Лучезарные чада небес. Том I. Часть II.

Том 1. Дорога к Матери. Часть 2. Опороченное золото. Глава 1.1. Дурман Мирандреаса. Глава 1.2 Чрез величие к звёздам

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Мы думали, что Звезда дарует нам бессмертие. Но она дарует лишь возможность — возможность выбрать, кем стать. Мы выбрали величие. И проиграли. Те, кто придёт после нас, возможно, выберут иначе. Не золото — тепло. Не власть — единство. И если они сумеют, если они дойдут до конца… быть может, Звезда заговорит с ними так, как когда-то говорила с нами. До того, как мы разучились слушать…».

Мир Предгорья родился из света. Когда-то частица небесной странницы опустилась в недра горы, и её сияние преобразило мёртвые пустоши, дав жизнь супрэмам — совершенным созданиям из плоти и камня. Они воздвигли города, каких мир не видел, и правили веками, пока их благодать не стала проклятием, а изобилие — ядом. Золото текло по стенам, но в их сердцах становилось всё холоднее.

Говорят, когда супрэмы возгордились, Надгорная Звезда не покарала их. Она просто перестала держать. И они пали, как падают перезревшие плоды, оставляя после себя лишь пустые города, немые механизмы и золото, которое больше не согревало. Теперь по их мраморным площадям гуляет ветер, поднимая песок, который век за веком хоронит былое величие.

А в глубине руин, в затопленных водой и засыпанных песком подземельях, всё ещё бродят железные стражи, веками ждущие сгинувших хозяев, и продолжают искать.

Но время не щадит даже богов. Империя рассыпалась в прах. Леса отступили, уступая место пескам. А на смену великанам пришли иные дети света — те, кто бродит по руинам, кто не знал величия, но знает, как согревать друг друга в холодную ночь. Те, кто ищет ответы в том, что осталось от былого могущества.

______________________________________________________________________________________________________

Две истории, которые вы держите в руках, разделены веками. Одна — о последних днях супрэмской империи, о золотом дурмане и цене, которую платят за слепоту. Другая — о тех, кто пришёл после, кто бродит по тем же землям, но видит их иначе. Они никогда не встретятся. Но их связывает одно: Надгорная Звезда, что сияет над руинами, напоминая: даже после падения остаётся свет, если есть те, кто готов его нести.

Приятного путешествия!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ОПОРОЧЕННОЕ ЗОЛОТО

ГЛАВА 1.1. ДУРМАН МИРАНДРЕАСА

Паркес Френерин стоял на балконе своего особняка и смотрел на столицу внизу. Закат одарил небо ярко-розовыми красками, и всё в Мирандреасе — позолоченные крыши, шпили, карнизы — засветилось нежным вечерним пожаром. В воздухе висела золотистая дымка. Она окутывала город как туман, дурманящий свежестью. Красиво. Бесило.

Старый генералиссимус оперся руками на парапет.

— Золотой дурман, — проговорил он вполголоса.

Дымка была не пылью и не игрой солнца. Это была благодать. Благодать Надгорной Звезды, рассеянная по Мирандреасу столь густо, что обрела материальные очертания. Виной тому — щедрая рука Монарха. Сицелий II Великолепный из династии Стелламонтов словно пытался утопить столицу в золоте.

И народ утопал. С удовольствием.

Френерин знал, как это работает. Король черпал энергию прямо из Надгорной Звезды — Праматери всех сущих — и выпускал её над городом. Не дозированно, не по потребности. Потоком. Каждый вдох наполнял супрэма блаженством. Лёгкие пьянели, мысли становились вязкими и сладкими. Человек на месте супрэма давно бы сошёл с ума или умер. Супрэмы держались. Но надолго ли?

«Они даже не замечают, как меняются, — подумал Френерин. — Как тупеют. Как перестают задавать вопросы».

Внизу, на Парадной площади, супрэмы сбились в кучу. Они лениво двигались в такт уличным музыкантам и орали песню — фальшиво, грязно, с какой-то пьяной радостью. Содержание песни Френерина не интересовало. Он и слов-то не разбирал. Ему хватало этого унизительного зрелища.

Его длинные белые одежды с золотой вышивкой колыхал слабый ветер. Узоры на плаще — густые, сложные, военные — говорили о статусе яснее любого титула. Чем гуще шитьё, тем выше ты стоишь. У чиновников — свои завитки, у военных — свои. У королевской семьи — вовсе золотые одежды с белыми узорами. Френерин же носил белое с золотом. Имел право. Выслужил.

Он провёл рукой по бороде — короткой, ухоженной. Супрэмы вообще походили на ожившую белую скульптуру. Мраморная кожа, золотые радужки, правильные черты. У Френерина на щеке темнела полоса — серая, как трещина в камне. Не боевой шрам. Дефект породы. Он прикрывал его бородой и усами, но не из тщеславия — из привычки к порядку.

А порядок, как он видел, кончался.

Френерин перевёл взгляд на Великую Гору. Она возвышалась за городом, уходя половиной в облака. На её вершине — рассечённой, раздвоенной, будто что-то прорвалось из недр — рождался тот самый луч света, который венчала Надгорная Звезда.

Он вдруг вспомнил, каким было Предгорье до всего этого величия. Когда в городах ещё не было этой проклятой дымки. Когда леса стояли плотными, кудрявыми стенами, а ветви хвойных и широколиственных деревьев норовили задеть прохожего за плечо — не больно, а будто здороваясь. Трава под ногами была мягкой и упругой, она пружинила и пахла так, что кружилась голова без всякой благодати. Воды журчали меж утёсов, и их вкус нельзя было спутать ни с чем: холодный, чуть солоноватый, с привкусом камня и времени.

Там, в тех лесах, ещё бродили олени — белые, с золотыми рогами, ветвистыми, как кроны старых дубов. Они не клянчили еду у прохожих. Они были хозяевами чащоб. А над ними, тяжело и плавно, парили ламантины. Их завывание разносится по округе низкой, тягучей нотой, от которой замирает сердце. Не от страха. От благоговения.

Теперь в городе не было ни оленей, ни ламантинов. Они ушли. Или их вытеснили.

На площади мальчишка — сытый, наглый, в расшитом одеянии — сорвал ночной цветок. С хрустом выдернул его из клумбы, сунул в карман и побежал дальше, даже не оглянувшись. Френерин прищурился.

«Никто уже не ценит их труда, — подумал он. — Зачем мы их вообще сажали?».

Ночные цветы давали мягкий, живой свет. Не фонарный, не мистический — естественный. В старые времена, когда энергия короля не покрывала каждый закоулок столицы, парки Мирандреаса купались в этом сиянии до рассвета. Теперь фонари горели везде. А цветы стали игрушкой. Их рвали, за ними не ухаживали, они чахли в тени великолепия.

— Ещё лет пять — и не останется ни одного, — навскидку предположил старик.

Но больше всего Френерина тревожило другое. То, что король поставил вместо ушедшей жизни.

Над крышами Мирандреаса бесшумно скользили огромные полотнища ткани — алые и золотистые, переливающиеся, живые на вид. Парящие скаты из тончайшего шёлка. Медузы с длинными нитями-щупальцами, сотканными из света. Всё это питалось благодатью. Всё это двигалось, дышало — но не было живым.

«Искусственные звери, — подумал Френерин с горечью. — Красивые. Послушные. Вечные».

Быть может не лично король, а в целом упадок духа народа вытеснил настоящих животных, настоящих собратьев по происхождению от Надгорной Звезды. Но эту пустоту именно монарх решил заполнить своими игрушками. Супрэмы больше не делили город с живыми существами. Они любовались на парящие ткани, кормили с рук обнаглевших птиц и думали, что всё в порядке.

А в лесах, куда ушла настоящая жизнь, становилось всё тише.

Френерин не был камнем. Он чувствовал эту потерю. Но он был военным. А военный обязан называть вещи своими именами.

Он отвернулся от площади, когда музыка стала особенно невыносимой, и шагнул в покои. Белый мрамор пола, золотые прожилки на колоннах. На стене — портрет во весь рост. Сицелий II Великолепный. Золотая корона, золотые одежды с белой вязью узоров — королевский шифр, недоступный никому из подданных. И взгляд. Сверху вниз. Спокойный. Уверенный. Почти снисходительный.

— Ваше Величество, — сказал Френерин портрету и поклонился — ровно настолько, насколько требовал этикет.

В дверь постучали.

Не ментально. Физически. У старого генерала дёрнулась бровь.

— Войдите.

На пороге показался офицер в полном облачении. Лицо скрывала маска — так положено по протоколу.

— Что заставило вас побеспокоить меня в выходной, офицер? — спросил он, пропуская приветствия. — И что мешало уведомить меня ментально?

— Прошу прощения за беспокойство, господин Френерин. — Офицер приложил кулак левой руки к груди. — Мне пока недоступна механика частного сообщения. Но дело не терпит отлагательств.

— Я как чувствовал. — Френерин сложил руки на груди. — Что на этот раз? Человеческие лазутчики? Браконьеры на белых песцов?

— Король, — тихо сказал офицер.

Френерин замер.

— Король прислал приглашение на аудиенцию, — продолжил офицер, разворачивая свиток с печатью королевской канцелярии. — Касательно вашего прошения.

Наступила пауза.

Френерин смотрел на бумагу, как на боевое донесение с передовой. Прошение. То самое, где он предлагал сократить расход благодати над столицей. Где писал, что золотая дымка — не благословение, а отрава. Где требовал убрать из города искусственных тварей и вернуть жизнь настоящую.

Он думал, его прошение утонуло в бюрократическом болоте. Оказалось — нет.

— Шмерк бы побрал все ваши формальности, — сказал Френерин устало. — Вы зарыли Его Величество под макулатурой. К нему теперь не подойти просто так, по-дружески. Только ловить в коридоре, как служанку.

Офицер развёл руками:

— Бюрократический аппарат.

Френерин не ответил. Кивнул. Махнул рукой. Офицер положил свиток на тумбу у двери, поклонился и вышел.

Старый генерал остался один.

Он перевёл взгляд на портрет. Сицелий смотрел на него с высоты своего величия. Друг? Когда-то да. Сейчас Френерин уже не был уверен.

— Вы ожидаете меня? — тихо спросил он у полотна. — Что ж, Ваше Величество. Я спешу к вам.

Он взял со стола тяжёлый парадный плащ с самой густой вышивкой, какую носил — чтобы король видел: перед ним не мальчишка с прошением. Перед ним — генералиссимус Предгорья, ветеран четырёх войн, супрэм, который не боится говорить правду.

Даже если эта правда — о том, что рай отравлен.

За окном закат догорал. Золотистая дымка над Мирандреасом стала гуще. Над крышами бесшумно скользили парящие ткани, скаты и медузы — красивые снаружи, мёртвые внутри.

Город пел. Плохо. Громко. Счастливо.

Френерин вышел.

ГЛАВА 1.2. ЧРЕЗ ВЕЛИЧИЕ К ЗВЁЗДАМ

Столицу отделяла от Подгорного Дворца довольно протяжённая лестница. И хоть официально пристанище Династии входило в состав Мирандреаса, на подступах к нему были только скалистые хребты, естественным образом огораживающие его от потенциального штурма со всех сторон кроме этой парадной аллеи.

Надо понимать, что супрэмы ни к какому вопросу с простотой и вторичностью не подходили. Любое начинание, даже самое малое, в их традиции было превратить в эпопею государственного масштаба. А потому всякого, желающего проследовать ко дворцу, встречала не просто полторы тысячи ступеней, высеченных в горной породе, но воодушевляющий архитектурный ансамбль, состоящий из протянувшихся от основания лестницы до самого верха колоннадами, устроенными с обеих сторон.

Меж ними чредой тянулись величественные позолоченные статуи и витиеватые фонтаны, поражавшие тончайшей резьбой и филигранной детализацией. И, конечно же, вокруг всей этой изобилующей богатством конструкции произрастал пышный сад, полный самых великолепных декоративных насаждений, требующих ежедневного ухода и регулярной стрижки.

Разумеется, состояние комплекса контролировалось постоянно, иначе бы такие масштабы культурной растительности быстро одичали в плодородных землях Предгорья. И тем не менее, служба ухода за садами парадной лестницы едва успевала изо дня в день избавляться от вьюна, который то и дело норовил превратить колонны аллеи в тропические столбы.

Саму лестницу от этих украшений отделял массивный, но при этом утончённый парапет с обеих сторон, где каждая балясина была выполнена в виде маленького памятника былинного или реального героического персонажа из истории и фольклора Предгорья, не имевшего аналога даже напротив себя, с другой стороны лестницы на параллельной чреде статуй.

Над самой лестницей, довольно широкой, нависал узорчатый витражный купол, поделенный на отсеки чугунными гранями, каждый из которых отличался от прежнего новым узором, новым строением и новыми красками. Так, путь торжественных процессий или высокочинных визитёров столичного дворца в солнечную погоду мог быть украшен пёстрыми бликами солнца, проникающими сквозь цветное стекло, а в непогоду оберегал от сырости.

Этим же вечером тонкие прощальные лучи небесного светила своим оранжевым сиянием перебирали череду красок на пассаже, преломляясь и рассыпая по ступеням пестрые осколки природного калейдоскопа. Под эти же игривые искры попал протяжённый плащ одиноко шествующего к вершине супрэма, скрывшего лицо под маской и капюшоном, как того требовал этикет официальных визитов.

Он следовал ровно, без усталости и одышки, отчеканивая каждый шаг, точно считал пройденные ступени. Слегка приподнимая голову кверху, путник по привычке разглядывал через защищённые прозрачной оболочкой прорези замысловатый тематический витраж. Истории, отражённые на стекле, были супрэму до боли знакомыми. Былые сражения, минуты славы, дни скорби, проблески счастья, отражения надежды: всё это искусные мастера Предгорья собрали в единую последовательную композицию, задающую тон ожиданиям от дальнейших прикрас, постепенно открывающихся взору.

Наконец путь был завершён, и статный вельможа вышел на довольно большую площадь, вытесанную из белого камня, где гигантским узором из чёрного гранита каменщики выложили иероглиф национальной клинописи – угловатый и сложный текст, означавший, если отойти от дословного перевода к смысловому, величие царствующего дома.

Но куда важнее, чем этот узор на отполированной площади было то, что возвышалось над нею. Высеченная в скале огромных масштабов стена поражала своими величием и красотой. Этому произведению искусства и зодчества просто не могло быть равных в мире. Хотя и люди издревле славились своим мастерством. Но то, что открывалось взору пришедших, превосходило всякие ожидания, поражало безусловно и бесповоротно, одаряя впечатлениями на всю оставшуюся жизнь.

При виде того, что супрэмы сотворили, желая отразить благородство своей нации и отношение к своему родительскому гнезду, всякий мог только признаться, что счастлив стать причастником такого величия, которое ему открыли парадные стены Подгорного Дворца, словно он посетил самое священное место в мире.

И действительно, виды парадных врат вызывали священный трепет. Массивный могучий узор из благородных металлов украшался инкрустированными в него драгоценными каменьями, создававшими в комплексе великолепную картину герба империи, а именно – саму Надгорную Звезду, изображённую четырёхконечной, но чей нижний луч протягивается до самого основания, символизируя преемственность и принятие благодати, которую она дарует своему народу.

Фасады были украшены ничем не хуже. Высокие башни и красиво выступающие эркеры, каменные балюстрады и позолоченные кованые решётки, парапеты, балконы и лоджии, арки и аркады, порталы, колонны и полуколонны, лепнины, карнизы, молдинги, пилястры, сандрики, фронтоны, волюты – да чем только ни были украшены эти огромные стены!

Но была у такого обилия украшений и невыгодная сторона. Из рассказов тех, кто хоть раз видел парадные стены Дворца, вольные слушатели могли бы сделать логичный вывод: «Напихали всякого, а по сути – безвкусица». Однако при этом глубоко бы обманулись, поскольку масштаб и мастерство зодчих позволили супрэмам воссоздать из всевозможных архитектурных идей настолько гармоничную композицию, что назвать её безвкусицей после истинного личного созерцания воочию было бы не только преступлением, но и глубочайшим оскорблением национальной гордости всей страны.

Тем не менее, для супрэма, пришедшего ко дворцу этим вечером, вид парадных стен был хорошо знаком, и он не стал тратить времени уходящего вечера на выражение своего восхищения величайшим наследием народа, хотя никогда и не скрывал своего искреннего признания заслуг предков, возведших всё это.

Теперь же он спешил к распахнутым воротам, не обращая внимания даже на тех из почётного караула, что были выстроены в ряд от лестницы через всю площадь до самого дворца и отдавали ему честь, прикладывая кулак левой руки к груди и щёлкая каблуками армейских сапог.

Гигантские врата показались страшной массой, нависшей над брешью пещеры, когда шествующий проходил под ними. Но надёжное крепление не вызывало опасений, и супрэм проследовал вглубь дворца. Изнутри он выглядел ничуть не хуже, чем снаружи.

Венержерский зал — первый в парадной анфиладе — встретил его великолепием, от которого перехватывало дыхание. Это был не просто зал. Это был дворец внутри дворца.

Сразу за вратами расстилалась огромная площадка, выложенная полированным мрамором. Узоры из редких пород камня — лазурита, яшмы и малахита — складывались в затейливые геральдические символы, а золотые прожилки меж плит мерцали в свете, будто реки расплавленного солнца. Пол под ногами был тёплым, чуть шершавым от полировки, и каждый шаг отдавался тихим, благородным эхом.

Слева и справа эта площадка без малейшего перепада переходила в две широкие галереи, тянувшиеся вдоль стен до самого конца зала. Они были настолько просторны, что по ним могли разъехаться две кареты. От центральной части их отделяла изящная балюстрада — точеные столбики из полированного габбро с позолоченными навершиями, за которыми угадывалось движение слуг и придворных. Вдоль этих галерей, словно ноты на нотном стане, выстроились высокие стрельчатые арки — в два супрэмовских роста. Одни вели в бесконечные анфилады и внутренние покои, другие — в смотровые галереи и малые залы, и из каждой тянуло едва уловимыми запахами: воском, старым деревом, далёкими благовониями.

По центру, прямо напротив врат, площадка обрывалась лестницей всего в десяток широких ступеней. Мрамор на них был истёрт до бархатистой гладкости ногами тысяч просителей и послов. Спустившись, супрэм оказался в главной части зала — и здесь крылась хитроумная магия зодчих. Он не перешёл в другое помещение. Он всё ещё был в Венержерском зале. Просто теперь боковые галереи нависали справа и слева подобно балконам, ограждённым балюстрадой, а потолок — расписанный сценами побед первых королей и триумфов Предгорья — взмывал так высоко, что тяжёлые люстры с заряженными кристаллами казались парящими созвездиями. Золотая отделка сводов мерцала, инкрустированные драгоценные камни — рубины, сапфиры, топазы — вспыхивали искрами при каждом движении головы. Воздух под этим сводом был прохладным и чистым.

Сама же центральная часть после спуска превращалась в бесконечную галерею — торжественную аллею, ведущую к тронному залу. Пространство здесь было широченным, хотя нависающие балконы по бокам создавали ощущение уютной защищённости. Вдоль этой галереи, под стать городскому бульвару, били фонтаны. Вода в них была прозрачной до синевы, и в свете кристаллов каждая капля разлеталась бриллиантовой пылью, оседая на мраморных плитах тончайшей влажной дымкой. Воздух возле фонтанов пах свежестью и весьма уловимо — благоуханиями дамских парфюмов. Между фонтанами на массивных постаментах темнели памятники первым королям: суровые лики, плащи, ниспадающие тяжёлыми складками, мечи, направленные остриём в пол. Казалось, они следят за проходящими мраморными глазами.

Но самое приятное открывалось под балконами. Там, в основании нависающих галерей, зияли глубокие арочные ниши — закутки, отделанные как беседки. Свет сюда проникал мягкий, жёлтый, тёплый: из стен струились бра с крупными кристаллами, в которых не было ни электричества, ни свечного дыма. Внутри горела древняя искра, заряженная ещё при первых королях — ровная, немигающая, живая. На стенах этих закутков висели картины в тяжёлых золочёных рамах, стояли столики из чёрного дерева с перламутровой инкрустацией, а диваны и кресла были обиты тёмно-вишнёвым бархатом — до того мягким, что рука тонула в нём, оставляя на мгновение отпечаток. Там пахло старыми духами, деревом и покоем.

Даже пол под ногами был не просто полом. Полированный мрамор складывался в узоры, повторяющие звёздные карты, и в свете люстр казалось, что идёшь по ночному небу. Шаги гасли в бархатной тишине, лишь изредка прерываемой далёким журчанием фонтанов и эхом чьих-то голосов, теряющихся под высокими сводами.

Супрэм медленно пошёл вперёд, и Венержерский зал принимал его — огромный, роскошный, живой. Здесь хотелось не просто пройти. Здесь хотелось задержаться. Сесть в один из бархатных закутков, взять с блюда невидимого слуги кубок и смотреть, как кристаллы в люстрах перемигиваются с брызгами фонтанов, превращая воду в рассыпанные бриллианты, а время — в блаженное ничто.

Но времени-то у шествующего и не было. Путь от его особняка до дворца и без того составил довольно протяжённую прогулку, а зал королевского совета был даже дальше тронного. Однако на пути к нему после Венержерского открывался взору следующий павильон – зал Поколений.

Тематической идеей этой палаты было показать воплощение в едином пространстве всех тех заслуг и достижений общества, которые оно могло с честью и достоинством назвать своими. Разумеется, помещение вовсе не должно было напоминать мастерскую. Напротив, здесь зритель мог лицезреть плод многовекового опыта мастеров, отточенного до совершенства. И это была главная хитрость зала: он не показывал достижения супрэмской расы. Он сам был этим достижением. Каждый его дюйм кричал о том, что его создатели подчинили себе материю, свет, звук и само время.

Войдя, посетитель не видел ни швов, ни стыков, ни следов резца или молотка. Зал Поколений казался не построенным, а вырезанным из единого колоссального массива белого звездчатого камня — или отлитым целиком по воле неведомой силы. Стены плавно перетекали в стрельчатые своды, своды — в изгибы балконов, а балконы — в пол, словно перед вами застыла белая волна, бросившая вызов законам физики. Это была не архитектура. Это была застывшая в камне сила Надгорной Звезды.

Под ногами расстилалась зеркальная гладь, но под тончайшим верхним слоем, словно под толщей прозрачного льда, медленно переливались золотые нити жидкой благодати. Казалось, идёшь по замёрзшему озеру из расплавленного солнца. При каждом шаге золотые разводы под ногами мягко расступались, обтекали ступню и смыкались вновь, не оставляя следов. Человеческий посол, привыкший к пыльному паркету и холодным плитам, непременно замедлял шаг — то ли от страха провалиться, то ли от благоговения. Энергия, за которую люди проливали кровь, у супрэмов служила даже... паркетом под ногами.

Вдоль стен, на огромной высоте — почти под самым сводом — парили многометровые ленты ослепительно-белого или ярко-красного шёлка. Они не висели на крюках, не лежали на подставках. Они жили. Медленно, плавно, синхронно изгибаясь от невидимых потоков тёплого воздуха, ленты кружились подобно гигантским змеям или морским волнам, застывшим в вечном движении. На них золотой нитью были вытканы абстрактные узоры — символы поколений, иероглифы заслуг, намёки на победы, понятные лишь посвящённым. Когда лучи света падали на шёлк, узоры начинали слабо светиться изнутри, становясь объёмными, почти осязаемыми. Человек, задрав голову, видел не скучную галерею портретов и не пыльные гобелены. Он видел живую историю, парящую над ним и недосягаемую для прикосновения.

Зал Поколений был спроектирован так, что в нём не существовало хаотичного эха. Геометрия стен — бесшовная, идеально выверенная — превращала любой звук в мягкий, гармоничный обертон. Тяжёлые кованые сапоги человеческого посла, с их грубым лязгом, гасли в воздухе, не долетая и до середины зала, превращаясь в глухой, бархатный рокот — приглушённый и почтительный. А тихий шелест белых одежд супрэма — шорох шёлка о шёлк — вдруг разносился под сводами как едва слышное пение хрустальных колокольчиков, чистое и высокое, от которого мурашки бежали по коже. Зал сам воспитывал тех, кто в него входил. Он наказывал грубость и вознаграждал тишину. Человек, произнёсший лишнее слово, слышал, как оно превращается в гулкое, невнятное бормотание — и замолкал. Супрэм же, шепнувший что-то на ухо соседу, слышал свой шёпот ясно и отчётливо, словно говорил в рупор.

При всём при этом зал был не просто высок. Он был бесконечно высок. Свет падал только сверху — из невидимых световых шахт, уходящих вглубь горы на сотни локтей. Лучи — днём от солнца, ночью же от самой Праматери — режущие полумрак, стояли в воздухе ровными, плотными, почти осязаемыми белыми колоннами, в которых медленно кружились золотые пылинки — частицы благодати, слишком тяжёлые, чтобы подняться выше. Посетитель чувствовал себя песчинкой на дне каньона. Ему физически хотелось сжаться, стать меньше, тише и незаметнее.

По бокам зала, вдоль стен, тянулись массивные каменные выступы — под стать крепостным бастионам, только из белого сияющего камня. Всем своим видом они намекали на подчинённость супрэмам чего-то сверхъестественного, недоступного другим, выступали эдаким молчаливым хвастовством перед гостями. Под этими выступами, в толще стен, зияли огромные арки. Иные были открытыми проходами — ровно в стене, без дверей, и вели в боковые галереи, где темнота сгущалась так, что глаз не мог различить ни конца, ни начала. Другие арки были увенчаны тяжеленными дверями из того же белого камня — но двери эти стояли распахнутыми, и за ними также ничего не было видно, кроме густой тьмы, будто пытающейся прорваться в освещённый павильон, но сдерживаемой этими самыми бастионами, словно предгорцы брали на себя роль защитников мира от кромешного мрака.

Супрэм же, следующий сегодня по таинственной палате и привыкший к этому величию с детства, шёл неспешно, почти равнодушно. Но в глубине души — там, где живёт гордость — он знал: ни один человеческий посол не прошёл через этот зал с непобледневшим лицом.

Наконец, через белые, утончённые врата, распахнутые настежь, шествующий проник в самую дорогую и блистательную жемчужину дворца – Тронный Зал Короля и Властителя Предгорья.

И первое, что случилось — мир перестал быть твёрдым.

Ослепительная белизна Зала Поколений осталась позади, как сон. Стоило сделать шаг — и стены начали темнеть. Не резко, не грубо: плавно, как затягивается небо после заката. Белый звездчатый камень перетекал в глубокий, иссиня-чёрный обсидиан, отполированный до зеркального блеска. Ещё шаг — и стен больше не стало.

Иллюзия была совершенной. Благодаря вкраплениям микроскопических светящихся кристаллов, чёрные стены и купол зала превратились в бескрайний космос. Посетитель внезапно оказывался стоящим на крошечной песчинке посреди мириадов далёких звёзд, которые мерцали над головой, под ногами и со всех сторон. Где верх, где низ — различал только разум. Глаза же видели бездну.

Пол продолжал эту иллюзию, но делал её почти невыносимой. Он был абсолютно чёрным и прозрачным — как глубокий ночной лёд на замёрзшем озере, под которым тоже плескалась звёздная пустота. Казалось, ступишь — и провалишься, полетишь в бесконечность, где нет ни дна, ни спасения. Каждый шаг отдавался лёгким, едва слышным хрустом — стеклянным, чистым звуком, похожим на первый лёд под ногой. Послы людей на этом полу всегда бледнели. Супрэм же шёл уверенно: он знал, что его держит не стекло. Его держит Праматерь.

Температура резко упала. Воздух здесь был разреженным, почти горным — каждый вдох ощущался как глоток ледяного вина, от которого слегка кружится голова. Запахи смешались в странный, торжественный букет: озон от магических кристаллов, чистый лёд вековой мерзлоты, и — едва уловимо — замёрзшая хвоя, аромат вершины, где ветер обнимает скалы, а до звёзд — рукой подать.

Звуков почти не было. В этом зале царила абсолютная, звенящая тишина — такая плотная, что в ушах начинало шуметь от непривычки. Но если замереть и прислушаться, под самым куполом рождался тихий, протяжный гул — как будто великан провёл смычком по серебряной струне толщиной в руку. Это пел луч. Голос Надгорной Звезды, пронзающий гору сверху донизу.

А в центре зала, прямо на пути этого луча, парил Трон.

Он не стоял у стены — это было бы слишком по-человечески, слишком уязвимо. Трон находился точно в середине зала, на круглой платформе, которая, казалось, не касалась пола. Сама платформа была выточена из того же чёрного обсидиана и парила в миллиметре от звёздной бездны — достаточном, чтобы под неё нельзя было подсунуть лезвие, но в то же время и в достаточном, чтобы заметить: она не лежит, но висит.

Сам же Трон был вырублен из чистейшего горного хрусталя — абсолютно прозрачного, словно застывшая вода. И прямо сквозь него, сверху вниз, бил Великий Белый Луч. Он рождался где-то в недрах Надгорной Звезды, проходил сквозь расщелину вершины горы, пронзал купол зала, Трон — и уходил дальше, в глубины дворца, в самое сердце империи.

Когда на Троне сидел Король, Луч проходил сквозь его тело, и монарх становился сотканным из света. Он не просто правил — он был призмой, преломляющей волю Праматери и проецирующей её на землю Предгорья. В пустом же зале Луч бил в пустой Трон, и это было не менее величественно: сам трон светился изнутри, переливаясь радужными сполохами, как огромный кристалл на солнце.

А что было за величественным королевским седалищем? Там, в чёрной звёздной дали, не было привычной стены. Вместо неё зиял широкий, высокий проход — арка, уходящая в следующие залы, в том числе и в Зал Королевского Совета, куда держал путь супрэм. Но по бокам от этого прохода, выстроившись вдоль невидимой границы между залом и коридором, замерли пустующие постаменты. Высокие, массивные, из чёрного камня с золотыми прожилками. На каждом — тяжёлое древко, увенчанное знаменем. Знамена висели недвижимо, в абсолютном безветрии, но ткань их — густая, тёмно-синяя, почти чёрная — казалась живой, переливаясь в свете далёких звёзд. На каждом знамени — вышитая серебром Звезда с длинным нижним лучом, касающимся края полотнища.

Это была Галерея Знамен — место почётного караула. В дни официальных церемоний здесь стояли сотни супрэмских воинов в белых доспехах, застыв как статуи, скрестив перед собой копья и образуя живой коридор, отделяющий Трон от остального мира. Но сегодня зал пустовал. Король ждал путника в другом месте, куда не было нужды проходить сквозь строй. И потому знамена молчали, постаменты холодели, а в пустоте над ними кружились лишь едва заметные золотые пылинки — частицы благодати, рассеивающиеся от потока, проходящего через трон.

Супрэм задержал дыхание. Не от страха — он привык к величию. А от благоговения. Он стоял на грани между горой и звездой, между землёй и вечностью, и чувствовал, как сквозь него, как сквозь пустой хрустальный трон, проходит нечто невыразимое.

Но даже сквозь этот священный трепет пробивалась иная мысль — холодная, как обсидиановые стены. Король не хочет его слушать. А если Король откажет — что тогда? Тогда придётся искать другие пути. И возможно, те пути лежат не через парадные залы.

Супрэм тряхнул головой, отгоняя крамолу. Потом он выдохнул и пошёл дальше. Мимо парящей платформы, сквозь звёздную бездну, к чёрной арке, за которой его визита ожидал Король.

Глава 2.1 Не сухим из воды

На берегу стояли двое. Проходец и пустынник. Борец и археолог. Двое детей света — Виджин и Вициан, чей путь лежал через мёртвые пески и величественные руины Предгорья.

Они смотрели вдаль, туда, где далёкая гора, чьё подножие тонуло в тумане, казалась гигантской глыбой, парящей в небесах. И оба знали: между ними и этой твердыней — первая преграда.

Межхолмные озёра опоясывали сердце Предгорья, отделяя его от окраин. Силой неведомых чар здесь, наперекор жаркому солнцу, всегда царил холод. Воздух пах иначе, чем в пустыне. В нём чувствовалась соль, холодная влага, запах мокрого камня и чего-то древнего, нетронутого. Лёд под ногами то и дело потрескивал, словно предупреждая: ступай осторожно, я могу подвести в любой миг.

Волны, накатываясь на берег, оставляли после себя тонкую ледяную корку, которая, слой за слоем, покрывала бугры и овраги. Скользко было повсюду: одно дело — скатиться с холма, и совсем другое — на него взобраться. И хотя теперь, с развитием сиблинговского мастерства, хорошая походная обувь могла решить эту проблему, настоящий борец знал: опыт здесь важнее любой подошвы.

Вода в озёрах жила своей жизнью: она клокотала и пенилась, то игриво лизала подножия холмов, то с робкой мольбой отступала, словно заманивая за собой, — и снова с яростью набрасывалась на землю.

Спустившись к самой кромке, путники на миг замерли. Солнце стояло в зените, и его лучи, отражаясь от ледяной глади, слепили глаза, превращая мир в ослепительное сияние. Виджин смотрел на бушующую гладь и чувствовал, как в груди поднимается странное волнение.

— Я часто добирался до этих мест, — сказал он тихо. — Любовался бурей. Но никогда не смотрел на неё как на то, чему собираюсь бросить вызов.

— В жизни всё бывает в первый раз, — отозвался Вициан. — И это не страшно. Чем дальше — тем увлекательнее.

— Не вижу в этом бултыхании ничего увлекательного.

— Это веселье не для нас, — усмехнулся проходец. — Для самих озёр. А для нас — ритм. Если хочешь остаться на плаву, не поддавайся соблазну поторопиться или, наоборот, замешкаться. Дай мне руку, я проведу тебя быстро.

— Быстро? — Виджин махнул рукой вперёд, указывая на бескрайнюю гладь. — Посмотри, как далеко нам идти.

— Расстояние — тоже преграда, — пожал плечами Вициан. — Но чем раньше начнём, тем раньше закончим.

Он протянул ладонь, но Виджин не спешил принять её.

— Погоди, — сказал он твёрдо. — Я хочу попробовать сам. Мы ведь не торопимся?

— Ого! Проснулся интерес? — бровь Вициана насмешливо изогнулась.

— Пожалуй. И я не хочу тебя обременять.

— Какое ж ты бремя? — удивился тот. — Ты никогда не был обузой. Другой вопрос, что если вымокнешь — замёрзнешь. Но я не стану глушить твою инициативу. Вперёд!

Виджин замер на мгновение. Сердце билось часто-часто, и он чувствовал, как холодный воздух обжигает лёгкие. «Это не руины, — сказал он себе. — Это не раскопки. Здесь нет места для размышлений, только для действий». И, словно отбросив последние сомнения, он шагнул в пустоту.

Он дождался, когда вода отхлынет, и рванул вперёд. Прыжок — и он уже мчался по скользкой поверхности, рассекая воздух, словно по ледяному озеру. Обувь не подвела. Она скользила так же уверенно, как коньки по гладкому льду, и вскоре он уже взбирался на макушку обледенелого бугра. Едва достигнув вершины, он вскинул руку и выдохнул:

— Получилось! Ура!

— Ахах! — захлопал в ладоши Вициан, мгновенно оказавшись рядом. — Молодец!

— Ого, — удивился Виджин, заметив, с какой лёгкостью брат преодолел то же расстояние. — Гляди, не потеряй вещи. Шапку лучше спрячь в карман.

Искатель охотно послушался: убрал шапку и продел руки в рукава плаща, чтобы ткань не сбивалась при движении. Вициан же, не снимая ни тюрбана, ни накидки, уже готовился к следующему броску.

— Ну всё, — сказал он и скользнул вперёд. — Не отставай!

Так началось долгое, трудное, но — для Виджина неожиданно — увлекательное путешествие по просторам природных испытаний. Белоризец не уходил далеко, часто задерживаясь на соседних буграх, чтобы подбодрить или поправить друга. Но, несмотря на всю поддержку, Виджин был предельно осторожен. Он подолгу всматривался в воду, пытаясь угадать, когда она отступит на мгновение дольше, и лишь когда его внутреннее чутьё подсказывало, что пора, — он двигался.

И поначалу удача была на его стороне: дюжина прыжков, и ни разу он не намочил ног. Но такая удача не могла длиться вечно.

Каждая стихия в Долине была разной. И вода, проверяя проходца на прочность, меняла свои правила: бугры становились всё дальше, под ногами начали попадаться ложные возвышения — те, что уходили под воду вместе с приливом, не оставляя шанса укрыться. Холмы обрастали крутыми берегами, на которые невозможно было вскарабкаться — только запрыгнуть с соседних вершин.

Виджин смотрел на эти перемены и чувствовал, как внутри поднимается холодная, липкая тревога. Едва он привык к одному ритму, как вода меняла его. Словно стихия насмехалась над ним, нарочно усложняя задачу, чтобы проверить: достаточно ли он упрям, чтобы не сдаться?

Но он решил не сдаваться. Он видел, как Вициан преодолевает эти ловушки, и в какой-то момент сам решил повторить его манёвр. Разбег, толчок, прыжок... Он почти достиг края нужного холма, когда подошва предательски скользнула, и он, коротко вскрикнув, плюхнулся в ледяную воду.

Ледяная вода обожгла его, как удар плети. На мгновение он даже не понял, что произошло: мир перевернулся, воздух исчез, остался только холод — пронизывающий, всепроникающий. А затем волна мягко подхватила его и вынесла на поверхность, словно стихия передумала забирать его с собой. Он лежал на камнях, тяжело дыша, и чувствовал, как вода стекает по лицу, смешиваясь с невольными слезами обиды и облегчения. Его не унесло в самое начало. Он остался здесь, на последнем из пройденных холмов. Это была маленькая, но победа.

Первым, что он услышал, был смех. Вициан, стоя на соседнем бугре, сгибался пополам, хлопая себя по бёдрам.

— А-ха-ха-ха! — звенело у Виджина в ушах.

Вода ручьями стекала с одежды. С досадой размахивая рукавами, он вскочил и, не оглядываясь, побежал к вершине, чтобы новый прилив не слизнул его и с этой точки.

— Я так давно не ходил в Долину с кем-то, что забыл, как это выглядит со стороны! — крикнул Вициан и снова прыснул.

Виджин лишь погрозил ему пальцем, пытаясь сдержать улыбку. Ему было неловко, но он не обижался. Опыт — он и есть опыт, даже если он выстроен на ошибках.

— Ты не бойся прыгать! — крикнул ему наставник, когда Виджин вновь приготовился к прыжку. — Даже если вода по щиколотки — у тебя всегда есть шанс заскочить наверх быстрее, чем она поднимется!

Поздно, но ценно. Ноги уже вымокли, а значит, и терять было нечего. И отныне искатель больше не пытался выйти сухим из воды — он просто двигался вперёд.

Следующая попытка оказалась удачнее. Он дождался отлива, скатился в низину и, когда вода коснулась его щиколоток, прыгнул, взмахнул накидкой, чувствуя, как та, хоть и мокрая, но всё ещё послушна ему, — и оказался на вершине. Вициан на другом холме поднял вверх два больших пальца. И это придало сил.

Довольный первым серьёзным успехом, Виджин оглянулся. И тут же сердце его упало: позади остался лишь жалкий кусок пути. Впереди же, сквозь туманную дымку, проступали бесконечные гряды холмов и бугров.

С досадой он махнул рукой и снова пошёл, прыгая с одного выступа на другой, всё чаще падая, всё чаще смеясь — а иногда злясь на свою неуклюжесть. Вициан, в свою очередь, не упускал ни одной возможности, чтобы подшутить, но делал это так легко, что даже самые провальные моменты казались частью игры.

И вот, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая лёд в тёплые багряные тона, Вициан остановился.

— О! — воскликнул он. — Смотри! Мы почти добрались.

Виджин облегчённо выдохнул и глянул вперёд. Между последними холмами и дальней возвышенностью лежала широкая, пустая равнина — ни одного бугра, ни одного укрытия. Только чёрные каменные валуны, разбросанные по всему полю.

— И куда нам теперь? — спросил Виджин, чувствуя, как усталость сменяется тревогой.

— Сейчас увидишь, — ответил Вициан и, дождавшись отлива, скатился вниз.

Он не стал бежать через всё поле. Он добежал лишь до ближайшего валуна — и когда вода уже начала подступать, земля под ним содрогнулась и начала медленно подниматься. Из глубины, опережая стихию, поднимался новый холм.

— Это статуи, — объяснил Вициан, когда Виджин наконец догнал его. — Активаторы. Их нужно касаться, чтобы поднимать себе путь. Сложно, но... интересно.

Они продолжили путь. Виджин, хоть и устал, старался не отставать. Он учился быстрее, чем мог предполагать, и скоро он уже мог без особого труда находить и активировать статуи, поднимая из воды новые холмы. Вициан лишь следил за ним, изредка подсказывая и неизменно хваля за каждый успех.

В какой-то момент, когда Виджин снова упал и вода снова вынесла его на тот же холм, он почувствовал, как его друг, не говоря ни слова, просто положил руку ему на плечо. Мгновение — и усталость отступила, словно он подпитался теплом брата. Они не обменялись ни словом, но этого и не требовалось. Иногда молчаливая поддержка говорила громче любых слов.

К тому моменту, когда небо начало темнеть, а первые звёзды замерцали в прозрачном воздухе, они добрались до последней активированной точки. Виджин, мокрый, уставший, но невероятно счастливый, стоял на вершине и смотрел, как волны внизу успокаиваются, уступая место вечерней тишине.

— Уже стемнело, — сказал Вициан. — Нам бы отдохнуть.

— Полностью согласен, — отозвался Виджин и, помедлив, спросил: — Но где? Здесь же нет ни одного укрытия.

— Прямо здесь, — улыбнулся Вициан и кивнул на статую под ними. — Кристаллы в их руках — они тёплые. Возле них можно согреться, даже если ты вымок до нитки. К утру одежда высохнет.

Виджин прикоснулся к камню и ощутил, как по рукам разливается тепло, мягкое и успокаивающее.

— Невероятно, — прошептал он. — И правда греет.

Они расстелили накидки у подножия статуи, улеглись и устремили взгляды к небу. День был долгим, но он оставил в душе лёгкость, которую так давно не чувствовал Виджин.

— Ну как ты? — спросил Вициан перед сном. — Утомился? Может, завтра я поведу?

— Ни в коем случае! — отозвался Виджин. — Мне было трудно, но я хочу добраться до конца сам.

— Хорошо, — кивнул Вициан и, помолчав, добавил: — Но предупреждаю: дальше будет сложнее. Вода не прощает ошибок — если упадёшь в некоторых местах, тебя может унести назад, к самому началу.

— Звучит страшно, — признался Виджин. — Но я готов рискнуть.

— Тогда доверься мне, — сказал Вициан. — И мы пройдём вместе.

Виджин смотрел на звёзды, и вдруг остро, до боли в груди, почувствовал, как далеко он сейчас от всего, что знал раньше. От руин, от братских лагерей, от тишины пустынь. От привычной жизни, где каждый шаг был предсказуем, а каждый день — похож на предыдущий. Здесь всё было иначе: мокро, холодно, неуютно. Но в этом была своя правда. И он, сам того не заметив, улыбнулся этой мысли. «Ты справился, — сказал он себе. — Пока что ты справился. И это уже победа».

— Доброй ночи, — прошептал он.

— Доброй, — ответил ему голос брата.

Глава 1.3 Аудиенция

Зал Королевского Совета в Мирандреасе был не просто местом для заседаний — он сам был безмолвным оракулом власти Предгорья. Огромный амфитеатр из полированного оникса и серебристого антрацита, он напоминал разверзнувшуюся пасть самого дракона, устланную коврами. Ступенчатые ярусы для вельмож поднимались мягким полукружием к потолку, теряющемуся в синеватом полумраке, где мерно пульсировали кристаллы-светильники. Чем ближе к возвышению монарха, тем выше и почетнее были места. Первые ряды — для ближнего круга, последние — для тех, чье слово здесь значило меньше шепота.

Напротив полукруга, словно вершина невидимой пирамиды, высился Пьедестал. Король Сицелий Великолепный восседал на кресле из черного дерева и кости, более напоминающем боевой трон. Над ним парил герб империи — четырёхконечная звезда с вытянутым, устремленным вниз лучом. Её мягкое, рассеянное сияние создавало вокруг государя ореол нарочитой святости, одновременно отделяя его от подданных незримой, но непреодолимой чертой.

Здесь, в этом амфитеатре, под пристальными взглядами безымянных стражей в черных плащах, застывших у колонн, и вершилась судьба империи — под аккомпанемент ледяного этикета и ментального напряжения, которое воздух делал тягучим, как ртуть.

— А я повторяю, любезнейший господин канцлер, — голос арканиста-механика Шернсона, звонкий от едва сдерживаемого бешенства, нарушил мирную атмосферу. Каждое слово он сопровождал безжалостным стуком сустава пальца по столешнице. — Эксперименты над механизмами подобного плана и масштаба требуют чудовищного расхода ресурсов и времени!

— Глубокоуважаемый верховный арканист, — канцлер Вальдерион, стоя по ту сторону стола у кафедры, ответил с ледяной вежливостью, сделав примирительный жест холеной рукой. — Моё ведомство заверило меня, что вам были предоставлены все необходимые материалы ещё до начала работ. Более того, каждый ваш запрос на пополнение резервов неизменно получал одобрение. Поверьте, я ни в коем случае не желаю вас заведомо обвинять. Но, с позволения Его Величества, — он изящно приложил ладонь к груди, развернувшись к Пьедесталу, и, получив едва заметный кивок монарха, продолжил, чеканя каждое слово: — я вынужден заметить вам: за три года беспрецедентных трат канцелярия вправе испросить из вашего ведомства хоть какой-то утешительный результат. Вы не согласны?

