внезапной мыслью:

— Чтобы застать живым хоть одного кулинара этого города, нам пришлось бы повернуть время вспять по меньшей мере на пять столетий. Зато ныне всё, что сохранилось в этих стенах, достаётся детям света даром!

— Был бы от того прок, — отозвался Вициан, также открывая лицо, когда поравнялся с товарищем.

С улыбкой глядя друг другу в глаза, ребята наконец обнялись. Отстранившись, искатель мудрости заметил:

— Вижу, ты пришёл не с пустыми руками. Прихватил мою сумку? Благодарю.

— Да, — кивнул проходец, протягивая вещмешок владельцу. — Но и я, помнится, оставил тебе кое-что на хранение.

В голосе борца прозвучали нотки безобидного задора:

— Ну что, совершим честный обмен?

— Ах, точно! — спохватился пустынник. Спрятав маску за пазуху, он в то же мгновение извлёк на свет браслет, который на рассвете доверил ему сиблинг.

Это скромное украшение обладало для их народа высокой ценностью. Там, в самых далёких пределах Долины Стихий, борцы встречались с тягчайшим из испытаний — огненными пещерами. Лишь самые искусные и смелые приносили оттуда особые каменья как знак своего триумфа, создавая из них обереги. Обладание таким браслетом даровало сублиму молчаливое уважение сородичей — как неоспоримое свидетельство его усердия и победы над яростью природы.

Браслет Вициана состоял из вереницы крупных бусин, выточенных из розовато-оранжевой породы и нанизанных на крепкое плетение из белоснежных волос, отливавших серебром. Кто-то аккуратно пронзил камни остриём и разделил их небольшими узлами.

Возвращая реликвию законному владельцу, Виджин шутливо изобразил высокомерие: он подал браслет с тем видом снисходительного превосходства, с каким иные лицемеры подают милостыню. Вициан, приняв подыгрыш, отдал другу рюкзак и немедленно закрепил трофей на руке.

С мгновение проходец любовался редким предметом, что столь ладно смотрелся на его запястье. Затем он медленно перевёл взгляд на соплеменника. Его сияющие глаза вдруг вспыхнули, и отшельник уловил в них нечто странное — тень подозрительности и холодного негодования, столь несвойственных их роду.

Белоризец глядел строго, почти враждебно, словно оценивал археолога как соперника в предстоящем поединке. Это не на шутку смутило Виджина. Искатель, не зная, что сказать, заметно поёжился, но не отвёл взора. В ответном жесте он вглядывался в зрачки товарища, высоко подняв брови в немом вопросе: «Что случилось?».

Однако борец не спешил с ответом, продолжая изучать сублима тяжёлым, испытывающим взглядом. Когда неловкое молчание затянулось, пустынник помахал ладонью перед лицом собеседника, пытаясь выдавить улыбку. Реакции не последовало. И тогда Виджин на каком-то глубоком, подсознательном уровне вдруг осознал страшную истину: друг его не узнаёт.

В замешательстве археолог не сразу вспомнил, что их пути с Вицианом не пересекались уже без малого два столетия. И хотя за этот долгий срок внешность сублимов осталась неизменной, их глаза выдавали глубокое преображение духа. Именно это и поразило Вициана.

Пустынник за века, проведённые среди песков и руин, обрёл иную, созерцательную мудрость, в то время как взор борца по-прежнему пылал неугасимым стремлением пробиться к вершине Горы. Если время и изменило Вициана, то лишь закалило его волю, превратив её в отточенный клинок.

Наконец, тягостное молчание прервал сам белоризец:

— Сколько лет утекло, точно песок сквозь пальцы, — он медленно покачал головой и опустил взор. — Я и помыслить не мог, что наш привычный мир так переменится. Быть может, для всех нас было бы благом, если бы никто и никогда не достиг сияющей вершины.

— Даже если это наконец случится, — подхватил мысль искатель, — нас влечёт туда лишь зов неведомого. А что, если это ничего не изменит? Вдруг мир останется прежним, и лишь в наши сердца наконец придёт покой?

— От того света, что я помню, уже ничего не осталось, — глухо возразил Вициан. — И нечему больше оставаться прежним.

— Ну, в таком случае, не станем предаваться унынию! — легко отмахнулся от мрачных мыслей исследователь. — Скажи лучше, куда теперь лежит твой путь? Отправишься со мной в Реирарию? После столь долгого странствия по Долине тебе не помешал бы отдых.

— Твоя правда, — охотно согласился тот. — Как, впрочем, и тебе. Долог ли путь до тех стен?

— Полагаю, дней пять, а то и более. Но на нашем пути встретится довольно укрытий на случай, если пурга решит вернуться.

— Это важно, — кивнул белоризец, невольно потирая плечи при воспоминании о пережитой ночи.

— За городом лежит иссохшее русло реки. Древние хроники именуют её Невладна. Нам будет удобнее всего следовать вдоль её берегов. Но прежде чем мы покинем этот край, — лицо Виджина стало серьёзным, — мне должно завершить одно дело. Идём со мной.

Поманив сиблинга рукой, пустынник увлёк его в самую глубь Вече, возвращаясь в залу народных собраний. Борец послушно последовал за ним.

Когда над головой Вициана сомкнулись величественные своды, на его лице отразилось искреннее изумление. Однако поразило его вовсе не мастерство древних зодчих. Вициан за свой долгий век повидал немало супрэмовских чудес и теперь взирал на плоды их творчества с холодным равнодушием, граничащим с отвращением.

Юношу поразило иное: то невообразимое множество шёлковых существ, что собрал его соратник в этой круглой палате. Омертвевшие, они казались зачерствевшими, точно сушёные водоросли, и поблёкшими, словно выжженные солнцем волосы. Великое множество останков было равномерно распределено по трибунам — простор залы позволял избежать нагромождения, давая каждой ленте своё место в этом безмолвном покое.

— В этом городе оказалось удивительно много... тех, кто остался, — Виджин обвёл рукою зал. — К несчастью, многие были изорваны в клочья. Я не пожелал воскрешать обрывки некогда целых душ, а потому вместе с иными искателями, бывшими здесь до нас, предал повреждённые ленты земле на окраине.

— Вечного им покоя, — отозвался проходец, не отрывая взгляда от трибун. — Пробуждать тех, кто не способен жить полноценно, было бы истинной жестокостью.

— Вот и я рассудил так же, — кивнул искатель мудрости и, разведя руками, предложил: — Но с теми, кто уцелел, мы можем справиться вдвоём. Ты поможешь мне, Вициан?

— С радостью! — сублим заметно оживился и первым зашагал к восьмигранной кафедре, стоявшей в самом центре залы.

Однако не успел проходец дойти до возвышения, как его взор зацепила одна из диковин, сложенных прямо на полу среди прочего наследия супрэмов. Остановившись и присев на корточки, он притянул к себе массивный ларец, доверху наполненный медальонами, бусами, кольцами и прочим драгоценным узорочьем.

— О-о, какая встреча! — захихикал белоризец. — Что это тут у нас? Блестящие безделушки?

— Первоклассные, — заметил Виджин, выглядывая из-за плеча товарища. — Ручная работа, между прочим. Все эти вещи разительно отличаются от заводских поделок. Потому я и собрал их воедино.

— А где же заводские?

— Ой, да кому они нужны, — отмахнулся исследователь. — Все как одна, бездушные. Ими даже Каллиграф Довард не интересуется.

— Механическим тварям они были нужны, — резонно заметил борец.

— Да, тем самым, что уже столетия как не подают признаков жизни. Идём же вперёд.

— Подожди, — Вициан предостерегающе поднял палец. — Это ты за века раскопок насмотрелся на супрэмовские игрушки, а мне всё в диковинку.

Словно невзначай, небесное чадо потянулось к старому светильнику. Этот предмет походил на шкатулку, сплетённую из множества тонких решёток и украшенную резными крышками. Повертев древний экспонат в руках, юноша отыскал створку в конструкции и, просунув пальцы внутрь, извлёк из самой сердцевины маленький прозрачный камень, напоминающий янтарь. В ладонях отпрыска Надгорной Звезды минерал тут же отозвался слабым, призрачным огоньком.

— Самоцвет, — показал он добычу другу.

Виджин равнодушно взглянул на переливающиеся грани предмета и ответил:

— Я приметил его, ещё когда переносил светильник сюда.

— А вдруг в нём ещё сохранился заряд?

— Ты серьёзно? — удивился исследователь. — Сам же видишь: он теплится лишь от твоих внутренних сил. Это не более чем пустой проводник, лишившийся былой мощи.

— И то правда, — разочарованно вздохнул Вициан, и отпущенный камень мягко стукнул об пол.

Пройдя далее, сиблинги наконец взошли на кафедру. Из самого сердца арены Вече всё вокруг предстало в ином свете. Прямо над головами друзей, подобно зубастой пасти, разверзлась огромная брешь в своде. Там, где прежде возвышался витражный купол, теперь зияла пустота, а его осколки ярким ковром устилали пол. Солнечный свет, проходя сквозь это кольцо, рассеивался по залу, дробясь на радужные блики из-за сохранившихся наверху зубьев цветного стекла.

— У меня всё внутри сжимается, когда я представляю, как кто-то, стоя на этом самом месте, вещал перед целым народом, — признался Виджин, невольно ощутив страх перед невидимой публикой.

— Не вижу в том беды, — пожал плечами Вициан. — Обращаться к соплеменникам — действо вдохновляющее. Вспомни, как Кирчи-смотритель призывал каждого из нас обрести своё предназначение. Он говорил пламенно.

— О, тот миг навсегда запечатлён в моей памяти, — археолог сладко зажмурился, словно пытаясь уловить в воздухе отзвуки того далёкого дня. — Если бы не его слова, жизнь и ныне могла оставаться бесцельной и пустой. А теперь мы — не просто искры во мраке, мы — общество, зарождающийся оплот, подобный цивилизации супрэмов. Чувствуя себя частью чего-то великого, хочется ещё усерднее служить на благо того, что нас объединяет.

— Полностью согласен с тобой, — склонил голову проходец. — Но не пора ли свершить то, ради чего мы здесь?

— Да. Пора.

Встав спиной друг к другу, сиблинги погрузились в состояние духовного единения. В самой глубине их сердец рождалось священное напряжение — безмолвный огонь, который в следующее мгновение должен был вырваться наружу великим резонирующим кличем.

Мощь подобного свершения всецело зависела от сосредоточенности и чистоты помыслов детей света. Дабы просто коснуться разумом сородича, не нужно было вкладывать в зов мистическую, жизнедающую силу своего естества. Но для пробуждения шёлковых существ, живущих на том же духовном топливе, сублимам следовало поделиться весомой долей собственного внутреннего Света. Лишь позже, придя в движение, эти создания могли восполнять растраченную энергию от иных источников тепла и сияния.

И вот, когда друзья достаточно сроднились в своём порыве, чтобы силы их единого рывка хватило на всех затворников Вече, они разом огласили своды древней залы могучими хонками. Этот зов, неистовый и чистый, разнёсся далеко за пределы здания, достигнув самых окраин павшего города. Сиблинги повторили это священное действо ещё дважды, после чего замерли в ожидании.

Незримые для простого взора и неслышные для обычного уха, вибрирующие потоки благодати растеклись по залу. Казалось, сам воздух наполнился тонким привкусом неведомой силы, которая теперь медленно впитывалась в тела тысяч разложенных здесь полотен.

Поначалу царило безмолвие. Но внезапно в тишине залы родилось таинственное журчание, подобное музыке лесного ручья. Следом раздалось шипение, коим всегда сопровождалась активация плит памяти, вмонтированных в барьер арены. Вспыхнули золотом настенные росписи, и даже узоры на высоком потолке озарились мягким светом. И лишь тогда слабое сияние проступило на древних клеймах, вышитых на задубевшей материи.

Почерневшие от векового пребывания в песках или поблёкшие под безжалостным солнцем, шёлковые ленты начали содрогаться, точно в лихорадке. Напитавшись чудотворной энергией, они обретали свой исконный цвет и откликались на ментальный зов своих спасителей. Радостный писк, нежный звон и глубокое гудение наконец наполнили чертоги дворца, сливаясь в единую торжественную симфонию.

Скаты и бабочки, медузы и змеи — все пробуждённые разом взмыли ввысь. Суетясь и кружась под самым сводом, они спешили разделить друг с другом восторг своего нового рождения. Некоторые из шёлковых душ, впрочем, не пожелали оставаться в толпе; они устремились на волю, поближе к Солнцу, покидая плен старого амфитеатра сквозь пустые окна и пролом в куполе.

Основная же стая выстроилась в живой вихрь. Подобно могучему смерчу из яркой ткани, существа неслись вдоль стен залы, оглашая округу ликующим щебетом.

Виджин и Вициан, по-прежнему стоя на кафедре, взирали на это великолепие, едва сдерживая желание присоединиться к неистовому торжеству. Археолог, чьё сердце переполняло счастье, не выдержал и расчувствовался. Не таясь от соратника, он светло улыбался, смахивая рукавом невольные слёзы.

Белоризец же оказался натурой менее сентиментальной. И хотя его душа тоже пела от радости за «братьев меньших», он привычно сдерживал порывы эмоций. Лишь сияние глаз да едва заметная ухмылка выдавали его доброе расположение духа.

Впрочем, в искренней реакции товарища борец с испытаниями разглядел одну важную истину. Виджин не просто так привлёк к себе Кроху — ту самую маленькую пичугу из шёлка. Именно его безграничная сердечная участливость пленила создание, позволив ей распознать в своём хозяине не только источник родственной энергии, но и истинную часть самой себя.

Вспомнив о любимице друга, Вициан устремил взор в гущу парящей стаи и испустил ещё один ментальный клич, желая подозвать именно её. Но на призыв проходца отозвалось куда больше существ, чем он мог вообразить. В следующее мгновение несметное число лент самых разных форм и размеров устремилось к кафедре, закружив над своими воскресителями в неистовом танце благодарности.

Эфирный вихрь, рождённый общими усилиями пробуждённых существ, внезапно обрёл ту же мощь и частоту, что излучали сердца детей света в минуты покоя. Это позволило шёлковой стае подхватить обоих юношей и вознести их ввысь, не касаясь плоти, лишь силой резонирующего тепла.

Увлекая ребят за собой, ало-золотистое облако лент стремительно вырвалось сквозь пролом в кровле. В лучах благословенного Солнца, озаряющего мир желанным светом, армада засияла переливами ярчайших красок. Ликующий гомон не утихал: матерчатые создания выражали восторг как могли, кружа над безмолвным городом нестройным клином, выписывая в небе головокружительные виражи и петли.

Смеясь и радуясь вместе со своими воскресшими друзьями, путешественники оглашали округу торжествующими криками, всецело отдаваясь этому мимолётному безумству.

Но вот живой поток разделился на два лагеря, и вскоре шуршащие крылья в каждом из них начали редеть. Всё больше существ оставляло общий праздник, выбирая свой собственный, неведомый путь. Спустя время торжество окончательно растворилось в небесной синеве. Последние участники полёта бережно опустили небесных чад на площадь перед Вече и разлетелись по руинам, спеша к затаённым уголкам поселения.

Лишь одна ленточка не покинула ребят: верная Крокха отделилась от стаи и привычно опустилась на плечо хозяина, вновь притворившись частью его одеяния.

Между тем шёлковые создания разлетелись не бесцельно. По всему городу ещё оставались длинные ковры и знамёна, раскиданные ночной пургой. Скаты и змеи находили эти скопления материи и делились с ними обретённой энергией, пробуждая алые дорожки от векового оцепенения.

Однако их воскрешение было иным. Плотные ленты, одарённые хотя бы каплей волшебной силы Надгорной Звезды, начинали впитывать солнечное тепло и оживали, превращаясь в гибкий серпантин. Медленно вытягиваясь вверх, эти алые язычки становились похожи на морские водоросли, колеблемые невидимым течением. Особенно причудливо это выглядело там, где в небо устремлялся не одинокий столб ткани, а целый пучок, танцующий на ветру.

Вскоре весь город преобразился, украшенный этими воздушными холстами, точно праздничными лентами. Даже здание народных собраний, где Виджин предусмотрительно разложил немало ткани, обагрилось вьюном широких ярких штор, которые теперь выглядывали из каждого окна Вече и даже из его израненной крыши.

Любуясь этим невероятным зрелищем, пустынник и проходец казались столь счастливыми, будто уже исполнили своё высшее предназначение и вправе были предаться вечному блаженству. Но, увы, покой был лишь мгновением. Впереди их ждали жёлтые пески, а знойный день благословлял в путь, полный новых испытаний.

Глава 1.5 Стратеги в подземелье

От резкой вспышки и гибели камеры вельможи вздрогнули. Самый старший из них вскрикнул и отшатнулся, словно стальной осколок летел в него самого. Несколько мгновений дворянин сидел неподвижно, с негодованием глядя на заплывший помехами экран, но быстро пришел в себя. Он раздраженно замахал руками, обращаясь к двоим юношам, озабоченно взиравшим на него:

— Чего вы медлите? Переключайте, немедленно!

Один из пажей — юноша с тонкими бровями и короткой стрижкой — сидел ближе всех к проекции. Он вскинул руку и сделал плавный, тягучий жест. Пустая синеватая дымка вновь наполнилась светом, и взору присутствующих открылась сцена погони, запечатленная уже с другого ракурса.

— Слишком далеко, — недовольно проворчал старший вельможа. — Приблизь. Найди блоки, которые находятся в гуще боя.

— Мой господин, — спокойно отозвался юноша, управлявший съемкой. Его низкий бархатный голос был полон почтения. — Я поднял все доступные камеры на максимальную высоту. Выше им не подняться.

Он взмахнул второй рукой, и парящие в темноте подклета съемочные кубы пронзили воздух холодными синими лучами. Диваны в центре зала в миг оказались окружены сияющими экранами, транслирующими битву со всех сторон. Блоки медленно поплыли по кругу, и юноша добавил:

— Выбирайте любой угол обзора, но я не властен приблизить изображение. Сам князь улетает всё выше, в разреженные слои атмосферы, и мы бессильны последовать за ним.

— Глупец! — взревел вельможа, вскакивая с места. Пажи испуганно вжали головы в плечи. — На кого ты оставляешь город, Паркес? Куда ты несешься?!

Нервно зашагав вдоль рядов диванов, сановник заложил руки за спину. Его лицо, отмеченное черными росчерками, выражало глубокую муку. Он лихорадочно соображал, что делать, если сильнейший защитник Мирандреаса действительно покинет поле боя.

Когда он проходил мимо молодых придворных, до его слуха донесся робкий голос:

— Быть может, господин Шернсон, мы сумеем помочь главнокомандующему?

Это произнес второй паж — юноша с кротким взглядом и неуклюже зачесанными назад волосами. Казалось, он сам испугался собственной смелости.

Сановник сделал еще несколько шагов, прежде чем замереть. Медленно обернувшись, он вперил тяжелый взгляд в молодого супрэма.

— И чем же ты собрался ему помочь? — с плохо скрываемым подозрением осведомился дворянин.

Вопрошаемый, судя по лицу, уже трижды пожалел о своих словах, но отступать было поздно. Неуверенно переводя взгляд с мастера на товарища, он выдавил:

— Мы могли бы отправить на выручку господину Френерину дворцовый резерв...

Заметив, как лицо вельможи наливается гневом, юноша поспешно добавил:

— Или хотя бы его часть!

— Исключено! — отрезал мужчина. — Паркес лично приказал мне: резерв может быть задействован лишь в том случае, если сам Френерин погибнет.

Он возобновил свой бег по комнате, добавив уже тише, с горечью:

— А если это случится, мне придется принять экстренные полномочия на себя. Но я, как вам известно, не так искусен в ментальном управлении, как наш доблестный воитель.

Мужчина вновь обернулся к экранам, где на самой границе видимости таял уносящийся ввысь бой. Он глухо застонал:

— О, Паркес, куда же ты летишь? Неужели ты действительно принудишь меня выпустить нашу последнюю надежду раньше срока? Ведь партия еще даже не завершена!..

Внезапно паникующий вельможа замер, озаренный новой мыслью. Он резко обернулся к молодым царедворцам:

— Кстати! В цехах всё стабильно? Энергия подается? Станки работают? Сборка механизмов идет по графику?

Юноши переглянулись. Они попытались ментально связаться со смотрителями станкового цеха, но те словно канули в бездну. Не добившись отклика от мастеров внизу, пажи в безмолвном замешательстве уставились на старшего.

— Чего вы молчите? — недовольно буркнул Шернсон. Повернувшись к тому из ребят, что не был занят камерами, он приказал: — Отправь камердинера проверить производство.

Паж послушно поднялся. Пройдя сквозь синеватое марево голограммы, он поспешил прочь от массивного дубового стола. С украшенных росписями стен ему в спину смотрели лики предков, замершие в иконописном величии; их руки были воздеты в вечном благословении к сияющей над головами Надгорной Звезде.

Тяжелые темные двери, напоминавшие фрагмент кессонного потолка, поддались с трудом. Выглянув в коридор, юноша отдал распоряжение одному из слуг и вернулся в палаты. Но не успел он сделать и шага к центру комнаты, как его настиг окрик сановника:

— Сходи-ка сам, Ренри! В час тревоги слугу не пропустят в святая святых. Убедись лично, что всё в порядке.

Паж молча кивнул в сторону господина, чья фигура скрывалась за пеленой вертящихся экранов. Он уже готов был выйти, когда его товарищ, оставшийся на диване, негромко произнес:

— Не забудь маску и капюшон, Ренри. Иначе и тебе преградят путь.

— Это еще почему? — раздраженно отозвался Шернсон, опускаясь в кресло. — Разве по шитью на рукавах не видно, что перед ними высокочинный дворянин? На его плаще достаточно гербов и знаков отличия.

— Без маски в нем не признают вашего доверенного лица, господин Шернсон, — всё так же спокойно уточнил тонкобровый юнец. — Ренри ни разу не посещал цеха в одиночку. Вы сами говорили: в экстренных ситуациях даже титулованным особам запрещен вход в лаборатории и производственные отделы нижних ярусов без полного облачения.

— Да, но без разрешения Ренри не оказался бы даже на этом этаже, так что...

Спор прервался сам собой: паж уже вернулся, вновь просочившись сквозь парящее в воздухе изображение. С благодарным кивком он принял из рук друга протянутые атрибуты власти. Когда юноша склонился перед мастером в прощальном поклоне, тот напомнил:

— Проверь запасы расходного топлива. Мне бы не хотелось тратить на роботов живую энергию, но, если иного выхода не останется — придется. Распорядись там от моего имени.

— Слушаюсь, мой господин, — ответил Ренри и бесшумно исчез за огромными дверями.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь едва уловимым гулом светящихся кристаллов, вмонтированных в каменные своды. Двое оставшихся супрэмов вновь уставились на самый большой экран.

Генералиссимус Френерин продолжал свой танец смерти в небе. Он то резко пикировал, то вновь взмывал ввысь, не давая вражеским стрекозам возможности прицелиться. Он уводил рой всё дальше от столицы — не ради спасения собственной жизни, но ради сохранения каждого камня и каждой святыни Мирандреаса.

Вскоре истинный замысел Паркеса дошел до сановника. Шернсон притих; раздражение сменилось напряженным ожиданием. Всякий раз, когда верховный офицер камнем мчался к земле, вельможа вздрагивал и с дрожью в полушёпоте вопрошал:

— Сбили?

Но стоило воеводе вновь рвануть в зенит, Шернсон облегченно откидывался на спинку кресла и грозил голограмме пальцем:

— А-а-а! Хитёр, старый обманщик!

Оставшись наедине со строгим господином, Крейдо заметил, что тот больше не лютует, и сам понемногу успокоился. Юноша понимал: старый дворянин боится не ответственности, а собственного бессилия. Шернсон страшился момента, когда на его плечи ляжет непосильная ноша обороны, если Паркеса не станет.

Но стоило пажу расслабиться, мысленно убеждая себя, что воюющему князю ничто не грозит, как его заставил вздрогнуть суровый оклик:

— Крейдо!

— Да, мой господин? — юноша мгновенно вытянулся в струнку.

— А где... где Принц?

Вельможа медленно перевел взгляд с экрана на своего протеже. Он увидел, как голова пажа вжимается в плечи, а глаза расширяются от растерянности.

— Н-не могу знать, — запнувшись, ответил Крейдо. — Мы обнаружили главнокомандующего уже у колокольни, и он был один. Где может находиться Его Высочество, я даже не подозреваю.

— Так найди его! — Шернсон нервно махнул рукой в сторону проектора.

Крейдо немедленно принялся перелистывать доступные каналы связи. Вокруг диванов замелькали сотни кадров. Изображения сменяли друг друга, точно нищие в очереди за милостыней, задерживаясь на экране лишь на мгновение. Две пары глаз с жадным вниманием впивались в каждую проекцию, но поначалу поиски были бесплодны.

— Не думаю, что наследник сейчас на улице, — спустя несколько минут рискнул подать голос паж, не прекращая перемещать фокус камер с объекта на объект. — Во всяком случае, если бы блоки наблюдения засекли его, нам бы поступил ментальный сигнал. Но система молчит.

Сановник словно не слышал его. Он завороженно считал мелькающие пейзажи, боясь сбиться: башни, улицы, дома, Гора, окраины... Всё было разрушено, всё поглощено огнем. Но Принца не было ни среди живых, ни среди мертвых.

Старый царедворец уже начал уставать от этой безумной чехарды образов, как вдруг на очередной, казалось бы, ничем не примечательной улице его взгляд зацепился за нечто странное.

Резко подавшись вперед, Шернсон впился глазами в картинку, но она уже ускользнула, подмененная очередной пустышкой. Вельможа вскочил, замахав руками на подчиненного:

— Стой! Стой, назад! Куда ты?! Верни изображение! Быстрее! Еще... еще... Вот! Останови! Поверни левее... Да левее, я сказал! Оставь так. Видишь?

Крейдо сфокусировал камеру на указанной точке. В холодных синих тонах перед ними предстала неширокая дорога, зажатая между богатыми особняками. Узорчатый тротуар, отделенный от проезжей части изящным паребриком, был засыпан мусором.

В кадр попало раскуроченное крыльцо одного из зданий и покосившаяся неподалеку транспортная ладья. Судно было сильно повреждено, но три парящих весла с одного бока всё еще продолжали ритмично грести воздух, тщетно пытаясь вернуть равновесие истерзанной машине.

— Узнаёшь? — вкрадчиво поинтересовался вельможа у протеже.

— Улицу? Да, — недоуменно ответил юноша.

— Да нет же, слепец! Какую улицу? Княжеский драккар!

Сановник всем телом подался вперед, указывая пальцем на изящное, хоть и разбитое судно в углу экрана.

— Именно на нём Паркес доставил Принца в город. — Шернсон с досадой ударил кулаком по лакированной столешнице. — Эх, совсем немного до парадных врат не дотянули!

— А-а-а... — протянул Крейдо, наконец узнав характерные обводы дворцового транспорта. — Но где же тогда Его Высочество?

— Он уже во дворце! — торжествующе провозгласил Шернсон. — Ну хоть одна добрая весть за сегодня. Слава Надгорной Звезде, её последний наследник в безопасности.

— Но... как вы это поняли, ваша светлость? — робко спросил Крейдо.

Старший вельможа одарил пажа тяжелым взглядом, и его минутное ликование испарилось без следа.

— А еще говоришь, что улицу узнаёшь. Поверни камеру правее... Да правее, я сказал! Что ж ты творишь?

Бедный Крейдо, путавший стороны из-за зеркального отображения проекции, наконец навел объектив на величественный собор, возвышающийся над кварталом.

— Каждому известно, что во дворец из разных уголков столицы ведут сотни потайных путей, — начал объяснять Шернсон, многозначительно разведя руками. — Но лишь единицы осведомлены об их истинном расположении. Теперь и тебе да будет ведомо: один из старейших проходов скрыт в Пантеоне имени старейшины Ракакхала.

— Надо же! — восхищенно выдохнул юноша, взирая на синеватую громаду храма, вонзающего в небо гребень шпилей и парапетов. — А как в него проникнуть? Какой знак указывает на дверь?

Сановник резко обернулся к протеже. Его взгляд стал ледяным.

— А вот этого тебе знать не положено, — отрезал он и, помолчав, добавил: — Во всяком случае, пока.

Крейдо виновато опустил голову. Но долго пребывать в стыдливом молчании ему не пришлось. Шернсон, вновь обратившийся к экрану, вдруг издал сдавленный звук и процедил сквозь зубы так яростно, что юноша невольно вздрогнул:

— А это еще что за мерзость?

Пальцы сановника мертвой хваткой вцепились в собственные колени. По спине мужчины пробежала такая сильная дрожь, что её можно было заметить даже сквозь тяжелую ткань одежд. Крейдо с любопытством взглянул на изображение, и вскоре на его лице отразился неподдельный ужас.

Возле разбитого драккара и разрушенного крыльца Пантеона собирались воины. Трое, пятеро, семеро... Они действовали слаженно и целенаправленно, явно понимая, чье судно лежит перед ними.

— Должно быть, это наши. — поспешил предположить Крейдо, стараясь рассмотреть солдат и немного приближая картинку. — Столичная гвардия, господин?

— Да ты что, стражей Мирандреаса от регулярной армии отличить не в силах? — рявкнул Шернсон. — Я даже отсюда, сквозь рябь голограммы, вижу крой их накидок! У наших — иное шитьё. Это диверсанты генерала Мениджи! Я узнаю эти нашивки. Предатели из Крельсанды, безжалостные псы, когда-то бывшие гордостью империи... А теперь — пособники мятежников! Изменники хуже рода людского!

Вскочив с места, взбешенный дворянин схватил одну из подушек и с силой метнул её в голограмму.

— Окраинное отребье! — прокричал он в пустоту залов. — За Принцем явились? Убирайтесь прочь, мерзавцы, он уже недосягаем для ваших грязных рук! Вам его не достать!

Подушка задела проекционный блок, и тот опасно качнулся в воздухе. Крейдо подскочил, чтобы поймать устройство, но тот сохранил равновесие сам. Трансляция, прервавшаяся на миг, возобновилась. Сурово притопнув ногой, вельможа рухнул обратно в кресло.

Некоторое время он молча наблюдал за группой супрэмов, озиравшихся подле драккара. Наконец, не найдя за спиной привычного комфорта, сановник сухо бросил пажу:

— Верни мне подушку.

Крейдо послушно поднялся, но не успел он сделать и шага, как Шернсон замер, вытянув руку к экрану:

— Стой! Смотри! Еще двое!

Юноша быстро обернулся. По улице, почти прижимаясь к мостовой, пронесся малый ящер. В полете машина сложила крылья вертикально, чтобы не задеть фасады зданий. Прямо на ходу с её стального хребта спрыгнули двое солдат в такой же форме, как и те, что уже окружили судно.

Один из воинов приземлился неудачно: он кубарем покатился по узорчатому тротуару, едва не врезавшись в паребрик. Его соратники, завидев это, содрогнулись в беззвучном смехе. Несмотря на маски, вельможам во дворце было ясно: предатели издеваются над неловкостью товарища.

Второй прилетевший, занимавший место на головном сегменте дракона, ступил на землю твердо. Резко развернувшись, он широким, властным шагом направился к группе крельсандовских головорезов. Подойдя, супрэм принялся яростно жестикулировать, заставив подчиненных мгновенно вытянуться во фрунт и отбросить шутки.

Блоки наблюдения не передавали звука, но суть его тирады была ясна интуитивно. Командир обернулся прямо к парящей в воздухе камере и яростно указал на неё пальцем. Жест легко читался: «Вы тут гогочете, как гуси, а вас давно засекли и скоро раскрошат на куски!»

— Сам генерал Мениджи? — вполголоса уточнил Крейдо.

— Еще чего, — надменно фыркнул Шернсон. — Такой трус, как он, и носа не покажет на поле боя. Это всего лишь какой-то ротный командир.

Этот «какой-то командир», словно услышав пренебрежительный тон сановника, отдал краткий приказ. Один из воинов мгновенно нагнулся, схватил то ли камень, то ли тяжелый осколок от разрушенного крыльца Пантеона, и с силой замахнулся.

Снаряд угодил точно в цель. Изображение на главном экране погасло. Прямоугольник синего дыма с рваными краями вновь заполнился бесформенным сиянием, напоминающим мелкий мертвый песок, гонимый ветром по пустыне небытия.

Глава 2.5 В глубинах башни

— Гляди-ка, что там вдали вьётся? Неужели наконец полотна Реирарии?

Вициан снял маску и указал на песчаную дюну, из-за гребня которой виднелись увенчанные выцветшими флагами шпили, мерцающие в багряных лучах заката.

— Боюсь, это лишь одна из цитаделей на подступах к владениям города, — развеял чаяния друга Виджин, откидывая капюшон. — Последний приют, что встретится нам на пути к лагерю сородичей.

Путешественники взошли на хребет, и взору их предстала величественная крепость. Стены её были высоки, а мощные башни изобиловали бойницами, балконами и изящными эркерами. Каждую вышку венчала арочная турель с колоколами, многие из которых давно сорвались вниз и покоились в песках. Но даже в своём плачевном состоянии руины пестрили соцветием охряных стен и красных кирпичных узоров. Этот вид внушал трепет всякому, кто был способен прочувствовать величие былой мощи супрэмов.

— Последний? — переспросил борец со стихиями.

— Да. С вершины самой высокой башни на горизонте можно будет разглядеть очертания города. Ещё сутки пути, и мы в гостях у Доварда.

Вот уже десяток дней двое странников следовали по омертвелым землям своего древнего обиталища. Им то и дело попадались свидетельства прежней жизни, ещё не полностью поддавшиеся воле всепожирающего времени. Когда же руины и застывшие механизмы оставались позади, вокруг не было видно ничего, кроме песка и неба.

Вициан не раз удивлялся тому, как его другу удаётся ориентироваться в этом изменчивом золотом океане, лишённом всяких зацепок. Пустыня не хранила формы под порывами частых ветров, но сублим лишь улыбался на расспросы товарища, отвечая, что просто следует за солнцем.

Теперь же, когда странники приблизились к последнему форпосту, проходец вновь не упустил случая похвалить товарища:

— Видно, столетия твои не прошли зря. Так безупречно находить путь без дорог, доверяясь лишь осколкам старых развалин — это превосходит даже моё искусство преодоления стихии земли. Быть может, тебе под силу пройти это испытание и в одиночку?

— Не хочу хвалиться, но я прохожу это испытание всю свою жизнь, — заметил Виджин. — Разве что под моими ногами вместо камней шевелится песок.

— И то верно! — усмехнулся борец, приобняв друга за плечи.

Археолог ответил на жест товарища, и сиблинги замерли, созерцая красоту великих башен на фоне разгорающегося заката.

— Успеем ли добраться до форпоста прежде, чем сгустится тьма? — поинтересовался Вициан, заметив, как Светило склоняется к краю земли.

— Не просто успеем — мы обязаны! При свете дня Реирария видна лучше всего. Особенно когда солнце касается горизонта.

— Так чего же мы ждём? — с притворным удивлением воскликнул проходец. — Нужно спешить! Нам ведь предстоит не только достичь крепости, но и успеть подняться на её вершину.

Отпустив приятеля, юноша расправил края накидки, широко взмахнул руками и, оттолкнувшись в сильном прыжке, взмыл в воздух.

Дети света владели искусством полёта, даже не прибегая к помощи шёлковых скатов или иных заряженных созданий. Но без поддержки таких помощников они не могли подниматься высоко и пользовались этим умением лишь по нужде или чтобы быстрее спуститься с круч. Использовать внутреннюю силу для затяжного подъёма чада небес считали неразумным: каждый взмах давался им с трудом, и после нескольких рывков сублим мог рухнуть на песок, совершенно обессиленный.

Куда проще по-прежнему оставалось передвигаться пешком, и потому редко когда можно было заметить, как сублим сам — безо всякой поддержки — парит по небу в течение долгого времени.

— Догоняй! — подбодрил борец товарища, быстро отдаляясь.

— О-о, не тому бросаешь вызов! — Виджин оскалил зубы в надменной улыбке и тут же помчался вслед за другом.

Искатель не раз доказывал многим, и Вициану в том числе, что любому даст фору в скорости, если того потребует момент. И теперь он за несколько мгновений нагнал друга и летел с ним вровень, постепенно приближаясь к подножию дюны.

Прямо в полёте сиблинги обменялись взглядами и, казалось, уже решили приземляться, но, когда проходец вытянул ноги для мягкой посадки, его попутчик вдруг напротив сделал ещё один взмах крыла и умчался намного дальше, некоторое время поддерживая высоту над ровной поверхностью. Когда же сублим почувствовал, что больше не может удерживать тяжесть крыльев, он одним резким движением сложил их, совершил кувырок головой вперёд, а затем приземлился на ноги и проскользнул по песку, как по льду, ещё некоторое расстояние, сумев при этом сохранить безупречный баланс почти без приседа.

Из-за спины он услышал одинокую череду громких хлопков и обрадовался тому, что впечатлил товарища. Но когда юноша обернулся назад, он увидел на лице попутчика, неспешной походкой приближающегося к нему, некое неудовольствие или даже разочарование.

— А раньше ты мог лучше, — громко заметил Вициан. — Совсем зачах на своих раскопках. Вырываешь безделушки, а взамен закапываешь свой талант.

— Это ты просто многому научился, борясь со стихиями, и тебя уже не впечатляют мои умения, — предположил археолог с улыбкой. — Но ты прав, я посвятил останкам прошлого намного больше времени, чем своим лихачествам. А тут и выкапывать нечего. Зато есть перед кем блеснуть.

Сиблинги посмеялись над своими замечаниями и последовали уже пешком дальше, к высокой сторожевой башне. Вокруг неё было разбросано множество булыжников, кирпичей и обломков. Но внешне это выглядело не столько как итог древней осады, сколько как промежуточный результат естественного распада.

— Одна из последних крепостей, сохранившихся в полный рост до наших дней, — обратил внимание на состояние форпоста Виджин.

— Но ведь такие башни есть не только у Реирарии? — уточнил борец.

— Верно, и, тем не менее, подобных этой ты почти не найдёшь во всём Предгорье.

— А почему их всё-таки строили так далеко от городов?

— Ну, в первые времена исследований ни я, ни остальные соплеменники, не знали даже, что это не отдельные маленькие города, а лишь оборонительные вышки, принадлежащие к каким-то более серьёзным поселениям. Но теперь я знаю, — рассказчик поднял палец кверху, — или, во всяком случае, уверен, что расстояние как раз играло ключевую роль. Если к башне приблизится враг, то у её защитников будет полно времени, чтобы предупредить город об опасности каким-нибудь сигналом с вышки.

Виджин взмахнул рукой, словно пытаясь дотянуться до самого высокого шпиля, какой здесь только был, и продолжил:

— Но и сами эти крепости выглядят вполне могучими. И мне трудно даже представить, насколько многочисленными и мощными были армии того времени, в которое ради их сдерживания приходилось возводить настолько неприступные не то что городские стены, а лишь только сторожевые башни.

— Ну да, предположение правдоподобное. К тому же, самим защитникам вовсе не обязательно ждать, когда враг к ним приблизится. С такой высоты они и сами разглядят армию издалека.

— О том и речь, — кивнул искатель мудрости. — Расстояние здесь — ключевое преимущество. Только вот, между всеми этими останками наверняка раньше были и другие постройки. И даже поселения, как мы с тобой уже видели. И мне зачастую страшно подумать, что было со всеми теми, кто не жил за великими стенами. Какая участь ждала незащищённых и оставленных?

— Ну перестань, — Вициан бросил недовольный взгляд в сторону товарища. — Уверен, древние всё делали предусмотрительно даже в отношении самых простых своих соплеменников.

— Пожалуй.

Вскоре путешественники приблизились к величественным стенам крепости. Острые шпили и углы её заметно сточились под воздействием многолетней работы песка и ветра, но именно этот факт и сохранял впечатление о многоуровневой башне как о невероятно стойком оборонительном комплексе.

— Могучие укрепления внушают уважение к тем, кто их возводил, — заметил искатель мудрости, когда сиблинги поднимались по наклонной дороге, ведущей к арочному входу в замок. — Здешние узоры и остатки барельефов всегда меня вдохновляли. Но имей в виду, Вициан, что внешний облик бывает обманчив. В глубине залов и коридоров этого места иногда можно распознать древний дух ушедшей цивилизации, словно души стражников так и не покинули эти руины.

— Мне кажется, ты просто стал впечатлительным, друг мой, — усмехнулся борец, забавно изогнув свои белые брови.

— Не спорю, но скоро ты сам поймёшь, что сформировало мои впечатления об этом месте.

Сублимы оказались во внутреннем дворике крепости. Здесь было тесно, и повсюду валялся разного рода сор: обломки доспехов, осколки холодного оружия. Кроме распахнутых наотмашь парадных ворот (над которыми по-прежнему красовалась массивная решётка), отсюда были видны все двери, ведущие внутрь самих укреплений.

По указанию археолога путники проследовали к самым большим дверям напротив главного входа и, поднявшись по крупным ступеням, оказались на крыльце без козырька, словно это была паперть старого собора. Заглянув в глубину таинственного сумрака, Виджин поёжился, словно предчувствовал беду. Заметив это, его спутник изобразил на лице уверенность, улыбнулся и, похлопав соплеменника по плечу, первым шагнул внутрь.

Здесь было сухо и темно. И хоть мрачные своды узкого притвора больше напоминали подвал, нежели парадную, здесь не пахло гнилью или плесенью. Даже напротив, тёплый воздух пустыни просочился сквозь все щели в стенах и наполнил пустующее пространство своей ободряющей свежестью.

Высокие деревянные двери, отделявшие притвор от первого зала, были прикрыты. Вициан вопросительно глянул на товарища, и, получив от него одобрительный кивок, распахнул врата обеими руками разом, толкая их от себя.

Взору скитальцев предстало просторное помещение, освещённое естественным светом через множество узких окон-бойниц, тянувшихся почти от пола до самого потолка. Колонны, выстроенные вдоль всей длины палаты, были испещрены флагштоками с потемневшими знамёнами и витиеватыми бра. Большинство светильников зияли осиротелыми отверстиями, но из некоторых виднелись стержни с кристаллами на конце, преимущественно янтарного цвета. Все эти источники света были давно разряжены и не имели никакой практической пользы, потому археологи не разобрали их на сувениры даже за долгие годы.

Вдоль стен зала были расставлены длинные скамьи, своим массивом и тонкостью отделки намекавшие на происхождение из благородных пород дерева. Такие же, но покороче, разместились и под колоннами со всех сторон. Вдалеке, напротив дверей, виднелся трон, принадлежавший, вероятно, главе стражи или кому-нибудь более статному.

— Возможно, в этом месте обсуждались стратегические планы или проходили приёмы высокочинных господ, — предположил Виджин.

— В сторожевой-то башне? — с сомнением уточнил Вициан.

— Ну, боюсь, мы этого уже не выясним наверняка, — развёл руками археолог.

Из парадной палаты вели несколько выходов в разные части замка. Высокие деревянные двери скрывали за собой хитросплетения коридоров, лестниц и хозяйственных комнат, приютившихся во всех свободных уголках крепости. Всё это превращало цитадель в подобие лабиринта.

Однако искатель мудрости, верный своему призванию, изучил все закоулки форпоста ещё много лет назад и теперь прекрасно ориентировался в здешних недрах. Ему не составляло труда вести спутника кратчайшим путём к вершине. Миновав трон предводителя стражи, путники вошли в неприметные двери и оказались в узкой шахте, где круто уходила ввысь винтовая лестница.

— Это самый простой путь наверх, — археолог указал на ступени. — Отсюда можно попасть на любой ярус крепости, кроме тех крыльев, что не связаны с главной башней. Но они нам и не нужны.

Вициан подошёл ближе и, задрав голову, поинтересовался:

— И долго ли нам предстоит этот подъём?

— Не дольше, чем мы шли сюда из Вече, — отшутился проводник. — Здесь были и более удобные способы передвижения — лифты.

— Лифты? — удивился проходец.

— Редкое достижение супрэмов, согласен. Но, как ты понимаешь, энергия, приводившая их в движение, давно иссякла. Так что — только ступени.

Сказав это, Виджин шутливо взмахнул руками, приглашая товарища следовать вперёд. Борцу с испытаниями выбирать не приходилось, и он покорно направился к череде высоких выступов, не слишком удобных для его роста.

В лестничной шахте на каждом пролёте встречались бойницы. Но выходили они почему-то не наружу, а в соседние помещения, где царила такая же пугающая пустота. Редкие фонари на стенах давно погасли, и таинственный проход был полностью поглощён мраком.

Единственное, что дарило свет в узкой каменной спирали — это сами странники. Слабое золотистое мерцание, исходящее от их тел, и яркий блеск глаз помогали сиблингам ориентироваться в темноте. Так, в молчании, прерываемом лишь мерным шарканьем подошв по древнему камню, они преодолели множество этажей, пока внезапно не достигли преграды.

Когда Вициан, шедший впереди, резко остановился, археолог едва не налетел на него. Удержав равновесие, он поинтересовался:

— Что случилось? Почему замер?

— Тут обломки... — недоумённо проговорил проходец.

— Какие ещё обломки? — Виджин протиснулся вперёд.

— Кажется, ступени сверху обрушились.

Юноши одновременно подняли головы и увидели над собой зияющую брешь.

— Перепрыгнем? — Вициан сразу принялся искать решение.

— Безусловно, — согласился Виджин. — Но боюсь, это не единственная дыра. Камень постепенно сдаётся времени, и эти валуны могли пробить пролёты сразу на нескольких этажах. Не хотелось бы мне прыгать в темноте по столь хрупким опорам.

— И что ты предлагаешь?

— Найти другой подъём. К счастью, здесь полно ходов. Пока вершина окончательно не рухнула, мы отыщем способ её достичь.

Оставив винтовую шахту, сублимы спустились на ближайший ярус и оказались перед уже знакомыми дверями. На сей раз, потянув их на себя, Вициан открыл проход в длинный коридор. С одной его стороны тянулся ряд узких бойниц, а с другой чернели арки, ведущие вглубь казарм и складов.

Пройдя немного вперёд, друзья заметили сквозь щели в кладке, что вечер окончательно вступил в свои права. Солнце склонилось к горизонту, и в коридорах крепости начал разливаться ночной холод.

— Поди, не успеем подняться до наступления полной темноты? — поинтересовался борец у друга, не прекращая движения.

— Подозреваю, что так, — ответил Виджин. — Но ничего страшного. Очертания Реирарии можно разглядеть даже в сумерках под лунным светом, ведь с высоты башни она будет виднеться на самом краю горизонта.

Виджин хотел добавить что-то ещё, но его речь внезапно прервал резкий и очень противный скрип. Звук был подобен скрежету металла, что мгновенно насторожило путешественников. Дети света замерли. На их лицах отразились волнение и опаска. Мерзкий звук прекратился через несколько мгновений, но на смену ему пришёл непонятный стук, похожий на чьи-то тяжёлые, медленные шаги.

Эхо разносилось по всем помещениям, и трудно было понять, откуда именно оно доносится. Казалось, кто-то намеренно делал по нескольку шагов в разных местах, чтобы сбить пришедших с толку, и постепенно приближался. Наконец, что-то тяжёлое с шумом рухнуло на пол, сопровождаемое глухим звоном, и с этим всякое звучание прекратилось.

Гости старой крепости по-прежнему не шевелились. Только Виджин испуганно вращал глазами и шёпотом повторял:

— Я же говорил... я же говорил... Словно духи древности всё ещё бродят по останкам своих могил.

— Словно? — переспросил Вициан.

— Ну, просто у меня есть предположение насчёт того, что издавало звук.