— Да он уже объяснил, что ему нечего показывать! — вскочил со своего места один из вельмож, чьи манеры явно не поспевали за его положением. — Либо инспектируйте их отдел, либо дайте им ещё времени и денег!

— Соблюдайте протокол, господа министры, — раздался глубокий, как колокольный звон, голос герольда Танкрея. Он даже не приподнялся, лишь повернул голову в начищенной маске. — Не превращайте собрание Королевского Совета в балаган на рыночной площади.

— Благодарю вас, господин Танкрей, — кивнул канцлер.

Тут вдруг арканист обратился к Вальдериону уже более спокойно:

— Дорогой господин канцлер, мне есть что показать совету. Я лишь сожалел, что внезапный созыв застал меня врасплох. Глобальные проекты невозможно продемонстрировать с порога. Обычно мы назначаем заседания на конец месяца, а сегодня — самая его середина. К тому же и час уже поздний.

По залу прошелестел одобрительный шепоток, смутивший канцлера. Собрание и впрямь не планировалось; оно состоялось лишь по прямому велению монарха.

Тот же, Сицелий, по-прежнему недвижимо восседал в своем ложе, лишь мерно и бесшумно постукивая пальцем по подлокотнику. Его взгляд из-под маски был устремлен в пустоту — или же во все мысли присутствующих сразу.

Внезапно двери с шумом отворились, и по устланной ковровой дорожке к кафедре зашагал еще один вельможа — его поступь была тверда, как шаг боевого голема. Все взгляды, видимые сквозь прорези церемониальных масок, приковались к нему.

— А, явился наконец, — произнес Император с грузным удовлетворением в голосе.

Главнокомандующий вооруженными силами Предгорья, Паркес Френерин, щелкнул каблуками перед правителем, склонился в реверансе, стукнув левым кулаком в грудь.

— Ваше Императорское Величество, — его голос прозвучал сухо, как треск костра. — По первому же зову прибыл ваш преданный друг и верный слуга...

— Оставьте, друг мой, — монарх устало махнул рукой. — И без того много времени потеряно. Я позволяю вам обойтись без формальностей. Займите своё место. Поставим вопрос ребром.

Паркес поклонился и прошел в первый ряд, заняв место с краю, обменявшись молчаливыми кивками с соседями. Когда шум затих, император вновь кивнул канцлеру. Тот, чуть смущенный появлением военачальника, продолжил:

— Итак, многоуважаемые господа министры. На срочную повестку сего вечера поставлен вопрос о рассредоточении монаршей благодати по регионам страны. Многовековым обычаем установлен порядок: старейшинами становятся благороднейшие из супрэмов, древнейшие из нас. Носитель монаршего благословения становится посредником между Королём и землями, даруя энергию Надгорной Звезды на местах. С тем вместе — и мы с вами все наделены огромными запасами сил для лучшего служения. Но с недавних пор этому обычаю нашлась альтернатива. Своею безмерной милостию Государь повелел мне объявить: каждый из вас сохранит свою меру благодати в сердце до скончания веков, но новых посвящённых старейшин в регионах больше… не будет.

Ментальное напряжение в зале стало почти осязаемым. Супрэмы заерзали, зашептались — вслух, не духовно, чтобы их мятежные мысли не могли быть перехвачены. Император обвел собрание тяжелым взором, и мысленная команда — «Молчать и слушать» — обрушилась на каждого, как удар хлыста. Шепот угас.

Канцлер продолжил:

— До прихода господина Френерина мы обсуждали демонстрацию новой разработки, но, как выяснилось, из-за спешки её сегодня не будет. — Он взглянул на Шернсона, и тот подтвердил кивком. — Однако я объясню суть. По всему Предгорью расположены храмы Праматери — место, где ныне орудуют старейшины. Разработка призвана заменить функции жрецов и усилить рассеивание благодати. Посредством сложнейших механизмов арканисту удалось достичь ошеломительного резонанса. Установка намного эффективнее супрэмов перенимает поток силы монарха на огромном расстоянии, сокращая потери в разы. Это избавляет государя от утомительной транспортировки энергетических потоков. Более того, механизм способен равномерно распылять благодать по области, избавляя старейшину от личной раздачи. И, наконец, — он сделал драматичную паузу, — новая установка позволит проводить ритуалы дарования света не только в столице, но и во всех храмах Предгорья!

Зал взорвался аплодисментами. Но ликование быстро сменилось недоумением, а затем и тревогой: их стал перебивать глухой, ритмичный стук — кулак Паркеса Френерина мерно и сильно обрушивался на столешницу.

Когда зал затих, главнокомандующий поднялся и обратился к Императору. В его голосе, искажённом маской, звенела едва сдерживаемая ярость.

— Ваше Величество, вы, кажется, обещали мне аудиенцию.

— Вы желаете говорить со мной наедине, генералиссимус? — уточнил правитель тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

— Если вы сочтете нужным, я не постесняюсь озвучить своё мнение и при совете.

Сицелий одним движением ладони пригласил его к кафедре. Паркес вышел вперед, но не стал теснить канцлера, встав так, чтобы видеть и государя, и чиновников. Дерзко сняв маску и откинув капюшон, он испросил у монарха позволения взглядом. После секундного колебания император кивнул.

— Знаю, этикет требует лицедейства, — Паркес кивнул герольду. — Но я хочу, чтобы вы видели моё негодование, а не просто чувствовали его.

Он выдохнул — шумно, презрев всеобщее неодобрение.

— Вы называете это ритуалом дарования света. Но на деле это накачивание наркотиком. Золотая лихорадка. Вы, Ваше Величество, давно не общались с народом. Вы отделены от него не только стенами дворца и положением, но и сотнями лет социальной дистанции. Вы слушаете лишь советников. Я же говорю вам то, что твердил каждому наедине не раз. Ритуал опьяняет подданных, ввергает их в бездумную эйфорию. На время ритуала столица становится сборищем безумцев. И ладно бы только столица, давно населенная изнеженными глупцами. Но вы хотите распространить это на всю страну! Государь, вы совершаете ошибку!

— Не сметь! — герольд вскочил с места. — Прямые обвинения императору!

Но правитель властным жестом заставил его замолчать. Паркес продолжал, и его голос креп:

— Я знаю: невозможно возложить монаршью руку на каждого супрэма. Благословение Праматери, — при этом имени все присутствующие, включая самого рассказчика, непроизвольно приложили расправленную левую ладонь к груди и возвели очи горе, — действует иначе. Мы получаем потенциал, а не становимся губками, пропитанными силой. Но от ваших сеансов страдает рассудок. И я, и простые супрэмы чувствуем помутнение. Я всегда во время ритуала поднимаюсь над городом, чтобы не оказаться в области поражения. И пока столица ликует, я вижу, как самые манерные подданные уподобляются шмеркам. Они учатся пороку, а когда приходят в себя, помнят его и повторяют. Травмы, увечья, всё реже совместимые с жизнью... Лекари пока справляются, но надолго ли их хватит? Подданные ждут ваших подачек со всё большим вожделением. «Скорее бы снова!» — вот что я слышу.

Он заметил, как заерзали сановники — его слова задели и их тайные желания.

— Я не говорю, что мы на пороге катастрофы, но она неизбежна, если это продолжится. Вы же не только не внемлете предостережениям, но и расширяете практику! А как же армия? Как же границы? Солдаты в эйфории не смогут ни подчиниться приказу, ни отразить нападение. Я призываю вас, господа! Остановитесь! Признайте это новшество неблагонадёжным! Старейшины делают то же, что и вы, но выборочно и вручную, что ничем не лучше. Я понимаю ваш мотив: возродить духовную силу. Но она утрачена из-за технического развития и вседоступности, когда энергия тратится на любые нужды, избавляя от труда. Нельзя исправить это передозировкой благодати, я же видел...

— Спасибо, Паркес, — голос Императора прозвучал тихо, но перекрыл весь зал. — Ваша мысль всем давно ясна. Не утруждайтесь. Теперь выслушайте меня.

Все вскочили. Сицелий поднялся с трона, и амфитеатр замер.

— Наш народ духовно ослаб, — начал он. — И это заботит меня превыше всего. Но то, что я делаю, призвано не опьянить, а исцелить. Вы, Паркес, обличаете меня в беспечности. Но в моих поступках нет корысти. Я не боюсь за свою власть. Я боюсь за потерю прямой связи с Праматерью, — снова жест ладонью к груди. — И виновата в упадке не цивилизация. Все наши труды — города, технологии, наука, искусство — всё служит Ей во славу! Виновны люди. Их безнравственность, жестокость, извращенность. Мы изгнали их, чтобы спасти наш народ, но память о виденном соблазняет супрэмов вновь и вновь. То, что я делаю — дарование света — призвано выжечь из разума всякое воспоминание о человеческих бесчинствах перенасыщением благодатью. Да, супрэмы пьянеют и творят глупости. Но это временная мера. А потому я жду от вас, Паркес, не критики, а помощи. В вашем ведомстве армия и стража. Именно вы должны гарантировать безопасность подданных во время обрядов. Так могу я на вас рассчитывать?

Холодные взгляды устремились на главнокомандующего. Тот, медлил с ответом, но, наконец, скрыв лицо за маской, низко поклонился:

— Разумеется, Ваше Величество.

— Это я и надеялся услышать, — император опустился в кресло и кивнул канцлеру.

Вальдерион дождался, когда присутствующие рассядутся и вновь заговорил с кафедры:

— Господа министры, вам поручено проинформировать подчинённые структуры. — Он повернулся к одному из вельмож, чья густая белая борода выдавалась из-под маски, а в руке был резной посох со светящимся камнем. — Господин Веспертион, вам, как верховному старейшине, поручается транспортировка и установка новых механизмов во всех храмах. Вы и ваши жрецы не будете отстранены, а лишь получите обязанность контролировать работу установок. Подробности узнаете у Шернсона. Основное совещание проведём в конце месяца. Есть вопросы, возражения?

Император с интересом вслушался в ментальный гул. Но даже Паркес молчал, хотя его недовольство было почти осязаемо.

— Что ж, с позволения Его Величества, — канцлер поклонился, — заседание объявляю закрытым. Всех ожидает трапеза в знак признательности Императора.

Министры вскочили с мест и, застыв по стойке смирно, запели тонкую грустную песню – один из церемониальных гимнов. Под его протяжные звуки Сицелий поднялся, даровал собранию благословляющий жест и медленно, строго проследовал к личному выходу за троном.

Когда двери за ним сомкнулись, песнь угасла. Свет померк. Зал погрузился в полумрак. Сановники заспешили к выходу. Лишь Паркес присел обратно в кресло, приложив кулак ко лбу маски.

— Вы не выходите? — спросил его сосед.

Паркес вздрогнул, очнулся, уступил дорогу. Но сам не двинулся. Он смотрел на двери, куда ушёл император, и, когда ему показалось, что в зале кроме него никого уже не осталось, нерешительно шагнул вперёд. И в тот же миг почувствовал на плече чужую руку.

Обернувшись, он увидел Веспертиона. Верховный старейшина молча покачал головой, точно говоря: не надо, не сейчас.

«Или он тоже подхалим, — подумалось генералиссимусу, — или я чего-то не понимаю».

Не став выяснять, он лишь кивнул духовному лицу империи, и они вместе — два молчаливых заговорщика в опустевшем зале — направились к выходу. Амфитеатр безмолвных решений затих, храня тайны очередного заседания под сиянием угасающих кристаллов.

Глава 2.2 Затерянный город

Утро выдалось хмурым и туманным. Серые клочья низко стелились над водой, скрывая горизонт и превращая мир в расплывчатое пятно, где небо и озёра сливались в единую влажную дымку. Скользкие холмы, и без того коварные, стали ещё опаснее — мокрая ледяная корка не позволяла разглядеть, где заканчивается твёрдая поверхность и начинается пустота. Вициан не рисковал отдаляться от брата, держась рядом, чтобы в любой момент подхватить его в случае оступки.

Очередная смена участка маршрута привнесла в путешествие сиблингов новое усложнение: свободно плавающие льдины.

Этот промежуток оказался самым большим лукавством в игре межхолмных озёр. Разных размеров айсберги, похожие на более-менее ровные платформы, в некоторых случаях не оставляли иного пути кроме самих себя. Нужно было дождаться спада уровня воды и успеть добежать до плавучего островка, прежде чем течение унесёт его в сторону.

Каждая новая льдина подкидывала Виджину новую загадку: то ускользала в последний миг, то опрокидывалась под весом, то исчезала в водовороте и всплывала уже в другом месте. Стихия играла с ним, и он, стиснув зубы, продолжал игру.

Очередная льдина раскачивалась на волнах, как живое существо, уклонялась от его прыжков, словно насмехалась над его упорством. Он прицеливался, прыгал — и вновь оказывался в ледяной воде, потому что плавучая кочка увернулась в последний миг.

Он снова и снова пытался обуздать эту скользкую глыбу. Пару раз, оступившись, больно ударялся голенью о её край. Вициан, давно уже устроившийся впереди на удобном холме, только хмурился и складывал губы в трубочку, будто говоря: «У-у-у», — соболезнуя другу.

Наконец, пустыннику удалось оседлать непокорный остров и даже устоять. Но тот, видимо, не потерпел такой дерзости и, качнувшись под весом покорителя, смахнул его обратно в воду с лёгкостью лебединого взмаха крылом. А когда волна выбросила юношу на берег, оказалось, что холм, на который он рассчитывал, уже ушёл под воду — время его стояния истекло. Земля провалилась в низину, и испытуемый оказался на предшествующем бугре.

Археолог был возмущён. Он поворчал на стихию, потопал ногами на потеху брату, но спорить с правилами не приходилось — оставалось только не сдаваться. Едва вода сошла, он снова бросился вперёд, пробуждать уснувший хребет. Затем, приблизившись к злополучному куску холодного стекла, он накинулся на него, словно хищник на добычу, вцепился в скользкую поверхность руками и ногами. С надеждой прильнул к прозрачной глади — и вновь льдина, медленно наклоняясь, погрузила его в воду, игнорируя отчаянное: «Нет-нет-нет!».

Будто насмехаясь над тружеником, с кокетливой игривостью платформа то и дело опрокидывалась, и паренёк больше не мог держаться за скользкие края. Опытный борец, видевший это, только улыбался и, присев на верхушке достигнутого холма, говорил будто самому себе:

— Что же ты не щадишь новичка. Видишь, как старается? Дай нам пройти дальше.

Ради удобства начинающего испытуемого, после очередного опрокидывания плавучий островок принял своё прежнее положение — иначе на него уже нельзя было бы залезть, нижняя сторона была слишком скользкой и неровной.

Упёртый юноша, заметив этот сговор воды и льда, духом возмутился и приосанился. Оглянувшись на попутчика, он заметил, что тот уже даже не надеется на чудо, и укорил себя за то, что вынуждает товарища задерживаться.

— Может, я всё-таки помогу? — даже предложил опытный проходец, заскучав.

— Ни в коем случае! — отмахнулся, однако, ученик. — У меня уже почти получилось!

Веря в то, что злополучная глыба всё-таки поддастся, сублим приготовился к очередному прыжку. Когда вода вновь отступила, он сосредоточился, проскользнул вниз, оттолкнулся — и на этот раз запрыгнул. Льдина заволновалась, но он расставил руки шире, чуть ли не буквально вцепился ногами в поверхность, сбалансировал и устоял. Вициан, подглядывающий за напарником сквозь прищур, одобрительно приподнял бровь: повод радоваться есть, но расслабляться не стоит.

Искатель приготовился двигаться дальше. Едва вода сошла, он оттолкнулся, достиг низины и... упал. Но, к счастью, не в воду — на обнажённую поверхность. Вскочив, он понёсся к ближайшей возвышенности, но лёд предательски замедлял бег, а ветер донёс до него раздосадованный возглас учителя:

— Не туда!

Юноша понял, что ошибся, но отступать было уже поздно. Вициан, с вершины своего бугра, ожидал иного поворота. Он полагал, что брат двинется к нему — по прямой, через привычные ложные бугры. Но случайность, скользкий лёд, неверный шаг — и Виджин покатился в другую сторону, туда, где туман сгущался особенно плотно.

Выбирать не приходилось — пустынник просто бежал. К счастью, бег давался ему хорошо. Уносясь от зияющей в земле дыры, откуда уже начала выбираться бурлящая пучина, он достиг первой возвышенности, перепрыгнул на вторую, проскользил до края. Вода уже достигла уровня ложных возвышений и поднялась чуть выше. Он разрезал подошвой тонкий слой влаги, оказался рядом с нужным курганом, оттолкнулся — и прыгнул. Расстояние было невелико, но этого хватило.

Сублим закрепился на поверхности, но нога соскочила, и ему пришлось встать на колено. Руками он предотвратил встречу лица с гладкой поверхностью и хотел подняться, но вода стремительно набирала уровень, уже захлёстывая обувь. Не желая отдаваться стихии, юноша с усилием отстранился от поверхности и пробился вперёд. Медленно поднимаясь на макушку покорённого бугра, он с удовлетворением осознал: препятствие преодолено.

Но едва Виджин взглянул вперёд, как искренне удивился: из тумана выплыл край старой, обледенелой стены.

Впрочем, долго предаваться недоумению не пришлось. Почти в тот же миг к нему присоединился Вициан.

— А ты молодец, отчаянный! — произнёс проходец, гордый за впечатляющий рывок друга.

— Мне просто повезло, — ответил пустынник смущённо. — Если бы я ещё прыгал так хорошо, как тебе это удаётся...

— Ну, любой навык можно натренировать. И мы оба знаем, в какие именно умения ты вкладываешься.

Скороход закивал, понимая, что наставник имеет в виду его отменный бег, который в этот раз и помог.

— А что это? — поинтересовался он, указывая на строение.

— А это, друг мой, видимо, поселение. Может даже, город, — приосанился бывалый борец.

— Город в Долине стихий? — удивился археолог. — Я думал, вы, борцы, шутите! Так значит, я здесь по работе?

— Ахах! Нет, не шутим. И нет, ты в этих развалинах ничего не найдёшь. Вода вымыла всё, что можно было. Проходцы тоже натыкаются на города, которым посчастливилось оказаться прямо на широте Долины. И проходят через них. Но, как правило, ничего не находят. Я воспринимаю такие участки как часть испытания и как везение, потому что по стенам и крепким дорогам ходить гораздо удобнее!

— Надо же, как необычно.

— Тебе очень повезло. После твоих кувырканий с той льдиной, — борец указал рукой за спину, — тебе бы не помешало отдохнуть в простой прогулке.

— Да, было бы славно!

— Но расслабляться всё равно нельзя. Здесь стихия ведёт себя иначе. Она как будто нарушает свои же правила и действует уже не игриво, но грубо. Её будто возмущает то, что мы прячемся — это как бы не по правилам. И она старается вымыть нас. И не только вода. Ветер выдувает, земля выволакивает, огонь выжигает. Ха!

— Тогда, может, не будем рисковать? — опасливо поинтересовался Виджин.

— И это говорит мне искатель мудрости? — удивлённо воскликнул Вициан, схватив друга за руку и потащив его к раскрывшейся в тумане бреши в стене. — Ты же, считай, станешь первым археологом, который изучит город в пределах Долины стихий.

Виджин не сопротивлялся.

Едва они вышли на заброшенную улицу, как археолог ахнул, поймав взглядом совершенно новый на вид формат городского убранства. Ясное дело, что это лишь благодаря стихии. Но вместо привычного жёлтого от песчаных закатов, он видел холодный, синеватый от обледенения древний город предков — и не мог сдержать восторга.

Виджин шагнул вперёд, и его взгляд жадно впитывал детали: резные наличники окон, узорчатые фризы, ступени, на которых сохранились следы древней мозаики. Он провёл пальцем по холодному камню и почувствовал, как внутри загорается знакомый огонь — огонь исследователя.

— Здесь можно изучать века, — сказал он тихо.

— Или потерять их, — отозвался Вициан. — Идём. Здесь не место раскопкам. Стихия этого попросту не позволит. На её территории ты — борец, и только. Нам нужно пройти насквозь, а не копаться в прошлом.

Они прошли под высокой аркой, над которой когда-то, должно быть, висели тяжёлые ворота. Теперь от них остались лишь ржавые петли, но сам проход был свободен.

Узкие улочки, мощёные гладким камнем, вели вглубь. Дома стояли близко друг к другу, почти вплотную, их балконы нависали над головами, создавая ощущение тесного, но не давящего коридора. Кое-где стены были покрыты трещинами, но в целом город сохранился удивительно хорошо. Казалось, его жители просто ушли на мгновение и вот-вот вернутся. Воздух здесь пах иначе — сыростью, мхом и чем-то сладковатым, будто город всё ещё дышал, даже сквозь толщу воды и льда.

Виджин то и дело останавливался, разглядывая детали: барельефы с изображением крылатых существ, орнаменты, в которых угадывались древние письмена, фрагменты витражей, ещё сохранившие остатки цвета.

— Они были великими мастерами, — сказал он, касаясь стены. — Каждый камень здесь — произведение искусства.

— Да, — согласился Вициан. — А теперь — просто стена. Идём.

Они двинулись дальше по широкой улице, которая скоро превратилась в череду лестниц. Ступени, то круто поднимающиеся вверх, то обрывающиеся вниз, вели через кварталы, где когда-то, вероятно, кипела жизнь. Теперь здесь царила тишина, нарушаемая лишь их шагами и далёким плеском воды.

В одном месте путь преграждал обвал. Крупные каменные глыбы, сорвавшиеся с верхних этажей, завалили проход почти до самого потолка. Вициан уже собирался искать обход, но Виджин вдруг шагнул вперёд.

— Дай мне минуту, — сказал он.

И, к удивлению борца, он начал карабкаться. Не как проходец, прыгающий с холма на холм, а как археолог, привыкший работать с руинами: он чувствовал камни, знал, куда поставить ногу, где опереться, а где — переждать, чтобы осыпавшаяся крошка не увлекла его вниз.

Через несколько мгновений он уже стоял на вершине завала и протягивал руку брату.

— Неплохо, — улыбнулся Вициан, принимая помощь. — Твои руины всё же научили тебя чему-то полезному.

— Как и тебя — стихии, — ответил Виджин.

Они спустились по ту сторону и оказались у края широкой аллеи. И здесь их ждал сюрприз.

Аллея была затоплена. Но вода в ней была кристально чистой, почти недвижимой, словно она не была частью озёр, а застыла здесь по чьей-то воле. Сквозь неё отчётливо виднелось дно — выложенное мраморно-золотой мозаикой, с узорами, которые тянулись вдаль, исчезая в туманной дымке.

Виджин опустился на корточки и провёл рукой по поверхности воды. Она была холодной, но мягкой, словно шёлк.

— Невероятно, — прошептал он.

— Красиво, — согласился Вициан. — Но красота здесь обманчива. Вода не всегда спокойна.

— Мы должны пройти через неё? — спросил археолог.

— Другого пути нет. Смотри — стены по обе стороны, дома вплотную. Обойти нельзя.

Виджин вздохнул. Окунаться снова не хотелось. Но видя энтузиазм в глазах товарища, который до этого момента вовсе ни разу не промок, а теперь так легко решается плыть, он тоже не стал кручиниться и первым ступил в воду. Дно было по пояс вначале, но из-за ступеней чуть дальше опускалось на несколько метров в глубину. Юноша двинулся вперёд, и мозаичное дно мягко светилось под ногами, словно приглашая идти дальше.

Вициан последовал за ним.

Некоторое время они шли, а затем плыли молча, любуясь игрой света на воде. Вода оставалась спокойной, и даже их движение почти не нарушало её гладь. Где-то вдалеке виднелась арка, за которой, должно быть, находился выход.

— Смотри, — сказал Виджин, указывая вниз. — Здесь изображены сцены охоты. Супрэмы и крылатые звери. Какая работа...

Но он не успел закончить.

Вода внезапно взбунтовалась. Словно невидимая сила встряхнула аллею, и гладкая поверхность превратилась в бурлящую, пенящуюся массу. Волны ударили в стены, подхватили путников и понесли их вперёд, бешено вращая, ударяя о каменные фасады.

— Держись! — крикнул Вициан, пытаясь ухватить брата за руку.

Виджин захлебнулся, но успел сомкнуть пальцы на запястье товарища. Вода кружила их, швыряла из стороны в сторону. Они ударялись о стены — больно, но не смертельно, — и каждый раз, когда казалось, что их вот-вот разлучат, течение снова сталкивало их вместе, словно стихия забавлялась, испытывая их связь на прочность.

Наконец, после одного особенно сильного толчка, их вынесло прямо к массивной двери, ведущей в затопленный особняк. Дверь была приоткрыта — словно сама стихия подсказывала путь.

— Туда! — ментально указал Вициан и, нырнув, потянул брата за собой.

Они проплыли сквозь тёмный проём и оказались внутри здания. Здесь вода была спокойнее, но всё ещё поднималась к потолку. Виджин, чувствуя, как от головокружения теряет ориентир, из последних сил потянулся вверх, туда, где виднелась лестница, уходящая в сухие этажи.

Он выбрался первым, рухнул на пол и, кашляя, сплюнул воду. Следом вынырнул Вициан и, тяжело дыша, упал рядом.

— Что... это было? — спросил Виджин, когда смог говорить.

— Стихия, — ответил Вициан в свете азартной улыбки, проводя ладонью по мокрому лицу. — Она не любит, когда её слишком долго избегают. Мы задержались, любуясь мозаикой. Она нас проучила.

Виджин посмотрел на него и, неожиданно для себя, рассмеялся. Смех был хриплым, но искренним.

— Значит, мы должны двигаться быстрее?

— И не отвлекаться на красоту, какой бы потрясающей она ни была. — проходец указал на медленно поднимающийся уровень воды.

Они встали на ноги и оглядели здание. Это был особняк — богатый, с высокими потолками и лепниной, сохранившейся даже после веков забвения. Вода до этого времени наполняла только нижний этаж; выше начинались сухие, пыльные, обледенелые комнаты.

Виджин, несмотря на пережитое, не мог удержаться от профессионального взгляда. Он провёл пальцем по деревянной резьбе на перилах, заметил остатки фресок на стенах, осколки витражей, всё ещё державшиеся в оконных рамах.

— Это здание было построено не для жилья, — сказал он вдруг. — Здесь, вероятно, был приёмный зал или что-то вроде судебной палаты. Смотри — эти скамьи вдоль стен, кафедра в центре. Супрэмы любили публичные слушания.

— Теперь здесь только пыль и тишина, — заметил Вициан.

— И вода внизу, которая нас догоняет, — добавил археолог.

Они двинулись через здание, поднимаясь по этажам. На втором этаже шум журчания стих — толстые стены надёжно гасили звуки. Виджин на мгновение задержался у окна. Внизу, сквозь мутную гладь, всё ещё угадывалась мозаика, которую они рассматривали перед бурей. Он запомнил этот узор. На всякий случай.

Когда они достигли плоской крыши, перед ними открылся вид на затопленные кварталы. Вода, бурлившая в аллее, уже успокоилась, но её уровень заметно поднялся, и теперь она почти достигала верхних балконов.

— Нам нужно идти по крышам, — сказал Вициан. — И быстро. Она близко.

Путешественники перебирались с одной крыши на другую, иногда прыгая через провалы, иногда проходя по узким карнизам. Под ногами хрустела старая черепица, и иногда слышался далёкий, глухой плеск — вода продолжала свою игру внизу. Она то затихала, то снова вздымалась, словно пытаясь достать их, но друзья были уже слишком высоко.

В какой-то момент, когда они перепрыгивали через очередной разрыв, волна накрыла их почти с головой, сбив с ног и едва не столкнув вниз. Ребята удержались, но вода оставила на их лицах солёные брызги, и оба чувствовали, как холод снова начинает проникать под кожу.

— Стихия не хочет нас отпускать, — взволнованно сказал Виджин.

— Но она и не остановит нас, — задорно ответил Вициан.

Ребята поднялись и продолжили свою борьбу.

К вечеру они достигли противоположной стороны города. Здесь дома отступали, уступая место широкой площади, за которой начиналась пустошь, усыпанная остатками домов, обвалившихся почти до основания. Вода не доходила сюда — она оставалась позади, за стенами, словно признавая своё поражение.

Путники нашли укрытие в одном из полуразрушенных строений на краю площади. Здесь было сухо, но холодно. Солнце уже село, и ночной воздух, пронизывающий и острый, пробирался сквозь щели в стенах. Луна, пробиваясь сквозь трещины, рисовала на полу серебристые полосы, и они лежали в этой размытой тени, как два одиноких камушка.

Искатель сел на мраморный пол с нарушенной лакировкой, прислонившись спиной к стене. Тело ныло от усталости, а мокрая одежда холодила кожу. Он снял плащ, выжал его, но тепла это не прибавило.

Борец присел рядом. Он молчал, глядя в темноту, но Виджин чувствовал его близость. Тепло, исходившее от брата, было слабым, но оно было.

— Холодно, — сказал Виджин, и в его голосе не было жалобы — только констатация.

— Знаю, — ответил Вициан. — Мы можем согреться только друг о друга.

Он подвинулся ближе. Пустынник, не колеблясь, придвинулся к нему, и они замерли, прижавшись плечами. проходец обнял брата, притягивая его к себе, и Виджин почувствовал, как в груди разливается тепло — неспешное, тихое, но настоящее. Он слышал, как бьётся сердце брата — ровно, успокаивающе, — и это чувство было глубже любого огня.

— Ты заметил, — сказал Вициан негромко, — что мы становимся теплее, когда мы рядом?

— Заметил, — отозвался археолог.

— Это важно, — сказал белоризец. — Это единственное, что нас спасёт в конце. Не ловкость, не опыт. Только это.

Они замолчали. В темноте ночи, в холодном пустом городе, они лежали, прижавшись друг к другу, чувствуя, как тепло одного перетекает к другому, и это было похоже на тихое, но верное обещание. Они не сказали друг другу больше ни слова, но оба понимали: это — главное. Всё, что они строили, вело их к этому простому и ясному чувству — быть рядом, согревать, не оставлять.

Они уснули, обнявшись, и усталость уступила место покою, который был глубже любого сна.

Глава 1.4 В провинции

Кабинет Паркеса Френерина в этот поздний час походил на склеп. Ни единого лишнего звука — только потрескивание сухих поленьев в камине да шелест пера по пергаменту. Свечи не жгли: старый генералиссимус предпочитал кристаллы с ровным, холодным светом, не чадящим и не отвлекающим. За окнами особняка Мирандреас жил своей пьяной жизнью — где-то далеко орали песни, звенели разбитые стёкла, взлетали над крышами запоздалые фейерверки. Очередное дарование благодати закончилось лишь час назад, и город никак не мог успокоиться.

Паркес не слушал. Он смотрел на миниатюру в серебряной рамке — портрет дочери, написанный десять лет назад. Те же золотые глаза, что и у него, но мягче, с поволокой. Волосы не седые, а белые, как первый снег, без единой серой прожилки. Валерия. Единственная, кто остался от большой семьи. Жена умерла давно, сыновья — двое — ушли в бессмертные леса на границу с Сумрачной Пустошью и не вернулись. Говорили, что их истребили человеческие лазутчики. Паркес знал: людей там не было. Было что-то похуже.

Он провёл пальцем по стеклу, оставляя след.

— Только бы ты была в безопасности, — прошептал он.

В том, что его дочь носила теперь фамилию мужа — князя Королевской крови Арея де Валлиса — была своя боль. Но король Сицелий, к чести его, сам предложил выход. Когда родился внук, монарх собственноручно подписал указ: «Первенцу Валерии Френерин и князя Арея де Валлиса, рождённому в браке, да будет дозволено именоваться Лукеросом Френерином — дабы не угасло славное имя, служившее империи многие века». Арей не посмел перечить. И правильно сделал: перечить королю в таких вещах — всё равно что плевать против ветра благодати.

Паркес взял перо. Калиграфия его была не изящной — военной, рубленой, но разборчивой. Он писал быстро, почти без помарок, тщательно подбирая слова:

«Валерия, дочь моя. Надеюсь, что вы с князем пребываете в добром здравии. Лукеросу — отдельный мой поклон и поцелуй в макушку, когда будете читать сие письмо вслух.

Пишу тебе не как главнокомандующий, но как отец. В столице внедряются новые порядки — касаемо регулярной церемонии дарования благодати в храмах. Государь по доброте своей желает приблизить ритуалы к каждому супрэму, но я, старый вояка, не могу отделаться от мысли, что спешка здесь вредна. Благодать, если принять её сверх меры, мутит рассудок. Ты знаешь, я не из тех, кто сеет панику. Но я прошу тебя: пока не утихнут споры в Совете, не посещайте храмов в дни ритуалов. Ни ты, ни Лукерос. Особенно Лукерос.

Объясню коротко: механизмы, что ставят вместо живых старейшин, действуют грубо. Они не чувствуют меры. А недомерок в этом деле хуже передоза. Скажи мужу, что это моя просьба, а не приказ — он человек гордый, я помню. Но если он любит сына, то услышит.

Лукеросу передай: верность Праматери не в криках на площади и не в золотом дурмане. Она в тишине сердца. Пусть помнит об этом, когда захочет молиться. И пусть бережёт ясность ума пуще золота.

Жду ответа. Поклон князю.

Твой отец, Паркес Френерин».

Он перечитал дважды. Слишком откровенно? Слишком осторожно? Взвесил на ладони свиток, словно прикидывая вес крамолы. Потом запечатал сургучом, придавив родовой печаткой — звездой в виде меча.

— Пажа сюда! — крикнул он в темноту коридора.

Белая тень скользнула к двери. Юноша-паж в утончённых одеяниях со скудной, но яркой позолотой вытянулся по стойке смирно.

— Господин?

— Отправить с нарочным. В поместье князя де Валлиса, в южную провинцию. Без задержек. Если письмо пропадёт, — Паркес посмотрел на него немигающим взглядом, — ты ответишь.

— Будет исполнено, господин.

Гонец исчез. Паркес остался сидеть в кресле, глядя на догорающий камин. «Лишь бы не перехватили по дороге», — подумал он. И тут же отогнал мысль: кто в здравом уме станет читать чужую семейную переписку? Впрочем, кому, как не ему было известно, что в последнее время здравых умов вокруг становится всё меньше.

______________________________________________________________________________________________________

Поместье князя Арея де Валлиса находилось в трёх днях пути от Мирандреаса — достаточно далеко, чтобы не чувствовать золотую дымку на вкус, и достаточно близко, чтобы вести торговлю. Земли здесь были плодородными, но без той театральной вычурности столичных садов. Поля колосились пшеницей, сады гнулись под тяжестью плодов, а в лесах на границе поместья до сих пор водились священные животные, которые, однако, усердно сторонились контактов с супрэмами.

Лукерос Френерин вышел из боковой калитки особняка, когда солнце стояло ещё высоко, но уже начало золотиться к закату. Ему лишь недавно исполнилось семнадцать. Высокий, тонкий в кости, но с плечами, обещавшими силу. Белые волосы падали на плечи прямыми, не завитыми — отец (князь Арей) ворчал, что сын запустил себя, но мать, Валерия, только отмахивалась: «Пусть носит, как хочет, не на балу всё время танцевать». Одежду Лукерос выбирал простую: шёлковый жилет поверх льняной рубахи, светлые штаны, лёгкие сапоги или туфли — что придётся к погоде. Дедовских регалий не носил. И не потому, что стеснялся — просто они были тяжелы. Однако свой личный плащ, как любой высокочинный или благородный супрэм, имел и всегда набрасывал его на плечо, даже если выход не официально светский и нет нужды возлагать на лицо маску.

В руке он нёс букет. Полушалок для трав, собранных на рассвете, — особое соцветие диковинных ароматных красок, которые можно было найти только в Предгорье и нигде больше на земле. Под мышкой — небольшой свёрток в холстине. Там лежала книга. Древние гимны, переписанные от руки ещё его прабабкой, с комментариями на полях. Не молитвослов в официальном смысле — скорее дневник души.

Он шёл через сад, мимо стриженых кустов, мимо пруда с золотыми рыбками, мимо фонтана, где вода пахла железом и камнем. Навстречу попался садовник — старый Вилиг, хмурый супрэм с седой щетиной на щеках.

— Юный господин, — приветствовал он, приложив кулак к груди. — К трапезе-то придёте?

— Вечером, Вилиг, — ответил Лукерос, не сбавляя шага. — Передайте матери, что я в рощу.

— Опять. — Садовник вздохнул, но без осуждения. — Ну, смотрите, князь вчера спрашивал, куда вы пропадаете.

— Отец в праве спросить меня сам.

Вилиг усмехнулся в усы и побрёл дальше, опираясь на кривой сук.

Роща начиналась за конюшнями, там, где заканчивалась ровная земля и начинался пологий подъём к старому дубу. Дуб этот помнил ещё основателей поместья — его корни уходили в землю на много саженей, а крона раскидывалась так широко, что под ней можно было укрыться от дождя втроём. Земля под дубом была устлана мхом — мягким, бархатистым, пахнущим прелыми листьями и холодной влагой.

Она уже ждала.

Люмилия Берттайен сидела на выступе корня, поджав ноги, и перебирала в руках зелёный колосок. Увидев Лукероса, не вскочила, как делали взбалмошные столичные барышни, а лишь улыбнулась — тихо, чуть виновато, будто её застали за чем-то постыдным.

Отец Люмилии был управляющим соседнего поместья, принадлежавшего обедневшей ветви дома Стелламонтов. Титул — да, деньги — нет. Но она не жаловалась. Платья носила аккуратные, волосы заплетала в тугую косу, чтобы не мешались, а в её комнате всегда пахло сушёными травами и старой бумагой.

Кстати, сегодня её платье тоже не отличалось изысками, однако выглядело прелестно, как хрупкая ваза, достойная великолепных цветов. Поверх был наброшен на плечи простенький плащ с тонким золотым узором: Люмилии из дому нельзя было без него показаться — по настоянию отца.

Лукерос знал её с детства — они вместе бегали по этим лесам, пели с птицами, рыскали меж оврагов с белками и лисами, бегали наперегонки с оленятами. А потом, год тому назад, он вдруг остановился на полпути к ней, замер, как вкопанный, и понял: смотреть на неё иначе не получается.

— Здравствуй, — сказал он, останавливаясь в трёх шагах, как учил этикет. Поклонился. Протянул букет.

Люмилия приняла цветы, стараясь касаться только стеблей, обёрнутых влажной тряпицей.

— Здравствуй, Лукерос. А я уж думала, не придёшь.

— Всегда приду, — ответил он серьёзно. — Ты же знаешь.

Она опустила глаза — на щеках проступил слабый розовый свет. Не такой яркий, как у столичных красавиц, вечно залитых дымкой благовоний и искрящимся заревом каменьев, а живой, родниковый.

— Садись, — сказала она, похлопав по мху рядом с собой.

Лукерос сел. Не вплотную — оставив локоть расстояния. Положил свёрток между ними, как нерушимую границу.

— Что там? — кивнула Люмилия.

— Книга. Гимны. Та, про которую я рассказывал.

Она вскинула брови — тонкие, светлые, почти прозрачные на солнце.

— Ты даришь мне её?

— Боюсь... — признался Лукерос. — Боюсь, что у меня заберут. В наше время всё больше говорят о почтении к древнему. Но на деле его же и губят. А ты… ты, мне думается, сохранишь.

Он помолчал, глядя, как солнечный свет пробивается сквозь листву и ложится на мох золотыми монетами.

— Вчера в городе был гонец из столицы, — сказал он тихо. — Рассказывал про новый ритуал. Про то, как король разливает благодать над площадями, и люди падают в обмороки от счастья. Или от силы самого дурмана, не поймёшь.

Люмилия нахмурилась.

— Мой отец говорил то же самое. Говорит, скоро и до нас докатится. Поставят в храме какую-то машину, и будут всех освящать потоком. Даже без старейшин.

— А ты как думаешь? — Лукерос повернулся к ней, и в его глазах — золотых, мягких, без жёсткого блеска деда — была такая серьёзность, что Люмилия невольно выпрямилась.

— Не знаю, — честно ответила она. — Я не против ритуалов. Но когда отец брал меня в храм в детстве — там было тихо. Свечи. Старейшина говорил негромко, и все молчали. А сейчас… я слышала, в столице на ритуалах супрэмы вовсе брезгуют благоговейной тишиной. Разве Праматерь ублажишь таким поведением?

Лукерос покачал головой.

— Праматерь — это звезда, — сказал он, глядя в просвет меж ветвями, где уже начинало понемногу темнеть. — Она не говорит голосом. Она говорит… вот этим, — он провёл рукой по воздуху, — тишиной. Когда я один в поле — чувствую её. Когда смотрю на тебя… — тут он запнулся от своей неосторожности в словах, но всё же договорил. — тоже чувствую.

Люмилия замерла. Он никогда не говорил так прямо.

— Смахивает на кощунство, — прошептала она, но без страха, скорее даже с усмешкой.

— Ни в коем случае. — Лукерос сжал руки в замок, будто молясь. — Дед пишет мне в письмах: «Верность Праматери не в криках на площади, а в тишине сердца». Он прав. Я знаю супрэмов, которые каждый месяц ходят на ритуалы, но в душе у них — грязь. А я… я чувствую её лучше здесь, в лесу, с тобой рядом. Или в пустом замершем храме.

Люмилия опустила глаза. Колосок в её руках дрожал.

— Ах, как всё сложно, — призналась она. — сложно в наше время следовать заветам предков, общаться с миром так же ментально, как мы умели это в детстве. Искать небесное, а не земное.

— А разве небесное не прорастает через земное? — Лукерос осторожно, словно боясь обжечься, коснулся кончиками пальцев её руки.

Она вздрогнула, но не отняла.

— Посмотри на этот мох. Он живёт, дышит, тянется к свету. А мы? Мы — дети Надгорной Звезды. Искать небесное где-то далеко не надо, оно в нас! Мы светимся изнутри. Твой свет — я его вижу, Люмилия. Он чистый. Такой же, как утренняя роса на траве. И лучше всего он проявляется во взаимной любви. Разве напрасно Праматерь заповедовала, чтобы мы соединяли свои лучи?

Девица подняла глаза. В них стояли слёзы — не от обиды, от избытка чего-то, чему она не знала имени.

— Ты слишком хорошо говоришь для семнадцати лет, — выдохнула она.

— Я не говорю, — ответил Лукерос, убирая руку — секунда контакта вышла, и он побоялся продолжать. — Я просто… не могу молчать. Когда я рядом с тобой, все слова приходят сами. Как будто звезда внутри меня зажигается ярче.

Наступила тишина. Птицы не пели — уже вечерело. Лишь где-то далеко прокричала сова или филин, и снова стало тихо.

— Прочитай мне что-нибудь из книги, — попросила Люмилия.

Лукерос развернул холстину, бережно взял томик в потёртом кожаном переплёте. Перелистнул страницы, нашёл знакомое место:

— «Не ищите меня в чертогах, где золото течёт по стенам, ибо там я задыхаюсь. Ищите меня в ручье, что журчит в лесу, в корнях старого дуба, в ладони любимого, сжатой в молитве. Я там, где тишина. Я там, где нет лжи».

Люмилия выдохнула — медленно, будто отпуская что-то, что держала в груди слишком долго.

— Это правда, — сказала она. — Это самая настоящая правда.

Они сидели ещё долго, пока небо не окрасилось в тёмно-синий, а в воздухе не запахло вечерней сыростью. Лукерос так и не решился снова прикоснуться к ней. Он боялся, что его пальцы — недостойные, неумелые — погасят тот тонкий свет, что исходил от неё, как от ночного цветка. Он встал первым.

— Мне пора. Ещё скажут, что я подозрительно долго уединяюсь в лесу для молитвы.

Люмилия улыбнулась краешком губ.

— Ты и вправду молился?

— Каждую секунду, — ответил Лукерос. — Каждую секунду, что смотрел на тебя.

Он поклонился — уже по-домашнему, низко — и пошёл прочь, не оглядываясь. Потому что знал: если оглянется, не сможет уйти.

Глава 2.3. Одичалая искра

Первый луч, пробившийся сквозь трещину в стене, был бледным, но на удивление тёплым. Он упал на лицо спящего искателя, и Виджин почувствовал, как в теле разливается долгожданная лёгкость — та самая, что всегда приходит на смену ночной усталости. Утро вернуло им силы, которых, казалось, уже не осталось.

— Пора, — негромко произнёс Вициан, поднимаясь. Его голос хрипел со сна, но в нём уже звенела знакомая уверенность.

Они двинулись дальше — через последние кварталы затопленного города. Теперь их путь лежал по широкой улице, где дома стояли реже, уступая место пустырям, засыпанным песком и щебнем. Здесь стихия была щедрее на разрушения: стены покрывала сеть трещин, а кое-где сохранились иероглифы, вырезанные когда-то в камне. Они давно утратили смысл для тех, кто мог бы их прочесть, но для Виджина каждый знак был как окрик из прошлого.

Археолог, несмотря на усталость, не мог сдержать профессионального любопытства. Его взгляд жадно впитывал детали: обломки колонн, поросшие выцветшим мхом, фрагменты статуй, в которых ещё угадывались лица, остатки мозаики на полу, уходящей под песок, словно в вечность. Он запоминал всё. Где-то в глубине души он знал: это знание однажды пригодится.

— Ты заметил? — спросил он, не оборачиваясь. — Здесь почти нет следов намеренного разрушения. Только вода и время. Никаких войн.

Вициан, идущий чуть позади, прищурился, разглядывая фасады.

— Супрэмы знали цену своим городам, — отозвался Вициан, разглядывая фасады. — Они берегли их от врагов. Но не от природы.

Ребята замолчали. Виджин шёл, погружённый в свои мысли. Он думал о том, как много ещё нужно понять, как много запомнить, чтобы однажды, может быть, восстановить утраченное величие. И в этот момент он заметил нечто необычное.

Юноша остановился так резко, что Вициан едва не налетел на него сзади.

— Что это? — спросил искатель мудрости, указывая вперёд.

Проходец подошёл ближе, посмотрел и помрачнел. Его лицо, обычно лёгкое и приветливое, стало серьёзным, словно он увидел тень давно забытого страха.

— Одичавшее семя, — сказал он тихо.

Впереди, посреди пыльной улицы, лежал странный предмет. Он светился — но свет его был тусклым, неровным, словно у догорающего уголька. Форма была неправильной: не чёткий иероглиф, как у настоящих семян, а что-то кривое, обрывистое, окружённое пучками света, напоминавшими дрожащие конечности. Казалось, оно пыталось принять форму, но не могло — и от этого становилось жутковатым.

— Что значит — одичавшее? — переспросил Виджин, чувствуя, как внутри закипает тревога.

— Это семя света, которое не раскрылось, — начал объяснять Вициан. Его голос был ровным, но в нём слышалась старая, выученная боль. — Они падают в Долину, как и везде. Но здесь... здесь их редко кто-то находит. А если семя долго остаётся в одиночестве, оно начинает меняться. Оно теряет свою правильную форму, становится кривым, неуклюжим. И начинает двигаться к горе.

— К горе? — Виджин перевёл взгляд на далёкий пик, возвышающийся над туманом. — Зачем?

— Инстинкт. Семя не знает, что оно делает. Оно просто тянется к источнику света, как растение — к солнцу. Но стихии не пускают его. Оно борется, падает, снова встаёт и идёт дальше. И так — веками.

Они смотрели, как одичавшее семя, подгоняемое слабым ветром, делает несколько неуверенных шагов вперёд. Оно двигалось странно, словно ощупывало дорогу невидимыми нитями. Археолог заметил, что оно было на удивление упрямым — даже когда порыв ветра отбрасывал его назад, оно снова начинало двигаться в сторону горы. В этом была странная, почти трогательная решимость.

— Можем ли мы ему чем-то помочь? — спросил он.

Вициан покачал головой.

— Оно не страдает, — сказал он мягко, но твёрдо. — Это не живое существо. Просто оболочка. Если я подберу его — оно перестанет бороться и застынет, как обычный камень. Если я помогу ему пройти — оно может добраться до огня.

— И что тогда?

— Тогда оно превратится в стража. В огненного монстра. Они появляются не из ниоткуда, Виджин. Они — бывшие семена, которые прошли слишком далеко, но не раскрылись. Они не знают, кем могли бы стать. Их инстинкт превращается в холодную ярость.

Виджин посмотрел на семя. Оно снова шагнуло вперёд, и луч солнечного света, коснувшись его, заставил его вздрогнуть — но не остановиться. Внутри пустынника что-то дрогнуло. Желание помочь было почти физическим, но он понимал: его жалость ничего не изменит. Она может только навредить.

— Значит, мы не можем ему помочь, — сказал он, и в его голосе не было вопроса.

— Мы не можем, — подтвердил Вициан. — Иногда самое доброе, что можно сделать — пройти мимо.

Они обошли одичавшее семя, оставив его продолжать свой бесконечный путь. Виджин оглянулся — и увидел, как оно, подгоняемое ветром, снова качнулось вперёд. В этом было что-то горькое и мудрое, и он почувствовал, как внутри него что-то меняется. Он не знал, что именно, но знал, что это останется с ним надолго.

А затем они вышли из города через полуразрушенную арку, и на мгновение Виджину показалось, что испытание водой осталось позади. Но воздух внезапно стал тяжелым и влажным, а горизонт, до этого чистый, начал затягиваться низкой дымкой. Вициан, шедший чуть впереди, резко остановился, принюхался, словно старый зверь, учуявший опасность.

— Чувствуешь? — спросил он, не оборачиваясь.

Виджин прислушался к своим ощущениям. Что-то изменилось. Ветер перестал быть сухим и колючим; теперь он был липким, холодным, пропитанным солью и сыростью. Откуда-то издалека доносился глухой, нарастающий рокот — совсем не похожий на привычный шум волн.

— Она ждала нас, — сказал Вициан, и в голосе его послышалось странное уважение. — Вода не прощает, когда её игнорируют. Мы спрятались в городе на целую ночь, и она копила обиду. Теперь она не упустит своего.

И прежде чем Виджин успел спросить, что это значит, первая волна ударила в берег у их ног — не ласковая, не игривая, а злая, словно стихия наконец выплеснула накопленное терпение.

Далеко впереди, за грядой низких холмов, уже виднелся желанный берег. Пробираясь к нему под лучами ещё не перевалившего через зенит солнца, небесные дети оставили позади не только город, но и несколько миль ледяных островов. Однако испытание, как и обещал Вициан, не собиралось отпускать их просто так. Новая трудность встретила их на полпути.

Волнующиеся на поверхности куски льда выглядели теперь иначе: они стали значительно меньше, вытянутей и площе. Теперь нужно было не просто запрыгивать на них, а ловить момент — и делать это не в отлив, а именно в начале прилива, когда вода поднималась и подхватывала ледяные доски, превращая их в стремительные плоты.

Виджин с недоумением смотрел на расширившееся расстояние между холмами и на эти многочисленные платформы, дрейфующие по волнам. Белоризец, понимая, что объяснений здесь мало, решил показать всё наглядно. Когда вода поднялась, он с разбегу прыгнул на удобную платформу. Инерция толчка, подхваченная волной, понесла его вперёд. Он скользил по водной глади, умело огибая препятствия, проскальзывал по трапам, слегка взлетал с их краёв — и вскоре достиг следующего увала, где легко поднялся на его вершину.

— Ну давай, пробуй! — крикнул он через разделявшее их расстояние.

По поверхности всё ещё скользило множество таких же платформ. Археолог, хоть и волновался, отошёл от края подальше — не от страха, а ради разбега. Он поправил рукава плаща, глубоко вздохнул и, дождавшись команды «Сейчас!», рванул вперёд.

Прыжок — и он на льдине. Волна немедленно подхватила его, и он понёсся по тонкой глади. Юноша балансировал изо всех сил, вскрикивая в моменты утраты равновесия, размахивая руками. Но справиться с доской ему не удалось. Не заметив поперечную льдину, он врезался в неё, сделал в воздухе пару сальто и феерично бултыхнулся в воду.

Когда волна вернула его назад, на бугор, он не услышал смеха. Но не потому, что его брат сдержался, — а потому, что тот просто задыхался от истеричного хохота, не в силах даже издать звук. Вициан стоял на коленях, схватившись за живот, и только лицо его выдавало, как эпично исследователь нырнул.

— Ну вот, — выдохнул Виджин, выбираясь на сушу. — Теперь я снова весь мокрый.

Он осмотрелся: его первая доска уцелела, но была теперь далеко. Он понял, что каждая неудачная попытка оставляет в воде новое препятствие. Если он будет медлить, льдин-помех станет слишком много. Нужно было действовать сейчас.

Вспомнив, как он скользил по песку в пустыне, Виджин попытался перенести этот навык на воду. Дождавшись очередного прилива, он вскочил на доску. На этот раз искатель чувствовал себя увереннее, хотя всё ещё боялся рисковать с виражами. Он летел прямо, отказываясь от трапов, и его путь был чист.

Но последняя преграда возникла так внезапно, что он не успел среагировать. К счастью, это был почти полностью погружённый айсберг, и Виджин просто проскользнул по его шершавой верхушке, замедлившись, но не упав. А затем уровень воды резко начал сходить, и он, балансируя на доске, проехался по дну низины почти до самого холма.

— Скорей сюда! — крикнул Вициан, понимая, что котлован вот-вот наполнится. Он подбежал к краю и протянул руку.

Виджин ухватился за неё, и белоризец рывком затянул его наверх. Вода, стремительно поднимавшаяся к его ногам, так и не успела его коснуться. Братья взобрались на макушку холма, и Виджин, тяжело дыша, рухнул на ледяную корку, глядя вниз, где волны смыкались на том месте, где он мог бы стоять.

— Ух... — выдохнул он. — Спасибо.

— Ерунда, — махнул рукой Вициан. — Впереди теперь везде так будет: надо успевать добираться по воде. Но если у тебя не будет получаться, я помогу. И знаешь, — добавил он с улыбкой, — хорошо, что ты вообще устоял. А то так махал руками, что я думал, снова грохнешься.

Борец не удержался и снова прыснул со смеху, нагибаясь и свешивая руки. Виджин тоже улыбнулся: ему было смешно от собственной неуклюжести, и заразительный смех брата только подбадривал его.

Дальнейшая борьба с водой шла более-менее гладко, хотя и не обходилась без казусов. Пустынник, всё ещё неуклюжий в роли борца, то и дело плюхался в воду, неудачно проскальзывая по трапам, и путешествие затянулось надолго. Небо постепенно окрасилось в оттенки раннего вечера.

Наконец, после всех сложных трюков, ребят ждала последняя проверка — тонкая нить плотного льда, едва проступающая над водой. Она тянулась далеко, до самой земли, и была шириной примерно с детскую стопу. Таких полосок было много — они шли поперёк всего берега. Задача состояла в том, чтобы пройти по одной из них, сохраняя баланс, и не упасть в воду. Расстояние между полосами было около двух метров — слишком много для короткого шага сублима. Так что одному передвигаться по двум зубцам сразу было невозможно или, по крайней мере, неудобно.

Приблизившись к финишной прямой, друзья выбрали соседние дорожки.

— Сложного здесь ничего нет, — наставлял Вициан. — Стихия с нами прощается легко. Только немного скользко, как и везде. Будь осторожнее.

Он ступил на лёд — медленно, ровно, уверенно, как балерина, и пошёл вперёд. Виджин попытался повторить его движения, но у него не получалось — он не шагал, а скользил, не отрывая ног, и всё равно чувствовал себя неустойчиво. Но постепенно он нагнал брата, который задержался, ожидая его.

И тут робкая волна хлестнула юношу по ногам. Он зашатался, уже готовый упасть, но Вициан мгновенно схватил его за руку. Удержав равновесие, они замерли, нависнув над пучиной, и вдруг поняли: если держаться друг за друга, даже на таком расстоянии, идти легче.

— Прости, я чуть не утопил нас обоих, — виновато улыбнулся Виджин.

— Да брось, — искренне удивился Вициан. — Посмотри, какую механику мы изобрели! Теперь идти куда проще.

— Да я не об этом. Ты ведь мог не удержать меня.

— Что-о? — недовольно протянул белоризец. — Ты сомневаешься в моём мастерстве?

— Ну что ты! Вовсе нет.

— Вот то-то же, — с усмешкой кивнул Вициан.

Так, держась за руки, они прошли по ледяным дорожкам до самого берега и ступили на песок, усыпанный тонкими осколками льда.

— Ну наконец-то! — воскликнул Виджин. — Твёрдая почва под ногами.

Вициан довольно похлопал его по плечу. Но в этот момент из ниоткуда накатила огромная волна. Она нависла над ними, готовая обрушиться, и друзья даже не успели вскрикнуть, как оказались в ледяной пучине. Вода тут же потянула их назад, но Вициан успел ухватиться за камень, а другой рукой поймал за ногу уже уносимого Виджина.

Когда волна схлынула, они, кашляя и сплёвывая воду, поползли вглубь берега, хохоча и вздрагивая. Укрывшись за булыжником, они расселись на песке и с облегчением выдохнули.

— Что ж, я весь вымок, — развёл руками Виджин, тряхнув рукавами, из которых брызнули холодные струи. — Мы же не пойдём дальше прямо сейчас?

— Ах, точно нет! — с задором ответил Вициан. — Иначе ветры превратят нас в оледенелые статуи даже за пределами воды. Но, знаешь... — он на мгновение замолчал, глядя на успокаивающуюся гладь озера, — я думаю, она нас простила. Мы выдержали её наказание.

Виджин проследил за его взглядом. Вода действительно успокоилась — теперь она мягко лизала берег, словно уставшая собака, которая набегалась и хочет просто полежать рядом. Гнев ушёл из неё. Осталось только тихое, умиротворённое дыхание.

— Ты думаешь, она понимает? — спросил Виджин.

— Не знаю, — честно ответил Вициан. — Но мне нравится думать, что да. Что она просто хотела напомнить нам: мы не хозяева здесь. Мы гости. И если мы уважаем её правила, она нас не тронет. А если прячемся — она нас найдёт.

Виджин снова взглянул на озеро, и ему почудилось, что в его глубине, где-то далеко-далеко, мерцает слабый, тусклый огонёк. Одичавшее семя всё ещё брело к горе. И, странное дело, искателю стало от этого легче. В этом бесконечном движении была своя правда.

Они сидели на краю нового испытания — мокрые, уставшие, но смеющиеся. И в этом смехе, в этом мимолётном согласии двух уставших сердец, было что-то такое, что невозможно передать словами. Они были готовы идти дальше, оставив воду позади — напоминанием о том, что даже стихии могут быть игривыми.

Глава 1.5. Первый личный инцидент

Паркес Френерин вернулся в особняк глубокой ночью. Он не пошёл через парадный вход, где его встречали бы вышколенные слуги с поклонами и вопросами о здравии. Он обогнул здание сбоку, прошёл через маленькую калитку для прислуги, оказался в тёмном коридоре, пахнущем мылом и щёлоком. Хотелось одного: снять маску, скинуть плащ, опуститься в кресло у камина с кубком неразбавленного вина и никого не видеть.

Но тишина в доме была неправильной.

Обычно, даже в столь поздний час, кто-то из дворецких встречал его на полпути, принимал верхнюю одежду, докладывал обстановку. Сейчас — ни души. Только далёкие крики из столицы пробивались сквозь стены.

А ещё — запах. Из-за закрытой двери в подвал тянуло кислым вином и чем-то сладковато-забродившим.

Паркес нахмурился. Приоткрыл дверь.

Внизу горели бра — ровный свет заряженных каменьев свет лежал на ступенях. И оттуда, из глубины, доносился звук. Приглушённый, жалобный, похожий на стон младенца, смешанный с гудением струны. Это стонал ламантин.

Паркес спустился по лестнице, ступая бесшумно, как ветеран разведки. Каждый шаг открывал новую подробность: на стенах потеки вина, разбитая бутылка на ступени, лужа на полу — не вино, уже что-то другое, розоватое, светящееся в полумраке.

И смех.

— Давай, давай, шевели жирными боками! — орал чей-то пьяный голос. — Не хочешь? А мы тебя научим! Где твоё величие, зверюга?

Паркес свернул за угол.

В винном погребе, среди бочек и бутылок, стояло пятеро слуг. Двое швейцаров (а на самом деле караульных, выделенных ему от штаба командования) в прелестных продолговатых ливреях — с золотым галуном строго по уставу, отличающих простолюдинов от высокочинных господ. Остальные трое — лакей, повар и здоровенный детина в засаленном фартуке, дворник.

Все пятеро выглядели, мягко говоря, неподобающе. Мокрыме от пота и вина, они содрогались от смеха и хмеля, ударившего им в голову. На полу валялись опрокинутые бочонки, осколки стекла хрустели под ногами, воздух стоял густой, спиртовой, с кислой отрыжкой.

А в углу, забившись между стеной и дубовой кадкой, лежал белый ламантин.

Паркес привёз его из лесов двадцать лет назад — крошечным детёнышем, который помещался на ладонях. Зверь вырос, стал матерым, тяжёлым, но сохранил ту странную доверчивость, свойственную его виду. Шерсть у ламантинов была не мехом — мягкой, бархатистой, похожей на замшу, белой с золотым отливом. Глаза — огромные, тёмные, влажные, полные необъяснимой печали.

Сейчас глаза эти были мутными, из них текло. Ламантин дышал тяжело, с клокотанием — из пасти шла розовая пена, язык вывалился, серый, потрескавшийся. Он бил по полу хвостом — сильным, мускулистым хвостом, которым в лесу мог свалить дерево. Но хвост был рассечён надвое. На середине, где ещё недавно была ровная, мощная мышца, зияла глубокая рана. Кровь — светло-розовая, светящаяся, как у всех предгорских животных — текла по камню, собираясь в лужицу. И в эту рану пытались продеть верёвку. Грубую, пеньковую, с узлами, чтобы не выскальзывала.

Пятеро слуг окружали зверя полукругом. Тот, что держал верёвку — повар, уже не молодой, — дрожащей рукой тыкал концом в открытую рану, но ламантин всё время уворачивался, мотая своими лапами-плавниками.

— Да не вертись ты, падаль! — рявкнул дворник. У него в руке был нож — кухонный, широкий, с выщербленным лезвием. — Щас расширим дыру, и пролезет.

Он замахнулся.

— Стоять! — прогремел голос Паркеса.

Никто не услышал. детина уже опускал нож, целя в основание хвоста, чтобы рассечь мышцу глубже, до кости.

Паркес двинулся. Он не бежал — он скользнул, как тень по стене, за три шага сократив расстояние. Схватил дворника за запястье — так, что хрустнули кости. Тот взвыл, выронил нож, обернулся. Увидел хозяина. И, вместо того чтобы упасть ниц и просить пощады, пьяно заулыбался.

— А, Ваше Превосходительство! — выдохнул он, икая. — А мы тут... веселимся. Зверюге вашей тоже весело. Гляньте, как пляшет!

— Да ты в своём уме-то, отродье шмерково? — прохрипел Паркес сквозь зубы. — Осознаёшь ли, кто перед тобой?

— А как же, — мужик мотнул головой. — Главнокомандующий. Наш хозяин. Да мы ничё... мы уважаем... — он икнул снова, и изо рта пахнуло прокисшим вином. — Не соблаговолите ли с нами угоститься?

Остальные захихикали.

Паркес отпустил его запястье. Дворник, потирая руку, сделал шаг назад, споткнулся о бочку, удержался. И вдруг — не иначе, как в пьяном угаре — осмелел:

— Да что вы, господин? Не думаете ли, что мы у вас воруем? Мы так, пользу извлекаем. А эта ваша животина — она же бесполезная. Только и делает, что ест да почивает. Пусть теперь повеселится с нами, раз благодати объелась.

Паркес молчал. Он выпрямился, достал из кармана плаща тонкий кинжал. Лезвие было чёрным, с золотыми прожилками — особое оружие, ковавшееся в горах из того же металла, что и королевские мечи. Оно не ржавело, не тупилось и легко проходило сквозь каменное тело супрэмов и кристалл сердца, видимый на груди.

— За оскорбление священной жизни, дарованной Праматерью, — произнёс он тихо и сдержанно, словно в его действиях не было места гневу, а лишь холодный рассудок. — властию, данной мне положением и благосклонностью государевой…

Дворник замер. В его заплывших глазах на секунду прорезался страх. Остальные слуги отшатнулись и прижались к стенам.

— По праву протокола о причинении вреда невинному животному, без суда и следствия, — продолжал старый супрэм, наращивая мощь своего голоса. — по личному свидетельству и под свою ответственность, я приговариваю тебя…

Мужик, всё ещё не протрезвевший, но даже сквозь это осознавший тяжесть своего положения, попытался оправдаться:

— Да не шутите вы так, господин, это ж просто тварь...

Наперерез этим словам прозвучало жестокое завершение:

— К смерти.

Паркес подался вперёд. Один шаг — и лезвие вошло точно в центр грудного кристалла. Ромб из золотисто-прозрачного, твёрже алмаза, камня треснул с протяжным, хрустальным звоном — не хруст, а именно звон, как если бы разбился бокал из горного хрусталя, ударившись о мрамор. Кровь — грязно-розовая, почти не светящаяся — брызнула из трещин, потекла по рубахе, по штанам, на пол.

Дворник дёрнулся раз. Второй. Глаза закатились. Он рухнул лицом вниз, прямо в лужу собственной крови.

В погребе наступила тишина. Такая, в которой слышно даже падение пылинок на камень.

Остальные четверо смотрели на мёртвое тело, и лица их медленно мрачнели, вытрезвляясь.

— Прочь, — сказал Паркес, даже не повернув головы.

Они бросились вон, давя друг друга, перепрыгивая через разбитые бутылки. Последним выбежал повар, выронив верёвку на бегу.

Паркес остался один. Вытер кинжал о плащ убитого — небрежно, не глядя. Наклонился над лужей крови.

И замер. Кровь была какой-то неправильной.

У здорового супрэма она — светло-розовая, с ярким золотым свечением, густая, как сироп, и имеет неповторимый, чистый аромат. У этого же — грязно-розовая, с тусклыми зелёными прожилками, почти не светится. А на запах напоминала сладковатую гниль не собранных опавших яблок.

Паркес снял перчатку. Опустил палец в лужу — кровь была липкой, тёплой. Он поднёс палец к носу, принюхался.

— Что это с тобой такое? — спросил он у мёртвого тела.

Ответа не было.

Старый генералиссимус выпрямился, быстро огляделся. В погребе — никого. Он прошёл к стеллажу у входа, достал с полки маленький стеклянный флакон с притёртой пробкой, присел на корточки и, стараясь не смешивать с вином, зачерпнул крови из самого чистого места — там, где она текла из раны на груди.

Пробка щёлкнула, закрывая образец. Паркес спрятал флакон во внутренний карман плаща.

Потом он повернулся к ламантину.

Зверь лежал в углу, тяжело дыша. Кровь из хвоста всё ещё сочилась — розовая, чистая, настоящая. Паркес опустился на колени, не обращая внимания на липкую лужу, и осторожно погладил огромную морду. Ламантин жалобно всхлипнул, ткнулся носом в ладонь — тёплый, влажный, живой.

— Прости, старый друг, — прошептал Паркес. — Не уберёг.

Он выпрямился, вытер руки о плащ убитого — всё равно тот уже ничего не чувствовал — и быстрым шагом направился к выходу. На лестнице обернулся.

Мёртвое тело. Кровь с зеленью. Ламантин, стонущий во тьме.

И сверху, сквозь каменные своды, — пьяные песни Мирандреаса. Король Сицелий сегодня снова одарил народ золотым дурманом. И вот что из этого вышло.

Паркес спешно покинул погреб, оставив дверь открытой. Распорядившись тем же пьяным, но уже притихшим слугам, чтобы в погребе навели порядок, он отправился в свои покои, опасливо сжимая в кармане флакон с загадочно грязной кровью.

А тем временем над городом взвился очередной фейерверк, рассыпаясь золотыми искрами. Столица, утопая в неге, ликовала.

Глава 2.4 Ветряная равнина

Они прятались за исполинским валуном, который нависал над ними, точно каменный зверь, прилёгший отдохнуть. Здесь, в его тени, ветер был лишь далёким, глухим шёпотом — ворчливым напоминанием о том, что испытание только начинается. Тёплый, почти невесомый воздух касался их лиц, как робкое дыхание пустыни, но внутри этого спокойствия уже угадывалась скрытая сила, готовая вырваться наружу при первой же оплошности.

Виджин, сидя на корточках, задумчиво провёл пальцами по предплечью. Кожа была чистой — без налёта вековой пыли, без серых разводов от глины, которые въедались в поры за долгие годы раскопок. Каждая серебристая прожилка на его мраморной плоти была ясной и чёткой, словно нанесённая искусным мастером. Казалось, вода, в которой он барахтался в минувшие дни, смыла с него не только грязь, но и тяжесть прожитых лет.

— Я и не помнил, что моя кожа такая, — тихо сказал он, скорее самому себе. — Такая... светлая. Будто я столько лет носил на себе каменный панцирь, а теперь он остался где-то там, среди льдин.

Вициан, сидевший напротив и методично отжимавший свой тюрбан, усмехнулся, не поднимая головы.

— Привычка археолога. Ты всегда на шаг позади мира, копаешься в его останках. Вода же — всегда живая. Она не даёт тебе застыть. — Он поднял взгляд на брата, и в его золотых глазах мелькнула тень той же мысли, что мучила его всю дорогу. — Иногда я думаю, что мы сами себя закапываем. В рутину, в амбиции. И только когда нас выбрасывает на берег, мы замечаем, насколько мы чистые на самом деле.

Виджин не ответил, только согласно склонил голову. Он всё ещё ощущал на себе прохладу чистой одежды, и это ощущение было странно приятным — как избавление от груза, которого он не замечал, пока нёс его.

— Нам нужно согреться, — сказал Вициан, вставая и отряхивая песок с брюк. — Ночью здесь станет холодно.

Он оглянулся, и его взгляд остановился на россыпи серых камней, видневшихся вдалеке. Они не были похожи на обычные булыжники. Их формы были правильными, почти геометрическими, хотя ветер и время сточили их края, превратив в подобие древних, оплавленных свечей. Но даже сквозь наслоения веков в них угадывалась рука мастера.

— Пойдём, — позвал он Виджина.

Они подошли ближе. Это было небольшое, но ясно различимое супрэмское кладбище. Несколько поваленных надгробий лежали среди песка, вокруг которых вились истлевшие ленты памяти — когда-то алые, чёрные, жёлтые, а теперь выцветшие до серой, почти неразличимой белизны. Камень был серым, с тонкими, как паутина, белыми прожилками — тот самый минерал, из которого супрэмы ваяли свои стелы и который, при должном трении, мог подарить тепло.

Виджин опустился на колено и провёл рукой по одному из обломков. Камень был холодным, как и всё в этом мире, но в нём чувствовалась скрытая сила — память о тех, кто когда-то воздвиг эти памятники, чтобы увековечить свои имена.

— Это память, — сказал он, и в голосе его послышалась почтительная тишина. — Да воспламенится она в наших сердцах.

Вициан, который уже поднимал подходящий кусок, отрицательно покачал головой.

— Не стоит корить себя за надругательство. Понимаю твои археологические замашки, но мертвецам надгробия не так нужны, как нам — источник тепла. Мы не оскверняем их покой — мы пользуемся их даром. Предки были частью этого мира, как и мы. И их камни всё ещё хранят искру жизни, которую они в них вложили.

Друзья взяли несколько таких камней и вернулись к своему укрытию. Вициан, действуя с привычной сноровкой, ударил два куска друг о друга с силой и ритмом, которым их научили другие сублимы. Искра высеклась не сразу — потребовалось несколько попыток, — но наконец пламя, дрожащее и неверное, поползло по поверхности камня, превращая его в живой, тёплый уголь.

— Мои пальцы уже превратились в ледышки, — пробормотал Виджин, протягивая ладони к небольшому костру, сложенному из нескольких таких обломков. Тепло разливалось по телу, прогоняя ночной холод, который уже начинал пробираться под одежду.

Вициан не ответил. Он смотрел в огонь, и на его лице застыла тень — напряжение, которое он так старательно скрывал весь день, теперь, в тишине, вышло наружу. Его взгляд был устремлён вглубь пламени, словно он искал там ответы на вопросы, которые не решался задать вслух.

— Что тебя гложет? — спросил Виджин, не отрывая взгляда от огня. Вопрос повис в воздухе, мягкий, но настойчивый.

Вициан медленно сжал пальцы в кулак, чувствуя, как под каменной кожей пульсирует неспокойный, лихорадочный жар. Он долго молчал, собираясь с мыслями, и наконец выдохнул:

— Я боюсь, что всё это было зря.

— Испытание? — уточнил искатель мудрости.

— Нет... Путь. Сама идея пути. Ты знаешь, сколько я готовился? Сколько раз я приходил к этому берегу и возвращался ни с чем? — Его голос дрогнул, в нём зазвенела почти детская обида, которую он так долго прятал за маской уверенности. — И теперь, когда я нашёл способ, когда я почти уверен, что всё сработает, я боюсь, что это ни к чему нас не приведёт. А ещё хуже, если кто-нибудь окажется быстрее. Кто-то, кто шёл легче, не тащил на себе груз стольких лет. Кто-то, кто не знал, что значит падать и снова вставать.

Виджин молчал, давая брату выговориться. Он знал: иногда каждому нужно не решение, а возможность сказать вслух то, что гложет его изнутри.

— Не хочу быть вторым, — прошептал Вициан, и в этом шепоте было больше страха, чем в любом крике. — Я хочу, чтобы это был я. Чтобы именно моя воля привела нас к вершине. Я так долго к этому шёл... что просто не представляю, как смогу принять чужой успех. Как я посмотрю в глаза тем, кто верил в меня?

Он замолчал и снова уставился в огонь, словно пытаясь найти в его танце утешение. Виджин, помедлив, подвинулся ближе и положил руку ему на плечо. Он не стал говорить банальных утешений, не стал убеждать брата в его уникальности. Он просто сказал то, что чувствовал:

— Тогда будем идти вместе. И если там, наверху, есть место только для одного — мы найдём, как встать на него вдвоём. Ты прав, мы уже прошли столько, что делить вершину будет не с кем, кроме друг друга.

Вициан вздрогнул, посмотрел на товарища, и в его глазах, на мгновение, промелькнула благодарность. Он ничего не ответил, лишь крепче сжал руку брата, и в этом жесте было больше смысла, чем в любых словах.

Они уснули под тёплым светом костра, укрывшись своими плащами. Ветер, словно уважая их ночной покой, не тревожил их до самого утра. Лишь изредка его робкие порывы касались их лиц, напоминая: испытания не окончены, но лишь только начинаются.

______________________________________________________________________________________________________

Первый луч солнца, пробившийся сквозь просвет в валуне, разбудил их. Утро было ясным, почти безоблачным. Воздух, свежий и колючий, наполнил лёгкие бодрящим холодом, прогоняя остатки сна. Виджин открыл глаза и увидел, как равнина преобразилась. Вчера она была рыжеватой и манящей; теперь она казалась холодной и суровой, окутанной низкой, стелющейся дымкой, которая прятала горизонт, превращая мир в расплывчатое, влажное пятно.

— Время, — сказал Вициан, поднимаясь и оглядывая пространство, которое простиралось перед ними. — Сегодня мы увидим, что такое настоящий ветер.

Виджин поднялся, размяв плечи, и тоже оглядел открывшийся пейзаж. Рыжеватые дюны, усеянные каменными термитниками, уходили вдаль, к серой дымке горизонта. Вдали, едва различимые, виднелись странные кружева — застывшие вихри песка и пыли, которые казались неподвижными, но были лишь миражом, игрой света и воздуха.

— Как ты чувствуешь, что пора? — спросил он.

— У тебя будет время понять, — ответил Вициан, и в его голосе звучала та самая спокойная уверенность, которая всегда появлялась перед началом трудного пути. — Сейчас главное — не бояться первого шага. Остальное придёт само.

Они вышли из укрытия. Первые порывы ветра были мягкими, почти невесомыми. Он ласково коснулся их лиц, словно снял с них ночную усталость. Этот ветер не был врагом. Он был приветствием, робким и нежным, как первый вздох после долгого сна.

— Вот это? — удивился Виджин. — И это называется испытанием?

— Поцелуй, — улыбнулся Вициан. — Воздушный поцелуй. Не обманывайся. Он просто проверяет, достаточно ли ты внимателен, чтобы заметить, как он меняется.

Они двинулись вперёд, держась друг друга, и какое-то время всё шло легко и привычно: перебежки от одного термитника к другому, короткие передышки, когда ветер стихал, позволяя перевести дух. Иногда стихия сама дула им в спину, как бы добродушно помогая, но на деле только заманивая всё глубже в свою ловушку.

Виджин даже почти расслабился, поддавшись иллюзии знакомой пустыни, но брат то и дело одёргивал его, напоминая, что это лишь затишье перед бурей.

— Не дай ему обмануть тебя, — говорил Вициан, когда они останавливались в очередном укрытии. — Он заигрывает с тобой, чтобы потом поймать врасплох. Ветер — как вода. Он не терпит небрежности.

Они приближались к одинокому строению, которое возвышалась на одном из бугров. Это была сторожевая башня — низкая, почти срытая песком, с характерными острыми шпилями, на которых когда-то развевались флаги. Теперь она была пуста и безмолвна, но её силуэт, чётко вырисовывавшийся на фоне светлеющего неба, напоминал о том, что когда-то здесь кипела жизнь.

— Мы можем зайти? — спросил Виджин, чувствуя, как в груди загорается старый, профессиональный интерес. Ему всегда было трудно пройти мимо древних строений, не заглянув внутрь, особенно в неизведанных землях.

Вициан, заметив его взгляд, усмехнулся.

— Только быстро. Мы не можем терять время, но пара минут — не помеха.

Они вошли внутрь. Ветер здесь стих, и наступила тишина, глубокая и звенящая. Пол был засыпан песком, но на стенах ещё сохранились остатки барельефов — выцветших, стёртых временем, но всё ещё различимых. Виджин провёл пальцами по одному из них, счищая пыль, и увидел очертания крылатых существ, кружащих вокруг огромной фигуры с распростёртыми руками.

— Они тоже боролись с ветром, — тихо сказал он, глядя на изображения. — Или, может быть, они его приручили. Посмотри, как точно вырезаны крылья — каждая линия будто живая.

Они задержались на несколько мгновений, чтобы почувствовать дыхание истории. Это была короткая, но важная пауза — напоминание о том, что они не первые, кто проходит этот путь. И, возможно, не последние.

Когда ребята вышли, ветер уже набрал силу. Он бил в лицо, заставляя жмуриться и прикрываться руками, и Виджин понял, что это начало настоящего испытания.

— Теперь смотри внимательно, — сказал Вициан, остановившись у очередного высокого камня. Он показал рукой вперёд. — Ты заметил, как здесь пахнет? Как ветер меняется? Когда он затихает, это не значит, что он ушёл. Это значит, он готовится.

Проходец вдруг выскочил из-за укрытия. Искатель ахнул, видя, как его брат, беззащитный и открытый, бежит к соседнему валуну. И в тот же миг, словно вырвавшись из-под земли, ветер взорвался вокруг него. Мощный порыв подхватил белоризца и, как пушинку, унёс далеко назад, кувыркая и вращая в воздухе.

— Нет! — вырвалось у Виджина.

Он хотел броситься следом, но вовремя одумался. Через мгновение вихрь ослаб, и Вициан, упав на песок, уже поднимался, отряхиваясь и улыбаясь. Он подошёл к валуну, за которым прятался его брат, и в его глазах сверкал тот самый азарт, который всегда появлялся у него перед трудным испытанием.

— Вот, — сказал он, тяжело дыша, но с вызовом в голосе. — Это и есть его трюк. Он ждёт, когда ты выйдешь, чтобы ударить. И если ты будешь медлить, он утащит тебя обратно, к самым озёрам.

Виджин смотрел на него с открытым ртом, чувствуя, как в груди смешиваются страх и восхищение.

— Но зачем ты сам подставился? — спросил он, не в силах скрыть изумления.

— Чтобы ты увидел. А теперь запомни: лучший момент для движения — не затишье, а затихание. Сейчас он ослабеет. Тогда и бежать.

Пустынник сглотнул, чувствуя, как в груди зарождается волнение. Он ждал, прислушиваясь к гулу ветра, и когда рёв стал стихать, собрав всю свою волю, выскочил из-за камня.

Порыв ударил его в лицо, ослепляя песком. Он инстинктивно выставил руки перед собой, пытаясь пробиться сквозь стену воздуха. Но на этот раз ветер не обрушился на него всей своей мощью. Он был сильным, но его сила таяла на глазах — и это было главным открытием.

Археолог сделал один шаг, второй. Он уже почти добежал до цели, когда нога его предательски скользнула, и он, потеряв равновесие, растянулся на песке. Но юноша не остановился. Он вскочил и, спотыкаясь, добежал до спасительного термитника.

Вициан, который уже ждал его за камнем, захлопал в ладоши.

— Молодец! — крикнул он сквозь резко возникший шум ветра, и в его голосе звучала искренняя гордость. — Первый раз — и почти идеально.

Виджин, тяжело дыша, опёрся спиной о стену и закрыл глаза, чувствуя, как сердце медленно успокаивается.

— Я... я почти упал, — выдавил он сквозь сбившееся дыхание.

— Но ты встал. Это главное. Теперь ты понял, как с ним договариваться. Он не враг, Виджин. Он просто проверяет, готов ли ты идти до конца.

Они переглянулись, и в глазах обоих зажглась одна и та же мысль: «Получилось». Первая преграда была взята, и внутри каждого росла уверенность, что они справятся и с остальными.

Но день не обошёлся без маленьких поражений. Раз-другой искатель всё-таки попадался потоку, взмывал в небо, уносясь далеко назад и был вынужден проходить свой путь заново. Но белоризец никогда не оставлял брата позади и сам шёл ему на встречу, боясь, что они могут потерять друг друга из-виду.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая равнину в тёплые, янтарные тона. Они, уставшие, но довольные, остановились на ночлег у подножия очередного валуна. Ветер, казалось, тоже устал и затих, позволяя им насладиться покоем.

Археолог лежал, глядя на первые звёзды, проступающие на потемневшем небе. Думал о том, как всё изменилось за один день. Он перестал быть просто археологом, который ищет следы прошлого. Он стал искателем, который творит своё будущее. И это чувство было... свободным.

— Спасибо, — прошептал он, не оборачиваясь.

— За что? — донёсся голос сиблинга.

— За то, что не оставил меня. За то, что показал, как это — идти вперёд, когда ветер дует в лицо.

Вициан помолчал. Когда он заговорил, его голос был мягче обычного, почти уязвимым.

— Мы всегда будем вместе, Виджин. Не важно, сколько ветров нас разделит. Мы — одно целое. И пока мы держимся друг за друга, ни одна стихия нас не сломит.

Они уснули, и даже ночной холод не смог потревожить их сон. Ведь они знали: завтра их ждёт новый день, свежие ветры и серьёзные испытания. Но они готовы встретить их плечом к плечу — как братья, как сублимы, как дети света, которые не боятся идти по следам древних.

Глава 1.6. С глазу на глаз. Глава 1.7. Под землёй

ГЛАВА 1.6. С ГЛАЗУ НА ГЛАЗ

Флакон стоял на столе между ополовиненной чашкой кофе и стопкой утренних донесений, которые Паркес так и не прочёл. Свет заряженного кристалла падал на стекло под таким углом, что зелёные прожилки в розовой жидкости начинали мерцать — медленно, пульсирующе, как гнилые светлячки в банке.

Старый генералиссимус сидел в кресле уже третий час. Камин прогорел до углей, воздух в кабинете стал прохладным и спертым. Он не брился — серая щетина топорщилась на щеках выше линии бороды, щипалась, когда он проводил по лицу ладонью. Кофе на губах засох горькой коркой. Пальцы пахли металлом — он всю ночь сжимал кинжал, хотя оружие уже давно лежало в ножнах.

В погребе всё ещё убирали. Паркес слышал, как слуги перешёптываются в коридоре — шёпот был испуганным, но любопытным. Они видели тело. Они видели кровь с зеленью. Они будут говорить.

«Надо заткнуть им рты», — подумал Паркес. И тут же почувствовал, как внутри поднимается тошнота — не от отвращения, а от собственного цинизма. Он, ветеран четырёх войн, герой империи, думает о том, как заставить замолчать простых слуг. Какой же грязной стала его работа.

Он взял флакон. Стекло было тёплым — тепло передавалось от его собственных пальцев. Или от содержимого? Паркес не был уверен.

— Надо идти, — сказал он пустой комнате.

Сборы заняли десять минут. Генералиссимус надел церемониальный плащ — самый скромный из тех, что были в гардеробе, без густой вышивки, почти аскетичный. Маску приладил к лицу сразу же, не дожидаясь выхода в парадную. Кинжал сунул в ножны за голенищем сапога — на всякий случай.

В самых дверях его встретил слуга:

— Прикажете подать оленя или ладью вашему превосходительству?

— Спасибо, пройдусь пешком. — угрюмо отмахнулся вельможа.

Во дворец лучше идти пешком — по пути можно обдумать план действий.

Путь к храмовой части дворца Паркес знал с детства. Когда он был мальчишкой, отец водил его сюда на праздник Возжения Светил — тогда коридоры ещё не были закрыты для посторонних. Теперь сюда пускали только высших чинов и жрецов.

Он свернул с парадной лестницы на боковую галерею — неприметную арку, скрытую за колонной. За ней начинался другой дворцовый павильон.

Коридор сужался, потолок опускался, но великолепие не исчезало — оно становилось другим. Здесь не было позолоты и мрамора. Вместо них — тёмное, почти чёрное дерево, инкрустированное перламутром. Каждая дверь, попадавшаяся на пути, была резным панно: древние сюжеты из жизни первенцев Праматери, сцены первых контактов с людьми. Резьба была старой — настолько, что острые грани успели сгладиться под чьими-то пальцами. Тысячи жрецов проводили ладонями по этим дверям, входя в молитву.

Своды над головой расписывали фрески. Паркес задрал голову — краски выцвели, стали глубокими, как дно старого озера. Золото почти не блестело, превратившись в тусклую охру. Но от этого изображения казались живее: на них не было парадной фальши, только время.

Пол под ногами сменил мрамор на мелкую мозаику. Паркес замедлил шаг, разглядывая узор: тёмно-синие и золотые камешки складывались в звёздные карты, но карты эти были странными — созвездия не повторяли небо над Предгорьем. Может, звёзды, которые видели первые супрэмы? А может, звёзды, которые увидят последние.

Воздух стал прохладнее и плотнее. Пахло ладаном — не тем резким, дешёвым, что жгли на площадях во время ритуалов, а старым, выдержанным, как вино в дубовых бочках. К нему примешивался запах воды — где-то близко журчали фонтаны. Паркес прислушался: вода пела, переливаясь по каменным желобам, и этот звук напоминал голос ламантина. Такой же жалобный. Такой же чистый.

Он вышел к двери без ручки. Только медная пластина с выгравированным символом — звезда с длинным нижним лучом, касающаяся края. Келья верховного старейшины.

Паркес не постучал. Он приложил левую ладонь к груди, возвёл очи горе и прошептал:

— Праматерь, даруй мне мудрость.

Потом толкнул дверь.

Веспертион сидел за столом, когда Паркес вошёл. Свечи не горели — только заряженные кристаллы в медных чашах, ровный, чуть голубоватый свет. Борода старейшины лежала на столешнице, как выцветший снег, а перо в его руке выводило на пергаменте какие-то знаки — не буквы, а символы, понятные только посвящённым.

— Вы рано, — сказал Веспертион, не поднимая головы. — И без приглашения.

— Прошу простить, отче. Дело не терпит.

Паркес достал из внутреннего кармана флакон. Поставил на стол — между чернильницей и стопкой свитков. Старейшина поднял глаза. В них — выцветших, золотых, с тусклым отливом — мелькнуло удивление.

— Что это?

— Кровь. Супрэма. Моего слуги.

— Вашего слуги? — Веспертион отложил перо. — Вы пришли ко мне с колбой крови? Господин Френерин, я вас решительно не понимаю.

— Вглядитесь в неё, отче. Просто посмотрите.

Старейшина взял флакон. Поднёс к свету. Кристаллы отразились в стекле, и зелёные прожилки внутри жидкости вспыхнули ярче — неестественно, болезненно. Веспертион замер. Его пальцы — узловатые, с вздутыми венами — дрогнули.

— Что это? — повторил он, но теперь в голосе звучало не удивление — тревога.

— Эссенция, которой истёк супрэм после обряда дарования. — Паркес говорил тихо, почти шёпотом. — Он был пьян. Я казнил его за надругательство над священным животным. Но перед смертью... я взял пробу.

— Зачем?

— Чутьё, отче. Тридцать лет на войне. Я научился чувствовать заразу раньше, чем она покажет себя.

Веспертион молчал. Потом поставил флакон на стол, выпрямился в кресле и закрыл глаза. Его губы зашевелились — он читал молитву, но не вслух, а ментально. военачальник чувствовал вибрацию в воздухе — старейшина черпал энергию из Праматери, направляя её в образец.

Ничего не происходило. Секунда. Другая. Третья.

Потом золотое сияние вспыхнуло на ладони Веспертиона — яркое, ослепительное. Но не успело оно коснуться стекла, как погасло. Не растаяло — погасло, как свеча под порывом ветра.

Старейшина открыл глаза. В них был страх.

— Это не просто кровь, Паркес. — Его голос сел, стал скрипучим. — Это болезнь. Я не знаю, какая. Не знаю, как она передаётся. Но благодать внутри этого супрэма... она гниёт. Чистая энергия Праматери смешана с чем-то низменным. Животным. Человеческим, возможно.

— Можно это вылечить?

— Не знаю. — Веспертион встал, прошёлся по келье. Его сандалии шаркали по каменному полу. — Мне нужно время. Несколько часов. Может, до вечера.

— У меня нет нескольких часов.

— А у меня нет другого ответа! — Старейшина резко обернулся. — Ты принёс мне образец заразы, которую я никогда не видел. И хочешь, чтобы я всё понял за минуту? Я — жрец, Паркес, не чудотворец.

Повисла тишина. Слышно было, как где-то в коридоре журчит вода.