— И какое же?

— Помнишь, мы на пути периодически натыкались на останки механических тварей? Здесь тоже есть такие, и очень много. И в отличном состоянии. Нам попадались только раскуроченные, подбитые и разломанные фрагменты. А здесь они все целые. И когда откуда-то начинает доноситься подобный шум, мне всегда кажется, будто бы кто-то из них проснулся и теперь рыщет по коридорам в поисках неведомо чего.

— Надо же. Уцелевшие модели? — переспросил борец. — Покажи их мне.

— Спятил, что ли? — возмутился проводник. — Да я после такого ни ногой не ступлю в эти склады! Пусть денёк тишина побудет, вот тогда и отведу.

— Искатель мудрости струсил? — поддел приятеля Вициан, натягивая на лицо провоцирующую ухмылку.

— Мне слишком много лет, чтобы вестись на такую дешёвую провокацию, — предупредил пустынник. — Давай лучше продолжим путь без приключений.

Проходец не стал возражать, и сиблинги пошли дальше. Но, несмотря на то что Виджин, надеясь отвлечься от переживаний, затянул скучный разговор о чём-то отвлечённом, Вициан не выпустил из головы мысли о целых железных ящерах. Всякий раз, когда скитальцы проходили мимо очередной арки, он пытался всмотреться вглубь пустого пространства и разглядеть во мраке хотя бы силуэты опасных механизмов.

В какой-то момент его взгляд, наконец, действительно зацепил один подозрительный выступ, который он увидел благодаря вечернему свету из бойницы, столь удачно разместившейся прямо напротив одного из проходов. Он остановился и прищурился.

Его попутчик тоже притормозил, видя, что друг не идёт дальше, и, обернувшись, спросил:

— Ты чего?

— А что это там?

— Не вздумай туда идти. Мы торопимся.

— Да я всего одним глазком.

— Не надо, я же попросил! — Виджин схватил сиблинга за руку.

Но было поздно. Борец сделал шаг навстречу темноте, и вдруг камни под ним промялись, точно тёплый пластилин, и начали быстро проваливаться вниз. Непослушный сублим не успел и испугаться, как уже пролетал сквозь дыру в полу, оставляя друга на ярус выше.

Испуганный выкрик, треск, шум приземления и тишина. Виджин упал на колени перед зияющей в полу дырой и, заглядывая внутрь, прокричал:

— Вициан!

Ответа не последовало. Было видно лишь слабое сияние распластавшегося на полу силуэта, подтверждавшее, что юноша, вопреки всему, в порядке.

Борец упал весьма глубоко. Зала, в которой он оказался, была куда просторнее и выше того этажа, что остался над ним. Казалось бы, этого пространства могло хватить, чтобы успеть расправить крылья и смягчить падение, но массивные камни помешали юноше хоть как-то обезопаситься.

Через несколько секунд проходец наконец пришёл в себя. Исказив лицо в гримасе неудовольствия и старчески покряхтывая, он зашевелился и приподнял голову. Его взору предстал мрачный цех, где в несколько рядов выстроились продолговатые болванки неизвестного предназначения. В темноте можно было разглядеть лишь очертания множества сложенных здесь предметов, но что было нетрудно заметить — Вициан сам разлёгся на одном из этих чурбанов.

Приспособление было холодным и гладким. По ощущениям материал напоминал железо, разбитое на кубы разного размера, но составляющие единое целое. Оглядевшись, сублим начал водить по нему ладонью, словно пытаясь сообразить, какое существо ему посчастливилось оседлать.

— Вициан! — снова позвал его друг.

Юноша поднял голову и заметил, как его попутчик спрыгивает вниз. Археолог таки сумел расправить подол своей накидки и без особого труда мягко приземлился рядом с товарищем. Не говоря ни слова, он вдруг схватил борца за руку и грубым движением сдёрнул с железной туши. Тот неуклюже повалился на пол и, ударившись затылком о камни, недовольно заворчал, потирая ушиб:

— Эй, я уже стукнулся один раз. Зачем снова меня кидать?

— Да потому что ты совсем уже вышиб себе весь рассудок на своих испытаниях стихий! — с раздражением затараторил пустынник. — Вот, в чувства тебя привожу. Сказал же, не лезь туда! И на тебе — мы на складе. Тебе жить надоело? Это же те самые драконы!

— Да успокойся, паникёр, — огорчённо пробормотал борец, поднимаясь на ноги. — Что может случиться?

Виджин сперва округлил глаза в недоумении, потом насупил брови в негодовании, затем раскрыл рот и уже собирался что-то сказать, как вдруг его опередила та самая железная туша, что осталась за спиной у Вициана. Затяжной скрипучий звук эхом разнёсся по всему цеху, и сиблингам показалось, что этому страшному рёву откликнулись ещё несколько чурбанов в разных углах помещения.

За скрипом последовал странный гул, скоро к нему присоединился нарастающий стук, и наконец наружу прорвался механический выхлоп, напоминающий дыхание разъярённого зверя.

Небесные чада попятились в сторону от жуткого чудовища. Когда они уже прижались к стене, робот внезапно открыл свой огромный, сияющий синим светом глаз.

— Говорил же, ничего не трогать! — процедил сквозь зубы искатель.

— Так я и не трогал, — развёл руками проходец.

— Надеюсь, эта тварь не слишком много сил из тебя высосала.

— В каком смысле?

— В том, что мы можем подпитывать душевным теплом не только тряпичных существ.

— Что!? — почти выкрикнул сублим.

Но тут диалог друзей прервался. Стальной ящер внезапно зашевелился и грациозным жестом одновременно расправил все свои крылья. В следующий миг он взвился в воздух и почти сразу же нашёл прижавшихся к стене крохотных путешественников. Его синий луч хлестнул по одеждам ребят и со скрежетом переключился на ярко-рыжий блеск.

Глава 1.6 Тайны дворцовых подвалов

Мерный гул опускающейся платформы давно перестал настораживать юного пажа господина Шернсона. Ренри стоял в центре лифта, уверенно держа осанку, и больше не озирался по сторонам с тем детским восторгом, что охватил его в первый раз, когда он пользовался этим транспортом.

А посмотреть было на что. Стены октагональной шахты, искусно отделанные сложнейшими барельефами, создавали иллюзию, будто пассажиры находятся не в глубинах подземелья, а в жерле исполинской башни. Сама плита, украшенная угловатыми узорами и инкрустированная драгоценными металлами, сияла золотыми кругами по углам, в центре которых мерцали самоцветы с янтарным отблеском.

На стенах шахты располагались такие же светильники. По прихоти древних мастеров фонари были вложены прямо в ладони величественных статуй. Тысячи этих огней заливали тоннель столь ярким светом, что казалось, будто высоко наверху сияет чистое дневное небо.

Пока платформа скользила вниз, Ренри, чье лицо скрывала маска, стоял неподвижно. Лишь изредка он провожал взглядом проплывающие мимо врата верхних этажей. Наконец, юноша достиг своего яруса. Плита замедлила ход и плавно замерла напротив короткого выступа, ведущего к массивным каменным дверям, чей резной узор не уступал в великолепии отделке шахты.

Стоило юному дворянину сойти на выступ, как платформа немедленно устремилась вверх — её уже ожидали супрэмы на верхних уровнях.

Подойдя к воротам, Ренри вытянул руку и коснулся ладонью крупного кристалла в центре створок. Камень отозвался знакомым свечением, и двери с тихим шершавым звуком разошлись в стороны. Не дожидаясь, пока проем откроется полностью, юноша решительно шагнул внутрь.

Он оказался в просторном круглом зале с купольным сводом. Здесь, как и во всём подгорном дворце, господствовали величественные росписи и лепнина. Помещение было обставлено шикарной мебелью, подобающей богатой приемной. Напротив входа, с другой стороны залы, золотом блистали вторые двери, но Ренри знал: прежде чем пройти сквозь них, он обязан подтвердить свои полномочия стражам у стойки регистрации.

Юноша повернулся к продолговатой столешнице, ожидая встретить бдительные взгляды персонала, но тут вдруг замер. Он недоуменно склонил голову набок — даже сквозь маску была видна его озадаченность.

— Здесь есть кто-нибудь? — громко спросил дворянин.

Ответа не последовало. Тишина купольного зала казалась неестественной.

— Господа, я уполномоченный представитель сановника Шернсона!

Вновь безмолвие.

— Мне велено осмотреть производственный цех и убедиться в исправности станков.

Не дождавшись отклика, паж направился к краю стойки, надеясь обнаружить сотрудников за ней, но на ходу продолжал:

— Также мне поручено проконтролировать запасы топлива для активации роботов и, в случае необходимости, распорядиться ими от имени Его Превосходительства...

Ренри осекся. Заглянув за стойку, он окончательно убедился: в приемной никого не было.

— Ну и дела, — протянул он. — То охраны столько, что не протолкнуться, то ни единой души. И как мне теперь быть?

Юноша оглянулся на двери, ведущие вглубь этажа, и требовательно постучал костяшками пальцев по дереву. Тишина начала его тяготить. Он зашел за стойку и обнаружил там пульт управления. На панели красовалось несколько пирамидальных кристаллов; все они в данный момент были погашены. Ниже виднелись выгравированные руны, поясняющие назначение каждой из кнопок.

— Связь, экстренное отключение, вызов лифта, тревога, открыть, закрыть, — вслух прочел паж и задумчиво хмыкнул. — Что же, выбор очевиден. Нужно открыть двери. Как их потом запереть — решим позже.

Не тратя времени на сомнения, юноша коснулся нужного кристалла. Камень мгновенно заискрился ярко-желтым светом, и врата, ведущие в производственный цех, бесшумно разошлись.

Перед Ренри открылся узкий коридор с заостренным, как наконечник стрелы, сводом. На стенах по обе стороны начали поочередно вспыхивать фонари, послушно прогоняя тьму вглубь вытянутого пространства. Юноша заметил, что в самом конце тоннеля затаился непривычно густой мрак. Хоть паж и не был частым гостем на нижних ярусах, он точно помнил: там, впереди, всегда сиял ровный, заливающий всё пространство свет.

Подозрения, возникшие еще в покоях патрона, когда Ренри не смог ментально связаться с персоналом, теперь переросли в уверенность: случилось нечто непоправимое. Но именно ради ответов он и был здесь. Юноша решительно зашагал вперед.

Сначала он двигался уверенно и быстро — планировка апартаментов была ему знакома, и он не боялся заблудиться, несмотря на обилие поперечных проходов. Впереди уже слышалось знакомое стрекотание рабочих станков и ритмичный лязг механизмов. Это немного успокоило Ренри: раз цех работает, значит, производство продолжается.

Однако стоило ему приблизиться к выходу из коридора, как в сердце закралось недоброе предчувствие. Его ментальный взор внезапно соприкоснулся с чьим-то запредельным, животным страхом. От этого резкого импульса у дворянина болезненно защемило в груди.

Сжав руку на рукояти оружия, Ренри замер, пытаясь разглядеть, что скрывается в тенях огромного зала. Гул машин здесь был оглушительным, перекрывая любые иные звуки. Осторожно юный супрэм шагнул в залу, где должны были возвышаться громоздкие установки и тянуться переплетения труб, но вместо упорядоченного завода он увидел хаос. Подле него громоздились раскуроченные ошметки железа; из истерзанных агрегатов летели бледные искры.

По искореженным корпусам машин сочилась вязкая слизь ядовито-зеленого цвета. Она слабо светилась в полумраке, тонкими люминесцентными струйками стекая на пол и собираясь в фосфоресцирующие лужи.

Увидев это, паж замер. Дыхание стало прерывистым, ладони похолодели.

«Что за вандалы здесь пировали? — пронеслось в мыслях. — Неужели повстанцы прорвались так глубоко? Или предатели нашлись среди самой гвардии?»

Юноша замер, вслушиваясь в гул работающих станков, пытаясь уловить хоть какой-то посторонний звук. Тишина... Но Ренри кожей чувствовал чье-то присутствие. Совсем рядом таился чей-то живой, трепещущий разум.

Он не решался подать голос или послать духовный оклик, опасаясь привлечь внимание тех, кто сотворил это безумие. Из-за пояса юноша извлек свое табельное оружие — ленточный кнут. Коротким, выверенным взмахом он запустил ввысь, под купол зала, крупную золотистую искру.

Осветив потолок, этот магический запал почти беззвучно взорвался, рассыпавшись сотнями ярких осколков. Они не растаяли, а разлетелись по залу, оседая на кристаллах-фонарях. Впитываясь в темные камни, они пробуждали их к жизни.

Постепенно широкое помещение наполнилось ровным, холодным сиянием. Ренри хотел оценить масштаб ущерба, нанесенного технике, но оказался совершенно не готов к тому, что открыл ему свет.

Зрачки юноши расширились. Тело обмякло, став чужим и непослушным, а на лице застыл немой ужас. Он хотел закричать, но горло перехватил спазм. Хотел бежать, но ноги подкосились, отказываясь служить. Хотел зажмуриться, но взор его, словно прикованный незримыми цепями, не мог оторваться от страшного зрелища, открывшегося в центре зала.

Помимо искореженных станков, дымящихся от собственных увечий, юноша разглядел в глубине зала тела. Они были истерзаны с расчетливой, хладнокровной жестокостью. Белоснежные одежды с негустой позолотой говорили о том, что убитые принадлежали к средним кастам. Рваные разрезы на мантиях и запачканные розовым рукава военных мундиров не оставляли сомнений: здесь полегли те самые стражи и сотрудники, что должны были встретить пажа еще в фае.

Случайно отведя взгляд от общей картины, юноша заметил, как к его сапогам медленно подтекает струйка нежно-розовой эссенции. Истоком ей служила глубокая рана на теле лежащего поблизости супрэма. Ренри взглянул на маску несчастного и узнал в нем сотрудника цеха — на его плаще еще сохранились знаки отличия придворного мастера. Тело несчастного напоминало куски раскрошенного мрамора, сочащегося густой сукровицей.

Превозмогая тошноту, Ренри двинулся дальше, к телам, разбросанным в глубине помещения. Все погибшие, как один, были атакованы прицельно в грудь. Ни у одного не сохранилось той части тела, что берегла жизнь супрэма — искрящегося белым огнем ромбовидного кристалла.

«Вырванные сердца... — с содроганием подумал паж. — Неужели их убили ради топлива? Господина Шернсона хватит удар от такой вести. Это же запрещено под страхом смерти! Высшее кощунство...».

Юноша не стал задерживаться подле останков. Стараясь не наступать в лужи розового киселя и бережно придерживая подол своих одеяний, он поспешил прочь.

Зал, превратившийся в место военного преступления, имел множество ответвлений. Тоннели расходились лестницами, спусками и подъемами, уводя к складам и тайным мастерским, найти которые мог лишь опытный проводник. Но Ренри не нужно было плутать в этом лабиринте. Его путь лежал к главному производственному цеху, который располагался за коридором, тянущимся по прямой от самого входа.

Двигаясь вперед с предельной осторожностью, юный царедворец более не рисковал заливать пространство ярким светом. Его магическое оружие теперь излучало лишь слабое мерцание — искристая струйка света перетекала от рукояти к ленте кнута, рассеиваясь по полу тусклым ореолом. Этого хватало лишь на то, чтобы не споткнуться в потемках об очередной труп.

Жужжание станков и лязг железа становились всё громче. Теперь Ренри отчетливо ощущал ментальный крик одного из сородичей. Кто-то живой затаился впереди, скованный парализующим ужасом перед незримым врагом.

Ренри мог бы повернуть назад. Должен был повернуть. Но ощущение этого трепещущего разума не позволяло ему уйти. Он обязан был найти выжившего и узнать, кто совершил эту резню.

Наконец коридор закончился. Юноша оказался в следующей пещере, поражающей своими масштабами. Здесь еще работало освещение, но по прерывистому сиянию кристаллов на стенах было ясно: блок питания системы энергоснабжения серьезно поврежден.

Станки, вопреки всему, работали исправно. Продолговатые машины, окружающие конвейерные ленты, обрабатывали какие-то бесформенные ошметки металла, постепенно превращая их в подобие стальных голов. Но это не были головы благородных драконов, что сражались сейчас в небе над Мирандреасом.

Под ударами механических клещей рождались пугающие уроды — бездушные чурбаны, покрытые сетью толстых сочленений, с пучками кабелей вместо шей и трехпалыми захватами вместо изящных конечностей.

Уже на этапе сборки было очевидно: эти машины не предназначены для неба. Новые запчасти, тяжелые и угловатые, лишали их всякой надежды на полет. Готовые образцы этой уродливой модели уносились конвейерами во тьму подсобных помещений, исчезая в недрах этажа без следа.

Оглядевшись, Ренри отметил, что работа цеха идет полным ходом и без перебоев. С технической точки зрения его задача была выполнена — он мог со спокойной душой вернуться к господину Шернсону и доложить об исправности станков.

Но паж не спешил уходить. Желание отыскать живого сородича влекло его всё глубже в пещеру, пока тишину цеха не прорезал истошный, полный запредельного отчаяния крик.

Резко обернувшись, юноша вскинул кнут, готовясь к атаке. Но мгновение спустя понял: он опоздал. Там, у входа в пещеру, замерла тонкая фигура супрэма. Силуэт в развевающейся накидке был отчетливо виден даже издалека — его заливал ядовито-зеленый свет, сочащийся из главного коридора.

Вероятно, несчастная душа пыталась незаметно проскользнуть к выходу, но именно в тоннеле наткнулась на нечто, чей хищный взгляд теперь изучал её, как добычу.

Наконец девушка рискнула шевельнуться. Она резко развернулась и бросилась обратно в цех, ища спасения среди машин. Зеленое свечение последовало за ней. Ренри не видел преследователя целиком, но сквозь гул станков до него доносился тяжелый, размеренный лязг железной поступи.

Паж замер в нерешительности. Он не считал себя опытным бойцом, несмотря на могущественное оружие в руках. Но и бежать он не мог, пока сородич был в беде.

Однако дождаться беглянки ему не удалось. В какой-то момент зеленая тень настигла цель. Над девушкой расправились многочисленные стальные щупальца. Стоило ей выбежать на открытое пространство, как тело несчастной пронзили насквозь сразу несколько могучих клешней — тех самых, которыми сейчас оснащались новые машины на конвейерах.

Стержни подняли раненую в воздух прямо перед механическим рылом одичавшего робота. Стальные конечности обвились вокруг её рук и ног, лишая малейшей возможности сопротивляться. Одна из «рук» с хрустом пробила грудь супрэмки, смыкаясь в смертельной хватке на её сердце-кристалле.

Жертва затрепетала в щупальцах убийцы, из её уст вырвались хриплые, предсмертные стоны. Ошеломленный Ренри видел, как за маской быстро гаснет ярко-желтый блеск её глаз, пока монстр упивался мгновением своего триумфа.

Наконец девушка затихла. Железное чудовище резко дернуло всеми своими конечностями в разные стороны, и тело супрэма в тот же миг разлетелось на куски окровавленного мрамора.

Брызги розовой эссенции долетели до Ренри, выводя его из оцепенения. В ту же секунду юноша почувствовал: чужой страх, который он осязал ментально, бесследно исчез. Осталась лишь ледяная пустота.

Пораженный увиденным, паж боялся дышать. Он с трепетом взирал на возвышающийся во мраке силуэт. У монстра был один огромный глаз — такой же, как у Стражей Паркеса, но горел он не чистой небесной лазурью, а ядовитым, обжигающим изумрудом.

Это страшное око, полное безразличной ярости, медленно покачалось из стороны в сторону, словно проверяя, куда разлетелись останки жертвы. А затем оно замерло, сфокусировавшись на молодом вельможе, застывшем посреди пещеры.

Паж не смел пошевелиться под обжигающим изумрудным взглядом, тщетно надеясь, что хищник потеряет к нему интерес. Несколько секунд оба оставались неподвижны, точно изваяния в заброшенном храме. За это короткое мгновение супрэм успел осознать весь масштаб катастрофы: «Ох, Ренри, дела твои плохи... Это не просто поломка, а настоящий бунт. И если эта тварь в одиночку расправилась с вооруженной стражей, мне в одиночку её точно не одолеть».

Осторожно, едва заметно, юноша начал искать путь к отступлению. Но стоило ему лишь на дюйм повернуть голову, как стальное чудовище резко подалось вперед. Оно не шло — оно неслось, сминая всё на своем пути.

Ренри среагировал мгновенно. Он бросился прочь, но вовремя вспомнил судьбу погибшей девушки: бежать по прямой означало подписать себе приговор. Юноша юркнул в узкий зазор между гудящими конвейерами. Он начал петлять, закладывая крутые виражи между громоздкими установками, надеясь запутать преследователя.

Однако разъяренная машина игнорировала препятствия. Она не пыталась обойти станки — она сносила их клешнями или попросту втаптывала в пол своими тяжелыми лапами.

Цех наполнился грохотом разрушения. Транспортировочные ленты вставали одна за другой, поврежденные механизмы сборки изрыгали тучи едкого дыма и снопы искр. Юный вельможа понимал, что его маневры наносят производству колоссальный ущерб, но цена остановки была слишком высока.

В пылу погони Ренри очутился в самой отдаленной части зала. Здесь несколько арок уводили конвейеры в непроглядную тьму подсобных тоннелей. Юноша заметил, что на движущихся дорожках во мрак уезжают десятки готовых стальных туловищ — точно таких же габаритных уродов, как и тот, что гнался за ним.

В маневренности монстр уступал юркому супрэму, но в скорости — ничуть. Тогда паж решился на хитрость. Дождавшись момента, когда очередная безжизненная стальная туша на ленте оказалась между ним и преследователем, Ренри одним прыжком вскочил на конвейер и затаился за спиной выключенного робота.

Уловка сработала. Потеряв жертву из виду, изумрудный глаз монстра начал лихорадочно метаться. Машина раскачивалась на своих шести опорах, пытаясь вновь сфокусироваться, но частокол механических препятствий мешал обзору.

В ярости монстр попытался перелезть через соседнюю линию сборки, круша технику под собой. Но в этот момент тяжелая стальная станина, сбитая с креплений, пошатнулась и ударила его в бок. Потеряв равновесие, шестилапый верзила с грохотом рухнул на пол вверх тормашками.

Падение, впрочем, почти не повредило его. Конструкция монстра была странно симметричной: верхняя часть корпуса зеркально повторяла нижнюю, отличаясь лишь отсутствием ходовых лап. Робот начал беспорядочно сучить конечностями, высекая искры из камня, пока не догадался использовать свои многочисленные щупальца. Упершись стальными руками в пол, он с натужным скрежетом перевернулся.

Этот инцидент, казалось, окончательно сбил настройки машины. Чурбан замер, словно погрузившись в глубокое раздумье. Изумрудный свет его ока притух. Спустя минуту он, как ни в чем ни бывало, побрёл вглубь зала, теперь уже осторожно огибая уцелевшую технику. Ярость сменилась механическим безразличием.

Ренри, всё еще прижимаясь к холодному металлу, из укрытия наблюдал за этим со своего конвейера. Лента же неумолимо уносила его прочь от света, в зловещую пустоту подсобных помещений. И тьма поглотила его фигуру прежде, чем преследователь успел обернуться.

______________________________________________________________________________________________________

Тишина в длинном коридоре, освещённом замысловатой золотистой росписью, нарушалась лишь мерным звуком осторожных шагов и шелестом белоснежной мантии по полу. Последний наследник трона Предгорья следовал по тоннелю уже долгое время, сам не зная, когда его дороге придёт конец.

Он чувствовал себя в безопасности и не слишком торопился, даже когда светящиеся золотом кудрявые росписи за спиной постепенно угасали, погружая пройденный путь в ту же мглу, которой был окутан и путь грядущий.

В планировке тоннеля ничего не менялось. Прямая дорога вела вдаль, не искривляясь поворотами или наклонами. Единственное, что нарушало однообразие, — сюжеты периодически попадающихся на пути плит памяти. Молодой господин не упускал возможности отвлечься от тревожных мыслей и с радостью погружался в атмосферу старины, освежая в памяти картины далёких и спокойных времён процветания его цивилизации.

Юноша приблизился к очередной гравюре, выделяющейся из стены красивым выступом в виде объёмной рамки и пьедестала, на котором она якобы держалась. Фреска пробудилась сама. Без физического контакта и даже без хонка принца. Великая сила, протекающая сквозь всё естество молодого супрэма, облечённого благословением Надгорной Звезды, легко выдавала себя постоянным активным состоянием и широким радиусом воздействия.

Серая плита вмиг озарилась лучами, подобными солнечному свету, и взору наследника предстал особый сюжет. Угловатыми штрихами и простейшими фигурами, собранными в сложные комплексные изображения, гравюра раскрыла в одном единственном кадре всю глубину своей истории.

На стене мальчик увидел ряд супрэмов в белых одеяниях, окружённых густой растительностью: от ветвистых деревьев, чьи стволы переплетались с вьющимися ветвями, до хрупких цветов и трав, изображённых утончёнными символическими штрихами. В верхней части замерли пролетающие птицы, а из-за деревьев выглядывали дикие животные. И, конечно, на заднем плане надо всем этим возвышалась великая Гора.

Юноша хорошо знал, какой исторический период отображён на картине. Гравюра демонстрировала момент зарождения цивилизации его народа — времена, далёкие от нынешней поры, отличные своею простотой и гармонией с окружающим миром. Принц невольно позавидовал современникам тех лет, когда супрэмы ещё не обременили самих себя благами и трудностями прогресса.

Почти невольно он протянул руку к шершавой поверхности. Стоило пальцам коснуться древней плиты, как наследник внезапно оказался окутан ослепительным сиянием, из-за которого вокруг ничего не было видно. Он с робостью оглянулся, не понимая, что происходит, и вскоре заметил, как белая дымка сменяется разными красками, погружая его в чудесное видение.

Вот под ногами исчез каменный пол и распустились цветы. Вот своды потолка заменились открытым небом. И вместо мощёных стен из ниоткуда возникли те самые деревья с фрески, чьи ветви действительно напоминали кудрявые завитушки. Мальчик был ошарашен. Он совершенно не ожидал переместиться в иное пространство и время с помощью одного лишь прикосновения.

Осмотревшись, паренёк заметил меж стволов проходящих мимо зверей хорошо известной ему породы. Таинственные существа чинно следовали небольшим стадом по прямой, по очереди рассекая воздух своими длинными ветвистыми рогами.

— Олени! — восхищённо протянул Принц. — Как много!

Благородные звери, казалось, вовсе не услышали его возгласа. Они продолжали неспешно следовать своей лесной тропой — высокие, грациозные, в сияющих белых шкурах, местами отмеченных причудливыми разноцветными пятнами. Самим своим видом эти существа излучали неизмеримое, первозданное могущество.

Юноша порывался последовать за стадом, чтобы узнать, куда ведет это шествие дивных созданий, ставших символом его древней династии. Но внезапно прямо перед его лицом, с громким и мелодичным уханьем, пронеслась статная птица. Это была сова — вестница мудрости и ночного бдения, чьи широкие крылья на миг заслонили обзор.

Пернатая лётчица присела на рога одному из оленей, и вскоре к ней присоединилось ещё несколько таких же смелых попутчиц. Белогрудые создания сияли окрасом серебристой седины, за исключением головы и хохолка, которые вовсе блистали чистым золотом.

Вскоре наследник заметил и других обитателей леса, с разных сторон примыкавших к стаду. Лисицы, волки, ласки, птицы — все лесные жители, казалось, шли на великое собрание, и юноше захотелось последовать за ними.

Нагнав братство диких зверей, Принц легко вклинился в поток этих чистых бело-золотых искрящихся душ. Никто не обращал внимания на постороннего путника, словно его и вовсе не существовало. Впрочем, юношу это не удивляло: он уже заметил, что беспрепятственно проходит сквозь кустарники и даже не чувствует преград, хотя его длинная мантия должна была цепляться за каждую ветку. Он понимал, что находится вне реальности, и лишь хотел увидеть то, что предначертано было показать видением.

Путь оказался недолог. Череда деревьев внезапно прервалась, и за густыми ветвями открылась небольшая опушка. На поляне зверей не было — все они рассредоточились по окраинам, не решаясь покидать спасительную тень леса. Лишь в небе кружилась стая малых пташек, звонко стрекочущих радостную песнь жизни.

Следуя примеру своих бессловесных поводырей, Принц не стал выходить на открытое место. Проходя мимо разношёрстного зверья, он протягивал руки к братьям меньшим, пытаясь погладить хотя бы неосязаемые образы, созданные магией плиты.

В какой-то момент молодой супрэм обнаружил, что взоры животных всё чаще обращаются ввысь — к великой Горе, выглядывающей из-за густых крон. Наследник приметил её и ранее, но, не найдя в каменной твердыне отличий от привычного ему образа, не сразу понял, что звери пришли посмотреть именно на вершину.

Бросив благоговейный взор на колыбель осколка Всевеликой Птицы, юноша не ожидал увидеть что-то конкретное и лишь задавался вопросом: а где же главные участники фрески — первые супрэмы?

Вскоре таинственное видение послало зрителю ответ.

На миг лес замер. Исчез ветер, притихла листва, и даже звери затаили дыхание, словно чувствуя своими природными инстинктами приближение чего-то невероятного. И это невероятное произошло.

Юному Принцу показалось, будто на самом пике Горы случилась слабая вспышка, мимолётный блеск искры, похожий на случайное отражение солнца на глади вековых льдов. Он заострил внимание на незнакомом явлении и вскоре обнаружил, что вспышки повторяются, с каждым разом становясь ярче и масштабнее.

От этих всполохов над каменной вершиной сгустился туман, постепенно превращающийся в тучное облако. Оно росло стремительно и вскоре достигло объёмов, равных трети подножия самой Горы.

Вдруг из этой воздушной занавеси вырвалась и вонзилась в самый пик мощная молния. От удара её, точно от вспышки кремния, в стороны разлетелись брызги ярких звёздочек, салютом устремившихся в небеса. Молния ударила вновь, украшая небо россыпью волшебных искр. А затем ещё и ещё — могучие электрические нити сотрясали великую твердыню.

Брызги от этого действа разлетались во все стороны, но вопреки законам природы они двигались по непонятной траектории. Со стороны было видно, что летят они горизонтально, а не вниз, будто их подхватил невидимый вихрь, дующий сразу во всех направлениях, и понёс прочь от Горы.

Яркие звёздочки передвигались по небу на удивление медленно, будто и впрямь были воздушными фонариками. В основном они летели поодиночке, но иногда сбивались в целые гурьбы. Одна такая стайка, ничем не выделявшаяся среди прочих, устремилась как раз в сторону Принца. Тот, заворожённый предвкушением невероятного чуда, следил за приближением маленьких огней и наконец стал свидетелем их приземления.

Штук семь или восемь ярких искр, оставлявших за собой длинные мерцающие хвосты, нарочно ускорились в последние секунды перед соприкосновением с землёй и в одно мгновение опустились на поляну.

Всё вокруг снова заволокло дымкой света. Принцу даже показалось, будто он физически ощутил, как содрогнулась почва под его ногами. Животные вокруг встрепенулись и попятились, напуганные нежданной встречей.

Когда туман спал, юноша принялся вглядываться в высокую траву и даже привстал на носочки, чтобы рассмотреть прибывших гостей. Его любопытство было удовлетворено быстро.

Посреди поляны, из зарослей полевых цветов, показалась седая голова. Фигура поднялась в полный рост, и Принц разглядел в ней чистокровного сородича с телом из белого мрамора и серебристыми волосами. Супрэм выглядел физически взрослым и, более того, уже был облачён в белое одеяние. Оно, конечно, отличалось от королевской мантии Принца вопиющей простотой и грубостью материала, но всё же имело явное сходство с тем, во что был одет сам юноша.

Пока наследник разглядывал новорождённого гостя этого мира, а тот в изумлении изучал самого себя, из травы поднялось ещё несколько силуэтов, почти идентичных первому. Какое-то время золотые глаза этих существ испуганно осматривали собственные тела и окружающую обстановку. Но когда на вершине Горы вспыхнула молния — настолько мощная, что её удар громом отозвался даже здесь, — все: и перворождённые, и животные, и сам Принц вновь обратили взоры к вершине.

Оказалось, что это сам осколок Всевеликой Птицы покинул свою усыпальницу и вырвался наружу, сопровождаемый страшным электрическим разрядом.

Надгорная Звезда взмыла в небо, пронзила тучное облако, нависшее над твердыней, и застыла в вышине. Туча молний в тот же миг рассеялась. Падение новых искр прекратилось. Мир вокруг озарился светом второго Солнца и, как показалось наследнику, стал гораздо ярче.

Перворождённые супрэмы вдруг, как один, потянулись руками к своей Родительнице, ментально чувствуя родство с этим источником их жизни. Они пытались что-то восклицать, но, ещё не владея речью, сумели выразить безграничное благоговение лишь общим коленопреклонением.

Принц умилился этой картине и невольно улыбнулся. Всё его тело трепетало, жаждая проявить почтение великой даровательнице жизни. Но стоило юноше коснуться коленями земли, как он очнулся и обнаружил себя стоящим в коридоре перед сверкающей золотом фреской.

На лице Принца отразилось недоумение, быстро сменившееся негодованием. Он поспешно поднялся на ноги.

— Ну вот, — обиженно протянул он. — На самом трепетном моменте.

Глава 2.6 Сквозь этажи

Трепет и страх в сердце быстро сменились хладнокровием и рассудительностью. Вициан, в отличие от своего товарища, привык сталкиваться с неожиданными преградами — особенно когда те несли прямую угрозу. Не дожидаясь, пока стальной ящер перейдёт к действию, он схватил сиблинга за руку и резко рванулся в сторону.

Решение оказалось своевременным: в тот же миг робот ринулся на путешественников. К счастью для них, машина не отличалась манёвренностью. Когда мишени покинули зону поражения, бездумный механизм по инерции обрушился на колонну, перед которой они стояли мгновение назад, и пробил старую опору насквозь.

В разные стороны разлетелись осколки кирпича. Где-то обвалился пол, а где-то потолок, но сам разрушитель от этого акта вандализма, казалось, вовсе не пострадал. Плавно изгибаясь в воздухе, он вновь обернулся к месту, где недавно видел нарушителей покоя, и проскользил по окрестностям уже синим лучом прожектора.

Однако, никого не обнаружив, ящер вдруг потерял интерес к охоте. Он выпрямился и неспешно поплыл дальше по широкому залу, словно решил прогуляться. Его взгляд всё так же рыскал по сторонам, но уже без прежней жажды.

— Ты настоящий дурак, — с натугой проговорил Виджин, ощущая под спиной острые осколки камня и одновременно испытывая дискомфорт от веса придавившего его соратника.

Тот, словно оскорбившись, резко вздёрнул голову и, оглядевшись, возразил:

— Если бы не я, нас бы сейчас раздробило на кусочки, как ту колонну!

— Если бы не ты, мы бы сейчас преспокойно поднимались к вершине, не пробуждая смертельно опасного робота. Что теперь с ним делать?

Вициан только успел издать протяжное «э», подбирая ответ, как ход его мыслей прервал внезапно прорвавшийся сквозь тьму свет. Синий луч мгновенно сменился ярко-рыжим, и, словно театральный прожектор, осветил героев сверху.

Скитальцы подняли головы и увидели, что сквозь широкую дыру в потолке, образовавшуюся после падения опоры, на них снова взирает стальной монстр. Машина уже начала гудеть, прицеливаясь для нового броска.

Вскочив как ужаленные, путники разбежались в разные стороны. Прильнув к стенам нижнего, менее просторного зала, сиблинги надеялись, что робот снова промахнётся, но не тут-то было. Как только цели пропали из поля видимости, сияние глаза вновь сменилось холодным небесным оттенком, и железный ящер, подобно огромной змее, плавно протиснулся в помещение ярусом ниже.

— Бежим! — закричал Виджин, указывая на двери в дальней стороне.

Дети света бросились прочь, но монстр быстро поймал их в прицел. Потратив долю секунды на подготовку, он ринулся вперёд. Путешественники переоценили свои силы — достичь выхода они не успевали.

Впрочем, возможно, именно это их и спасло. Когда робот ударил обоих в спину, один из них лишь повалился на пол, а другой, напротив, угодил прямо на крыло чудовища и, кувыркнувшись, рухнул следом. Удар был сокрушительным. Белоризец чувствовал, что отшиб себе всю правую сторону тела. Археолог же ощутил такую слабость, будто его ноги внезапно превратились в вату.

Оба чада небес в момент соприкосновения с железной тварью испытали не просто физическую боль от толчка. Это было ни на что не похожее чувство, словно из них одним махом выдоили часть самой сущности — того самого душевного тепла, что дарило жизнь им самим и всему, к чему они прикасались.

Оказалось, что механическая тварь способна похищать саму искру жизни, причём она высасывала её без остатка ровно из той части тела, к которой прикасалась. От этого удара путники на время потеряли возможность даже пошевелить онемевшими конечностями. У Вициана лишилась чувств половина туловища, а ноги Виджина и вовсе утратили слабое мерцание, выдававшее их присутствие во тьме.

С замиранием сердца сиблинги посмотрели друг на друга. Без слов они поняли, что оба находятся в самом уязвимом состоянии, которого никогда прежде не испытывали. Но, на их счастье, железный дракон не вернулся, дабы допить соки беззащитных существ, подобно кровожадному пауку. Из-за несоразмерно высокой скорости он вновь врезался в кладку и, пробив стену насквозь, скрылся в иных покоях цитадели.

Мало-помалу в тела небесных чад начала возвращаться жизнь. Слабо управляя поражёнными конечностями, они подползли друг к другу и, стоя на коленях, крепко обнялись.

Отпрыски Надгорной Звезды издревле ведали, что в объятиях сородича становится и легче, и теплее. Но если раньше Виджину и Вициану приходилось выступать лишь в роли дающего или принимающего энергию, то теперь они оба были опустошены. Тем не менее в момент их соприкосновения душевные силы стали возвращаться сразу к обоим — возник странный резонанс, и вскоре друзья, к собственному изумлению, почувствовали себя совершенно здоровыми.

Искатель мудрости, потирая плечи, обрадованно взглянул на товарища:

— Надо же... согрелись вдвоём. Это следует запомнить.

В то же время борец с испытаниями, хоть и был поражён не меньше соратника, почему-то бросил на Виджина очень задумчивый взгляд. Немного помедлив, он наконец произнёс:

— Надо убираться отсюда, пока он не вернулся.

Осторожно поднявшись на ноги и проверяя устойчивость, Вициан протянул руку сиблингу. Тот принял её, и вскоре они уже бежали по очередному коридору в сторону, противоположную той, где в последний раз видели стального верзилу.

Выбравшись из мрачных залов, странники ступили на крытый мост, ведший к одной из многочисленных башен цитадели. Здесь в стенах часто встречались узкие бойницы, сквозь которые пробивался холодный лунный свет.

— Спешим на ту сторону! — крикнул археолог, распахивая тяжёлые двери, отделявшие переход от основного фасада.

— Я так понимаю, — проговорил белоризец на бегу, — поход к вершине отменяется?

— Правильно понимаешь! — не оборачиваясь, бросил Виджин. — Нам бы поскорее покинуть эти стены. Впереди есть большие окна. Сможем взмыть в воздух и улететь на безопасное расстояние.

Но кое-кто, словно услышав слова небесного чада, решил заявить о своём несогласии. Внезапно, будто посреди ясного неба грянул гром, тишину ночи разорвал страшной силы хлопок, донёсшийся откуда-то сзади.

Краем глаза искатель приметил яркий всполох огня и, затормозив, прильнул к ближайшей бойнице. Проходец последовал его примеру. Теперь сиблинги видели, как в одной из стен крепости зияет свежая брешь, стремительно расширяющаяся из-за ветхости старой кладки.

Всполох пламени быстро растворился в сумерках, ведь в древних руинах уже давно нечему было гореть, но зато из образовавшейся дыры внезапно высунулась морда того самого стального ящера, что преследовал беглецов.

— Он ещё и пламенем разит!? — воскликнул Вициан.

— Плохи наши дела, — констатировал Виджин.

Парящий монстр недолго выжидал. Звено за звеном он плавно выскользнул наружу и, к глубокому разочарованию сублимов, принялся патрулировать цитадель. Облетая крепость по кругу, он скользил своим синим лучом по каждому эркеру, шпилю и выступу, не пропуская ни одного проёма, который мог бы послужить его добыче путём к отступлению.

— Пустяки, — отмахнулся белоризец. — Спрыгнем, когда он уйдёт на другую сторону форпоста. Давай пока подыщем место для побега.

— Погоди-ка... — с нарастающим ужасом протянул искатель мудрости, вглядываясь в небеса сквозь узкую щель.

— Что там ещё?

Виджин не ответил. Он внезапно отпрянул от бойницы, заметался вдоль стены, а затем, вскрикнув, дёрнул сиблинга за плащ и с отчаянным возгласом «Скорее!» бросился в глубь башни.

Ничего не понимая, проходец поспешил следом. Странники едва успели отбежать от центра моста, как прямо за их спинами прогремел новый взрыв, и всё вокруг мгновенно поглотило пламя. Мощная ударная волна разнесла в щепки часть хлипкого перехода, а беглецов подбросила и швырнула на камни пола, словно их вновь задело само чудовище.

В каком-то смысле так оно и было. Древний робот ориентировался не только на зрение. Напитавшись душевным теплом небесных чад, он обрёл с ними незримую связь и теперь ощущал их присутствие так же остро, как они — его. Трудно было понять, чего именно он жаждет: просто уничтожить живых существ или испить их жизненные силы до дна. Ясно было одно: машина не питала ни капли благодарности к тем, кто вернул её к жизни спустя столетия забвения.

Белоризец с трудом поднялся на ноги. Бежавший последним, юноша чувствовал, что его спина изранена острыми осколками камня. Археологу повезло больше: он лишь сильно ушибся при падении. Вскочив, он тут же вернулся на помощь товарищу и, перекинув его руку через шею, поспешил укрыть его в недрах башни.

Когда друзья оказались под защитой стен, Вициан опустился на пол, осторожно прислонившись спиной к холодной кладке, и хрипло спросил:

— Как ты почуял атаку? Секунда промедления — и от нас бы и праха не осталось.

— Я ничего не чуял, — признался искатель, разводя руками. — Чистое совпадение.

— Тогда почему ты сорвался с места?

— Потому что я увидел кое-что поважнее нас.

С этими словами Виджин указал в окно.

За стенами цитадели уже безраздельно властвовала ночь. Тёмный небосвод только начали прорезать холодные искры звёзд, но из башни был виден куда более мощный источник сияния. Ракурс обзора был таков, что во тьме далёкого мира чётко очерчивался контур легендарной Горы, высоко над которой сияла Прародительница всех небесных чад — Надгорная Звезда. Но даже не она приковала взор Виджина.

Устремив взгляд на нечто особенное, проносящееся во мраке прямо по направлению к ним, сиблинги надолго замолчали, осознавая всю тяжесть своего положения.

— О, Надгорная Звезда, почему именно сейчас? Почему именно сюда? — прошептал наконец белоризец.

— Обычно это великая радость, — горько кивнул археолог. — Но как же не вовремя...

Глава 1.7 Плохие новости

Господин Шернсон раздражённо постукивал каблуками по полу, одновременно хлопая ладонями по коленям. Он сидел в своём кресле, снедаемый тревогой и нетерпением. Глаза его суетливо перебегали с экрана на экран, а губы сжались в тонкую, почти невидимую линию.

Паж Крейдо боялся даже шелохнуться, чтобы не привлекать к себе внимания высокочинного патрона. С регулярной частотой он сменял проекции на своих монолитах, дабы грозный вельможа мог следить за агонией города.

Столицу наводнили войска повстанцев. Драконы на своих стальных плечах приносили всё новые подкрепления, и с каждой минутой захватчиков в Мирандреасе становилось всё больше. Это не означало, что битва окончена — защитники и диверсанты сталкивались в яростных схватках на улицах и в небе над полыхающим городом. Взрывы снарядов, свист молниеносных лент, грохот рушащихся стен и рокот неистового пламени сливались в единую симфонию разрушения. Крики раненых и лязг металла превращали этот шум в плач адской бездны, разверзшейся над землёй.

— М-м-м-эх! — отчаянно завыл сановник, закрывая лицо руками. Медленно стягивая ладони вниз, он воскликнул: — Что творится? Я не понимаю! Как мы допустили это?

Он яростно заскрежетал зубами, и лицо его исказилось гневом.

— Зря Паркес покинул город. Оставайся он здесь, никто бы не сунулся в Мирандреас. А теперь попробуй разыщи этих паршивых мерзавцев! Они же непременно проникнут во дворец через любую щель, и тогда...

Вельможа вдруг осекся и взглянул на протеже. Крейдо сидел, по обыкновению вжав голову в плечи, и вопросительно смотрел на господина.

— Где этот оболтус Ренри? — поинтересовался Шернсон удивительно спокойным тоном.

— Боюсь, я не знаю, ваша светлость, — быстро, хоть и с волнением, отчеканил Крейдо. — Если позволите, я попробую связаться с ним ментально.

— Давай, только живее. Мне крайне важно знать, что с резервом. Вероятно, нам придётся выпустить новых роботов в ближайшее время, если князь Паркес так и не объявится.

Паж послушно поднялся и, поклонившись, быстрым шагом вышел из покоев, прихватив маску и капюшон. Оказавшись в коридоре, он обнаружил, что стража, прежде неподвижно стоявшая у входа, бесследно исчезла. Не придав этому серьёзного значения, юноша замер, глубоко вздохнул и закрыл глаза, настраиваясь на поиск сородича.

______________________________________________________________________________________________________

Гул конвейера был мерным и убаюкивающим, как шёпот ветра в ясный день. Проведя какое-то время в абсолютной темноте, Ренри начал приходить в себя. Он вновь зажёг магический фонарь на рукояти кнута.

Юноша не знал, сколько продлится его странствие по дворцовым подвалам, но понимал: возвращаться в цех — верная гибель.

Наконец тоннель вывел ленту в новую залу. Откуда-то сверху к конвейеру опустился крупный диск-манипулятор. Он аккуратно прижался к изголовью робота, за которым прятался вельможа, и внезапно поднял стальную тушу в воздух. Этот магнитный захват перемещал готовые модели на их места в хранилище.

На этом комфортный путь пажа окончился. Ему пришлось спрыгнуть с края заворачивающейся под себя ленты, чтобы не рухнуть на пол. Оглядевшись, Ренри понял, что попал на склад готовой продукции. К каждой линии был приставлен магнитный стержень, переставлявший роботов на гигантские многоэтажные стеллажи. Там, на других движущихся дорожках, стальные создания сортировались и медленно уплывали во тьму огромного помещения.

В разных частях огромного зала Ренри замечал следы недавней расправы. На полу виднелись розовые разводы — всё, что осталось от плоти супрэмов, — и осколки их мраморных тел. Как и прежде, у всех убитых отсутствовала важнейшая деталь, лишающая организм всякой надежды на регенерацию: кристалл сердца.

Юный вельможа понимал, что зашёл слишком далеко. Но он совершенно не представлял, как отсюда выбираться. Медленно пробираясь между бесконечными стеллажами, он озирался по сторонам, едва сдерживая желание закричать. Ему казалось, что эта замершая армия, тысячи безмолвных стальных изваяний, вот-вот очнётся и разорвёт его на части, как ту несчастную в цеху.

Наконец, достигнув края помещения, юноша обнаружил широкий выход с распахнутыми дверями. За аркой тянулся очередной коридор с высокими сводами и скудным освещением. С опаской переступив порог, Ренри обернулся, словно ожидая, что роботы на полках вот-вот сорвутся со своих мест и бросятся в погоню.