— Простите, отче, — сказал господин Френерин после паузы. — Я не хотел...

— Знаю. — Веспертион махнул рукой. — Присаживайтесь. Выпейте воды. Вы выглядите хуже, чем этот флакон.

Паркес не сел. Он стоял, глядя, как старейшина снова берёт образец и вертит его в пальцах.

— Что мне делать с телом? — спросил Паркес.

— Сожги. Желательно за городом. И слуг своих... — Веспертион посмотрел на него в упор. — Их было много?

— Уж весь мой домовый причт только об этом и говорит.

— Позаботься, чтобы они молчали. Запугай. Подкупи. Убей, если придётся. — Голос старейшины стал жёстким. — Если эта зараза станет известна, начнётся паника. А паника хуже любой болезни. Ты понял меня, Паркес?

— Понял.

— И ни слова королю. Пока я не скажу. — Верховный жрец протянул флакон обратно. — Забирай. Мне понадобится больше, чем эта капля, чтобы провести обряд. Придёшь вечером — я скажу, что удалось узнать. А сейчас... ступай.

Паркес взял флакон. Поклонился. У двери обернулся.

— Господин Веспертион?

— Что ещё?

— Благословите.

Веспертион молча воздел руку, и золотая пыльца посыпалась с его пальцев — легкая, почти невесомая. Она осела на плечах Паркеса, и на мгновение ему показалось, что груз усталости стал чуть легче.

— Ступай, — повторил старейшина. — И береги себя.

Коридор встретил Паркеса запахом ладана и тишиной. Он сделал несколько шагов и остановился.

Куда теперь? Ждать в приёмной, пока старейшина закончит? Нет. Он не умел ждать. Сидеть в кресле, перебирать пальцами, смотреть на стены — это сводило его с ума.

Он должен знать. Должен услышать ответ из первых уст.

«Король».

Мысль пришла внезапно и показалась сначала безумной. Он уже разговаривал с королём — на совете. Разговор закончился ничем. Сицелий не услышал его тогда. Услышит ли сейчас?

Но Паркес вспомнил лицо умирающего слуги. Пьяные глаза, в которых не было ничего — ни страха, ни раскаяния, ни даже боли. Только животная пустота. И кровь с зеленью.

«Король должен знать», — решил он.

Он свернул в другой коридор — тот, что вёл в жилую часть дворца. Туда, куда не ходили послы и просители. Туда, где король был не монархом, а просто супрэмом — уставшим, стареющим, одиноким.

Стены здесь были грубыми, неотёсанными. Кое-где сквозь штукатурку проступала скала — дворец встроили в гору, но гора не хотела уступать. Пахло сыростью и железом. Кристаллов почти не было — только редкие факелы с живым огнём, которые бросали на стены пляшущие тени.

Паркес шёл быстро. Сапоги стучали по каменным плитам, но эхо гасили низкие своды. Навстречу попадались слуги — они шарахались в стороны, узнавая генералиссимуса. Он не обращал на них внимания.

Караульный пост у королевских покоев он миновал, не сбавляя шага.

— Король ждёт меня, — бросил он, и стража вытянулась, пропуская.

Это была ложь. Но военная дисциплина не терпит вопросов.

Дверь в покои была массивной, дубовой, с бронзовыми накладками. Паркес постучал — три удара, коротких, резких.

— Войдите, — раздался голос изнутри спустя мгновение нерешительности.

Сицелий сидел в кресле у камина. Без маски, без короны, в простом тёмно-синем халате из тяжёлого шёлка. Камин горел — живые дрова потрескивали, выбрасывая снопы искр. На столике рядом стоял кубок с вином — недопитый, на донышке осталась густая тёмно-рубиновая жидкость.

— Паркес? — Король удивлённо приподнял бровь. — Я не вызывал тебя.

— Знаю, Ваше Величество. — Генералиссимус опустился на одно колено, не забыв приложить кулак левой руки к груди. — Простите за дерзость. Но дело не терпит отлагательств.

— Опять ты со своими неотложными делами? Встань. — Сицелий махнул рукой. — И прекрати церемонии. Мы одни. Говори.

Паркес поднялся. Несколько секунд собирался с мыслями — потом начал.

Он говорил о вчерашнем обряде. Говорил много. О драках на площадях — семнадцать случаев за одну ночь. О троих с переломами. О женщине, которая упала с балкона — одурманенная, не помнит ничего, лежит в лазарете, и лекари не уверены, очнётся ли. О том, как стража едва успела разнять двух сановников, которые душили друг друга из-за оскорбления, которого никто из них не помнил наутро.

— Это не единичные случаи, Ваше Величество, — сказал Паркес, и его голос дрогнул. — Это система. Каждый обряд приносит новые жертвы. Лекари уже не успевают. А вы хотите распространить это на всю страну.

— Я знаю, — тихо сказал король. — Ты думаешь, я не вижу? Я всё вижу, Паркес. Каждое утро мне докладывают. Каждый день я подписываю приказы о выплатах семьям пострадавших.

— Тогда зачем? — Паркес шагнул вперёд. — Зачем вы это делаете, если видите, что это убивает нас?

— Потому что альтернатива хуже.

— Какая альтернатива? Вернуться к старым обрядам? К тихим храмам и мудрым старейшинам?

— Нет, — король покачал головой. — Ты не понимаешь, Паркес. Старые обряды больше не работают. Супрэмы теряют связь с Праматерью. Ментальная нить, которая соединяла нас со звездой, истончается с каждым поколением. Ты сам говорил — молодёжь не умеет молиться, не чувствует благодати, не слышит голоса леса. — Он встал, подошёл к окну. — Я не раздаю наркотик, Паркес. Я пытаюсь пробить их окаменевшие сердца. Если для этого нужно перегрузить их энергией — значит, так и будет.

— Но они не становятся лучше! — выкрикнул Паркес. — Они становятся хуже! Вчера в моём доме... — Он запнулся. Сказать о слуге? О крови с зеленью? Нет. Не сейчас. — Вчера в моём доме слуги пытали священное животное. Пьяные. В дурмане. Они даже не понимали, что творят. А когда я их остановил, один из них... — Он замолчал, сжал кулаки. — Ваше Величество, вы убиваете нашу расу. Из лучших побуждений — но убиваете.

Сицелий медленно повернулся. В его глазах — золотых, острых — горел ледяной огонь.

— Ты забываешься, генералиссимус.

— Возможно. — Паркес не опустил взгляд. — Но я не забыл, кто я. Я — главнокомандующий. Я отвечаю за жизни подданных. И я говорю вам: то, что вы делаете, — ошибка. Великая ошибка. И однажды она обойдётся нам дороже, чем мы готовы заплатить.

Повисла тишина. В камине прогорел уголёк и с треском рассыпался в золу.

— Ты закончил? — спросил король.

— Нет. — Паркес глубоко вдохнул. — Я знаю, что вы умнее меня. Знаю, что у вас есть информация, которой вы не можете поделиться. Я — вояка, не политик. Но я люблю эту страну. Люблю её так, как не любят чиновники в своих кабинетах. Я видел её кровь на своих руках. Я терял солдат в боях, которые никто никогда не запишет в хроники. И я имею право сказать вам правду, даже если эта правда горькая.

Сицелий молчал долго. Так долго, что Паркес начал сомневаться — услышал ли его король?

Потом монарх вздохнул. Глубоко, тяжело, как супрэм, который несёт на плечах больше, чем может выдержать.

— Я знаю, Паркес, — сказал он тихо. — Знаю, что ты прав. Но я также знаю, что должен выбрать меньшее из двух зол. И я выбрал. — Он подошёл к генералиссимусу, положил руку ему на плечо. — Я не прошу тебя понимать. Я прошу тебя доверять. Хотя бы по старой дружбе. Дай мне шанс сделать то, что я считаю правильным. Если я ошибусь — я отвечу перед Праматерью. И перед тобой. Но сейчас... не мешай.

Паркес смотрел в глаза королю. В них была усталость. Боль. И — тень сомнения, которую Сицелий старательно прятал.

«Он не уверен, — понял вдруг Паркес. — Он так же не уверен, как и я».

Но приказ есть приказ.

Он опустил голову. Поклонился.

— Как прикажете, Ваше Величество.

— Это я и надеялся услышать. — Повторил король свою реплику с совета, убирая руку. — Ступай, друг мой. — И... береги себя.

Паркес вышел в коридор. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал себя предателем — не короля, нет. Предателем самого себя. Он мог сказать больше. Мог показать флакон. Мог рассказать о болезни. И не сказал.

«Почему?» — спросил он себя. И не нашёл ответа.

Не успел он сделать и трёх шагов, как из-за угла вынырнул младший жрец — запыхавшийся, с развевающимися полами одеяния.

— Господин Френерин! Верховный старейшина просил вас срочно вернуться!

Паркес развернулся и почти побежал обратно.

Веспертион ждал его не в келье. Он стоял в маленькой молельне — круглой комнате без окон, где стены были выложены полированным обсидианом. В центре — алтарь из белого камня, на алтаре — золотая чаша с водой. Кристаллы здесь не горели. Свет исходил из самой воды — мягкий, пульсирующий.

— Я провёл обряд, — сказал старейшина, не оборачиваясь. — Тот, что просил.

— И что?

— Это не болезнь, Паркес. — Веспертион повернулся. Его лицо было бледнее обычного. — Это нечто худшее. Да, кровь поражена. Гниющая благодать, как мы и выяснили ещё в первую встречу. Чистая энергия Праматери смешана с чем-то... низменным. Но то, что смешано с кровью в твоём флаконе — не инородное поражение. А искажённая эссенция. Кровь сама превращается в эту мерзость. Не знаю, откуда она пошла, но мы хотя бы точно знаем, что она не заразна. Уже хорошо. Однако пока мы не знаем, что её вызвало, расслабляться нельзя. Если скверна распространится...

— Что?

— Супрэмы могут окончательно потерять связь со Звездой. А без неё благодати нам будет много хуже, чем с её избытком. — Старейшина замолчал, потом добавил тише: — Или хуже. Связь останется, но искажённой. супрэмы будут черпать силу, но не светлую. Тёмную.

Паркес почувствовал, как похолодели пальцы.

— Как это лечить?

— Не знаю. — Веспертион развёл руками. — Я жрец, не лекарь. Мне нужно время. И нужны образцы. Больше образцов. Кровь других осквернённых, если они есть.

— Других? — Паркес покачал головой. — Я не знаю, есть ли другие. Этот слуга... он был одурманен. Может, это просто действие обряда?

— Нет. — Старейшина был твёрд. — Дурман не оставляет следов в крови. Он действует на разум, а не на тело. То, что ты принёс — это не последствия обряда. Это что-то другое. И мы должны узнать, что именно.

Паркес молчал. В голове кружились мысли — хаотичные, липкие, как та зелёная кровь.

«Король? — подумал он. — Сказать королю?».

Нет. Не сейчас. Они только что расстались на компромиссной ноте — шаткой, неуверенной, но хотя бы не враждебной. Если он вернётся с новостью о болезни, которую сам не понимает, король либо не поверит, либо запаникует. А паника, как сказал Веспертион, хуже любой болезни.

— Что мне делать? — спросил он.

— Найди порчу. Других, поражённых ею. Если они есть. Принеси мне их кровь. — Старейшина взял с алтаря пустой флакон — точно такой же, в каком Паркес принёс образец. — И будь осторожен. Если эта зараза передаётся через кровь... не касайся её голыми руками.

— Я умею обращаться с врагом, которого не вижу, — сказал Паркес, принимая флакон.

— Это не враг, Паркес. Это нечто иное. — Веспертион благословил его — медленно, торжественно. — Ступай. И пусть Праматерь хранит тебя.

Паркес поклонился и вышел.

Флакон грел карман. Два флакона — пустой и полный. Один с заразой, другой — для новых образцов.

«Куда теперь?» — спросил он себя.

Ответ пришёл сразу: к Верховному арканисту-механику. К Шернсону. Если жрецы не могут очистить кровь — может, наука справится.

Он свернул в коридор, ведущий вниз. Туда, где воздух пах озоном и ржавчиной. Туда, где жили не жрецы и не чиновники, а те, кто ковал будущее империи.

Туда, где работала надежда.

ГЛАВА 1.7. ПОД ЗЕМЛЁЙ

Лестница уходила вниз, как зев бесконечного колодца. Паркес спускался уже несколько минут, и каждый шаг отдавался в позвоночнике глухой вибрацией. Ступени были старыми, выщербленными — кое-где их подновляли металлическими пластинами, приклёпанными прямо к камню. Пластины скользили под подошвами, и Паркес то и дело хватался за стену, чтобы не упасть.

Стены здесь были сырыми. Сквозь штукатурку проступала серая скальная порода, кое-где с неё сочилась вода — мелкие капли собирались в тонкие струйки и стекали вниз, оставляя на камне ржавые разводы. Пахло плесенью, старым железом и чем-то кислым, напоминающим уксус.

Кристаллов здесь почти не было. Вместо них — редкие факелы с живым огнём, вставленные в кованые держатели. Пламя плясало, бросало на стены тени, и эти тени то сжимались, то растягивались, превращаясь в чудовищ. Паркес не боялся теней. Он боялся того, что они скрывали.

Флакон в кармане грел бок. Иногда — когда тени сгущались — Паркесу казалось, что стекло вибрирует, издаёт едва слышный звон. Он проверял — тишина. Только его собственное сердце, резонирующее с шагами.

Лестница кончилась внезапно — площадка, за ней широкий коридор. Здесь потолок поднимался, становился выше, хотя до сводов всё ещё можно было дотянуться рукой. Коридор разбегался в стороны, как корневище старого дерева: три ответвления, четыре, пять. В каждом — темнота и звуки.

Из левого ответвления доносился стук молотков — ровный, ритмичный, похожий на биение огромного сердца. Из правого — шипение пара и звон стекла, будто кто-то перебирал сотни бокалов. Прямо по курсу, куда показывали старые указатели с выцветшими буквами («Арканическая Механика», «Лаборатории», «Кристаллохранилище»), — тишина. Но не мёртвая, а живая, полная едва уловимого гула.

Паркес пошёл прямо.

Навстречу попадались слуги — в простых серых одеждах, без масок, с засученными рукавами. Кто-то тащил ящики с инструментами, кто-то — корзины с углём, кто-то — большие стеклянные колбы, в которых булькали разноцветные жидкости. Увидев Паркеса, они кивали — почтительно, без подобострастия. Здесь, внизу, не было этикета. Не было церемоний. Была только работа.

Паркес миновал несколько дверей. За одними слышались голоса — жаркие споры на тему коэффициентов расширения металла при нагревании. За другими — только тишина и мерцание кристаллов, пробивающееся сквозь замочные скважины. За третьими — запахи: кислые, сладкие, резкие, приторные. Паркес задерживал дыхание, когда проходил мимо.

Наконец — дверь, которую он искал.

Массивная, металлическая, с круглым иллюминатором на уровне лица. Краска на двери как будто была обновлённая. Здесь начиналась та часть этажа, которая содержалась в порядке и чистоте. Над дверью — табличка, прикрученная медными заклёпками: «Арканическая Механика. Вход строго по допуску.».

Паркес постучал — три удара, пауза, два.

Иллюминатор открылся. Чей-то глаз уставился на генералиссимуса.

— Кто? — спросил молодой голос, но не столько интересуясь, сколько удивляясь. В выражении глаза читалось узнавание.

— Главнокомандующий Френерин. По личному делу. — всё-таки отчитался Паркес на всякий случай.

Глаз моргнул. Иллюминатор закрылся. Дверь отъехала в сторону. Медленно, но без ожидаемого скрипа. За нею показался юный паж, который спешно надел маску, укрыл голову капюшоном и с почтительным поклоном пригласил гостя пройти внутрь.

Первое, что бросилось Паркесу в глаза, это... хаос.

Лаборатория Шернсона была огромной — настолько, что потолок терялся в темноте, а стены уходили в стороны так далеко, что превращались в размытые линии. Где-то там, в глубине, угадывались другие двери, другие комнаты, другие этажи — лаборатория уходила в гору, как муравейник, разрастаясь ярусами и галереями.

Но ближний план был завален.

Столы — десятки столов, составленных в хаотичном порядке, как солдаты после поражения. На столах — приборы. Стеклянные колбы причудливых форм, соединённые медными трубками. Реторты, в которых что-то пузырилось и чадило. Штативы с пробирками, заполненными жидкостями всех цветов радуги — от прозрачной до иссиня-чёрной. Кристаллы — маленькие, в серебряных оправах, и большие, высотой в человеческий рост, пульсирующие, как живые сердца.

Медные трубы тянулись по стенам и потолку, переплетались, расходились, сходились в узлах. По ним что-то текло — иногда трубы звенели, иногда шипели, иногда издавали низкий, горловой звук, похожий на пение.

Воздух здесь был густым, тяжёлым. Пахло озоном — резко, до головной боли. Кислым — от каких-то реактивов. И сладким — приторным, тошнотворным, напоминающим нектар шмерковой лилии. Паркес помнил этот запах. Опасный запах.

В центре лаборатории, за главным столом, заваленным чертежами, сидел Кобьес Шернсон — верховный арканист-механик империи.

Он был молод — для своей должности, конечно. Чуть за четыре столетия, хотя выглядел на все пять: под глазами — синие круги, пальцы — в чернилах и каких-то въевшихся пятнах, волосы — взлохмачены, одежда — мятая, несвежая. Маски он не носил — здесь, внизу, маски были не нужны. Его лицо, острое, с хищным носом и тонкими губами, ничего не выражало, кроме усталости.

— Господин Френерин, — сказал Шернсон, мельком посмотрев на гостя и снова устремив свой взор на чертежи. — Чем обязан? — Он чертил что-то на пергаменте — циркуль скользил по бумаге, оставляя ровные окружности. — Надеюсь, это срочно. У меня через час запуск нового прототипа, и если вы отвлечёте меня на ваши военные пустяки...

— Ну во-первых, разработки в военной сфере – это никогда не пустяки.

Паркес подошёл к столу. Достал из кармана флакон. Поставил на чертёж — прямо в центр окружности, которую только что вывел Шернсон.

— Это кровь. Супрэма.

Шернсон поднял голову. Посмотрел на флакон. Потом на Паркеса.

— Полагаю, я должен ждать объяснений.

Паркес оглянулся на пажа и хозяин лаборатории, заметив это, махнул юноше рукой. Когда тот вышел и закрыл за собой дверь, военачальник указал рукой на пузырёк и предложил:

— Посмотрите на неё. Просто посмотрите.

Шернсон вздохнул — театрально, с показным недовольством. Но флакон взял. Поднёс к ближайшему кристаллу. Повертел в пальцах. Поднёс к носу — понюхал.

И замер.

— Что это? — спросил он голосом, в котором исчезла вся напускная усталость.

— Я сказал. Кровь супрэма.

— Нет. — Шернсон покачал головой. — Вы сказали — кровь. Я спрашиваю — что это? Потому что кровь так не выглядит. И не пахнет. — Он поднёс флакон к носу снова. — Сладковатая гниль. Зелёные прожилки. Это...

— Больной супрэм, — перебил Паркес. — Мой слуга. Он участвовал в обряде дарования. Был одурманен. И...

Паркес запнулся. Сказать всё? Или только часть?

Он выбрал правду.

— Вчера, после обряда, этот супрэм вместе с другими слугами пытал священное животное. Моего ламантина. Я застал их в погребе. Они были в дурмане — не помнили себя. А когда я попытался их остановить... — Он помолчал. — Я казнил этого супрэма. На месте. За оскорбление священной жизни.

Шернсон молчал. Его пальцы — длинные, худые, с обкусанными ногтями — сжимали флакон так, что стекло угрожающе скрипнуло.

— И вы взяли образец крови, — сказал он. — Зачем?

— Для простоты скажу лишь: военное чутьё. И как теперь выяснилось, оно меня не подвело, потому что здесь... — Паркес кивнул на флакон. — Здесь что-то не так. Жрецы подтвердили. Веспертион сказал — это не болезнь, но что-то похуже. Гниющая благодать. И он не знает, как это можно исправить.

— А я должен знать? — Шернсон усмехнулся — горько, без веселья.

— Вы механик. Вы работаете с энергией. Можете ли вы очистить эту кровь? Отделить чистую благодать от скверны?

Шернсон поставил флакон на стол. Откинулся на спинку стула, закрыл глаза.

— Могу попробовать, — сказал он после паузы. — Но не быстро. Не дёшево. И не безопасно.

— Я весь во внимании.

— Видите эти зелёные прожилки? — Шернсон открыл глаза, ткнул пальцем в стекло. — Это не просто грязь. Это... искажение. Что-то проникло в кристалл супрэма — или в саму благодать, — и изменило её природу. Если я попытаюсь отделить одно от другого, эссенция может... — он подбирал слово, — ...взорваться. Не физически, конечно. Но выделится энергия. Много энергии. Не знаю, каков потенциал этого флакона, но он явно не близок к нулю.

— Вы сможете это контролировать? В лабораторных условиях.

— Возможно. — Шернсон пожал плечами. — Мне нужно время. Несколько дней. И материал — больше образцов. Один флакон — не статистика. Я должен понять, как работает эта…

— Скверна. — предложил определение Френерин.

— Да, пожалуй, что так.

— Так вы говорите, что это вещество может нести в себе большой запас энергии?

— Это инородное тело, контактирующее с нашей кровью и не выжигаемое благодатью. Сами как думаете?

— Интересно. — Задумался военачальник. — А это можно использовать в наших разработках?

— Ну вы даёте. — Шернсон наклонился вперёд, понизил голос. — Послушайте, господин главнокомандующий. Я не знаю, что вы принесли. Но я знаю, что это опасно. Если это действительно что-то, не свойственное нашей природе, — Он не договорил. — То мы должны быть готовы к тому, что это окажется для нас вредоносным.

Паркес молчал. В голове крутились слова короля: «Не мешай». Слова старейшины: «Ни слова совету». И собственное: «Я люблю эту страну».

— Никто не должен знать, — сказал он наконец. — Ни совет. Ни король. Это мой личный проект. Я финансирую его из своего кармана.

Шернсон поднял брови.

— Вы понимаете, что просите меня работать втайне от монарха?

— Я прошу вас спасти наш народ, — жёстко ответил Паркес. — Если эта зараза распространится, никакой монарх не спасёт нас.

Шернсон смотрел на него долго. Потом кивнул.

— Хорошо. — Он взял флакон, поставил его в специальную подставку — серебряную, с золотыми зажимами. — Я сделаю, что смогу. Но вы должны найти мне ещё материала для исследований. Разумеется, лучше лично, без посредников.

— Само собой.

Паркес жестом попрощался с собеседником и повернулся, чтобы уйти. Но Шернсон остановил его:

— Господин Френерин?

— Да?

— Тот несчастный... — Механик помялся. — Он был первый? Или вы уже замечали такое раньше?

Паркес задумался. Вспомнил доклады, которые не успел прочитать. Драки на площадях. Женщина, упавшая с балкона. Лекари наверняка бы подняли вопрос искажённой крови, если бы заметили её, а случаев для того было предостаточно. А это означало, что осложнения с эссенцией носили локальный характер, если вовсе не являлись частным случаем.

— Точно не приходилось. — честно ответил главнокомандующий. — А почему это важно?

— Да потому что, если вы пришли ко мне не с первым случаем, значит у нас совсем немного времени для испытаний. А ещё и механизмы эти новые храмовые дурацкие…

— Так сколько у нас времени?

— Ах, господин Френерин, если бы знать. Я могу только надеяться, что эта примесь — лишь случайная необъяснимая ошибка природы и не более того.

Шернсон повернулся к флакону, начал откручивать крышку.

— Ладно, вы, кажется, спешили. Сделаю что смогу. Потом я или найду способ очистить эту кровь, или... — Он не договорил.

— Или?

— Или скажу вам, что это безнадёжно. — Механик вздохнул. — А вы тогда будете думать, что делать дальше.

Паркес вышел.

Коридор снова встретил его запахом сырости и железа. Высокочинный вельможа шёл медленно, переваривая разговор. Он должен найти других осквернённых — если они есть. Должен привезти кровь старейшине и арканисту. Должен убедиться, что никто не узнаёт.

«И что потом? — спросил он себя. — Что, если Шернсон не сможет очистить кровь? Что, если скверна распространится? Что, если это — начало конца?».

Он не знал ответов. Впервые за много лет — не знал.

Лестница вверх казалась длиннее, чем вниз. Паркес поднимался, пересчитывая ступени, и на каждой думал о разном. О короле, который просил доверять. О старейшине, который советовал молчать. О механике, который согласился на тайную работу. О слуге с зелёной кровью, который ещё вчера был жив, а сегодня станет пеплом за городской стеной.

В конце лестницы его ждал свет. Утренний, золотистый — но не тот, дурманный, а настоящий, солнечный. Паркес заставил себя расслабиться, выходя на поверхность.

Дворец жил своей жизнью. Слуги сновали туда-сюда, чиновники несли свитки, стражники застыли у постов. Никто не знал о гнёте мыслей главнокомандующего. Никто не знал о зелёной крови. Только он. И старейшина. И механик.

«Пока что, — подумал Паркес. — Пока что — только мы».

Он вышел на площадь перед дворцом. Внизу, в Мирандреасе, уже начиналось утро — просыпались лавки, открывались ставни, по улицам текли первые супрэмы, уже не одурманенные, уже нормальные. Город дышал. Жил. Не знал, что над ним нависла тень.

Господин Френерин посмотрел на Великую Гору. Луч Надгорной Звезды бил из расселины, разгоняя облака. Свет был ярким, чистым, обещающим.

Он отвернулся и пошёл к особняку. Нужно было успеть — пока не поздно.

Глава 2.5. танец с ветром

Утро встретило их холодом и низким, крадущимся туманом, который стелился над землёй, как молочная река, скрывая горизонт. Виджин, проснувшись под каменным козырьком термитника, чувствовал, как ночная дрожь всё ещё держится в его теле, пробираясь под одежду, но внутри, под мраморной кожей, уже зарождалось знакомое волнение — то самое, что всегда предшествует чему-то важному.

Вициан стоял на грани укрытия, прищурившись, всматриваясь вдаль. Его фигура, неподвижная и собранная, казалась частью этого сурового пейзажа, словно он был рождён для того, чтобы встречать ветер лицом к лицу.

— Она изменилась, — сказал он, не оборачиваясь. В голосе его звучала тихая уверенность, смешанная с осторожностью. — Вода ждала нас вчера, играла с нами, как с гостями. Ветер сегодня не будет ждать. Он уже здесь, он дышит нам в спину.

Виджин поднялся, отряхивая песок с одежды. Вчерашний день, полный падений и первых успехов, казался ему далёким сном. Сегодня всё было иначе — серьёзнее, напряжённее, словно сама земля затаила дыхание. Воздух был плотным, почти осязаемым, и каждый вдох давался с усилием.

Они вышли на равнину. В первый момент Виджин не понял, что изменилось. Всё те же каменные термитники, та же рыжеватая земля, те же причудливые кружева ветра вдали. Но воздух... воздух был иным. Плотным, вязким, будто невидимая рука сжала его в кулак и держала, не отпуская.

— Мы вошли в её владения, — сказал Вициан, и в голосе его прозвучала странная смесь почтения и вызова. — Ледяные катки. Здесь ветер не просто дует — он управляет тобой. Он решает, когда тебе идти, а когда — лежать.

Перед ними простиралось широкое поле, покрытое тонкой, как стекло, ледяной коркой. Она хрустела под ногами, но не ломалась, словно была создана не из воды, а из застывшего времени. Поверхность её искрилась в первых лучах солнца, отражая свет тысячами мелких бликов.

Вициан сделал шаг вперёд, и его ноги легко заскользили по гладкой поверхности.

— Смотри, — сказал он, разворачиваясь к брату. — Ветер в спину — поддайся ему. Он понесёт тебя, как лист по воде. В лицо — падай и прижимайся ко льду всем телом, впивайся в него когтями. И жди. Он всегда стихает. Даже самый сильный ветер делает паузу.

Наставник продемонстрировал. Короткий разбег, лёгкий прыжок, и он, распластав руки, словно птица, понёсся вперёд, оставляя за собой тонкий, свистящий след. Его движения были плавными, почти танцевальными, и Виджин смотрел на брата с восхищением.

Ученик сглотнул. Ему было страшно, но внутри, где-то глубоко, уже закипал азарт. Он повторил движение. Ноги заскользили, и на мгновение он потерял равновесие, но успел сгруппироваться, чувствуя, как лёд дрожит под его весом.

И тут ветер ударил в спину. Мощный, ровный поток подхватил его, и он понёсся. Ледяная крошка била в лицо, воздух свистел в ушах, превращая мир в размытое пятно. Он не управлял собой — он летел, доверившись стихии, чувствуя, как что-то яростное и жгучее разливается по телу, заглушая страх.

— Да! — услышал он крик брата, который катился где-то рядом, и этот крик был полон восторга.

Но восторг длился недолго. Ветер резко сменил направление, ударив прямо в грудь, как невидимая стена. Виджин не успел приготовиться — его ноги подкосились, и он, потеряв опору, проскользил по льду назад, больно ударившись плечом о твёрдую поверхность.

— Лежи! — крикнул Вициан. — Не двигайся! Пока он стихает!

Виджин послушно замер, чувствуя, как холод проникает сквозь одежду, обжигая кожу. Ветер выл над ним, его сила казалась почти осязаемой, но постепенно она слабела. Через несколько мгновений он стих почти полностью, оставив после себя только тишину.

— Вставай, — сказал брат, уже стоя рядом и протягивая ему руку. Его глаза блестели, в них не было осуждения — только понимание. — Ты слишком рано расслабился. Он любит обманывать, заманивать тебя в ловушку, чтобы потом ударить с новой силой. Но ты справился. Ты не улетел слишком далеко.

Они продолжили путь. Теперь Виджин двигался осторожнее, прислушиваясь к каждому дуновению, пытаясь угадать ритм ветра. Он учился читать его — понимать, когда тот готовится к рывку, а когда — к затишью. Это было похоже на танец: шаг, пауза, поворот, прыжок. И постепенно его движения становились всё более уверенными.

В какой-то момент Вициан, заметив, как его брат начинает двигаться синхронно с ним, улыбнулся. В его улыбке была гордость.

— Ты чувствуешь его, — сказал он.

— Да, — ответил Виджин, и в голосе его слышалось изумление. — Он... он как живой. У него есть характер, настроение. Он не просто дует — он думает.

— Он и есть живой, — кивнул Вициан. — Просто мы не всегда умеем его слушать. Но ты уже научился. Теперь он твой партнёр, а не противник.

Друзья миновали ледяное поле и оказались у подножия нового препятствия. Впереди, на разной высоте, парили каменные и ледяные платформы, со дна которых свисали крупные сосульки. Это придавало им вид летающих айсбергов. Они двигались хаотично: одни медленно, другие — быстро, пересекаясь и расходясь, словно гигантские частицы в космическом танце.

— Парящие острова, — сказал Вициан, и в голосе его снова зазвучал вызов. — Здесь начинается танец. Тот, что никогда не повторяется.

Они забрались на первый ярус. С этой высоты открывался вид на всю равнину — рыжеватые дюны, усеянные тёмными пятнами термитников, уходящие вдаль, к серой дымке горизонта. Ветер здесь был слабее, но платформы под ногами дрожали и покачивались, словно живые.

— Держись за мной, — сказал проходец и прыгнул.

Археолог последовал за ним. Первый уровень был самым простым — платформы широкие, устойчивые, почти не вибрирующие. Они двигались размеренно, и Виджин быстро привык к их ритму, чувствуя, как уверенность растёт с каждым прыжком.

— На втором уровне будет сложнее, — предупредил брат, когда они остановились на ледяном бугре, служившем перевалочным пунктом. — Там уже не просто платформы. Там начинается игра с направлениями.

Они поднялись выше. Здесь платформы были уже не такими устойчивыми — они покачивались под ногами, а их траектории пересекались с посторонними островками, которые норовили сбить их с курса. Виджин не быстро, но освоился в новых условиях. Всего-то надо было своевременно перепрыгивать с одной плавучей кочки на другую, когда они сталкивались и менялись маршрутами. Самым сложным при этом было сбалансировать и не упасть. Но у путешественников это хорошо получалось.

Искатель даже почти привык к этому хаосу, когда его взгляд упал на что-то знакомое.

— Смотри, — обратился он к брату, указывая вперёд.

Вдали, на одном из утёсов, виднелась одинокая башня. Она была низкой, почти полностью занесённой песком, но её шпиль, на котором когда-то развевался флаг, всё ещё торчал из дюны, как кость древнего животного. Ветер, обтекая её стены, создавал странные, поющие звуки.

— Зайдём? — спросил археолог, и в его глазах загорелся знакомый огонь.

Вициан посмотрел на башню, затем на небо — солнце стояло ещё высоко.

— Опять? Но только быстро. Мы не можем терять время.

Им не пришлось спускаться на землю. Высота башни позволяла проникнуть в неё даже с помощью островков. Они огибали постройку с разных сторон и продолжали свой путь. Спрыгнув с яруса на кольцевой балкон, шедший по всему периметру внешней части башни, ребята прошли через пролом в стене и оказались внутри древних руин.

Здесь было темно и пыльно, и воздух казался спёртым, как в старом склепе. Ветер, завывая в щелях, создавал странную, почти музыкальную какофонию — смесь стона и шепота.

Но Виджин не слушал её. Его взгляд был прикован к стене.

На ней, в полумраке, виднелась Плита Памяти. Она была вырезана глубоко, почти в полный рост, и изображала шестикрылого дракона, вонзающегося в бурю. Его тело, состоящее из парящих сегментов, было обращено к ветру, а глаза, лишённые век, смотрели на зрителя с пугающим, холодным спокойствием. Каждая линия была вырезана с невероятной точностью, словно мастер вложил в неё всю свою душу.

Виджин провёл пальцами по холодному камню, счищая пыль, и почувствовал, как в груди разливается трепет.

— Всё-таки они не боролись с ветром, — прошептал он, понимая. — Они сами его создали, для защиты. Посмотри, на заднем плане — непонятные постройки, из которых узором как-бы дует. Это стихийная преграда создана не Праматерью. Она возведена предками.

Вициан подошёл ближе, вглядываясь в изображение. Его лицо стало серьёзным, почти суровым.

— Мы не можем знать наверняка. — сказал он. — Возможно, это ветряные дамбы, а не древние устройства. Но если ты прав, всё, во что верят борцы с испытаниями только что было разрушено одним ударом слова. — белоризец положил руку на плечо товарищу и, заглянув ему в глаза, строго добавил. — Так что не будем ничего утверждать. Мы идём по их следам, — тут он снова обратил взор к изваянию в стене, имея ввиду предков. — Каждый камень здесь — свидетельство их величия. И их падения. Они строили, творили, создавали механизмы, пусть даже способные обуздать стихии. Но они ушли, оставив нам только камни. У нас есть шанс пройти дальше. Не упустим же его.

Странники вышли из башни, и ветер, словно обидевшись, что его на мгновение оставили, встретил их с новой силой. Он бил в лицо, заставляя щуриться, и Виджин чувствовал, как его тело напрягается, сопротивляясь напору.

— На третий уровень, — сказал Вициан, указав наверх. — Там начинается настоящая игра.

Они дождались подходящих островков, которые, пройдя вдоль балкона, сами поднимались выше, и запрыгнули на них. Здесь платформы казались крошечными, едва помещавшими одну пару ног. Они вибрировали под весом, словно листья на ветру, и требовали невероятной концентрации. Каждый шаг был испытанием на прочность.

— Держи равновесие, — сказал Вициан, когда Виджин пошатнулся на очередном прыжке. — Не смотри вниз. Смотри только вперёд. Бездна только отвлекает.

Но археолог уже заметил нечто новое. На некоторых островках — более крупных, чем остальные — были выложены цепочки мутных, неогранённых кристаллов. Они были встроены в поверхность платформ и напоминали древние символы, вырезанные в камне.

— Что это? — спросил он, указывая на одну из них.

Вициан улыбнулся, и в его улыбке была загадка.

— Активаторы. Они создают направленный поток. С их помощью мы сами можем управлять ветром. Смотри.

Когда ребята взобрались на валун с минералами, проходец замер, выжидая чего-то. Тот не только перемещался по воздуху, но и крутился вокруг своей оси, а кристаллы на нём образовывали определённый угол, который как бы определял направление. Когда же эта кристаллическая стрелка направилась на гору, видневшуюся вдалеке, Вициан быстро коснулся первого камня в цепочке. Тот вспыхнул ровным, золотистым светом, и Виджин заметил, как свет разливается по минералу. Следом за ним зажглись и остальные, выстраиваясь в линию активного рычага.

— Это воронка, — объяснил белоризец. — прыгни вперёд, и воздушный поток понесёт тебя прямо к цели. Ты не падаешь — ты летишь. Только приземлиться надо благополучно.

Виджин, повинуясь азарту, шагнул в центр. И в тот же миг его подхватила невидимая сила. Он летел над пропастью, чувствуя, как ветер обтекает его тело, направляя точно на следующую платформу с такими же кристаллами, ожидавшую его вдалеке. Это было похоже на полёт, но без крыльев — только доверие и ветер.

— Невероятно! — крикнул он в полёте, но скоро понял, что радоваться ещё рано.

Когда точка прибытия оказалась совсем близко, он не знал куда ступить и неуклюже рухнул на островок, едва не сбив с него строй камней.

Скоро прийдя в себя, бедолага замотал головой и вдруг увидел подле себя товарища. Тот приземлился так умело и бесшумно, что Виджин даже не заметил его появления.

— Вот так мы и направляем ветер, — сказал Вициан с довольным выражением лица. — безо всяких древних механизмов.

Они двигались дальше, используя воронки для быстрых перемещений. Ветер уже не был врагом — он стал их союзником, инструментом, которым они учились управлять. И в этом танце с ветром, в этом ритме прыжков и полётов, Виджин чувствовал, как внутри рождается что-то новое — уверенность, которая была сильнее страха.

Правда один раз на этом этапе с ними случился казус. Виджин снова неудачно упал и задел один из кристаллов. Тот активировал всю цепочку и образовал новую воронку. Вициан, прыгавший следом, не ожидал подвоха и приземлился точно посередине. Внезапно образовавшийся вихрь тут же уволок его дальше и швырнул в совершенно непредсказуемом направлении.

Юноша смешно взвизгнул, но рухнул, благо, не так уж и низко. Он упал на платформу из ряда под управляемыми и некоторое время оставался недвижим, лишь свесив со своей временной лежанки руки и ноги. Но когда он пришёл в себя, Виджин издалека разглядел на его лице смесь возмущения и шока, через которые едва пробивался смех.

— Дальше первым прыгаю я! — без намёка на возможность оспорить это утверждение крикнул борец.

— Никаких возражений! — только и развёл руками археолог.

На четвёртом уровне платформы стали ещё меньше, а расстояние между ними — больше. Здесь ветер почти не дул, но каждый шаг требовал невероятной точности, и любая ошибка могла стоить им драгоценного времени.

— Теперь только прыжки, — сказал проходец. — Никаких воронок. Только ты и расстояние.

Пустынник замер, оценивая предстоящий путь. Он чувствовал, как внутри зарождается холодная, липкая тревога, но рядом был брат, и это придавало сил.

— Я пойду первым, — сказал Вициан, улыбаясь. — А то ещё на самую землю меня сшибёшь. Смотри, как я делаю.

Он оттолкнулся, и его тело, расправившись в полёте, точно скользнуло по воздуху, приземлившись на край следующего островка. Тут же юноша сделал ещё прыжок, чтобы освободить дорогу для спутника.

— Теперь ты, — крикнул он.

Виджин глубоко вздохнул, осязая, как воздух наполняет лёгкие, оттолкнулся и почувствовал, как под ним проваливается пустота. Мгновение — и он приземлился, едва удержав равновесие.

— Хорошо, — сказал Вициан. — Ещё.

Прыжок за прыжком, они двигались всё дальше и, как ни странно, оказывались всё ниже. Иногда ветер, словно озорной ребёнок, дул в самый неподходящий момент, сбивая их с траектории. Тогда Виджин падал — но всегда находил опору, цепляясь за соседний островок или ловя поток воздуха, который удерживал его над бездной.

— Это последний рубеж, — сказал Вициан, когда они остановились на самом нижнем из ярусов, медленно продвигаясь вперёд на простом и удобном помосте, как казалось после всего того, особенно после всего того, что им пришлось пережить наверху.

Виджин посмотрел вперёд. Вдалеке, за огромным пустырём уже показались бесконечные стены. Это было начало владений стихии земли.

— Мы почти дошли, — прошептал он, и в голосе его звучала надежда.

— Почти, — подтвердил Вициан. — Но это — самое трудное. Здесь нет воронок, нет кристаллов и почти нет укрытий. Только мы и ветер.

Глава 1.8. Белая тишина

Коридоры военного ведомства пахли и выглядели иначе, нежели дворец. Не ладаном и не благовониями — мастикой для пола, старыми свитками и медью. Медь источали заряженные кристаллы в бра — их ровный, чуть голубоватый свет не давал теней, отчего лица встречных казались вырезанными из воска. Паркес Френерин не любил этот свет. Слишком правильный. Слишком мёртвый.

Он нёс саквояж в левой руке, правой то и дело придерживая его, чтобы не позвякивал. Склянки внутри были завёрнуты в промасленную ткань, но стекло о стекло — звук оставался. Тихий, назойливый, как комар над ухом в летнюю ночь.

— Господин главнокомандующий, — офицер на посту приложил кулак к груди, щёлкнул каблуками.

Паркес кивнул, не замедляясь. Офицер проводил его взглядом, но ничего не спросил. В ведомстве не задавали лишних вопросов. Это старый вельможа ценил.

Кабинет находился в конце коридора, за двойными дверями из тёмного дуба. Френерин отпер замок — старый, механический, без ментальной привязки. Ненадёжно, но тихо. Заходить в ментальное пространство, когда в саквояже лежала скверна, он не рисковал. Мало ли кто перехватит импульс.

Внутри пахло кожей кресла и благовониями — он не был здесь три дня. Пыль легла тонким слоем на столешницу. Генералиссимус поставил саквояж, снял маску, наконец-то провёл ладонью по лицу.

Он достал склянки.

Их было четыре. Все — одинаковые: приземистые, с широким горлом и притёртыми пробками. Стекло казалось тёплым, хотя в кабинете было прохладно. Внутри — розовая с едва заметной зеленью жидкость, густая, как сироп. Когда Паркес ставил склянки на стол, по дереву разбегались слабые светящиеся разводы. Они держались несколько секунд, потом угасали.

— Шмеркова кровь, — сказал он вслух. Голос в пустом кабинете прозвучал глухо.

Сейф был вмонтирован в стену за знаменем герба империи. Паркес отодвинул холст, открывая кованую дверцу.

Сейф не открывался ключом. Он слушался только ментального импульса своего хозяина — старая армейская разработка. Паркес даже не прикоснулся к металлу, только направил в его сторону руку, сосредоточился. В груди отозвалось тепло — не золотой дурман, настоящее, живое. Дверца щёлкнула.

Он убрал склянки на среднюю полку, между папкой с грифом «Сов. секретно» и старым кинжалом, который когда-то принадлежал его отцу. Потом достал из саквояжа сложенный втрое лист плотной бумаги — протокол приговора. Развернул.

«Гримбольд Виссарион, слуга главнокомандующего Френерина Паркеса, за оскорбление священной жизни, подтверждённое личным свидетельством главнокомандующего, приговаривается к смерти без права погребения. Приговор приведён в исполнение сего же дня. Свидетель: Фабиан Крепп, лакей».

Подписи. Печать ведомства. Сухо. Бюрократично. Ни слова о зелёной крови, ни слова о скверне. Только «оскорбление священной жизни».

Паркес вспомнил запах.

______________________________________________________________________________________________________

Он стоял на плацу военного лагеря за городом, когда солнце только начинало золотиться к закату. Плац был выложен серыми плитами — на них когда-то тренировали шагистику, а сейчас использовали для казней. Кровь с плит смывали песком и водой, но Паркес чуял её даже сквозь слои времени. Медь, железо, сладковатый привкус.

Тело Гримбольда лежало на деревянном помосте, завёрнутое в грубую холстину. Ткань истончилась в нескольких местах — розовая кровь проступила пятнами, на свету они казались почти оранжевыми. Двое солдат в стандартной амуниции внесли тело, опустили на помост, отошли в сторону. Никакого почёта. Никакой церемонии.

Лакей Фабиан стоял в двух шагах от Паркеса, ошарашенный происходящим. Ему, конечно, было известно о практике казней, но ввиду своих юных лет он застал подобное впервые. Его пальцы, сжимавшие перо, искривились от напряжения, когда он подписывал протокол, свидетельствуя и о преступлении, и о приведении приговора в исполнение. Перо скрипнуло по бумаге — мерзкий, скребущий звук, похожий на кошачий крик за стеной.

— Готов? — спросил Паркес у сержанта, командовавшего караулом.

— Так точно, господин главнокомандующий.

Тело мёртвого супрэма осыпали каким-то светлым порошком, и сержант поднёс к нему заряженный кристалл — длинный, с заострённым концом, нагретый до красна. Огонь вспыхнул мгновенно, без дыма. Сначала — чистое пламя, жёлто-белое, как солнечный свет. Потом — чёрное, густое, с горьким привкусом жжёного камня и жжёной плоти.