— Сколько же их здесь, — прошептал паж, оставляя позади гигантские стеллажи. — Зачем нам столько?

Его мысли прервал тяжёлый грохот в глубине коридора. Юноша спешно отпрянул назад, в зал склада, и притаился за створкой ворот. Звуки становились всё отчётливей: сюда кто-то шёл. Шаги были уверенными, чеканными, будто целый отряд солдат маршировал по полированному полу в абсолютном молчании.

Ренри не питал иллюзий, но в глубине души надеялся на чудо. Однако тишина в ментальном пространстве и характерный лязг металла разбили его надежды. Сквозь гул работающих наверху конвейеров до ушей пажа доносился тяжёлый скрежет, сопровождающий каждый шаг гостя.

Когда стук раздался совсем рядом, юноша прильнул к щели между дверью и стеной. Его худшие подозрения подтвердились. Это были не солдаты. Это был тот самый робот — стальной мясник, расправившийся с охраной в цеху. Тот самый монстр, от которого Ренри так позорно сбежал, не рискнув бросить вызов ожившему железу.

Хищник попал в поле зрения лишь на мгновение, но паж успел заметить жуткую деталь: в своих клешнях чурбан нёс целую гору мерцающих кристаллов. Золотистые камни тускло светились — это были сердца выпотрошенных супрэмов.

— Мерзкое чудовище, — беззвучно разгневался юный вельможа. — Как смеет эта тварь губить подданных дворца, когда те сами создали её для защиты? Что за скверна поразила её разум?

Когда машина удалилась, Ренри вновь вышел в коридор. Он посмотрел вслед уходящему монстру, затем с неуверенностью взглянул в полумрак противоположного пути. С одной стороны, он уже выяснил достаточно, чтобы доложить господину Шернсону о катастрофе. С другой — он не мог понять мотивов этого восстания.

Несколько секунд паж колебался. Одолеть робота в одиночку было невозможно, но некая сила толкала его следом. Он чувствовал, что обязан узнать, куда стальной колосс уносит сердца его сородичей.

И в этот момент его души коснулся слабый, далёкий призыв. Это не был случайный звук — это был реальный ментальный зов, пробившийся с верхних этажей дворца.

— Крейдо... — отпечаталось в сознании юноши.

Ренри замер и сосредоточился. Напрягая все внутренние силы, он послал другу ответный сигнал — тревожный и резкий. Приложив руку к груди и закрыв глаза, он передал Крейдо ментальный образ: растерзанные тела, груды вырванных сердец и ядовито-зелёный глаз механического предателя. Он постарался вложить в этот импульс всю суть происходящего в подвалах, надеясь, что друг поймёт его без слов.

______________________________________________________________________________________________________

В тот же миг там, наверху — за дверями покоев сановника — Крейдо увидел туманное видение, проступившее из глубин его разума. С ужасом взирая на пересланные образы, он наконец распахнул глаза. В его зрачках застыли отвращение и ледяной страх.

Если бы супрэмы могли бледнеть вопреки своей белокаменной природе, то в этот момент юноша стал бы белее мела. Тревожно качая головой и часто моргая, он первые секунды пытался осознать тяжесть известия, а затем, собравшись с духом, рванул обратно к патрону.

— Господин Шернсон! — закричал он, едва протиснувшись в двери. — У меня плохие новости…

______________________________________________________________________________________________________

Тот факт, что сообщение было передано, утихомирил колебания Ренри. Теперь, когда он исполнил долг и доложил о ситуации, можно было рискнуть и прокрасться ещё глубже в дворцовые пещеры.

«Быть может, — думал он, — скрытые там улики помогут понять причину безумия этих машин».

Неслышно скользя по гладкому полу коридора, молодой царедворец спешил догнать стального зверя. То и дело по сторонам мелькали проёмы новых и новых залов. В них юноша успевал разглядеть производственные цеха и лаборатории, где ныне царил хаос. Повсюду виднелись следы борьбы, многие приборы были обагрены розовой эссенцией. В этих палатах и в самих переходах паж то и дело натыкался на истерзанные трупы, и лишь необходимость спешить не давала ему окончательно поддаться панике.

Сердце ныло от боли за погибших и сжималось от страха за собственную жизнь. Ренри понимал: он, обыкновенный мальчишка, рискует разделить незавидную участь сотрудников нижнего яруса. Но повернуть вспять он уже не мог.

Наконец паж нагнал железного верзилу. Издалека он расслышал тяжёлую поступь и заметил тусклый блеск кристаллов в клешнях монстра. Соблюдая безопасную дистанцию, юноша преследовал чудовище до тех пор, пока робот не свернул в один из боковых проходов.

Выждав немного, чтобы не столкнуться с убийцей нос к носу, Ренри последовал за ним. Новая палата поразила его больше всего, что он видел прежде.

Гигантский зал, отделанный камнем тёмных пород, куполом возвышался на многие метры. Его своды были испещрены синими и белыми самоцветами, инкрустированными так искусно, что потолок казался настоящим ночным небом. Красота этого места была столь невообразима, что паж на мгновение забыл об опасности и, приоткрыв рот, замер в изумлении.

Однако внутреннее содержание таинственной ротонды жутко контрастировало с её изящным убранством. Повсюду ровными рядами тянулись высокие стеллажи из камня и чёрного дерева. Полки были расположены под наклоном, позволяя рассмотреть содержимое даже на самой верхотуре.

На маленьких крючках здесь были развешаны тысячи, если не десятки тысяч ромбовидных хрустальных флаконов. Сквозь их прозрачные грани сочился ядовито-зелёный свет. Мерзкая на вид жижа, напоминающая густую слизь, точь-в-точь совпадала по цвету с тем сиянием, что исходило из глазниц робота-убийцы.

«Вероятно, эта склизкая дрянь — топливо для новых машин», — обоснованно предположил юноша, подходя к одному из застеклённых шкафов.

Но не только внешний вид заставлял супрэма содрогаться. С самого момента входа в ротонду он ощутил ментальное отвращение к этим сосудам. Каждый кулон казался ему источником невыносимого смрада, средоточием аморальной мерзости и гнуси.

Теперь же, стоя у полки, где переливалось фосфоресцирующее вещество, он чувствовал эту неприязнь почти физически. Но в какой-то момент Ренри показалось, будто в этой ядовитой смеси есть нечто… близкое ему. Он попытался отогнать эту кощунственную мысль, но сознание вновь и вновь возвращало его к ощущению странной духовной связи с тем, что хранилось за витриной.

Вглядевшись в самую гущу зелёного желе в одной из колб, Ренри внезапно обнаружил нечто, поразившее его сознание. В этой вязкой консистенции, как в мутном зеркале или окне в иную реальность, он увидел отражение всех низких вожделений, негативных эмоций и преступлений против совести, что когда-либо посещали его самого.

Не веря своему духовному взору, он заглянул в смесь ещё пристальней. Теперь он разглядел там не только абстрактное состояние, но и личность. Это был неизвестный ему супрэм мужской наружности, окружённый всеми теми мерзостями, которым он благоволил при жизни. Эти пороки, точно злые духи, терзали и мучили несчастную душу, требуя покорности.

У Ренри возникло жуткое ощущение, будто ему представили наглядный пример разумного существа, окончательно поглощённого своими страданиями. Это был процесс вечной внутренней борьбы, которую каждый ведёт ради примирения с совестью — или ради её усыпления. Но здесь картина была несравненно страшнее, ведь она была запечатлена в хрустальной тюрьме, где более не существовало выбора, и где схватка души с её пороками обречена была длиться вечно.

От омерзительного зрелища парня отвлёк шум в дальнем конце зала. Опомнившись, паж поспешил к источнику звука и вскоре выбежал на своего рода перекрёсток, откуда открывался вид на четыре далёких выхода.

У одного из них юноша заметил робота. Тот стоял спиной к стеллажам, взирая на то, как перед ним медленно расходятся высокие каменные врата. Ренри спрятался за углом шкафа, не спуская глаз с монстра, чтобы успеть проскользнуть следом, пока двери не закрылись.

Пока проход открывался, молодой вельможа почувствовал, как из нового помещения пахнуло сильным жаром — не только физическим, но и духовным. Он ощутил могучий всплеск родственного ему энергетического естества. Сила хлынула в звёздную ротонду так, словно открывшаяся палата была до краёв затоплена благодатью.

С облегчением почувствовав прилив сил и уверенности, царедворец внезапно ощутил странную убеждённость: теперь с ним всё будет хорошо. Ему казалось, что в той пещере он станет достаточно силён, чтобы противостоять даже такому жестокому врагу.

Дождавшись, когда робот скроется внутри, Ренри быстрым шагом последовал за ним. Приближаясь к вратам, он увидел яркое желтоватое свечение, напоминающее блистание самой Надгорной Звезды.

Оказавшись внутри, юноша первым делом обратил внимание на колоссальное сооружение, возвышающееся в центре пещеры. Это была гигантская установка, напоминающая одновременно и резную колонну, и бесконечно высокую печь. Решётки, вентиляционные отверстия, выступы, дверцы — округлая форма придавала этой постройке вид величественной башни.

Но более всего в этой вышке, странным образом уместившейся под сводами подземелья, поражало бушующее, ревущее в ней пламя. Оно было заковано в броню из камня и железа и виднелось лишь сквозь тысячи мелких квадратных окошек, выстроенных в строгие ряды вдоль всей высоты агрегата.

Молодой вельможа ахнул, задирая голову: он не видел ни верхушки установки, ни потолка пещеры. Высота зала была столь велика, что тьма поглощала своды. В реальность юношу вернул подозрительный скрежет с другой стороны палаты, отчётливо слышимый даже сквозь гул великой печи.

Осторожно огибая башню, паренёк вновь заметил монстра. Тот копошился у непонятного станка подле стены. Прищурившись, Ренри попытался разглядеть, чем занят верзила, и вскоре, в ужасе расширив глаза, понял: его худшие опасения подтвердились.

Монстр, не подозревавший о слежке, без тени сожаления совершал самый страшный грех, какой только могли вообразить супрэмы: он лишал своих жертв последнего шанса на восстание из небытия. Он хладнокровно складывал вырванные у воинов и учёных кристаллы под пресс и дробил их на мелкие осколки, тем самым окончательно уничтожая связь души с её физическим телом. Вот от чего исходил тот жуткий, терзающий слух скрежет.

Видя этот чудовищный процесс, юноша не мог даже пошевелиться. Он лишь беспомощно наблюдал, как последние крупицы жизни его соплеменников перемалываются в хрустящий порошок.

Когда мука была готова, робот — заранее установивший бортики, чтобы ни одна драгоценная пылинка не пропала зря, — ссыпал её в прозрачную ёмкость, напоминающую огромную лабораторную пробирку. Следом он достал каменную бутыль и плеснул в сосуд немного прозрачной жидкости неизвестного происхождения. При контакте с ней кристаллический порошок внезапно засиял. Робот несколько раз встряхнул ёмкость, и содержимое превратилось в густую однородную массу.

Паж, преисполненный негодования, смотрел на это как на кощунственный обряд. Для него это было вопиющим надругательством не просто над кристаллами жизни, но над самой частицей могущества жизнедающей Надгорной Звезды. И хотя он был прав лишь отчасти, робот явно действовал не из злобы или предубеждения, а с пугающей механической исполнительностью.

Оставив сосуд на столе, монстр притянул к себе щупальцами передвижной шкаф, усеянный кнопками и рычагами. К ужасу Ренри, агрегат откликнулся на команды робота и глухо загудел.

В верхней части этого блока послышался скрип. Створки распахнулись, и наружу показался очередной непонятный механизм — шланг, сложенный гармошкой. Этот «хоботок» медленно выехал из своего вместилища, распрямляясь над столом. Со своего ракурса паж разглядел, что на конце шланга закреплена длинная острая игла, которая теперь замерла прямо над банкой со светящейся смесью.

Опустив взгляд на сосуд, молодой царедворец с изумлением заметил, что его содержимое разделилось. Сверху сосредоточился насыщенный, ярко-золотой слой густого блестящего вещества, удивительно похожего на бурлящее пламя в недрах великой печи. А внизу, ровно отграниченная невидимой чертой — как масло и вода в одном бокале — переливалась ядовито-зелёным отблеском та самая слизь, что хранилась на стеллажах в предыдущем зале.

Замешательству юного супрэма не было предела. Он собственными глазами видел, как хоботок опустился в ёмкость, до капли высосал всё её содержимое и вновь скрылся за железными дверцами. Ренри не мог понять, что происходит, а главное — зачем совершается это таинство.

Сперва юноша предположил, что обе жидкости так и останутся внутри установки на хранении. Но вскоре убедился в своей неправоте. Повинуясь командам робота, блок выдвинул из нижней части другую панель. На ней в ряд стояли пустые сосуды: один крупный флакон ромбовидной формы и несколько маленьких бутыльков. На глазах у пажа аппарат начал заполнять их.

Тогда до Ренри наконец дошёл истинный смысл работы этого прибора. Агрегат «фасовал» внутреннее естество супрэмов. Он отделял светлую, девственно чистую теплоту души — ту первозданную искру, что наследовалась детьми Надгорной Звезды, — от осквернённой частицы их сущности. Этой тёмной, ядовитой слизью стала душа жителей Предгорья, искажённая веками неги, достатка и привычки к роскоши.

Когда осознание этой страшной истины наконец уместилось в голове бедного юноши, его прошиб холодный пот. Он понял нечто ещё более пугающее: робот вовсе не давал сбоя. Он изначально был спроектирован для того, чем занимался сейчас.

Все эти помещения, эта гигантская башня-печь с запасами светлых душ, звёздная ротонда со зловонными флаконами, лаборатории, сортировочные цеха и склады, полные железных чудовищ... Само существование нижнего яруса подгорного дворца было подчинено одной цели. Всё это было построено специально для того, чтобы… убивать предгорцев.

Глава 2.7 Рождение звезды

Где-то в вышине раздавались раскаты железных взмахов. Древний робот сновал по небу вокруг цитадели, продолжая поиск беглецов. С того мига, как мост был разрушен, двое странников оказались отрезаны от основной части крепости, но стальному верзиле это не было известно.

Ощущая лишь присутствие источников энергии, он старался приблизиться к ним, но из-за ранения Вициана потерял чёткую ориентировку. Когда спину проходца испещрили осколки, из его тела просочилась эссенция, напоминающая светло-розовое сияющее желе. Эта субстанция также излучала волшебное тепло.

И хотя потери белоризца были невелики, часть его внутреннего вещества обрызгала обломки моста, что в разы увеличило как количество, так и число возможных мест сосредоточения духовной силы. Именно это теперь и мешало монстру определить, где искать добычу. Он то и дело метался вверх или вниз, боясь упустить странников, которые, согласно расчётам его стального чутья, могли прятаться повсюду.

Пользуясь замешательством преследователя, дети света смогли перевести дух. Раны Вициана затянулись почти мгновенно, однако затраченные на исцеление силы значительно ухудшили его общее состояние. Особенно если учесть, что он совсем недавно невольно поделился доброй долей своего Света с тем, кто теперь пытался окончательно его умертвить.

— Надо срочно что-нибудь предпринять! — взволнованно воскликнул борец, с тревогой глядя в окно.

— Быть может, нас минует это несчастье, — предположил искатель мудрости, потирая подбородок.

— Думаешь, неподалёку есть и другие сиблинги?

— Было бы очень кстати.

Предмет опасений товарищей пока ещё не был вовлечён в происходящее. Из окна они видели, как по небу, сверкая и искрясь, летит нечто вроде крохотной кометы или падающей звёздочки — Зерно Света. Огненный хвост растягивался за полыхающей сферой на многие метры, и по нему нетрудно было угадать направление полёта, равно как и точку отправления.

Звезда летела от самого пика Великой Горы, от Надгорной Звезды, ознаменовав соизволение Прародительницы всей жизни на появление нового чада небес.

Как правило, эти сгустки энергии не падали в случайных местах. За редким исключением они завершали свой путь там, где поблизости находилось хотя бы одно подобное им существо. Никто не знал, как избирается поводырь для новорождённых, но дети света считали великой честью выходить молодого соплеменника, помочь ему освоиться и избрать свой путь в этом огромном мире.

Однако не всегда такая ответственность ложилась на плечи сублимов вовремя. Периодически новорождённые снисходили к борцам со стихиями в самый разгар их испытаний. В иных случаях они оказывались в труднодоступных и отдалённых уголках пустоши, где никогда не ступала нога светлячка, притянутые туда неведомыми силами. А порой новое дитя и вовсе рождалось поблизости от павшего соотечественника, чьё тело уже успела укрыть песком нещадная природа.

— Он очень скоро учует такой огромный запас сил, — констатировал белоризец, имея в виду дракона и летящую ему навстречу гигантскую порцию энергии.

— Значит, нужно скорее уходить, чтобы звезда свернула за нами и не попалась ему на пути.

— Но он заметит наш уход. Мы для него теперь — как пара ярких маяков.

Археолог усмехнулся этому сравнению, глубоко вздохнул и насупился. Несколько секунд он провёл в молчании, потом вдруг резко обернулся к товарищу и уверенно произнёс:

— У меня есть идея.

В глазах проходца читался немой вопрос.

— Я знаю, что нам делать, — повторил искатель.

Подойдя к соплеменнику, Виджин поднял его на ноги, крепко сжал за плечи и продолжил:

— Ты у нас белоризец. Ты накопил в себе Семян Света больше моего, и это дитя летит именно к тебе, — он кивнул в сторону окна. — Я останусь здесь, пока вы со звездой не окажетесь на безопасном расстоянии. Нужно сделать так, чтобы дракон не заметил побега своей главной добычи.

— А что будет с тобой? — с тревогой спросил Вициан.

— А я как-нибудь выкручусь. Сейчас главное — спасти Зерно, иначе не выживет никто из нас.

С этими словами он потянул товарища к окну и, предварительно убедившись, что стального ящера нет поблизости, почти буквально вытолкнул борца на улицу. Тот, неуклюже перевалившись через подоконник, невольно ухнул, но быстро расправил крылья и устремился прочь от злосчастной цитадели в надежде увести за собой падающую звезду.

Некоторое время Виджин провожал взглядом уносящегося вдаль друга, но вскоре отошёл от проёма и принялся тревожно расхаживать по залу, вновь потирая подбородок. Он искренне беспокоился за жизнь товарища, но ещё большую угрозу видел в самом факте пробуждения железного чудовища.

Юноше не было известно, сколько сил тратит монстр на своё существование и как долго он продержится на украденном тепле двоих сублимов. Однако если этого запаса хватит до рассвета, то чудовище сумеет напитаться энергией уже от солнечного света, что грозило всему Предгорью великим несчастьем. Даже одна работающая машина войны способна без труда истребить беззащитных детей света, сколько бы их ни было. Именно это обстоятельство требовало от искателя мудрости решительных мер, но он смертельно боялся совершить ошибку и ценой собственной жизни напитать агрегат, который, возможно, и так не дотянул бы до утра.

Тем не менее вскоре обстоятельства вынудили его действовать. С противоположной стороны башни сквозь бойницу он заметил приближающегося дракона. Монстр завершал очередной круг над цитаделью. Вернувшись к началу, он неминуемо заметил бы яркий свет звёздного Семени и устремился бы в погоню.

Чтобы этого не произошло, Виджин должен был привлечь внимание бездушной твари к себе. Единственным способом это сделать был мощный, пронзительный зов. С нескрываемым волнением, едва ли не ставя свою жизнь на одну чашу весов с жизнями всех остальных сиблингов, он зажмурился, напрягся и выкрикнул свой ментальный клич.

Раскатистый хонк обозримой сферой растёкся из башни по воздуху, растворяясь в ночной мгле. Словно в ответ ему, в следующее мгновение поблизости громыхнул взрыв. Дракон, не медля ни секунды, выпустил снаряд точно в сторону источника звука.

Слыша за спиной грохот, улетающий Вициан с ужасом и горечью обернулся. Он увидел, как над подорванной верхушкой башни вьётся страшное чудовище. Издав глухой стон, сублим оскалился в гневе и порывался было повернуть назад, но, вспомнив наказ товарища — что в этом случае погибнут все трое, — быстро одумался. Прослезившись, он тихо прошептал:

— Прости, друг.

Виджин, кряхтя, поднялся на ноги, опираясь на остатки стены, едва уцелевшей после взрыва. Огненная вспышка быстро угасла, но на смену ей руины этажа осветил ярко-синий луч. Вовремя отпрянув в сторону, археолог сумел укрыться от кровожадного взора монстра, но понимал, что это ненадолго.

Оглядевшись, сублим с облегчением обнаружил, что у него всё ещё есть пути для отступления. Частично сохранились лестницы, ведущие и вверх, и вниз, не говоря уже о свежей гигантской бреши в полу.

Только юноша собрался осторожно отступить к одному из окон, как потолок над ним проломился, и пустынник оказался почти заживо погребён под массивной кладкой. На шум обрушения обернулся и монстр. Осмотрев завал холодным взором, он обнаружил лишь груду камней, не разглядев под ней притаившееся дитя света. Синий луч небрежно скользнул прямо по глазам Виджина, однако не сменился ярко-рыжим, а равнодушно пронёсся дальше.

Так и не найдя добычу, робот завершил обзор и взмыл чуть выше, скрывшись из виду. Археолог уже подумал было, что пронесло, но не тут-то было. Сверху донеслись мощные удары, за которыми последовали скрежет камня и грохот новых обрушений. Это ящер пустил в ход свои крылья, дробя стены верхних ярусов — очевидно, он предположил, что беглец скрывается этажом выше.

Чтобы пробить толстые стены без использования снарядов, чудовищу требовалось несколько заходов. Каждый такой удар сотрясал вышку до основания, и бедному Виджину казалось, что башня вот-вот накренится и рухнет.

С огромным трудом ему удалось сбросить с себя тяжёлые камни, но едва он освободился из тисков незавидной могилы, как сверху, сквозь свежие пробоины, на него обрушилось нечто такое, чего он никак не ожидал увидеть.

Перед юношей предстало искорёженное временем и тяжёлыми ранениями тело древнего супрэма, нашедшего покой в этих стенах много веков назад. Облачённый в потрёпанный белый плащ, густо расшитый золотыми узорами, мертвец лежал так, словно только что уснул после изнурительного дня. Белый мрамор его лица с редкими чёрными прожилками сохранил черты: короткую щетинистую бороду и усы. Казалось, он никогда и не умирал. Лишь ветхая мантия, местами свалявшаяся в жёсткие почерневшие складки, а местами и вовсе истлевшая, выдавала тот факт, что несчастный упокоился здесь в незапамятные времена.

С ужасом всматриваясь в застывшее лицо предка, чью гробницу Виджин, признаться, никогда не любил посещать, искатель мудрости теперь по-иному взглянул на павшего воина. Раньше он ни за что не осмелился бы потревожить покой мертвеца, но теперь тот сам рухнул на голову археологу, едва не сбив его с ног.

Именно этот осязаемый контакт внезапно напомнил юноше об одной важной детали, которую он когда-то узнал о супрэмах. Колеблясь, будто собираясь совершить немыслимое кощунство, Виджин то протягивал руку к покойному, то испуганно отдёргивал её.

Наконец он решился. Наклонившись над телом, юноша откинул в стороны полы жёсткого плаща. Непослушная, одеревенелая ткань с хрустом поддалась, обнажив стройное белоснежное туловище воина. На поясе солдата древности искатель приметил именно тот предмет, который был ему сейчас жизненно необходим. На мгновение прикусив палец в знак раскаяния перед прахом героя, Виджин резким движением сорвал с ремня продолговатый жезл. Из его оголовья свисал скромный лоскут потемневшей красной ткани с угловатой золотой каймой.

«Хлыст титулованного офицера, — пронеслось в мыслях археолога, когда он трепетно сжал древний артефакт. — Кнут рыцаря. Редчайшая находка даже для супрэмов. Знать бы ещё, как им пользоваться... На фресках всё выглядело так просто.».

Искатель мудрости прекрасно понимал, какая вещь досталась ему от предка. Опасное оружие, потенциал которого был равен лишь мере душевного тепла его обладателя. Юноша осознавал, что не сравнится в силах с древним супрэмом, и боялся, что ему не хватит искры даже для того, чтобы просто пробудить таинственный артефакт. Но попробовать стоило — тем более он не впервые держал в руках подобный жезл, хотя никогда прежде не отнимал его у законного владельца.

Пока юноша с восторгом и трепетом взирал на своё возможное спасение, дракон не тратил времени на доисторические игрушки. Так и не найдя добычу в обломках башни, он с заметным недовольством — если только машина способна на раздражение — взметнулся ввысь, чтобы ещё раз осмотреть крепость. И именно в этот миг его синий луч в развороте задел стремительно приближающееся Семя Света.

Радость дракона ознаменовалась стальным рёвом. Орган зрения вспыхнул ярко-рыжим огнём — цель была захвачена. Звенья и крылья робота закружились в спирали, словно происходила глобальная перенастройка маршрута, и в следующее мгновение монстр, словно оттолкнувшись от самого воздуха, рванулся навстречу волшебной сфере.

Хищный вопль железной твари услышали оба сиблинга. Каждый вздрогнул и обернулся, но увидели они разное.

Виджин, подбежав к окну, обнаружил, что преследователь утратил к нему интерес и мчится за белоризцем. В этот момент мысли и чувства внутри археолога перемешались, небывалое волнение затмило рассудок, и дальше он действовал словно в тумане.

Вициан же успел заметить не только приближающийся силуэт дракона. Спустя мгновение он увидел, как из мрака оставшейся позади башни за монстром устремился, пронзая воздух, тонкий золотистый луч. Эта лента вилась по небу, точно змея, преследующая добычу, и вскоре она настигла крылатый механизм. Обвившись вокруг последнего звена дракона, нить натянулась как струна, пытаясь удержать гиганта. Но сил археолога не хватило, чтобы остановить робота: вместо этого из окна башни, увлекаемый натяжением артефакта, вылетел сам Виджин.

Он пришёл в себя лишь тогда, когда ледяной ветер ударил в лицо, а перед глазами вместо каменных стен замелькала проносящаяся внизу пустыня. Вскрикнув от испуга, сублим мёртвой хваткой вцепился в жезл и только тогда осознал своё положение.

Дракон будто и не заметил помехи на хвосте. Не сбавляя хода, он сокращал расстояние до Зерна Света гораздо быстрее, чем это мог сделать проходец. С каждым мгновением он становился всё ближе к цели, и отчаяние захлестнуло обоих противников. Каждый думал: «Неужели это конец?». Но дети света были бессильны: Виджин беспомощно болтался позади железной твари, а Вициан оставался слишком далеко в стороне.

И вот, когда казалось, что катастрофа неминуема, когда ящер уже изготовился поглотить сферу, его прицел сбила внезапная помеха. Нечто грузное и белое на полной скорости влетело дракону прямо в рыло, выбив его из равновесия.

Монстр задрожал и закружился, словно впитывая и распределяя по своим конечностям огромный объём свежей энергии. Казалось, цель его всё же достигнута — он поглотил небывалый запас чудодейственных сил.

И это было отчасти правдой. Помехой, вонзившейся в робота, оказался сам белоризец. Через силу юноша совершил несколько невозможных для его состояния взмахов и в последний момент подставил себя вместо свежего Семени Света, расплатившись за контакт со страшным зверем собственными жизненными силами.

От мощного удара борец почти сразу отлетел далеко в сторону и, безжизненный, камнем полетел вниз. Это заметил Виджин. С неистовым криком: «Вициан!» — он потянулся за товарищем, когда тот проносился мимо, но лишь краем пальца сумел коснуться его щеки.

Так получилось, что из-за скорости событий никто не заметил ещё одной важной детали. Зерно Света действительно стремилось к проходцу. Поэтому, когда он, по инерции от столкновения, сменил траекторию падения, сияющая комета плавно увернулась от железного ящера и отправилась вслед за своим спасителем.

Тем временем археолог уже не отдавал себе отчёта. Едва успев осознать тяжесть потери, когда от прикосновения к другу он не почувствовал ни грамма жизненного тепла, слепая ярость овладела его разумом. Словно околдованный, он прямо в полёте так сильно дёрнул свой магический кнут, что железный истукан не только замер на месте, но и лишился своего хвоста. Эта часть безжалостно смялась в форму песочных часов под хваткой искрящейся ленты.

Воспользовавшись оторванной конечностью робота как грузилом, Виджин, прямо в полёте, широко размахнулся ею и безжалостно прошёлся тяжёлым наконечником по головному звену монстра. И без того искажённое рыло дракона выкривилось ещё сильнее, но не утратило работоспособности. Ящер завизжал, словно гнутое железо, и в неистовстве набросился на обидчика.

Но археолога уже было не испугать. Раскрутив набалдашник ещё раз, как если бы у него в руках была рогатка, парнишка запустил в стального хищника мятым блоком. Однако теперь монстр, казалось, ожидал повторной атаки и отреагировал мгновенно. Выставив перед собой крылья, он с лёгкостью отбил снаряд, направив его обратно в сторону атакующего.

Если бы не волшебный кнут, небесное чадо ни за что бы не успел увернуться от такого удара и наверняка был бы повержен. Но юркая горящая лента, словно обладая собственным разумом, приняла меры, даже не дожидаясь ментальной команды пользователя. Она рассекла звено робота на две части так, что они разлетелись в стороны прямо перед носом искателя.

Видя, что противник уцелел, робот, казалось, решил усложнить задачу. Расправив все свои шесть крыльев, он метнул их в сторону врага, как настоящие смертоносные лезвия гигантских ножей. Но Виджин сделал лишь взмах своим хлыстом, и через миг все эти снаряды, располовиненными обрубками, вернулись к покалеченному дракону. Тот взвыл в отчаянном рывке, надеясь обрушить на противника всю мощь своего тела, но археолог выпрямил перед собой древний артефакт. Теперь его горящее лезвие рассекло монстра надвое — от головы до самого последнего звена — поперёк всего туловища.

В следующий миг в небе раздался страшной силы взрыв. Белое пламя разнеслось на огромное расстояние. Ударная волна докатилась даже до стен цитадели, а на земле вызвала маленькую песчаную бурю. Храброго воина с силой отбросило вниз. К своему несчастью, он упустил из рук рыцарское оружие и пулей врезался в землю.

Через секунду огонь погас, и поле битвы снова окутала ночная тьма.

Глава 1.8 Бунт жестянок

Ренри с трудом представлял, что ему предпринять. Страх и ужас сковали и тело, и волю юноши. Он не мог заставить себя отвести взгляд от жуткого таинства, совершаемого бездушной машиной.

Железный краб подхватил клешнями флаконы, которые только что выдал утончённый агрегат. С особой, почти благоговейной бережностью придерживая большую ёмкость с золотисто-мерцающей смесью, монстр направился к Великой Печи, за которой прятался паж.

Боясь попасться на глаза твари, Ренри отпрянул от установки и попятился к выходу. Не желая более ни секунды оставаться в этом проклятом месте, он покинул залу и вновь очутился в ротонде, заполненной осквернёнными останками загубленных душ.

Здесь с молодым вельможей произошло нечто странное. В тот миг, когда он покинул ауру душевного тепла, источаемого Великой Печью, и вновь оказался во власти противоборствующей силы, его духовное восприятие обострилось до предела. Ему почудилось, будто он не только ощущает ментальное зловоние, нависшее над стеллажами с зелёными стекляшками, но и слышит стоны и вопли соотечественников, запертых в хрустальных тюрьмах.

Стараясь не смотреть на флаконы, он поспешил прочь. Тем временем стальной чурбан достиг центра соседнего зала и остановился у подножия подземной башни. Оказалось, что у могучего агрегата имеется собственная панель управления — многометровая консоль, испещрённая рычагами и кнопками. Робот нажал несколько клавиш, запуская очередной процесс в недрах установки. Толстые створки прямо над панелью медленно разошлись.

Взору машины открылся небольшой отсек, куда робот бережно поместил флакон с золотой смесью. Снова нажав на рычаг, он, не дожидаясь результата, отправился обратно в ротонду — расставлять по полкам порцию зелёной жижи. Великая Печь тем временем начала поглощать новую порцию чистой, чудодейственной энергии.

К счастью для Ренри, он успел уйти достаточно далеко, чтобы не попасться на глаза стальному убийце. Теперь, когда юноша перестал шпионить за врагом, нервы его немного успокоились. Он даже почувствовал себя в относительной безопасности, не подозревая, что за ним всё ещё наблюдают.

Юный паж представлял, как в подробностях расскажет об увиденном господину Шернсону, как тот будет кричать и неистовствовать от гнева... Ах, если бы паренёк знал, что ему больше никогда не суждено увидеть своего патрона.

______________________________________________________________________________________________________

— Что?! — громогласно вопил старый сановник, напирая на вжавшего голову в плечи Крейдо. — Что значит «сломался»? Что значит «взбунтовался»? Эти машины проектировались с исключительной точностью — от программного кода до последнего винтика! Робот не мог просто взять и начать убивать всех без разбора. Для этого нужна команда!

— Быть может, если ваше благородие позволит мне высказать мнение... — со страхом, но и с некоторой дерзостью пролепетал паж, — ваши подчинённые как раз проводили эксперимент по дистанционному управлению, который пошёл не по плану?

— Вздор! — Шернсон всплеснул руками, на удивление быстро переходя от брани к рассуждениям. — Во-первых, я бы знал о любом эксперименте. Какие, к шмерку, опыты в такой неспокойный час?! И потом, если бы оператор погиб от рук исполнителя, робот бы немедленно остановился, потеряв сигнал. А если эта железяка продолжает действовать... значит, она делает всё по плану.

— Что вы имеете в виду?

— Измену, дуралей! — ещё сильнее нахмурился вельможа. — Робот никак не мог подчиниться собственной воле. Мы приложили все усилия, чтобы топливо оставалось лишь безличным источником энергии, а не носителем сознания. Десятки тестовых моделей благополучно прошли проверку на подавление воли, и никаких инцидентов не было. Что же теперь пошло не так?

— Подавление воли? У машины? — с непониманием переспросил Крейдо.

Господин Шернсон внезапно прикусил язык, осознав, что сболтнул лишнее. Небрежно махнув рукой в сторону протеже, он поспешно отрезал:

— Тебе не понять. Сбой в программе попросту невозможен. Сборка доведена до идеальной точности, каждый процесс систематизирован. Ни один бракованный элемент не мог попасть в конструкцию. Разве что его повредили уже после запуска... но и это исключено. Робот практически неуязвим!

— Однако вероятность всегда остаётся... — не унимался юный дворянин.

— Ой, замолчи, надоел, — огрызнулся сановник. — Не до теорий сейчас. Нужно решать, что с этим делать. Ступай вон! Я попытаюсь связаться с Паркесом.

— Мой господин! — вдруг твёрдо возразил паж. — Но князь Френерин уже слишком далеко, ваше воззвание не достигнет цели.

— Прочь пошёл! — яростно прикрикнул на юношу вельможа.

Крейдо испуганно съёжился и почти бегом покинул покои высокопоставленного старика. Тяжёлые двери с грохотом захлопнулись. Оказавшись в коридоре, юноша обиженно скрестил руки на груди и прошептал:

— Слепой фанатик... Так уповает на своих железных кукол и генералиссимуса, что сам и пальцем пошевелить не хочет. А ведь мог бы припугнуть повстанцев не хуже господина Френерина.

В порыве эмоционального всплеска он едва не набросился на закрытые двери, словно перед ним стоял сам Шернсон. Активно размахивая руками, Крейдо продолжал:

— Или хотя бы пошёл бы и лично разобрался с этим взбесившимся роботом в подвале!

Тут же в его сознание ворвался недовольный ментальный окрик патрона:

— Заткнись, бестолковый! — услышал он ворчливый, старческий голос у себя в голове. — Мешаешь сосредоточиться!

Испугавшись, юноша поспешно закрыл рот ладонями и наконец затих.

Тем временем оставшийся в одиночестве вельможа глубоко и шумно вздохнул. Напряжение постепенно покидало его тело, плечи расправились. Усталое лицо приобрело благородную суровость, веки медленно опустились, губы едва соприкасались.

Сановник настраивался на глубокое ментальное погружение. Он, конечно, знал, что главнокомандующий улетел на своём драконе за многие мили, но в то же время прекрасно понимал: расстояние — не помеха для связи такого уровня. Недаром они оба были наделены колоссальными запасами духовных сил самим монархом.

Слегка склонив голову и сжав кулаки, господин Шернсон без видимого внешнего усилия начал прощупывать пространство ментальным взором, ища след Френерина. В отличие от рядовых супрэмов, сановники его ранга умели настраивать «закрытый канал», чтобы их диалог оставался тайной для всех окружающих.

Некоторое время вельможа стоял неподвижно. Он всё сильнее зажмуривался, растягивая невидимую нить поиска, пока наконец не нащупал ответный импульс. В тот же миг его глаза широко раскрылись.

— Паркес! Слышишь меня? — произнёс он в глубине своего сознания. Физически он не издал ни звука, лишь едва заметно шевельнул губами.

— Слышу, Кобьес, — уловил он ответную вибрацию мысли. — Но я сейчас немного занят, пока ты рассиживаешься на своих диванах. Помог бы делом.

— Я как раз по этому поводу, — с нотками привычной надменности перебил сановник. — Город наводнён повстанцами, всё горит. Но, как ты знаешь, дворец опечатан, все входы и выходы под замком. К нам не подобраться. Я видел твой драккар у пантеона Ракакхала. Правильно ли я понимаю, что...

— Да, наследник во дворце, он в безопасности, — сухо отрезал князь.

— Хорошо. Но насчёт безопасности я бы с тобой поспорил... — медленно, взвешивая каждое слово, проговорил Шернсон.

Словно с замиранием сердца, Френерин коротко спросил:

— Что?

— На нижнем ярусе случился инцидент, — через силу начал выкладывать старый вельможа. — Убиты все наши сотрудники и даже стража.

— Что?! — снова вырвалось у генералиссимуса.

— Виной тому одна из новейших моделей. Я ещё не знаю точной причины, но сомневаюсь, что скверна всё-таки сумела пробудить в нём рассудок.

— Мы сделали всё, чтобы подавить её волю, этого просто не может быть...

— Да-да, и я о том же.

— Тогда почему это произошло?

— Подозреваю очередного изменника, — ответил сановник с такой интонацией, будто это было очевидно. — Скольких мы вычислили, сколькие выдали себя сами... Но, видимо, не все попали в наши руки.

— Хм, что же творится... — огорчённо протянул главнокомандующий.

— Ах, если бы знать, — наигранно поддакнул ему Кобьес.

— Ладно, некогда болтать. Надеюсь, ты уже разобрался с этим роботом?

— Боюсь, что нет.

— Ты совсем уже обленился?! — закипятился Френерин. — Ты понимаешь, что из-за этого мы можем лишиться Принца? Почему под твоим надзором по дворцу разгуливает опаснейшее оружие с украденным сознанием? И оно может быть не одно!

— Я всё сделаю, не кипятись. Он пока ещё в цеху среди прочих моделей. Судя по тому, что пробуждён лишь один робот, предатель не особенно силён. Иначе бы он уже давно завладел всей нашей армией.

— Звучит логично, но и один такой робот смертельно опасен. Ты должен немедленно с ним покончить. Всё, мне пора. Ты не представляешь, сколько у меня здесь работы.

— Я прекрасно понимаю, но всё же...

— Что ещё?

— Город. Как только ты улетел, его стало некому защищать. Почётная гвардия почти вся пала, мы задействовали всех ящеров, но в небе тучи повстанческих стрекоз, а солдат противника чуть ли не втрое больше, чем наших. Боюсь, как бы они не добрались до горожан. Штурмом командует сам генерал Мениджи, и наверняка он не один. А ты знаешь, на что способны его ребята.

— Шмерк бы побрал этого Мениджи! — в сердцах высказался Паркес. — Ладно, по всей видимости, пора.

— Вот и я так думаю.

— Легко тебе говорить. Ты же не собираешься активировать их сам. Всё на меня скинешь. А я сейчас мало того, что далеко, так ещё и удерживаю под контролем всю крылатую армию. Ты не боишься, что их перехватят у меня повстанцы, включая того же Мениджи?

— Только один из нас двоих достаточно силён, чтобы удерживать такую массу под контролем. Я и взвода не подниму, ты же знаешь. Разбуди всех крабов, и пусть они разберутся со взбунтовавшимся. А уж я позабочусь о том, чтобы они нашли выход наружу. Ну и дальше — всё по плану.

— Ты мне уже приказы диктуешь? — шутливо заметил Френерин.

— Ни в коем случае. Всё зависит только от тебя. Особенно судьба Мирандреаса.

— Да, нелёгкая в эту ночь выпала ему доля, — вздохнул генералиссимус. — Ладно, за дело. Только потом не пытайся выйти со мной на связь. Мне и так тяжело концентрироваться.

— Понимаю, — ответил вельможа. — До скорой встречи.

— Дай Всевеликая Мать ей случиться.

На этом разговор был завершён. Господин Шернсон тут же обмяк и ссутулился, будто от внезапной усталости. Приложив руку к лицу, он принялся растирать глаза, затем обернулся к дверям и окрикнул:

— Крейдо! Заходи.

______________________________________________________________________________________________________

Лязг тысяч, если не мириад стальных тел, перепутанных звеньев и пересекающихся клинков создавал в ночной мгле шум, подобный стонам и воплям душ, страждущих в адских мучениях. Все эти крылатые твари слились в единую, снующую по небу гигантскую тучу, которая даже в ясный день наверняка скрыла бы от земли солнечный свет.

Так продолжалось преследование генералиссимуса Френерина от самого Мирандреаса.

Вероятно, князь надеялся отдалиться от города настолько, чтобы ментальные операторы потеряли связь со своими машинами — тогда он смог бы перехватить контроль над ящерами. Но как бы далеко ни улетал главнокомандующий, стальные драконы неустанно следовали за ним, стремясь оборвать его полёт.

Это означало лишь одно: те, кто управлял сворой жестянок, лично участвовали в погоне за сильнейшим оппонентом своего дерзкого восстания. Они прятались где-то в гуще этого механического вихря, не решаясь показаться на глаза первому воину Предгорья. Предатели тщетно надеялись, что в какой-то момент их враг оступится и падёт жертвой бездушного железа.

Осознавая это, высокочинный офицер периодически совершал резкие выпады назад, пытаясь навязать недоброжелателям честный бой вместо этой низкой попытки одолеть его числом. Но смыкающиеся ряды драконов раз за разом преграждали ему путь к их хозяевам.

— Подлые трусы! — ментально воззвал генералиссимус. — Соберите здесь хоть все резервы страны, роботам меня не одолеть. Сразитесь по чести. Вы все против меня одного. И пусть победит сильнейший!

В этот миг атакующие замерли. Металлические драконы, точно испугавшись этих слов, брызнули в разные стороны, но далеко не отступили. Сбиваясь в плотные группы, они постепенно образовали в небе гигантскую сферу, в центре которой оказался заперт Френерин.

Вскоре гуща машин рассосалась, и навстречу главнокомандующему, верхом на таких же ящерах, неспешно вылетело несколько супрэмов. Все они были облачены в одинаковые мантии и маски, за исключением того, что держался в центре. Если бы не он, могло бы показаться, что перед офицером стоит лишь один противник и его многочисленные отражения.

— Целых семеро, — вслух заметил князь. — Но всего лишь генерал-полковники... за вычетом одного генерала армии.

Медленно кивнув, он язвительно поинтересовался:

— И как мне с вами разговаривать, салаги? Нужно же соблюдать субординацию.

— Не льсти себе, Френерин! — отозвался тот, что стоял в центре. — После всего, что ты натворил, ты не смеешь мнить себя достойным хоть какого-то звания.

— Знакомый голос, — проигнорировал оскорбление князь. — Ждескан, ты ли это, мальчик мой?

Ждескан сорвал с лица маску. Главнокомандующему открылось отнюдь не юное лицо полководца, который, несмотря на отсутствие бороды, выглядел даже старше своего оппонента.

— Я тебе не мальчик, мерзавец! У нас тридцать лет разницы!

— И всё равно ты сын моего старшего брата, так что не дерзи дяде, — Паркес подался вперёд и добавил с издевкой: — Ведь наше общество ценит родовой строй вопреки всем его недостаткам.

— Не тебе решать, как строиться нашему обществу, Паркес! — перебил его Ждескан. — Это твой последний шанс одуматься. Мир вовсе не обязательно менять силой. Всё складывалось прекрасно и без твоих потуг. Мы лишь хотим лучшего исхода для нашей страны. Но ты — полная противоположность любым благим начинаниям. Если бы ты не вмешался, реорганизация власти обошлась бы без большой крови. Но ты не захотел покориться неизбежному. И потому все эти жертвы — только на твоей совести!

Помедлив, военачальник оглянулся на соратников. Те замерли по стойке смирно, не позволяя себе ни возгласов, ни лишних движений в присутствии старшего по званию, хотя Ждескан явно искал в их глазах поддержки. Но не дождавшись реакции, он продолжил:

— Да, ты прав, я не самый старший среди тех, кто восстал против твоего беззакония. Но от имени всех нас я даю тебе выбор: отдай нам Принца, и больше никто не пострадает — даже ты. Или же найди свою смерть здесь и сейчас.

В ответ на этот ультиматум Френерин лишь безумно рассмеялся.

— И вы тоже? — спросил он надменно, обращаясь к супрэмам более низкого звания. — Вы тоже ничего не понимаете? Неужели вы настолько очерствели, что перестали замечать собственную неправоту?

— Правы мы или нет, — Ждескан властно поднял руку, — но твоё дело проиграно. Вся страна под нашим началом. Столица покорена. Даже во дворце династии находятся наши люди. Против нас не город и не армия — против нас только ты один, Паркес. Лучший исход для тебя — покориться воле милостивых господ и молить о пощаде. В противном случае ты не найдёшь пристанища ни в одном уголке Предгорья. Тебя будут гнать отовсюду, везде будут искать твоей смерти. Ты — лишь язва на ладони новой империи, и пока она не заживёт, монарху будет больно держать скипетр.

— Ух ты, какие образы! — насмешливо восхитился вельможа, краем глаза отмечая, что шар из драконов сгустился и начал медленно сжиматься. — Хватит болтовни, лукавый обольститель. Я всегда знал, что ты неблагонадёжен, и первым предашь священный долг. Но раз в империи не осталось супрэмов, верных своему гербу и знамени, значит, они более не заслуживают и жизни.

— Ты ошибаешься, Паркес! Твоё знамя и знамя империи — это разные полотна. Ты погубишь нас всех, если останешься при своём!

— Так значит, ты признаёшь, старый ворчун, что мои решения судьбоносны? — внезапно заметил князь.

Ждескан лишь испуганно вытаращил глаза и, не найдя слов, поспешно вернул маску на лицо.

— Так узри же, — членораздельно возгласил генералиссимус, — на что я способен!

С этими словами властный супрэм издал ментальный выкрик такой сокрушительной силы, что кольцо его магической ауры вспыхнуло ослепительным светом. Сперва оно окутало его самого, на миг задержалось, словно сдерживаемое незримой преградой, а затем взрывом разлетелось во все стороны. Отблескивающая радугой волна духовной власти накрыла весь шар сплотившихся машин и ушла далеко за его пределы.

Офицеры-повстанцы, ослеплённые лучезарным порывом князя, в ужасе отпрянули, пытаясь закрыться руками, несмотря на маски. Но когда сияние померкло, их взорам, полным испуга и непонимания, предстала иная картина. Френерин более не стоял на спине своего дракона — он парил в воздухе.

Окружённый священным гало, дедушка Принца воздел руки к небу и взирал на врагов свысока, преисполненный презрения. Но не только он выглядел устрашающе в этот миг. Ещё мгновение назад послушные офицерам драконы теперь признали власть нового повелителя. Тысячи ярко-рыжих, остекленевших глаз механических монстров были направлены уже не на их врага, а на самих генералов.

Осознавая тяжесть своего положения, предатели медленно потянулись к кнутам. Только Ждескан предпринял последнюю отчаянную попытку пробудить в противнике сомнение:

— Ты не можешь так поступить, Паркес! Ни с нами, ни с народом. Одумайся! Сама судьба станет твоим возмездием!

— Ты не ведаешь, что говоришь, мерзавец, — грозно возразил Френерин. — Не меня тебе следует винить. Я всё делал ради короны, всего себя посвятил служению Надгорной Звезде. Сотни лет я не знал простого счастья, обеспечивая его для вас. И вот годы прошли, вы выросли в званиях и титулах, обросли корой благ империи и забыли, кто вы есть. Вы превратились в человекоподобных исчадий плотского мира, лишившихся духовного света своей Родительницы. Я не несу зла. Вы — его причина, и вы — его слуги. Я лишь спасаю остатки того звёздного света, что ещё едва теплится в ваших окаменелых сердцах.

— Ты возомнил себя судьёй над нами?! — в неистовстве воскликнул Ждескан, тыча пальцем в дядю. — У тебя нет такой власти!

— Довольно, — спокойно вымолвил генералиссимус и поднял глаза к небу, демонстрируя полное пренебрежение к гневу оппонента.

— Ты поплатишься за всё, что натворил! — закричал офицер, но его уже никто не слушал.

В следующее мгновение на семерых генералов обрушилась вся та гигантская стая роботов, которую они привели сюда, как оказалось, на собственную погибель.

______________________________________________________________________________________________________

Ренри уже успел дойти до складов с запасами роботов новейшей модели, когда сквозь его сердце просочился холод чьего-то ментального возгласа. Сила этого зова была столь небывалой и гневной, что паренёк в испуге схватился за грудь и начал озираться.

Кругом высились лишь бесчисленные стеллажи, забитые смертоносной техникой. У несчастного пажа сложилось впечатление, что сейчас все эти монстры разом набросятся на него с разных сторон. На секунду ему показалось, что паника безосновательна и ему просто стало дурно от гнетущей обстановки, однако этот луч надежды быстро угас.

Внезапно отовсюду до его слуха донёсся пугающий технический гул, словно где-то вдалеке заработали дробильные станки. Но зловещее звучание исходило вовсе не из глубин подземелий — оно рождалось в утробе каждого робота, стоявшего на полках этого зала.

Постепенно рокот машин наращивал мощь, переходя на более высокий, пронзительный лад, пока во тьме под высокими сводами не вспыхнули первые ядовито-зелёные огни.

Едва заметив это сияние, Ренри понял: пришёл конец. Но, не поддаваясь отчаянию, он сообразил, что ещё есть шанс ускользнуть, пока машины окончательно не перешли в рабочий режим. Он бросился к дверям — назад, в коридор.

Когда юноша проносился мимо рядов с оживающей техникой, до него доносился лязг раскрывающихся конечностей. Прямо у него за спиной орды железных крабов уже выпячивали нижние лапы и пучки гибких стержней с трёхпалыми клешнями.

Боковым зрением паж видел, как роботы буквально сыплются с верхних полок. Некоторые приземлялись удачно, намеренно спружинив. Те же, кого случайно спихнули соседи, сминались и частично теряли работоспособность. Всё это сопровождалось страшным грохотом и суетой, благодаря которым даже те монстры, что преграждали путь супрэму, не сразу обратили на него внимание.

А самому Ренри было уже почти всё равно. Он понимал, что смерть будет быстрой, хоть и ужасной, но просто стоять и ждать её не собирался. Юноша даже не успел осознать своего невероятного везения, когда оказался у дверей. Оглянувшись, он обнаружил, что оставленные позади болванки смотрят на него как-то по-машинному растерянно.

Задержавшись на миг, обезумевший от страха и внезапной удачи паж даже позволил себе махнуть роботам рукой и бросить нелепую фразу: «Всем пока!» и тут же пустился наутёк.

Только теперь, словно дождавшись этого жеста, монстры наконец осознали, что добыча ускользает. Они ринулись в погоню, но Ренри успел предпринять ещё кое-что, облегчившее его положение.

Любой супрэм, обладающий достаточным запасом энергии, мог воздействовать на предметы, работающие с её участием. Все врата во дворце — от парадных до простых переборок в технических помещениях — открывались и закрывались с помощью ментального импульса.

Наиболее могущественные обладатели духовных сил были способны затворять гигантские врата одним лишь усилием мысли. Но промежуточные переборки, ведущие из складского цеха в коридор — пусть и массивные, тяжелые — оказались подвластны даже обычному пажу.

Убегая в сторону, противоположную Великой подгорной башне, Ренри не знал, что ждёт его впереди. Тупик или очередной склад с пробудившимися железяками были одинаково вероятны. Но юноша точно понимал: нельзя тратить время на раздумья. За спиной он уже слышал, как роботы всей своей массой навалились на запертые двери, пытаясь проломить толстый камень.

«Это задержит их ненадолго, — лихорадочно соображал юноша. — Но мне нужно хотя бы несколько минут, чтобы найти укрытие».

______________________________________________________________________________________________________

Скучающий взгляд наследника неохотно скользил по стенам бесконечного пути, пока не наткнулся на очередную фреску с магически раскрывающимся сюжетом. Принц уже не надеялся увидеть что-то захватывающее: длинный ряд предшествующих росписей не вызывал в нём того трепетного благоговения, которое подарила история самой первой плиты памяти.

Однако, вглядевшись в этот фрагмент летописи своего отечества, юноша оживился.

Из простых линий и фигур, постепенно наливающихся золотым сиянием, вырисовывалась сцена доблестной битвы. На ней супрэмы единым строем отражали натиск людских полчищ. Хотя в преданиях эта война воспевалась как триумф империи и гимн храбрости ветеранов, мастер запечатлел именно тот критический момент, когда люди — эти низкорослые отродья планеты — числом одолевали благородных великанов и были близки к тому, чтобы обратить их в бегство.

Посреди древних воителей выделялся один супрэм, застывший в моменте ментального призыва. Контуры его безмолвного возгласа, изображённые широкими дугами, казалось, достигали небес. И именно оттуда, с самого края фрески, на помощь предгорцам уже спешили летучие создания замысловатых и грациозных форм.

Принц прекрасно знал, что это за существа и какое событие иллюстрирует роспись. Но, питая особый интерес к искусству войны, он захотел вновь пережить те великие мгновения. Подойдя вплотную, он коснулся ладонью холодной стены.

Духовный взор, ставший уже привычным проводником, погрузил наследника в видение. Сперва в бескрайнюю белизну подсознания ворвались резкие вспышки огня. Затем проступили силуэты и донеслись приглушённые звуки. Наконец марево рассеялось, и Принц оказался посреди широкого поля, где кипела ожесточённая схватка между людьми и его предками.

Бой выглядел на удивление примитивно. Оружие обеих сторон казалось грубым, лишенным изящества технологий будущего. Здесь в полной мере были задействованы все атрибуты средневековой войны: катапульты и требушеты осыпали супрэмов градом булыжников, а те отвечали ударами кованых клинков. В ход шли арбалеты, алебарды, топоры и тяжелые молоты — всё, что могло рубить, сечь, крушить и пронзать.

Тем не менее битва у подножия горы была заведомо неравной. Люди, экипированные намного лучше, набросились на беспечных любителей гармонии и связи с природой. В те времена предки супрэмов почти не развивали боевых искусств и не изобретали сложных средств защиты, полагаясь лишь на врожденную силу.

Принц знал: эта война была развязана из жажды наживы. Человечество давно соблазнял край, не тронутый промышленной добычей. Редкое сочетание плодородных земель и богатых недр, манящих блеском руд в расщелинах пещер, само просилось в руки алчных хозяев мира.

Брызги крови, лязг стали и скрежет зубов — такова была подлинная песня сечи. И здесь, в видении прошлого, она звучала во всей своей безобразной славе, перекликаясь со стонами раненых и предсмертными хрипами гибнущих.

Каждый участник того древнего сражения уже давно пребывал в мире усопших. Но если людям свойственно забывать своё прошлое, то супрэмы, способные делиться наглядными воспоминаниями через ментальную связь, хранили эту боль веками. До недавнего времени у них никогда не возникало желания развязывать новую войну — тем более между собой.

Осознавая этот горький факт, Принц с печалью и тоской погрузился в созерцание битвы.

Бой не был красивым. В этой хаотичной схватке никто не выделялся мастерством — каждый сражался так, словно защищал лишь самого себя. Вероятно, в те времена супрэмы ещё попросту не умели воевать. Именно поэтому предки юноши, вдвое превосходившие врагов ростом и, казалось бы, способные сокрушить их одной лишь силой, медленно отступали, неся чудовищные потери.

Тем не менее наследник знал, что древнее сражение вошло в легенды вовсе не благодаря доблести воинов. Он терпеливо выжидал момента кульминации.

Спустя время стало очевидно: поле битвы остаётся за людьми. Последние полки великанов теснила несметная орда. И если бы не случилось того, что ныне считается не только национальным, но и духовным достоянием Предгорья, судьба края Надгорной Звезды сложилась бы иначе.

Среди выживших оставался лишь один воин, чей разум был озарён особым просвещением. Нет, он не был сильнее или храбрее прочих, но именно ему было суждено стать спасителем своего народа.

Принц долго пытался высмотреть его в толпе и заметил лишь сейчас, когда боец оказался в первых рядах. С растрёпанными волосами, в изорванной одежде, обагрённой человеческой кровью, он выглядел измотанным, но не сломленным. Его глаза горели решимостью умереть, но не отступить, а пальцы до белизны сжимали клинок и топор.

Вот он — славнейший из праотцов единственной династии владык, ещё не воспетый менестрелями, ещё простой и обычный воин, один из тысяч. Будущий наивеличайший Король Принефет I.

На мгновение Принцу захотелось, чтобы прадед вскинул руку, издал громовой клич и заставил собратьев воспрянуть духом, чтобы в порыве священной ярости они сокрушили людские полчища.

Но вместо этого тяжёлый валун, выпущенный далёкой человеческой катапультой, с глухим ударом раздробил тело сородича, стоявшего плечом к плечу с будущим королём. Пронзив плоть несчастного насквозь, снаряд по инерции сбил с ног и самого Принефета. Удар, который должен был стать смертельным, смягчило тело павшего товарища. Будущий монарх уцелел, но рухнул наземь, заваленный трупами друзей.

Лишь теперь он позволил себе оглядеться. Картина была удручающей: каждую секунду поле брани пополнялось телами его братьев, а люди всё напирали, торжествуя близившуюся победу. Слёзы навернулись на глаза поверженного воина. Сквозь щетину бороды сверкнули крепко стиснутые в гримасе ярости клыкоподобные зубы.

Продолжая искать глазами хоть какую-то надежду, Принефет вдруг поймал отблеск света — сияние Надгорной Звезды. Обычно тёплое и ярко-белое, сейчас оно показалось ему пронзительно-синим и холодным, словно сама Прародительница скорбела, видя гибель своих благословенных чад.

Именно этот миг — предел всеобщего отчаяния, отразившийся в сердце каждого супрэма, — стал поворотным для всего сражения. Словно ужаленный, Принефет не просто вскочил — он взмыл ввысь, стремясь стать как можно ближе к небесам. Сжав в микроскопическую точку все остатки жизненных сил, он заставил эту точку взорваться, огласив Предгорье истовым, нечеловеческим криком о помощи.

Ментальный возглас оказался столь могучим, что обрёл видимую форму: золотая сфера хонка вспыхнула в воздухе и, стремительно расширяясь, пронеслась по округе, сотрясая само мироздание. Этот зов на мгновение остановил кровопролитие: в сердцах супрэмов затеплилась надежда, а в душах людей поселились первые сомнения в успехе их чёрного дела.

Но уже секунду спустя бой возобновился с новой силой. Захватчики давили, защитники гибли. И всё же нечто немыслимое придало предгорцам решимости. Они перестали отступать, вцепившись в последние позиции вопреки всякой логике. Словно они не просто ждали поддержки, а уже получили её и теперь в священной ярости разили врага своей крепкой сталью.

А тем временем подкрепление было уже в пути. Прежде супрэмы жили в добром соседстве с фауной своих земель. Животные никогда не прислуживали чадам Звезды, ибо были им братьями по происхождению — равными, а не низшими. Но в тот день всё изменилось. Возглас Принефета стал первым камнем в основании того величия Предгорья, которое оно сохраняло до последней поры.

Сперва всё казалось прежним: густые леса, склоны холмов и бескрайнее небо, подпираемое исполинской горой. Но вскоре сквозь лязг битвы стали прорываться странные звуки, похожие то ли на вой диких зверей, то ли на гул сотен боевых труб.

Воины обеих сторон всё чаще оглядывались на гору. Некоторым казалось, что древняя твердыня вот-вот пробудится и просто раздавит шайку мелких вредителей у своего подножия. Однако гора стояла незыблемо. Вместо неё на защиту своей колыбели по зову супрэма явились самые могучие хищники Предгорья.

Это были одновременно прекрасные и пугающие существа, наделённые не только исполинскими размерами, но и магическими свойствами. Среди людей эту разношёрстную стаю позже назовут «Облачной Армией», но супрэмы знали породу каждого зверя, вступившего в бой.

Сначала над горизонтом показалась непонятная масса летучих созданий, вьющихся и парящих — где кучно, где поодиночке. Было видно, как они взмывают в небо из разных уголков земли, устремляясь к полю решающей битвы.

Первыми на помощь пришли самые юркие и быстрые. Они напоминали драконов из древних легенд, но были куда грациознее и благороднее сказочных ящеров. Шестикрылые и шестилапые, эти гиганты с широкими пастями и мощными хвостами врезались в армию людей, мгновенно смешивая их ряды.

Не трудно догадаться, что эти существа, прозванные супрэмами Василисками, в будущем станут прообразом для роботизированных драконов. В тот же час живые звери безошибочно определили главную угрозу и принялись крушить катапульты. Люди, объятые первобытным ужасом, не знали, как бороться с ними. Копья ломались о чешую василисков, а стрелы и вовсе отскакивали от шкуры, падая обратно в грязь. Солдаты предпочитали бросать оружие и бежать, лишь бы не встретиться взглядом с этими тварями.

Вторыми на подмогу явились грозные Медузы. Эти неспешные, почти величавые создания с куполообразными телами и бесконечными гибкими щупальцами нависли над вражескими полчищами. Их живые путы оплетали людей десятками; захватчики в отчаянии пытались рубить лианы клинками, но тщетно: чем яростнее было сопротивление, тем крепче сжимались смертоносные тиски, выжимая жизнь из своих жертв.

Наконец само солнце скрылось за телами величайших созданий Надгорной Звезды — небесных Китов. Эти чешуйчатые исполины с широкими плавниками и мощной костяной бронёй на головах, напоминающей массивный рогатый шлем, пикировали к самой поверхности. Они врезались в почву, вскапывая её своими клыками-бивнями, словно гигантскими плугами, и размётывали людские отряды в пыль. Другие и вовсе обрушивались на врага всей своей массой, заживо погребая беспомощных захватчиков под гнётом колоссальных туш.

В том сражении приняли участие десятки других видов — и летучих, и наземных. Каких только диковинных существ ни увидели люди в тот роковой день! Но всех зверей Предгорья объединяла одна общая черта: ослепительно-белый окрас шкур или оперения с золотистыми искрами, мерцающими на хохолках и складках кожи.

Столь резкая и сокрушительная перемена в расстановке сил заставила остатки людской армии в панике бежать. Так, в крови и чудесах, была выиграна битва за независимость Предгорья. На многие столетия алчные отродья планеты были вынуждены оставить свои притязания на волшебный край, лишившись почти всех боеспособных ресурсов.

С пламенеющей в сердце гордостью Принц наблюдал из своего призрачного далека за ликующими супрэмами. Он видел, как воины окружают Принефета, вознося ему хвалу за спасение. Тот же скромно разводил руками, указывая на зверей и, казалось, убеждал сородичей: истинной благодарности заслуживает сама природа, а не он один.

С этой секунды видение начало меркнуть. Яркие краски поблекли, превращая величественный мираж в зыбкую белую дымку. Вскоре наследник окончательно вышел из транса, возвращаясь из необъятного мира героических иллюзий в узкий, холодный и бесконечно тёмный подземный коридор.

Глава 2.8 Тепло

Стоило только очнуться, как пронзительная боль во всём теле заставила Виджина пожалеть о возвращении в сознание. Руки, ноги, грудь, лицо — всё было опалено недавним взрывом. Одежда, изрядно повреждённая пламенем, сохранилась лишь в виде обгоревших лоскутов, едва прикрывавших тело. Сейчас юноша напоминал себе того самого супрэма, который посмертно одолжил ему свой боевой жезл.

— Кстати! — археолог резко приподнялся и огляделся. — А где офицерский хлыст?

Всюду виднелся лишь песок. Вокруг сублима образовался небольшой кратер, словно здесь рухнул метеорит. Это вовсе не удивило Виджина: упасть с такой высоты и не зарыться с головой в жёлтую пыль — вот что было бы по-настоящему странным.

Кряхтя и стискивая зубы от боли в медленно заживающих ранах, Виджин заставил себя подняться. Если не считать бесформенных остатков накидки на шее, он остался лишь в нижнем лёгком одеянии, похожем на тонкую сорочку. Она тоже была в плачевном состоянии, но всё же сохранилась лучше остального.

Направившись к ближайшему гребню, искатель мудрости неспешно выкарабкался из своей воронки и обнаружил, что находится внутри ещё более масштабного углубления. Это был второй кратер, на сей раз остекленевший от жара, ударившего в песок, когда в его недра искрящейся кометой вонзилась благодать Надгорной Звезды.

С удивлением рассматривая причудливые стеклянные узоры, застывшие под порывами ночной бури, Виджин наконец заметил чернеющий неподалёку бугорок.

Добравшись до цели, археолог осмотрел два обугленных тела, и на его лице отразилось невероятное облегчение. Но вдруг нечто странное заставило его вскрикнуть. Закрыв лицо руками, сублим рухнул на колени. Сквозь пальцы стали просачиваться сияющие золотом слёзы, капая на сорочку.

Всхлипы сменялись дрожью. Искатель пытался сдержать плач, но чувства вновь и вновь брали верх над разумом. Он наклонялся всё ниже, пока не коснулся лбом песка.

Перед ним лежало новорождённое чадо света, его новый сиблинг, подтянувший колени к груди, словно младенец в утробе. А рядом, обнимая тельце чуть меньше своего, лежал Вициан. По стечению обстоятельств он лишился не только одежд, но и волос — лишь обгоревший клочок на затылке свидетельствовал о том, что борец оказался в самом эпицентре столкновения кометы с землёй.

Виджин помнил: когда он коснулся спутника в небе, тот казался мёртвым после удара железного монстра. Но то, что сейчас проходец обнимал спасённое дитя, доказывало обратное.

Некоторое время все трое неподвижно лежали на песке, пока всхлипы археолога не разбудили малыша.

Тот, впрочем, был «малышом» лишь номинально: ростом он почти не уступал соплеменникам. Но, миновав стадию младенчества, новорождённый всё же не был равен старшим — его юность была очевидна. Лишь спустя годы ему предстояло набраться опыта, чтобы достичь общего со всеми сиблингами уровня развития.

Когда мальчик открыл глаза и зашевелился, проснулся и Вициан. Он устало поднял веки, взглянул на подопечного и ласково произнёс:

— Ну здравствуй, проказник. Добро пожаловать в этот мир.

Эти спокойные слова заставили Виджина мгновенно прийти в себя. Вскинув голову, он с изумлением посмотрел на очнувшихся. Один взирал на него задумчиво-изучающим взглядом, другой — чарующе-одобрительным. Эта смесь эмоций вызвала на лице Виджина улыбку. Когда глаза всех троих заблестели от наворачивающихся слёз, он бросился обнимать своих сиблингов, ничуть не смущаясь их наготы.

Те тоже плакали и смеялись, сами не понимая отчего, но ментально каждый из них ощущал великое счастье и искреннюю радость. Лаская и обнимая друг друга, они испытывали небывалый душевный подъём. Всё минувшее и грядущее казалось теперь мелочным и незначительным в сравнении с теми чувствами, что переполняли их в этот миг, — ведь ещё никогда Виджину и Вициану не приходилось балансировать на столь тонкой грани между бытием и забвением. Новорождённый же просто впитывал состояние сородичей, проживая его вместе с ними.

Наконец, когда первый порыв нежности утих и друзья просто остались сидеть на песке, прижимаясь друг к другу, малыш, оказавшийся между искателем и борцом, произнёс своё первое слово:

— Тепло...

Это воодушевило старших. Они многозначительно переглянулись, собираясь расспросить кроху, но в этот миг их глаз достигло сияние восставшего Солнца. Светило уже давно выглянуло из-за горизонта, но лишь теперь его лучи дотянулись до края воронки, в которой укрылись странники.

Едва первые блики благословенного света коснулись новорождённого, тот оживился. Поднявшись на ноги, он протянул руки навстречу лучам и повторил громче:

— Тепло!

Эта сцена так умилила ребят, что они тоже встали, положили руки на плечи малышу и замерли, наслаждаясь рассветом.

Под солнечными лучами обрывки накидки Виджина начали восстанавливаться. Ткань медленно удлинялась, словно прямо из воздуха сплетались новые волокна волшебной материи, возвращая изувеченному одеянию прежний вид. Сорочка также обновилась, а скрывавшиеся под ней короткие шорты быстро достигли привычной длины.

Вициан наблюдал за этим процессом краем глаза, с трудом подавляя в себе горечь и досаду. Его не смущала собственная нагота — как существа бесполые, ни он, ни новорождённый не ведали стыда. Однако юноше было невыносимо жаль своих белых риз, с которыми он прошёл путь длиною в века и которые, несмотря на все испытания стихий, покинули его при первой же встрече с настоящим огнём.

Пытаясь успокоиться, борец аккуратно коснулся волос, быстро отрастающих под лучами света, привычным жестом придавая им форму.

Видя это и слыша тяжёлый вздох товарища, Виджин сразу понял, какие думы терзают его друга. Не колеблясь ни секунды, он снял с себя восстановившуюся накидку и набросил её на плечи Вициана. Тот вскинул голову, пытаясь изобразить удивление, но археолог слишком хорошо знал своего друга и прочёл в его глазах глубокую признательность.

Затем пустынножитель снял и сорочку, в которую облачил новорождённого. Малыш так обрадовался одежде, что принялся бегать вокруг старших, восторженно выкрикивая:

— Тепло! Тепло!

— А сам остался в одних шортах, — шутливо заметил белоризец, плотнее укутываясь в алую накидку.

— Зато каждому досталось по вещи, — непринуждённо пожал плечами археолог.

Ещё некоторое время сублимы в молчаливом умилении наблюдали за новым сиблингом, но вскоре решили продолжить путь к Реирарии.

Выкарабкавшись из кратера, они огляделись. Позади в небо вонзались шпили ветхой цитадели, а впереди уже угадывались очертания того самого города, к которому Виджин и Вициан держали путь от самого Вече. По расчётам археолога, в неспешном темпе они должны были достичь лагеря к вечеру. Однако их юный спутник с таким живым интересом отвлекался на каждый отзвук древней цивилизации, что вскоре белоризец со смехом признал: им и двух дней не хватит, чтобы добраться до ворот.

И действительно, на пути странников попадалось так много останков доисторических сооружений, что попытка осмотреть каждое означала бы навсегда заплутать в лабиринте опустевших улиц.

Рассыпавшаяся плитка широких площадей, покосившиеся кирпичи пригородных особняков, решётчатые затворы окон с угловатыми узорами, напоминающими звёзды... Полуразрушенные колонны, витиеватые парадные лестницы и террасы, ковровые орнаменты, выложенные прямо на дорогах, — всё это было выдержано в мягких, нежно-красных тонах, гармонировавших с древними росписями. Это была живая культура исчезнувшего поколения. Вступая в её пределы, дети света чувствовали, что возвращаются в родную стихию, в зону национального наследия, завещанного им предками.

То и дело малыш взбирался на очередной выступ, чтобы всё изучить. Стоило ему завидеть вдали нечто любопытное, как он пускался навстречу неизведанному, пока внимание не захватывало что-то иное. Однако дитя оказалось смышлёным: духовно ощущая направление своих поводырей, он сам выбирал тропы, так или иначе ведущие к Реирарии.

В какой-то момент, когда юный сиблинг взобрался на полуразрушенный балкон, нависающий над улицей, он вдруг разглядел в отдалении нечто особенное. Издав радостный вскрик, он исчез в переплёте пустых оконных проёмов.

Виджин и Вициан насторожились.

— Эй, малыш, что случилось? Ты где? — начали звать они.

Дитя не откликалось. Лишь мелькнув в проломе стен, их подопечный промчался мимо, шурша ногами по песку. Указывая друг другу направление, друзья побежали следом.

Немного попетляв между искривлёнными фасадами зданий, странники выбрались на широкую площадь, окружённую массивными арками. Каждая из них, словно врата в иной мир, манила своей монументальностью, но все они были наглухо закрыты высокими решётками.

Посреди площади возвышалось сооружение, напоминающее пересохший фонтан. Рядом с ним они и нашли новорождённого. На этот раз внимание мальчишки привлёк не архитектурный изыск, а нечто гораздо более редкое. Когда Виджин увидел находку, он округлил глаза, словно впервые стал свидетелем невозможного.

— Нераскрывшееся Семя Света? Здесь? — изумлённо прошептал он.

— Такое случается в городах, — констатировал Вициан. — Если Семя не соприкасается с песком и лишается контакта с живой почвой, оно не может обратиться в чадо. А здесь кругом лишь мёртвый камень.

— Да знаю я эти правила! — возмутился археолог. — Мне непонятно другое: почему его до сих пор никто не собрал? Как здесь, вблизи одного из самых больших лагерей, не нашлось никого, кто подобрал бы эту энергию?

— Ну, — протянул белоризец, — наш малыш родился не так уж и далеко отсюда. Быть может, эти частицы летели вместе, но в пути их дороги разошлись. Такое случается. Одно семя достигло нас раньше, другое упало здесь. Я уверен, всё именно так и было. Жаль, конечно, если у крохи мог быть близнец, но согласись: как здорово видеть, что именно он сейчас воспримет свет, сопровождавший его с самого момента зарождения.

Виджин ничего не ответил на эти догадки. Он был полностью сосредоточен на том, чтобы запечатлеть в памяти этот трогательный миг. Новорождённый приблизился к искрящемуся сгустку света, который парил в нескольких сантиметрах над землёй, медленно вращаясь вокруг своей оси. Вещество частицы казалось бесформенным, однако именно вращение придавало ей удивительную, почти неестественную угловатую форму, напоминающую объёмный древний иероглиф.

Дитя протянуло руку к сиянию, и в тот самый миг, когда пальцы коснулись родственной благодати, свет пробудился. Он окутал мальчика, приподнял его в воздух, заключая в сияющий кокон. В это мгновение малыш сам превратился в пульсирующую звёздочку. Сперва он сжался, прижав к телу руки и ноги, а затем резко расправил их — этот жест сопровождался настоящим салютом из брызг благодатного света, который рассыпался искрами и мгновенно растаял в воздухе.

Всё происходящее в эту минуту называлось Первым Преображением, или Обрядом Имени. Виджин и Вициан были глубоко взволнованы тем, что стали свидетелями столь скорого свершения таинства.

Дело в том, что момент обретения нераскрывшегося Семени Света — который у иных сиблингов случался лишь спустя годы — знаменовал полное вхождение в мир сородичей. В этот миг дитя света получало имя, подсказанное внутренним голосом, обретало первое облачение и практически полностью овладевало языком своего племени. До преображения новорождённые оставались косноязычными и беспомощными, но теперь перед ними открывались все пути. Вместе с тем, с завершением обряда, поводырь считался свободным от обязательств попечительства.

Когда священный ритуал окончился, на камни древней площадки твёрдо опустились уже не босые ступни, а обутые ноги. Взору путеводителей предстал молодой соплеменник, полностью облачённый в алые одежды с золотыми галунами. Он смотрел на них уже не открытыми смеющимися глазами, а золотистыми точками прорезей в чёрной маске, скрывавшей его лицо.

Первые секунды новорождённый стоял неподвижно, словно не зная, как поступить, но старшие товарищи сами подошли к нему. Виджин подобрал с земли свою сорочку и надел её (теперь, когда у дитя было своё облачение, он мог вернуть себе одежду). Вициан же чуть склонился, чтобы его взгляд оказался на одном уровне с глазами младшего. Он осторожно снял маску с его лица и, улыбаясь, почти шёпотом спросил:

— Как твоё имя, сиблинг?

— Келлин... — неуверенно и скромно ответило дитя.

Услышав это, Вициан тихонько рассмеялся и, зажмурившись, крепко обнял подопечного. Через мгновение к ним присоединился и Виджин.

— Мы рады, что ты теперь с нами, Келлин, — произнёс он.

Больше не задерживаясь, странники проследовали к одной из арок, где путь им преградил таинственный постамент. По обе стороны от него было достаточно места, чтобы пройти мимо, но старшие единогласно решили: новорождённый должен испытать свою духовную силу.

— Иди поближе, не бойся, — подбадривал малыша Вициан, приглашая его к изваянию.

Келлин сделал несколько несмелых шагов. Перед ним высился памятник — монументальное воплощение образа супрэма, какие обычно встречались лишь на плоских фресках. Здесь же символ предков предстал в объёме. Видеть этот абстрактный символизм воплощённым в камне было непривычно — казалось, подобное нехарактерно для самой культуры создателей. Но такова была воля ушедших, и детям света оставалось лишь принять эту особенность как часть великого наследия.

— Опустись перед памятником и сосредоточься, — наставлял Виджин. — Попробуй сконцентрироваться на своём желании.

— А что должно произойти? — членораздельно поинтересовался малыш, послушно преклоняя колени перед белой статуей.

— Чудо, — шутливо отозвался Виджин. — Ты ощутишь связь с теми, кто возвёл всё, что нас окружает.

Больше Келлин не задавал вопросов. Он вернул маску на лицо, закрыл глаза и опустил ладони на колени. Он ещё не до конца понимал, что значит «сосредоточиться», но врождённое чутьё помогло ему погрузиться в себя. В тот чистый, пока ещё пустой мир, которому лишь предстояло наполниться красками и впечатлениями.

Вскоре дитя вошло в состояние транса — полузабытьё, где стёрлась грань между видением и явью. Братья по-прежнему стояли рядом, но теперь новорождённый видел их иначе. Виджин, которого он знал лишь в сорочке, предстал в величественном красном плаще с капюшоном. Вициан же, носивший ныне простую накидку, в этом видении облачился в сияющие белые ризы, богато украшенные позолотой. Лица обоих были скрыты масками, но Келлин безошибочно узнал их.

Спустя мгновение юный сублим разглядел подле них множество иных сиблингов — таких же сородичей. Каждый был облачён в одежды алого или, реже, белого цвета, различавшиеся лишь густотой узоров. Все они смотрели на него сквозь прорези масок, и Келлин чувствовал исходящую от них любовь — такую глубокую, словно он был знаком с ними вечность и давно заслужил их признание.

— Как вас много! — с восторгом прошептал дитя, но в ту же секунду понял, что это ещё не всё.

Позади сиблингов возникли высокие, величественные силуэты. О них он пока почти ничего не знал, но уже понимал: это супрэмы. Их было неисчислимое множество. Они обступили Келлина вторым кольцом, взирая на него с мудрым и добрым снисхождением.

Вслед за этим из туманного марева проступил величественный силуэт уже знакомой Горы. Увидев её, малыш преисполнился благоговения — и супрэмы, и сиблинги расступились перед ним, освобождая пространство между небесным чадом и колыбелью обоих поколений.

Внезапно вершина вспыхнула, знаменуя пробуждение легендарной Надгорной Звезды. В этот миг Келлину почудилось, будто навстречу ему из ослепительного сияния потянулись две нежные, материнские руки, призывая его в свои объятия. В мыслях пронеслось лишь одно слово: «Мама!». Но стоило ему сорваться с места, чтобы коснуться вожделенного света, как видение растворилось. Он обнаружил себя стоящим перед безмолвной белой статуей.

К нему тут же поспешили обеспокоенные спутники. Наклоняясь к его лицу, они принялись наперебой спрашивать:

— Что случилось? Что ты видел, Келлин?

Юноша не отвечал. Медленным, торжественным движением он снял с лица маску, открывая товарищам свою улыбку и сияющие дорожки слёз.

— Тепло, — только и прошептал он. — Я видел Тепло.

Глава 1.9 Переполох во дворце

— Крейдо, мы должны отыскать наследника! — тараторил старый сановник, усаживаясь в кресло и возбуждённо размахивая руками. — К шмерку эти обзоры столицы, она и так обречена! Переключи все экраны на внутренние пределы дворца!

— Слушаюсь, господин, — смиренно ответил паж.

Мановением руки он перевёл изображения: на смену уличным пожарищам пришёл каменный полумрак дворцовых недр. Залы, палаты, коридоры, гостиные и приёмные покои — всё, что попадало в объективы охранных систем, теперь отражалось на синих экранах. Шернсон впился в изображения пристальным взглядом, пытаясь нащупать среди теней хоть что-то, намекающее на присутствие Принца.

Там и тут по залам бесцельно сновали взволнованные супрэмы в шитых золотом кафтанах. Трусливые рыцари и титулованные вельможи, фрейлины, советники, книжники и законники всех степеней — элитарная бюрократия Предгорья укрылась в стенах подгорной крепости, наивно полагая, что здесь им не придётся иметь дело с повстанцами.

Но нигде не было видно того единственного юноши, чьего появления так ждал господин Шернсон. Последний живой наследник благодати Надгорной Звезды — даже если он был лишь косвенным членом правящей династии, его жизнь определяла будущее всего народа. Никто не мог вообразить, что случится с великой империей, если этот последний сосуд падет жертвой заговора. Что станет с гигантской страной, если безмерной силе Благословения будет не в кого вселиться? Это была бы катастрофа непоправимого масштаба.

Терзаемый этими мыслями, старый вельможа всё более утверждался в мнении: Принца следует беречь как зеницу ока. По крайней мере до тех пор, пока тот не явит миру собственного преемника.

— Ни в одной из общественно доступных зон Принца нет, — прервал раздумья старика Крейдо. — Судя по спокойствию придворных, его там не видели.

— Да, — прохрипел тот недовольно. — И в каком-то смысле это... хорошо. Даже во дворце полно сторонников мятежа. Если наследник окажется у них — всё пропало. Самые надёжные стены обратятся в ничто, стоит нам потерять юного господина.

На секунду задумавшись, вельможа продолжил:

— Пантеон Ракакхала. Принц проник во дворец через самый отдалённый из западных подступов. Возможно, он ещё даже не добрался до основных помещений. Крейдо, ты должен отправиться туда.

— Ч-что? — опешил паж. — Я? В противоположный конец замка?

— Ну не я же, умник! — вспылил старик. — Слушай внимательно: отправляйся на девятый уровень, это прямо над нами. Ты знаешь, как пройти к центральному залу, оттуда — по прямой до упора. Свернёшь налево, к торжественному арсеналу — тому, где хранятся знамена для почётного караула. Оттуда попадёшь в Аллею Памятных Событий. Иди до конца, отопри запечатанные двери — те, что я обычно запрещаю трогать. За ними — Площадь Сплетения. Там увидишь анфиладу арок, ведущих в разные части города. Из одной из них и должен выйти Принц. Найдёшь его и приведёшь сюда. Если заупрямится, скажи, что его ждут дедушка и дядя Шернсон. Мы с ним как-то раз виделись, он должен меня помнить... наверное. Ну, чего стоишь, как вкопанный? Понял задачу?

— П-полагаю, что так.

— Вперёд, оболтус! Да поживее, каждая минута на счету.

В следующее мгновение Крейдо и след простыл. А сановник остался сидеть в кресле, ворча под нос и пристально всматриваясь в мерцающие экраны.

______________________________________________________________________________________________________

Крейдо никогда не хватало решимости в одиночку гулять по пустому дворцу. Гигантские своды, несмотря на великолепное освещение и роскошную обстановку, пугали его. Всякий раз он опасался, что кто-нибудь из высокопоставленных господ остановит его и начнёт расспрашивать, по какому праву он здесь находится.

Разумеется, затейливое шитьё на его накидке и покровительство самого Шернсона были надёжной защитой, но паж всё равно опасался гнева патрона. Крейдо боялся: вдруг кто-нибудь из дворян донесёт старику, что его подопечный бесцельно слоняется по переходам вместо выполнения поручений? Тогда беды не миновать.

Впрочем, сегодня повод для долгого пути через весь замок был более чем веским. Обстановка во дворце накалилась до предела, и вельможам, охваченным паникой, едва ли было дело до одинокого юноши, спешащего по подвалам. Времени на неспешные прогулки не оставалось. Приказ сановника был чёток: не терять ни секунды. Это придало Крейдо несвойственной ему решимости — он чувствовал, что сегодня вправе проигнорировать даже окрик стражи, если те вздумают его задержать.

Все эти обстоятельства — и страх перед патроном, и предвкушение чего-то важного — заставляли сердце пажа сжиматься от волнения. Едва закрыв за собой массивные двери покоев сановника, паж помчался к лестнице, проигнорировав лифт. Перепрыгивая через ступени, он с лёгкостью преодолел широкую спираль и в следующий миг уже несся по прямой к Центральному залу.

Он пролетел вдоль колоннады, ведущей к парадным дверям Торжественной палаты — места, куда обычно допускали лишь офицеров высших рангов. Тут Крейдо замер на площадке перед золотыми вратами: они почему-то были распахнуты настежь. Он уже собирался повернуть налево, к Арсеналу, как вдруг до его слуха донеслись странные звуки — не то топот стада слонов, не то гул гигантского пчелиного роя.

Притормозив у последней арки, юноша замер. Внезапно из бокового прохода впереди выскочил взволнованный супрэм и на полной скорости бросился в сторону Арсеналов. По накидке и знакомому лицу — капюшон и маска были сорваны — Крейдо узнал своего товарища.

— Ренри! — замахал он рукой. — Это ты там так топаешь? А я уже испугался, думал — повстанцы... Ты куда?

Ренри, не замедляясь, мельком глянул на него, отвернулся, но тут же снова вскинул взгляд и истошно завопил:

— Не стой, Крейдо! Беги! Беги-и-и!

С этим криком Ренри скрылся в глубине коридора. Крейдо, которому нужно было в ту же сторону, сперва сделал несколько неуверенных шагов вперёд, но стремительно нарастающий шум заставил его притормозить. Застыв посреди широкой площадки в замешательстве, он наконец увидел источник звука — и только тогда понял, о чём предупреждал его товарищ.

Когда из прохода на простор этажа вывалилась свора разъярённых железных крабов, тут же начавших расползаться во всех направлениях, паж резко развернулся. Он надеялся достичь лестницы и затеряться там, но из зеркального прохода навстречу ему уже выкатилась такая же стальная волна.

Осознавая, что дела плохи, несчастный попытался укрыть в Центральном зале, где, как он успел заметить, пряталось множество его соплеменников. Но преследователи оказались быстрее.

Едва Крейдо вбежал в покои, как со спины его настигло стальное жало. Оно прошило тело паренька насквозь. Под истошные крики фрейлин механизм резким рывком вырвал из груди пажа его золотистый камень сердца.

Та же участь в считанные мгновения постигла и всех остальных, кто искал спасения в этих стенах...

______________________________________________________________________________________________________

Ренри уже не выбирал путь. Он просто боролся за жизнь всеми доступными способами. До сих пор ему, на удивление, везло: то подворачивался узкий лаз, то крутой поворот с десятком развилок, то массивные врата, которые можно было затворить на бегу. Всё это помогало выигрывать драгоценные секунды и увеличивать разрыв между ним и преследователями.

Особенно тяжело стальным чурбанам давались лестницы. Ступени были врагами неуклюжих машин, и паж активно пользовался этим, карабкаясь всё выше и выше, пока наконец не вырвался на общедоступные этажи дворца.

Разумеется, Ренри не собирался спасать себя ценой чужих жизней. Увидев на пути Крейдо, он умышленно свернул в противоположную сторону, даже не подозревая, чем обернётся эта встреча. Юноша не видел, как безжалостные твари растерзали его товарища в неистовой погоне, но ментально он ощутил предсмертный крик души бедного Крейдо. Этот ледяной всплеск чужой агонии был столь силён, что Ренри едва не оставил попытки спастись.

Едва тяжёлое эхо коснулось его сознания, паренёк оступился и рухнул на пол. Из разбитого носа сквозь прорези маски на одежду хлынула кровь. Дыхание превратилось в надсадный хрип, и лишь супрэмовское сердце — то, за чем так охотились роботы, — продолжало безумно биться в груди.

Паж не собирался подниматься. Он лишь перевернулся на спину, готовясь встретить смерть лицом к лицу. Но не успели крабы приблизиться, как между ними и добычей вырос супрэм в доспехах почётного караула — вероятно, один из смотрителей Торжественного арсенала.

Размахивая боевым хлыстом, воин рявкнул:

— А ну-ка встать, салага! Здесь не место для мертвых придворных. К выходу, живо!

Внезапно вставший на пути офицер ничуть не смутил машины. Им было всё равно, кто перед ними: их вела лишь жажда вырвать из горячей плоти сияющий камень жизни. Однако офицер не собирался уступать. В широком коридоре было достаточно места для маневра, и он тут же пустил в ход своё грозное оружие.

Видя доблесть спасителя, Ренри понял: он обязан подняться. Этот воин не стал бы рисковать собой, если бы ему некого было защищать.

Через мгновение паренёк уже был в конце галереи, у запечатанных врат. Прильнув к ним ладонями, он сосредоточил все духовные силы на активации замка. В голове всплыло воспоминание о том, как всего один робот в лаборатории расправился со всей стражей. В ушах звенело от напряжения; Ренри не разбирал, что гремит за спиной: топот наступающих машин или лязг разлетающихся обломков железа.

Медленно оборачиваясь, он готовился увидеть худшее — растерзанное тело защитника и несущуюся на него орду. Но, к счастью, он ошибся.

Воин был жив и успешно отражал атаки, хоть и медленно отступал под натиском. Он лихо орудовал сразу двумя кнутами — так же, как за несколько часов до этого в небесах сражался сам Френерин Паркес. Офицер разил противников с той же лёгкостью, с какой нарезают подсохший хлеб.

Успех рыцаря крылся в его духовной мощи. Обычная охрана и ученые не удостаивались чести носить оружие высшего разряда, требующее полного слияния с владельцем. Именно поэтому они оказались беззащитны перед стальными верзилами. Обладатель же офицерского хлыста мог в одиночку противостоять целой армии — но таких сильных духом супрэмов в Предгорье всегда было немного.

Пока Ренри лихорадочно сопоставлял факты, огромные врата, пробуждённые его энергией, наконец заискрились белым светом — печать была снята.

Заметив это, офицер перестал тратить силы на оборону и рванулся к открывающемуся проходу. Ренри уже готов был шагнуть в сторону, пропуская спасителя, но внезапно его взгляд зацепился за плащ супрэма. Это одеяние не принадлежало ни почётному караулу, ни гвардии дворца, ни даже легионам Мирандреаса.

Осознание пришло мгновенно, и реакция была беспощадной. Паж снова воззвал к своей внутренней силе, приказывая каменным створкам сомкнуться.

— Стой, мерзкий сопляк! Стой! Я тебе жизнь спас! — донёсся из коридора яростный крик.

Разгневанный офицер замахнулся хлыстом. Он мог бы убить Ренри одним движением, но в этот миг один из крабов вцепился ему в ногу. Рыцарь оказался в ловушке: он одновременно пытался добежать до врат и отбиться от наседающих машин.

«Только бы не успел! Только бы не успел!» — молился Ренри, глядя на медленно сходящиеся плиты. Он понимал: подозрительная накидка и невероятная мощь этого вельможи в данных обстоятельствах могли означать лишь одно.

Сквозь сужающуюся щель паж видел уже не доблестного героя, а обречённого супрэма. Сбитый с ног, лишившийся оружия из-за своей поспешной попытки спастись, воин тянул руку к дверям и кричал: «Помоги!». Но Ренри не шелохнулся. Теперь он видел перед собой не спасителя, а высокочинного предателя, присягнувшего мятежникам.

Тяжёлые врата окончательно сомкнулись. Ренри тут же наложил на них ментальную печать, а по ту сторону преграды ещё долго раздавались неистовые крики боли и ужаса.

Наконец паж смог вздохнуть спокойно. Он оказался на широкой площадке, от которой во мрак уходили десятки тоннелей. Юноша начал мерить пространство шагами, судорожно соображая:

— Так, — бормотал он вслух, активно жестикулируя. — Эти двери — непростые. Они крепче любой материи, на их печать могут воздействовать только подданные дворца. Если этому господину так нужно было сюда попасть, что он даже спас меня... значит, он сам открыть их не мог. Следовательно — он не подданный. Он предатель. Этот узор на плаще... прихвостень Мениджи! Значит, они пробрались даже сюда. Но что ему здесь было нужно?

Ответ на вопрос не заставил себя ждать. И хотя в закрытые врата уже вовсю ломились стальные монстры, внимание Ренри привлекла противоположная сторона зала.

Сперва он лишь почувствовал это — ощутил кожей присутствие особенной, чистой благодати (которая интересовала кровожадных железяк за воротами куда больше, чем жизнь обычного пажа). А вскоре он увидел и её источник: из глубины центрального тоннеля навстречу ему медленно плыло умиротворяющее желтоватое свечение.

______________________________________________________________________________________________________

Трудно описать бурю чувств, охватившую господина Шернсона в тот миг, когда он воочию увидел гибель своего протеже. Лицо сановника застыло в шоке, мимика едва удерживалась от искажения, но тело предательски выдавало его истинное состояние.

Старец не мог сохранить спокойствие. Пальцы яростно впились в обивку подлокотников, он мелко, судорожно вертел головой — так ребенок отказывается от горького лекарства, которое насильно вливают ему в рот. Но глаза оставались прикованы к одной точке: синему экрану, на котором разворачивалась кровавая жатва стальных зверей.

Внезапно за дверью лязгнуло железо. Грохот вырвал сановника из оцепенения. Он резко обернулся, приподнимаясь в кресле, словно пытался разглядеть незримую угрозу за собственной спиной. Никого не увидев, но всё ещё слыша скрежет, Кобьес опустился обратно. Он не пытался бежать, не искал укрытия. Он просто закатил глаза и начал дышать глубоко, надсадно, постепенно сползая в глубину своего седалища, как в берлогу. Вид у старика был плачевный: растрёпанные волосы, измятая одежда, лицо, покрытое испариной и глубокими, как шрамы, морщинами.

Тем временем шум снаружи нарастал. Казалось, по этажу рыщут уже не десятки, а сотни чурбанов, без разбора вылавливая обитателей дворца. Издалека доносились крики, плач и предсмертные стоны.

Вдруг тяжелые двери покоев вздрогнули под мощным ударом. Створки подались, и в образовавшуюся щель вглубь кабинета скользнул ядовито-зелёный огонёк взора — бездушная машина искала цель.

В этот миг вельможу словно сдавило невидимым прессом. Его тело забилось в судорогах, зрачки скрылись за веками, а из уст вырвался хриплый стон. По щекам покатились слёзы. Припадок длился не более трёх секунд, и внезапно всё прекратилось. Старик обмяк, безвольно уронив голову, будто лишился чувств.