Паркес смотрел. Ему казалось, что в пламени проступает лицо Гримбольда — искажённое, с открытым ртом, но не кричащее. Рот просто был открыт, как у рыбы, выброшенной на берег. Или как у супрэма, который пытался вдохнуть благодать, но вдохнул слишком много.

Он отвёл взгляд.

Солдаты не задавали вопросов. Казнь есть казнь. Кого казнили — неважно. Важно, что приговор подписан, что печать стоит, что свидетель есть. Погоны, сапоги, безразличные взгляды. Паркес знал эту механику. Он сам её создавал.

— Пепел соберите и развейте за стенами, — сказал он сержанту. — Подальше от лагеря.

— Слушаюсь.

Паркес повернулся к своему лакею. Тот всё ещё выглядел потрясённым, хоть лицо его и было скрыто за маской.

— Расскажешь всем в моём особняке, — сказал Паркес. — Слугам, второму караульному. Обо всём, что видел сейчас. Пусть помнят, что бывает, когда попираются святейшие обычаи. Понял?

— П-понял, господин.

— И ещё: если не хочешь разделить участь этого несчастного… не ходи ты на обряды дарования света. Именно это и сгубило нашего дворника и многих других добрых подданных.

Лакей кивнул, не поднимая глаз. Он не понял, конечно. Думал, что хозяин просто запугивает. Но Паркес видел нездоровую кровь, стекающую по мраморным плитам погреба. Видел, как она светится в полумраке, как гнилые светлячки. Он не запугивал. Он предупреждал.

______________________________________________________________________________________________________

Паркес захлопнул сейф, задвинул картину. Выпрямился, потёр переносицу — маска как-то психологически теперь его утомляла. Вышел на балкон.

Военная часть находилась так же на окраине города ближе к подгорному дворцу, но по ту сторону Парадной площади. Как и всякое здание в городе, ведомство выглядело как изысканный особняк богатейшего вассала.

Кабинет Главнокомандующего находился на седьмом этаже ведомства — не так высоко, как дворцовые залы, но достаточно, чтобы видеть внушительную часть Мирандреаса. Город внизу кипел. Не той мирной жизнью, которую Паркес помнил по детству, а лихорадочной, суетливой, больной.

Улицы запружены стражниками. Они бежали группами по три-четыре супрэма, выкрикивали команды, кого-то разнимали, кого-то тащили в участки. Над площадями поднимались клубы золотистой пыли — не песок, не дым, остаточная благодать от вчерашнего обряда. Она висела в воздухе, липкая, сладковатая, как нектар шмерковой лилии.

Паркес прикрыл глаза. Ментальный фон города ударил по сознанию — не больно, но навязчиво, как комариный писк.

«— Он меня ударил первым...»

«— Я ничего не помню, клянусь Праматерью, я ничего...»

«— Не приближайся, я буду защищаться, у меня кнут! Отойди, я сказал...»

Отрывки. Обрывки. Ни одной цельной мысли, ни одного ясного намерения. Только страх, гнев и похмелье.

Паркес наклонился через перила — в лицо ударил тёплый, влажный воздух с привкусом горечи. Запах дурмана и прадника. Он постоял секунду, потом резко отстранился от края, вышел с балкона и с раздражением захлопнул за собой остеклённую витражную дверь. Достаточно.

______________________________________________________________________________________________________

Вечером следующего дня во дворце был раут. Очередной. Знатные супрэмы собирались, чтобы чествовать короля, пить нектар, слушать музыку и врать друг другу. Паркес не любил рауты. Но пропускать их было нельзя — это сочли бы за слабость или, хуже того, за демонстрацию своего протеста и недовольства (чего нельзя было показывать со стороны лица, представлявшего всю армию Предгорья, ни высокочинным дворянам, ни, тем более – королю. Это бы вызвало известного рода беспокойства).

Господин Френерин надел парадный плащ — с самой густой вышивкой, какую носил, золотые узоры на белом шёлке, манжеты с угловатым орнаментом. Маску приладил к лицу — тяжёлую, церемониальную, с двумя золотыми полосами, показывающими статус. В прорези маски его глаза казались чужими.

В зале пахло дорогими благовониями — ладан, мирра, что-то сладкое, приторное.

— Ваше Величество! — раздался голос канцлера Вальдериона. — Позвольте выразить восхищение вашей мудрой политикой!

Король Сицелий сидел на возвышении в конце зала — не на троне, но в кресле, которое располагалось почти так же высоко. Он улыбался — по крайней мере, так ощущали гости. Король проецировал свою милость ментально, как тепло от камина. Фальшивое. Но приятное.

— Его Величество так милостив! — вторила канцлеру дама в расшитых золотом одеждах. — Никогда прежде благодать не была столь доступна!

— Наконец-то мы живём в истинном величии! — подхватил кто-то из военных чиновников. — Спасибо нашим мудрым правителям и старейшинам, что даруют нам такое счастье!

Паркес слушал, и его охватывала тошнота — не физическая, но духовная, та, что поднимается от отвращения к нравам. Он думал о том, что происходит во время и после обряда: как эти безумцы, очнувшись от пьянящего дурмана, обнаруживают себя в самом унизительном положении, какое только можно вообразить для супрэма. А потом, стряхнув с себя осквернение, они приводят себя в порядок, одеваются, шутят, допивают извинь. О бесчинствах не вспоминают — только о приятных ощущениях. И с чистой совестью, не ведая стыда, идут к королю, чтобы в лицо благодарить его за то, что он вводит их в состояние, позволяющее потакать самым низменным вожделениям. Тем самым, которые следовало бы скрывать и от которых правильнее всего было бы воздержаться.

«Что за возмутительная, вопиющая безнаказанность!» — кипело внутри него.

Главнокомандующий подошёл к королю, когда настала его очередь.

— Ваше Величество, — произнёс он кратко, склоняясь и целуя протянутую руку.

Этот момент частного приветствия был создан церемониалом специально для того, чтобы гости могли снять с лиц маски и угоститься лакомствами, предлагаемыми на подобного рода мероприятиях.

Вот только на самого монарха это условие не распространялось. Ему не следовало являть своего лица практически никогда по правилам этикета, почему он был вынужден отказываться от удовольствия принять участие в фуршете или даже отведать напитка для утоления жажды.

Государь мог себе позволить открыть лицо в присутствии гостей лишь в том случае, если восседает вместе с ними за обеденным столом или иной полноценной трапезой.

Губы старого вельможи коснулись прохладного мрамора. Перчатка на руке короля была шёлковой, тонкой, и под ней чувствовалась каменная плоть — гладкая, твёрдая, без единой трещины. Пахло от короля озоном и чем-то далёким, горным, чистым. Не как от остальных.

Сицелий кивнул. Их взгляды встретились на секунду — в глазах короля, даже через прорези — Паркес прочитал всё ту же усталость, которую видел в его покоях несколько дней назад. Усталость и пустоту.

— Рад вас видеть, генералиссимус, — сказал король. — Надеюсь, служба не слишком вас утомляет.

— Служба не утомляет, Ваше Величество, — ответил Паркес, отступая назад. — Благодарю вас за заботу.

Он отошёл к колонне, взял с подноса бокал с нектаром. Но пить не стал. Только держал в руке, чувствуя, как холодное стекло греется от его пальцев.

«Они не видят, — подумал он. — Или не хотят видеть».

Веспертион стоял в тени, у дальней колонны. Старейшина выглядел старым — не мраморно-белым, как обычно, а сероватым, выцветшим. Борода свисала неровными прядями, выбивающимися из-под маски. Паркес подошёл к нему, огляделся — никто не смотрел.

— Отче, — сказал он тихо. — Я больше не могу молчать. Вы видели, что творится на улицах?

Веспертион медленно повернул голову. Его золотые радужки потускнели, стали похожи на старые монеты.

— Видел, — ответил он. — И не только на улицах. В провинции уже начали устанавливать новые механизмы в храмах.

— Вы их благословили?

Старейшина усмехнулся — горько, без веселья.

— Я подписал указ. Я сделал вид, что благословляю. А внутри — пустота, Паркес. Я благословляю, но не чувствую воли Праматери. Только свою собственную. Или ничью.

Паркес помолчал, переваривая.

— Как это — ничью?

— От избытка благодати Её присутствие кажется постоянным, — Веспертион понизил голос, почти до шёпота, поднимая палец кверху. — Все вокруг думают, что Она одобряет всё — каждое наше желание, каждый порыв. Потому что золотая дымка не исчезает. Она всегда здесь. Она обволакивает, успокаивает, усыпляет. Но я… я не слышу Её уже много лет, Паркес. Только эхо. Только своё собственное отражение в пустоте.

Паркес почувствовал, как холодеет в груди. Не физически — духовно. Кристалл его сердца сжался, будто предчувствуя недоброе.

— Значит, мы сами себе боги?

— Хуже, — Веспертион посмотрел ему прямо в глаза. В его взгляде не было надежды. — Мы — дети божьи, которые забыли, как молиться.

Старейшина отступил в тень и исчез среди гостей. Паркес остался стоять, сжимая в пальцах бокал. Нектар внутри чуть колыхался, отражая золотой свет люстр.

Господин Френерин выскользнул на балкон. Здесь было пусто — никто не хотел покидать тепло и свет. Воздух ночного Мирандреаса пах сыростью и духами. Где-то далеко, на горизонте, ещё догорал пожар заката.

Он снял маску. Провёл ладонью по лицу — лоб горел. Посмотрел на Гору. Вершина уходила в облака, и там, на самом пике, сияла Надгорная Звезда. Сейчас, ночью, её свет был ярче, чем днём, — холодный, чистый, белый. Без золотой дымки. Настоящий.

Паркес вспомнил, каким было небо в детстве. Глубоким, чёрным, с мириадами звёзд, которые не мерцали дурманом. Он ложился на спину в поле, за городом, и смотрел вверх. И чувствовал — ощущал кожей, всем существом — что там, наверху, есть Кто-то. Кто-то, кто его слышит. Даже когда он молчит.

В груди заныло — не больно, а тянуще, как перед дальней дорогой.

— Я должен подняться к Ней, — сказал он вслух.

Ветер унёс слова.

Мысль пришла неожиданно, но, возникнув, зацепилась и не отпускала. Он должен спросить саму Праматерь — одобряет ли она то, что здесь происходит. Должен услышать Её голос. Не эхо. Не собственное отражение в пустоте, о котором сказал господин Веспертион. Настоящий голос.

Он не знал, как это сделать. Не знал, пустят ли его на Вершину — туда, где даже старейшины бывали только в день своего посвящения и то, не всегда. Но знал, что должен попытаться.

______________________________________________________________________________________________________

На следующий день Паркес стоял перед дверью рабочего кабинета короля. Не тронного зала — а того помещения, куда Сицелий удалялся от советников, чтобы заниматься настоящими делами. Дверь была массивной, дубовой, с бронзовыми накладками. Паркес постучал — три удара, пауза.

— Войдите.

Король сидел за столом, изучал карты военных округов. С открытым лицом. Перед ним лежал раскрытый свиток с пометками на полях — чей-то доклад о состоянии границ. Увидев Паркеса, Сицелий отложил перо, выпрямился.

— Паркес? Что на этот раз? Жалоб на ритуалы я больше не принимаю. — Голос был усталым, но в нём сквозило и предупреждение. — Ты знаешь моё решение.

— Я не с жалобой, Ваше Величество.

Паркес снял маску. Жест доверия — или вызова. Он и сам не понял.

— Я прошу отпуск.

Король удивлённо приподнял бровь.

— Отпуск? Ты, Паркес? Впервые за двести лет. — Он откинулся на спинку кресла. — И куда же?

— В паломничество. На Вершину.

Повисла тишина. Слышно было, как в соседней комнате переговариваются слуги — неразборчиво, приглушённо. Как где-то далеко, в коридоре, стучат каблуки офицера.

— Зачем? — спросил король. Голос его стал ниже, осторожнее.

— Хочу успокоиться. Отстраниться ото всего происходящего хотя бы на время. Я должен услышать Её голос.

Король молчал долго. Смотрел куда-то в окно — туда, где сквозь утреннюю дымку виднелась столица. Потом перевёл взгляд на Паркеса. В его глазах — золотых, острых — мелькнуло что-то, похожее на зависть. Или на облегчение.

— Делай как знаешь. — Сицелий потянулся к колокольчику, позвонил. — Только найди себе достойную замену на время отсутствия. Я не желаю, чтобы кто-то пострадал просто потому, что тебе наскучило следить за порядком. Иди. — Он помолчал. — И возвращайся как сможешь.

Паркес поклонился — низко, по-военному. Уже у порога обернулся.

— Ваше Величество.

— Что ещё?

— Вы… вы не желаете составить мне компанию в этом пути? — Паркес задал вопрос, сам не веря, что получит удовлетворительный ответ.

Король и не ответил. Он отвернулся к окну, и свет утреннего солнца упал на его лицо, сделав его ещё более мраморным, ещё более неживым. Паркес ждал секунду. Потом вышел, когда в кабинете появился слуга, явившийся на зов колокольчика.

В коридоре Френерин задержался. Надел маску, поправил плащ. За окнами — разгоралось утро. Солнце выглядывало из-за горы и освещало Мирандреас. Золотая дымка над столицей становилась гуще. Она лежала на крышах, на шпилях, на статуях, как туман перед бурей. Красиво. Бесило.

Паркес двинулся к выходу. Внизу, в городе, кричал стражник — длинно, надрывно, и крик оборвался. Или показалось.

«Белая тишина, — подумал Паркес. — Вот чего мне нужно. Не этого золотого шума».

Пройдя по лабиринтам дворцовых коридоров и залов, он в каком-то воодушевлении наконец вышел на улицу. Почти пробежал по площади до самой лестницы, обернулся и поднял свой взор в небеса. Выше стен и камней — к ней, к вершине. Гора ждала.

Глава 2.6. Свободное падение

Они спустились с последней платформы и встали на песок. Впереди была не равнина, а настоящая пустошь — серая, безжизненная, где ветер дул не порывами, а непрерывным, стенным потоком, который, казалось, шёл из самой глубины земли.

Он сбивал с ног, заставляя пригибаться к земле, впиваться пальцами в песок, чтобы не быть сметённым в одно мгновение. И каждый вдох давался с трудом, словно лёгкие наполнялись не воздухом, а свинцом.

— Ползти! — крикнул Вициан, падая на живот. — Только так!

Они поползли. Песок забивался под одежду, в глаза, в рот, скрипел на зубах. Воздух, казалось, превратился в плотную стену, которая давила на них, не позволяя поднять голову. Каждый дюйм давался с неимоверным трудом, но они двигались вперёд — медленно, упорно, метр за метром, оставляя за собой длинные борозды в песке.

— Я почти не вижу, куда двигаться! — крикнул Виджин, и голос его срывался от напряжения, превращаясь в хрип.

— Просто ползи к горе! — ответил брат, и в его голосе была стальная решимость. — Она всегда там! — постучал он себе по груди, имея ввиду, что надо не смотреть, а чувствовать зов сердца.

Ветер был безжалостным. Не игривым, не коварным — он давил непрерывно, как тяжёлая каменная плита. Он не дул порывами, не затихал, чтобы обмануть. Он давил непрерывно, как тяжёлая каменная плита, которую кто-то невидимый опустил на их плечи, прижимая к земле.

Виджин продолжал ползти, чувствуя, как песок царапает кожу даже сквозь одежду. Каждое движение давалось с трудом, мышцы горели огнём, но он не останавливался. Он знал: если остановится — ветер сметёт его, унесёт назад, к самому началу, и весь их труд будет напрасен.

Кончиками своих когтей — да, у детей света не было ногтей, только мощные каменные пальцы с заострёнными выступами — ему приходилось буквально впиваться в землю и подтягивать себя. Это ощущение было сравнимо с тем, как если бы он поднимался вверх по отвесной скале, с грузом за спиной, в несколько раз превышающем его выдержку.

— Ползи не прекращая! — крикнул Вициан, лежащий где-то рядом. Его голос доносился словно сквозь толщу воды, скорее ментально, чем физически.

Виджин не отвечал. Он не мог говорить — каждое дыхание отнимало силы, каждая секунда требовала полной отдачи. Он просто полз, цепляясь за песок, чувствуя, как земля уходит из-под рук, уступая место скользкой, ненадёжной поверхности.

В какой-то момент он поднял голову, чтобы увидеть, далеко ли ещё до края. И замер.

Впереди, в далёкой дымке, виднелась твёрдая земля — не песок, не лёд, а настоящая, каменная твердь. Земляной Лабиринт. Его стены, высеченные из древнего камня, возвышались вдали, как неприступная крепость. Но между ними и этой землёй была пустота — последний участок равнины, где ветер был особенно силён, словно стихия собрала все свои силы, чтобы не отпустить их.

— Мы почти добрались! — подбадривающе крикнул Вициан, и в его голосе звучала надежда. — Ещё немного! Совсем чуть-чуть!

Но «немного» оказалось вечностью. Каждый дюйм давался с невероятным трудом. Виджин чувствовал, как его силы иссякают, как руки немеют, а в груди разрастается холодная, липкая пустота. Он слышал, как ветер воет над ним, как песок струится по одежде, и ему казалось, что он никогда не доползёт.

Он уже почти не верил, что сможет доползти, когда пальцы его коснулись чего-то твёрдого. Он поднял голову и увидел, что перед ним — каменный булыжник — огромный монолит, за которым можно было спрятаться, передохнуть, отдышаться.

Но радость его была недолгой. Он обернулся и увидел, что Вициан всё ещё ползёт, отставая на несколько метров. Ветер был слишком силён, и силы брата тоже были на исходе.

— Сюда! — крикнул Виджин, протягивая руку.

Они замерли за могучей глыбой, которая, однако, не защищала от ветра, но лишь спасала от неудержимого, тянущего за собой назад потока, продолжающего пытаться выхватить их даже из-за укрытия.

Когда они прижались друг к другу, искатель чувствовал, как сердце брата бьётся о его грудь — быстро, неровно, но упрямо.

— И как ты проходил через это раньше? — с отчаянием спросил Виджин, но в голосе его не слышалась жалоба. — Он слишком силён.

— Просто надо… — проходец сглотнул. — Ползти, нельзя сдаваться.

Археолог выглянул из-за укрытия. Не напрямую подставляя лицо ветру, нет. Только лишь настолько, чтобы увидеть, как далеко от них стены лабиринта. И к своему разочарованию он понял, что ползти до них дольше, чем у него хватит сил.

Юноша замер в задумчивости, поднял голову к небу — так было удобнее опереться затылком и дать отдых напряжённой шее.

Но в этот же момент сквозь дымку нескончаемого потока песка, захваченного воздухом, он разглядел островок, который словно ни в чём не бывало проплыл прямо над ними, над валуном и исчез в направлении испытания земли. А за ним ещё. И Ещё.

— Плавучие острова! — воскликнул он вдруг, указывая на них пальцем другу. — Целая дорога из них пролетает над нами.

— А нам что с того? — безучастно поинтересовался Вициан, даже не поднимая голову. — Тут на протяжении всего пути они летят до края стихии и возвращаются обратно. Но на них не удержаться против такого ветра.

Виджин посмотрел на утомлённого товарища, затем перевёл взгляд на их плащ, в который тот укутался. Ткань трепетала на ветру, как живое существо, вырываясь из хватки, словно пытаясь улететь.

— А что, если… — сказал он вдруг, и в голосе его зазвучала новая, почти безумная идея.

— Что если? — переспросил белоризец, не понимая.

— Мы перебросим их. Свяжем и перебросим. Будем держаться, мы же знаем, что ткань крепкая.

— Да что ты придумал? — приподнял голову проходец, всё ещё непонимая.

— Мы возьмём наши плащи, связем их и перекинем через один из островков. Повиснем с разных сторон и долетим до края!

Вициан пару секунд осмыслял безумное предложение и потом констатировал:

— Да ты спятил.

— Вовсе нет.

— Да точно тебе говорю.

— Дай сюда!

Виджин больше не хотел спорить. Он хотел попытаться. Стянул с друга его плащ, снял с себя тулуп и накрепко связал их так, что сам бы при желании, наверное, уж не развязал бы.

— Ты будешь держаться за мои рукава, а я — за края твоего плаща. — констатировал он, представляя своё изобретение другу.

— Только помял наши вещи.

— Пути назад не будет. Пробуем или ползём дальше.

Борец колебался. Он знал вполне надёжный и гарантированный путь вперёд — ползти и не останавливаться, но одна только мысль о том, что есть шанс упростить себе путь не могла дать ему покоя.

Наконец, рассудив, что не смотря на любые утруждения, они мало что теряют кроме расстояния в случае неуспеха, Вициан согласился:

— Ладно, давай попробуем!

Виджин снова выглянул из-за валуна, высматривая момент. Парящие островки проплывали над ними с завидной регулярностью — одни низко, другие высоко, но все они двигались в одном направлении, к стенам лабиринта. Нужно было выбрать подходящий — не слишком высокий, чтобы можно было забросить плащ, и не слишком низкий, чтобы не задеть землю.

— Вон тот, — сказал он, указывая на платформу, которая проплывала как раз над их укрытием. — Идеально!

Виджин закинул тканевую конструкцию на плечо и, дождавшись, когда островок приблизится, размахнулся и перебросил самодельный трос через него, держась за оба конца.

Ткань упала на камень и тот потянул её за собой из укрытия — в сторону далёких стен.

— Держись! — крикнул Виджин, передавая один край.

Вициан ухватился крепко. Они подтянулись, повисли в воздухе, и в тот же миг рванули вперёд. Ветер дул пронзительно и гневно, но как будто слегка смягчился в самом начале, точно удивившись новой выдумке путешественников.

— Получилось! — закричал Виджин, и в голосе его звучал восторг.

Но радость была преждевременной. Стихия быстро вошла в положение и вдруг изменила характер. Словно хотела показать: на любую затею проходцев у неё есть свой ответ.

Островок начало раскачивать. Сначала медленно, потом всё сильнее. Он кренился то в одну, то в другую сторону, заставляя пассажиров висеть под немыслимыми углами. Они кружились, как листья в водовороте, и каждый новый порыв ветра только усиливал вращение.

— Держись крепче! — крикнул Вициан, но его голос тонул в реве бури.

Виджин чувствовал, как его пальцы немеют, как ткань, не справляющаяся с тягой, начинает выскальзывать из рук. Он пытался перехватиться, но ветер был слишком силён. Раскручивал их, как пробирки в центрифуге, и силы покидали сублимов с каждым мгновением.

— Я… больше не могу... — прошептал Виджин, но его никто не услышал.

В следующий миг его руки разжались.

Он не успел даже вскрикнуть. Лишь в последний момент юноша увидел, как ткань улетает в сторону, уносимая потоком, и как его брат, сжимающий другой край, исчезает в дымке, уносимый в противоположную сторону.

Ветер подхватил искателя, закружил, швырнул вперёд, словно он был не живым существом, а просто куском ткани. Мир превратился в размытое пятно: песок, небо, камни — всё смешалось в едином вихре.

Он летел. Не так, как на парящих островках — а стремительно, безжалостно, без всякой надежды остановиться. Он чувствовал, как воздух обжигает лицо, как песок впивается в кожу, и ему казалось, что это никогда не кончится.

Но вдруг перед глазами мелькнуло что-то огромное и чёрное. И в тот самый миг, когда столкновение казалось неизбежным, прямо перед ним разверзлась арка. Широкая, тёмная, она раскрылась, словно пасть древнего зверя, поглощая его, и в следующее мгновение тьма сомкнулась за его спиной.

Он рухнул на каменный пол, больно ударившись о холодную поверхность, и замер. Тяжело дыша, чувствуя, как каждый дюйм его тела болит от удара, он медленно поднял голову за несколько секунд до того, как потеряет сознание.

— Ви… циан. — прохрипел он.

Глаза закатились. Над Виджином был не ветер. Над ним был каменный свод.

Он попал в лабиринт.

______________________________________________________________________________________________________

Тем временем Вициан, оставшийся без опоры, тоже не мог удержаться. Едва брат сорвался, ткань, лишённая противовеса, резко дёрнулась, вырываясь и из его рук. Он почувствовал, как его собственное тело становится невесомым, как ветер подхватывает его и швыряет в сторону.

Проходец летел не так далеко, как Виджин. Его отбросило в другую сторону, к скалистому выступу, вонзившемуся в песок. Несчастный сублим врезался в него с такой силой, что на долго лишился сознания.

Когда он очнулся, ветер почти стих. Он лежал на спине, глядя в чистое, ясное небо, и чувствовал, как боль пульсирует в каждой клетке его тела. Вокруг были камни — не такие огромные, как в лабиринте, но достаточно большие, чтобы дать ему понять: он больше не в центре бури.

Юноша приподнялся на локтях и обнаружил себя в луже собственной крови. Светящиеся бело-золотистым сиянием трещины по всему телу и, особенно на голове, сочились благословенной эссенцией.

Рядом с собой юноша обнаружил плащи — свой и брата. Он до сих пор сжимал ткани крепче, чем обычно пожимает кому-то руку.

Взглянув на красный камзол, он вдруг прошептал:

— Виджин…

Юноша огляделся. Впереди, в отдалении, виднелись стены — те самые, к которым они так неистово и ревностно двигались все эти дни.

— Виджин... — повторил он ещё раз.

Борец не знал, жив ли тот. Не знал, где находится, возможно, бездыханное тело попутчика, если тот вдруг потерял слишком много крови.

Но он понимал, что должен найти брата.

Вициан поднялся на ноги, чувствуя, как тело протестует против каждого движения. Он посмотрел на свои руки — они были полны трещин.

— Я найду тебя, — сказал он в пустоту. — Я обещаю.

И он пошёл вперёд, к неровным каменным стенам, волоча за собой сплетённые накидки и оставляя позади всё, что было — и ветер, и страх, и все сомнения. А впереди, его уже зловещим шипением хищника встречала разверзнувшаяся арка самого лукавого и беспринципного из испытаний — лабиринт.

Глава 1.9. Дыхание шмерка

Особняк главнокомандующего встретил Паркеса ватной тишиной. Не той благоговейной, что бывает в храмах, а придавленной, сырой — как в погребе, где несколько дней назад на камнях ещё не просохла светящаяся кровь. Слуги шарахались от него, прятали взгляды, и он чувствовал их страх кожей, сквозь тяжёлый шёлк парадного плаща. Страх и любопытство. Они уже знали о казни. Знали, что он убил своего же, и теперь гадали — не пришла ли их очередь.

Паркес поднялся в покои, не взглянув на лакея, замершего у двери с подносом, на котором стыла чашка травяного отвара. Он не пил отвар. Не ел. Он сбросил маску на кровать, стянул церемониальный плащ, и тот упал на пол бесформенной белой грудой, как содранная кожа.

Настоящие сборы заняли не больше четверти часа.

Старый вельможа облачился в походное — но походное для супрэма его ранга. Плотный, тёплый плащ из шерсти снежного барса, поверх него — накидка из белого шёлка с узкой каймой золотого шитья, ровно настолько, чтобы стража на постах сразу распознала в нём генералиссимуса. Маска — простая, без украшений, но с тёплой подкладкой из меха горностая, чтобы холод не обжигал лицо.

Не забыл главнокомандующий и церемониальный шарф. Его величественное значение обреталось не на светских раутах — туда его не надевали, но на собраниях духовного характера. Всякий поход в храм, на священнодействие, на таинство предполагал облачение супрэма в этот продолговатый элемент одеяния. Он символизировал жизнь и чистоту, надежду на сохранение преемственности, право называться наследником благодати и чадом Надгорной Звезды.

Френерин благоговейно облобызал ткань и пристроил у себя на шее.

Из дальнейших сборов: на поясе — короткий кинжал в ножнах из окаменелого дерева. Больше ничего. Ни запасов еды, ни тёплого одеяла, ни лечебных кристаллов.

Он шёл не отдыхать. Он шёл вопрошать.

Между тем кстати будет упомянуть, что с шарфами в Предгорье была сопряжена забавная, но продуманная символическая деталь. Простолюдины носили на моления недлинные красные шарфы, чей одинокий конец должен был свисать со спины под капюшоном, украшенный национальной клинописью. Чем выше был статус супрэма, тем длиннее ему дозволялось носить шарф. Даже военные — и те носили красный, если имели звание, но не имели титула. Высокочинные же дворяне по праву окутывали себя длинными белыми шарфами, чей край мог достигать самого пола.

Те же супрэмы, что носили статус князей царской крови вовсе располагали правом, или даже обязательством, обременять себя шарфом, вдвое превышающем длину их роста.

Королю же в этом контексте отводилось и вовсе особое место. В отличие ото всех прочих супрэмов, он на моления надевал сразу два шарфа, причём один из них был белый, а другой — красный, что символизировало покровительство и объединение в его лице всей империи, не смотря на разницу подданных в социальном статусе. Ну и конечно же, эти ткани были несравнимо длиннее и шире, чем у прочих, так что королю приходили на помощь слуги, несшие за ним его шлейфы, равно как у человеческих монархов пажи волочат их королевские мантии.

Личный ангар находился в подвале особняка, за дверью, которую он не открывал уже несколько лет. Старые кристаллы в бра погасли, и Паркесу пришлось зажечь фонарь — длинный жезл с янтарным камнем на конце. Свет лизнул стены, оживляя забытые тени.

Ладья ждала.

Княжеский драккар — так называли эту модель парящих ладей. Небольшая, изящная, с высокими бортами и кормой, увенчанной резной головой крылатого змея. Корпус был выточен из тёмного, почти чёрного камня, но узоры на бортах — сложные, угловатые руны, складывающиеся в родовую звезду-меч Френеринов — горели золотом, впитывая свет фонаря. Внутри, в специальных гнёздах под сиденьем, пульсировали заряженные кристаллы — сердце ладьи, её лёгкие и крылья. От них исходило ровное, певучее гудение, похожее на дыхание спящего зверя.

Дабы упростить себе сборы, Паркес лишь щёлкнул пальцами и все кристаллы, предназначенные для освещения, тут же напитались его силой и плавно разожглись, озарив своим мягким сиянием всё помещение.

Старый вельможа провёл ладонью по борту — материал казался тёплым, живым. Он помнил этот драккар. На нём его отец летал к границам. На нём сам Паркес, ещё молодым офицером, впервые поднялся в небеса над Мирандреасом, чтобы увидеть город не снизу, с пыльных улиц, а сверху — игрушечный, прекрасный, лживый. Тогда он ещё не знал, что такое ложь. Думал, что величие — это правда.

Френерин сел в ладью, коснулся мыслью кристаллов, и судно вздрогнуло, отрываясь от каменного ложа.

Путь наверх был лёгким. Слишком лёгким. Драккар послушно набирал высоту, и Мирандреас под ним раскрывался, как чертёж на пергаменте. Крыши, шпили, башни, золотые купола — всё это мельчилось, съёживалось, превращалось в причудливый узор, выложенный светом и тенью. Город пел свою вечную пьяную песню — но здесь, на высоте, слова не были слышны, только смутная, тревожная вибрация, сотрясавшая воздух.

Паркес выжал из драккара всё, на что тот был способен.

Он разогнал ладью до предела, и ветер ударил в лицо — ледяной, острый, вышибающий слёзы из-под маски. Он заложил крутой вираж, едва не чиркнув крылом по шпилю Колокольной Башни, и рассмеялся — сухо, каркающе, впервые за много дней. Внизу, на балконах, мелькнули испуганные лица стражников. Он не обратил внимания. Ещё вираж — и драккар пронёсся над самой крышей дворца правосудия, так низко, что золотые искры сорвались с флагштоков, осыпая корпус дождём.

Он чувствовал себя молодым. Безумным. Свободным.

Но свобода кончилась там, где кончился город. Там, где даже Подгорный Дворец остался за спиной.

Чем выше поднимался драккар, тем холоднее становился воздух. Золотая дымка, густо застилавшая столицу, осталась внизу, превратившись в тусклое, тлеющее облако. Здесь, на подступах к Горе, небо было чистым — тёмно-синим, почти чёрным, и в нём, огромная, ослепительная, горела Надгорная Звезда. Её свет не грел. Он бил прямо в душу, холодный, белый, как лезвие гильотины.

Драккар замедлил ход. Генералиссимус почувствовал — что-то изменилось. В воздухе появилась плотность, вязкость, словно ладья упиралась в невидимую стену. Это была не стена. Это был закон.

Он знал это место.

Здесь, на границе вечных снегов, кончалась власть техники. Выше могли подниматься только ноги. И только те, у кого хватило духа.

Френерин нашёл площадку — круглую платформу из чёрного, отполированного до зеркального блеска камня. Лёд покрывал её тонкой, хрустящей коркой, и когда драккар завис в сантиметре от земли, послышался звук, похожий на вздох. Судно замерло.

Главнокомандующий вышел.

Аллея Предков начиналась прямо от края платформы. Высокие, строгие арки из серого, покрытого инеем камня тянулись вверх, теряясь в снежной мгле. Между ними, ровными рядами, застыли деревья. Паркес никогда не видел таких нигде, кроме как на гравюрах в храмовых книгах и здесь — в вечно промёрзших камнях и ущельях вершины.

«Серебростволы», — вспомнил он.

Их кора была не гладкой, а чешуйчатой, как у древних ящеров, и отливала тусклым, металлическим блеском. Ветви, тонкие, узловатые, тянулись к небу, но вместо листьев на них росли длинные, тонкие, как стеклянные нити, хвоинки. Они не колыхались от ветра — они пели. Тихий, едва слышный звон, похожий на плач сотен маленьких колокольчиков.

Дорожка под ногами была чистой. Снег лежал аккуратными сугробами по бокам, не смея ступить на священную землю, и Френерин вспомнил — здесь работают. Он пошёл вперёд, и его шаги отдавались глухим, влажным стуком.

Вдоль аллеи, на кованых столбах, горели фонари. Кристаллы внутри них были старыми — древнее, чем сам Паркес — и их свет не был холодным, больничным, как в коридорах ведомства. Он был тёплым, янтарным, живым. Каждый фонарь был маленьким островком уюта в царстве мёртвого льда, и Френерин, сам не замечая, замедлял шаг, проходя мимо, чтобы подольше оставаться в этом сладком, забытом тепле.

Первый пост встретил его на середине аллеи.

Четверо стражников в меховых накидках поверх белых риз замерли по бокам от арки, скрестив перед собой длинные копья. Их лица скрывали маски, но Паркес чувствовал — они смотрят на него. Не с подозрением — с усталым, привычным любопытством. Они несли здесь службу месяцами. Сменялись редко. И каждый прохожий был для них событием.

Рядом с ними копошились двое других супрэмов — дворники. В грубых, мешковатых балахонах из некрашеной шерсти, без масок, с лицами, обветренными до синевы. Они молча сгребали снег широкими деревянными лопатами, и их движения были такими же мерными, как дыхание спящего.

— Ваше Превосходительство, — стражник у арки приложил кулак к груди.

Паркес кивнул, не сбавляя шага. Он не ждал вопросов. Узоры на его плаще говорили громче любого пропуска.

Аллея кончилась. Началась лестница.

Сначала она была широкой, пологой, с резными перилами из тёмного, отполированного тысячами рук камня. Френерин поднимался медленно, чувствуя, как с каждым шагом воздух становится тоньше, холоднее. Его дыхание вырывалось из-под маски густыми облачками пара, оседая на воротнике плаща инеем.

Потом перила исчезли. Лестница сузилась, ступени стали неровными, обледенелыми. Фонари попадались всё реже — сначала через десять шагов, потом через двадцать, потом их свет превратился в далёкие, мутные звёзды, едва различимые в снежной круговерти.

Паркес не оглядывался. Ему казалось, что если он оглянется, то увидит не лестницу, по которой пришёл, а пустоту. Глубокую, бездонную, пахнущую серой и древним холодом.

Лестница исчезла совсем.

Теперь под ногами была только узкая, скользкая тропа. Справа — скала, шершавая, покрытая коркой льда, в которой Френерин смутно различал своё отражение — бледное пятно маски, два тусклых золотых глаза. Слева — обрыв. И туман.

Шмерк дышал из ущелья.

Паркес знал эту легенду с детства. Холодное дыхание, безликий дух глубин, серый туман, поднимающийся из трещин в земле, чтобы затянуть в себя замерзших, уставших, тех, кто потерял свет. Говорили, что в тумане живут голоса — тех, кто сорвался до тебя. Они шепчут, манят, обещают тепло и покой, а потом гасят последнюю искру в груди, и ты падаешь вниз, в чёрную, ледяную пустоту, где нет ни Звезды, ни Горы, ничего.

Сейчас туман клубился внизу, тяжёлый, плотный, как кисель, и военачальнику показалось — нет, он точно услышал — шёпот. Слов не было. Только звуки — шорох, вздох, хриплый, каркающий смех. Или эхо его собственного недавнего смеха, искажённое, омерзительное.

«Иди к шмерку», — подумал он и усмехнулся.

Старая брань, ругательство, которое супрэмы бросали друг другу в минуты гнева, сейчас обрело плоть. Оно дышало ему в лицо ледяным, влажным воздухом, пахнущим гнилью и старым железом.

Френерин остановился. Нога скользнула, и он едва удержал равновесие, вцепившись в скалу. Лёд обжёг пальцы даже сквозь перчатки.

Он снял маску.

Лицо обдало холодом — резко, пощёчиной. Паркес зажмурился, выдохнул, открыл глаза. И замер.

В тумане, внизу, ему показалось, что он видит лицо. Не своё — чужое. Серая, безликая маска, из прорезей которой сочилась не тьма, а густой, жёлтый свет. Гнилой свет. Свет шмерковой лилии.

Он моргнул. Видение исчезло.

«Показалось», — решил он. И пошёл дальше, цепляясь за скалу, считая шаги.

Он думал о масках.

Странная традиция, ставшая законом. «Отречение от личного ради вечного», — так это называли жрецы. Супрэмы носят маски, чтобы скрыть от Праматери свою гордыню, чтобы стать равными перед Её светом, чтобы очистить разум от эгоизма и земных страстей. Красиво. Возвышенно. Ложь.

Паркес знал правду. Маски скрывают. Они скрывают пустые, невидящие глаза тех, кто слишком долго дышал золотым дурманом. Они скрывают бледную, безжизненную кожу, на которой проступают первые, едва заметные зелёные прожилки — следы гниющей благодати. Они скрывают страх, когда палач заносит кинжал, и лицо жертвы искажается в последней, беззвучной мольбе. Маска уравнивает живого и мёртвого. Она делает удобным убийство. Она делает удобной ложь.

Френерин вспомнил лицо Гримбольда перед сожжением — не пьяное, нет, дурман уже выветрился, остался только ужас.

И маска — белая, безликая, с двумя чёрными прорезями для глаз, которую положено надевать даже мертвецам. Но казнённым её ломают. Поэтому глаз умершего не было видно под ней. А нижняя часть лица оставалась открыта. Гримбольд как бы смотрел на него из-под маски, и генералиссимус не знал — плачет он или смеётся. Молит о последней чести — быть похороненным — или проклинает.

Он не хотел знать. И маска дала ему эту милость — не знать.

«Мы надеваем маски, чтобы не видеть лиц друг друга, — подумал он. — Чтобы не видеть, как мы умираем».

Френерин вернул маску на лицо. Потому что сейчас, на этой тропе, между небом и бездной, он тоже не хотел видеть своё лицо. Боялся, что увидит в нём то же, что видел в глазах Гримбольда перед смертью. Пустоту.

День угас незаметно. Тени, рождавшиеся в расщелинах скал, поползли вверх, сливаясь в одну, густую, непроглядную мглу. Фонари на аллее остались далеко внизу. Здесь, на высоте, не было ни огней, ни тепла. Только холод, ветер и звёзды — острые, колючие, равнодушные.

Паркес шёл наугад, ощупывая тропу носком сапога. Его фонарь-жезл давно погас — кристалл выдохся, и теперь в руке была только бесполезная палка. Даже могущественный дворянин, щедро благословлённый монаршей силой, здесь оказался не способен отогреть самого себя. И он не взял запасной. Дурак. Самонадеянный дурак, возомнивший, что его воли хватит на всё.

Ночь обступила его со всех сторон. Тропа сузилась ещё немного. Справа — скала, холодная, влажная, с выступами, которые норовили выбить фонарь из рук. Слева — обрыв. И внизу, в чёрной, маслянистой тьме, дышало ущелье, норовившее затянуть его в свою бездну за полы одежд и за края дворянского белого шарфа.

Шмерки подступили.

Сначала это был только звук. Тихий, едва различимый шёпот, похожий на шорох сухих листьев или на далёкий плач ребёнка. Френерин замер, прислушиваясь. Ветер стих. Тишина стала плотной, липкой, как смола. И в этой тишине шёпот пополз вверх, обволакивая, проникая под одежду, под маску, в уши, в самую глубину сознания.

«Паркес...»

Он вздрогнул. Голос был его собственным. Но искажённым, вывернутым наизнанку, как перчатка.

«Паркес, ты устал. Отдохни. Присядь на край. Всего на минуту».

Он посмотрел вниз. Там, в тумане, мерцали огни — тёплые, янтарные, похожие на те фонари, что горели внизу, на аллее. Они манили, обещали покой, тепло, избавление от холода и боли. Френерин сделал шаг к краю. Потом другой.

Скала под ногой дрогнула. Крошечный камешек сорвался вниз и исчез в темноте, не издав ни звука. Падение было бесконечным.

Паркес отшатнулся. Сердце-кристалл полыхнуло болью, возвращая его к реальности. Огни внизу погасли. Шёпот превратился в злобный, шипящий смех.

«Трус, — прошипел голос. — Ты боишься умереть, но ты уже мёртв. Твоя кровь гниёт. Твоя Звезда молчит. Зачем тебе возвращаться?»

— Заткнись, — прохрипел Френерин, и его голос прозвучал жалко, тонко, как у перепуганного юнца. — Ты — ничто. Ветер. Морок. Тебя нет.

«А ты есть?»

Паркес не ответил. Он пошёл дальше, цепляясь за скалу, переставляя ноги с убийственной осторожностью. Шёпот не отставал. Он вился вокруг, как стая голодных псов, то приближаясь, то отдаляясь, испытывая его терпение, высасывая силы.

К рассвету голоса стихли. Или Френерин перестал их слышать, оглушённый собственной болью.

Утро не принесло облегчения. Небо затянуло низкими, свинцовыми облаками, и свет, пробивавшийся сквозь них, был серым, болезненным, как кожа умирающего. Тропа расширилась, превратившись в каменный карниз шириной в два шага. Но это не было спасением.

Ветер проснулся.

Он пришёл неожиданно — резкий, злой, швырнувший в лицо колючий снег. Паркес пригнулся, вцепившись в скалу, и ветер взвыл, заметая тропу, сбивая с ног, пытаясь скинуть его в пропасть. Он не дул ровно — он метался, меняя направление, закручиваясь в бешеные смерчи, ударяя то справа, то слева, то сверху, как гигантский молот.

Военачальник продвигался всё медленнее. Он уже не шёл — он полз, цепляясь пальцами за каждую трещину, за каждый выступ, вдавливаясь в скалу, чтобы ветер не сорвал его, как сухой лист. Плащ хлестал по лицу, однако и маска не была защитой — она натирала щёку до крови, но он не мог остановиться. Остановка означала смерть.

Впереди, в серой пелене, проступили очертания. Сначала Френерин принял их за скалы — высокие, тёмные, с острыми, как лезвия, вершинами. Но когда он подполз ближе, понял — стелы. Древние, огромные, в два его роста, стелы из чёрного, отполированного ветрами камня. Они стояли кривовато, но в ряд, преграждая путь, и между ними, в узких промежутках, воздух был спокойным, мёртвым.

Паркес вспомнил. Он уже проходил через них много сотен лет назад. И читал о них в старых хрониках. Стелы Первого Восхождения — их поставили древнейшие из супрэмов, те, кто впервые поднялся на вершину, чтобы восславить Праматерь. Они не умели ещё управлять ветром, не умели согревать себя кристаллами. Они умирали здесь десятками. И эти стелы были их единственной защитой, их могилами, их памятниками.

Он нырнул в промежуток между двумя стелами.

Тишина. Ветер выл снаружи, но здесь, в каменных объятиях, было тихо, как в склепе. Вельможа прислонился спиной к холодному камню, закрыл глаза. Изваяния были грубыми, неотёсанными — первые супрэмы не умели шлифовать камень, не умели высекать узоры. Да и условия того не позволяли. Они просто ставили глыбы, чтобы укрыться от ветра, и умирали под ними, замёрзшие, одинокие.

Паркес провёл ладонью по камню. Он показался тёплым — не от солнца, нет, солнца здесь не было. Тепло шло изнутри, из самой горы, из тех глубин, куда не проникал холод. Или из тех, кто лежал под этими стелами, чьи кристаллы до сих пор пульсировали в вечной, беспокойной дремоте.

«Они тоже искали ответы, — подумал Паркес. — И не нашли. Умерли здесь, на полпути, так и не услышав Её голоса».

Он отдохнул недолго. Сил не было, но времени было ещё меньше. Он переждал самый сильный порыв, а когда ветер стих, выскользнул из укрытия и пополз дальше.

Френерин уже почти поверил, что справится. Что гора сжалится, что путь станет легче. Гора не сжалилась.

Склон, по которому он карабкался, был покрыт гладким, как стекло, льдом. Каждый шаг давался с риском для жизни, но главнокомандующий упрямо двигался вперёд, вбивая в лёд носки сапог, цепляясь пальцами за малейшие неровности. Он не смотрел вниз. Не смотрел вверх. Только на то, что было прямо перед ним — на следующий выступ, на следующую трещину, на следующий вдох.