В ту же секунду стих и всякий шум за дверями. Роботы замерли, гул механических недр захлебнулся, и зловещие глаза погасли.

Глава 2.9 Стражники врат

Реирария — один из крупнейших городов юго-восточной области Предгорья. С его площадей особенно хорошо видна величественная двуглавая вершина, манящая своей таинственной недоступностью. Её мягкое свечение не прекращается ни днём, ни ночью, так что даже небесные светила не в силах затмить это могущественное сияние.

На подступах к городу не сохранилось ни одной целой постройки, зато в самом поселении архитектура уцелела относительно неплохо, если не принимать во внимание песок, заполнивший собой почти всё пространство. Даже многочисленные археологи, веками изучавшие этот памятник древности, не смогли полностью расчистить его завалы — настолько огромен был город.

Тем не менее, благодаря высоким башням и толстым стенам, здесь сумели обосноваться дети света. В глубине Реирарии они разбили крупный и развитый лагерь, ставший домом для десятков сублимов. Здесь проходили общие собрания, торжественные встречи и проводы, зарождались обычаи и первые традиции. И хотя в масштабах города община выглядела скорее как приют скитальцев, сами жители чувствовали себя здесь в безопасности, укрытые от холодных бурь пустыни и непредсказуемости завтрашнего дня.

К полуразрушенным стенам древнего града дорога привела новых путников. Виджин и Вициан долго следовали сюда вдвоём из глубин безжизненных земель, но с недавних пор их компанию пополнил новорождённый Келлин. Оглядываясь назад, каждый мог вспомнить свою историю. Для них пройденный путь был не просто переходом из одной точки в другую, а важным отрезком жизни, оставившим след в горящих сердцах.

Войти в древнее поселение оказалось непросто. Путь преграждало русло давно пересохшей реки, некогда столь полноводной, что от стен города дорогу отделял грандиозный мост. Время и войны прошлого не пощадили его: опоры подкосились, пролёты обрушились, и лишь отдельные фрагменты всё ещё возвышались над песком в унылом одиночестве.

Когда странники приблизились к обрыву, Келлин поинтересовался:

— Нам нужно туда? Но как же нам пройти?

— Сейчас увидишь, — с загадочной улыбкой ответил Вициан. — За мной!

С этими словами юноша лихо спрыгнул с края склона, умело спланировав вниз. Впечатлённый возможностями магической накидки и загоревшийся желанием испытать собственное одеяние, Келлин запрыгал от восторга. Он взглянул на Виджина, безмолвно спрашивая разрешения. Тот одобрительно кивнул и легонько подтолкнул подопечного вперёд, зная, что тот справится.

Малыш, едва не взвизгнув от радости, подался вперёд, расправил руки и отправился в свой первый полёт. Передвижение по воздуху редко представляло трудность для небесных чад — в складках их мантий полёт был естественной стихией. Однако приземление, как и любая техническая деталь их ремесла, требовало опыта.

Когда Келлин, уже находясь над самой землёй, запаниковал, не зная, как затормозить, на выручку пришёл Вициан. Стоя прямо по курсу младшего сородича, он поймал его в воздухе и... повалился на песок вместе с ним. Падение было неуклюжим, зато мягким для новичка.

С края берега донёсся звонкий смех Виджина. Прижав руку к груди, он качал головой, словно говоря: «Видели бы вы себя со стороны!». Этот задор не обидел путников, а напротив — передался им, и вскоре все трое зашлись весёлым смехом.

— Давай к нам! — замахал другу борец. — Спускайся!

— Легко сказать, — отозвался тот. — Без накидки это не так просто, как может показаться.

Осторожно перепрыгивая с камня на камень и внимательно выбирая опору, искатель мудрости спустя некоторое время наконец оказался на дне пересохшей реки. К тому моменту новорождённый вместе с поводырём уже подошли к останкам тех самых древних чудовищ, что встретились им в сторожевой цитадели минувшей ночью.

На этот раз стальные монстры были гарантированно мертвы: от многих не осталось ни голов, ни звеньев туловища, так что опасаться здесь было нечего. Однако Келлин, до сих пор не видевший железных драконов вблизи, инстинктивно напрягся. Он не желал подходить к страшным остовам, из щелей которых неестественно торчали пучки выцветших, подозрительно похожих на его собственную накидку полотен.

Малыш попытался спрятаться за спиной старшего сиблинга, крепко зажав в кулачках край его мантии и лишь осторожно выглядывая из-за плеча.

— Тут нечего бояться, — поспешил успокоить его Вициан, разведя руками. — Это старый робот. Он давным-давно уснул и больше никогда не проснётся.

— Что такое «робот»? — с непониманием, но и не без любопытства спросил Келлин, уже почти бесстрашно выходя из своего укрытия.

— Ох, боюсь, я не смогу объяснить это в двух словах. Но ты обязательно всё узнаешь, когда мы доберёмся до лагеря.

Тут к разговору присоединился Виджин, наконец догнавший спутников:

— Чего вы застыли? Не пора ли пробудить мост? Келлин, тебе должно это понравиться.

С этими словами археолог испустил негромкий, но глубокий зов. Волна светлой энергии обозримой сферой разошлась вокруг него. Едва коснувшись старых, забитых песком и одеревенелых тканей, торчащих из обломков машин, она преобразила их. Полотна вдруг ожили, превратившись в сверкающие, нежные и шелковистые ленты.

Словно живые существа, они затрепетали и… рассыпались на множество маленьких лоскутов, точь-в-точь таких же, как верный спутник-питомец Виджина. И в тот миг, когда они радостно закружили вокруг пришельцев, археолог с острой тоской вспомнил о своей дорогой подруге — Крохе, которую он потерял, вероятно, во время роковой схватки в цитадели.

Он принялся озираться по сторонам, не решаясь поделиться тревогой, но друзья внутренне почувствовали его беспокойство. Вициан положил руку ему на плечо:

— Не волнуйся. Нам пришлось уходить слишком стремительно, она просто не поспела. Твоя Полотняшка обязательно вернётся. Она чувствует твой свет и найдёт дорогу.

Келлин не совсем понимал, о чём идёт речь, но вмешиваться не стал — он был заворожён невиданным прежде зрелищем. Пёстрые лоскуты ткани, преимущественно прямоугольной формы, парили вокруг детей света, словно крошечные птицы, приветствуя их тихим шелестом. Когда Келлин от избытка чувств издал свой первый торжествующий клич, стайка внезапно зажурчала, подобно горному ручью, и умчалась прочь по каньону в сторону моста.

Странники, разумеется, поспешили следом.

Остатки дивного архитектурного сооружения, служившего некогда переправой, пребывали в плачевном состоянии, но по-прежнему свидетельствовали о былом величии мастеров. Узорные перила, витиеватая ковка, классическое сочетание тёплых оттенков красного и жёлтого камня — всё это сохранилось вопреки векам забвения.

Полотняшки не случайно устремились к руинам. Этот мост был единственным путём, позволявшим перебраться на другую сторону реки, но пересечь его можно было лишь с помощью парящих лоскутов. Поравнявшись с первой, самой осевшей частью переправы, тканевые пташки внезапно сбились в плотный ряд, как делали это уже тысячи раз до этого. Соединившись, они образовали широкий живой ковёр — дорожку, ведущую от самой земли к краю каменных руин.

Келлин, быстро смекнув, к чему клонится дело, восторженно бросился вперёд, собираясь взбежать по ярко-красному полотну наверх, но старшие соплеменники с двух сторон перехватили его за плечи.

— Куда ты, торопыга? Не спеши, — осадил его Вициан.

— Мы ещё не закончили, — добавил Виджин. — Видишь? Остальные пролёты моста всё ещё разъединены. Нужно собрать его целиком, прежде чем подниматься.

Дитя не стало спорить — напротив, Келлин оживился ещё сильнее. Ему не терпилось повторить фокус Виджина и пробудить остальные полотна, разбросанные по дну реки. Некоторые старые механизмы с пучками тканей покоились в глубоких нишах, другие лежали на виду, но один из поверженных драконов — тот, в чьём остове дремало больше всего лоскутов — замер на гигантских валунах выше остальных.

Когда пришёл черёд пробуждать и его, Келлин понял, что на такие огромные камни ему просто так не взобраться. И снова на помощь пришли наставники.

— Твоя мантия помогает не только планировать вниз, — принялся объяснять Виджин, подходя ближе. — С её помощью можно взмывать ввысь, но это требует сноровки.

— Сосредоточься, — вторил ему Вициан, показывая движение на себе. — Расправь руки, словно крылья, и сделай резкий взмах сверху вниз.

— И чуть согни ноги в коленях перед толчком, — добавил археолог.

Совместные наставления принесли плоды. Келлин повторил движения, и с первого же взмаха его тело послушно оторвалось от земли. Однако он не знал, что делать в воздухе, и потому так же стремительно опустился обратно на песок.

— Нужно чуть податься корпусом вперёд, — уточнили старшие. — Не бойся, просто направляй себя, а мантия послушается.

Вторая попытка оказалась куда успешнее. Дитя света наконец покорил валуны и взобрался к остову железного дракона. Встав прямо на обломки, искорёженные то ли ударом, то ли взрывом, Келлин с особенным усердием издал могучий клич. Этот хонк пробудил сразу все ленты, облепившие холодный металл.

Постепенно отслаиваясь от ржавой массы и собираясь в плотную стаю, лоскуты радостно затрепетали, приветствуя новорождённого, и подхватили его в воздух. Устремившись к самым высоким пролётам моста у входа в город, они бережно перенесли сублима наверх. Прямо под ногами Келлина ткань сплелась в широкий расписной ковёр, сияющий алым шитьём и золотыми узорами.

— Ха! — восхитился Вициан. — А меня они никогда так не подхватывали!

— Он мог просто начать с них и уже давно быть в Реирарии, — с улыбкой согласился Виджин.

Не желая отставать от подопечного, старшие поспешили взобраться на мост. Когда они ступили на первый тканевый ковёр, тот принял их без видимого усилия — они просто скользнули по нему, словно по воздушной подушке, и достигли уцелевшей части сооружения. Так, отрезок за отрезком, было преодолено всё пространство до самого края моста, где путников уже ожидал их маленький друг.

Когда переправа осталась позади, друзья приблизились к городскому входу. Это была величественная арка — очередное воплощение искусства древней резьбы и кладки. Путь преграждали лишь решётчатые врата, высокие и массивные, под стать самим стенам. Открыть их можно было лишь одним способом — через ментальную встречу с духом стража.

На подступах к воротам, прямо посреди широкой дороги, располагалась небольшая, но по стилю уже знакомая путникам площадка с высокой, плоской скульптурой супрэма. Перед ней выстроились два ряда столбиков с инкрустированными светящимися камнями. Честь активировать их заветным зовом предоставили, разумеется, Келлину. После этого он приблизился к статуе и погрузился в состояние созерцания.

На этот раз видений не было. Система охраны древнего мира была направлена лишь на защиту от чужаков. Чтобы открыть любые двери, достаточно было подтвердить свою причастность к роду Надгорной Звезды — таково было доверие супрэмов друг к другу. Вот и теперь Келлину не пришлось утруждаться: древние механизмы мгновенно распознали в нём родственную энергию.

Когда старые ворота со скрипучим лязгом начали медленно расходиться, вокруг вдруг послышались радостные крики, хлопки и звонкие кличи. Это жители Реирарии приветствовали гостей. Из бойниц в стенах и окон в башнях показались любопытные головы. Прямо с арки, на крыльях своих мантий, начали спускаться сиблинги. Их оказалось так много, что даже на лицах Виджина и Вициана отразилось искреннее удивление.

Не успели они сделать и пары шагов, как оказались в окружении по меньшей мере двадцати соплеменников. Все они были очень молоды — старше Келлина, но всё же ещё не достигшие зрелости. До проходца и археолога быстро дошло: перед ними дети прошлых извержений, которые ещё не обрели самостоятельность и не нашли свои Семена Света.

Искатели мудрости и борцы с испытаниями часто оставляли подопечных в больших городах, чтобы те набирались опыта в безопасности, защищённые от ночного холода и песчаных бурь, грозящих гибелью даже опытным странникам. Со временем в этом обществе сформировался своего рода институт, чётко разделивший функции между сиблингами. Искатели собирали сведения по всей стране; борцы преодолевали стихийные преграды, пытаясь пробиться к Горе и выяснить причины появления своего народа; а обитатели лагерей брали на себя все социальные задачи и заботу о молодняке.

Конечно же, душой и главным идеологом этой системы был небезызвестный Довард — тот самый сублим, что возглавлял общину детей света в Реирарии. Тот, что добровольно взял на себя нелёгкий труд по накоплению и упорядочиванию знаний о минувшей эпохе Предгорья, бережно собирая крупицы истории, канувшей в небытие цивилизации.

Кроме многочисленности, странники обратили внимание на пёстрые и разноцветные одеяния небесных чад. Таких образов им встречать ещё не приходилось, но оригинальность нарядов тем более восхищала, что они сами по понятным причинам были почти лишены своих одежд.

— Как вас много! — наконец воскликнул Вициан, пытаясь перекричать шквал радостных кличей и поглаживая по серебристым головкам каждого сиблинга по очереди. — Разве вас отпускают так далеко от лагеря?

В толпе малышей было несколько ребят, с которыми борец когда-то давно уже встречался в этом же самом лагере. Обращаясь к нему по имени, они ответили:

— Вициан! С возвращением! Нам по всему городу гулять разрешают. Мы давно вас почувствовали и сразу пришли встречать!

— Вот оно как? — удивлённо округлил глаза Виджин. — Ну так ведите!

И детвора дружной толпой направилась ко входу в город. Величественные руины Реирарии в разгар солнечного вечера встречали своих гостей как нельзя дружелюбнее. Сразу за аркой открывалась широкая городская улица, увенчанная где-то вдалеке просторной площадью.

Но весёлой компании не нужно было туда. Почти сразу по входе они свернули влево. И тут на пути небесных чад возникла весьма протяжённая аллея — ряд колоннад, выстроенных вдоль городской стены. Она представляла собой плавный спуск, уводящий куда-то вдаль.

— Вперёд! — прокричал кто-то из чад.

И сиблинги всей гурьбой устремились вниз, скользя по густо засыпанной песком брусчатке. Из этого перемещения детвора создала своеобразное, но безопасное развлечение: наклон не слишком крутой, естественные преграды, а где-то даже трамплины из обвалившихся колонн. Спускаться было так весело, особенно наперегонки, что вся растянувшаяся процессия была окружена звоном смеха и восторженных кличей.

Виджин и Вициан, как самые умелые и взрослые из присутствующих, конечно, в два счёта могли бы обогнать остальных. Но, не желая отдаляться от друзей, они благоразумно сдерживали свой потенциал. Более того, для пущего эффекта и красочности впечатлений своего подопечного, старшие взялись за руки с Келлином и спускались вместе. Для них было само собой разумеющейся истиной, что новорождённому необходимо помочь почувствовать себя полноценным участником веселья, невзирая на его неопытность.

Спуск завершился на довольно широкой ровной площадке, так же щедро осыпанной песком. Это делало безопасным падение самых неуклюжих участников забега, возникавшее из-за столкновения с теми, кто уже достиг финиша.

Келлин, которому минувшая поездка доставила особенное удовольствие, так громко и восторженно издавал кличи, что даже немного подлетал в воздух, продолжая держаться за руки со старшими сиблингами.

Надо сказать, что только теперь сверстники обратили на него внимание. В толкотне при встрече ребята не сочли его за кого-то нового, но теперь, расслышав его голос вблизи, осознали — он им не знаком.

— Ой, а кто это с вами? — громко поинтересовался один из подростков, отряхиваясь от песка, но не снимая с лица маску. — Это новичок?

— Именно так, друзья! — задорно ответил Вициан. — Это наш подопечный, Келлин. Правда, он совсем недавно нашёл Семя Света и теперь совершенно справедливо может называться самостоятельным.

— Однако он всё равно ещё очень юн, — заметил Виджин и, подмигивая, продолжил: — Так что ему не помешало бы стать частью вашего коллектива.

— Келлин! Келлин! — закричала детвора, бросаясь обнимать нового сиблинга. — Мы рады тебе! Пошли с нами, мы всё тут тебе покажем!

Схватив малыша из рук наставников, дети света начали радостно прыгать на месте, наперебой делясь с ним планами на ближайшее будущее: чем им предстоит заняться и куда сходить. Но в первую очередь, конечно же, следовало добраться до лагеря, поэтому, не теряя ни секунды, ребята решили продолжить путь.

С площадки, завершавшей аллею колоннад, была лишь одна дорога — вглубь города. Однако проходила она по очередному мосту. Кстати, это было распространённой практикой в городах Предгорья. Поскольку супрэмы имели обыкновение перемещаться не только пешком, но и в полёте (как с помощью мантий, так и на парящих ладьях), они любили строить мосты между зданиями прямо в воздухе. Иногда такие переправы представляли собой широкие проспекты или даже перекрещивающиеся проходы.

Но и этот мост почти полностью обвалился, поэтому теперь было возможно лишь спрыгнуть вниз с козырька площадки. Собственно, туда и устремились младшие сиблинги. Почти синхронно они сиганули вниз и скоро скрылись из виду.

А вместо них взору двух странников предстал необычайной красоты вид. Над близлежащими городскими кварталами вдали возвышался целый ряд замысловатых построек с восхитительными фасадами. Башнями их было трудно назвать из-за их внушительной ширины и полукруглых крыш, не создававших впечатления устремлённости к небесам. Тем не менее, выстроенные чередой, будто соревнуясь в росте, они стремились достичь самой верхушки далеко отступившей на задний план Великой Горы. Заходящее солнце, уже частично скрывавшееся за её вершиной, одаряло округу розоватым блеском клонящегося к концу дня, что придавало открывшемуся виду особенно нежную и уютную атмосферу.

Замерши на мгновение от созерцания, старшие сиблинги не сразу отправились вдогонку за своими друзьями. Напротив, им не очень хотелось спешить. Хотелось насладиться пониманием того, что их очередной путь завершён благополучно и, главное, привёл их домой.

— Вот бы всё-таки посмотреть, как всё выглядело тогда, в лучшие годы, — признался в своих мечтах Виджин.

— Да, было бы славно, — согласился Вициан. — Но уж ладно, мы совсем упустим ребятню. Помчали!

И, схватив пустынножителя за руку (ведь тот был без мантии), борец с разбегу отправился в очередной полёт — навстречу отдыху и семье.

Глава 1.10 Бой при Крендерн-Фастне

Юный Принц продолжал свой путь по бесконечному коридору, заметно ускорив шаг. Скука отступила: мысли юноши занимало странное воодушевление, и ему не хотелось разбавлять это чувство посторонними эмоциями. Тем более что впереди забрезжил приглушённый свет — верный признак того, что подземный лабиринт подходит к концу.

«Наконец-то я в безопасности, — думал мальчик. — Надеюсь, с дедушкой всё хорошо. Нужно немедленно выяснить, что творится снаружи».

Ход его мыслей оборвала тень, мелькнувшая в конце тоннеля. Издалека донеслись грохот и неразборчивый шум, а следом — чей-то отчаянный крик.

Принц замер. Разобрать, что происходит впереди, было невозможно, но дурное предчувствие кольнуло сердце. Кроме того, наследник ментально ощутил не только собственное волнение, но и чьё-то чужое присутствие — волну смятения и липкого страха.

Это напрягло юношу. «Неужели враги уже во дворце?» — с ужасом пронеслось в голове.

Внезапно всё стихло. В проёме, залитом светом, осталась лишь неподвижная тень какого-то супрэма. Принц почувствовал, как незнакомец вдалеке постепенно успокаивается. Это могло означать, что опасность миновала, но наследник всё равно не знал: друг перед ним или враг?

Он двинулся дальше, теперь стараясь ступать как можно тише, чтобы звонкое эхо не выдало его присутствия. Прильнув к стене и опираясь рукой о холодную кладку, наследник не сводил взгляда с конца тоннеля, пока его ладонь не коснулась очередной настенной росписи.

Картина ожила мгновенно и совершенно непреднамеренно. Юноша был слишком сосредоточен на фигуре впереди и не сразу понял, что окружающая его мгла — это видение, а не реальность.

В отличие от предыдущих плит памяти, этот сон начался не с ослепительного света, дарующего чувство свободы, а с вязкой тьмы, дышащей холодом и пустотой. Даже врождённое свечение глаз супрэмов не помогало разглядеть собственного носа.

Сперва Принцу показалось, что он висит в пустоте, лишившись опоры под ногами. Но вскоре слабые проблески света начали проступать сквозь мрак размытыми пятнами, очерчивая контуры миража.

Сверху посыпались мириады белых хлопьев. Юноша сперва принял их за снег, но, когда в пространство видения ворвался едкий запах гари и всполохи далёких пожаров, он понял: это пепел.

Наследник не успел рассмотреть символы на фреске и не знал, какая именно история его ждёт. Но, различив в глубине тьмы гул взрывов и лязг стали, он догадался — это очередная война.

Текущая хроника описывала вовсе не древние предания. На этот раз фреска раскрывала перед зрителем события последней великой битвы, которую знала империя до нынешнего восстания.

Это была Восьмая война с человечеством — эпоха яростного соперничества технологий и ресурсов. Люди научились строить грозные летающие корабли и начинять снаряды сокрушительной взрывчаткой. В их арсенале появились дальнобойные орудия, быстроходные машины, средства дистанционной связи и изощрённые пыточные инструменты. Кое-что они изобрели сами, кое-что подсмотрели у врага в прошлых сражениях. Но раз за разом супрэмы, наученные горьким опытом веков, опережали людей в смелости и оригинальности своих разработок.

Это было время лихорадочных, почти безумных решений, время самых ожесточенных сражений, испепеляющего огня и тотального истребления. Последний принц Предгорья воочию наблюдал за той жуткой войной, что предшествовала долгому миру, в котором он родился и вырос.

Сражение кипело на горном склоне. Враг зашел пугающе далеко: вершина Горы казалась отсюда ближе, чем из самой высокой башни Мирандреаса. Супрэмы обороняли последние укрепления легендарной крепости Крэндерн-Фастн. Расположенная на противоположном краю королевства, она по сей день считалась самым надежным оплотом государства. За последние семь войн крепость пережила сто девяносто четыре осады, но так и не была покорена. Она не участвовала лишь в Первой войне, так как тогда еще не была построена, но во всех последующих конфликтах именно ее стены спасали мирное население от поголовного уничтожения.

Само название «Крэндерн-Фастн» на языке супрэмов означало «Крепкая, как сама Гора». Люди атаковали ее так часто, потому что видели в ее падении единственный повод для полной капитуляции Предгорья. Они верили: стоит захватить цитадель, и народ, оказавшийся под угрозой гибели, пойдет на любые уступки.

Но нет — эта твердыня выдерживала любой натиск, становясь после каждой войны лишь мощнее и обширнее. Даже здесь, в видении, потрёпанная боями и лишенная тех надстроек, которые знал Принц, она выглядела настолько брутально и величаво, что вызывала у любого супрэма вспышку неугасимой гордости за свой народ.

Стены и дозорные вышки, узкие бойницы и массивные ворота, шпили крыш с реющими флагами и золото гербов на фасадах — всё дышало несокрушимой красотой. Казалось бы, зачем украшать военный объект? Но супрэмы не могли не выставлять напоказ своё мастерство. Стены были испещрены декоративными элементами, превращавшими крепость в подобие королевских доспехов. Подобно тому как броня монарха не только надежна, но и украшена сложной гравировкой и драгоценными камнями, Крэндерн-Фастн был архитектурным воплощением державной мощи, заявляя о своей непоколебимости перед любым препятствием.

Чтобы осознать истинный масштаб цитадели, достаточно было взглянуть на её габариты: гигантский комплекс укреплений возвышался на полторы сотни этажей (и это, не считая высоты башен). Толщина внешних стен, возведенных из бронированного материала, варьировалась от пяти до пятнадцати метров — в зависимости от века и бюджета постройки.

Взирая на эту могучую громаду, к подножию которой непрерывно подтягивались человеческие резервы, Принц окончательно осознал масштаб эпохи. Небо было затянуто дымными тучами, под которыми медленно проплывали летающие корабли, осыпая крепость снарядами. Им в ответ гремели орудия цитадели, с завидной меткостью поражая парящие суда.

Пехоту и наземную артиллерию людей ждала та же участь. Вести огонь сквозь толстенные стены было непросто, но это компенсировалось чудовищной площадью поражения разрывных снарядов супрэмов. Картина боя напоминала сражение Гулливера с армией лилипутов — иначе и быть не могло. Однако в какой-то момент всё изменилось.

Из гущи дыма и пепла — там, где не отваживались летать обычные военные суда, — внезапно вынырнул флагман человеческого флота. Своими очертаниями он напоминал скорее межзвездный крейсер, нежели классический корабль той эпохи.

Корабль держался на значительном удалении, так что орудия супрэмов не могли его достать. Предполагалось, что и флагман с такой дистанции не сумеет навредить укреплениям. Однако защитники Крэндерн-Фастна жестоко ошибались.

Это может показаться странным, но во время той осады никто из супрэмов не ждал сюрпризов. Атака казалась очередной, тактика врага — избитой; весь упор сражения сводился к методичному истреблению людских сил и плановому расходу собственных боеприпасов. Каждую секунду люди гибли тысячами, и ничто не предвещало иного исхода.

Конечно, защитники с опаской поглядывали на странный исполинский флагман, едва видимый сквозь чёрные тучи. У него не было даже гелиевого шара, обязательного для любого летучего судна той эпохи. Но никто не считал его реальной угрозой, пока он соблюдал столь огромную дистанцию.

Командующий обороной крепости генерал Мениджи — в те годы еще не переведенный в пограничные войска — полагал, что на судне собралась лишь элита человеческой расы. Он решил, что людские правители и генералы просто хотят воочию увидеть величайшее сражение в истории. Командующий лично распорядился не атаковать флагман ни орудиями, ни железными драконами-василисками. Он тешил своё самолюбие мыслью, что человеческое руководство в отчаянии наблюдает за неизбежным крахом.

Это чувство превосходства было ложным. Позже, после войны, генерал поплатился за свою промашку карьерой, ведь именно этот корабль стал единственной и самой опасной попыткой человечества спустя столько безуспешных штурмов наконец вырвать победу.

В момент, когда бдительность защитников окончательно притупилась, на флагмане внезапно вспыхнул ослепительный лазурный свет. Раздался хлопок чудовищной силы, заглушивший все звуки битвы, и в следующее мгновение мир содрогнулся.

Это был не просто выстрел — это был яростный пучок молний, электрический импульс невероятной мощи. Разряд преодолел гигантское расстояние от флагмана до парадных врат цитадели за один краткий миг. Удар вдребезги разнёс головное укрепление Крэндерн-Фастна — ту самую часть крепости, которую за семь минувших войн никто не сумел не то что разрушить, но даже поцарапать.

Вот тут-то супрэмам стало по-настоящему страшно. Почти так же, как в Первую войну, когда у них не было ни боевого мастерства, ни планов, ни мощных твердынь. В сердцах воинов ожил тот первобытный ужас предков — простых жизнелюбцев, вынужденных стоять против человеческой орды с одними лишь ремесленными инструментами в руках.

Предгорцам повезло лишь в одном: судя по всему, грозное оружие флагмана требовало долгой перезарядки, и повторный залп последовал нескоро. Генерал Мениджи, едва не погибший при первом ударе, немедленно попытался спасти положение. Он бросил все воздушные силы на перехват гигантского судна.

Одновременно ему пришлось стягивать внутренние резервы к образовавшейся бреши. Удар молнии был катастрофичен: на месте парадных врат зияла «пасть» высотой и шириной в дюжину этажей. Теперь в эту дыру мог влететь даже целый воздушный корабль людей, что было недопустимо.

Пехоте захватчиков пробраться внутрь мешали лишь груды обломков — растерзанный камень некогда великой стены превратился в искусственные горы, преодолеть которые было нелегко. Впрочем, вскоре артиллерия людей расчистила и этот путь, облегчив своим войскам штурм развалин и переход к кровопролитному рукопашному бою с защитниками.

Тем временем шестикрылые драконы-василиски супрэмов сосредоточили все силы на атаке флагмана. Но тот оказался невероятно живучим; окружённый плотным кольцом эскортных судов, флагман успешно отбивался от нападающих.

Люди раз за разом подбивали стальных стрекоз, взрывая их прямо в небе. Эти потери были болезненны для обеих сторон, но у человечества резервы казались бесконечными, в то время как гибель каждого василиска была для супрэмов невосполнимой утратой. Флагман оставался невредим — его берегли как зеницу ока.

Второй выстрел лазурной молнии произошёл в тот самый миг, когда его уже ждали, но всё равно оказались не готовы. Удар пришёлся в основание одной из высочайших башен крепости. Всё вокруг вспыхнуло и взлетело на воздух. В течение нескольких секунд можно было наблюдать поистине эпическое и жуткое зрелище: гигантская вышка зависла в пространстве, словно парящий жезл невообразимого размера, лишённый опоры.

Когда же законы физики наконец возобладали над инерцией взрывной волны, колоссальная конструкция медленно рухнула вниз, накреняясь в сторону самой цитадели. Тем, кто оказался в зоне поражения, бежать было некуда. Башня с грохотом обрушилась на стены собственной крепости, погребая под собой тысячи воинов-супрэмов и тех, кто находился внутри неё в момент падения.

Генерал Мениджи был вне себя от ярости. Он буквально рвал на себе волосы, его лицо исказилось в гримасе бессильной ненависти и осознания собственного краха.

— Из всех орудий! — вопил он в исступлении, хватая комендантов за шиворот и тряся их так, что рвалась расшитая форма. — Огонь из всех орудий! Все резервы — на флагман! Всех драконов! Все бомбы и мины! Все пушки! Плевать на вражескую пехоту! Пусть лезут! Не жалеть запасов, уничтожить эту проклятую посудину! Это наш единственный приоритет!

Приказ был исполнен. Принцу было странно и в то же время упоительно наблюдать, как хаотичные вспышки выстрелов, до этого рассеянные по всему полю боя, внезапно слились в единый поток. Тысячи снарядов почти параллельными линиями устремились в одну точку — к гигантскому человеческому кораблю.

Конечно, ни один плевок тяжёлых пушек так и не достиг цели на такой дистанции. Но когда этот огненный салют обрушился на землю, он создал настоящий пылающий ковёр. В этом море огня в одно мгновение исчезли пехота, кавалерия, тяжёлая техника и артиллерия людей, находившиеся на подступах к крепости. С наземной армией врага было покончено; оставалось лишь перебить тех, кто уже успел взобраться на развалины врат.

Однако в небе ситуация оставалась критической. Парящие суда людей, вооружённые до зубов, уступали стальным ящерам в манёвренности, но задавили их числом. На каждом таком корабле сидели десятки канониров, не жалевших снарядов. Они часто промахивались, иногда попадали в своих же, но эти потери не могли остановить человеческую армаду.

В тот миг казалось, что весь мир ополчился против одного Предгорья. Но и у супрэмов оставался туз в рукаве. Когда Мениджи уже перестал надеяться на чудо, защитники крепости внезапно уловили нечто странное. Издалека, подобно нежной и в то же время могучей музыке, донёсся ментальный возглас. Он был полон такой теплоты и воодушевляющей силы, что предгорцы мгновенно воспряли духом.

Люди, разумеется, не услышали ничего. Их грубые чувства не были настроены на восприятие тонких духовных вибраций — той энергии волшебного хонка, которая для супрэмов значила куда больше, чем любой боевой марш или клич для человека.

Оборона крепости вернулась в привычное русло. Командование отдало приказы по расчистке завалов и восстановлению заграждений на подступах к цитадели. Канониры тем временем возобновили методичный обстрел наземных сил, полностью игнорируя воздушные единицы врага — те почти целиком сосредоточились вокруг своего флагмана.

Внезапно из-за горных пиков налетел яростный шторм. Ураганный ветер принялся разгонять тяжелые тучи дыма, к его вою примешались раскаты грома, а небо прорезали ветвистые молнии. Казалось, сама природа ополчилась на участников битвы: в наступившем ненастье стало трудно сражаться и человеческим кораблям, и механическим василискам супрэмов.

Хлынул ливень. Потоки воды мгновенно погасили пожарища на земле. Теперь, когда ни Солнце, ни Надгорная Звезда, ни даже огонь не освещали поле боя, мир погрузился в непроглядную тьму. Лишь на краткие мгновения её разрывали вспышки небесного электричества и отблески взрывов.

Сознание Принца, до этого безучастно взиравшее на битву со стороны, внезапно швырнуло в самый эпицентр событий. Он оказался на борту одного из небесных судов людей, отчаянно боровшегося с бурей. Солдаты из последних сил пытались удержать снасти воздушного шара. Сквозь рев ветра доносились их крики на человеческом языке, который, впрочем, был понятен наследнику:

— Уходим! Нужно уходить! В таком аду невозможно ни воевать, ни выжить!

Но хуже всего дела обстояли у флагмана. С новой точки обзора юноша ясно видел царящий на нем хаос. Порывы ветра буквально сметали матросов за борт, вырывая с корнем орудия, привинченные к палубе. Огромные корректировочные лопасти по бортам судна стали легкой добычей для вихря: они беспорядочно раскачивались, с грохотом избивая друг друга и обшивку флагмана. В корпусе то и дело зияли новые пробоины, сквозь которые в бездну вылетали члены экипажа и военные грузы.

Лишь один объект возвышался посреди этого бедлама незыблемым монолитом, словно шторма и вовсе не существовало. Гигантская продолговатая пушка, установленная вдоль палубы, походила скорее на сложное лабораторное оборудование, чем на классическое орудие. Она выглядела настолько зловеще и неумолимо, что казалось, будто именно по её воле разыгралась эта непогода. Наследник видел, как установка мерцает во мраке: живые спирали электрических разрядов извивались вокруг её длинного дула.

Глядя на это, можно было рассудить, что и молнии в небесах вызваны её властным приказом. Но нет, истинная причина была иной.

Сквозь рев ветра и завесу дождя невозможно было заметить чье-либо приближение. Роботы супрэмов давно скрылись из виду. Буря выводила из строя всё больше человеческих кораблей, безжалостно швыряя их на камни.

Даже флагман-исполин не справлялся с безумием небес. Точка обзора Принца снова сменилась: судно, на котором он находился мгновение назад, погибло в шторме, и теперь юноша взирал на происходящее с верхней палубы самого флагмана. Прямо перед ним были и зловещее орудие, и капитанский мостик.

Наследник заметил, что в рубке управления никого нет. Стекла давно выбило, а верхнюю часть мостика буквально выкорчевало — вероятно, при столкновении с одним из малых кораблей, потерявших управление. Огромная стальная махина дрейфовала в небе без пилотов, но с полностью заряженным орудием. И это было по-настоящему страшно.

Внезапно из-за груды искореженных обломков показался человек. В изорванном парадном мундире, превратившемся в окровавленные лохмотья, он едва находил в себе силы противостоять ярости бури. Офицер медленно, но упрямо пробирался к штурвалу — возможно, надеясь на последнее отчаянное бегство, а может, желая напоследок еще раз ударить из своей гигантской пушки.

Впрочем, его мотивы уже не имели значения: он не успел сделать ни шага больше.

В очередной раз громыхнуло, и три молнии, скрестившись в небесах ослепительным росчерком, вспыхнули прямо перед флагманом. Этот знак, символ целой эпохи, заставил сердце офицера сжаться от ужаса, а Принца — исполниться трепетного восторга. Ведь этот символ принадлежал легендарному правителю империи, Владыке Предгорья тех лет — Виринию II, прозванному «Молниеносным».

Именно там, на перекрестье электрических разрядов, явился Сам Его Величество.

Король только что завершил бой по ту сторону Горы, который, как выяснилось, был лишь отвлекающим манёвром людей. Подобно своим военачальникам, монарх не верил, что Крэндерн-Фастну может что-то угрожать, и лично разбирался с менее защищенными очагами вторжения. Осада крепости длилась месяц, и казалось, ничто не может пошатнуть её стены. Но как только Монарху доложили о новом сокрушительном оружии людей, он немедля отправился на выручку своим подданным.

Повелитель предстал перед врагом во всем своем грозном величии. Высокий, статный, в доспехах, сияющих даже в полумраке. Его седая борода опускалась до самого пояса, а длинные волосы, наэлектризованные мощью небес, развевались на ветру вместе с удивительно длинным алым плащом из тяжелого бархата.

Гневный, полный презрения взгляд Самодержца был прикован к орудию людей. В ту же сторону указывало и острие королевского меча, охваченного таинственным розоватым пламенем.

Но не только меч источал этот свет. В какой-то момент сквозь толщу туч прорезалось точно такое же сияние, на мгновение залив весь потрёпанный флагман — словно по нему скользнул чей-то пытливый и холодный взор.

А еще через миг из тьмы начали проступать колоссальные фрагменты ребристого механического тела. Они напоминали василисков-драконов, но были в десятки раз крупнее. Устрашающие хребты крыльев и звенья туловища плавно скользили в облаках, то показываясь на свету, то снова скрываясь в смоге, словно играя со своей жертвой.

Весь корабль содрогнулся. Казалось, нечто невообразимо могучее задело гелиевый шар, всё еще державший флагман в воздухе, пусть и скрыты из виду смогом.

Наконец, прямо под ногами Короля, из черни туч выплыла морда самого страшного существа, когда-либо созданного мастерами супрэмов. Это был Великий Железный Дракон. В поле зрения человека на капитанском мостике уместилась лишь его голова, габариты которой превосходили размеры всего флагмана; остальное тело титана скрывалось в небесном хаосе.

Но страшнее всего был взгляд. Огромный, лишенный век глаз дракона пылал розовато-рыжим огнем. Тварь смотрела в упор на крошечного человеческого офицера, ясно давая понять: ни корабль, ни пушка её не интересуют. Целью был он сам.

В этот миг казалось, будто мир замер: стихли и дождь, и ветер, и грохот взрывов. Безмолвный взгляд Великого Дракона был страшнее любого свирепого звука.

Это затишье прервал Самодержец. Он не произнёс ни слова — лишь снова блеснули его три молнии, и в ту же секунду Король исчез. Дракон тоже начал медленно удаляться, проплывая вдоль борта, словно флагман перестал быть предметом его интереса.

Человек на мостике, зажмурившийся в ожидании неминуемой смерти, робко приоткрыл глаза. Не почувствовав жгучего жара испепеления, он с изумлением обнаружил, что перед ним никого нет. Офицер развёл руками, на его лице отразилось почти детское счастье, выраженное лихорадочным блеском глаз и робкой улыбкой.

Однако он слишком рано возомнил себя спасённым.

Уже в следующий миг из гущи облаков прямо перед ним выскользнуло гигантское крыло механического ящера. С хирургической точностью оно рассекло вражеский корабль пополам, начиная прямо с капитанского мостика. Следом, чтобы уж наверняка, другое крыло нанесло вертикальный удар, разрывая гелиевый шар.

Ещё минуту назад величественный, хоть и потрёпанный флагман, теперь превратился в груду четвертованного хлама. Обломки некогда грозного судна посыпались на землю, возвещая остаткам захватчиков: этот бой проигран окончательно.

Мистическая пушка так и не сделала третьего выстрела. Но, рухнув на землю, она искрящейся аурой собственного взрыва, казалось, окутала не только поле битвы, но и всё Предгорье.

Принц, чьё сознание находилось на палубе флагмана, сопровождал его в падении. Он испытывал странную смесь леденящего страха и воодушевления. Но когда мир сперва озарился белизной, а потом вокруг окончательно потемнел, юноша резко очнулся.

Он снова обнаружил себя сидящим на коленях в тёмном коридоре дворца. Его рука всё ещё касалась холодной поверхности фрески.

Не поднимаясь на ноги, наследник с новым интересом всмотрелся в изображение. Теперь он видел на нём всех участников драмы: витиевато выписанную крепость с зияющей дырой вместо врат, замершую в падении башню, крошечные фигурки человеческих войск и Короля в сиянии трёх молний. И, конечно, флагман, который безжалостно рассекает выглядывающее из-за облаков стальное крыло.

Довольно улыбнувшись, Принц мысленно констатировал:

— А наглядно всё смотрелось куда более впечатляюще.

Глава 2.10 В братском лагере

Признаки жизни проявлялись постепенно. Поначалу улицы и дома выглядели как и везде: величественно, монументально, парадно — но бездушно. Обрушившиеся углы и щербатые фасады лишь сильнее подчеркивали атмосферу запустения.

Но вдруг в монотонной галерее древней архитектуры мелькнул яркий лоскут, играющий на ветру, — словно флажок или выхваченная воздушным потоком занавеска. Ткань приятного изумрудного цвета стала лишь первым вестником оживления. За ней последовала целая гирлянда разноцветных полотен, нарочно развешанных тут и там, чтобы притягивать взор.

По мере продвижения вглубь кварталов нарастал шум, свойственный небольшому ремесленному городку: перестук молотков, говор, детский смех и скрип тележек. Наконец Виджин и Вициан выбрались на небольшую площадь, где воочию встретили всё то, что предвещали звуки.

Сиблинги сновали туда-сюда с сосудами и корзинами, перекликались, открывали и закрывали двери прилегающих домов. Посреди этой суеты горел небольшой костёр. Вокруг него тесным кольцом сидели слушатели, внимая историям борцов со стихиями или искателей мудрости, вернувшихся из странствий, чтобы перевести дух в обжитом уголке Реирарии.

На одном из балконов кто-то из детей света, просунув руки сквозь балясины, усердно выбивал пыль из старого ковра. Рядом, взобравшись на колченогий табурет, другой соплеменник просто глядел вниз, опершись на перила. Прямо под ними, на крыльце, сидел умелец, нарезавший старую верёвку самодельным кремнёвым ножом; этими бечёвками он закреплял лоскуты ткани на горлышках массивных сосудов.

Мимо неспешно проходил старец — сиблинг с длинной белой бородой и посохом в руке. Кто-то из прохожих приветственно помахал ему, и тот ответил степенным кивком.

Чуть поодаль, у стены дома под зажжённым факелом, двое сиблингов играли на старинных струнных инструментах. Те были непомерно велики для детей света — явно созданные под габариты супрэмов, — но, несмотря на громоздкость предметов, ребята играли ладно, и вокруг них даже собралась небольшая толпа.

Из окна первого этажа соседнего дома виднелся ещё один мастер. Он увлечённо кроил что-то из разноцветных тканей, точно портной. Сидел он прямо на подоконнике, который из-за гигантских размеров строения заменял ему полноценный рабочий стол.

Вся эта кутерьма маленьких существ в декорациях исполинских зданий напоминала сказку о гномах, решивших обустроиться в человеческом жилье. Со стороны это выглядело настолько забавно и трогательно, что на лицах Виджина и Вициана невольно расцвели улыбки. Дети небес казались чужеродными на фоне этого огромного города, и всё же они чувствовали себя здесь так уютно, что считали себя не просто наследниками прошлого, а полноправными творцами новой истории.

Но больше всего Виджина и Вициана поразило пестрое разнообразие одежд. Целые века они странствовали по миру в одних и тех же ризах, никогда не видя, чтобы кто-то смел менять образ, дарованный от рождения силой Надгорной Звезды. А здесь — маски и шапочки самых невероятных фасонов, шарфы, жилетки, накидки, кофты, нарукавники, брючки и даже сапожки... Всё это в самых смелых цветовых сочетаниях создавало картину такой яркой и бьющей через край жизни, что в неё хотелось погрузиться немедленно.

Конечно, в сравнении с привычным человеческим разнообразием, местная мода могла показаться искушённому глазу наивной или даже пресной. Но для детей света, веками не знавших ничего, кроме своих изначальных одежд, даже такой скромный ассортимент был верхом совершенства.

Казалось очевидным: искусство шитья пришло в Реирарию совсем недавно — а может, именно здесь оно и зародилось. Новоприбывшие странники не заглядывали в эти края десятки лет, если не целое столетие, и не могли знать последних новостей. Ясно было одно: умение мастерить одежду превратилось здесь в популярное искусство, нашедшее отклик в каждом сердце. Друзья не заметили на площади ни одного сиблинга, облачённого в простые родовые ризы.

В этот вечер каждый был чем-то увлечён — рукоделием или чужими россказнями. Поначалу никто даже не обратил внимания на оборванных пришельцев, чьи силуэты едва мерцали в тени массивного здания. Но тут на площадь выбежала группа детей, среди которых был и Келлин. Он сразу узнал своих наставников и звонко закричал:

— Виджин! Вициан! Скорее, идите сюда!

Знакомые имена мгновенно привлекли внимание толпы. Рассказчики у костра осеклись и, оборачиваясь, переспросили:

— Вициан? Здесь? Где он?!

Вициан был известен всем взрослым сиблингам если не лично, то уж точно понаслышке. Он был одним из немногих борцов, сумевших достичь Стихии Огня. Благодаря своим историям, которыми юноша охотно делился на таких же вечерних привалах, он прославился как первопроходец, добравшийся до самого края Долины Стихий — пусть и не сумевший пока её преодолеть.

Белоризец не был единственным, кто дошёл так далеко, но именно его свидетельства стали опорой для веры небесных чад. Подтверждение его слов другими странниками лишь укрепило надежду: Стихии можно покорить. А это, в свою очередь, означало, что однажды тайна происхождения народа света будет раскрыта, а визит на вершину Горы даст ответы на все вопросы.

А вот скромное появление Виджина не вызвало такого ажиотажа. Хоть он и был мастером своего дела, сиблинги всегда охотнее запоминали сами знания, которые приносили искатели мудрости, чем их имена.

Келлин подбежал к старшим братьям и, схватив их за руки, потянул за собой, возбуждённо тараторя:

— Идём! Идём скорее! Вас хочет видеть староста! Вам дадут кров и одежду! Там ещё столько всего интересного!

— Надо же, ты уже успел побывать у Доварда? — удивился Виджин.

— Друзья! — вдруг раздался восторженный возглас. К ним, широко разведя руки для объятий, подошёл один из борцов с короткой, но густой бородкой и закрученными усами.

Отойдя от костра, он снял маску и посмотрел на пришельцев сияющими золотыми глазами. Высокий, облачённый в ризы, увешанные множеством талисманов и аксессуаров, он притянул обоих к себе, крепко прижав в мощном объятии.

Вокруг мгновенно собралась толпа. Горожане галдели, приветствовали гостей, предлагали присесть у огня и поделиться новостями. Когда проходец наконец выпустил виновников торжества из своих тисков, те, смущённые и растерянные, начали отвечать всем невпопад, узнавая в толпе старых друзей.

— Дорогие мои! — перекрывая общий гул, воскликнул борец. — Куда делись ваши облачения? Вициан, ты же давно удостоился белых риз — почему на тебе этот обрывок алого плаща? Вы явно попали в серьёзную передрягу и просто обязаны всё нам рассказать!

— Да, да! Расскажите! — вторила толпа. — Проходите к огню, ночь наступает, согрейтесь. Садитесь, побудьте с нами!

Поддавшись уговорам, путники уже направились было к костру, но Келлин снова потянул Виджина за край сорочки и обиженно повторил:

— Но вас же позвал староста!

— И в самом деле, — согласился Вициан, сумев расслышать тонкий голосок в нестройном хоре реплик. Посмотрев на Виджина, он утвердительно кивнул: — Следует прежде наведаться к Доварду.

— Да вот и он сам! — вдруг заметил бородатый проходец. — Расступись, народ!

Из тени одной из улиц к толпе вышел высокий сиблинг в длинных одеждах глубокого тёмно-синего цвета. Шаг его был неспешен, осанка — безупречна, а руки, чинно сложенные перед собой, выдавали утончённый нрав. На сапфировом фоне плаща ярко горели золотые узоры, очерчивающие подол. Лицо скрывала маска, напоминающая голову ворона, — сходство с птицей усиливала серебристая причёска из заострённых прядей, чьи кончики были растопырены в разные стороны, словно взъерошенные перья.

Не проронив ни слова, он приблизился к прибывшим, словно просто проходил мимо по своим важным делам.

— Здравствуй, Довард, — первым заговорил Виджин. — Рад видеть тебя спустя столько лет. Гляжу, ты тоже обновил свой образ.

— Приветствую вас, друзья, — ответил староста. Голос его был мягким и ласковым, но в нём сквозили едва уловимые нотки заносчивости. — Да, мы все здесь сменили гардероб. И, как я погляжу, вам бы тоже не помешало последовать нашему примеру.

— Неужели это настолько заметно? — наигранно удивился Вициан, заставив окружающих прыснуть со смеху.

— Собратьям не терпится пообщаться с вами, — Довард обвёл взглядом толпу. — Но вы явно изнурены дорогой. Не будет ли благоразумным прежде набраться сил, а уж после присоединиться к весёлому огоньку?

На удивление, толпа ответила на предложение старосты дружным одобрением. Забыв о недавнем любопытстве, дети света наперебой принялись советовать пришельцам отдых, предлагая свои убежища для ночлега. Но место для гостей было определено заранее: Довард разместил друзей у себя.

Дом старосты располагался в здании древней библиотеки. Книг здесь сохранилось немного, зато исторических памятников было собрано предостаточно. Для детей света это здание, отделённое от жилых кварталов невысокой оградой, было скорее музеем, чем просто жилищем. В одном из залов Довард обустроил кабинет, где кропотливо записывал всё, что узнавал от путешественников о прошлом и настоящем Предгорья. Больше всего он любил обновлять карты, нанося маршруты на широкие полотна старых тканей при помощи угольной пыли и природных пигментов.

В этом же здании находилось несколько комнат, приспособленных под жильё. Там Виджин, Вициан и Келлин и расположились. У Доварда были помощники: они сортировали записи, поддерживали порядок и принимали гостей. Поскольку ночи в пустыне всегда холодны, двое служащих, едва проводив странников в спальню, тут же развели огонь. Всего несколько поленьев в огромном зеве камина, рассчитанного когда-то на великанов-супрэмов, смотрелись скромно, но давали желанное тепло.

Когда помощники удалились, пожелав гостям доброй ночи, к ним заглянул сам Довард. Теперь он был без маски. Его аристократические черты лица куда лучше, чем холодный металл, подчёркивали его манерность и живой ум, но прежняя причёска придавала этому серьёзному лицу некоторый блеск глубоко сокрытой неряшливости. Неспешно пройдя в глубь комнаты, он опустился в кресло у огня.

— Надеюсь, моя компания в этот поздний час не будет вам в тягость?

— Конечно нет! — бодро ответил Виджин, ласково почёсывая Келлина за макушкой. — Мы сами долго ждали этой встречи.

— Вот как? — староста слегка склонил голову набок. — Ну что ж, я не стану обременять вас делами после столь изнурительного пути. Не для того я избавил вас от шумного общества собратьев, чтобы самому отнимать ваше время. Обо всём, что вы готовы поведать остальным, я с удовольствием послушаю завтра, у общего костра. Но есть вещи, о которых не стоит распространяться при всех. И будет лучше, если мы обсудим их сейчас, в узком кругу.

Слушатели невольно напряглись. Воспользовавшись паузой, которую выдержал Довард, друзья присели на край кроватей и стулья, осознавая: их ждёт если не долгий, то крайне важный разговор.

— Я понимаю, вы долго странствовали, — продолжал староста, — и, возможно, не слышали наших последних новостей. Но не беспокойтесь, ничего рокового не случилось. Напротив, вы наверняка заметили, как преобразился наш быт.

— Да, кстати об этом! — оживился Вициан. — Видишь ли, Довард, я сейчас в одной накидке, да и та — Виджина. Моё собственное облачение обратилось в пепел, опалённое светом при рождении этого сорванца, — он кивком указал на Келлина. — И мне бы очень хотелось облачиться во что-то столь же необыкновенное, как ваши новые ризы. Откуда вы их берёте?

— О, вы оба в весьма щекотливом положении, — Довард указал на Виджина, сидевшего в одной сорочке. — Это нужно немедленно исправлять. Я, разумеется, распоряжусь, чтобы вам выдали подходящую одежду. Но вопрос «откуда» — это самое интересное!

Рассказчик заметно воодушевился:

— Видите ли, мы научились выращивать полотна, напитывая их солнечной энергией! Вы и сами знаете: наши одежды восстанавливаются на свету или если отдать им часть собственных сил. Но оказалось, что даже крошечный оторванный лоскуток можно разрастить до невероятных размеров! Причём это работает не только с нашими мантиями, но и с любой древней тканью, попавшей нам в руки. Мы просто поискали — и здесь, в городе, нашлось множество материалов, годных для шитья. Пусть находки были в плачевном состоянии, то, что отрастало от них, приобретало свойства изначального, благородного качества.

Довард постучал костяшками пальцев по мягкому подлокотнику кресла:

— Цвета мы пока не меняем, пользуемся тем, что есть. Но, как вы видели, у нас подобралась весьма пёстрая коллекция. Мы шьём не только одежду, но и мастерим мягкую мебель. Ваши постели — плод того же ремесла. Мы делимся этим секретом со всеми гостями, так что, полагаю, наше искусство уже разошлось далеко за пределы Реирарии. Но ваше недоумение доказывает: ещё не все дети света знакомы с этим открытием.

— Потрясающие новости! — восхитился Вициан. Он вскочил с места, сбросив на постель одолженную накидку Виджина. — Так дайте же нам поскорее прикоснуться к творчеству ваших мастеров!

Уже через минуту все четверо оказались в просторной гардеробной. Здесь хранились труды тех, кто так увлечённо экспериментировал с кроем и шитьём, что уже не знал, куда девать свои творения.

Конечно, по качеству эти самодельные ризы заметно отличались от природных одежд детей света. Кое-где виднелся неровный шов, кто-то забыл о завязках на широких манжетах — изъянов хватало. Но поскольку портняжное дело в Реирарии пока оставалось скорее страстным увлечением, чем профессиональным ремеслом, строгих критериев и единых шаблонов просто не существовало.

Спустя некоторое время и не без помощи советов Доварда, лишившиеся своих одеяний путники сумели найти достойную замену прежнему облику. Словно на показе мод, друзья примеряли обновку за обновкой, стараясь подобрать гармоничное сочетание. В итоге их выбор остановился на следующих образах.

Виджин выбрал плотные тёмно-коричневые походные штаны с накладными карманами на пуговицах и завязках, напоминающие нечто среднее между карго и джоггерами. Обувь он подобрал высокую, в тон брюкам — искусное смешение изящных сапожек и крепких берцев. Свою белую сорочку юноша менять не стал, но надел поверх чёрный приталенный жилет, из-под которого выгодно выглядывал высокий воротник родной одежды.

Завершал образ длинный красный кафтан. Покроем он напоминал его прежнюю накидку, но спускался почти до самых щиколоток. Золотой угловатый узор шел не только по подолу, но и по всем краям, включая манжеты длинных рукавов. Виджин предпочел носить его привычным образом — просто набросив на плечи.

Что касается головного убора, то искатель мудрости обзавелся тёмно-коричневой, почти чёрной шапкой, напоминающей каракулевую, а также плотной повязкой, способной защитить лицо во время песчаной бури. Маски на замену не нашлось — изготавливать столь сложные изделия дети света еще не научились. Однако повязка и шапка были украшены золотистыми узорами, напоминавшими древнее куфическое письмо, что придавало облику Виджина особую выразительность. Пустынник нашел для себя новый стиль, который, хоть и перекликался с его прошлым видом, вполне его устраивал.

А вот Вициан подошел к обновлению гардероба куда решительнее. Прежде всего он обзавелся свежим бельем — сорочкой и шортами, составлявшими основу образа любого новорожденного сублима, а поверх облачился в кипенно-белое, дабы подчеркнуть свой заслуженный статус.

Его новые мешковатые штаны, подобные шароварам, расширялись книзу и плотно охватывали щиколотки. Обувь на невысоком каблуке изящно заострялась к носкам. Поверх кофты юноша надел любопытную рубаху с запахом и жестким стоячим воротником. Подол и манжеты, по традиции, украшала золотая вязь узоров, а талию подчеркивал широкий пояс.

На плечи Вициан набросил настоящий плащ, прикрывавший только спину, а поверх него приладил еще более необычную вещь — короткую пелерину, опускавшуюся до локтей. Маски не досталось и ему, зато головной убор нашелся весьма эстетичный: небольшой тюрбан с пришитой к тыльной части широкой лентой. Ей искорка быстро нашел применение — последовав примеру Виджина, он обмотал ленту вокруг лица, закрыв нос и рот.

В довершение всего Вициан отыскал длинный алый шарф, будто сплетенный из множества живых полотняшек. Обернув его вокруг шеи, юноша небрежно закинул оба конца за спину. Таков был новый облик проходца.

Когда путешественники окончательно сформировали свои образы и вышли показаться, принимая забавные позы, точно для торжественного снимка, Келлин пришел в полный восторг. Малыш, которому не хотелось менять свой собственный облик, был так впечатлен преображением наставников, что звонко захлопал в ладоши, прыгая на месте.

Довард, наблюдавший за этой сценой, тихо рассмеялся, разделяя радость ребенка. Он тоже несколько раз неслышно хлопнул в ладоши, выражая одобрение. Затем он оживленно потер руки и, медленно поднимаясь со стула, произнес:

— Что ж, друзья мои, мы посвятили немало времени вашему преображению. Но по ночам даже здесь становится прохладно. Ради сбережения сил и внутреннего тепла я настаиваю на том, чтобы вы поспешили отойти ко сну.

Он сделал паузу, его взгляд на мгновение стал серьезным, скользнув по помятым, пусть и довольным лицам своих гостей, безмолвно выдающим, через что им пришлось пройти.

— Вы прибыли изможденными, — продолжил староста, — и ваша нагота сказала мне больше, чем любые слова. Я хочу услышать всё подробно: где вы нашли Зерно Света и что за беда лишила вас мантий. Мы давно подозревали, что на юго-восточных рубежах неспокойно. Есть сведения, что в последнее время старые механизмы — эти бездушные стражи мертвых городов — стали проявлять пугающую активность. Ваше состояние лишь подтверждает мои опасения: древние шестерни снова пришли в движение, и это уже не единичные случаи, а пугающая закономерность.

Тут вдруг Довард приблизился к Вициану и мягко коснулся его плеча.

— Но прежде, чем мы развернем карты — отдых и тепло. Я распоряжусь, чтобы вам принесли чаши с горячей водой, дабы согреть кровь изнутри. Это поможет пережить ночной холод. Завтра утром приходите в малый зал. Я покажу вам карты, старые свитки и расскажу, что нам уже известно о железных ящерах. А вечером мы вместе присоединимся к общему костру.

— Хорошая мысль, — согласился Вициан, тревожно переглянувшись с попутчиком. — Нам действительно будет что рассказать собратьям. Верно, Виджин?

— Само собой, — поддержал его искатель мудрости, опасливо укутываясь в свой новый тяжелый кафтан. — К тому же, здесь и вправду становится зябко. Пойдемте скорее, сон сейчас — лучшее средство для того, чтобы переждать ночь.

Они направились к своей комнате, где всё ещё жарко горел камин, оставляя за собой Доварда. Староста стоял в дверях гардеробной, глядя им вслед, и в его золотых глазах отражались отблески пламени — он уже обдумывал маршруты на завтрашних картах.

Глава 1.11 Пробуждение короля

Оставив позади бесконечную череду фресок, наследник наконец приблизился к выходу из тоннеля. На Площади Сплетений — так назывались залы, соединявшие между собой тайные ходы — он снова увидел силуэт супрэма. Фигура была залита мертвенным светом аварийных кристаллов, которые горели здесь вечно.

Незнакомец был в полном облачении, и разглядеть его лицо было невозможно. Однако мальчик ментально уловил волну искренней радости и доброжелательности, исходившую от него. Принц почувствовал: этому супрэму можно доверять.

— Ваше Высочество! — вдруг заговорил незнакомец. — Это ведь вы, верно?

— Ответ на этот вопрос зависит от того, кто спрашивает, — уклончиво отозвался наследник.

— Я чувствую в вас знакомую силу. Вы наследуете величие покойного монарха... мне часто доводилось видеть Его Величество.

— Стало быть, вы из высокородных дворян? — Принц замер в тени арки, не спеша выходить на свет, где было проще различить узоры на накидке собеседника.

— О, такая честь бы мне весьма польстила! — с грустной улыбкой признался незнакомец. — Но я всего лишь паж господина Шернсона.

— Дядя Кобьес? Он во дворце? — оживился юноша.

— Да, Ваше Высочество. И он очень за вас беспокоится.

— Я желаю немедленно его видеть. Как ваше имя?

— Ренри, Ваше Высочество. Ренри Итилиен, старший наследник своего дома и протеже сановника Кобьеса Шернсона, — паж склонился в глубоком поклоне, положенном при встрече с тем, кто выше по крови и чину. — К вашим услугам.

— Отведи меня к своему патрону.

Принц не отличался простотой в обращении с подданными. Несмотря на юный возраст, статус диктовал ему особую манеру поведения. И если раньше повелительный тон он приберегал для слуг, то теперь, когда единственным авторитетом для него остался дед, юноша с легкостью распространил эту практику на всех окружающих.

Ренри заметно смутился, и Принц тут же прочел его тревогу.

— Что-то не так? — уточнил он.

— Видите ли, Ваше Высочество... дворец кишит опасными существами. Перемещаться под Горой сейчас почти невозможно.

— Что еще за существа?

— Ах, поверьте, я и сам до конца не знаю! — воскликнул паж. — Это рукотворные монстры, роботы! Их создали прямо здесь, в подвалах дворца. Целая армия железных истуканов. И они прямо сейчас там, за этими дверями! — он указал на массивные врата за своей спиной.

— Хорошо. И что ты предлагаешь? — спокойно поинтересовался Принц.

— Признаться, я не знаю, — развел руками Ренри. — Здесь нет гарантии безопасности, но возвращаться во дворец — верная смерть.

В следующий миг смерть сама напомнила о себе. Шум, стихший за дверями несколько минут назад, возобновился с новой силой. Но монстры по ту сторону больше не ломились в створки. Они принялись крушить стены вокруг прохода. Понимая, что зачарованные двери не поддадутся, роботы использовали свои клешни как кирки, буквально вгрызаясь в камень.

Стало ясно: жестянки прорубят путь не сразу, но оставаться на месте сродни самоубийству.

— Нужно уходить! — воскликнул Ренри. — Немедленно! Ваше Высочество, откуда вы пришли?

— Путь назад ничуть не безопаснее, — здраво рассудил Принц. — Идем... вон туда!

Махнув рукой вправо, наследник бросился в глубь первого попавшегося тоннеля, не имея ни малейшего представления, куда тот ведет. Ренри, не раздумывая, подчинился выбору юного господина и помчался вслед за ним.

______________________________________________________________________________________________________

Когда господин Шернсон пришёл в себя, за дверями снова звучал устрашающий механический гул. Тяжёлые двери его покоев вновь пытались отворить, но ждать незваных гостей вельможа больше не собирался. Вскочив с кресла, он выпрямился и выхватил из-под полы своих одеяний нечто похожее на дротики или метательные ножи. Он взял по три таких лезвия в руку — крупные, изящные, без рукоятей, словно не предназначенные для удержания в ладони.

Придав своим движениям особую грациозность, старый сановник широко размахнулся и запустил первые три ножа во врага. Крупные снаряды стремительно настигли свою жертву, глубоко впившись в металлический корпус уродливого робота. Однако лишь один из них попал точно в оживший, сумрачно-зеленый глаз.

За защитной оболочкой стального ока пряталась ёмкость с мерзкой жидкостью. От удара она оказалась повреждена и её содержимое потекло наружу. Едкая, смердящая субстанция оставила на металле следы ожогов и, капая на пол, начала портить лакированный паркет.

Взмахнув рукой ещё раз, вельможа мистическим образом призвал свои лезвия обратно. Через мгновение ножи сами собой выскочили из тела чурбана и вернулись к хозяину.

Не без удивления господин Шернсон взглянул на один из снарядов, испачканный кровью робота.

— Чёрные души... — тихо промолвил он. — Но кто ими управляет?

Рассуждениям не дал времени тот самый робот. Несмотря на глубокие выбоины от трех ударов, он оставался функциональным. Несколько его клешней безжизненно волочились по полу, две из шести ног зависли в воздухе, но чудовище всё же протиснулось внутрь. За ним в двери ломились ещё такие же, как он.

— Ну уж нет! — воскликнул высокочинный дворянин, снова замахиваясь. — На сегодня приёмов достаточно!

С этими словами он метнул ножи сразу во всех своих посетителей. На этот раз удары были прицельно точны — каждый дротик поражал роботов строго в глаза. Если Шернсон размахивался достаточно сильно, то мог одним ударом выбить всю смесь из робота. Она с шипением выплёскивалась наружу, норовя поразить как можно большее пространство, но удивительно гибкий дворянин уворачивался ото всех брызг. Лишь раз его одеяние задела мерзкая смесь и он с досадой заметил, что опасная субстанция насквозь продырявила его прекрасный плащ.

Как только едкая жидкость в большинстве своём покидала герметичную оболочку, роботы выходили из строя. В этой зелёной смеси был сосредоточен весь их энергетический ресурс, и господин Шернсон прекрасно об этом знал, поскольку лично принимал участие в разработке дворцового резерва. Но для него по-прежнему оставалось загадкой, кто стоит за пробуждением и восстанием оборонительных машин Мирандреаса.

Не слишком быстро, но расправившись со всеми гостями, старый вельможа теми же метательными ножами расчистил себе путь из покоев. Вонзив несколько лезвий в тушу, преграждавшую выход, он ментальной силой протолкнул её вперёд и оказался на свободе.

Взору его открылся широкий, пустой коридор, ведущий к лестницам, залам и лифту. Куда двигаться дальше, сановник плохо себе представлял. Он помнил, что, по его предположению, Принц должен был появиться с противоположной стороны Горы. Но насколько безопасен путь туда, если по всем этажам подгорного дворца рыщут безумные жестяные твари в поисках добычи? Вот главная загадка.

— Так, ладно! — успокаивал себя Кобьес, приподняв руки, в которых всё ещё крепко сжимал лезвия. — Сейчас перед тобой первостепенная задача — найти наследника. Соберись! У тебя получится.

Немного помотав головой, старец фыркнул:

— Уф, давно мы этого не делали. Здесь должно быть так много супрэмов, как найти нужного? Соберись, рухлядь! Давай!

Зажмурившись, господин Шернсон попытался унять дрожь и перебороть возбуждение после схватки. Ему нужно было сосредоточиться на хонке — ментальном поиске.

Дворец был невообразимо огромен. В отсутствие монарха — единственного проводника благодати Надгорной Звезды — использовать способности в полную силу под землей было невероятно трудно. Глубоко в недрах Горы супрэмы были лишены прямого звездного света, который обычно питал их силы через разреженный воздух поверхности.

Наконец высокочинный дворянин собрался. Он выпрямился, закрыл глаза и немного развёл руки в стороны, словно в молитве. Сконцентрировав волю в разуме и сердце, он исторг из глубин души мощный ментальный импульс, который мгновенно разлетелся по окрестным залам.

Он прекрасно понимал, как это опасно. Раскинуть духовный взор на такое пространство означало превратить себя в сияющий маяк, видимый для всех. И если дружественных супрэмов в радиусе охвата было мало, то враждебных машин — в избытке. Но вельможа не колебался. Своим могущественным сознанием он обволок почти весь дворец, за исключением самых верхних ярусов, считывая каждую искру жизни или механического существования.

Десятки тысяч роботов рыскали по коридорам. И лишь несколько сотен родственных душ — перепуганных соотечественников — скрывались за толстыми стенами и запертыми дверьми. Но вот беда: среди этих немногих господин Шернсон не разглядел ни Принца, ни своего протеже.

Всё еще пребывая в трансе, старец медленно приподнялся над полом. Его тело окутал слабый звездный отблеск — результат нечеловеческого напряжения.

— Ну где же вы? Где?.. — шептал он, пытаясь нащупать знакомый след, но пустота была ему ответом. Тайные тропы, по которым шел Принц, были слишком надежно защищены расстоянием и древней магией даже от такого взора.

Из транса сановника выдернул нарастающий механический гул. Он доносился отовсюду. Открыв глаза и коснувшись ногами твердого пола, старец мгновенно принял боевую позу. Он эффектно крутанулся на месте, и его широкое одеяние взметнулось, высвободив целую тучу лезвий — точно таких же, что он держал в руках. Стальное облако окружило владельца, острия были направлены во все стороны, готовые впиться в любого врага.

— Ну же, гнусные твари! — воскликнул вельможа. — Подходите! Узрите мощь Старой Гвардии!

Точно повинуясь вызову, изо всех поворотов, пролётов и арок потянулись тонкие юркие щупальца. Следом пространство заполнили сотни стеклянных глаз, полыхающих ядовитой зеленью.

— О, Всевеликая Мать… — прохрипел Кобьес, видя масштаб угрозы. — Помоги мне выбраться из этой западни.

______________________________________________________________________________________________________

В это же время унылые своды узкого тоннеля озарила полоска мягкого сияния. Свет исходил прямо из древних узоров, начертанных на камне. Сначала он едва пробивался сквозь резьбу, затем разгорался, подобно старой лампе, и, наконец, вспыхивал, точно солнце, внезапно вышедшее из-за туч в глухую ночь. Но мощь его была мимолётной: огонь быстро угасал, оставляя лишь слабый след былого величия, пока не исчезал вовсе.

Это по тайным коридорам спешил к выходу наследный Принц. Его мощная аура, напитанная благодатью, пробуждала цепочку магических огней, освещавших путь.

Позади, стараясь не отставать, бежал взволнованный Ренри. Паж то и дело оглядывался, боясь увидеть во тьме зловещее мерцание. К счастью, их никто не преследовал. Однако откуда-то сверху периодически доносились глухие удары и скрежет — точно враг пытался достать беглецов из-под земли, прогрызая камень над их головами.

Тоннель завершился тупиком. Серая стена не имела ни рычагов, ни замочных скважин, не давая ни малейшего намека на выход. Но наследнику Престола они были и не нужны. Помня о своей способности пробуждать камни прикосновением, он уверенно приложил ладонь к холодной сырой кладке.

На мгновение повисла тишина, а затем стена озарилась мягким золотистым светом и начала медленно отползать в сторону. Но стоило свежему воздуху ворваться в затхлый коридор, как снаружи раздался оглушительный грохот. Что-то тяжелое пробило потолок внешнего зала, рухнуло на пол и взорвалось.

Всполох огня лизнул щель в стене, рванувшись к Принцу, но магическая преграда тоннеля заставила пламя мгновенно погаснуть. И всё же ударная волна оказалась сильнее защитных чар: юноша пошатнулся и неминуемо рухнул бы навзничь, если бы Ренри не подхватил его со спины.

Когда звон в ушах утих, беглецы увидели, что механизм двери заклинило. Взрыв повредил внешнюю раму, и тяжелая плита замерла на полпути. Это была еще одна памятная скрижаль, установленная в грандиозной галерее искусств неподалеку от парадной лестницы дворца. От удара фреска покрылась сетью глубоких трещин. Ренри, не теряя времени, принялся выламывать куски поврежденного камня, расширяя проход, чтобы помочь Принцу выбраться.

Оказавшись в просторном зале, наследник первым делом жадно глотнул воздуха. Мраморный паркет, когда-то зеркально-гладкий, теперь был усеян осколками и опален взрывом, а сквозь дыру в высоком потолке виднелось затянутое дымом небо. Принц выдохнул с облегчением, хотя и понимал: здесь, в открытом пространстве, они куда уязвимее, чем под защитой древних стен. Самое страшное было в другом — из-за повреждения этого узла вся сеть тайных ходов могла стать доступной для врага. Энергетическая печать была сорвана.

Они двинулись вглубь галереи. Повсюду виднелись следы обстрела: пробоины в стенах, тлеющие обломки мебели, едкий дым от взрывчатки.

Принц вышел на один из балконов. Галерея располагалась на возвышении, и отсюда Мирандреас был виден как на ладони. Наследник замер, и сердце его сжалось от ужаса.

Он вспомнил, какой ослепительной красавицей показалась ему столица всего сутки назад, когда он въезжал в неё на княжеском драккаре под руку с дедом. Теперь город был неузнаваем. Белокаменное величие сменилось черными ранами пожарищ, над кварталами стоял густой смог, а в воздухе кружил тот самый пепел из его недавнего видения. Юноша не выдержал — по его щекам покатились слезы. Мирандреас умирал.

Ренри подошел сзади, его голос дрожал от напряжения:

— Ваше Высочество, не стоит здесь задерживаться. Спокойно стоящий супрэм посреди этого ада — слишком легкая мишень. Вас могут заметить и похитить. Нам нужно укрытие.

— Я прятался всю ночь, — не оборачиваясь, ответил Принц. Голос его звучал странно — холодно и надтреснуто. — Я бежал из одного убежища в другое, но смерть всё равно дышит нам в затылок. Нигде не осталось безопасности — ни под землей, ни на небесах. Великий город, строившийся веками, рушится из-за одного лишь супрэма. Всё это... вся эта охота на меня... она превращает державу в прах.

Ренри осторожно коснулся плеча мальчика, пытаясь увлечь его за собой:

— Мы не должны обесценивать эти жертвы, господин. Пойдемте, ради вашего спасения...

— Не прикасайтесь ко мне, Итилиен! — властно и резко бросил Принц, вскидывая руку. В его глазах сверкнул недобрый огонь, напоминающий блеск глаз его предка-Молниеносного. — Вас никто не уполномочивал опекать меня. Империя пала. В этой стране больше нет ни иерархии, ни монарха. Ваша забота больше не имеет смысла.

Ренри отпрянул, пораженный этой внезапной переменой.

— Но... господин Шернсон приказал мне... — попытался оправдаться паж.

— Молчите, — отрезал наследник.

Он отвернулся от пажа и, оперевшись локтями о перила, уронил голову на ладони. Ему было невыносимо и в то же время необходимо наблюдать за крушением своего наследия — империи, которой он даже не успел официально овладеть.

Над Мирандреасом всё еще кружили стальные ящеры. Время от времени в разных районах города Принцу попадались на глаза супрэмы в военной форме. Но это не были защитники столицы — тех давно перебили или рассеяли. Улицы патрулировали захватчики.

Вездесущий огонь не мешал им перемещаться. Там, где шли диверсанты, город не бомбили с воздуха, но это не означало, что эти кварталы уцелели. Напротив: сначала их ровняли с землей артиллерией, и только потом высаживали пехоту для окончательной зачистки.

Внезапно Принц стал свидетелем сцены, развернувшейся совсем рядом. Несколько патрульных повстанцев, проходя мимо руин, задержались у груды камней. Они принялись раскапывать завал и вскоре вытащили на свет взрослую женщину и девицу примерно одних лет с Принцем.

Обе были одеты по-светски и очень богато — сразу видно, высокородные особы. Юная леди, казалось, была без чувств, а вот женщина находилась в полном сознании. Как только её вытянули из-под обломков, она принялась яростно вырываться.

— Отпустите меня, негодяи! Не смейте трогать мою дочь! Я не позволю так с нами обращаться! Вы слышите?! Пустите, кому говорю!

— Да успокойтесь вы, дамочка! — огрызались солдаты, пытаясь её скрутить. — Мы отведем вас в безопасное место.

— Ложь! Лапы прочь, изверги! — кричала дворянка, не желая ничего слушать. — Оставьте нас в покое!

«В самом деле, — горько подумал Принц, — кто поверит словам о безопасности от тех, кто только что превратил величайший город страны в руины?»

Хотя юноша сомневался, что в компании захватчиков дамам будет комфортно, он не спешил на помощь. Эта бойкая женщина казалась ему смутно знакомой, но он трезво оценивал свои силы: сражаться он не особо умел, тем более против группы вооруженных взрослых воинов. А выдать себя предателям сейчас означало подвергнуть смертельному риску всех немногих верных подданных, что еще оставались в живых.

Но ситуация резко изменилась. Пораженческие мысли отступили, когда девушка внизу пришла в себя. Она подняла голову, открыла глаза и с ужасом воззрилась на похитителей. Увидев, как отчаянно отбивается её спутница, молодая особа тоже начала брыкаться, требуя свободы.

Внешность барышни – или вернее дух, возвратившийся к ней с приходом в сознание и тут же прочитанный ментальной силой наследника – заставил сердце Принца пропустить удар.

— Как?! — выдохнул он в оцепенении. — Юная леди Берттайен? Откуда она здесь? Мы же прощались, когда я уезжал в столицу с дедушкой!

Он мгновенно узнал её. И мать тоже оказалась не той, за кого себя выдавала. Агрессивная супрэмка была гувернанткой Люмилии — так звали девушку — и называла её дочерью лишь для конспирации.

Люмилия и Принц уже пару лет состояли в тайных романтических отношениях. Очевидно, в секрете от него — и, скорее всего, от собственных родителей — она последовала за возлюбленным в Мирандреас. Как и тысячи других, приехавших встретить наследника династии, она оказалась в ловушке беспощадного налета повстанцев.

Страх за себя мгновенно испарился, вытесненный яростью и любовью. Принц спрыгнул с балкона.

Грохот взрывов и общий хаос позволили ему приземлиться и сократить дистанцию незамеченным. Оказавшись совсем рядом с патрулем, наследник выпрямился и во весь голос, который в этот миг прозвучал неожиданно властно и по-взрослому, выкрикнул:

— А ну-ка стойте!

Он стоял прямо и уверенно, и, несмотря на подростковый рост, в его облике было нечто такое, что заставляло воспринимать его всерьез.

И дамы, и солдаты притихли, оглядываясь на нарушителя спокойствия. Перед ними стоял уверенный юноша. Его лицо скрывала маска, но богатые одежды громче любого герба заявляли о высоком статусе владельца. Более того, сам того не осознавая, наследник придал своим словам мощный ментальный импульс — ту самую благодатную силу Надгорной Звезды, которая в сознании присутствующих мгновенно выделила его из толпы обычных супрэмов.

Тишину прервала Люмилия. То ли не веря своим чувствам, то ли ослепленная безумной радостью, она громко выдохнула:

— Лукеорос?

Услышав это имя, солдаты вздрогнули, как ошпаренные. Один из них, резко обернувшись к девушке, переспросил:

— Принц? Лукеорос Френерин?

— Ваше Высочество, спасите! — вскрикнула гувернантка, но тут же получила болезненный удар под дых от ближайшего патрульного.

Солдаты немедленно бросили пленниц и выстроились в ряд, вскинув оружие. Опекунша повалилась на землю, а Люмилия, рухнув подле неё на колени, принялась помогать женщине подняться.

— Ваше Высочество, вы должны пройти с нами! — подал голос офицер, командовавший отрядом.

Наследник не удостоил его ответом. Уверенным шагом он двинулся навстречу патрулю, на ходу вынимая из-за пояса тонкую, на вид совершенно безобидную рукоять. Но стоило ему встряхнуть её, как буквально из воздуха соткалось внушительное оружие — тяжелая палица, состоящая из цепочки парящих каменных кубов. Остроугольные блоки удерживались в пространстве неведомой силой, постепенно увеличиваясь в размере от эфеса к навершию.

Видя, что Принц настроен воинственно, офицер скомандовал своим людям:

— Убрать оружие! — и снова обратился к юноше: — Ваше Высочество! Мы вам не враги! Напротив, мы пришли спасти вас от деспотии Френерина Паркеса! Он не тот, за кого себя выдает, он смертельно опасен! Мы здесь, чтобы помочь…

Договорить он не успел. Принц поравнялся с ним и, несмотря на разницу в росте, рывком схватил офицера за шиворот, притянув его лицо к своей маске. Солдаты инстинктивно потянулись к поясам, но командир запрещающе махнул им рукой, и те подчинились.

Этот жест ввел Лукеороса в еще большее замешательство, но не избавил от подозрений. Не зная, стоит ли проливать кровь, и в глубине души радуясь возможности избежать схватки, он нашел лишь один ответ:

— Убирайтесь туда, откуда пришли. И больше не смейте очернять имя моего деда в моем присутствии.

— Но… — попытался возразить военный, однако, увидев, как Принц замахивается своей парящей дубиной, осекся и примирительно поднял руки.

Когда наследник отпустил его, офицер молча кивнул своим супрэмам, и отряд начал отступать.

Не успели воины скрыться в дыму, как Люмилия бросилась в объятия суженого. Захлебываясь слезами, она запричитала:

— Ах, как я испугалась! Мы попали под обстрел, не знали, куда бежать… Но что же случилось? Отчего всё это? Мы спрятались под балконом, а он рухнул, и потом появились эти солдаты…

Внезапно невидимая хватка вцепилась в руку Лукеороса, с силой вырывая каменное оружие. В следующее мгновение пестрая юркая лента стальным кольцом обвила молодую пару с ног до головы и рывком приподняла в воздух.

На другом конце этой ленты стоял всё тот же офицер. Его поза была расслабленной, а в руке, облаченной в белую перчатку, он сжимал рукоять боевого хлыста.

— Мне жаль, что приходится прибегать к насилию, мой господин, — проговорил он уже более уверенным и дерзким тоном. — Но вы всё-таки пойдете со мной!

— А ну-ка отпусти их! — снова закричала гувернантка. — А не то я…

Её слова потонули в грохоте новой серии взрывов. Небо, едва успевшее очиститься от дыма, вновь затянуло стальной пеленой — на Мирандреас обрушились мириады многозвенных тварей. Эти драконы, примчавшиеся с дальних рубежей, внешне напоминали резервы столицы, но были чуть меньше, стремительнее и пропорционально длиннее. Однако, вопреки ожиданиям захватчиков, эти стальные ящеры не подчинялись их командованию.

В вышине вспыхнула новая жаркая схватка: силы предателей столкнулись с подоспевшей городской стражей. Возглавлял подкрепление сам главнокомандующий — великий господин Френерин.

— Он вернулся! — кричали из укрытий выжившие супрэмы почётного караула. — Наш спаситель здесь!

Отряд, захвативший Принца, был не на шутку встревожен. Офицер в замешательстве смотрел в небеса, но ни он, ни солдаты, ни их пленники ещё не догадывались, что к ним приближается опасность куда более страшная, чем любая летучая армия.

— Смотрите! — вдруг выкрикнул один из воинов, указывая в сторону культурного комплекса.

Все обернулись, и каждого пробрал леденящий ужас. Изо всех отверстий — проломов в стенах, окон и дверей — наружу начали выползать уродливые тени.

— Что это ещё за твари?! — процедил сквозь зубы офицер.

— О, Всевеликая Мать… — только и смог выговорить Принц.

На том самом балконе, с которого Лукеорос недавно спрыгнул, он увидел Ренри. Тот был скован по рукам и ногам крепкой хваткой стального краба. Юноша что-то кричал, но его голос тонул в лязге металла и грохоте снарядов. Вокруг него копошились другие чудовища, тяня к нему свои щупальца, словно оспаривая добычу.

Но поймавший робот не собирался делиться. Одной из своих клешней он с хрустом пронзил грудь несчастного пажа и рывком вырвал мерцающий камень сердца. В следующий миг всё было кончено: свет в глазах Ренри померк, тело обмякло, а голова безжизненно опрокинулась назад.

Словно грязную ветошь, робот брезгливо отшвырнул труп. Бездыханное тело рухнуло на землю совсем рядом с Принцем и Люмилией, которые всё ещё были связаны хлыстом и висели в воздухе.

— Уходим! Немедленно! — чей-то голос разума прорвался сквозь хаос. — Вон ещё ползут!

Действительно, роботы приближались незаметно и стремительно. Они прорвались на площадь пересечения путей, а оттуда нашли выход на поверхность через ту самую проломленную фреску. Принц и паж не смогли закрыть за собой проход, и теперь эти создания — пожалуй, самые опасные существа уходящей ночи — хлынули в город.

Офицер с тяжелым сомнением взглянул на Принца, словно взвешивая, что важнее: ценный пленник или жизни его людей. К счастью, инстинкт возобладал. Резким движением он вернул юношу и девушку на твердую почву, тем же хлыстом подхватил с земли оружие Принца и швырнул его владельцу. После этого офицер сам бросился на ближайших роботов, приказав солдатам принять бой.

Однако их оружие — мечи и копья с управляемыми наконечниками — оказалось почти бесполезным против сверхпрочной стали машин.

— Спрячьтесь! — крикнул Принц дамам, ловя на ходу и активируя свою палицу. — Я найду вас позже!

Пока Люмилия и гувернантка убегали, он выхватил из-за пояса вторую рукоять. Та мгновенно трансформировалась во вторую дубину из каскада парящих кубов. Широко размахнувшись, Лукеорос вступил в неравный бой. Он управлял своим могущественным оружием на расстоянии, и кубы, точно град, обрушились на роботов. Его удары дробили корпуса и рассекали внутренние механизмы, выводя жестянок из строя одну за другой, даже если их едкий энергетический ресурс оставался нетронутым.

Схватка грозила стать последней для защитников, но в её ход вмешалась третья сила, изменившая исход боя одним своим появлением.

С небес, разрывая дымную завесу, рухнул один из стальных ящеров — тот самый, что находился под контролем сил Паркеса Френерина. Заметив внизу отряд повстанцев, робот атаковал с пугающей эффективностью. Пронесясь над самой землёй, он сбросил всего одну бомбу, взрыв которой разметал солдат и раздробил на куски нескольких наседавших чурбанов.

Продолжая движение на безумной скорости, дракон оказался на прямом курсе с Лукеоросом. Столкновение было неизбежно — стальная махина неслась на юношу, точно стенобитное орудие. Принц успел лишь рефлекторно вскинуть руку перед собой, зажмурившись и даже не надеясь на спасение...

Но в следующий миг время словно замерло. Весь мир вокруг погрузился в вязкую тишину, и лишь Лукеорос мог дышать и чувствовать. Прямо перед его ладонью, зависнув в воздухе вопреки всем законам физики, замер огромный дракон. Его единственный глаз источал грязно-оранжевое свечение, заливавшее Принца, точно свет прожектора на театральной сцене.

В этот момент наследник понял: он не просто остановил машину — он подчинил её своей воле. В его сознании вспыхнула недавняя фреска из подземелий: Король Вириний II, призывающий на службу Великого Дракона, чтобы сокрушить небесный флот людей. Древняя мощь крови пробудилась, позволяя Лукеоросу перехватить контроль над механизмом, у кого бы он ни находился прежде.

Секундное оцепенение прошло. Не теряя времени, Лукеорос вскочил на хребет подоспевшего робота. Подчиняясь ментальному приказу нового хозяина, ящер взмыл ввысь, унося его прочь с поля боя.

— Ваше Высочество! — с отчаянием выкрикнул офицер, раненный взрывом. Он лежал среди обломков и огня, беспомощно протягивая руку вслед ускользающему трофею. — Не смейте!..

Договорить ему не дали. Один из стальных крабов, оказавшийся быстрее прочих, прыгнул на офицера. Отточенным движением клешни робот вонзился в грудь супрэма и с пугающей страстью вырвал его сияющее сердце.

Хаос затопил город. Оказалось, роботы нашли выход на поверхность не только через сломанную плиту в галерее. Каким-то таинственным образом все тайные тоннели дворца отворились, изрыгая наружу неистовую армию машин. Они с жадностью набрасывались на всё живое: и на воинов-повстанцев, и на простых обывателей.

В этой кровавой неразберихе невозможно было понять, управляет ли кто-то этими монстрами. Был ли у этой бойни кукловод, или система безопасности Мирандреаса окончательно обезумела, выйдя из строя? Даже небесные драконы — как со стороны главнокомандующего, так и со стороны повстанцев — бросались в бой с наземными тварями. Но машин было слишком много. Любые потери роботов казались ничтожными на фоне бесконечного потока, выплескивающегося из недр подгорного дворца.

Тем временем Лукеорос мчался сквозь град снарядов и тучи стальных стрекоз к центру города. Ему едва удавалось маневрировать среди сотен движущихся преград. Но здесь юному Принцу вновь помогло его новообретённое могущество: аура монарха, словно невидимый щит, воздействовала на приближающихся драконов. Она заставляла их невольно корректировать курс, уступая дорогу тому единственному роботу, на котором восседал наследник престола.

Взирая сверху вниз на беспощадно обстрелянные улицы, Принц собственными глазами видел, как безжалостные шестилапые роботы преследуют и убивают его подданных. Некоторым удавалось скрыться или отбиваться от юрких лап, но многие погибали почти одинаково: стальные твари с мертвенным спокойствием выдирали из их груди мерцающие сердца, в которых теплилась жизнь супрэмов, но которая безнадёжно терялась в несметной армии роботов-убийц.

Наконец, Принц на своём драконе достиг одной из городских оборонительных башен — точно такой же, где принял бой его дедушка в начале ночи. Это была одна из двух башен-близнецов, выстроенных по обе стороны самой значимой городской артерии, протянувшейся от окраин до великой лестницы, ведущей к парадным воротам подгорного дворца.

Поскольку башни были соседями, их сегменты вооружения имели ограниченный сектор обстрела. Бойницы, смотрящие друг на друга через дорогу, конечно, имелись, но орудий, направленных на самих себя, предусмотрительно не было. Впрочем, это компенсировалось перекрещивающимся радиусом поражения с остальных сторон. Таких боевых пар вдоль главного проспекта насчитывалось много, но все они, разумеется, в первую очередь носили презентационный характер. Никто и подумать не мог, что их однажды придётся использовать по назначению. Однако, как показала последняя ночь, из-за острой нехватки защитников города, эти сооружения так и не были задействованы в обороне.

Разместившись на балконе самого высокого яруса башни — даже выше колоколов — Принц соскочил с дракона и подбежал к перилам. Взору вновь открылась полыхающая столица, но уже с иного ракурса. Отсюда были видны все главные маршруты, все значимые здания, городские стены, внутренние укрепления, Гора — словом, всё, что определялось наименованием Мирандреас.

Тяжело вздохнув, юноша сделал шаг назад и встал в ту же позу, что и когда собирался защитить леди Берттайен от похитителей. Немного развёл руки в стороны, так что ладони смотрели вверх, чуть запрокинул голову и закрыл глаза. В этот момент он постарался сосредоточиться на внутреннем голосе как никогда прежде.

И снова юноша почувствовал, как мир вокруг замирает. Дрожание пламени стало медленным и плавным. Драконы в небесах махали крыльями и метали гранаты с нехарактерной для их устрашающего вида эстетичностью. Супрэмы падали жертвами стальных крабов, словно актёры на сцене, исполняющие трагический танец. Даже редкие капли дождя, который не справлялся с пожарищами на земле, теперь растягивались в воздухе на сантиметры, превращаясь в тонкие соломинки, стремящиеся уже не вниз, а напротив — обратно в тёмные облака.

И всё вокруг стало тихо-тихо. Звон совсем недалёких колоколов вместо набата откуда-то издалека наигрывал грустную, но лёгкую мелодию. Каждое из этих явлений Принц, погружаясь в транс, не просто ощущал, но почти видел, словно присутствовал везде и всюду, оставаясь на одном месте.

Наконец, мощь благословения Надгорной Звезды достигла такого предела, что по неопытности своего носителя уже не могла скапливаться в один клубок. Вдруг она с силой вырвалась из груди наследника властным хонком, чьи ментальные границы стремительно разлетелись по всем окрестностям города.

В тот момент, когда наземный краб или сухопутный ящер оказывался в пределах этой ментальной сферы, он тут же замирал, выходя из-под контроля кого бы то ни было и переходя в личное управление Его Высочества.

В следующее мгновение Лукеоросу показалось, что над Предгорьем воцарилась уже настоящая, абсолютная тишина. Не лязгала сталь, не кричали напуганные супрэмы, не раздавались взрывы бомб. Только дымящееся пламя продолжало трещать, да промозглый ветер выл, эхом разнося по столице неумолкающий колокольный рёв.

Но тишина была лишь прелюдией. Вслед за хонком Принца из недр земли донеслись вопли самого камня. Странный гул и тревожные толчки сотрясли Мирандреас. Тяжелый, мерный лязг пробивался сквозь толщу скал — словно звенья исполинской цепи перемалывались чудовищными шестернями, отворяя врата в бездонную преисподнюю.

Между главным проспектом и подъемом к дворцу раскинулась так называемая Праздничная или Парадная площадь. Она состояла из четырех стальных плит колоссального размера, скрепленных витиеватым узором в монолит. Ночью площадь выдержала все бомбардировки, но теперь этот щит перестал быть единым. Четыре части начали медленно разъезжаться в стороны, открывая взору бездонную тьму нового прохода в подземелья.

______________________________________________________________________________________________________

Старый супрэм в расшитых золотом одеждах, яростно бьющихся на ветру, мчался к столице на борту тяжелого дракона из резерва обороны. Его окружала туча стальных стрекоз поменьше — верная армия, готовая переломить исход всей кампании.

Зарево пожаров и неумолкающий набат были видны и слышны издалека. Летучая армия пересекла изувеченные городские стены и вновь вцепилась в захватчиков. Вой раненых, скрежет металла, ослепительные вспышки — это было уже не сражение, а мясорубка. Тупая и кровавая попытка перебить как можно больше врагов, чтобы в конце посмотреть, у кого осталось больше сил.

Но внезапно в бой вмешалась третья сторона: из недр земли хлынули оборонительные роботы, атакуя и повстанцев, и остатки городских гарнизонов. Эта дерзкая вылазка машин возмутила старого воина, и он приказал своим силам подавить новую угрозу.

Бойня растянулась от небес до самых глубоких подвалов. Внезапно опытный военачальник почувствовал, что теряет контроль над одним из своих роботов. «Всего один — не беда, — подумал он. — Видимо, какой-то солдат оседлал машину, чтобы спастись».

Бой продолжался. Генералиссимус Паркес орудовал двумя боевыми хлыстами, рассекая вражеских роботов и вдребезги круша их головы. Он старался подрывать снаряды противника прямо в воздухе, чтобы обломки не засыпали и без того истерзанный город. Но это удавалось не всегда, и венец архитектуры под его ногами продолжал рушиться.

И вот, посреди этого хаоса, где верность престолу столкнулась с алчной закулисной игрой, вспыхнул тонкий луч света. Он оказался сильнее войны. Волна королевского гласа, подобно грому, пронеслась над столицей, и весь Мирандреас затаил дыхание.

Монарха в стране не было, хоть и явился носитель его благодати. Если бы не этот горестный факт, война могла бы закончиться в ту же секунду.

Замерев в небе вместе со своим драконом, Паркес Френерин обернулся к источнику могущественного хонка. И в тот же миг он всё понял.

— О нет, мой Принц! — возгласил он, едва не срываясь на крик. В его голосе, обычно властном и твердом, теперь слышалось сдавленное отчаяние.

Старик схватился за голову, не выпуская из рук боевых хлыстов:

— Зачем?! Это слишком опасно! Столько стараний, столько пролитой крови... Безумный мальчишка, ты всё погубишь!

Главнокомандующий отчаянно пытался достучаться до внука ментально, но могущественная аура королевской воли, подобно непроницаемому куполу, отсекала любые попытки связи. Френерин был бессилен: он не мог ни докричаться, ни передать мысль, ни даже направить своего дракона к башне. Его собственный зверь больше не подчинялся командам, замерев в воздухе в ожидании воли нового истинного господина.