Ветер ударил снова. Неожиданно, сбоку, — и Паркес не удержался. Его нога соскользнула, тело дёрнулось, теряя равновесие, и он полетел вниз, в серую, клокочущую пустоту. Падение длилось вечность. Он слышал, как воздух свистит в ушах, как бьётся о рёбра сердце-кристалл, как где-то далеко, внизу, неистово и дико смеётся шмерк — его собственным голосом, голосом отца, голосом сыновей, которых он похоронил, и как будто своими длинными лапами тянет его в бездну, хватаясь за одежду, за шарф, за ноги.

«Нет», — мысль была не словом, а взрывом. Чистым, ослепительным «нет», от которого кристалл в груди вспыхнул, выбрасывая наружу остатки энергии. Френерин выхватил кинжалы — оба, тот, что висел на поясе и тот, что был за сапогом — и ударил ими в скалу.

Металл заскрежетал, высекая снопы искр, но клинки вошли в камень, как в масло — по самую рукоять. Его тело дёрнулось, останавливаясь, и Паркес повис на руках, раскачиваясь над бездной.

Он висел так несколько секунд, судорожно хватая ртом разреженный воздух. Потом, с трудом перебирая руками, подтянулся, вонзил носки сапог в крошечную трещину, нашёл опору. Кинжалы вышли из камня с противным, влажным хлюпаньем, и он снова повис — но уже на ногах, прижавшись к скале, как испуганный зверёк.

Кинжалы были испорчены. Лезвия покрылись сетью мелких трещин, золотые прожилки потускнели. Но они выдержали. Он выдержал.

— Ещё не время, — сказал он себе. — Не здесь.

Он не знал, кому это говорит. Себе. Шмеркам. Праматери. Ему было всё равно. Он выкарабкался, хоть и потратил на это пол дня, но остался в живых.

Стелы были позади. Тропа снова сузилась, превратившись в живую насмешку над идущим, но теперь она не шла вдоль скалы — она ныряла вглубь, в расщелины, в чёрные, пахнущие серой ущелья. Здесь ветер не дул. Здесь была только тишина. И голоса.

Они не шептали теперь. Они кричали.

«Паркес! Паркес! Ты убил нас! Твоими руками, Паркес!»

Голоса были знакомыми. Голос матери, умершей при его рождении — он никогда не слышал его, но узнал бы из тысячи. Голос жены, угасшей от золотой чумы много лет назад. Голоса сыновей.

«Отец! Ты не пришёл. Ты бросил нас. Мы звали тебя, а ты не пришёл».

Паркес шёл, почти закрыв глаза, — только узкая щель, чтобы различать свет и тьму. Он знал — это не они. Это шмерк, туман, его собственная боль, вывернутая наизнанку. Но знание не помогало. Каждый крик был ударом кинжала в грудь. Каждый удар оставлял кровоточащую рану. И потому не многие решались идти ввысь, к Праматери. А из решавшихся — не все доходили.

— Простите, — прошептал он. — Простите меня. Я не мог. Я не успел.

Голоса не замолкли. Но стали тише. Злее.

«Ты и теперь не успеешь. Ты уже опоздал.».

Он миновал три ущелья. В первом — голоса. Во втором — холод, такой лютый, что кристалл сердца начал мерцать, как угасающая свеча. Френерин прижимал руки к груди, пытаясь согреть сердце собственным теплом, но тепла не было. Была только пустота.

В третьем ущелье не было ничего. Ни звука, ни холода, ни света. Только тьма, плотная, вязкая, и он сам — крошечный, беспомощный, затерянный в этой тьме. Паркес остановился. Ему показалось, что он стоит на месте уже вечность. Что стены ущелья сомкнулись, похоронив его заживо. Что нет ни верха, ни низа, ни выхода.

«Может, это и есть смерть? — подумал он. — Может, я умер там, на склоне, когда сорвался? А сейчас — только агония, последний, долгий миг перед тем, как погаснуть навсегда?»

Френерин вновь поднял голову. Туман клубился гуще, чем прежде.

Он опустился на колени. Камень был холодным, но он не чувствовал холода. Он был пустым, и пустота тянулась к нему, манила, обещала покой.

Френерин закрыл глаза. И в этой тьме, в этой пустоте, он вдруг… увидел свет. Не золотой дурман, не белый луч — но другой. Тёплый, живой, похожий на огонь в камине, у которого он сидел вечерами, читая письма дочери. Свет шёл откуда-то изнутри, из самой глубины его существа, из того места, где ещё теплилась искра — не благодати, не долга, не гнева. А любви.

Любви к дочери. К внуку. К стране, которая гнила заживо, но которую он всё ещё хотел спасти.

Старый сановник открыл глаза. Тьма расступилась. Ущелье кончилось.

Он выполз на широкий карниз, когда солнце стояло в зените — холодное, далёкое, бесполезное. Сил не было. Пальцы, сжимавшие кинжалы, онемели, на щеке под маской запеклась кровь, ноги тряслись от усталости. Но он больше не останавливался.

Впереди, насколько хватало глаз, тянулась ровная, выложенная светлым камнем площадка. Ни снега, ни льда, ни ветра. Только тишина и свет.

Паркес шёл, не чувствуя ног. Ему казалось, что он парит — или что его несут. Он не знал, сколько времени прошло. Может быть, минуту. Может быть, вечность.

А потом тропа кончилась. И он вышел... к ним.

Глава 2.7. Оторванные

Плащ брата лежал в его руках. Красный, с золотыми галунами, он казался сейчас единственным тёплым пятном в этом холодном, сером мире. Вициан смотрел на него, и в груди его, где-то глубоко, шевелилось что-то живое — связь, которую не могли разорвать ни ветер, ни расстояние.

Он не раздумывал. Он просто намотал ткань на левую руку — плотно, в несколько слоёв, от запястья до локтя. Плащ лёг ровно, словно сам знал своё место. От чего? Это было не важно. Но он чувствовал: это правильно. Что эта ткань — не просто одежда. Что она спасёт его. Или, по крайней мере, напомнит, ради кого он идёт вперёд.

Белоризец поднял голову и посмотрел на стену.

Она не была приветливой. Ожидаемо. Корни, сплетённые в плотную вязь, шевелились медленно, неохотно, с хрустом, похожим на треск старой кости. Камни раздвигались, обнажая тёмный зев, который походил не столько на проход, сколько на раскрывшуюся пасть хищника. Глубокую, влажную, пахнущую сырой землёй и железом. Никаких приветливых ласкательств вроде нежных волн озёр или воздушных поцелуев ветров. Только угроза, сгущающаяся в темноте.

— Ты встречаешь меня как злобного врага, — тихо сказал борец. — А раньше выкладывала торжественные арки.

Проход резко и шумно сузился, словно испытание напрягло скулы и от злобы сжало кулаки.

Проходец провоцирующе усмехнулся и шагнул внутрь.

Корни сомкнулись за его спиной. Свет угас. Остались только полумрак, сырость и холод. И где-то в глубине груди — слабый, едва уловимый огонёк. Брат. Он был рядом. Где-то за этими стенами.

— Я иду, — прошептал Вициан в пустоту. — Я иду к тебе.

И он двинулся вперёд.

Внутри было темно. Не той мирной темнотой, что укрывает путника на ночлег, а плотной, вязкой, почти осязаемой. Она давила на глаза, заставляла щуриться, хотя это не помогало. Воздух здесь пах иначе, чем снаружи: сырой землёй, гниющими корнями и чем-то сладковато-тошнотворным, отчего кружилась голова. Стены были шершавыми, покрытыми влажной испариной, и казались живыми — они дышали, пульсировали, словно в их глубине билось огромное, древнее сердце.

Вициан сделал первый шаг. Пол под ногой хрустнул — мелкая каменная крошка, перемешанная с корешками, осыпалась вниз, в тёмную пустоту, которой не было видно дна. Он замер, прислушиваясь. Где-то вдалеке капала вода — размеренно, монотонно, словно отсчитывая время. Или, может быть, отпущенные ему мгновения.

Юноша двинулся дальше.

Первый корень метнулся к его ноге из темноты — толстый, узловатый, покрытый колючками. Борец перешагнул, но второй, третий — они тянулись к нему отовсюду, щупали воздух, искали слабое место, пытались обвить лодыжки, добраться до колен. Он выставил вперёд левую руку, обмотанную плащом брата, и корень, коснувшись ткани, отпрянул, словно обжёгшись. Края плаща слабо засветились — золотистым, тёплым светом, который в этой тьме казался чудом.

Вициан замер. Он посмотрел на свою руку, на красную ткань, которая, казалось, дышала вместе с ним, и понял: это не просто защита. Это знак. Лабиринт узнавал в этой ткани другого гостя — того, кто ещё не был искушён его ловушками. И отступал.

— Спасибо, брат, — прошептал он, и в груди отозвалось слабое тепло. Отклик.

Сублим пошёл дальше, и теперь каждый его шаг был осторожным, выверенным. Корни реже хватали его за ноги, но стены смыкались, грозя раздавить. Он проскальзывал в щели, карабкался по осыпающимся выступам, перепрыгивал провалы, которые разверзались под ногами так внезапно, что сердце пропускало удар. Везде, куда бы он ни ступил, земля словно протестовала, не желая принимать его.

Иногда путь преграждали заросли каменных роз. Они вырастали из стен, из пола, из трещин в потолке — алые бутоны, распускающиеся прямо на глазах. Их лепестки были острыми, как бритвы, и в тусклом свете, который источал плащ, они казались окровавленными. Борец знал: одно неосторожное движение — и они рассекут плоть, оставив глубокие, долго не заживающие раны. Но каждый раз, когда цветы тянулись к нему, он выставлял вперёд левую руку, и они, касаясь ткани плаща, отворачивались, уступая дорогу.

Так он шёл — час за часом, шаг за шагом. Время внутри лабиринта текло иначе, чем снаружи. Казалось, минуты растягивались в вечность, а часы сжимались в мгновения. Он чувствовал усталость, но не останавливался. Он перестал считать шаги. Даже царапины на руке перестали саднить — не потому, что зажили, а потому что новых было слишком много, чтобы помнить о каждой. Только плащ на левой руке всё ещё светился — слабее, чем в начале, но ровно. Как пульс. Как напоминание: он ещё не сдался. Он знал: где-то там, за стеной, его брат тоже идёт. И он должен защитить Виджина, когда они встретятся.

______________________________________________________________________________________________________

А тем временем в другой части лабиринта искатель мудрости шёл по свету.

Он очнулся на рассвете — первые лучи солнца пробивались сквозь щели в каменном своде, озаряя его путь, и тьма, которая казалась ему такой пугающей, рассеялась, открывая небывалую красоту.

Археолог поднялся на ноги и замер.

Вокруг него простирался город. Настоящий город, вырезанный из камня и корней. Широкие улицы, вымощенные гладкой плиткой, арки, украшенные резьбой, колонны, увитые зеленью. Балконы, перила, фонтаны, в которых вместо воды шевелилась молодая поросль. Вероятно, ещё одно поселение, а может и не одно, поглощённое испытанием. Но, в отличие от воды и ветра, земля разобрала эти поселения по кирпичикам и теперь складывала из них невероятные конструкторы в своей искажённой манере.

И повсюду — алые каменные розы. Их лепестки, нежные и бархатные на вид, переливались в лучах солнца, словно драгоценные камни. Они росли везде: на стенах, на карнизах, на ступенях, на подоконниках — всюду, где только можно. Город утопал в них, как в бархатном ковре.

Виджин не мог сдержать восхищения. Он провёл пальцами по барельефу на ближайшей колонне — там были изображены крылатые существа, парящие среди облаков, — и почувствовал, как внутри загорается знакомый огонь. Огонь исследователя. Огонь того, кто ищет ответы в камнях.

— Что за чудесное место? — прошептал он, ещё не догадываясь, что уже находится внутри испытания. — Как я здесь оказался?

Юноша задумался и скоро ему на память пришли последние воспоминания. Ветер сорвал его с островка и метнул в далёкие стены. Но что было дальше? Память возвращалась обрывками — боль, темнота, резкий удар о камень. И только теперь, стоя среди этой ложной красоты, он начал собирать воспоминания воедино.

И как бы в подтверждение свежих догадок, лабиринт ответил на заданный вслух вопрос. Не словами, конечно. Но стена рядом с Виджином дрогнула, и корни начали плести новый узор, открывая проход в ещё более прекрасный зал. Оттуда доносился сладкий, пряный аромат — цветы, смешанные с влажной землёй, создавали запах, от которого кружилась голова, но не тошнотворно, а приятно, почти гипнотически.

Археолог вошёл туда, не раздумывая.

Он двигался медленно, не в силах оторвать взгляд от окружающей красоты. Всё здесь было продумано, каждая линия выверена, каждый изгиб отражался в голове музыкой.

Искатель запоминал всё — узоры, формы, пропорции. Он знал: это знание пригодится. Когда-нибудь он вернётся в мёртвые города и возродит их величие, вдохновлённый тем, что видел здесь.

Но вскоре юноша заметил, что его путь стал подозрительно беспрепятственным. Слишком лёгким. Слишком красивым. Слишком правильным.

Он остановился у фонтана, в котором вместо воды переливалась изумрудная зелень, и вдруг понял: он не знает, сколько прошло времени, пока он так бродил по галереям и любовался ими. Но солнечные лучи уже не падали отвесно и скользили по стенам, удлиняя тени.

Он шёл, потому что шёл, потому что красота манила его, обещая показать ещё что-то, ещё более прекрасное. Но где он находился? Как далеко ушёл от входа? И есть ли он вообще?

Виджин закрыл глаза. Он вспомнил. Как брат стучал в сердце, когда они ползли против ветра, и прислушался к себе.

Там, в груди, бился огонёк — слабый, далёкий, но родной. Сиблинг. Он был где-то рядом. За стеной. Или за несколькими. Пустынник не мог точно определить. Отсюда ментально чувствовалось его напряжение. Его волнение. Его тяжёлая борьба. А Виджин — он просто гулял по аллеям, поддаваясь обману.

— Я кое-что знаю о испытаниях, — тихо обратился он будто к самой стихии, открывая глаза. — Понаслышке, конечно. Ты показываешь мне красоту, чтобы я забыл, куда иду. Но я помню.

Он выбрал направление — туда, где чувствовал брата, — и пошёл.

И тогда лабиринт изменился.

Красота исчезла не сразу. Сначала потускнели цвета, словно кто-то выключил свет внутри камней. Затем арки и колонны начали осыпаться, превращаясь в груды щебня. Зелень в фонтанах почернела и иссохла, рассыпаясь в прах при малейшем прикосновении. И, наконец, стены стали голыми, серыми, враждебными.

Там, где только что цвели каменные розы, теперь торчали их острые, как бритвы, лепестки, тянущиеся к нему из каждой трещины. Корни вырывались из пола, пытаясь схватить за ноги, оплести, удержать. Дорога стала неровной, усеянной острыми осколками, и каждый шаг давался с трудом. Воздух наполнился запахом пыли, железа и какой-то древней, въевшейся в камни горечи.

Он не сразу понял, что лепестки каменной розы, коснувшись кожи, оставляют не просто царапины. Порезы жгли — холодно, остро, словно в них въелась сама суть земли, и она не хотела отпускать его, оставляла метки на теле.

Виджин споткнулся, упал, ободрав ладони о камни, но тут же вскочил. Он не мог позволить себе остановиться. Он чувствовал брата всё ближе, и эта связь была сильнее любой преграды. Он шёл, перепрыгивая провалы, уворачиваясь от корней, пробиваясь сквозь заросли каменных роз, которые теперь не цвели, а жалили, резали, оставляя на его мраморной коже тонкие, кровоточащие царапины.

Но пустынник не останавливался.

— Я иду, — прошептал он, обращаясь не к стенам, а к тому огоньку в груди. — Я иду к тебе.

______________________________________________________________________________________________________

Вициан тоже шёл. И тоже чувствовал.

Он уже давно потерял счёт времени. В лабиринте не было ни дня, ни ночи — только бесконечный, давящий сумрак, в котором его глаза постепенно привыкли видеть смутные очертания стен. Но в груди его, там, где билось сердце, теплился огонёк — и он был единственным ориентиром.

Где-то впереди его брат двигался в том же направлении. Вициан чувствовал, как дыхание Виджина сбивается, как его тело устаёт, но дух не сдаётся. И это придавало борцу сил.

В тёмных коридорах воздух был спёртым, почти без запаха. Только сырость и железо. Но когда Лабиринт злился — когда стены смыкались или корни хватали за ноги, — воздух становился густым, пахло потревоженной глиной, чем-то кислым и древним, как пробуждённое от сна чудище.

Борец пробивался сквозь очередной завал — камни, осыпавшиеся сверху, преградили путь. Белоризец замер, прислушиваясь. Где-то за стеной раздавался глухой грохот, и он понял: это не его преграда. Это брат. Виджин тоже сталкивается с препятствиями.

Он упёрся плечом в камень, почувствовал, как тот поддаётся, и с усилием сдвинул его с места. За первым последовал второй, третий. Он пробивал себе дорогу, как сквозь толщу воды — тяжело, медленно, но верно.

Когда сублим выбрался на другую сторону, путь снова сузился до размеров щели. Стены почти смыкались, вынуждая его пробираться боком, прижимаясь спиной к шершавому камню. Плащ на левой руке светился слабее, но всё ещё защищал его. Без него Вициан, возможно, давно бы проиграл этот бой, ещё не оправившийся после ветреной равнины. И здесь в любую минуту он мог оказаться раздавленным, порезанным, погребённым под грудой камней.

— Нет, — прошептал он, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие. — Ты же знаешь. Я не сдамся. Ты не удержишь меня.

Лабиринт не ответил. Но стены содрогнулись, словно действительно услышали его вызов.

______________________________________________________________________________________________________

Виджин остановился у края обрыва. Дорога оборвалась внезапно, открывая бездну, в которой не было ни дна, ни света. Он перевёл дыхание, чувствуя, как тяжело вздымается грудь. Всё тело болело, но он был ещё в силах двигаться дальше.

И он чувствовал брата. Совсем рядом. За стеной, за пропастью, за толщей камня. Так близко, что, казалось, протяни руку — и коснёшься его.

— Я здесь, — прошептал он в пустоту ментально. — Ты слышишь? Я здесь.

И в ответ — тёплая, почти осязаемая волна. Сиблинг слышал. Он тоже был здесь. Где-то там, за бездной.

Когда лабиринт перестал обманывать его красотой, Виджин вдруг почувствовал себя маленьким. Не тем, кто стоял на холме и любовался руинами. А тем, кто впервые в жизни оказался по-настоящему один. Даже голос брата в груди, который он так ясно чувствовал ещё минуту назад, стал глуше — словно лабиринт ставил между ними всё больше стен.

Виджин посмотрел вниз. В темноте мерцали огоньки — каменные розы, проросшие на отвесных стенах ущелья. Их лепестки, алые и опасные, тянулись вверх, словно хотели коснуться его.

Археолог сделал шаг назад. Он не мог перепрыгнуть эту пропасть — она была слишком широкой. Но он знал: должен быть другой путь. Должен быть. Лабиринт не мог просто так оборвать его дорогу — это было бы нечестно. Испытание всегда оставляло шанс. Нужно лишь найти его.

Юноша опустился на колени, вглядываясь в темноту. И вдруг заметил: где-то внизу, метрах в пяти, светился крошечный уступ — едва заметная площадка, на которой росла всего одна каменная роза, но её лепестки светились особенно ярко, словно приглашая подойти ближе.

Виджин зажмурился, собираясь с мыслями. Потом открыл глаза и, не раздумывая, прыгнул.

______________________________________________________________________________________________________

Вициан вышел на широкую площадку. Здесь, в отличие от пройденной части лабиринта, было почти светло — лучи солнца пробивались сквозь множество трещин в каменном своде, создавая причудливую игру света и тени.

Он остановился, пытаясь отдышаться. Рука, обмотанная плащом, слегка подрагивала от напряжения. Ткань была вся в потёртостях, но держалась.

Очередная роза преградила ему путь. Вициан выставил руку с плащом вперёд, ожидая, что она отступит, как все до неё. Но цветок не дрогнул. Он лишь наклонился, словно рассматривая ткань, а потом, медленно, с каким-то почти осмысленным движением, повернул лепестки так, чтобы они скользнули не по ткани, а мимо — к открытому запястью. Борец отдёрнул руку в последний миг, и лезвие прошло в миллиметре от кожи.

— Впечатляет, — прошептал он, осознавая, что дальше так же легко не будет.

Проходец, переведя дыхание, снова шагнул в темноту. Позади него с глухим шорохом сомкнулись камни, отрезая путь назад.

______________________________________________________________________________________________________

Где-то в другой части Лабиринта Виджин приземлился на уступ, больно ударившись коленом. Но он уже вскочил, готовый двигаться дальше. Каменная роза рядом с ним медленно распускалась, лепестки касались его плеча — нежно, почти ласково, но он знал: это обман. Её красота — это оружие. Её нежность — это ловушка. Соблазн, который тут же ответит острой горечью, стоит только протянуть к нему руку, только показать свой завороженный взгляд.

Археолог посмотрел вверх, туда, где в темноте угадывался край уступа с противоположной стороны расщелины, и, собрав остатки сил, прыгнул. Пальцы едва ухватились за край, свободный от ростков. С натугой он подтянулся, перевалился через край и, отдышавшись, нашёл путь к основной дороге.

Наконец, оказавшись по ту сторону обрыва. Виджин с удивлением обнаружил, что снова очутился в прекрасной галерее. Должно быть, пока он был внизу, стихия что-то переосмыслила и устроила перестановку. Голые, кривые стены вновь выровнялись, покрылись прекрасными цветами и выставили напоказ все те великолепные детали супрэмского зодчества, которые были в его арсенале.

— Вот так перестановочка, — присвистнул археолог, несмело шагая вперёд. — А мне, пожалуй, даже нравится.

Глава 1.10. Моление

Френерин вышел на широкую площадку, выложенную гладким, светлым камнем, на котором не задерживался снег. Ветер стих. Тишина стала плотной, осязаемой, как стена. И в этой тишине, прямо перед ним, бил Луч.

Казалось, он был так близко, что Паркес мог бы дотянуться до него рукой. Но не дотягивался. Он стоял, вглядываясь в это ослепительное, белое, холодное сияние, и чувствовал, как внутри, в груди, что-то плавится. Не кристалл — то, что было за ним. То, что он считал мёртвым.

Вершина Горы была раздвоена. Два скальных пика, чёрные, облитые льдом, расходились в стороны, как створки гигантских ворот, и между ними, из самой глубины, из недр камня, вырывался вверх поток ослепительного, белого света. Он не имел ни начала, ни конца. Он просто был — вечный, чистый, немыслимо далёкий и одновременно близкий, пронизывающий вельможу насквозь, до кристалла в груди, заставляющий его петь на одной ноте с этим космическим органом.

Главнокомандующий не сразу заметил их.

Двое стояли у края площадки, возле самого Луча, такие же неподвижные, как скалы. Их одежды — белые, без единой золотой нити, грубые, на вид неудобные — волочились по камню, собирая в складках снежную пыль. Лица были открыты. Ни масок, ни капюшонов.

Они были старыми. Древними. Их кожа — не белая, а серая, как пепел, покрытая глубокими, похожими на трещины морщинами. Глаза — выцветшие, золотые, с тусклым, давно угасшим блеском. В них не было ничего — ни радости, ни гнева, ни надежды. Только усталость. Бесконечная, как этот Луч.

«Волхвы Света», — понял Паркес.

Они не поклонились. Не приветствовали. Один из них — тот, что стоял ближе — медленно повернул голову, и его взгляд остановился на Паркесе.

— Ты снова пришёл, — сказал он. Голос был сухим, скрипучим, как шорох камней.

— Я пришёл, — ответил Паркес.

Он не знал, как обращаться к этим супрэмам. Они были старше любого титула. Старше тех дней, когда страна обрела статус империи, возможно. Говорили, что им довелось стать первыми, кто поднялся сюда, и последними, кто остался. Была ли в этом правда, никто уже не знал, но легенда жила в народе.

— Это не он, — сказал второй волхв, не двигаясь. — Не король.

— Так он уже был здесь недавно? — удивился паломник.

— Его Величество не в том состоянии, чтобы навещать вершину так часто. А что привело сюда тебя?

— Я пришёл, чтобы испросить совета у Праматери.

Услышав это, волхвы горестно усмехнулись.

— Что-то не так?

— Так не сработает. — ответил один из них. — Она молчит.

Паркес почувствовал, как холод пробрался под плащ, к самому сердцу.

— Молчит? — переспросил он.

— Она дала нам свет, — волхв поднял руку, указывая на Луч. — А мы сами должны нести его, не спрашивая дороги. Она не отвечает на вопросы, на которые мы можем ответить сами.

— Но я не могу, — тихо сказал Паркес. — Я не знаю, что делать. Предгорье поражено дурманом. Благодать превращается в яд. И я не знаю, как это остановить.

Волхвы молчали. Их лица ничего не выражали. Ни сочувствия, ни осуждения. Только пустота.

— Иди, — сказал первый. — Может быть... Мы не знаем.

Сановник прошёл между старейшинами и направился вглубь расщелины между скалами, туда. Откуда неистово бил свет, от того казавшийся агрессивным, что выглядел совершенно неподвижным в равнодушным в этом оледенелом краю мира.

На подступах к свету прямо в скалах виднелись вырезанные пещеры, ставшие аскетическим пристанищем для остающихся здесь волхвов. А впереди только гладкий камень и всепоглощающий неистовый свет, истекающий ни то от Звезды к горному пику, ни то тянущейся от него к самой Звезде.

Френерин остановился перед самым тем местом, где, казалось, свет уже не рассеивался, а представлял собой густое осязаемое пространство, переполненное благодатью и силой больше, чем храмы Мирандреаса во время обрядов дарования света.

Он снял маску. Сделал шаг вперёд. И Луч принял его.

Свет был обжигающе-холодным. Он не грел — он пронизывал, выворачивал наизнанку, заставлял кристалл в груди вибрировать с такой силой, что Паркесу показалось — ещё секунда, и он рассыплется на куски. Он опустился на колени. Камень под ногами был тёплым — единственное тепло в этом царстве льда и тишины.

Он закрыл глаза. Мысли потекли неудержимым потоком, бесформенно, несвязно, как жгучее сплетение музыкальных звуков, невидимых, но всё равно существующих.

Эта переполненность огнём света и необъяснимый импульс, насильно выталкивающий всё естество молящегося наружу заставил его расплакаться как младенца без малейшего повода и осознания причины такого настроения.

«Праматерь, — пытался военачальник перебороть самого себя и связать хоть два слова наперекор бурному эмоциональному всплеску. — Я — Паркес, твой сын… Твой воин… Я служил тебе всю жизнь. Убивал во имя тебя. Умирал во имя тебя… Ответь же мне».

Тишина. Луч гудел — низко, протяжно, как струна органа, перебивая этим слабым, но всеобъемлющим звуком все его слова.

«Почему ты позволяешь нам осквернять Твоё Имя? — не прекращал борьбы пилигрим. — Мы превратили Твой свет в наркотик. Мы… Они! Они пьют его, как вино, и творят бесчинства. А ты молчишь. Ты смотришь. Почему?»

Ничего в ответ. Свет стал ярче, больнее.

Паркес открыл глаза. Лицо его всё было в слезах. Кровь на щеке оттаяла и, по капле, точно манимая ветреным потоком, сошла прочь, пропадая в пространстве небытия. Он смотрел вверх, туда, где Луч уходил в бесконечность, в самое сердце Звезды. Она была близко — так близко, что он мог бы дотянуться, если бы захотел. Но он не мог. И никогда не мог.

Старый военачальник помнил, как в детстве, невинном и чистом как эта Святая Земля, он ещё мог с Ней общаться. Чувствовал Её нежные прикосновения. Её близость. И слышал голос Праматери во всём вокруг.

Теперь же Френерин не слышал ничего. И когда он осознал это, даже гул Луча вдруг стих и всё погрузилось в самую глухую тишину, в которой ему когда-либо приходилось оказываться.

«Я не слышу тебя», — констатировал он. Холод разлился по груди, но это был не страх. Это было отчаяние.

Он вспомнил лицо Короля в тот вечер, в рабочем кабинете. Усталые глаза, опущенные плечи. Сицелий тоже поднимался сюда. Тоже молил. Тоже не получил ответа. И тогда, в отчаянии, он решил, что знает лучше. Что его путь — единственно возможный. Что золотой дурман спасёт народ, пусть даже ценой разума.

«Мы оба глухи, — подумал Паркес. — И Король, и я. И все остальные. Мы забыли, как слушать, и теперь Она не говорит с нами. Или... или Она уже говорила, а мы не услышали».

Гнев пришёл внезапно — горячий, солёный, как кровь во рту. Он вскочил на ноги, и его кулак сжался сам собой, ударив в пустоту.

— Ты обещала нам свет! — закричал он. — Ты обещала защиту! Где она? Где Ты была, когда мои сыновья умирали в лесах? Где Ты есть, когда там, внизу, король и подданные сходят с ума от своего величия и дурмана? Где Ты будешь, когда я снова своими руками… — голос сорвался. Он замолк.

И Луч молчал. Волхвы молчали. Гора молчала. Только ветер, далёкий, приглушённый, стонал в ущельях, и в этом стоне Паркесу слышался злорадный смех шмерков.

Он стоял, тяжело дыша, и по его лицу — по лицу, которое не видел никто, кроме мёртвых слуг и молчащих волхвов — текли слёзы. Они не были золотыми. Обычными. Солёными. Горестными.

«Я тоже заражён, — понял он вдруг. — Моя кровь... она не чиста. Иначе я бы слышал. Иначе я бы чувствовал. Иначе я бы не стоял здесь, как камень, и не вопрошал пустоту».

Он выпрямился. Вытер лицо рукавом — грубо, по-солдатски. Вдохнул. Выдохнул.

— Так значит, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Так значит, мы сами за себя. Ты дала нам свет, а дальше — как хотите. Спасайтесь сами, детишки. Или не спасайтесь. Какая разница.

Он повернулся к центру Луча спиной.

Внутри него что-то изменилось. Сломалось. Или, наоборот, сковалось в единый, холодный, твёрдый, как лёд, комок. Страха больше не было. Сомнений тоже. Была только цель. И он знал, что добьётся её любой ценой. Даже если для этого придётся стать палачом. Палачом для целого народа. Палачом для самого себя.

Он поднял маску. Посмотрел на неё — на белый, безликий овал, на прорези для глаз, на золотую полосу, что шла по лбу, как клеймо.

«Ты скрываешь моё лицо, — подумал он. — Но теперь ты будешь скрывать не гордыню. Ты будешь скрывать мою решимость. Чтобы никто не видел, как я спокоен, когда буду убивать».

Теперь ему предстоял обратный путь, туда, где его ждали склянки с осквернённой кровью, Шернсон в своей лаборатории, король в позолоченной клетке, и страна, которую он должен был спасти — или похоронить.

Он надел маску. Вышел из гущи света, но остановился в том самом месте, где незримо проистекала граница между ней и пустотой. Волхвы, теперь уже не двое, а семеро, стояли в ряд в полных своих облачениях — в масках, плащах и с шарфами — стояли и смотрели на него. На грозную фигуру, выходящую из света, но несущую с собой тьму.

______________________________________________________________________________________________________

Вершина осталась позади. Он не попрощался с волхвами. Надгорная Звезда сияла, холодная и равнодушная. Но Паркес больше не ждал от неё ответов.

Он сам будет отвечать. За всё.

Спуск был быстрее подъёма. Паркес почти бежал по тропам и ущельям, чтобы не слышать злобных уличений ветра и тишины. Добравшись до лестницы всего за день, хотя подъём занял не меньше трёх, он перепрыгивл через ступени, не замечая холода, не слыша шёпота шмерков из ущелья. Он знал, что должен вернуться. Должен найти Шернсона, ускорить исследования. Должен собрать информацию о скверне. Должен — должен — спасти то, что ещё можно спасти. Даже если для этого придётся сломать то, что уже не спасти.

Драккар ждал. Он сел в ладью, коснулся мыслью кристаллов, и город внизу распахнулся перед ним — золотой, шумный, больной.

Паркес посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

В груди, там, где бился кристалл, пульсировал ровный, холодный свет. Не золотой дурман. Не белая благодать. Другой. Тот, что зажёгся на вершине, в момент отчаяния, когда он понял, что Праматерь молчит, а значит — они сами себе боги.

Или сами себе палачи.

Драккар рванулся вниз, к огням, к шуму, к золотому туману, который уже не казался прекрасным. Он был ядовитым. Мёртвым. И Паркес знал — он вернётся, чтобы задушить этот туман собственными руками.

В кабинете Паркеса, в сейфе за знаменем, стояли четыре склянки с поражённой кровью. Теперь их стало пять. Кровь самого генералиссимуса, которую он выпустил себе, вернувшись домой, чтобы проверить, не болен ли и он, как предположил на вершине.

Он ещё не знал, что найдут в этой крови Шернсон и Веспертион. Но он знал, что должен найти правду. Любой ценой.

Даже если эта правда убьёт его.

Когда Френерин добавил в коллекцию свой образец, он заметил, что в крови умершего дворника появились изменения. Взяв одну из склянок, он рассмотрел содержимое через прозрачное стекло и обнаружил, что зелёные прожилки стали крупнее, а розовой крови стало пропорционально меньше.

И запах. Мерзкая вонь тухлого мяса, однако будто прикрытого цветами, слабо, но пробивалась через пробку.

— Начинается, — сказал он громко, в пустоту.

Никто не ответил.

Над городом всходило солнце, окрашивая золотую дымку в кроваво-розовый цвет. Новый день вступал в силу. И Паркес Френерин, главнокомандующий, герой войн, отец, дед и палач, встретил его на ногах.

Он был готов.

Глава 2.8. Змеиный клубок

Коридор, украшенный каменными розами, снова преобразился. Теперь он был не просто прекрасным — он стал опасным. Виджин остановился, чувствуя, как воздух, до этого напоенный сладким ароматом цветов, вдруг стал сухим и горячим, пахнущим пылью и нагретым кварцем.

Путь ему преграждала стена. Но не из земли и корней. Она была сложена из странных белых блоков, наваленных друг на друга в хаотичном, но на удивление точном порядке. Они заполняли проход от пола до потолка, и свет, просачиваясь через их полупрозрачные грани, окрашивал пространство в неестественно-белый, почти стерильный цвет.

Археолог приблизился и провёл пальцем по гладкой, почти маслянистой поверхности ближайшего блока. Минерал был знакомым. Тот самый белый камень, из которого пустынники высекали свои огнива. Он помнил его прохладу и странную, сдержанную вибрацию, которая чувствовалась при прикосновении, будто камень был не мёртвым, а просто дремал.

— Гляжу, здесь скоро станет жарко. — прошептал он, глядя на белоснежную преграду.

В голове промелькнула безумная мысль: чиркнуть об этот камень кресалом и посмотреть, что будет. Он почти усмехнулся этому образу: коридор, объятый пламенем, и он, стоит посреди всего этого великолепия.

Но искушать судьбу не хотелось. Пустынник знал: у лабиринта на всё есть свой расчёт. И если он выставил эту стену, значит, это не просто бесполезное препятствие.

Он оглянулся, ища другой путь, и тут же нашёл его.

Справа, там, где коридор обрывался каменным карнизом, открывался овраг. Он был неглубоким и нешироким — метров пять в глубину и семь в ширину, — но его дно было сплошным, шевелящимся ковром из корней. Таких же, что чуть не схватили его в прошлом зале. Теперь они не просто лежали — они копошились, переливались, как клубок спящих змей, и от одного их вида по коже пробегал холодок. От них веяло сыростью и чем-то кислым, гнилостным.

А над этим оврагом, на высоте примерно в рост сублима, парила странная вереница.

Она состояла из точно таких же белых кубов, как и те, что преграждали путь. Они медленно вращались каждый вокруг своей оси, зависая в воздухе без всякой видимой опоры. Только расстояние между ними и неровный ритм вращения нарушали иллюзию застывшей во времени конструкции.

И на самом дальнем из этих камней, на той стороне оврага, Виджин увидел цель.

Монумент. Тот самый каменный страж с кристаллом в груди. Точно такие же, что согревали их с Вицианом в ночи на испытании водой. Если он сможет добраться до него и активировать кристалл, путь будет расчищен.

Виджин сглотнул. Его горло пересохло, и каждый вдох давался с трудом. Это было не сложнее, чем плавучие островки. Даже проще. Те двигались. Эти просто крутились. Он же археолог. Он привык карабкаться по осыпающимся руинам и балансировать на осколках древних колонн.

Но падать туда, в этот клубок корней… Мысль о том, что они могут схватить его, как уже сделали однажды, заставляла сердце биться быстрее.

Он подошёл к краю обрыва. Глубоко вдохнул пыльный, сухой воздух, пытаясь успокоить дрожь в коленях.

«Всё получится, — мысленно сказал он себе, сжимая кулаки. — Ты уже проходил через такое. Просто не думай о том, что внизу».

Он сделал шаг назад, чтобы разбежаться, и вдруг его нога скользнула по мелкому гравию. Он зашатался, едва не упав, и в груди, там, где билось сердце, вспыхнула холодная паника. От осознания того, что он мог бы сорваться, даже не начав, его бросило в жар.

— Соберись, — прошептал он. — Ты не можешь позволить себе сомневаться.

Виджин закрыл глаза на мгновение, прислушиваясь к тишине. Где-то в глубине лабиринта слышались глухие удары — камнепад или, может быть, шаги брата. Он не знал наверняка. Но этот звук придал ему сил.

Юноша открыл глаза, выбрал удобный момент, когда ближайший белый куб замер в горизонтальном положении, и прыгнул.

Толчок. Мгновение полёта. И он приземлился на платформу.

Поверхность под ногами была холодной и ровной, но он чувствовал, как от вращения у него начинает кружиться голова. Пустынник шагнул в сторону, пытаясь удержать равновесие, и платформа слегка качнулась в ответ, словно вздохнула.

— Давай же, — пробормотал он, делая следующий шаг, и легко, почти без усилий, перепрыгнул на второй куб.

Тот качнулся сильнее, но он устоял. Ещё один прыжок. Ещё один.

Он перескакивал с камня на камень, и в какой-то момент ему показалось, что он поймал нужный ритм, что он снова становится тем уверенным проходцем, который был у озёр. Он чувствовал себя почти свободно. Почти.

Но когда сублим запрыгнул на последний, самый дальний куб, его надежды рухнули.

Статуя с кристаллом была внизу. Прямо под ним. Она крепилась к нижней грани камня, и, чтобы коснуться её, нужно было повиснуть вниз головой или дождаться, пока платформа перевернётся. Виджин замер, чувствуя, как его тело напрягается, пытаясь удержать равновесие на неровной, всё ускоряющейся поверхности.

Он попытался вернуться назад, на предпоследний куб, но его нога скользнула. Он отчаянно вскинул руки, пытаясь ухватиться за край, но вместо опоры его пальцы коснулись только гладкой, влажной поверхности белого минерала. И он понял, что не удержится.

Тогда искатель попытался найти опору ногами, цепляясь за края соседних парящих платформ, пока не упёрся в них.

Манёвр получился неуклюжим и безуспешным. Его ноги заплелись, оказавшись на двух разных кубах, которые начали медленно разъезжаться в стороны. На мгновение юноша повис над пропастью, как акробат на невидимых качелях. Он чувствовал, как мышцы его ног горят от напряжения, пытаясь удержать его. Слышал, как его собственное дыхание эхом разносится по оврагу.

— Нет! — выдохнул он, но было поздно.

Ноги разъехались. Он рухнул вниз.

В ушах засвистел ветер. Мир перевернулся. Он успел заметить, как дно оврага стремительно приближается, и в следующее мгновение его тело с глухим, мягким ударом врезалось в плотный клубок корней. Они оказались упругими, почти пружинистыми, и боль от падения была не сильной. Пыль и запах сырой земли заполнили его лёгкие.

В первую секунду он не мог пошевелиться. Только лежал, глядя вверх, туда, где между парящими кубами мелькал кусочек бледного неба. А затем корни ожили. Они зашевелились под ним, обвивая его плечи, запястья, талию. Тонкие, но удивительно крепкие отростки обхватили его руки и сжали их, точно стальные наручники.

Виджин почувствовал, как его сердце пропустило удар. Вспомнил. Наставления, которые он слышал когда-то, внезапно всплыли в его памяти.

«Главное — не делать резких движений, — рассказывал когда-то у костра в одном из братских лагерей некий опытный борец. — Дёрнешься — затянут. А если затянут — станешь частью стен, замурованный, обречённый только ждать, когда стихия сама решит выплюнуть тебя наружу. А это может затянуться на долгие-долгие дни…».

С огромным усилием он заставил себя замереть. Он даже перестал дышать на мгновение, чтобы успокоить пульс. Корни, почувствовав его неподвижность, ослабили хватку, но не отпустили. Они просто ждали.

Виджин медленно, очень медленно, повернул голову. На выходе из оврага, метрах в трёх, виднелся склон. Он был пологим. Если двигаться осторожно, можно было выбраться.

— Хорошо, — прошептал он едва слышно. — Хорошо. Я понял.

Он начал подниматься. Без помощи рук, которые всё ещё были скованы. Медленно, сантиметр за сантиметром, он приподнялся на колени, чувствуя, как корни, как только он начинает двигаться, натягиваются, словно струны. Но пустынник не останавливался. Он продолжал движение, сохраняя равномерный, почти гипнотический ритм.

Шаг. Задержка. Шаг. Корни скользили по его одежде, касались лица, тонкими нитями проходили сквозь волосы. Они шептали. Не словами, а ощущениями — шёпотом сухих листьев, треском старой древесины, скрежетом камня о камень. В этом шёпоте было обещание покоя. Соблазн остановиться, отдаться им, застыть. И стать частью этой стены.

— Нет, — выдохнул он, борясь с наваждением. — Я иду дальше.

Он уже почти дошёл до края, когда его нога зацепилась за большой, выпирающий корень. Он споткнулся и, потеряв равновесие, упал ничком, ударившись грудью о неудобный изгиб.

Корни взвились.

В то же мгновение они обхватили его ноги, руки, туловище, затягивая узлы всё туже и туже. Плёнка из лиан сжала его грудную клетку, не давая дышать, и у него перед глазами замелькали цветные пятна.

Искатель не смел шелохнуться. Единственное, что он мог сделать — это перестать сопротивляться. И, собрав всю свою волю в кулак, он замер. Замер, не двигаясь, даже когда корни почти душили его. Он просто лежал и ждал. Тишина. Только его собственное сердце, бешено колотящееся в ушах.

И корни, секунду спустя, начали отпускать его. Сначала ослабла хватка на груди. Затем разжались оковы на руках и ногах. Они не убрались полностью, но стали слабее, позволяя ему, наконец, выдохнуть.

Воздух хлынул в грудь, обжигая горло, и Виджин закашлялся, но продолжал жадно глотать его. Он лежал так несколько мгновений, собираясь с силами, а затем медленно, с усилием, поднялся на ноги. Корни опять натянулись, но он, игнорируя их, уже не шёл, а почти переставлял ноги, таща за собой неподвижные руки, и выбрался на твёрдую поверхность.

Он рухнул на пол, тяжело дыша, чувствуя, как всё тело дрожит от пережитого напряжения.

Но у него не было времени на отдых.

Виджин встал и снова посмотрел на парящую цепочку кубов. Статуя на последнем из них всё ещё была в неудобном положении.

— Ты не оставишь как есть, да? — усмехнулся он, обращаясь к лабиринту, и в его голосе послышался стальной вызов, которого он сам в себе не замечал. — Ну что ж. Тогда я сделаю по-твоему.

Он снова запрыгнул на первый куб, и в этот раз его движения были увереннее. Он поднимался по лестнице, как по обычным ступеням — медленно, переставляя ноги, вглядываясь в каждый следующий шаг. Он чувствовал себя как на канате. Каждое движение было выверенным, каждый вдох — спокойным.

Юноша достиг последнего куба. Статуя была почти в нужном положении. Немного наклонена вниз, но до неё можно было дотянуться, если лечь на живот и свеситься. Виджин не стал рисковать. Он просто перешагнул на финальный камень.

Но стихия вдруг сменила правила. Тот пошатнулся и быстро накренился в сторону возросшего веса. Археолог не успел даже понять, что изменилось. Он лишь беззвучно вскрикнул и, потеряв опору, снова рухнул вниз.

Но на этот раз и хватка Виджина стала крепче. Он развернулся прямо в воздухе и ухватился руками за подобие головы статуи, повиснув на ней, как на хрупком деревце на краю ущелья.

Удар. Боль в плечах. Но он держался.

Пустынник открыл глаза. Прямо над ним мерцал кристалл, зажатый в руках изваяния.

— Ну, здравствуй, — прошептал он, и его губы растянулись в ликующей улыбке. — Наконец-то.

Он с усилием протянул руку и прикоснулся к минералу. Тёплая, как живое существо, поверхность под его пальцами ожила. Свет, который исходил от кристалла, сначала был тусклым, почти невидимым. Но как только тепло его кожи передалось камню, свет вспыхнул.