Но самое страшное случилось мгновением позже. Прямо под Паркесом, содрогаясь от скрежета вековых механизмов, медленно разверзлась чёрная бездна Праздничной площади. С леденящим ужасом глядя вниз, в это стальное чрево преисподней, старый воин увидел то, чего боялся больше всего на свете.

Из непроглядной тьмы, глубоко под мостовой, на него уставился зажегшийся пламенно-рыжим светом гигантский механический глаз.

Глава 2.11 Сомнения в избрании пути

С рассветом в братский лагерь вернулась жизнь. Из массивных дверей стали выглядывать любопытные искорки, в домах, прилегающих к площади, отворялись окна. Улицы быстро наполнились благополучным будничным шумом. Все радовались возвратившемуся теплу, благодаря ветер за то, что он не принес в минувшую ночь песка. Община вела себя так, как подобает жизнерадостному народу, которому, казалось бы, не грозят никакие бедствия.

В особняке старосты тоже все были на ногах. Келлин носился по просторным коридорам библиотеки, гоняясь за влетевшими в окно полотняшками. Лоскуты, казалось, полностью переняли озорное настроение юного сиблинга и дразнили его, пролетая совсем близко, но оставаясь недосягаемыми. Малыш бегал за пёстрыми лентами, звонко смеясь и протягивая руки вперёд. Но азарт его и подвел: стайка тканей вдруг брызнула в стороны, точно вспугнутые птицы, и Келлин со всего размаху врезался в ноги Доварду.

— Ох, — выдохнул староста, потирая колено. — Будьте впредь осмотрительнее, молодой сублим.

— Простите... — пролепетал растерянный «гонщик».

— Ничего, мой друг. Главное — цел. Твои опекуны уже встали?

— Да! Они одеваются!

Когда Довард, вежливо постучав, вошел в спальню, Виджин как раз затягивал шнуровку на своих новых ботинках, а Вициан поправлял на голове белоснежный тюрбан. На столе уже стояли три чаши с исходящей паром горячей водой — утреннее подношение, призванное согреть путников после холодной ночи.

— Доброе утро! — поприветствовали они старосту в один голос.

— Доброе, друзья мои, — Довард ласково кивнул, проходя к столу. — Прошу простить: не дождался вас и заявился сам. Но пока наше поселение расположено гостеприимно, вы вольны выбирать досуг. Я мог бы лично устроить для вас экскурсию по нашим мастерским или же предоставлю вам самим искать развлечения. Помнится, вчера многие горели желанием послушать о ваших приключениях, но я бы советовал отложить рассказы до вечера. Днем все здесь преданы трудам.

— Мы понимаем, Довард, — отозвался Вициан, делая глоток из чаши. — В лагерях за десятилетия мало что меняется. Приятно видеть, что вы не изнываете от скуки, а ищете для себя полезное дело.

— Да, здешние жители берут с тебя хороший пример, — подтвердил Виджин.

Довард слегка повел плечами, и его взгляд на мгновение затуманился, устремляясь куда-то вдаль.

— Я всего лишь нашел дело по душе. Собирать знания — не просто прихоть. Они станут фундаментом, когда нам откроется мир за пределами Стихий. А я верю, что это произойдет. Там, за Долиной Испытаний, несомненно, скрыты земли, где древние технологии — не легенда, а реальность. Только представьте, какое величие можно воздвигнуть с нуля, имея под рукой не только песок и обломки камней, но и рабочие инструменты предков!

Эта тема всегда поглощала Доварда без остатка. Он затевал подобные речи при каждом удобном случае, и его фантазии о золотом веке были хорошо знакомы друзьям. Виджин и Вициан с наигранным интересом внимали ему, не желая прерывать вдохновенного оратора.

Не прерывая свой рассказ, Довард поманил друзей за собой и отправился в малый зал, заодно взяв заруку новорождённого сиблинга. По пути он активно жестикулировал и часто заглядывал малышу в глаза, делясь своими ожиданиями от будущего, сокрытого за пеленой неизвестности.

В какой-то момент Вициан локтем привлек внимание Виджина. Он глазами указал на Келлина, и пустынник невольно улыбнулся. Оказывается, пока они, искушенные странники, слушали Доварда с вежливым снисхождением, их подопечный с искренним интересом внимал каждому слову старосты. Келлин приоткрыл рот, его глаза сияли — для него эти речи не были повторением старых истин. Для него это было первым знакомством с надеждами и страхами своего народа.

Но когда путники прошли в приёмную, тон каллиграфа изменился, став более приземленным и тревожным. Он подошел к одной из висящих на стене карт.

— Но прежде чем строить будущее, мы должны защитить настоящее. Вчера я упоминал об активности старых механизмов. Ваше столкновение мне очевидно. Наши смотрители докладывают: пробуждаются не только одиночные стражи. Старые шестерни приходят в движение там, где они спали веками. Словно по всей пустыне прошел неслышный зов. И ты, Келлин, — Довард заметил взгляд ребенка и слегка улыбнулся, приседая перед ним на корточки, — тоже должен понимать: мир вокруг нас просыпается. И не всегда это пробуждение будет добрым.

Он сделал паузу, его взгляд на мгновение стал более сосредоточенным. Староста вновь поднялся к карте, и, постукивая пальцем по отметкам на юго-восточных рубежах, продолжил, уже обращаясь к Виджину и Вициану:

— Вы пришли к нам из этих мест. Объясните, что же там с вами случилось. Что могло активировать древних стражей? Я опасаюсь, что их пробуждение не случайно, а имеет чью-то цель.

Виджин, который до этого внимательно слушал, снял свою новую шапку, украшенную золотыми узорами, и задумчиво провел рукой по волосам.

— Мы сами были причиной, Довард.

— Это я пробудил дракона своим прикосновением. — поспешил признаться Вициан. — И мы не слышали никакого другого сигнала, ничего, что указывало бы на чей-то умысел. Это был... первый на моей практике случай.

В это время Келлин, вдруг утративший интерес ко взрослому разговору, подошел к окну, за которым виднелось яркое солнце, и подставил ладони под его лучи, словно умываясь.

— Да, и уж точно не было никакой системы. — продолжал Виджин. — Мы действовали по наитию, защищаясь. Не думаю, что какой-то древний механизм мог пробудить робота самостоятельно. Тут всё логично. Дракон очнулся от нашего тепла.

Довард выслушал их, его черты слегка расслабились, но настороженность не исчезла полностью.

— Значит, это не целенаправленный призыв... — он обвел рукой карту, где мелькали многочисленные отметки. — Это, конечно, немного успокаивает. Но моя тревога не утихает. Если даже случайные выбросы энергии могут приводить к активации старых машин, это значит, что потенциальная угроза повсеместна. Допускаю, что это лишь серия непредвиденных случайностей, но каждая из которых может привести к катастрофе.

— Возможно, ты просто стал несколько мнителен, Довард, — мягко предложил искатель мудрости, снова надевая шапку. — Ты столько лет посвятил изучению прошлого, что, быть может, видишь угрозу там, где её нет? Иногда самые удивительные вещи происходят просто так, без всякой причины. Ты много веков сидел в городе, не покидая его. А я всегда в эпицентре истории и тоже кое-что понимаю в разработках прошлого. И с уверенностью могу сказать, что в пробуждении роботов нет ни закономерностей, ни чужой воли. Только наша сублимовская неосторожность — тут он с укором взглянул на белоризца, так что тот даже смущённо улыбнулся. — и любопытство.

Довард задумался, глядя на свои руки, потом на солнце, заливающее комнату.

— Возможно, вы правы, — проговорил он наконец. — Быть может, я слишком глубоко погружен в изучение прошлого, и мои опасения преувеличены.

Он помолчал, а затем, снимая с себя маску серьёзности, словно желая дать понять, что разговор окончен, снова обернулся к Виджину и Вициану:

— Тем не менее, искать ответы – моя работа. И я рад, что вы со мной ими поделились… Кхм! — он прикрыл рот кулаком. — Итак, вы решили, как проведёте время? Мои услуги вам понадобятся?

— Нет-нет! — живо возразил Вициан, хватая своих попутчиков за руки и спешно уводя прочь. — Не станем утруждать тебя своей компанией слишком долго, ведь у тебя и так, как мы поняли, много дел. Но спасибо, что предложил! Пока!

С этими словами трое путников почти что вылетели в дверь и умчались на улицу.

— Хорошо вам провести время, — кинул им вслед Довард, помахав рукой.

В тот же миг он расслабился, выдохнул и, приговаривая что-то вроде: «Пф, пу-пу-пу, пу-пу-пу», принялся неспешно ходить по кругу, то хлопая себя по бёдрам, то просто в ладоши перед собой и за спиной. Но подурачился он недолго. Усмехнувшись, как бы с неудовольствием повторив: «несколько мнителен!», каллиграф скоро отправился работать в свой архив.

А беглецы тем временем двинулись веселиться. Сперва они присоединились к компании юных сиблингов и пустились играть в гонки по руинам. Рельеф города в некоторых местах представлял собой крутые спуски и подъёмы, которые благодаря песку превратились в скользкие трассы и естественные трамплины. Забава усложнялась и преградами вроде обвалившихся камней или многочисленных арок, словно нарочно расставленных по пути.

Многие участники стремились промчаться именно через такие узкие проёмы — это считалось мини-достижением. Наперегонки резвые дети света мчались по разным маршрутам, сопровождая игру звонким смехом. Конечно же, среди не слишком опытных сёрферов лучше всех держался Вициан. Он с лёгкостью обгонял молодых соплеменников, демонстрируя ловкость и исполняя разные выкрутасы, которые другие пытались повторить, но неуклюже сбивались и неизменно отставали.

Виджин тоже был хорош в гонке, но не спешил обгонять всех. Он ловко огибал препятствия и помогал делать это другим. Оставаясь почти в конце, юноша на ходу поднимал упавших и подталкивал их вперёд. Под особенным его вниманием был, конечно же, Келлин. Большую часть пути малыш преодолел, держа своего наставника за руку или за кафтан. Ему было вполне комфортно просто участвовать в общем веселье, без попыток бороться за первенство.

Малышу особенно пришлись по душе моменты, когда трасса внезапно обрывалась, и приходилось пролетать какие-то промежутки по воздуху. Виджин нарочно выбирал пути с удобными для прыжка выступами и активно ими пользовался, расправляя руки и накидку в стороны, каждый раз возобновляя полёт.

Наконец все участники гонки приблизились к её завершению. Относительно прямая дорога через некий тоннель вывела их к обрыву, где когда-то обрушился мост. Все игроки гурьбой вывалились на улицу, но, благодаря своим накидкам, мягко приземлились на широкой площадке, обнесённой высокими стенами.

Едва озорники появились здесь, как в небо взмыла большая стая полотняшек, напуганных внезапным визитом. Ребят это раззадорило ещё больше, и они принялись бегать и прыгать по огороженному пространству, играя в чехарду.

Виджин, не присоединившийся к новой забаве, обратил внимание на кривой пучок высохших полотен, напоминавший куст сансевиерии, только гораздо выше и шире. Таких пучков здесь было несколько, и некоторые искорки стали прыгать по ним, пробуждая полотна своим теплом.

На это обратил внимание и Вициан, припомнив, как он с друзьями активировал полотна для восстановления моста, ведущего в Реирарию. Он заметил, что Келлин, подойдя к одному из кустов, присел прямо на него, демонстративно выдохнув от усталости. Но в тот же момент к нему подошел другой сиблинг и обнял малыша. Келлин мгновенно приободрился, словно набравшись новых сил, вскочил и побежал играть дальше.

Этот момент пробудил в памяти проходца воспоминание о не таком уж и далёком случае, когда он замерзал в пустыне, но был спасен Виджином из смертельно опасной пурги. Он посмотрел на своего товарища, и на его лице мелькнуло сначала сомнение, а затем — осознание. Вициан протянул руку, желая коснуться друга, который в тот момент еще не замечал его взгляда. Но тут их, как и всех остальных, отвлек резкий голос:

— Эй, малышня! А ну-ка убирайтесь отсюда по-хорошему, пока я старосте не пожаловался! Сколько вам повторять: здесь не место для ваших игр!

То был один из жителей братского лагеря, известный как смотритель или стражник. Он патрулировал город, предупреждая сублимов о надвигающихся бурях и других происшествиях. Сейчас он стоял на узком выступе, вмонтированном прямо в стену, образуя брешь, обращенную в сторону Горы.

Стражник вдруг спрыгнул с выступа и оказался прямо над кустом тканей. Засохшие пучки преобразились в свежие локоны ярко-красного полотна и стали медленно спускать его вниз, словно между ними и небесным чадом происходил магический контакт. К тому моменту, когда стражник опустился на землю, все младшие сиблинги, включая Келлина, испуганно спрятались за спины Виджина и Вициана.

Те же спокойно стояли, даже улыбались, глядя в глаза своему соплеменнику.

— Ривджи! — развел руки в готовности обнять пустынник. — Не виделись лет пятьдесят! Как же ты изменился!

— Виджин? — удивился смотритель. — Я думал, ты уже сгинул в песках где-то под руинами! Мой дорогой друг!

Ривджи схватил своего давнего приятеля, поднял над землёй, а затем принялся с ним крутиться на месте, всё крепче сжимая. Когда же он, наконец, возвратил парня на землю, о себе решил напомнить и проходец:

— Этот искатель мудрости не пропадёт, — похлопал он Виджина по плечу. — И если бы не он, то это я бы уснул на веки, застигнутый бурей.

— Не может быть! — воскликнул стражник. — Неужели это собственной персоной к нам явился героический борец с испытаниями Вициан?

— Он самый, — улыбнулся белоризец.

Дети света обменялись рукопожатиями, похлопывая друг друга по плечам. Тем временем, пока взрослые приветствовали друг друга, младшее поколение начало тихо копошиться, скоро напомнив о своём присутствии.

— Скажи-ка, Ривджи, почему детям нельзя здесь играть? — поинтересовался Виджин. — Разве здесь стало опаснее, чем двести лет назад?

— Стало! Ох, стало, — покачал головой смотритель, заставляя всех притихнуть. — Там, — он указал на выступ, с которого спрыгнул, — если отсюда двинуться к горе, можно случайно забрести в подземелье, где стоят те самые… машины.

— Разве? Я такого не помню, — возразил искатель, который лично участвовал в раскопках Реирарии.

— Никто и не знал, — продолжил объяснения стражник. — Там ведь дальше вполне хороший спуск, дети часто продолжали свою гонку по нему. Но однажды они потревожили старые пески, и перед ними разверзлась глубокая пещера. А в ней и нашлись эти самые роботы. Мы-то с вами знаем лишь обломки да останки, но там они все целые! — последние слова рассказчик произнёс нарочно сдавленным голосом, чтобы хрипотой подчеркнуть значимость сказанного.

В этот момент Виджин и Вициан переглянулись, словно без слов говоря друг другу: «Уж мы-то знакомы с целыми драконами и прекрасно осознаём, какую опасность они представляют».

— Так вот, — продолжал Ривджи, — они же несмышлёные, пошли и потрогали одного. Благо, лишь одного — он очнулся от их тепла и начал рыскать по подземелью в поисках добычи. Но слава Надгорной Звезде — никто не пострадал. Он скоро разрядился и снова уснул, рухнув прямо посреди коридора. Дети рассказали всё в лагере, и староста строго-настрого запретил кому бы то ни было туда ходить. Даже караульных выставил, они каждый день меняются. И именно поэтому я всё время прогоняю отсюда малышню, чтобы они не вздумали однажды прокатиться по дальнейшей трассе и не забрели в пещеру. Там, конечно, их поймает часовой, но лучше не доводить до этого. Так что, — сказал он теперь громче, уже для всех, — возвращайтесь-ка вы в лагерь, чада!

Идти пешком наверх было уже не так весело, как резво и с ветерком спускаться с горки. Однако дети света заняли себя праздными разговорами и догонялками. Вициан же всю дорогу выглядел задумчивым и сосредоточенным. Это его состояние чувствовал и Виджин, хотя и не догадывался о причинах, лишь подозревая, что это связано с потенциальной опасностью склада боевых драконов.

По возвращении в городок путешественники отделились от компании детей и, отпустив с ними Келлина, принялись бродить по улочкам, захаживать к старым знакомым, интересоваться последними новостями и приобретать новые сувениры местного рукоделия. Так, пустынник обзавёлся целым рядом браслетов и фенечек, которые пучком повязал себе на одной руке, а проходец нацепил на ухо серьгу, которая, однако, не прокалывала мочку, а цеплялась за её дужку, как крючок.

Так они пробродили весь день до самого вечера, теша себя покоем и отдыхом от странствий и трудов. Когда же пришло время вместо солнечного света разводить костёр, большая часть городка по своему обыкновению собралась на площади, чтобы по-семейному попрощаться друг с другом перед сном, ну а заодно и послушать чего-нибудь интересненького — чьи-нибудь истории или славную музыку.

Виджин с Вицианом также присоединились к посиделкам. И даже сам Довард, исполняя своё вчерашнее обещание, явился на вечерний сбор, что он делал крайне редко. Многие в этот вечер, как и во все другие, рассказали множество историй о том, где были и что видели, передавали приветствия от сиблингов из других поселений и делились своими находками из долгих странствий. Рассказывали, как спасались от песчаных бурь, как терялись и находились, как встречали своих подопечных и как находили нераскрывшиеся Зёрна Света.

Когда же пришло время делиться историями и новоприбывшим, Виджин взял слово первым.

— Друзья! — начал он. — Почти со всеми из вас я знаком не одну сотню лет. С тех пор, как наш род появился на свет и начал искать себя в этом мире, многое изменилось. Вернее, сам мир мало поменялся, но наше восприятие его стало более осмысленным и глубоким. Как вы знаете, своим путём я избрал не развитие быта и не преодоление стихий, но изучение того, что находится у нас под рукой. Когда-то этот город и многие другие выдавали своё существование лишь навершиями башен. Но благодаря нашей дружбе с лёгкими ветрами и полотняными животными многое было явлено на свет. Совместный труд всегда приносил нам больше плодов, чем единоличные раскопки.

Слушая его, все кивали, понимая, что это лишь прелюдия. Но Вициан на последних словах вдруг нахмурил брови и даже придвинулся поближе к оратору, словно желая лучше расслышать ту нить мысли, которую тянул своей речью его друг.

— Однако, — продолжал юноша, — последние лет сто я шел своим путем, в поисках того, что еще не было открыто. Вы знаете, наше призвание со временем изменилось: вместо поиска неизведанного пустынники стали лишь исправлять последствия песчаных бурь, раз за разом откапывая уже найденное. Это благое дело, оно дарит нам оседлость. Мы обретаем новые дома в пустошах, укрепляя связь друг с другом и сокращая расстояния между лагерями. Но именно поэтому почти никто из моих собратьев больше не посвящает время поиску подлинных знаний. Я стал работать один, задерживаясь лишь там, где еще никогда не ступала нога сублима или где наши сиблинги недостаточно глубоко вкопались в суть.

Виджин обвел взглядом притихшую площадь.

— Но в одиночку раскапывать даже крохотную деревню — непосильный труд. Я стал реже появляться в городах, а у вас за минувшие несколько веков останавливался лишь единожды. Теперь я вижу, что за годы кропотливого одиночества упустил возможность наблюдать, как процветает мой народ. И мне горько сознавать, что я не участвовал в преображении этого чудесного уголка жизни...

Юноша замолчал, подбирая слова. Вициан ментально ощутил, что его спутник не просто раздумывает — он терзается чем-то, волнуется так же сильно, как и сам проходец. Вициан хотел помочь другу, но не знал как, ведь и сам не мог до конца объяснить природу своих переживаний. Пока назревала неловкая пауза, Довард на своем месте начал проявлять нетерпение: тема, поднятая Виджином, вторила его собственным утренним мыслям, и старосте очень хотелось перехватить слово.

Но вдруг Виджин встрепенулся и продолжил:

— Знаете, спустя столько лет начинает казаться, что всё, что мы делаем, к чему стремимся — пустая трата времени. Но неугасающий свет Надгорной Звезды заставляет меня идти дальше. Он дарит надежду на то, что наши труды однажды принесут плоды. И в этом я вижу главную истину: мы здесь друг для друга. Пусть будущее туманно, а прошлое скрыто песками, мы знаем — мы можем идти вперед вместе. Яркий тому пример — наша встреча с Вицианом спустя годы разлуки. И то, как мы нашли в пустыне крохотную звездочку, которая теперь стала нашим новым собратом — Келлином! Позвольте же рассказать об этом подробнее...

И искатель мудрости пустился в увлекательное повествование. Он рассказал, как борец с испытаниями попал в беду и был спасен лишь благодаря братскому теплу; как они вместе спешили навстречу падающей звезде; как нечаянно пробудили железного ящера и как сразили его, используя древнюю силу. Не забыл он и о чудесном появлении Келлина, и о том, как им, смеясь, пришлось делить между собой остатки одежды.

Вициан включался в рассказ с не меньшим энтузиазмом, особенно когда дело доходило до его подвигов. Слушатели то в ужасе ахали, пряча лица в ладонях, то весело смеялись над комичными деталями. Даже Довард успокоился и с искренним интересом внимал странникам. Когда же повествование дошло до победы над древним ящером, площадь взорвалась торжествующими кличами — сиблинги вскидывали руки вверх и дружно хлопали.

Наконец, вечер подошел к концу. Костер угасал, над городом сгустились сумерки, предвещая морозную ночь. Жители стали расходиться по домам, желая друг другу добрых снов.

Когда пустынник и его спутник вернулись в спальню, Келлин уже крепко спал в кроватке, стоявшей ближе всего к тлеющему камину. Друзья уселись в кресла рядом, желая еще немного погреться и посмотреть на отдыхающее чадо. Вскоре Виджин заметил, что его приятель снова погрузился в те странные раздумья, что преследовали его весь день.

Теперь, когда суета праздника осталась за дверью, а рядом не было лишних ушей, Виджин счел возможным начать личный разговор.

— Что тебя тревожит, друг?

— М? — Вициан не сразу вынырнул из своих мыслей.

— Я вижу, что ты обеспокоен, но не пойму — чем? Мы в тепле, в уюте, в полной безопасности. Странствие позади, а впереди — новые приключения. О чем же ты думаешь весь этот день?

— О тепле, — неоднозначно признался проходец.

— О тепле? — переспросил искатель мудрости. — Я не понимаю.

— Ты не раз сегодня упоминал о нем, — Вициан говорил медленно, подбирая слова. — Вскользь, другими именами. Каждый из нас чувствует его, но никто не осознает всей весомости этого явления.

— Весомости? — Виджин пожал плечами. — Все понимают, что это жизненно необходимая энергия. Тепло Солнца, тепло Звезды… Мы подкрепляемся им друг от друга и живем за счет этого. Что тут непонятного?

— Вот именно! — Вициан вдруг вскочил и, опустившись на одно колено перед Виджином, протянул к нему руки с растопыренными пальцами. Он говорил сдержанно, но в его голосе звенело лихорадочное убеждение. — Я пытаюсь сказать, мой друг: чтобы поддерживать жизнь, достаточно просто быть не одному! Нам достаточно быть вдвоем. Мы не просто делимся энергией с нуждающимся — она не угасает в нас самих, когда мы отдаем ее другому! Она приумножается!

— Но это невозможно, — возразил Виджин. — Я сам рассказывал: когда я упал на дракона, я чувствовал, как силы истекают из меня. Машина выпила их.

— Верно! — Вициан поднялся с колена. — Но то — машины. Они крадут энергию, потому что у них нет собственного источника. А у нас — есть. Наше сердце, — он с силой прижал кулак к груди, — наши маленькие осколки Надгорной Звезды. Именно они согревают нас, когда мы касаемся друг друга. Помнишь ту ночь в пустыне? Ты думаешь, нас согрели твои огнива? Да мы бы до сих пор там стояли, вкопанные в песок и навеки остывшие, если бы грелись только ими. Если бы ты не коснулся меня тогда… Если бы ты не коснулся моей руки, когда я падал после столкновения с драконом, которого ты потом взорвал… Я бы остался там мертвым, и грело бы меня лишь каменное надгробие. Разве нет?

Виджин молчал, глядя в угасающее пламя камина.

— Ты дважды спас мне жизнь своим теплом, хотя я был на пределе, — продолжал Вициан тише. — И ты ведь не почувствовал ни в первый, ни во второй раз, что сам стал слабее. То, о чем я говорю — истина, которую мы всегда знали, но никогда не замечали.

— И всё же я не понимаю, — повторил искатель мудрости.

— Ну что, что тебе еще не ясно?! — почти взмолился проходец, пораженный непробиваемым спокойствием друга.

— Я не понимаю, зачем ты мне это рассказываешь, — с этими словами юноша смело и даже как-то грозно посмотрел Вициану прямо в глаза.

— А вот это уже самая главная часть, — погрозил пальцем белоризец. — Мы с тобой прошли через многое, Виджин. Знаем друг друга почти с самого рождения. Вместе росли, видели, как формировались наши интересы и наклонности. Оба преуспели в своем деле. Но нас объединяет больше, чем просто родство сублимов и преданность Надгорной Звезде. Хоть и разными путями, нас терзает общее искание: правды, истины, свободы!

— Это искание объединяет не только нас, — тихо возразил Виджин. — Оно движет всеми.

— Да, но никто больше не пытается добиться его так решительно и безжалостно к себе, — настаивал Вициан. — А если и пытается, то не преуспел так, как мы. Борцы с испытаниями всегда отправляются в путь в одиночку. Так было испокон веков, и этот обычай никто не нарушает.

— Но поначалу вы ведь ходили группами?

— Само собой, но мы очень скоро поняли: чем меньше коллектив, тем он мобильнее. У каждого свой опыт. Кто-то способен двигаться вперед, а кто-то застревает. Но бросать товарищей в беде никто не намерен, и раз за разом, как только оступался один, возвращаться назад приходилось всем. Так мы постепенно пришли к практике одиночных вылазок. И это дало результат: некоторые из нас стали достигать самого края Долины Стихий, пусть и спустя десятилетия неудачных попыток. Но вот что стало непреодолимым рубежом — самый конец. Пройти через последний этап просто невозможно. Но теперь я знаю, как решить эту проблему: мы должны пойти вместе!

— Как... мы вдвоем?

— Ты и я, Виджин, — подтвердил Вициан.

Искатель снова замолчал. Спустя столько лет он и думать забыл о приближении к Долине Стихий. И когда ему вот так предложили пройти всё от начала до конца, да еще и с почти гарантией успеха, он не мог сразу решиться.

— Но ведь я никогда не пытался пройти эти испытания! — Виджин замахал руками. — Мое дело — таблички и черепки собирать, а не по камням прыгать.

— Ты уверен? — Вициан улыбнулся. — Ты — один из самых опытных выживальщиков пустыни, на счету которого больше пережитых ненастий, чем лет твоей жизни! Ты мне ближе любого другого сиблинга, потому что мы всегда были вместе. Ты разделяешь мои взгляды, ты знаешь мои устремления, а я — твои. Мы понимаем друг друга лучше, чем позволяет даже ментальная связь с остальными детьми света! Именно поэтому это должны быть только я и ты!

Молчание повисло в воздухе. Но внезапно тишину нарушил другой голос, более тонкий и словно сдавленный:

— Вы что, хотите меня бросить?

Ребята обернулись. Келлин, всё ещё лежа в кроватке и укутавшись в одеяло, уже не спал. Он смотрел на них так отчаянно, словно видел в последний раз. Глаза малыша наполнились слезами, и он едва сдерживался, чтобы не разрыдаться.

— Что ты, что ты, мой милый малютка! — Виджин вскочил с места, опустился на колени перед кроватью и крепко обнял юную искорку.

Вициан тут же пристроился рядом с другой стороны и опустил голову на спину ребёнку.

— Конечно нет, дружочек, — сказал он. — Я просто предложил нашему пустынножителю хорошенько развеяться.

— Мы ни в коем случае не оставим без присмотра нашего младшего сиблинга, — пообещал Виджин, ласково поглаживая белоснежные локоны малыша.

— Я хочу, чтобы вы всегда были со мной, — всхлипывая, проговорил Келлин.

— И мы будем. Мы всегда рядом, — пообещали ему оба.

Глава 1.12 Конец всему

В почти гробовой тишине, разорванной лишь всполохами пожаров, из глубин подземного тайника медленно и грациозно, словно истинный монарх, выплывал исполинский дракон. «Гершембор» — так называли его создатели, что на древнем наречии означало «Несущий погибель».

Внешне этот титан походил на обычных стальных ящеров, но был в тысячи раз больше их всех вместе взятых. Звенья его впечатляющего туловища, удерживаемые лишь силой монаршего повеления, одно за другим выбирались на поверхность. Между ними не было видимых креплений — лишь пустота и пульсирующая энергия. Когда небесный простор наконец позволил гиганту развернуться, он расправил шесть невообразимых крыльев.

Устрашающий, пылающий рыжим огнем глаз титана впился в вершину башни, выхватив из темноты фигуру Принца. Лукеорос, в чьей воле теперь находилось несметное войско во главе с великаном, едва выдерживал навалившуюся на него ментальную нагрузку. Он судорожно цеплялся за перила, его тело сотрясала дрожь, а вместо победного крика из груди вырывались лишь стоны и тяжелое кряхтение.

В это же время граф Френерин, зависший в небе на своем стальном скакуне, казался обезумевшим от ярости и страха.

— Отпусти! Отпусти его! — кричал он, задыхаясь и протягивая руки к внуку. — Ты не вынесешь такой мощи! Ты погубишь себя! Он разъест твою невинную душу! Я сам всё закончу, только отпусти его, Лукеорос!

Принц не слышал деда. Он кожей чувствовал, что его разум вот-вот выгорит дотла под весом этой орды, но продолжал медлить. Он ждал, пока его большая игрушка полностью выберется из берлоги, чтобы нанести один решающий удар.

Наконец ящер замер в зените, и над столицей повисло невыносимое напряжение прерванной сечи. Лукеорос почувствовал: пора. Он резко ослабил хватку, выпуская из-под своего контроля всех: крабов, мелких драконов и даже сознание супрэмов, которое невольно подчинялось его ауре. Всех, кроме Гершембора.

В то же мгновение сферы влияния разделились.

Повстанцы, среди которых было немало опытных командиров, мгновенно перехватили управление частью войск. Половину летучей армии успел вернуть под свой контроль генералиссимус Паркес, но вторая половина осталась во власти мятежников. Наземные же крабы, казалось, окончательно превратились в диких зверей: они продолжили пожирать всех без разбора — и стражу, и диверсантов, и мирных жителей, но некоторых убивали на месте, а кого-то хватали и тащили к горе.

Казалось, хаос только усилился, но теперь над городом возвышался козырь, способный стереть Мирандреас с лица земли. И Лукеорос, и Паркес прекрасно знали, на что способен этот зверь. Френерин на всех парах помчался к внуку, срывая голос:

— Не смей использовать это орудие! Одним залпом он разнесет полгорода!

Но наследник не собирался прибегать к столь разрушительным мерам. Он придумал нечто более изящное. Гершембор ринулся в самую гущу воздушного сражения.

Гигант начал вращать шестью крыльями, образовав собой стальной смерч. Ледяной вихрь чудовищной силы поднялся над Мирандреасом, сбивая прицел парящим роботам. Кого-то просто уносило потоком воздуха, а те, кто оказывался слишком близко, превращались в пыль при столкновении с крыльями титана. Гершембор не тратил энергию на выстрелы — он просто силой своего движения перемалывал стальных стрекоз в щепки, не получая ни царапины от их жалких снарядов и взрывов.

Но какой-то момент на узкую круговую площадку башни, тяжело дыша, выбежали две фигуры. Гувернантка, чьё платье было изорвано в клочья, тащила за собой Люмилию.

Любому показалось бы странным, как они так скоро настигли Принца, но этому есть объяснение. Пока отряд пленившего их офицера отбивался от роботов внизу, эти барышни забрались в свой драккар, остававшийся неподалёку, и поспешили скрыться. Обнаружив, что на любой из улиц города нет спасенья от шестилапых чурбанов, они разумно рассудили, что безопаснее было бы укрыться в какой-нибудь вышке. Волею ли судеб, или случайностью, тем не менее, их прибежищем оказалась именно та самая башня, где вступил в бой со всей скверной Предгорья сам Принц.

Но хоть супрэмки и искали спасения от наступающих снизу машин, они замерли, увидев перед собой нечто куда более пугающее.

Лукеорос стоял у края бездны. Его спина была напряжена, пальцы впились в холодный камень перил так, что тот начал крошиться. Вокруг него пульсировала аура такого холода и мощи, что воздух казался застывшим стеклом.

Казалось, он постепенно растворяется в сознании дракона. Перестает чувствовать себя живым существом, сам становится машиной. Его глаза из золотистого сияния обратились в тот же рыжий свет, что и у Гершембора.

Холодной волей и, возможно, с полным отсутствием рассудка, он будто бы уже не просто как наблюдатель, а как закулисный игрок, просто чужими руками, сам начал крушить всё подряд, теряя разборчивость.

— Лукеорос! — вскрикнула Люмилия, бросаясь к нему, но тот не откликнулся.

Юная дворянка не видела гигантского дракона за спиной наследника. Она видела только его — своего суженого, который, казалось, горел изнутри. Девушка коснулась его плеча, и в тот же миг Принц обернулся.

Вдруг Люмилия отпрянула, подавив крик. На неё смотрел не мальчик, с которым она гуляла в садах Предгорья. Глаза Лукеороса светились ровным, мертвенным оранжевым пламенем, в них не было ни узнавания, ни тепла — только бесконечные вычисления и жажда контроля. Он смотрел сквозь неё, как сквозь пустое место.

— Уходи, — прошелестел его голос, сухой, как пепел.

В этот момент один из сбитых Гершембором драконов-повстанцев, объятый пламенем, рухнул на одну из площадок башни этажом ниже. Страшный толчок сотряс вышку. Часть балюстрады, на которой стояли женщины, с грохотом обвалилась в дымную пропасть.

Молодая супрэмка не успела даже вскрикнуть — она исчезла в облаке пыли и камней вместе с гувернанткой, пытавшейся её подхватить.

Лукеорос видел это. Его зрачок на мгновение дрогнул, в глубине души что-то жалобно звякнуло и оборвалось. Но Гершембор в его голове требовал полной отдачи. Внутренняя борьба продолжилась. То и дело очи юноши вспыхивали то золотым, то оранжевым светом. Когда в нём преобладала воля робота, в молодых глазах не оставалось даже тени скорби, как будто он просто вычеркнул Люмилию из своего мира, как неисправную деталь. Но когда возвращался к нему природных блеск, по щекам начинали течь горькие слёзы и сквозь всхлипы было слышно только имя его возлюбленной.

От этого диссонанса внутри бедного Принца гигантский дракон стал вести себя агрессивно и почти неуправляемо. За секунды счет жертв пошел на сотни. И это не на шутку встревожило главнокомандующего: громила-титан крушил драконов обоих фронтов, не разбирая своих и чужих.

Френерин был в ужасе от того, что внук ввязался в бой. Самое драгоценное, что у него осталось, могло быть уничтожено противником в любой миг или, что еще хуже, потеряно как личность навсегда.

Достигнув башни, князь спрыгнул с летящего робота прямо на ходу. Он снова приземлился на широкую площадку под колоколами. На этот раз прыжок вышел удачным: старый супрэм прокатился подошвами сапогов по скользкому полу, но не упал. Бросившись к лестнице, дедушка Принца мигом преодолел несколько площадок, даже не заметив на одной из них пару безжизненных тел, окутанных огнём, как погребальным элетоном.

Еще мгновение — и он оказался на одном этаже с внуком.

— Лукеорос! — вскричал он.

На сей раз Принц обернулся. Увидев изнуренного деда со сбитым капюшоном и без маски, он рванулся навстречу с криком: «Дедушка!». Но не успел он сделать и пары шагов, как его тело пронзила невыносимая судорога. Он рухнул на колени, обхватив голову руками, и зашелся в мучительном стоне — ментальная отдача от контроля над Гершембором едва не выжгла его разум.

Паркес в два прыжка оказался рядом и подхватил мальчика на руки.

— Тише, тише... — пробормотал он, пытаясь утешить внука, хотя в его голосе проскользнула горькая усмешка. — Вот что бывает, когда без подготовки пытаешься не просто подчинить армию, но и вырвать её из чужих рук.

Поднявшись с ребенком на руках, генералиссимус огляделся. К башне со всех сторон уже стягивались отряды вражеских всадников. Времени на побег почти не оставалось.

— Так, малец! — выдохнул старик. — У меня к тебе сотня вопросов, но задам их позже. Держись крепче!

С этими словами Паркес разбежался и шагнул в бездну с балкона. Его руки были заняты внуком, от чего он не мог управлять накидкой, но его воля и опыт позволяли удерживать их в воздухе достаточно долго, пока их не подхватила спина верного робота.

— Погоня начнется через минуту, — бросил старый супрэм, устраивая внука поудобнее. — Тебе нужно беречь силы. Немедленно освободи сознание, брось Гершембора! Сейчас он — только лишний груз.

Но Лукеорос не отвечал. Прижавшись к плечу деда, он замер, устремив неподвижный взгляд на оставленную башню, к которой уже слетались десятки стальных ящеров врага. Его сознание было далеко — там, в медных схемах и магических жилах великана.

Ничего не говоря, он послал Гершембору последнюю, яростную команду.

Лорд Френерин вскрикнул, увидев, как великан, которого они пытались обогнуть, внезапно замер и повернул свою массивную голову к башне.

— Что ты делаешь?! Глупец, ты же выгоришь дотла! Остановись! — Паркес принялся трясти внука, пытаясь сбить его концентрацию, но было уже поздно.

Мятежники, захватившие башню, слишком поздно поняли, что принц ускользнул, а сами они оказались в прицеле божественного гнева. Сперва показалось, будто посреди ночи взошло солнце. Ослепительная вспышка, подобно молнии, озарила небосвод и каждый закоулок города. А затем концентрированный свет — тонкий, но беспощадный луч — пронзил пространство от глаза Гершембора до самой вершины башни.

Удар длился всего секунду. Но когда свет погас, от вышки и всех, кто на ней находился, не осталось даже пепла. Луч прошил строение насквозь и ушел далеко за пределы города, оставляя за собой лишь дымящуюся просеку в самой реальности.

Башня теперь горела и плавилась, как свеча. Не рушась, а буквально стекая раскалённой лавой вниз, она являла собой чудовищное зрелище. От этого апокалипсиса в разные стороны разлетались супрэмы верхом на драконах — те, кому посчастливилось не попасть под прямой удар.

— Кошмар! — воскликнул старик, глядя на это. — Столько могущественных душ! Столько энергии буквально на ветер! Ты, верно, рехнулся, дрянной мальчишка! Совсем не понимаешь, что произошло? Они все нужны нам были живыми! Ну погоди, вот доставлю тебя во дворец, тогда-то и поговорим! Чтобы больше никаких выстрелов, и вели своей королевской игрушке вернуться обратно в цех! Ты слышишь меня?!

Тут только дедушка Принца заметил, что его внук повис на нём совершенно без чувств. Но вместо того, чтобы обеспокоиться состоянием наследника, он разозлился ещё больше. Его голос срывался на визг:

— Всё испортит! Ну всё испортит мне этот подросток! Был таким застенчивым и нерешительным. И глядите-ка — повзрослел, сразу на такое!

Внезапно эти яростные вопли прервал чужой голос, прозвучавший откуда-то со стороны:

— Эй, Паркес! Отдай мне мальчишку! Ещё не поздно остановить это безумие!

— Смотрите, кто явился! — злобно прошипел Френерин, резко оборачиваясь. — Самая гнусная тварь всей вашей бандитской шайки наконец-то соблаговолила показаться!

На драконе, парящем справа от генералиссимуса, сидел сам генерал Мениджи. Он тоже сдёрнул с себя капюшон, его лицо было открыто. В одной руке он держал длинный, в несколько метров, меч-уруми, а другую протягивал старому супрэму, словно предлагая немедленно передать наследника, несмотря на расстояние.

— Всё кончено, сумасшедший! Ты один против десятков лордов и офицеров, и силы твои не бесконечны! Страна и без того потеряла слишком много крови!

— И прольётся ещё немало! Но твою голову, Мениджи, я снесу первой!

Рассмеявшись, Паркес внезапно рванул прямо к гигантским крыльям Гершембора. Он начал юлить между ними и стаями своих и вражеских драконов, беспорядочно размахивая хлыстом и теперь придерживая Принца лишь одной рукой.

Мениджи попытался достать своего оппонента длинным лезвием, но тот увернулся и умчался прочь невредимым. Князь еще какое-то время продолжал маневрировать в небе, круша стальных ящеров, уже не особенно вдаваясь в детали: есть на них наездники или нет, подконтрольны ли они ему или врагам. Он старался держаться туловища великана, пока не убедился, что наконец оторвался от погони.

Тогда он снова взглянул на внука и, растормошив его, наконец привел в чувства.

— Очнулся, мой мальчик? — спросил он, переводя взгляд то на горящую гору, то на Принца.

— Что произошло? — юноша схватился за голову.

— Встань-ка со мной на платформу. Устал тебя держать.

Лукеорос аккуратно опустил ноги на панель дракона и встал за дедушкой, обхватив его за пояс руками.

— Куда мы? — поинтересовался он у своего защитника, когда дракон вдруг стал отдаляться от Гершембора.

— Укроемся в замке! — отвечал ему дед.

— А как же город?

— Главное — уберечь тебя. Если ты останешься цел, любые потери окупятся.

— Не думаю, что я столького стою, — грустно заметил Принц.

— После того, что ты сделал с дворянами, которые на нас охотятся, и после того, как ты меня не послушался, уже поздно определять себе цену. Теперь это будут решать свидетели твоих поступков. Я же велел не стрелять! И зачем вообще ты вытащил эту штуку? Ты же понимаешь, что для неё враги слишком маленькие, а с её использованием потери будут катастрофические!

— Я надеялся, что до использования Гершембора дело не дойдет, — тихо произнес Лукеорос, прижимаясь к деду. — Думал, если повстанцы увидят, что мне подвластна такая мощь, они признают мою волю и присягнут...

— Ага, как же! — фыркнул Паркес.

— Ну, или хотя бы отступят.

— Малыш, их не остановил даже живой король! Они убили его, вырезали прямых наследников и методично уничтожили почти всю правящую династию. Неужели ты думаешь, что они склонятся перед малолеткой вроде тебя?

— Но зачем им это нужно? Зачем всё это разрушение? — голос Принца дрогнул, он был готов разрыдаться.

— Мы с тобой это уже обсуждали! — отрезал старик. — Поговорим позже, сейчас не время для слез.

Они приближались к площади перед парадными вратами дворца. Здесь, вдали от объятых пламенем кварталов, царило обманчивое спокойствие. Высокие своды высеченных в скале узорчатых арок, витиеватые балконы, утонченные изваяния и тяжелые флаги, замершие в ночном воздухе — главный вход в замок по-прежнему выглядел торжественно. Он не походил на осажденную крепость.

Парадные врата — две колоссальные плиты из цельного камня — внушали трепет. Супрэмы вложили в эту деталь всё величие своей империи. Поскольку подгорный дворец не мог похвастаться внешними стенами или высокими шпилями — их заменяла сама Гора — весь архитектурный гений был направлен на оформление входа. Это был порог между внешним миром и сокровенным сердцем цивилизации. Врата сами по себе являлись неприступной стеной, а дорогая отделка лишь подчеркивала: здесь живет народ, чье могущество равно их богатству. Это было воплощение вожделенных мечтаний человечества, но реализованное супрэмами, застывшее в холодном камне.

Дракон Паркеса мягко приземлился в центре площади. Главнокомандующий, не выпуская Принца из рук, спрыгнул на плиты.

— Остановитесь! — громовой голос разорвал тишину, донесясь откуда-то сверху.

— Скорей, беги к вратам! Я их задержу, — Паркес сильно подтолкнул внука вперед.

Затем старый супрэм обернулся к дверям и властно махнул рукой. Тяжелые плиты, повинуясь его воле, начали медленно, с величавой грациозностью отворяться, издавая гулкий, многозначительный рокот.

Лукеоросу предстояло пересечь широкую площадь в одиночку. Оставлять его было смертельно опасно, но князь понимал: если начнется бой, ему нужна дистанция, чтобы случайный удар не задел наследника Престола.

Дракон Паркеса снова взмыл в небо, отгоняя вражеских ящеров. К нему присоединились немногочисленные роботы, всё еще верные генералиссимусу. Противников было гораздо больше, но, странное дело, никто не спешил атаковать. Повстанцы словно боялись вступать в последний бой: они не бросали бомб ни в Паркеса, ни в беззащитного Принца. Были ли им так дороги древние врата, или они опасались повредить нечто более ценное? Эта тайна висела в воздухе, пока ночь медленно близилась к своему исходу.

Наконец, на площадь неподалеку от старика спрыгнул генерал Мениджи. Его длинный меч-уруми с шипением волочился за ним по камням, точно стальная змея. Мениджи прошагал к оппоненту вальяжно, с уверенностью победителя.

Остановившись перед Паркесом, он произнес:

— Ну что же, бунтарь. Ты сам загнал себя в ловушку. Мальчик теперь наш. Но я в последний раз предлагаю тебе: отдай его без боя.

— Не дождётесь! — выкрикнул Паркес, игнорируя боль.

— Не спеши с решениями, старик. Принимая во внимание твоё могущество и мастерство, мы не станем убивать тебя, даже после стольких жертв и смертей. Но прямо сейчас ты должен приклонить колено перед истинной властью.

— Ни сейчас, ни когда-либо!

— Ты ослеп от безумия! Посмотри вокруг! Я здесь не один. Нас много.

В этот момент на площадь стали спрыгивать другие супрэмы. Их одеяния были расшиты золотом, но лица скрывали маски и капюшоны, превращая их в безликую толпу могущественных офицеров.

— Твои силы иссякли, ты едва держишь под контролем последних драконов. Прими тот факт, что ты проиграл. Осталось только выбрать: встретишь поражение живым или мёртвым?

Паркес некоторое время молчал. Он словно задумался, затем начал мелко и часто кивать, прикусил нижнюю губу и вдруг… засмеялся. Сначала тихо, потом всё громче, заставив всех присутствующих смущённо переглядываться.

— Вы даже не представляете, — проговорил он, подняв голову и устремив взгляд в небеса. — Сколько мощи во мне осталось!

Он хотел сказать что-то ещё, но вдруг до его слуха, как и до всех остальных, донёсся голос Принца:

— Дедушка! Там что-то не так!

Лукеорос уже почти достиг ворот, но они до сих пор не успели открыться достаточно широко, чтобы в них можно было протиснуться. Вернее, создания вроде супрэмов вполне могли свободно войти или выйти через образовавшуюся щель, но вот тому, что находилось внутри дворца, этой ширины ещё не хватало. А там были… крабы. Те самые жестяные крабы, причём, в несметном количестве. Они толкались, залезали друг на друга, пытаясь протиснуться в узкий проём и вырваться наружу. Их кровожадные клешни уже тянулись к ближайшей потенциальной жертве — Принцу, но, благо, он был ещё достаточно далеко.

— Ваше Высочество, уходите! — вдруг крикнул Лукеросу кто-то из офицеров. И, что странно, сами повстанцы побежали на выручку наследнику.

— Не приближайтесь к нему! — тут же завопил князь и одним махом хлыста сбил с ног всех, кто находился у него за спиной.

В этот же момент на Френерина набросился Мениджи и с силой хлестнул противника по спине. Тот, конечно, вскрикнул от боли, но не упал. Он обернулся к врагу и вступил с ним в ожесточённый поединок. Впрочем, скоро к бою против князя присоединились и все те, кого он не убил пару секунд назад. Но старик умело отражал атаки всей этой гурьбы офицеров, по-прежнему не позволяя никому приблизиться к его внуку.

Лукерос же в это время был больше озадачен другой проблемой, нежели последней стычкой за его жизнь. Вместо того, чтобы умчаться с поля боя куда подальше, он, напротив, подбежал к вратам и прикоснулся к обеим створкам, пытаясь свести их вместе. К счастью, двери быстро послушались монаршего приказа и повернули вспять. И хоть закрывались ворота с той же неспешностью, что и прежде, в ещё более сужающийся проём роботам теперь было не протиснуться.

Не то потому, что ему казалось, что это помогает, ни то потому, что он не знал, что ещё в этой ситуации следует предпринять, Принц продолжал толкать двери вперёд, видя, как створки сдавливают и ломают крабов, которые теперь беспомощно копошились, пытаясь выбраться из гигантских тисков.

— Столько лет империя процветала и жила в мире! — продолжая бой, причитал Мениджи. — И никогда до этого не знала внутренних распрей! Случались, конечно, чёрные дни. Но мы со всем справлялись!

— Не читай мне лекции, пока дерёшься, предатель! — возражал ему князь. — А лучше-ка держи удар!

В этот миг Паркес резко дернул плеть назад. Мениджи, ожидавший удара спереди, выставил защиту, но кончик хлыста уже свистел у него за спиной. Одним молниеносным движением главнокомандующий пронзил тело генерала насквозь.

Тот вскрикнул от неистовой боли, но не пал — камень его сердца остался невредим. Превозмогая муку, военачальник сам подался вперед, буквально соскальзывая с этого тканевого шампура, и рухнул на колени.

— У, больно, наверное? — ядовито съязвил генералиссимус.

Он снова взмахнул хлыстом, сбивая с ног еще двоих офицеров. Те повалились на плиты, корчась в предсмертных судорогах.

— Мне плевать на ваши слова, отродья шмерковы! — выкрикнул князь, отбиваясь от наседающих врагов. — Всё зашло слишком далеко. Знай я с самого начала, чем всё обернется, я бы всё равно не отступил! Вы безумны в своей косности. Пока знать жирует на королевских пирах, наша земля угасает, а род супрэмов чахнет! Я пытаюсь спасти нас всех, и если вы не согласны — мне плевать! — последние слова он проревел так, что они эхом отразились от сводов дворца: — Ибо я знаю, что служу высшей цели!

Врагов, способных стоять на ногах, почти не осталось. Лишь трое офицеров еще сжимали оружие. Мениджи лежал неподалеку, почти располовиненный ударом хлыста, истекая кровью, но всё еще цепляясь за жизнь.

Стоит сказать, что за всю эту ночь старый супрэм не лишил жизни ни одного соплеменника. Он калечил, ранил, выводил из строя, но ни разу не замахнулся на Камень Сердца, хотя имел для этого сотни возможностей.

Тем временем врата окончательно сомкнулись, с хрустом расплющив последние клешни, которые роботы пытались просунуть наружу. Лукеорос тяжело выдохнул и прислонился спиной к холодному камню створок.

Площадь была залита золотисто-розовой жидкостью — кровью супрэмов. Одеяния князя Паркеса пропитались этим сияющим цветом. Последние военачальники медлили, не решаясь броситься в атаку. Сам Френерин тоже был на пределе. Он тяжело дышал, его тело ныло от десятков ран, и лишь невероятная гордость не давала ему опуститься на землю.

— Убейте же его, наконец! Убейте этого мерзавца! — взвизгнул Мениджи, тыча окровавленным пальцем в сторону старика.

Офицеры рванули в последний бой. Одновременно с ними атаковали и драконы, осыпав площадь градом снарядов и метая свои лезвиеподобные крылья.

И тут началась истинная акробатика смерти. Словно на последнем издыхании, главнокомандующий демонстрировал мастерство, за которое и получил свое звание. С грациозностью павлина и скоростью сокола он блокировал выпады воинов, голыми руками перехватывал бомбы, отшвыривая их обратно в ящеров, и уклонялся от свистящих в воздухе лопастей. Атакуемый со всех сторон, он вел бой на триста шестьдесят градусов.

Для стороннего наблюдателя это выглядело как замедленная съемка — иначе объяснить такую ловкость было невозможно. Но как бы ни был велик генералиссимус, удача в какой-то момент отвернулась и от него.

Видя, как деду приходится тяжело, Лукеорос, не помня себя от страха, ринулся на помощь. Он подпрыгнул, надеясь взлететь на накидке и сократить расстояние. Но это решение стало роковым.

— Дедушка! — отчаянно закричал юноша.

Услышав голос внука, Френерин инстинктивно дернулся в его сторону, собираясь крикнуть: «Назад! Не подходи!». Но тут злую шутку с ним сыграли два обстоятельства. Во-первых, оборачиваясь, князь поскользнулся на луже густой крови своих врагов. А во-вторых, в тот самый миг, когда он протягивал руку для предупреждающего жеста, он машинально — на чистых рефлексах — отбил от себя очередное стальное крыло, запущенное драконом.

То, что произошло в следующее мгновение, не могло быть злым умыслом. Всю эту бесконечную ночь доблестный воин старой закалки сражался за своего Принца, за своего внука. Он прошел через ад, чтобы спасти его, и уж точно не желал причинить ему вреда. Но, о Всевеликая Матерь! Неужели после всех жертв, когда силы врага были почти истощены, именно такой исход был предрешен звездами?

Нелепая, роковая случайность с бешеной скоростью неслась к мальчику. Еще вчера ему сулили корону и величие, а теперь сама судьба, глядя ему в глаза, грозила жуткой кончиной.

Мир снова замер в короткой, болезненной вспышке буллет-тайма. А когда время возобновило свой бег, те, кто еще оставался на ногах, увидели страшную картину: последняя надежда Предгорья была пригвождена к парадным вратам. Тяжелое стальное крыло ящера вошло ровно в щель между створками, пробив тело юноши насквозь.

На лице Принца, застывшем в своей последней, неземной красоте, не отразилось боли. Только удивление и горькое, мгновенное понимание: это конец.

Поскольку Лукеорос был сражен в момент прыжка, он так и остался висеть, не касаясь ногами плит. Его тело было практически рассечено надвое, и лишь чудом голова и плечи еще держались на истерзанном торсе. Из огромной раны хлынула кровь — густая, золотисто-розовая, сияющая. Истинная королевская кровь.

Какое-то время юноша еще держал голову прямо, глядя ясными глазами на деда. Паркес застыл, не в силах пошевелиться от ужаса. Замерли рыцари, застыли в небе драконы. Казалось, даже бушующее в городе пламя притихло, отдавая дань уходящей жизни. В этот миг в Мирандреасе остановилось всё: время, дыхание, сама история.

— Д-де...душка, — через силу прошептал наследник. Слезы смешивались с кровью, текущей по его лицу.

— Нет... — только и смог вымолвить Паркес. — Нет... Не-ет! Мой внук! Мой бедный мальчик!

С этим криком он бросился к вратам, но снова поскользнулся в луже крови и рухнул. На этот раз он не пытался встать. Припав к земле и обхватив голову руками, старик зашелся в рыданиях, продолжая кричать в пустоту: «Нет! Нет! Нет!».

Внезапно он затих и поднялся на колени. Лукеорос в последний раз шевельнулся, пытаясь протянуть руки к деду. Это движение было медленным, полным нечеловеческой натуги. Губы его беззвучно сложились в слово «дедушка», но последний вздох сорвался с губ, ясные очи закрылись, а руки безвольно повисли. Несчастный ребенок замер, повиснув на стальном крыле.

В ту же секунду из тела погибшего вырвался мощный поток энергии. Это было похоже на хонк, но в сотни раз сильнее, резче, величественнее. Свидетели этого исхождения ощутили почти божественное присутствие — так уходила из этого мира Благодать Надгорной Звезды.

Сияющий водопад энергии устремился ввысь, переливаясь всеми цветами спектра в лучах внезапно нагрянувшего рассвета. Первый свет солнца коснулся шпилей Мирандреаса, освещая триумф смерти.

Князь Френерин протянул руки к этому уходящему свету, но тут же отдернул их, закрыв лицо. Он скрючил пальцы и в безумном порыве отчаяния прикусил один из них, не чувствуя боли. Его лицо исказила гримаса такого горя, которое невозможно описать словами.

Благословение не могло больше передаться по наследству — род был прерван. Энергия возвращалась к своему первоисточнику, к той самой Звезде, что веками хранила Предгорье. С уходом этой силы страна лишалась своего главного ресурса — монаршей благодати. Это был конец не только Принца, но и всего привычного мира супрэмов.

— Злобное проклятье! — прохрипел Паркес, когда стало ясно, что происходит.

Для супрэмов, чья связь с Всевеликой Матерью осуществлялась через Короля, потеря наследника означала не просто жизнь без монаршей благодати. Это было медленное удушение всего народа от недостатка этой энергии. Это было предзнаменование конца.

— Конец всему, — произнес он, злобно и безжалостно. Слова, сказанные им ранее, теперь обрели зловещий смысл. Он медленно поднялся на ноги, обвел взглядом площадь — тела павших, раненых, стоящих в оцепенении. — Конец всему!

В этот момент из-за парадных врат раздался чудовищный шум — не лязг металла, но взрыв, идущий из самого нутра дворца. Двери начали медленно отворяться. Когда между ними образовалась узкая щель, крыло, пронзившее Принца, отвалилось. Безжизненное тело Лукеороса рухнуло на плиты.

Старый супрэм взглянул на это с нечитаемым выражением, почти усмехнулся. «И поделом тебе, дурень», — словно говорило его лицо.

Трое офицеров, все еще способных сражаться, готовились встретить армию крабов, что пробивалась к ним из дворца. Но вместо этого они увидели, как сквозь искорёженные черепа машин наружу пробирается какой-то супрэм.

На него с не меньшим изумлением уставился и Паркес. Но когда он увидел вереницу метательных лезвий, плавно летящую за высокочинным дворянином, он рассмеялся и захлопал в ладоши:

— Сановник Шернсон! Как же вы вовремя!

Лицо господина Шернсона было скрыто под маской, но каждый чувствовал ужас, охвативший его.

— Я почувствовал это! — воскликнул вельможа, когда его взгляд упал на тело погибшего Принца, распростертое у самых врат. — Я почувствовал, но не поверил!

— А зря-я-я! — протянул Паркес, словно радуясь случившемуся. — Всё кончено!

— О, мой Принц! — опустился на колени Кобьес, прижимая к груди бездыханное тело. — Какое горе!

— Какое горе! — язвительно передразнил его Френерин, прикладывая руки к щекам.

— Да заткнись же наконец, цареубийца! — взвыл один из офицеров и замахнулся на главнокомандующего хлыстом.

Но Паркес перехватил летящее тканевое лезвие, остановив его в сантиметрах от своей груди. Он держал напряженное орудие прямо перед своим Камнем Сердца.

— О, нет… — загадочно проговорил Паркес. — Теперь здесь говорю только я. А я сказал: — в этот момент хлыст треснул в руках военачальника, и опасная лента безжизненно обвисла. — Конец всему.

В следующий миг все присутствующие услышали, как по лестницам, ведущим к площади, что-то тяжело и грузно поднимается. Устрашающий железный лязг и скрежет заставили всех замереть. Минуту все ждали, пока источник звука не покажется.

Первыми показались клешни. Много-много клешней, некоторые из которых уже сжимали чьи-то Камни Душ. Затем показались длинные гибкие стержни, на которых держались клешни, и только после — жуткие, кривые туловища. Изуродованные бомбардировками, но выжившие и добравшиеся до верха стальные чурбаны на шести лапах. Их ядовито-зелёные глаза смотрели с ужасающим равнодушием.

Они двинулись к лежавшим на плитах раненым супрэмам и безжалостно стали вырывать из их груди новые сердца. От ужаса увиденного офицеры, которые всё ещё держались на ногах, не смогли сопротивляться. Когда очередь дошла до них, они безвольно отдались на растерзание тварям.

Лишь генерал Мениджи, схватив набросившуюся на него клешню, пытался удержать её. Но пока его руки были заняты, другая лапа пронзила его грудь, отняв жизнь.

Господин Кобьес Шернсон смотрел на кровавую жатву с содроганием сердца, но был бессилен что-либо изменить. Он лишь крепче сжимал в руках окровавленное, обмякшее тело юноши и мерно покачивал его, словно пытался убаюкать мёртвого ребенка.

Когда в центре площади из живых остался один лишь Паркес Френерин, роботы, повинуясь незримому приказу, равнодушно обогнули его. Шестилапые твари направились прямиком к сановнику. Тот сперва с непониманием посмотрел на главнокомандующего, и в этом взгляде застыл немой вопрос: «Почему? Почему они не трогают тебя?».

Но в следующую секунду на лице Шернсона отразилось страшное, леденящее душу понимание. Старик, всё еще прижимая к себе Принца, прошептал:

— Так это всё был… ты.

Последним, что сановник услышал перед тем, как сталь вошла в его плоть, был спокойный и беспощадный голос:

— Да… Я.

Глава 2.12 У ледяных берегов

Прошло несколько недель. Отдыхать, конечно, всегда здорово, но, когда чувствуешь, что полностью оправился от усталости, даже безделие становится в тягость. Разумом понимаешь: физическое восстановление не означает, что внутренне, психологически, ты тоже пришел в порядок. Но сердце чует — пора. Пора выбираться из привычных рамок будничной повседневности, двигаться дальше, наполнять жизнь деятельностью, познавать этот мир, жить эту жизнь.

И хотя это чувство часто бывает обманчивым — и кто-нибудь, соблазнившись искусом прервать свой отдых и возвратиться к труду, вдруг понимает: «Э, нет! Еще не отдохнул!» — к комфорту привыкаешь быстро. И когда бы ты ни вернулся к деятельному образу жизни, всегда скажешь: «Так и не отдохнул». Ну а потом ничего — вливаешься. Вновь привыкаешь трудиться, и так до следующего раза.

Но не всё так просто в разнице между этими двумя состояниями было у детей света. Те, кто постоянно проживает в лагерях, по праву отдыхают после заката, потому что трудятся от рассвета. Те же, кто своим ремеслом избрал странничество, испытывают тяготы денно и нощно, но потом, в городах, получают заслуженное воздаяние за подвиги и достижения.

Однако никто никогда не считал, сколько времени тот или иной сиблинг, возвратившийся из похода, может себе позволить засиживаться в лагере. Он вправе провести там год после недельной вылазки или не появляться сотню лет, а потом вдруг заскочить на денек-другой. Друзья не осудят, не упрекнут. Ведь в обществе сублимов не было существенных потребностей. А раз так — не могло быть и нахлебничества. Небесные чада никогда не делили между собой права, обязанности и блага. Всё, что ни делалось, начиналось с добровольного увлечения.

Вот по этому-то добровольному увлечению и не сиделось уж на месте Вициану-Белоризцу. Он часто забирался на крышу повыше и пытался из пределов города разглядеть далекую Долину Стихий. Но, конечно же, за руинами и песчаными дюнами ничего больше не видел, кроме неба, солнца и Горы.

Помня о своей догадке, он не мог не думать о том, что это должно помочь. Юноша уже весь извелся, фантазируя, как проведет друга через все преграды, и будет готов даже вернуться к самому началу хоть десять, хоть двадцать раз, если его спутник по неопытности оступится. С вожделением Белоризец возвращался мыслями к последнему этапу и представлял, что всё непременно получится. Что он пробьется сквозь пелену того самого света в конце тоннеля, который видел уже сотни раз, но так и не достиг.

И конечно же, как без этого, в своих лучших мечтах проходец воображал, какой чудесный мир откроется ему за пределами Стихий. Какие диковинные звери и растения его встретят, какие богемные города распахнут перед ним свои врата, какой чудесной дорогой он взойдет на самую вершину Горы, и оттуда — с раздвоенного пика наконец докричится до Всевеликой Матери, Надгорной Звезды.

Такие великие мечтания никак не могли оставить юношу в покое, и потому-то, предполагая, что достигнуть желаемого стало как никогда реально, он с нетерпением ждал, когда его друг согласится изменить своему обыкновению и вместо раскопок отправится с ним навстречу настоящей победе.

А в то же время Виджин более спокойно проводил будни в лагере. Он много времени посвятил тому, чтобы убедить Келлина в своей постоянной заботе. Делился с ним своими знаниями, рассказывал о былых путешествиях. Он поведал малышу все-все легенды сиблингов: о том, как они появились, как относятся к яркой Звезде над Горой, как мечтают связаться с ней и выяснить, для чего они здесь. Узнать, что за народ был — эти предки-супрэмы, от которых осталась такая богатая история.

— Возможно, древний род еще существует, — рассказывал искатель своему подопечному, когда они бродили по архивам, собранным Довардом. — Мы не знаем, что за мир ждет нас за преградами Стихий. Я полагаю, что эту живую стену создали сами супрэмы, чтобы отгородить себя от всего остального мира. И если мы пробьемся к ним однажды, возможно, они примут к себе наше братство. Тогда мы больше не будем скитаться по пустыням, обретем покой и мирное сосуществование, получим ответы на все свои вопросы и будем благоденствовать до скончания веков под благодатным покровом Надгорной Звезды.

Конечно же, пустынник много думал над словами Вициана. Очень много. По просьбе самого Белоризца, он ни с кем не делился правдоподобными, но ничем не подтвержденными предположениями друга. Сам же колебался в принятии решения. Ему не верилось, что что-то в его жизни может так внезапно и существенно измениться. Безусловно, парнишка, как и все дети света, мечтал о переменах к лучшему, но не думал, что они настолько достижимы. Ему казалось даже обидным, что, если Вициан окажется прав, это будет означать, что весь его народ долгие годы зря томился в неведении, будучи способным преодолеть неприступную преграду своим естественным качеством — теплом.

Да и, конечно же, ему было просто страшно. Страшно сталкиваться с неведомым. Страшным казалось обнаружить, что его собственные фантазии и предположения насчет мира за Стихиями окажутся ложными, что там давно уже нет никаких супрэмов, и что никак не удастся наладить связь со Всевеликой Матерью. Принять вероятность любого сценария — вот через что искатель никак не мог переступить. Он слишком привык к тому, что даже если и появляется опасность, то она понятна и решаема.

«Ну а впрочем, — говорил он себе иногда в раздумьях, — столкновение с драконом тоже было для меня совсем не обыденностью. И ничего — справились. Новый опыт — тоже полезно. В конце концов, я ничего не потеряю, если попробую. Но, с другой стороны, всё это совсем на меня не похоже… Нет-нет, это всё точно не моё»

Так он мучился в раздумьях всякий раз, когда оставался наедине. Но однажды в поселении произошло нечто такое, что заставило его пересмотреть свои взгляды.

Это был обычный день, как и все. Дети света занимались своими делами, прогуливались по улочкам, набирались солнечного тепла. Некоторые из молодых сиблингов забрались на одну из высоких башен неподалёку и прыгали оттуда, расправляя накидки, чтобы развлечь себя плавным полётом. Особенно в этой обстановке всех развлекала компания полотняшек разных форм и размеров, которые тоже пускались в полёт с каждой парой ребятишек и поддерживали их некоторое время.

Были среди них и Келлин, Виджин, и Вициан. Дети прыгали с задором и смелостью. Некоторым даже удавалось возвращаться на саму вышку, пусть и на разные ярусы. Однако большая часть ещё только училась летать, и ребятам приходилось долго маневрировать над городом, затем приземляться где-то внизу на удобном месте и начинать затяжной путь подъёма заново. Поэтому искорки предпочитали пускаться в полёт по нескольку сразу, чтобы возвращаться было не скучно.

И вот, когда после очередного полёта искатель – с Келлином на плечах – вернулся на площадку, откуда все прыгали, Белоризец обратился к нему с доброй усмешкой:

— Улетал ты отсюда инструктором, а вернулся извозчиком.

— Извозчик здесь не я. Вон сидит на шее, рулит моими волосами.

Келлин рассмеялся от этого замечания и начал вертеть сжатые в кулаках пучки волос своей лошадки в разные стороны. Пытаясь соответствовать задаваемому направлению, Виджин шутливо стал болтаться во все стороны, всё менее устойчиво удерживаясь на ногах. Пока они так забавлялись, вокруг них стали кружиться несколько полотняшек, тоже сбивая юношу с курса. В какой-то момент он наконец потерял равновесие и рухнул на колени.

В этот же миг откуда-то издалека донесся тяжелый, раскатистый грохот — такой, будто где-то в глубине руин произошел мощный взрыв. Словно испугавшись этого звука, все тканевые звери вздрогнули и врассыпную разлетелись в стороны.

— Смотрите! — крикнул кто-то.

Все присутствующие на площадке бросились к краю башни. Отсюда было отчетливо видно, как в отдаленной части города, над старыми кварталами, медленно поднимается густое облако рыжей пыли.

— Должно быть, обрушился какой-то дом, — предположил белоризец. — В руинах такое случается, не стоит волноваться.

— Интересно, что там произошло? — спросил один из младших сублимов, вытягивая шею.

— Кажется, это в той стороне… — проговорил Виджин, прищурившись. Его лицо внезапно осунулось, и он глухо добавил: — Ох, лучше бы мне ошибаться.

Искатель посмотрел на друга, и по его взгляду понял: тот тоже догадался, где именно случилось обрушение.

— Ребята, всем пора в лагерь. Быстро!

— Но почему? — недовольно заголосили дети, которым совсем не хотелось прерывать игры.

— Надо кое-что проверить. Все по домам! Живо!

— А что случилось? — Келлин, всё еще сидя на плечах Виджина, тревожно заглядывал ему в лицо.

— Мы пока не знаем, малыш, — отвечал Виджин, ускоряя шаг. — Но надеемся, что ничего серьезного.

Дети вокруг галдели, обсуждая загадочное происшествие. Их по-прежнему сопровождали полотняшки, но вдруг, когда группа проходила по узкому каньону между зданиями, в небе над ними что-то пронеслось. На мгновение огромная тень отрезала солнечный свет, погрузив улочку во мрак. В тот же миг тканевые существа в смертном ужасе брызнули в разные стороны, исчезая в щелях стен.

Все задрали головы, но небо уже было пустым. Лишь борец и искатель в ужасе переглянулись: им обоим был слишком хорошо знаком этот леденящий душу свист, с которым нечто прорезало воздух.

— В лагерь, бегом! — прокричал Вициан, и группа сиблингов со всех ног помчалась к центру поселения.

Тревога уже охватила город. Из домов слышались крики жителей:

— Опасность! Берегитесь! Оно здесь! Вон там, смотрите!

Виджин лихорадочно оглядел площадь, ища надежное укрытие, и быстро скомандовал:

— К старосте!

Когда особняк Доварда показался впереди, они увидели каллиграфа на крыльце. Он напряженно выслушивал сбивчивую речь одного из взрослых жителей и смотрителя Ривджи. Те активно жестикулировали, указывая в сторону недавнего обвала. Заметив приближающуюся группу детей, Довард прервал разговор и, выбежав им навстречу, закричал:

— Быстро в дом! Все внутрь!

Когда последний ребенок скрылся в дверях, взрослые заперли их на тяжелые засовы. Староста, не дожидаясь, пока запыхавшиеся Виджин с Вицианом отдышатся, резко спросил:

— Вы что-нибудь видели? Знаете, что там произошло?

— Только тучу пыли, — выдохнул Вициан.

— И тень в небе… огромную тень, — добавил Виджин.

— Да я же говорю! — воскликнул Ривджи, оборачиваясь к старосте. — Мы с Фавом всё видели своими глазами! Фав сегодня дежурил, стерег склад, где спят драконы. Я пришел к нему перекинуться парой слов, и тут — прямо на нас обрушивается целая секция дома! Пещера-то под городом старая, вот фундамент и не выдержал.

— Ближе к делу! — потребовал Довард, сохраняя стальную решимость в голосе.

— В общем, — подхватил Фав, — солнечный свет пробил свод и ударил прямо вглубь пещеры. Он отогрел одного из роботов. Мы не сразу сообразили, разгребали завалы, а оно вдруг за спиной как заревет!

— И рванул прямо в небо!

— Это скверно, — констатировал староста. — Под таким солнцем он быстро наберет полный заряд. Пока этот механизм в небе, мы в ловушке.

— Едва ли он знает, что не один в этом огромном мире, — с надеждой возразил Ривджи.

— Мы не можем прятаться вечно, — отрезал Довард. — Даже если он улетит, нет гарантии, что он не найдет других наших собратьев в пустыне. Или не вернется за новой порцией света.

— Это верно, — вступил в диалог Вициан. — И что же нам делать?

— Нужно уничтожить машину! — заявил Фав.

— Но как? У нас нет оружия против небесных охотников! — развел руками Ривджи.

Довард медленно повернулся к Виджину, и его взгляд стал тяжелым и испытующим.

— Виджин! — строго произнес каллиграф. — Вы с Вицианом рассказывали, что уже одолели такого робота однажды.

— Н-ну да, — подтвердил юноша. — Но по чистой случайности и с помощью оружия предков. У нас его больше нет.

— Есть! — торжествующе, но сдержанно заявил староста. — Неподалёку от нас сохранилась усыпальница чьего-то семейства. Ты сам должен помнить. Там мы и найдём необходимое оружие.

— Но как же…

— Никаких «как же»! — властно махнул рукой Довард. — Неприкосновенность предков, конечно, есть почтительнейшее отношение к своей истории, но, когда речь идёт об опасности нам самим, прочь предрассудки! Поспешим! Фав, Ривджи! Оставляю детей на вас. Чтобы никто не выходил. Виджин, Вициан, за мной!

И сиблинги помчались через улицы к старой крипте в глубине городского района. Выбежав на маленькую площадь, друзья оказались перед круглой невысокой постройкой, украшенной барельефами и трещинами. Двери, ведущие внутрь, были закрыты, но не заперты. Ввиду своей величины, они с большим трудом поддались потугам явившихся расхитителей гробниц. Но уже через минуту все трое оказались в мрачном помещении, где вдоль стен стояло пять гробов на резных каменных пьедесталах и ещё один — в центре.

Сдвинув первую крышку, небесные чада увидели то, чего и ожидали. Супрэм во всём своём одеянии — не истлевшем, но заметно потрёпанном и иссохшем от времени — мирно возлежал в своём ложе, сцепив пальцы рук в перчатках на животе. Лицо было скрыто под маской, как и следовало. Но вот незадача — нигде не было хлыста. Или какого-нибудь другого оружия.

— Странно! — почесал у виска Довард.

— Надо посмотреть у остальных! — поторопил белоризец.

По итогу вскрытия обнаружилось, что офицерский хлыст из возлежавших достался лишь тому из супрэмов, что покоился посредине склепа.

— Должно быть, из всего семейства это был единственный военный, — предположил Виджин, аккуратно извлекая древнее оружие из рук покойника.

В тот же момент сиблинги вдруг услышали, как где-то неподалёку сильно ухнуло, словно гром прогремел среди ясного неба.

— Это взрыв, — узнал звук борец со стихиями. — Он кого-то нашёл!

— Поспешим! — махнул рукой Довард, и все трое выскочили на улицу.

Отсюда не было видно ни стального ящера, ни его жертвы, но дым, подтверждающий, что шум был на этот раз не от обрушения, а именно от взрыва, заметили все.

— Вперёд! — снова скомандовал староста, и ребята помчались обратно в городок.

Оказавшись на площади, они увидели, что всё здесь искорёжено недавним взрывом, и местами продолжали гореть остатки воспламеняющегося вещества. Все двери и окна были выбиты или сорваны с петель, но в целом не было видно, чтобы кто-то пострадал. В следующий миг над площадью снова промчалась чья-то тень и тут же исчезла.

— Виджин! — крикнул Довард. — На тебя вся надежда! Используй хлыст!

Искателю больше не нужно было ничего объяснять. Он взмахнул своим плащом и, опираясь на ветер, подлетел на крышу ближайшего здания. Отсюда наконец его взору предстал сам противник. Дракон как раз делал поворот, чтобы вернуться к замеченным на площади сублимам, но теперь, когда в рыжий луч его прожектора попала конкретная цель, он направился прямиком к ней, намереваясь немедленно поглотить все её жизненные силы.

Виджин очень нервничал в этот момент, но выглядел так, будто воплощал собой само хладнокровие. Сделав медленный выдох, он замахнулся кнутом в надежде, что тот пробудится от его небольших сил, и — о чудо — это свершилось вновь! Пёстрая юркая лента стрелой выскочила из рукояти и тут же пронзила небо своим обманчивым лезвием.

Еще один взмах, и опасное оружие помчалось навстречу врагу. Дракон, будто ожидая атаки или будучи в целом способным уворачиваться, вдруг резко сменил траекторию. В этот же момент он выпустил в пустынника одну из своих бомб, но тот вовремя отскочил.

Битва развернулась не на шутку. Взрыв первой бомбы в щепки раздробил край крыши, и туча камней вместе с черепицей обрушилась вниз, увлекая за собой искателя. Но погрести опытного воина им не удалось. Едва коснувшись земли, Виджин перекатился и, затаившись в глубокой тени переулка, вскинул голову.

Он поймал взглядом стальной силуэт, разворачивающийся в небе, и снова взмахнул хлыстом. На этот раз кончик оружия, напитанный волей пустынника, дотянулся до дракона и с хирургической точностью рассёк одно из его сочленений. Блок, оставшийся без снарядов, тяжело рухнул на брусчатку, а туловище робота конвульсивно сократилось, смыкая части корпуса.

Дракон взревел — из его недр вырвался жуткий, скрежещущий механический вопль. Разъяренная машина ответила залпом сразу из нескольких снарядов. Однако, искусно орудуя хлыстом, юноша сумел подорвать их прямо в воздухе один за другим. Кроме последнего. Эту бомбу Виджин точным ударом отбил обратно в робота, и в следующее мгновение небо озарилось вспышкой: летающее чудовище лишилось хвоста.

Но древний страж не собирался сдаваться. В отчаянной попытке уничтожить цель он внезапно выстрелил в обидчика собственными крыльями. Такого Виджин никак не ожидал. От первого стального лезвия он инстинктивно увернулся, но второе задело его самым краем. Юношу отбросило, и он тяжело рухнул на землю. Вонзившиеся в мостовую крылья-лезвия сами собой вырвались из камней и, повинуясь магнитной тяге, вернулись к корпусу робота.

Стеная от резкой боли в спине, пустынник попытался приподняться, но с ужасом обнаружил, что выронил древнее оружие — хлыст отлетел слишком далеко. В этот же миг он увидел, как дракон, сложив уцелевшие сегменты, камнем падает на него, набирая смертоносную скорость для последнего тарана.

— Виджин! — вдруг раздался крик.

Словно из ниоткуда возник Вициан. Он на лету подхватил оброненный кнут. Не пытаясь уклониться или закрыть собой товарища, белоризец наотмашь полоснул по дракону, который был уже слишком близко, чтобы сменить курс. Красно-золотая лента хлыста, вспыхнув ярче солнца, рассекла корпус машины пополам, спровоцировав детонацию всех оставшихся внутри снарядов.

Оглушительный взрыв сотряс город. Взрывной волной обоих друзей отшвырнуло далеко вглубь переулка, а стены ближайших домов буквально разнесло в щепки. На минуту всё потонуло в удушливом дыму и отблесках пламени, но вскоре гул затих, и пыль начала оседать.

Виджин пришёл в себя первым. Он обнаружил борца, который лежал без чувств, уткнувшись ему в грудь. Сердце искателя пропустило удар. Он схватил друга за плечи и принялся отчаянно трясти его:

— Вициан! Вициан! Очнись, слышишь?!

Наконец проходец приоткрыл глаза. Поморщившись, он приложил руку к гудящей голове и совершенно серьезно спросил:

— А где мой тюрбан? И серёжку... серёжку я, кажется, тоже потерял.

Услышав эти нелепые в такой момент слова, пустынник облегченно рассмеялся и крепко, до хруста, обнял друга.

— Ну вот, — выдохнул он. — Теперь и ты спас мне жизнь.

Тюрбан в конце концов отыскали в куче строительного мусора, а вот серьга исчезла бесследно. Кое-как приведя себя в порядок, друзья вышли на площадь, прошагав мимо искорёженных, еще дымящихся обломков дракона. Там их уже ждала толпа жителей, замершая в тягостном, немом ожидании.

Не зная, как прервать эту паузу, Вициан просто поднял вверх руку, в которой всё еще сжимал рукоять хлыста.

— Ва-а-ай! — площадь взорвалась ликующим криком. — Мы спасены! Ура! Повержен, он повержен!

Сиблинги окружили своих героев. Ребят обнимали, хлопали по плечам, осыпая словами благодарности и похвалы.

— Сегодня же вечером устроим великий праздник в честь нашего избавления! — торжественно провозгласил Довард. Подойдя к ребятам, он аккуратно принял из рук Вициана офицерский хлыст и добавил тише: — А это должно вернуться к своему хозяину. Нам не стоит тревожить покой тех, кто дал нам защиту.

После первой волны радости горожане принялись за дело. Площадь и окрестные здания сильно пострадали, и чтобы подготовиться к торжеству, нужно было разобрать завалы. Те помещения, что восстановить быстро не удалось, завесили тяжелыми, расшитыми тканями всех цветов радуги — это придало руинам необычайно торжественный и нарядный вид.

По всем улочкам развесили пёстрые ленты. Повсюду зажгли дополнительные факелы, к которым умельцы приладили осколки цветных стёкол. Когда начало смеркаться, Реирария преобразилась: разноцветные блики заплясали на древних стенах, создавая атмосферу настоящего волшебства.

На углах и повсюду, где это казалось уместным, расставили пучки тканей — те самые, что напоминали кусты сансевиерии. От присутствия множества детей света они разом расцвели: вместо иссохшего вида теперь радовали глаз пестротой и шелковой нежностью изгибов, плавно покачиваясь, точно морские анемоны.

К вечеру сиблинги вынесли на улицы все найденные музыкальные инструменты. Кто-то задорно играл, кто-то танцевал, а остальные хлопали в ладоши и радостно хонкали в такт музыке. Атмосферу праздника дополняли полотняные зверята: испугавшись стального монстра, они долго прятались по щелям, но теперь вылетели из укрытий и кружились в причудливом танце среди небесных чад.

Виджин и Вициан, разумеется, были почетными гостями, хотя и чувствовали себя неловко из-за повышенного внимания. Их звали состязаться в метании камней, заставляли танцевать, пели вместе с ними песни и то и дело подливали в стаканы свежий кипяток, который в прохладный вечер бодрил получше любого костра.

Местный бард наспех сочинил — пусть не совсем складную, но искреннюю и задорную — хвалебную песнь, которую тут же исполнил перед публикой:

Вициан и Виджин молодцы!

Вместе Реирарию спасли!

Чернь смертельной древности распяв,

Что очнулась, изо тьмы восстав!

Дракон стальной всех в ужас нас поверг.

И пламя взрывов из себя изверг.

Но Виджин храбро дал ему отпор.

Был кнут в руках и в сердце был задор!

Серьёзно ранив злобного врага

Он вновь и вновь сминал ему бока,

Но страшный ящер выпятил свой рог.

Он быстр был и сбил героя с ног.

Упущен кнут, ослаб его изгиб.

И Виджин понял, что почти погиб,

Но в этот миг пришёл на помощь друг!

То Вициан-герой явился вдруг!

Схватил он хлыст, не дрогнула рука.

И ринулся он с криком на врага.

И вот повержен был служитель тьмы.

Обломки лишь остались от стены.

Таков рассказ о наших храбрецах!

Воздать им славу мы спешим в стихах!

Вициан и Виджин молодцы!

Жизнью все обязаны им мы!

Торжество затянулось до глубокой ночи. Когда сиблинги окончательно утомились и стали расходиться по домам, оставляя на площади лишь самых выносливых музыкантов, проходец и пустынник тоже направились к особняку Доварда.

Белоризец нес на руках вконец утомившегося Келлина. Малыш обхватил своего покровителя за шею и тут же задремал. Сначала шли молча, погруженные в свои мысли и приятную усталость. Но вдруг Виджин, раззадоренный праздником и воодушевленный сегодняшней победой, твердо произнес:

— Я согласен.

Он ожидал, что друг обрадуется или скажет что-то ободряющее, но проходец вдруг обеспокоенно мотнул головой и, указывая взглядом на спящего ребенка, одними губами прошептал:

— Не при Келлине!

Виджин понимающе затих. В следующую секунду его ладони коснулась рука друга. Вициан крепко пожал её в знак союза, и так, в тишине, они дошли до дома и легли спать.

Прошло еще несколько дней. О намерении Виджина и Вициана покинуть лагерь и возобновить странствия знали уже все, включая их юного подопечного. Но никто по-прежнему не догадывался, что на этот раз они собираются идти вместе до самого конца.

Поэтому, когда в один прекрасный солнечный день друзья вышли на площадь прощаться, многие удивлялись:

— Снова в паре? А малыша тоже с собой заберете?

— Да нет, — отмахивался искатель, скрывая волнение. — Просто провожу Вициана до Долины Испытаний.

— А, ну, дело доброе! В другой раз возвращайтесь быстрее, чем через пятьдесят лет!

С шутками и добрыми пожеланиями друзья простились с жителями. Однако тяжелее всего было оставлять Келлина. Хотя у малыша было время всё обдумать, в момент расставания его мужество испарилось. Он вцепился в ногу Виджина и безутешно разрыдался, едва не подрывая решимость старшего соплеменника.

Вициан пытался словами успокоить ребенка, но безуспешно — горе малыша было слишком велико для простых уговоров. Внезапно на помощь друзьям пришел каллиграф.

— Гляжу, у вас возникли трудности, — спокойно произнес он, указывая посохом на Келлина.

— Да, в некотором роде, — искатель мудрости в замешательстве почесал затылок.

— Думаю, я смогу помочь.

С этими словами Довард опустился на колени перед малышом. Его голос зазвучал мягко и вкрадчиво, обволакивая Келлина спокойствием:

— Мой юный друг, позволь сказать тебе кое-что очень важное.

Когда староста заговаривал, умолкали все — такое почтение он внушал окружающим. Вот и Келлин, хоть и не сразу перестал всхлипывать, быстро затих и замер, вслушиваясь в слова мудрого оратора.

— Здесь, под моей опекой, полно таких же юных сиблингов, как и ты. Всех их привели сюда такие же отважные странники, как твои наставники. Но пришло время им отправляться в долгий путь, где они не смогут постоянно оберегать тебя. Я знаю, тебе тяжело их отпускать. Но у меня есть предложение: давай мы вместе проводим ребят до самой Долины Испытаний? Ты увидишь прекрасное место, которое не доводилось видеть еще ни одному из твоих сверстников. И еще... — Довард понизил голос до заговорщицкого шепота, — мы пройдем через настоящий арсенал, заполненный военными машинами древности. А потом ты вернешься со мной в лагерь и расскажешь остальным, что видел. Твой рассказ воодушевит других и поможет им выбрать свое ремесло. Ты очень поможешь всему городу, если согласишься. Ну как, окажешь мне услугу?

Довард протянул к ребенку руки. Каллиграф понимал: иногда предложение достойной альтернативы значит больше, чем тысячи слов утешения. И, конечно, ему невозможно было отказать. Келлин окончательно успокоился и нерешительно, но доверчиво перешел в объятия старосты. Тот поднялся, не выпуская посоха, и, взглянув на странников, коротко кивнул:

— Ну что, пойдемте, друзья мои?

Ребята обеспокоенно переглянулись, но делать было нечего — путь начался.

— Как тебе это удалось? — вполголоса поинтересовался Виджин, пока их компания неспешно спускалась по улицам города в сторону нижних уровней.

— М-м? — каллиграф обернулся. Поняв вопрос, он усмехнулся: — О, это многолетний опыт. Вы не первые, с кем не желают прощаться их найденыши.

— А мы правда пойдем через арсенал? — спросил Вициан.

— Разумеется.

— Но почему? Ты же сам запретил туда ходить.

— Запретил. Но наши разведчики изучили все тоннели и обнаружили подземный выход из города с противоположной стороны. Так будет быстрее. Мы потратим на дорогу всего пару часов. Если же идти через всю Реирарию поверху — по извилистым улицам, через обрушенные мосты и завалы — вы потратите весь день и окажетесь у берега Стихий только к закату. А на ночь глядя, как я знаю, в Долину никто не суется.

— Это верно, — согласился Белоризец.

Вопреки ожиданиям Келлина, прогулка по арсеналу оказалась не захватывающей, а скорее гнетущей. Довард поставил мальчика на ноги, но строго-настрого запретил к чему-либо прикасаться или отходить от взрослых хоть на шаг.

С двух сторон вдоль стен, уходя в бесконечную тьму, вытянулись ряды ужасных чудовищ. Они спали во мраке своей каменной берлоги, изогнув сегментированные тела в позе лебединых шей. Их нерабочие, но всё равно широко открытые глаза-прожекторы безумно взирали на проходящую мимо группку сублимов, внушая трепет одним своим видом. Вокруг царило безмолвие, нарушаемое лишь шорохом песка под ногами да видом обвалившихся колонн и иссохших, выцветших флагов.

Когда ряды застывших роботов остались позади, странники вышли на широкую площадку. Перед ними высились запертые ворота, а стены и даже пол были испещрены стеклянными окошками, по форме напоминавшими угловатые и загадочные иероглифы.

Посреди площадки высилась плоская каменная стела, изображающая супрэма в длинных одеждах — точь-в-точь такая же, как у главных врат Реирарии. По бокам от неё стояли невысокие столбики с инкрустированными камнями активации.

— Подайте голос. Но будьте предельно осторожны, — предупредил Довард. — Нам нужно лишь немного энергии. Любой лишний виток может докатиться до спящих роботов и разбудить их.

Честь пробудить врата решили предоставить Келлину. Малыш встал перед памятником, сосредоточился и, в прыжке обернувшись вокруг своей оси, издал чистый духовный зов, коснувшийся сразу всех столбиков. Камни в них отозвались мягким свечением, и перед статуей вспыхнул мистический круг белого сияния. Дитя Света присел в центр этого круга, на мгновение погрузившись в себя.

Как и прежде, видения не последовало. Древний механизм лишь считал родственную природу существа, пытающегося отворить двери, и, убедившись в соответствии протоколу, выполнил команду. Решетчатые ворота с тяжелым лязгом и дребезжанием поползли вверх, открывая узкий проход, ведущий в полную темноту.

Шли долго и почти не говорили. Даже когда впереди забрезжил слабый свет, никто не ускорил шаг. Но в конце тоннеля путешественников ждал не свободный выход, а массивная железная дверь. Свет проникал внутрь через узкое застекленное окошко сверху, давая понять, что день еще в самом разгаре.

Старейшина потянул за массивную ручку, и преграда медленно поддалась его усилиям. Немного песка тут же занесло внутрь, но его никто не пытался выгрести обратно — этот путь был завершен. Выйдя наружу, Довард указал своим попутчикам на стены Реирарии, всё еще видимые отсюда, но оставшиеся далеко позади. Затем он повернулся в сторону Горы:

— Всего полчаса пути — и мы окажемся у Ледяных берегов.

Дальнейший путь преодолели молча, но с небывалым воодушевлением. Когда Белоризец, опередивший товарищей, взобрался на гребень последней дюны, он уперся руками в бока и громко объявил:

— Ну вот и всё, друзья! Мы пришли.

Когда следом за проходцем поднялись остальные, лишь Келлин не смог сдержать восторженного возгласа. Он был здесь впервые и никогда в жизни не видел столько воды.

Взору странников открылся удивительный мир: бескрайняя водная стихия, полная ледяных глыб и пригорков. Хрустящая корка тонкого льда слоями покрывала берег, с каждой волной прилива пополняясь всё новыми запасами, которые с тихим шелестом скатывались обратно в бурлящую воду.

— Что ж, пришел момент прощаться, — негромко сказал Довард.

Виджин и Вициан опустились перед Келлином на колени, и малыш крепко обнял их обоих сразу.

— Я буду ждать вас! — пообещал он, шмыгая носом. — Но если вас не будет слишком долго, я пойду за вами прямо по этой воде!

Друзья невольно рассмеялись, но их прервал спокойный голос старосты:

— Значит, это правда.

Юноши смутились и поднялись на ноги, несмело глядя в глаза наставнику.

— Вы собираетесь идти вместе, — констатировал каллиграф.

— Кто-то еще об этом знает? — осторожно поинтересовался Белоризец.

— Никто кроме здесь присутствующих.

— Но откуда тогда узнал ты?

— Из вашего ночного разговора, — Довард пожал плечами и, опережая негодование друзей, добавил: — И нет, я не подслушивал. По крайней мере, не собирался. Просто я отдыхал в холле напротив вашей спальни, в кресле у балкона, а дверь вы закрыть не потрудились.

Виджин одновременно с осуждением и улыбкой посмотрел на Вициана, а тот закрыл лицо ладонями и сокрушенно покачал головой.

— Но я искренне рад тому, что вы договорились не сразу, — продолжал Довард. — И особенно рад тому, что вы посвятили время Келлину, чтобы не ранить его внезапным уходом. Ну и, само собой, нам несказанно повезло, что вы задержались достаточно на долго, чтобы встретить и одолеть робота.

На этих словах все коротко и облегченно усмехнулись.

— Теперь же, когда вы набрались сил и полны решимости, я желаю вам успеха, — торжественно произнес Довард. — Не знаю, сработает ли твоя догадка, Вициан, но всем сердцем хочу верить, что у вас всё получится. Я с нетерпением буду ждать добрых вестей. Но знайте: даже если что-то пойдет не по плану — Реирария всегда ждет вас. А теперь — ступайте.

На этом Довард простился с друзьями, крепко обняв каждого на прощание. Он остался стоять на вершине дюны вместе с Келлином, а путники начали спускаться вниз, к самой кромке воды. Дойдя до берега, пустынник и белоризец в последний раз обернулись. Фигуры их друзей на фоне бескрайних песков казались совсем крохотными; они помахали им на прощание и вскоре окончательно скрылись за гребнем бархана.

Но в следующий миг случилось то, чего не ожидал никто. Словно снег на голову, с чистого неба к друзьям опустилась пестрая и яркая полотняшка — маленькая, прямоугольная, из тех, что умеют собираться в существ покрупнее.

— Что?! — изумился Вициан.

— Не может быть! — вскричал искатель мудрости.

Этот лоскуток, подобно верному псу, нашедшему хозяина, принялся виться вокруг Виджина, радостно шелестя и издавая звуки, похожие на птичий щебет.

— Это та самая? — уточнил белоризец.

— Да! Моя Кроха! Нашла меня, маленькая! Ты скучала, прелесть?

Бережно подхватив питомца ладонями, юноша принялся гладить её и осыпать нежными словами.

— Какая ты у меня молодец, героиня! Выжила, нашла, догнала! Ах, как жаль, что ты не можешь полететь с нами…

Наласкавшись с Крохой вдоволь, Виджин скрепя сердце принялся объяснять полотняшке — как существу понимающему — что их путь лежит в Долину Испытаний. Он знал, что она не последует за ним. То ли тканевые звери боялись этих мест, то ли в принципе не могли выносить мистической энергии Долины, но закон был суров: они никогда не переступали эту черту.

Пустынник в последний раз поцеловал своего питомца и, воздев руки к небу, отпустил её в свободный полёт. Маленькая и беззащитная, Кроха устремилась обратно в небесную высь, откуда прилетела, и вскоре совсем исчезла из виду.

Теперь перед двумя отчаянными детьми света возвышалась только Великая Гора. Долгий и тернистый путь к ней лежал через четыре великих стихии: воду, воздух, землю и огонь. Но на этот раз они шли к ней вместе.