Золотистый, тёплый, он разлился по изваянию, затопил его тонкими линиями трещин. Раздался звук. Глубокий, вибрирующий, похожий на трение огромных шестерён друг о друга. И в этот миг за спиной Виджина раздался грохот.

Он обернулся, всё ещё вися на статуе, и увидел, как белые блоки, преграждавшие ему путь, отрываются от земли один за другим. Они взлетали в воздух с грацией морских животных и медленно, торжественно уплывали куда-то за стены, освобождая проход.

Виджин смотрел на это с открытым ртом, не веря своим глазам. Он сделал это. Он действительно сделал это!

— Да! — закричал он, вскинув кулак. — Есть!

Всё это время платформа, на которой он повис, продолжала своё мерное верчение и теперь наконец приняла нужное положение. Юноша смог, подтянувшись, найти себе опору. Он стоял, глядя на открывшийся коридор, и чувствовал, как внутри него разливается тепло, невыразимая гордость и радость. Он, один, смог пройти это испытание. Без брата. Без подсказки.

Но тут искатель услышал звук, от которого его радость сменилась тревогой. Глухой, далёкий удар. А за ним ещё один.

Он посмотрел в глубину освободившегося коридора. Дальше снова простиралась красочная аллея, но теперь на её стенах были заметны свежие трещины, а в некоторых местах виднелись следы свежих обвалов. Дорога была усеяна острыми камнями.

Но вглядываясь в темноту, оттуда, из глубины, до него донёсся не только запах пыли и сырой земли. Там был едва уловимый, но такой родной запах — ментальный голос брата.

«Он там, — подумал Виджин, чувствуя, как в груди, там, где билось его сердце, отзывается тёплый, живой огонёк. — Он идёт. И он борется».

Но Виджин понимал, что чувствовал сиблинга на большом расстоянии. И осознал одну вещь: пока он искал красоту и избегал трудностей, его брат, его наставник, проходил через настоящий ад. Камнепады, ловушки, шипы. Всё то, что почти обошло Виджина стороной, обрушилось на Вициана.

Пустынник посмотрел на свои руки, покрытые мелкими царапинами от каменных роз, и почувствовал укол стыда. Он разглядывал красоту, пока его брат сражался с корнями и стенами.

Он стиснул зубы. С удивительной уверенностью перепрыгнул через все парящие блоки назад — на твёрдую дорогу. И шагнул вперёд, в освободившийся коридор. Трудности, которые ждали его на пути — кривые тропы, осыпающиеся стены — теперь казались лишь подготовкой к тому, чтобы встретить брата достойно.

«Я больше не буду отвлекаться», — пообещал он себе, оставляя позади овраг с корнями и парящие камни. Впереди его ждал новый коридор, а в его груди всё теплее разгорался огонёк надежды на встречу.

______________________________________________________________________________________________________

А где-то там, в глубине лабиринта, белоризец вырывался из очередного капкана.

Его руки, покрытые золотистыми трещинами, дрожали от напряжения. Он инстинктивно уворачивался от атак, чувствуя стихию кожей. Он чувствовал её дыхание за мгновение до того, как стена обрушится, и успевал отскочить. Он чувствовал запах корня за секунду до того, как тот схватит его за лодыжку, и перепрыгивал через него. Лабиринт не давал ему ни секунды передышки.

В какой-то момент он оказался на узком карнизе, нависшем над бездной, и вдруг увидел, что путь впереди перекрыт частоколом каменных роз. Они тянулись к нему, медленно, но неотвратимо, и их лепестки, похожие на лезвия, жаждали его крови.

— Ну давай, — прошептал он, выставив вперёд левую руку, обмотанную плащом брата. Ткань засветилась ровным, тёплым светом, и цветы замедлили своё движение. — Покажи, что ты ещё можешь.

Он прыгнул. Пронёсся между лезвиями, оставляя на своей одежде длинные разрывы, но не останавливаясь. Где-то за стеной он чувствовал сиблинга. Он был цел. Он шёл. И этого было достаточно, чтобы продолжать бежать вперёд.

Глава 1.11. Скверна и золото

Драккар опустился на посадочную площадку особняка, когда солнце уже клонилось к закату. Золотая дымка над Мирандреасом была густой, приторно-сладкой — после разреженного, стерильного воздуха вершины она казалась почти осязаемой, липкой, как паутина. Паркес сделал шаг, и дымка обволокла его, проникла под маску, осела на языке привкусом гнилых фруктов.

Он вернулся.

Особняк встретил его привычной суетой. Слуги кланялись, докладывали о незначительных происшествиях, о письмах из провинции, о визите господина советника, который так и не дождался хозяина. Паркес кивал, не слушая. Он поднялся в кабинет, закрыл дверь, снял маску и долго смотрел на себя в зеркало.

Тот же мраморный лоб. Та же серая полоса на щеке. Те же золотые глаза, уставшие, воспалённые. Ничего не изменилось снаружи. Внутри же что-то надломилось — или, наоборот, сковалось в единый, холодный слиток.

«Я не лучше их», — подумал он. В груди, там, где бился кристалл, пульсировала всё та же благодать — но чиста ли она? Он не знал. Молился — не услышали. Кровь пустил — но результат ещё не готов. «Я такой же. Изнанка та же. Но я хотя бы хочу исцелиться. А они...».

Он вспомнил вчерашний раут. Вельможи в золотых одеждах, с пустыми, мутными глазами, с улыбками, которые не трогали лиц, с речами, которые ничего не значили. Они пили нектар, жевали сласти, смеялись над чужими остротами и ни разу — ни разу! — не задали себе вопрос: «Зачем мы здесь? Кому служим?».

Они превращались в свиней. Упитанных, самодовольных, жующих и хрюкающих от удовольствия. И, что хуже всего, они были довольны. Довольны своим падением, довольны своей слепотой, довольны тем, что золотой дурман заливает их мозги и не даёт думать.

«Я ненавижу вас за то, что вы не мучаетесь, — сказал он пустому зеркалу. — За то, что вам так хорошо и прекрасно. А мне — нет».

Он надел маску и вышел.

______________________________________________________________________________________________________

Лаборатория Шернсона в этот вечер гудела. Не механизмами — энергией. В воздухе пахло озоном, горелым металлом и ещё чем-то сладковатым, тревожным. Кристаллы в бра горели ярче обычного, и их свет, преломляясь в стёклах колб, бросал на стены пляшущих зайчиков.

Кобьес Шернсон, верховный арканист-механик, носился между столами, как юный подмастерье, и его лицо — открытое, без маски — светилось таким воодушевлением, что Паркес не узнал в нём усталого, мрачного скептика, с которым говорил несколькими днями ранее.

— Господин Френерин! — воскликнул Шернсон, заметив гостя. — Вы даже не представляете! Я сделал это!

— Что именно? — Паркес снял маску и капюшон, подошёл к главному столу.

— Смотрите!

Механик подвёл его к сложной установке — сплетению медных трубок, стеклянных колб и золотых проводников. В центре, в герметичном цилиндре, с бешеной скоростью вращалась пробирка с образцом — той самой кровью, которую главнокомандующий принёс несколько дней назад.

— Сепаратор, — пояснил Шернсон, потирая руки. — Центрифуга на чистой звёздной энергии. Разделяет фракции по плотности. Несколько часов — и готово.

Он извлёк из аппарата две склянки. Поставил их рядом, на чёрную стеклянную пластину.

Слева — золотая. Прозрачная, тягучая, как расплавленный янтарь. Она светилась изнутри ровным, спокойным светом — тем самым, которым дышали храмы в лучшие времена. Никакого дурмана. Только чистая, первозданная энергия.

Справа — зелёная. Мутная, маслянистая, с пузырьками газа, которые поднимались со дна и лопались на поверхности с тихим, чавкающим звуком. Она не светилась — она тлела, как болотный огонёк, и от неё пахло гнилью и сладкой лилией одновременно.

— Это... — генералиссимус взял склянку с зелёной жижей, поднёс к свету. — Это скверна. То, что убивало кровь изнутри.

— И то, что питало её, — добавил Шернсон. — Не отделяя чистоту от грязи. Но самое интересное... — он взял золотую склянку, взболтнул. — Эта эссенция — чистейшая энергия Праматери. В теле супрэма она превращается в кровь, теряя часть потенциала. Но здесь, в лаборатории... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Здесь она остаётся топливом. Самым эффективным топливом, которое я когда-либо видел.

— Запретным, — жёстко заметил Паркес.

— Разумеется, — кивнул Шернсон без тени смущения. — И золотая, и зелёная. Ритуалы дарования света не предполагают извлечения эссенции из живого тела. Это... табу. Но вы же не затем пришли ко мне, чтобы обсуждать этику, верно?

Старый воин промолчал.

Арканист подошёл к маленькому стенду, на котором покоился странный предмет — не то механическая игрушка, не то прототип. Серебряная бабочка на золотой подставке. Её крылья были выточены из тончайших пластин слюды, а внутри, в тельце, пульсировал крошечный кристалл.

— Смотрите, — сказал Шернсон и осторожно, из пипетки, капнул на кристалл золотую эссенцию.

Бабочка вздрогнула. Крылья шелохнулись, расправляясь, и она взмыла в воздух — не механическими рывками, а плавно, грациозно, как настоящая. Она облетела лабораторию, сверкнув на вираже, и вернулась на подставку, застыв в ожидании новой команды.

— Это невозможно, — проговорил главнокомандующий. — У неё нет ментальной связи. Никто не отдавал приказов.

— Именно, — Шернсон улыбнулся. — Она не подчиняется командам. Она... просто есть. Запрограммированный полёт, но без внешнего управления. А теперь...

Он взял пипетку, зачерпнул зелёную жижу и капнул на другой кристалл — в простого железного жука, грубо склёпанного, без изящества.

Жук забился. Его лапки задергались в конвульсиях, глазки-кристаллы вспыхнули мутным зелёным светом. Он попытался взлететь — и рухнул на стол, продолжая дёргаться, царапая металл лапками, пока не замер.

— Нестабильно, — прокомментировал Шернсон, но в голосе его звучал не стыд, а азарт.

— Но потенциал огромен. Вы понимаете, господин Френерин? Если научиться стабилизировать эту энергию, не обязательно даже очищать её до золота... Мы сможем создавать механизмы нового уровня. Не тупых дронов, которые подчиняются ментальным командам. А... големов. Существ с управляемым самосознанием.

Паркес смотрел на мёртвого жука. На его ещё дымящиеся лапки. На зелёные подтёки на металле.

— Сколько материала вам нужно для дальнейших исследований? — спросил он.

Шернсон развёл руками:

— Чем больше, тем лучше. Я могу работать с образцами, но для стабилизации... нужны объёмы. Литр. Два. Десять. — Он понизил голос. — Вы понимаете, о чём я?

— Понимаю, — ответил Паркес.

В его голове уже складывался узор.

______________________________________________________________________________________________________

На следующий вечер во дворце был приём. Формальный, скучный, обязательный. Старый сановник надел парадный плащ, приладил маску и отправился на очередной раут.

Зал Тысячи Светочей гудел, как улей. Вельможи в белых с позолотой одеждах перетекали из одной группы в другую, обмениваясь ничего не значащими фразами, хохоча над анекдотами, которые не были смешны. В воздухе пахло духами, нектаром и той сладковатой гнильцой, которую генералиссимус теперь чуял во всём и во всех — даже сквозь все благовония.

Он наблюдал.

Вот барон Эстель, молодой, румяный, с масляными глазами. Говорят, во время прошлого обряда он избил своего слугу до полусмерти. А когда пришёл в себя, лишь рассмеялся: «Что? Этот шмерк сам напросился». И ему сочувствовали. Кивали. Понимали.

Вот графиня Меридель. Она славилась своей жестокостью к низшим, но при этом была любимицей короля, потому что её отец когда-то спас Сицелия в битве. Она тоже участвовала в обрядах. И тоже выходила из них с пустыми, блаженными глазами и пятнами на одежде, которые никто не решался назвать кровью.

Вот канцлер Вальдерион. Тот самый, что поддерживал короля в его безумных реформах. Он не был жесток — он был мёртв. Внутри. В его глазах не было ни злобы, ни радости, ничего. Только вязкое, самодовольное спокойствие сытого червя.

«Вы все умрёте», — подумал высокочинный дворянин. — «Не сегодня. Не завтра. Но я подожду. Вы оступитесь. Вы дадите мне повод. И тогда...»

Он вежливо кивнул барону Эстелю — губы под маской не шевельнулись, обменялся любезностями с графиней Меридель — голос остался ровным, и пожал руку канцлеру — хватка его была слабой и безучастной.

Паркес не трогал их. Пока. Однако уже знал — первым будет барон.

Но вот вскоре случился нужный прецедент.

______________________________________________________________________________________________________

В военный госпиталь главнокомандующий зашёл случайно. Или не случайно — он сам не мог бы сказать. Ноги принесли его туда, пока он думал о своём, блуждая по городу без цели.

Коридоры пахли целебными травами, мокрым камнем и — едва уловимо — чем-то кисловатым, непривычным. Не гнилью, нет, ещё не гнилью. Но предчувствием её.

В небольшой боковой палате, куда его провёл дежурный лекарь, царил полумрак. На койке метался молодой стражник — лицо бледное, с серым отливом, лоб в испарине. Рядом суетились двое целителей: один менял повязки, другой держал руку раненого, успокаивая.

— Что случилось? — спросил Паркес, входя.

Главный лекарь — пожилой супрэм с длинной седой бородой и острыми, усталыми глазами — шагнул навстречу:

— Нападение на улице, господин. После последнего обряда. Какой-то обезумевший горожанин набросился на патрульного с ножом. Успели отбить, но рана глубокая. Мы обработали, наложили швы... но кровь не останавливается.

— И что в этом особенного? — главнокомандующий подошёл к койке, заглянул через плечо целителя.

Повязка на предплечье стражника пропиталась розовым — но не чистым розовым, а с каким-то тусклым, желтоватым отливом. Паркес нахмурился. Лекарь, перевязывавший рану, поднял край марли, и главнокомандующий увидел — из глубокого пореза сочилась густая, маслянистая жидкость. Не кровь. Не совсем. В ней, как нити в мраморе, пульсировали тонкие зелёные прожилки.

— Когда вы это заметили? — голос его стал жёстче.

— Только что, — ответил пожилой лекарь. — Сначала мы подумали — обычное заражение, бывает при глубоких ранах. Но потом... я таких никогда не видел. И коллеги мои, — он кивнул на товарища, — тоже.

— Кто ещё знает?

— Только мы, кто здесь. И сам раненый, но он в горячке.

Паркес выпрямился, окинул взглядом целителей. Все трое смотрели на него с тревогой — не паникой, нет, но с тем глухим беспокойством, которое бывает у врачей, столкнувшихся с непонятным.

— Слушайте меня внимательно, — сказал он. — Никакой паники. Это частный случай, редкое осложнение. Причина неизвестна, но она не заразна. Возможно, старый недуг, который дал о себе знать после травмы.

— Но откуда вы можете это знать, ваше высокопревосходительство? — начал было молодой целитель. — Мы не в праве просто...

Паркес сурово посмотрел на него — и тот замолк, не договорив.

— Я говорю не для того, чтобы вы соглашались. Я говорю, чтобы вы исполняли.

Старый лекарь — тот, который встретил его первым — покачал головой, но промолчал. А вот третий, с короткой стрижкой и цепким взглядом, шагнул вперёд.

— Господин главнокомандующий, — голос его был спокойным, но твёрдым. — Меня зовут Веридий. Я старший целитель этого отделения. Я понимаю ваше желание предотвратить слухи. Но моё непосредственное руководство должно знать. Если это не единичный случай — а я подозреваю, что не единичный, у меня есть два похожих донесения за последнюю неделю из других лазаретов, — то наши начальники вправе быть осведомлены. Чтобы принимать меры.

— Какие меры? — тихо спросил Паркес.

— Хотя бы наблюдение. Сбор статистики. Если мы будем скрывать проблему, мы не сможем её изучить.

В голосе Веридия не было вызова. Была профессиональная правда. И это бесило больше, чем крик.

— Вы правы, лекарь, — сказал генералиссимус, и его тон стал почти ласковым. — Сбор статистики — дело нужное. Но будете ли вы собирать её с того света?

Он сделал шаг, и Веридий невольно отступил — упёрся спиной в стену.

— Сейчас не время для благородных жестов, — продолжал Паркес, не повышая голоса. — Время для дисциплины. Империя на грани. Один неверный слух — и начнётся такое, что ваша статистика никого не спасёт. Вы понимаете?

— Я понимаю, что правда — не слух, — ответил Веридий, и в его глазах мелькнул огонь. — И если мы начнём прятать правду сейчас, то чем это кончится завтра? А послезавтра?

Паркес смотрел на него долгую секунду. Внутри поднималась знакомая волна — та самая, что поднималась в погребе, когда он держал кинжал над дворником. Только сейчас она была холоднее. Спокойнее. Расчётливее.

— Вы сильный супрэм, лекарь, — сказал он. — Но вы не понимаете, с чем имеете дело. И поэтому вы будете молчать. Не потому, что я прав. А потому что я приказываю.

Он положил руку на эфес кинжала — не вынимая, просто давая понять. Веридий побледнел. Но не отступил.

— Это угроза, господин?

— Будем считать, что это предупреждение.

Они смотрели друг на друга несколько мгновений. Потом Паркес убрал руку.

— Вы не станете доносить руководству. Ни сегодня. Ни завтра. Вы будете собирать и лечить этих больных — в отдельном крыле, которое я прикажу выделить. И будете ждать. Когда придёт время — я сам всё расскажу. Тем, кому нужно. А пока — молчание. За ваш счёт.

Веридий сжал губы, но кивнул. Остальные двое, не дыша, смотрели на старшего.

— Вы всё поняли? — спросил Паркес, обводя их взглядом.

— Поняли, — прошептал молодой целитель.

— Тогда работайте. Этот солдат — он ещё может выжить. Сделайте всё, что в ваших силах.

Он вышел в коридор. У двери остановился, прислонился спиной к стене.

Пальцы дрожали. Едва заметно, но дрожали.

«Ты только что пригрозил убить супрэма за то, что он хотел доложить начальству, — сказал он себе. — Какой же ты после этого спаситель?»

Но другой голос — тот, что проснулся на вершине, в холодном свете Луча — ответил:

«Я — палач. И палач не выбирает, кого казнить. Он просто делает свою работу».

«Нет! — тут же возразил он самому себе. — Рубить головы без разбора — не то, к чему мы стремимся. Я не палач, но судия. Так будет правильнее».

Он выпрямился. Поправил маску. Пошёл к выходу.

Вернувшись в кабинет, главнокомандующий достал из сейфа пять склянок. Свою — пока ещё не проверенную — поставил отдельно. Остальные разложил в ряд.

Золото и зелень. Свет и тьма. Жизнь и смерть.

Он взял в руки флакон с чистым золотом — тем, что отделил Шернсон. Покатал на ладони. Сквозь стекло бил тёплый, живой свет — тот самый, который он чувствовал в детстве, когда ещё умел слышать Праматерь.

«Это наше спасение, — подумал он. — Или наше проклятие. Но другого пути нет».

Он убрал склянки. Закрыл сейф. Подошёл к балкону.

Над городом всходила луна — бледная, холодная, окружённая золотым ореолом дымки. Где-то внизу кричали пьяные, смеялись безумные, молились слепые.

«Я буду вашим судией и палачом, — пообещал он им мысленно. — Или вашим спасителем. Но я не позволю вам сгнить заживо. Даже если для этого придётся сжечь вас дотла».

Глава 2.9. Зубастый коридор

С трудом проскальзывая мимо ловушек, которые лабиринт подстраивал ему на каждом шагу, Вициан вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время рад тому, что Виджин сейчас не с ним. Это чувство было горьким, но честным. Ему самому приходилось несладко, и он знал: неопытному, ещё не привыкшему к коварству земли сородичу здесь пришлось бы куда сложнее. Сердце проходца сжималось при мысли, что его друг может не справиться — не потому, что тот слаб, а потому что лабиринт не делает различия между опытными и начинающими проходцами.

Юноша помнил, что и сам не с первого раза преодолел третью стихию. Сколько попыток сгорело впустую, сколько раз он возвращался к озёрам, униженный и разбитый. Но теперь, после стольких побед, снова уйти ни с чем было бы невыносимо. Поэтому белоризец время от времени издавал ментальный призыв — короткий, резкий, как удар хлыста. Хонк. Надеясь, что брат ответит.

Пробиваясь сквозь очередной завал из корней, Вициан вдруг почувствовал, как перед глазами на мгновение померк свет. Не от удара — от того, что кто-то смотрел на мир его глазами. Он увидел край белокаменной платформы, холодный блеск её гладкой поверхности, отражение собственного лица — искажённое, испуганное. А затем видение исчезло, оставив лишь горький осадок тревоги в груди. «Виджин... что ты там нашёл?» — прошептал он, сжимая в руке край плаща брата. Ткань на левой руке дрогнула, засветилась чуть ярче, словно тоже почувствовала близость хозяина.

И Виджин отвечал. Каждый раз. Немного приглушённо, но отчётливо. Пустынник не хотел заставлять наставника волноваться, хотя и опасался, что излишний шум может обозлить стихию. И что она совершенно их разлучит.

Но на самом деле волноваться было практически не о чем. В сравнении с тем адом, через который сейчас пробивался опытный борец, дорога его отлучённого подопечного выглядела более чем сносно. По крайней мере, на это очень рассчитывал Вициан.

У Виджина, однако, тоже возникали трудности. Он несколько раз оступался, спотыкался о корни, выныривающие из-под ног, и падал, больно ударяясь об острые камни. Воздух вокруг пах сырой землёй и железом — запах, который въедался в одежду и оседал на языке горьким привкусом. Но до сих пор ему везло — если не считать ловушку в овраге, он больше не оказался в зоне критического риска, когда только чудо могло выручить невезучего проходца.

Но в какой-то момент археолог достиг особого места, к которому не был готов, хотя и совсем недавно уже сталкивался с чем-то подобным. Путь ему вновь преградили высокие белокаменные врата — затворённые, массивные, решительно не желающие открываться.

За спиной вдруг началась живая перемена декораций. По сторонам появились перекладины и балки из вытянутых массивных булыжников. Они постепенно образовали обособленное помещение, откуда оставался лишь один выход — через эти самые — закрытые — двери.

Виджин остановился, переводя дыхание. Лёгкие обжигал сухой, пыльный воздух, смешанный с приторным запахом каменных роз, которые росли вдоль стен. Ситуация до боли напоминала не так давно пройденную яму с корнями-змеями, и он почувствовал, как в груди закипает холодная тревога. Только не снова. Только не эти парящие кубы.

Но его никто не спрашивал.

В комнате, кроме ворот, имелось по обе стороны от них два таинственных закутка, ведущих к новой забаве стихии. Искатель мудрости вспомнил, что слышал когда-то от сородичей: где-то в этих поворотах должен прятаться ключ к открытию врат.

Решив исследовать правый закуток, Виджин шагнул туда и вскоре наткнулся на узорную решётку — кованую, из чёрного чугуна, с причудливыми завитками, напоминающими переплетение крестовин. Её поверхность была холодной и шершавой, и когда он провёл пальцами по прутьям, они издали глухой, металлический звон, похожий на вздох. А за нею, на грубоватом пьедестале, он увидел уже знакомый кристалл, подобный тем, что попадались ему с братом на пройденных этапах. Пустынник тут же сообразил: ему нужно туда, за решётку. Этот минерал и есть необходимый рычаг.

Вернувшись назад, Виджин приблизился к левому проходу и обнаружил в нём то, что и ожидал. Пол снова куда-то исчез, стены раздвинулись в стороны, и над разверзшейся бездной протянулась вереница парящих в воздухе кубов. Но теперь они не просто выстроились друг за другом — они сворачивали за угол, скрываясь из виду.

Археолог не удивился такому преображению, хотя и помнил, что совсем недавно здесь не было никаких плавучих островков и что он спокойно прошёл по дороге, которой теперь словно и не существовало. Зато под ногами, чуть ниже того уровня, на котором парили булыжники, распростёрся глубокий ров.

И здесь, вопреки ожиданиям пустынника, на дне его расположился уже не корневой ковёр, как раньше, а некая сверхъестественная гуща, напоминающая звёздное небо. Она казалась бездонной ямой, подобной настоящей вселенной, и её края, соприкасаясь с землёй, крутились медленно и тревожно, как омут, готовый затянуть неосторожного борца. От неё исходил холодный, почти осязаемый запах озона — такой, какой бывает после грозы, только намного острее, режущий ноздри.

Проваливаться туда Виджину очень не хотелось, и он быстро отступил от обрыва, хотя и знал наперёд о необыкновенном свойстве этого места.

Боязливо оглядевшись, юноша убедился: пути назад нет. Чем раньше он приступит к делу, тем скорее выберется из новой ловушки. Он запрыгнул на первую платформу, затем оседлал и вторую. Подошвы его сапог глухо стукнули о холодный, гладкий камень, и этот звук эхом разнёсся по пространству. На сей раз двигаться было не так страшно — под ногами не ожидала опасность.

Воодушевившись скоротечным успехом, искатель даже подумал, что уже неплохо научился балансировать и что дальнейших проблем не возникнет. Но стоило ему оказаться на третьем кубе, как он понял — поторопился с выводами.

Этот квадрат оказался куда более податливым, чем остальные. Когда пустынник лишь ступил на его край, платформа резко крутанулась в сторону возникшего давления, и он почувствовал, как под его тяжестью камень дрогнул и ушёл из-под ног, словно живая плоть.

Платформа сбросила прыгуна с себя. Виджин, понимая, что падает, инстинктивно попытался навалиться на неё грудью, но хитрая ступенька прокрутилась ещё дальше и полностью освободилась от неудавшегося наездника.

Падая в космическую бездну, искатель не думал о том, что сейчас произойдёт. Всё его внимание сковала мгла пропасти, в которую он стремительно погружался. Но вместо ожидаемого удара о дно его тело встретило... ничто. Однако это ничто не было пустым. Пространство вокруг него сжалось, облепив его антрацитовую кожу, точно тысячи ледяных песчинок. Они проникали в поры, заставляя края трещин на его теле светиться изнутри. Его вес исчез — не в невесомости, а в том, что само пространство стало его опорой, выталкивая его к вратам, словно пробку из бутылки. Он не падал — он перетекал сквозь ткань реальности, и это ощущение было одновременно пугающим и щекочуще-приятным.

Когда же Виджин оказался в самой гуще этого загадочного пространства, всё вокруг неожиданно побелело и растворилось, точно погрузилось в небытие. Веки сублима сами собой опустились. Всё его естество как бы растворилось в пустоте — исчезло, словно робко настигающий сон, и перенеслось… к запертым вратам.

Виджин сидел на коленях прямо напротив выхода. Ладони его лежали на ногах. Дыхание было спокойным, и возникший в момент падения испуг совершенно отступил. На сердце стало так легко и приятно, словно его приласкала Сама Всевеликая Матерь.

Борец не был удивлён случившимся, хотя и не до конца понимал, как именно это произошло. Когда блаженное состояние постепенно угасло, он медленно открыл глаза, поднялся с земли и рассеянно произнёс:

— Так вот оно как.

Вновь приблизившись к началу парящей дорожки, он мысленно предупредил себя: «со второго камня придётся перепрыгивать сразу на четвёртый». Расстояние он осилит.

Проблема была в ином: какие ещё островки из тех, что предстоит покорить, столь же коварны, как и третий? Вереница насчитывала не менее тридцати кубов — одинаковых по размеру. Дуга провисала над бездной, огибая помещение ловушки, и вела к той самой решётке, которую Виджин заметил изначально.

Но рассчитывать на чудо не приходилось. И он снова пустился в бой.

Прежде чем добраться до противоположной стороны, юноша падал в космическое пространство примерно столько же раз, сколько было булыжников на дорожке. Оказалось, что с каждым падением в пропасть обновляется и последовательность ложных платформ. Совладать с этим на интуитивном уровне юноше было не просто. То оступится, то поскользнётся, то две лукавых платформы подряд попадутся, то перепрыгнет, то не допрыгнет. Эта карусель напоминала ему первые потуги на плавучих островках в межхолмных озёрах. Только теперь, к счастью, мокнуть не приходилось. Напротив, тело пропитывалось эфемерным удовольствием, испытывать которое пустыннику было так же приятно, как вживую обнимать какого-нибудь сиблинга. Так что он не был против неудач.

Наконец, добравшись до конца сложной тропы, Виджин ступил на твёрдую поверхность и, издав несильный ментальный возглас победителя, приблизился к возвышенности, где располагался кристалл. Осторожно протянув руки, он прикоснулся сложенными кончиками пальцев к самому только краю. Минерал, точно свеча, сперва начал разбрасывать искры, а после — запылал ровным, тёплым сиянием. В этот момент воздух вокруг наполнился гулом — низким, вибрирующим, похожим на трение огромных шестерён друг о друга.

В тот же миг сквозь решётку пустынник увидел, как врата, преграждающие путь, засветились желтоватым сиянием и с грохотом поднялись в воздух. Они медленно отстранились от прохода и скрылись за стенами, оставив после себя лишь запах нагретого камня и пыли.

— Да! Получилось! — негромко воскликнул Виджин, вскинув кулак.

Не желая терять времени, он развернулся к парящей веренице и пустился прыгать назад, довольно рассуждая:

— Как хорошо, что теперь я точно знаю, на какие камни нельзя наступать. Лишь бы не напутать последовательность в обратном порядке.

Возвращаться действительно оказалось проще. Но почти в конце пути скиталец так сосредоточился на собственном предостережении, что не обратил внимания на положение последнего куба. Тот пребывал в неудобной позе, ребром предупреждая прыгуна, что нужно подождать, когда он плавно перетечёт в подходящее положение. Но Виджин, помня лишь, что платформа не прокрутится под ним, всё равно ступил на неё... и поплатился за невнимательность.

Он больно ударился голенями обеих ног о выставленный угол и снова пошёл на дно. Вновь растворяясь в космической глубине, он вдруг подумал, что мог сразу окунуться в это озеро и оказаться уже перед открытыми вратами.

Но не тут-то было. Едва очнувшись от перемещения, юноша теперь обнаружил себя за той самой решёткой, откуда открывается лишь вид на проход, но не сам он. Он резко обернулся к пьедесталу. Кристалл, ещё мгновение назад пылавший ровным золотым светом, теперь был тёмен и безжизнен. А в просвете решётки он увидел, как массивные врата, только что с грохотом поднявшиеся в воздух, медленно опускаются обратно, закрывая проход.

— Эй, так нечестно! — возгласил он, обиженно скрещивая руки на груди.

Но в следующее мгновение до него дошло. Лабиринт не издевался. Он просто следовал правилам. Падение — это плата. Если ты сбился с пути, ты начинаешь с последней пройденной контрольной точки. Но если ты касаешься ключа, контрольная точка обновляется. И теперь он стоял перед решёткой, но за воротами. Ему нужно было снова активировать кристалл, снова пройти по кубам — и тогда ворота откроются окончательно. Исход очевиден. Диктовать правила было, конечно же, некому, поэтому пришлось археологу снова прыгать к началу.

Положение ложных платформ тоже изменилось. Впрочем, после ещё одного ряда неудавшихся попыток Виджин наконец оказался перед открытым проходом.

«Наконец близок выход, — думал он, проходя через ворота. — Это всё скоро останется позади, и мы с Вицианом снова встретимся. Было бы забавно оказаться по ту сторону лабиринта раньше него».

Однако недолго пустыннику пришлось тешить себя приятными воспоминаниями. Едва ступив на открывшуюся дорожку, он обнаружил, что путь ему снова преграждает серьёзное препятствие.

В самом конце этого длинного коридора виднелся просвет — действительно намекающий на окончательное завершение испытания. Но мало того, что путь до него был далёк, так ещё и изо всех щелей начали просачиваться крохотные ростки. Алые, остролистные.

Археолог заметил их не сразу. Но когда робкие побеги превратились в ярко-красный коврик, его уже нельзя было проглядеть. От них исходил приторно-сладкий, почти тошнотворный аромат, смешанный с запахом сырой земли. Виджин хотел было задержаться, чтобы получше рассмотреть нежный слой прекрасных лепестков, но, бросив взгляд с них на далёкую арку впереди, он лишь ускорил шаг, направляясь к свету.

Этот коридор был знаком искателю только понаслышке — от проходцев. Но теперь юноша повстречал его воочию. И эта встреча не предвещала ничего хорошего.

Почкование кровавых игл не прекращалось, их длина и количество постоянно возрастали, и настенный узор как бы разбухал сразу с обеих сторон. Рубиновая щетинка начала проступать даже из пола, и каждый новый росток вылезал наружу с тихим, скребущим звуком, похожим на царапанье когтей по стеклу.

Задержавшись на секунду возле одного особенно заметного кустика, Виджин внимательно глянул на него и обнаружил подтверждение своих опасений: лепестки приняли тот самый зловещий вид, характерный не столько для нежных цветов, сколько для острых бритв. Их края отливали тусклым, маслянистым блеском, а воздух вокруг них дрожал от холода, который они источали.

Осторожно прикоснувшись к одному такому кончику, археолог резко одёрнул руку, словно обжёгся. Он всего лишь коснулся странной материи, а та рассекла его каменную плоть, словно нежную кожу. Трещинка сразу же начала зудеть, заполняясь золотистой кровью. Порез жёг — не огнём, а чем-то холодным, едким, как кислота.

Теперь только путешественник окончательно понял, в какой опасности находится. Суровое испытание могло нашинковать легкомысленного паренька, не ограничиваясь никакими рамками. И хотя подобная перспектива не стала бы для него убийственной, в случае её воплощения пустыннику грозила очень долгая реабилитация.

Мгновение поколебавшись в сомнениях, археолог бросил взгляд назад. Там пространство уже расслоилось и заполнилось бесформенной грудой камней вперемешку с массивными искривлёнными корнями, которые медленно надвигались, по пути обламывая проросшие ядовитые листья, и грозились похоронить под собой даже путешественника, если тот не поторопится. Земля под ногами задрожала, издавая глухой, низкий гул — лабиринт выдыхал.

В складывающейся ситуации Виджину оставалось лишь одно: бежать к выходу со всех ног, пока ещё не сомкнулись кусты алых лезвий на стенах. Не долго думая, он рванул прочь от надвигающейся лавины, но от сильного волнения и по неосторожности напоролся на длинное шило, высунувшееся из пола. Оно пронзило стопу насквозь вместе с обувью. Хруст кости и треск ткани смешались в один отвратительный звук. Вскрикнув, паренёк рухнул на живот, по инерции потянув за собой повреждённую конечность и отломив предмет атаки. Из пола торчало ещё несколько подобных гвоздей, упав на которые, Виджин рассёк себе одежду во многих местах, исполосовал грудь и другие части тела страшными ранами. Каждый порез был как удар хлыста, и воздух наполнился густым, металлическим запахом его собственной крови.

Глаза его наполнились слезами и таким звериным ужасом, что было и без слов понятно, как ему сейчас тяжело. Но пустынник понимал: если он останется лежать, корчась от боли, то на него нанижутся ещё сотни таких же лучиков. А потому юноша сквозь стоны сумел заставить себя подняться. Он пытался встать так, чтобы извлечь из тела все инородные предметы, но некоторые иглы всё равно остались внутри, продолжая вливать в жертву неизвестную отраву. Каждое движение отдавалось острой, режущей болью, словно его тело разрывали изнутри.

Оказавшись на ногах, искатель мудрости опять побежал к выходу с привычной скоростью несмотря на то, что в стопе по-прежнему торчал отколотый шип. Строго держась середины прохода, чтобы не задевать постепенно обволакивающих пространство лезвий, археолог одновременно внимательно следил за дорогой, чтобы снова не попасться в капкан.

От лютой боли, с которой острия калечили его тело, скиталец проронил несколько крупных слёз и обнажил страдальческий оскал, всхлипывая и стеная. Но сквозь стон он вдруг услышал собственный голос — не физический, а ментальный, тот, что звучал в глубине сознания:

«Он там. Он идёт сквозь корни и камни. А я... я просто бегу. Но я бегу к нему. И эта боль — она не просто так. Она — моя плата за то, чтобы встретить его достойно».

Раскисать было некогда. Прикусив губу, парнишка продолжал двигаться вперёд, обламывая звонкие колья локтями, чувствуя, как каменная крошка впивается в его плоть, как сладковатый запах собственной крови заполняет ноздри, смешиваясь с ароматом красных цветов. Но он не останавливался. Он знал: каждый шаг приближает его к брату.

Выход был уже близко, когда кровавые иглы проросли настолько глубоко, что задевали несчастного путешественника с обеих сторон — вне зависимости от того, как он группировался. Теперь Виджин даже не мог без опаски энергично размахивать руками, помогая себе в беге.

Прыжок, другой, третий — избавление близко. Но арка выхода почти полностью заросла ужасными рубиновыми сосульками, и уже не видно стало за ними солнечного света. Однако Виджин не сдавался. Сделав последний решающий толчок, скрестив руки на груди и втянув голову в плечи, он всем телом набросился на страшную стенку и... пробился сквозь.

Со звуком битого стекла в стороны разлетелись осколки ядовитых лезвий вперемешку с обильными брызгами крови небесного чада. Множество ран исполосовали его лицо, грудь, руки, ноги — и теперь отовсюду быстро растекалось заживляющее вещество, стремясь как можно скорее заполнить повреждения. Мелкие трещины на его коже начали светиться изнутри мягким, золотистым светом, и этот свет смешивался с алыми отблесками разбитых лепестков.

Проходец приземлился на землю и несколько раз кувыркнулся через себя прежде, чем упасть без чувств на самом краю взявшейся из ниоткуда ужасной бездны. Он лежал на спине, и земля под ним казалась мягкой периной — настолько его истерзанное тело жаждало покоя. Каждое движение воздуха над рассечённой грудью ощущалось как удар плети. Он чувствовал, как заживляющая эссенция, вытекая из ран, собирается в лужицы под его телом, образуя липкую, тёплую корку.

До слуха доносился зловещий, хрустящий звук — позади него, словно сытое животное, лабиринт снова смыкал свою пасть. Алые иглы вставали на место с шелестом, похожим на шёпот. Пальцы Виджина судорожно сжали горсть пыли, и он провалился в спасительную темноту, где не было ни боли, ни шипов, ни запаха крови, ни жгучего холода порезов.

А позади повреждённая расщелина скоро заросла алыми с отблеском клыками и, наконец, замерла. Испытание земли было пройдено.

Глава 1.12. Тихий свет души

Письмо лежало на столе между стопкой утренних донесений и остывшей чашкой кофе. Тонкий пергамент, сложенный втрое, с золотой сургучной печатью, на которой был вытеснен герб дома де Валлисов — расправленные крылья, обрамляющие Надгорную Звезду. Паркес взял его в руки, в который раз перечитывая изящные, выведенные рукой дочери строки.

«Дорогой отец. Лукеросу исполняется семнадцать. Он очень ждёт вас. Приезжайте, хотя бы на день. Арей будет рад. Я — тем более. Ваша Валерия».

Никаких церемонных «Ваше Высокопревосходительство», никаких официальных приглашений с перечислением всех титулов. Только кровь. Только семья. Паркес провёл большим пальцем по воску печати, чувствуя его прохладную, чуть шершавую поверхность. В груди потеплело. Он сунул письмо в нагрудный карман жилета.

Утро выдалось на удивление ясным. Золотая дымка над Мирандреасом ещё не рассеялась, но уже не казалась липкой, мертвенной — скорее, похожей на тонкую кисею, сквозь которую солнце пробивалось мягкими, тёплыми лучами. Паркес Френерин выглянул на балкон своего особняка, в последний раз на сегодня окидывая взглядом спящую столицу.

Он не взял с собой ни парадного плаща с густой вышивкой, ни церемониальной маски с двумя золотыми полосами. Надел простое, дорожное: тёмно-синий, почти чёрный плащ из плотной шерсти, удобные сапоги из мягкой кожи, и накинул на плечи лёгкую белую ризу — символ принадлежности к роду, не более того. Маску сменил на матерчатую повязку, закрывавшую лицо от ветра и пыли. В провинции, в доме дочери, можно было позволить себе не прятать лицо. Там царил иной закон: закон крови, а не этикета.

В личном ангаре его дожидался драккар. Старый, надёжный, с резной головой крылатого змея на корме, он тихо гудел, напитавшись энергией от кристаллов. Главнокомандующий легко перемахнул через борт, коснулся мыслью управления, и судно плавно оторвалось от каменного ложа.

Он не стал набирать высоту сразу. Напротив, повёл драккар низко, над самыми крышами, прощаясь с городом. Мирандреас в утреннем свете был прекрасен своей обманчивой, болезненной красотой. Позолоченные шпили, витражные окна, мраморные парапеты — всё это казалось декорацией к грандиозному, но лживому спектаклю.

Вот и парадные врата. Генералиссимус слегка приподнял драккар, чтобы проскочить под массивной аркой, и оказался за пределами столицы. Сразу же, будто только и ждали этого, к нему потянулись полотняные существа. Несколько ярко-алых скатов, грациозно изгибаясь, попытались сопроводить его ладью, видимо, приняв за часть городского церемониала. Один из них, маленький, прямоугольный, с золотой каймой, приблизился так близко, что Паркес почувствовал исходящий от него ровный, безликий свет.

— Прочь, — брезгливо бросил он ментально, отгоняя ткань.

Скаты послушно отстали, замерли в воздухе, словно потерявшиеся, и медленно поплыли обратно к стенам Мирандреаса. Френерин поморщился. Игрушки. Красивые, удобные, послушные. Но мёртвые.

Чем дальше он улетал от столицы, тем прозрачнее становился воздух. Золотая дымка истончилась, а затем и вовсе исчезла, сменившись чистым, свежим ветром, пахнущим травами и далёкими дождями. Внизу проплывали холмы, покрытые кудрявыми рощами. Драккар летел над самой границей ведомств, где кончались городские земли и начинались владения разных областей, вверенных разумному управлению разных князей и старейшин.

Слева, на вершине пологого холма, Паркес заметил знакомый силуэт — одну из сторожевых цитаделей, выстроенных по периметру столичного округа. С противоположной стороны красовалась и вторая — подобная ей. Сами по себе как отдельные небольшие военные городки, они возвышались шпилями над землёй, внушая чувство надёжной защищённости подступов к столице ото всякой напасти.

Старые, сложенные из бледно-рыжего камня, с крепкими башнями и зубчатыми стенами, они напоминали оскал древнего исполина. Сейчас, в лучах утреннего солнца, крепости не казались мрачными — скорее, величественными в своём одиночестве.

Цитадель осталась позади, и пейзаж начал стремительно меняться. Холмы стали зеленее, деревья — выше и гуще. Паркес снизил скорость, вглядываясь в проплывающие внизу леса. И вот оно — первое по-настоящему живое существо.

На опушке, у кромки серебряного ручья, замер белый олень. Его шкура сияла чистотой невыпавшего снега, а ветвистые рога, отливающие золотом, тянулись к небу, словно крона древнего дуба. Олень поднял голову, посмотрел прямо на драккар, и в его глазах — тёмных, влажных, полных древней мудрости — Френерину почудилось осуждение. Или понимание.

— Жив ещё, брат, — тихо сказал ему военачальник.

Олень мотнул головой и скрылся в чаще. А следом, из-за деревьев, выпорхнула стайка птиц. Они были небольшими, размером с сокола, но их оперение было под стать только что виденному оленю: белоснежное, с золотыми вкраплениями на хвостах и крыльях. Птицы закружили над драккаром, издавая мелодичные, похожие на звон хрустальных колокольчиков, крики. Живые. Настоящие. Паркес невольно улыбнулся краем губ, наблюдая за ними.

Земли, вверенные в управление князю де Валлису встретили его цветущими садами. Яблони с золотистыми плодами, которые супрэмы называли «солнечными», гнулись под тяжестью урожая. Поля пшеницы колыхались, как золотое море. Вдалеке, на холме, возвышался сам особняк — не такой помпезный, как столичные дворцы, но крепкий, ухоженный, сложенный из тёплого, светлого камня. От него веяло уютом и основательностью.

Драккар опустился на посадочную площадку за домом. Паркес выключил кристаллы, глубоко вздохнул, снимая с лица повязку. Он был готов.

Его уже ждали. На каменных ступенях, ведущих в сад, стояли трое. В центре — Валерия, его дочь. В простом льняном платье цвета слоновой кости, с распущенными белыми волосами, в которые были вплетены живые ночные цветы, она выглядела юной и беззаботной, совсем не такой, какой запомнилась ему в последнюю встречу.

— Отец! — она бросилась к нему, и он, забыв о возрасте и званиях, подхватил её, закружил, как в детстве.

— Моя девочка, — прошептал он ей в макушку.

Рядом, чуть поодаль, стоял князь Арей де Валлис. Высокий, статный супрэм, с благородными чертами лица и спокойными, мудрыми глазами. Маски, разумеется, не было. На плечи он небрежно набросил золотой плащ, расшитый белым узором — отметка причастности к королевской крови и дань традиции, не более того. Когда Паркес выпустил дочь из объятий, Арей подошёл и, не чинясь, по-родственному, протянул руку.

— Рад вас видеть, господин Френерин, — сказал он, и в его голосе слышалось искреннее уважение. — Лукерос очень ждал.

— А я его, князь, — кивнул Паркес, крепко пожимая протянутую ладонь. — Спасибо, что пригласили.

— Помилуйте, какой вы гость? Вы — семья. — Арей улыбнулся и указал на фигуру, стоящую чуть позади них.

Лукерос был прекрасен. В белой рубахе с широкими рукавами, поверх которой был накинут короткий белый жилет, без каких-либо знаков отличия, он выглядел чистым, светлым, как утренний снег на вершинах. Его белокурые волосы, чуть вьющиеся, падали на плечи, а глаза — золотые, ясные — сияли радостью.

— Дедушка! — юноша шагнул вперёд, и Паркес, подойдя, положил руки ему на плечи, заглядывая в лицо.

— Растёшь, Лукерос. И хорошеешь. — Он помолчал. — В мать, — добавил он с улыбкой.

День выдался солнечным и тёплым. Сад поместья был украшен гирляндами из живых цветов и светящихся кристаллов. Праздник начался с игр.

Сначала устроили «Танец с Лентами». Это была старинная забава: в воздух запускали десятки маленьких разноцветных полотняшек, и участники должны были, не касаясь друг друга, используя лишь ментальные импульсы или лёгкие движения, собрать их в определённую фигуру — герб, звезду, цветок. Молодёжь разделилась на две команды. Лукерос, естественно, был капитаном одной из них. В его команду он взял Люмилию.

Паркес наблюдал за ними со стороны, сидя в резном кресле под навесом из виноградных лоз. Рядом расположились Валерия и Арей. Люмилия Берттайен была дочерью управляющего соседним поместьем. Небогата, но хорошего рода. Главнокомандующий отметил про себя, как она двигается — плавно, грациозно, и её взгляд постоянно возвращается к Лукеросу. Как юноша, принимая у неё из рук пойманную ленту, едва касается её пальцев и тут же отводит руку, словно боится обжечься.

Позже были состязания в метании светящихся дисков — плоских кристаллов, которые нужно было с помощью своих ментальных сил отправить в парящую мишень.

И много ещё было придумано на этот прадник увеселений. Но главным состязанием дня стали воздушные гонки.

Для них Арей де Валлис приготовил нечто особенное. Над полем, за садом, на разной высоте были развешаны светящиеся кольца, сплетённые из ивовых прутьев и обмотанные тканью, впитывающей свет. Задача была проста: на небольших, одноместных драккарах — лёгких, манёвренных, почти игрушечных — пролететь обозначенный маршрут, нырнув в каждое кольцо. Тот, кто пройдёт все кольца быстрее всех и при этом не заденет ни одного края, объявлялся победителем.

Гонщиков набралось больше дюжины — молодые супрэмы из соседних поместий, как простородные, так и дети графов и баронов, чьи земли граничили с владениями де Валлисов и находились в непосредственном подчинении у князя на государственной службе в области. Лукерос, конечно, был среди них.

Старт дал сам Паркес. Он поднял руку, и в тот же миг стая ладей рванулись вперёд, взметая облачка пыли с травяного поля. Гости, собравшиеся на холме, ахнули и принялись наперебой обсуждать шансы участников.

Главнокомандующий, прищурившись, следил за внуком.

Лукерос не пытался вырваться в лидеры сразу. Он занял удобную позицию — чуть сбоку и сзади, пропустив вперёд самых нетерпеливых. Когда первый гонщик, не рассчитав скорость, сшиб кольцо и выбыл, Лукерос плавно, без рывков, обошёл второго.

Особенно красивым был момент, когда драккар его ближайшего соперника — долговязого парня по имени Квинт, сына графа Берга — поравнялся с ним. Квинт попытался подрезать Лукероса, вынуждая его сбавить ход или сбить кольцо. Но юный Френерин действовал с той же хладнокровной точностью, которую Паркес видел только у бывалых боевых пилотов. Он не стал ускоряться или замедляться. Он просто... качнулся. Драккар Лукероса накренился так низко, что его крыло едва не зачерпнуло траву, а затем, описав полукруг, юркнул под драккаром Квинта и вышел вперёд, даже не задев ни одного кольца.

Поле взорвалось аплодисментами. Даже Арей, обычно сдержанный, хлопнул в ладоши.

— Чистая работа, — одобрительно кивнул Паркес.

Лукерос финишировал первым. Он выпрыгнул из драккара, сияющий, раскрасневшийся, и тут же был окружён толпой сверстников. Люмилия пробилась сквозь неё и, забыв о приличиях, обняла его прямо при всех.

Паркес заметил, как внук на мгновение замер, смущённый, а затем осторожно, словно прикасаясь к хрупкому ночному цветку, обнял её в ответ.

А после игр началось главное торжество. Длинные столы, накрытые в саду, ломились от яств. Князь Арей не скупился: были и запечённые солнечные плоды, фаршированные орехами, и пироги с небесной ягодой, и изумрудный кисель из водорослей. Паркес сидел между дочерью и внуком, и впервые за долгое время он не думал о скверне, о зелёной крови, о короле с его безумными ритуалами. Он просто был рядом с семьёй.

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в розовые и шафрановые тона, слуги зажгли кристаллы в саду. А затем начался фейерверк.

Но это не был обычный фейерверк, к которому привыкли в столице. Арей де Валлис пригласил странствующего артиста-механика, и тот устроил настоящее световое шоу. Заряды, взмывая в небо, не просто взрывались цветными искрами. Они складывались в фигуры. Вот в небе распустился ночной цветок, лепестки которого, падая, превращались в мерцающие капли. Вот пронёсся табун белых оленей, сотканный из звёздной пыли. А вот, под восторженные крики гостей, в вышине засияла Надгорная Звезда — четырёхконечная, с длинным лучом, устремлённым вниз. Её свет был чистым, белым, без намёка на золотую дымку столичных обрядов.

Паркес смотрел вверх, и на его сердце стало тепло. Он взглянул на Лукероса. Внук обнимал Люмилию за плечи, указывая ей на звезду, и что-то шептал на ухо. Девушка улыбалась, и глаза её сияли.

Когда гости начали расходиться, утомлённые весельем, Паркес незаметно приблизился к внуку и коснулся его руки.

— Пройдёмся, Лукерос? Мне хочется кое-что сказать тебе наедине.

Они вышли из сада и направились в небольшой палисадник. Это была увитая плющом веранда с видом на ночные поля. В углу стояло старое, удобное кресло-качалка из тёмного дерева. Паркес опустился в него, приглашая внука присесть рядом на скамью.

— Хороший сегодня был день, — начал он, глядя на серебристую дорожку луны на далёком озере.

— Лучший, — согласился Лукерос. — Спасибо, что приехали, дедушка.

Повисла тишина, но не неловкая, а спокойная, доверительная. Вдалеке стрекотали полевые сверчки.

— Нравится тебе Люмилия? — спросил главнокомандующий как можно более небрежно, но в его глазах зажёгся острый интерес.

Лукерос не смутился. Он посмотрел прямо на деда, и в его взгляде читалась такая глубокая, зрелая серьёзность, что Паркес невольно выпрямился.

— Больше жизни, дедушка, — просто ответил юноша.

— И как далеко зашли ваши... отношения? — Паркес старался, чтобы голос звучал нейтрально. — Я слышал, среди столичной молодёжи теперь не принято ждать благословения родителей, а тем более — свадьбы.

Лукерос слегка нахмурился.

— Не знаю, что там в столице, дедушка. А я... я даже руки её лишний раз боюсь коснуться. Не из робости, — поспешно добавил он, заметив усмешку деда. — А потому, что... потому что это слишком ценно. Слишком свято. Мои друзья, сын графа Берга, например, в прошлом месяце... — он запнулся. — В общем, говорят, что он уже не девственен. И хвастается этим. А мне... мне кажется, что чистота — это дар, который мы приносим Праматери. И если я прикоснусь к Люмилии раньше, чем назову её своей женой перед Её лицом, это будет осквернением. Не её. Себя.

Паркес молчал. В его ушах звучали пьяные крики столичных вельмож, развратные сплетни, доносящиеся из дворцовых коридоров. И здесь, в тихом палисаднике, его семнадцатилетний внук говорил о святости чистоты.

— Ты очень набожен, Лукерос, — тихо сказал он.

— Не набожен, дедушка. — Лукерос покачал головой. — Я... я чувствую её. Праматерь.

Паркес замер.

— Как это? — спросил он, хотя сердце уже подсказывало ответ.

— Когда я один в поле. Или когда смотрю на Люмилию. Или когда молюсь. Не только в храме, а просто... здесь, в саду. Я слышу тишину. Но эта тишина — не пустая. Она полная. Она отвечает. Не словами. Пониманием. Она знает, что я Ей говорю. И принимает это.

Генералиссимус закрыл глаза. В груди потеплело. Он вспомнил себя в детстве. То же чувство: не слух, не зрение, а нечто большее — присутствие. Прямая связь с Звездой. Он потерял её так давно, что забыл, каково это. И вот, его внук — чистый, непорочный, верящий — обладал этим даром.

— Это великий дар, Лукерос, — сказал он, открывая глаза. Голос его чуть дрогнул. — Береги его. И... не позволяй никому и ничему его осквернить. Даже мне.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Мне пора, внук. К утру я должен быть в столице.

— Так скоро? — Лукерос огорчился.

— Долг, — коротко ответил Паркес, поднимаясь. — Служба. Ты понимаешь.

Он положил руки на плечи юноше, заглядывая ему в глаза.

— Береги родителей. Отца и мать. Они... Они лучшее, что есть в моей жизни. Кроме тебя. — Он усмехнулся. — Передай матери, что я люблю её. И тебя. И вашу семью.

— Я передам, дедушка.

Лукерос шагнул вперёд и крепко, по-взрослому, обнял деда. Паркес ответил на объятия, чувствуя, как колотится чистое, горячее сердце внука.

— Возвращайся скорее, — прошептал юноша.

— Постараюсь, — ответил старый воин.

Он отстранился, накинул на лицо повязку и быстрым шагом направился к драккару.

Лукерос остался стоять на краю полусадика, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. Дед обернулся лишь раз, на пороге площадки, махнул рукой — и скрылся за углом особняка. Вскоре в ночном небе тихо взвыли кристаллы, и драккар, похожий на чёрную стрелу, взмыл вверх, к звёздам.

Юноша смотрел вслед, пока светящаяся точка не растаяла в серебристом сиянии Надгорной Звезды.

Внутри у него всё пело. Дед приехал. Дед верил в него.

А высоко в небе, в кабине драккара, Паркес Френерин думал о том, что не всё ещё потеряно. Пока в провинции, в тихих садах, растут такие супрэмы, как его внук, у империи есть шанс. Есть надежда. Есть будущее, за которое стоит бороться. Даже если для этого придётся пройти через тьму.

Он провёл ладонью по своей груди, там, где под одеждой пульсировал кристалл — осколок той самой Звезды, живое сердце супрэма. Поднял взгляд к Звезде.

— Благодарю Тебя, — прошептал он. — За него. Хотя бы за него.

Глава 2.10. На краю обрыва.

— Осторожно… Осторожно… — повторял археолог, медленно вынимая из тела застрявшие там шипы. Каждый осколок с противным, скрежещущим звуком выходил из плоти, оставляя после себя зудящую, пульсирующую пустоту, которая тут же заполнялась золотистой эссенцией. Он чувствовал, как она сочится по коже, липкая и тёплая, стекая по рёбрам и собираясь в складках порванной одежды.

По лицу было видно, какую боль ему приходилось превозмочь, чтобы отчистить кожу от прощальных угощений лабиринта. Извлекая стеклянный осколок из стопы, он не сдержался и всхлипнул. Золотистая эссенция быстро заняла место ранения и потекла через обувь наружу, оставляя на песке тёмные, влажные пятна.

Юноша поднёс длинный шип к лицу. Посмотрел на него внимательно — на его гранях ещё оставались следы его собственной крови, сверкающие в лучах солнца, — а затем с чувством швырнул его в бездну, на краю которой он по-прежнему находился.

Когда боль чуть утихла и раны стали заживать — а у детей света это процесс недолгий — Виджина стали занимать позитивные мысли.

Прежде всего, к нему пришло понимание, что он, возможно, оказался одним из немногих, если не единственным сублимом, который пробился сквозь минувшие преграды с первого раза. Да, с помощью и подсказками, но без повторных подходов.

Эта мысль так ободрила юношу, что он, превозмогая боль, даже приподнялся на месте. Лицо его озарилось какой-то безнадёжной улыбкой, точно он сам не мог поверить в произошедшее. И теперь начинающий проходец обезумевшим взглядом следил за тем, как стены испытания медленно затягиваются, от чего-то недовольно скрежеща камнями.

Из ран юноши по-прежнему сочилась кровь, и, медленно образуя вокруг него небольшую лужицу, стекала по песку в ущелье. Однако зуд, раздражающий тело, не дал пареньку обратить на это должного внимания.

Когда стена окончательно застыла, он лишь снова повалился на землю и закрыл глаза, впадая в забытье.

Только солнце в небе ещё сияло, проплывая ближе к горизонту, и щекотало своими лучами зудящие раны и трещины.

Примерно такой же трещиной, как его увечья, был и раскол в земле между испытаниями земли и огня. Он казался непреодолимым, а на дне своём хранил ужас и мрак.

Но по ту сторону ущелья всё же можно было оказаться. Всё пространство над ним было усеяно парящими белокаменными булыжниками — всё теми же, которые Виджину попадались в лабиринте. Они повисли над чёрной пропастью, растянувшись несвязной вереницей, и медленно вращались, как на невидимом вертеле.

Выглядели они по-разному: не только в форме кубов, но и в виде прямоугольных брусков или иных угловатых фигур, причём разнящихся пропорций и габаритов.

В самом начале — у края обрыва — летающие островки выглядели довольно крупно, казались широкими и устойчивыми и располагались так близко друг к другу, что с одного на другой можно было перешагивать. Но постепенно, по мере отдаления от берега, они становились всё более вытянутыми, плоскими, маленькими, и расстояние меж ними возрастало соответственно.

Перебраться на противоположную сторону было трудно. Но не одна лишь таинственная впадина могла показаться добравшимся досюда путешественникам достойной внимания. За нею распростёрлось невероятное величие последней из четырёх преград — твердыни огня.

Его устрашающая мощь поражала воображение: огромная стена, казалось, целиком состояла из чёрной эфирной материи, сквозь которую не проникал вглубь стихии даже солнечный свет. Вся эта жижа, напоминающая развеиваемый по ветру тёмный песок, извивалась поверху пламенного естества тонкими струйками — точно многочисленные угольного окраса змеи, источающие из своих уст парообразный ядовитый смрад, пытались заплестись в огромный клубок и скрыться в нём от палящего их небесного светила.

Воздух здесь был сухим, обжигающим горло, с примесью серы и горячего пепла. Даже на расстоянии чувствовалось, как от этой стены исходит жар — не тот, что согревает, а тот, что сушит, выжигает влагу из глаз и оставляет на языке горький, металлический привкус. А снизу, из бездны, тянуло холодом — ледяным, древним, не имеющим ничего общего с теплом земли.

______________________________________________________________________________________________________

Искрящаяся бездна пролома меж испытаниями обыкновенно манила взгляд фантастическим узором. Однако, в отличие от оврагов лабиринта, она таила в себе секрет, от неведения которого многие проходцы столкнулись с большим разочарованием. И хотя когда-то в далёком прошлом Вициан тоже был в числе подобных, он и теперь рвался на встречу с ней, уверенно приближаясь к краю владений стихии земли.

Он весь уже был истерзан и побит. Волосы растрепаны, одежда порвана и заляпана золотистыми липкими пятнами. Конечности выжимали из себя последние остатки сил, в то время как из многочисленных зудящих ран сочилась кровь. Паренёк мог бы передвигаться аккуратнее, но он слишком торопился — впереди его ждал брат. Остановиться и оглядеться времени не было, и тем не менее упёртый борец даже без ментального выкрика уже ощущал близость сородича.

Но кроме этого Вициан чувствовал, что Виджин ослаб. Он не мог знать наверняка, что стряслось, но заметил: чем ближе подбирается к другу, тем тише тот излучает наполняющую сублимов благодать.

Опасаясь за товарища, борец уже не пытался выбирать удобный путь. Стихия, казалось, так страстно желала его поражения, что в самые неподходящие моменты сокрушала дороги, заграждала путь переплетёнными корнями и без устали выпускала из стен пучки острых лепестков, которые во мгновение ока становились длинными и острыми, как копья.

От большинства этих лезвий белоризец, конечно, уворачивался, но пару раз его точно пронзило насквозь.

Такой сложный путь Вициану приходилось преодолевать из похода в поход. Но он знал, на что шёл и ради чего это делал, а потому не колеблясь продолжал двигаться вперёд. Правда, в этот раз всё складывалось иначе. Испытание никогда особо не жаловало проходца, но, по крайней мере, не свирепствовало, как теперь.

Возможно, это объяснялось тем, что испытание отыгрывалось на опытном борце ещё и за сумевшего выбраться Виджина, чей плащ по-прежнему был с Вицианом.

А впрочем, стихия попросту не успевала за борцом. Он мчался сквозь её преграды настолько быстро, прыгал настолько высоко, что та попросту не успевала перегруппировывать заграждения. Корни не могли так же резво расплетаться, из-за чего стены лишь рассыпались вдребезги без формирования новых преград. И, кроме завалов, компенсировать отставание озадаченному лабиринту оставалось лишь самым действенным козырем — кровавым цветком. От него-то паренёк и получил большинство увечий.

Даже самая последняя ограда каменного леса (так изредка называли третье испытание некоторые любители) задрожала и рассыпалась, как песочный кулич, когда скороход только приблизился к ней. Попросту не пускать проходца вперёд испытание не могло — не в том состояла цель искуса. Но право максимально затруднить путь в его компетенции было. Вот и старался лабиринт удержать противника, как мог, хотя и делал это с излишней, неоправданно жёсткой увлечённостью.

Когда же белоризец наконец вырвался из пределов сурового лабиринта, провожаемый целой стаей извилистых лиан, он уже не мог остановиться. По инерции тело неслось вперёд. Юноша знал, что за стенами ждёт огромная пропасть. И хотя перед ней имелось небольшое пространство, покрытое песком, этого не хватило бы для торможения. Едва выскочив из тисков корневища, он вынужден был продолжить бег.

Почти не глядя под ноги, проходец проскакал по белым булыжникам, парящим над бездной. Камни под его ногами глухо стучали, отзываясь звонким эхом, которое уносилось в пропасть и терялось там, внизу. Он перепрыгивал с одного на другой, чувствуя, как ветер обжигает лицо, как волосы хлещут по щекам, как сердце колотится в такт его движению — быстро, ровно, почти лихорадочно. С каждым прыжком он приближался к краю, и этот бег был похож на танец: ни одного лишнего поворота, ни одной заминки.

Это умение было им освоено далеко не сразу. Но теперь фантастический скакун с лёгкостью и грацией преодолевал ущелье, как умели только настоящие профессионалы.

Лишь когда разлом остался позади, а пред лицом возвысилась огромная стена бурлящей черни следующего испытания, Вициан смог притормозить и осмотреться. Глазами он быстро обнаружил лежащего на земле — по ту сторону бездны — друга. Виджин, оказавшийся достаточно далеко от места, где вышел его брат, распростёрся на выжженной земле возле самого края и не двигался.

Уверенно ринувшись на выручку, проходец снова запрыгал по летающим камням — наискосок, кратчайшей дорогой. Очутившись возле потерянного сиблинга, он быстро оттащил его от пропасти и рухнул перед ним на колени. За телом начинающего борца протянулся по песку кровавый след. Видя это, взволнованный наставник быстро приподнял ученика за торс и прижал его голову к своей груди.

Он чувствовал, как сквозь рваную ткань одежды проступает дрожь — холодная, мелкая, но постепенно утихающая. Он вдохнул запах волос брата — тот самый, знакомый до боли, смесь пыли древних руин, сухих трав и чего-то тёплого, почти родного. Этот запах был как якорь, возвращающий его в реальность. Он чувствовал, как медленно бьётся сердце Виджина, ощущал каждую трещину на его лице, касаясь их щекой, и это прикосновение отдавалось в нём такой болью, какую не могли причинить ни корни, ни шипы лабиринта.

От осознания, что по его вине кто-то столь серьёзно пострадал, белоризец неслышно заплакал. Доселе ему ещё ни разу не приходилось чувствовать себя виноватым в чужой беде. Напротив, он привык быть опорой и поддержкой всякому, а тут оказался причастным чуть ли не к гибели собственного сородича, хотя напрямую не поднимал на него руки.

Крепко обнимая ослабшего напарника, он всхлипывал и вздрагивал, шёпотом повторяя:

— Прости меня, прости...

Археолог, чьи раны благодаря собственной эссенции уже немного затянулись, а покой теперь был потревожен, медленно начал приходить в чувства и очень скоро понял, что воссоединился с учителем. Открыв глаза, он первым делом обратил внимание на то, что тело и одежда опытного проходца находятся в состоянии, ничуть не более благополучном, чем его собственные.

Не настойчиво пытаясь высвободиться из объятий, Виджин взглянул на растерянного заплаканного юношу и, протягивая руку к его изувеченному лбу, устало и шутливо поинтересовался:

— Скучал, наверное, без меня? Сразу видно, как плохо на тебе сказывается одиночество.

Вициан, видя, что искатель вполне себе жив и более-менее здоров, раз хватает сил на шуточные замечания, постарался напустить на себя уравновешенный спокойный вид. Он утёр слёзы окровавленным рукавом и, как ни в чём ни бывало, ответил:

— Ерунда, затянется. На себя бы посмотрел.

— Да, да, — усмехнулся археолог в ответ.

В самом деле, прорываясь через рассекающие камень штыки, Виджин лицом пострадал намного больше опытного борца. Один глаз оказался сильно повреждён, обе губы рассечены, у правой щеки не доставало кусочка, как и верхней части уха с другой стороны, а носу и остальным частям головы тоже здорово досталось.

Тем не менее, и Вициан был серьёзно покалечен. Кроме прочего, прядь волос слиплась и пропиталась золотистой консистенцией, редкими каплями срывающейся с головы. Глядя на это, Виджин сильно огорчился и хотел уже было сказать что-то брату, но белоризец спокойно кивнул ему, повторяя:

— Тихо, тихо. Ерунда. Не впервой. Правда, это всё пустяки. Заживёт. После испытания земли всегда так. Восстановимся. А вместе даже быстрее будет.

И действительно, пока Вициан держал Виджина на руках, они вместе ощущали тепло друг друга, которое растекалось по всем уголкам тела и наполняло сердце покоем.

Ощущение это было очень приятным, особенно если учесть, что регенерация избавляла от раздражающего зуда, который причиняли раны, нанесённые каменной розой.

______________________________________________________________________________________________________

О продолжении путешествия без основательного отдыха не могло быть и речи. Заночевать решили здесь же. Вечер над Предгорьем растаял довольно скоро. Путники немного пришли в себя.

Вициан расправил на земле повреждённый плащ друга и расположил его поверх. Сам же лёг рядом на своей накидке.

Отходя ко сну, они обсуждали свои дороги: через что пришлось продираться в недрах заигравшегося лабиринта и как каждый из них его преодолел. Вициан с большим воодушевлением рассказывал брату, как доблестно сражался с корнями и угадывал хитрости испытателя, не давая расслабиться в процессе движения не только себе, но и самой стихии.

И всё же, как бы героически ни пробивался опытный проходец, он понимал: это ни в какое сравнение не идёт с потугами его соплеменника, который от начала и до конца прошёл испытание земли сам — с первого раза.

— А что, если бы эти ножи попали прямо в сердце? — интересовался Виджин, прикрывая рукой свой кристалл в груди.

Его пальцы дрожали, когда он касался гладкой поверхности камня, проверяя, цел ли он.

— Попадают и довольно часто, — признался проходец. Он говорил спокойно, но его взгляд был прикован к тому месту, где рука Виджина касалась груди. — Но повредить его они не в силах — наш камень намного крепче. Это я по личному опыту знаю. Они тут же разбиваются. Но если они слишком толстые и твёрдые, то просто отталкивают тебя назад, если упираются в сердце.

— Значит нам ничего не грозит от этих лезвий, кроме боли?

— По сути да, но надо понимать, что если ты потеряешь слишком много крови от них, то не сможешь продолжать путь. И испытание само скинет тебя в обрыв разрушенных мостов. — Юноша кивнул в сторону разлома. В его взгляде мелькнула тень старой, выученной боли — он знал, о чём говорил.

— Так вот как вы это называете. — Приподнял бровь Виджин. — Но, по примеру ловушек лабиринта, если окунуться в пропасть, она возвращает тебя на место перед собой. Разве это честно, если я окажусь впереди, хотя не прошёл испытание?

— Ну, не всё так просто, — ехидно улыбнулся опытный проходец.

— В каком смысле?

— Если в пределах лабиринта, как ты уже знаешь, пропасть возвращает тебя к запертым вратам, то падение в эту дыру выбросило бы тебя на берег перед межхолмными озёрами.

— Что!? — ошарашенно заморгал искатель мудрости.

Он даже приподнялся на локтях, глядя на брата так, словно тот только что сказал нечто немыслимое. Его взгляд метнулся к разлому, к его чёрной, пугающей глубине, и он вдруг явственно представил, как падает туда, как вода озёр смыкается над его головой, возвращая его к самому началу — к тому берегу, где они стояли несколько дней назад.

— Да, вот такая обидная неприятность. Стоит лишь раз оступиться, и всё придётся начинать сначала. И поверь, никто с первого раза тут не прошёл. Так что, кстати, — Вициан вдруг засмеялся, — здесь я не позволю тебе даже пробовать проходить это самостоятельно.

Виджин быстро замотал головой, решительно заявляя другу, что даже не посмеет приблизиться к краю ущелья с такой целью.

Вспоминая в дальнейшем разговоре разные забавные случаи, произошедшие с сублимами в течение путешествия, они часто заливались смехом, радуясь тому, что столь многое уже позади.

Но в какой-то момент белоризец затих и осунулся, а когда спутник посмотрел на него вопросительно, только покачал головой и сказал:

— Эх. Прости меня, Виджин.

Искатель как будто не ожидал услышать ничего подобного и изобразил на лице непонимание.

— За что? — поинтересовался он ненавязчиво.

— За то, что повёл тебя за собой, подвергая опасности ради воображаемой задумки.

— Да ну что ты, — махнул рукой юноша. — Всё нормально. Я был готов практически ко всему. Хоть и встретился с новыми трудностями впервые, но наслышан о них был достаточно. За исключением некоторых подробностей. — Тут он бросил взор на разлом, имея в виду, что проходцы утаивают от сородичей некоторые секреты Долины. — Просто мне понадобилось немного практики. Ну и навыки путешественника по развалинам, само собой, пригодились даже здесь.

— Ахах! — воскликнул Вициан и начал сотрясать воздух указательным пальцем. — Не зря же именно тебя я позвал с собой в этот тяжёлый путь! Есть в тебе потенциал.

— Ой, смущаешь, — растроганно улыбнулся археолог.

Они лежали, прижавшись друг к другу, и в тишине наступающей ночи Виджин чувствовал, как эссенция внутри него продолжает свою работу. Она зудела, щипала, но это ощущение уже не было болью — это было обещание скорого исцеления. Каждый раз, когда он вдыхал, он чувствовал, как тепло разливается по груди, затягивая трещины, сращивая разорванную плоть. Рядом, совсем близко, он слышал ровное, глубокое дыхание брата — и это был самый успокаивающий звук во всей вселенной.

Глава 1.13. Чаша скверны

Драккар опустился на посадочную площадку особняка, когда солнце уже восставало из-за горизонта. Золотая дымка над Мирандреасом была густой, приторно-сладкой — после разреженного, чистого воздуха провинции она казалась почти осязаемой, липкой, как паутина. Паркес сделал шаг, и дымка обволокла его, проникла под матерчатую повязку, осела на языке привкусом гнилых фруктов.

«Обратно, — подумал он с глухой тоской. — Вернулся в клетку».

В провинции, в тихом саду, среди белых зверят и живых птиц, он почти поверил, что будущее ещё можно спасти. Что Лукерос, его чистый, светлый внук, — это не исключение, а надежда. Но здесь, в столице, где воздух был отравлен золотым дурманом, а над крышами бесшумно скользили мёртвые полотняные твари, надежда казалась насмешкой.

Он вошёл в особняк. Слуги кланялись, докладывали о незначительных происшествиях, о письмах, о визитах. Господин Френерин кивал, не слушая. В груди, там, где пульсировал кристалл, поселилась тяжесть.

— Господин, — лакей догнал его уже на лестнице. — Вас ожидают. Господин Шернсон и господин Веспертион. Они в малом зале. Говорят, дело не терпит отлагательств.

— Я как чувствовал, — сухо ответил хозяин.

Он поднялся, не переодеваясь, даже не сняв дорожной повязки. Прошёл в малый зал — комнату, где обычно принимал доверенных лиц. Там, у камина, стояли двое.

Кобьес Шернсон, верховный арканист-механик, мерил шагами комнату, нервно потирая пальцы, испачканные чернилами и чем-то маслянистым. Его лицо, открытое, без маски, было бледнее обычного — под глазами залегли тёмные круги, словно он не спал несколько ночей подряд.

Рядом, в кресле у потухшего камина, сидел верховный старейшина Веспертион. Его длинная белая борода свисала почти до колен, а руки, узловатые, с вздутыми венами, покоились на резном посохе. Он не поднялся при входе Паркеса — только поднял голову. В его выцветших золотых глазах читалась тревога. Глубокая, старая тревога, которую он привык прятать за маской жреческого спокойствия.

— Господа, — старый сановник закрыл за собой дверь, снял повязку, бросил её на столик. — Что стряслось?

Шернсон остановился, резко развернулся. В его руке была склянка — знакомая, с широким горлом, завёрнутая в промасленную ткань. Он поставил её на стол, и Паркес увидел — жидкость внутри изменилась. Розового стало заметно меньше. Вместо него — густая, склизкая зелень, пузырящаяся на поверхности мелкими, лопающимися шариками.

— Она растёт, — сказал Шернсон, и голос его сел. — Скверна. В тех образцах, что вы принесли... она не просто остаётся в крови. Она размножается. Пожирает благодать. — Он достал из кармана другую склянку — с чистым золотом, тем, что отделил в прошлый раз. — Смотрите.

Он откупорил обе склянки. Пипеткой зачерпнул каплю золотой эссенции и вылил её в блюдце. Туда же следом погрузил и каплю зелёной жижи.

Сначала ничего не произошло. Потом золото вздрогнуло, словно живое. Зелёные нити поползли в разные стороны, обволакивая, пронизывая, превращая прозрачную золотую чистоту в мутную, гнилостную взвесь. Через несколько секунд на блюдце уже нельзя было различить, где была благодать, а где — скверна. Всё стало одним — густым, зелёным, пузырящимся.

— Она заражает, — тихо сказал Веспертион из кресла. — Не только кровь. Саму суть. Я провёл обряд над образцами. Они теряют всякую восприимчивость к нашему свету. Те, кто будет погружён в эту тьму... они больше никогда не услышат Праматерь. Совсем. Их кристаллы ещё будут светиться, но свет этот — будет не наш. Он... станет чужим.

Паркес смотрел на склянку, на пузырьки, поднимающиеся со дна, и чувствовал, как холодеет внутри.

— Это значит, — сказал он, не спрашивая, — что рано или поздно любой, кто подхватил скверну, потеряет связь со Звездой полностью. А потом?

— А потом, — Шернсон развёл руками, — я не знаю. Может, умрёт. Может, превратится в... во что-то иное.

— В шмерка, — глухо сказал Веспертион. — В воплощение безликого духа из ущелий. В супрэма, у которого внутри не осталось ничего, кроме тьмы.

Френерин сглотнул. Для него эти образы были ещё реальны в свете последнего недавнего паломничества.

Повисла тишина. В камине давно погасло, и в комнате стало прохладно.

— Мы должны доложить королю, — твёрдо сказал Шернсон. — Это уже не просто частный случай. Если скверна распространится... — Он запнулся, подбирая слова. — Господа, я механик по духу, не политик, хоть и занимаю место в совете. Но я понимаю: если об этом узнают, начнётся паника. А если не узнают — начнётся смерть. И то, и другое — катастрофа. Но король может принять меры. Изолировать больных. Создать карантины. Ограничить обряды дарования, которые, возможно, и являются источником этой мерзости...

— Король не станет этого делать, — перебил Паркес.

Шернсон посмотрел на него с недоумением.

— Но почему? Вы же сами говорили ему о вреде обрядов! Он должен...

— Он должен, — согласился главнокомандующий. — Но не станет. Потому что для него эти обряды — не просто ритуалы. Это смысл его правления. Если он признает, что дарование благодати вредит народу, он признает, что все его реформы последних лет — ошибка. А Сицелий... — Паркес помолчал. — Сицелий не умеет признавать ошибки.

— К тому же, — добавил Веспертион, поднимаясь из кресла, опираясь на посох, — вы, господин Шернсон, не до конца понимаете, чем мы здесь занимаемся. Эти образцы крови... они добыты не в ходе официального расследования. Они добыты тайно. Господин Френерин... изъял их из тела казнённого, без разрешения и без протокола. А я, верховный старейшина, проводил обряды над этой кровью, не поставив в известность ни Королевский совет, ни Духовную коллегию.

Шернсон побледнел ещё больше.

— Вы хотите сказать... это всё... незаконно?

— Хуже, — усмехнулся Паркес. — Это табу. Исследовать кровь супрэмов вне религиозных ритуалов — запрещено. Проводить над ней обряды — кощунство. А уж извлекать благодать из мёртвого тела и использовать для механизмов... — Он покачал головой. — За такое нас троих не просто уволят. Нас казнят. Если король узнает.

— Но... — Шернсон растерянно оглянулся на дверь, словно ожидая, что туда вот-вот ворвётся стража. — Но мы же хотели как лучше! Мы же...

— Мы знаем, — мягко сказал Веспертион. — И поэтому мы должны продолжать. В тайне. Найти способ очищать кровь, остановить распространение скверны. А когда найдём — тогда и пойдём к королю. С готовым решением, а не с проблемой.

Шернсон молчал долго. Его пальцы, нервные, тонкие, теребили край стола. Потом он выдохнул — шумно, судорожно — и кивнул.

— Хорошо. Я с вами. Но... — он поднял палец. — Вы должны дать мне больше материала. Тех образцов, что были, уже недостаточно. Мне нужна свежая кровь. Много крови. И желательно — живая. Или хотя бы... не до конца мёртвая. Чтобы я мог наблюдать, как скверна ведёт себя в теле, а не в пробирке.

Паркес посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Вы получите материал, — сказал он.

______________________________________________________________________________________________________

На следующий день главнокомандующий отправился в военный госпиталь.

Он шёл не парадным путём, а через служебный вход, которым пользовались санитары. В коридорах пахло целебными травами, мокрым камнем и — едва уловимо — той сладковатой гнилью, которая уже растеклась даже за пределы изолированного крыла.

Веридий, старший лекарь, встретил его в маленькой боковой палате.

— Господин главнокомандующий, — он приложил кулак к груди. — Вы говорили, что предупредите, если понадобитесь...

— Понадобился, — коротко ответил Паркес. — Вы нашли кого-то ещё?

Веридий помялся.

— Да. Я же говорил вам, мне о подобном уже докладывали. Мы разместили их там, где вы и указали. Симптомы аналогичные. Плохая регенерация, кровь загрязнённая. Надеюсь, вы уже сами выяснили, что бы это могло быть, раз вы не доверяете данный вопрос рассмотрению профильным ведомством?

— Покажите, — велел Паркес, игнорируя вопрос целителя.

Солдаты лежали на койках в самом отдалённом помещении госпиталя, отгороженные ширмами даже друг от друга. Молодые, с коротко стриженными белыми волосами, с бледными, почти серыми лицами. Их глаза — золотые, но с каким-то тусклым, маслянистым отливом — не отражали никаких эмоций, даже когда перед ними явился сам генералиссимус.

Френерин наклонился к одному из них. Потянул край повязки на предплечье стражника. Рана была небольшой, ровной, уже начавшей затягиваться. Но из-под струпа сочилась не розовая, светящаяся жидкость, а густая, мутная, зеленоватая.

— Сколько он пролежал в таком состоянии до прибытия сюда? — спросил сановник у лекаря.

— Не знаю, господин. Но явно не долго, с предпоследнего обряда, полагаю. При перенаправлении к нам сообщили, что его безжалостно избил одурманенный офицер его же взвода. Тот сейчас ожидает суда.

«То ли ещё будет», — подумал главнокомандующий.

Он выпрямился.

— Я забираю его. Его и остальных. В дворцовые лаборатории. Для закрытых исследований. Оформляйте документы как перевод по моему распоряжению. Вопросы будут — направляйте ко мне.

Веридий открыл было рот, но, встретив взгляд Паркеса, молча кивнул.

Через час солдат погрузили в закрытую ладью и под конвоем доставили в подземную лабораторию Шернсона.

______________________________________________________________________________________________________

...Когда тело доставили в лабораторию, Шернсон принялся за дело молча, с той сосредоточенной яростью, которая бывает у супрэмов, заперших свой страх глубоко в душу и не желающих его выпускать.

Стражника уложили на длинный стол из полированного камня. Свет кристаллов падал сверху ровным, холодным сиянием, и в этом свете обнажённое тело — мраморное, с едва заметными серыми прожилками, которые в ином свете можно было принять за естественный рисунок породы — казалось не живой плотью, а изваянием. Скульптурой павшего героя, которую поставили в склепе и забыли.

Тонкие иглы, выточенные из чистого серебра, вошли в вены на руках и шее — в те места, где каменная плоть была тоньше, податливее. Арканист работал быстро, уверенно, но Паркес заметил, как дрогнули его пальцы, когда он подсоединял последнюю трубку к прибору.

— Вы чего-то боитесь? — спросил главнокомандующий.

Шернсон поднял голову. Его лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, было напряжено.

— Я боюсь не процедуры, господин Френерин. — Он помолчал, подбирая слова. — Я боюсь того, что мы делаем. Это тело... оно не принадлежит нам. Этот супрэм... он давал присягу. Сражался за империю. А мы... мы используем его как... как расходный материал.

— Мы используем его кровь, — жёстко поправил Паркес. — Чтобы спасти других. Ему одному уже не помочь. А внутри него — скверна, которую мы обязаны изучить. Он жертвует собой ради других — всё по присяге.

— Но закон...

— Закон не предусматривает таких случаев. — Голос Паркеса стал тише, почти ласковым. — Мы сами создаём закон, Кобьес. Потому что никто другой не создаст. Король занят дарованием благодати. Старейшины — ритуалами. А мы здесь, в подземелье, пытаемся спасти то, что ещё можно спасти.

Шернсон смотрел на него долгую секунду. Потом перевёл взгляд на неподвижное тело стражника, на бледное, спокойное лицо, на котором застыла странная, блаженная улыбка, как у всех после обряда дарования.

— Вы верите, что это спасёт? — тихо спросил он.

— Не знаю, — честно ответил Паркес. — Но я верю, что если мы не попробуем — ничто не спасёт.

Механик кивнул. Глубоко вздохнул. Активировал кристаллы.

Прибор загудел — низко, протяжно, как спящий зверь, которого разбудили среди ночи. Кровь потекла по трубкам — из тела, через сепаратор, в стерильные ёмкости. Сначала она была тёмно-зелёной, почти чёрной, с маслянистым блеском. Потом, проходя через фильтры, становилась светлее. Розовые прожилки проступали в ней, как тонкие нити, и Паркесу показалось, что он видит, как скверна сопротивляется — сворачивается в капли, отползает от чистоты, но фильтры были безжалостны.

Процесс занял не больше часа. Когда последняя капля чистой, бледно-розовой крови стекла в приёмную колбу, Шернсон отключил прибор и обессиленно опустился на табурет.

— Всё, — сказал он. — Скверна отделена. Получилось около шести литров чистой эссенции. И... чуть больше литра отходов.

Он кивнул на вторую ёмкость — заполненную густой, пузырящейся зеленью. От неё пахло сладковатой гнилью и чем-то ещё, неуловимым, тревожным.

— А он? — Паркес кивнул на стражника.

Солдат лежал неподвижно. Его грудь едва заметно поднималась — кристалл ещё теплился, но тело явно угасало. Разум к нему больше не вернётся.

— Наш соплеменник отправился к Праматери, — сказал Шернсон. — В блаженные обители покойных.

— Так он мёртв? — уточнил главнокомандующий.

— Технически... — Шернсон помялся. — камень сердца же остался.

Паркес подошёл к покойному. Посмотрел на его грудь. Там, под тонкой кожей, пульсировал слабый, спокойный свет — кристалл сердца.

Он выхватил кинжал.

— Господин Френерин! — Шернсон отшатнулся. — Что вы...

— Я хочу сам, — кратко сказал Паркес.

Он вонзил лезвие в грудь мёртвого супрэма. Резким, точным движением рассёк плоть — твёрдую, но уже начавшую терять свою мраморную прочность. Пальцами — голыми пальцами, не чувствуя ни холода, ни отвращения — он нащупал ромбовидный камень и вырвал его.

Кристалл пульсировал в его руке — тёплый, живой, чистый. Никакой зелени. Только золотой, ровный свет, едва вибрирующий с каждым ударом.

Шернсон смотрел на это с ужасом. Его лицо было белее мела.

— Вы... вы не имели права, — прошептал он. — Это... это...

— Это то, что осталось от солдата, — жёстко сказал Паркес. — Тело — уже не тело. Разум ушёл. А сердце — чистое. Можно ли его использовать? Как источник энергии? Как... как материал для очищения других?

Механик молчал. Потом медленно покачал головой.

— Я не знаю, — сказал он. — Я никогда... никогда не думал об этом. Кристаллы умерших — это святыня. Их место в храмах, в сводах, среди звёзд предков. Не в лабораториях.

— А если святыня может спасти живых? — Паркес сжал кристалл в ладони. — Если его свет, его чистая благодать... если она поможет нам понять, как вылечить других?

— Не важно, — раздался голос от двери.

Они обернулись. В дверях стоял Веспертион. Старейшина смотрел на кристалл в руке Паркеса, и его лицо было непроницаемым — ни гнева, ни страха, только глубокая, вековая усталость.

— Не важно, можно ли его использовать, — повторил он. — Потому что, если мы начнём вскрывать тела умерших ради их сердец — мы станем теми, кого пытаемся спасти. Мы превратимся в чудовищ. Господин Френерин, — он подошёл ближе, протянул руку. — Отдайте кристалл. Я сам отнесу его в храм. Он будет вмонтирован в свод, среди других звёзд. Как и положено.

Паркес смотрел на старца. Внутри боролись два голоса. Один, холодный, расчётливый, говорил: «Он прав. Святотатство не спасёт никого». Другой, тот, что проснулся на вершине, в холодном свете Луча, шептал: «А если спасёт? А если это — единственный способ?».

Он разжал пальцы. Кристалл перекатился на ладонь Веспертиона — тёплый, пульсирующий.

— Хорошо, — сказал главнокомандующий удивительно смиренно. — Заберите.

Старейшина кивнул, бережно завернул камень в платок и вышел.

Шернсон облегчённо выдохнул и принялся отключать приборы, сливать оставшуюся кровь в стерильные ёмкости, протирать трубки. Паркес стоял у стены, глядя на операционный стол, на пятна зелёной жидкости на полу, на бледное, безжизненное тело, из груди которого зияла глубокая, тёмная рана.

«Он был прав, — подумал Френерин о Веспертионе. — Если мы начнём использовать сердца умерших, мы ничем не будем отличаться от... — он задумался, подбирая подходящее сравнение, но так и не найдя его, просто констатировал. — Мы станем такими же чудовищами».

Но другой голос, тихий, настойчивый, не умолкал:

«А что, если для спасения нужно стать чудовищем? Что, если это — цена?».

Он тряхнул головой, отгоняя кощунственную мысль.

— Таким как он уже не помочь, — бессмысленно проговорил Паркес. — А его кровь поможет нам.

Он взял со стола колбу с чистой золотящейся эссенцией, поднёс к свету.

— Работайте, господин Шернсон. Изучайте. Ищите способ очищать скверну, не убивая носителя. Мы должны научиться это делать.

— А если не получится? — тихо спросил механик.

Паркес вернул колбу на место.

— Тогда мы будем искать другие способы, — сказал он.

Старый сановник взглянул на стражника. На бледное, спокойное лицо. На едва заметную улыбку, которая не угасла даже когда кровь покинула тело.

— Пусть тело перевезут в Пантеон имени старейшины Ракакхала. Это удобнее всего для нашего этажа, не так ли?

— Да, пожалуй, — согласился механик. — проход туда через дворец всего на несколько ярусов выше нас.

— Вы распорядитесь о том, чтобы родственников уведомили о похоронах? Мне не с руки приглашать родных городского стражника. По чину не подхожу. И да, попробуйте какой-нибудь склянкой занять место сердца. А то кто-нибудь заметит, что его вынули до церемонии прощания.

Шернсон кивнул, не поднимая головы.

Паркес вышел в коридор. Снял рабочие перчатки, испачканные зеленоватой слизью, бросил их в утилизатор. Отправился прочь из лаборатории в фойе этажа. От туда по лифту поднялся наверх, в более оживлённые и менее скрытные зоны дворца, прогулялся по пышным коридорам и, наконец, направился в свой кабинет.

Там, за закрытой дверью, он долго стоял у окна, глядя на золотую дымку, окутывающую Мирандреас. Внизу, в городе, кто-то смеялся — неслышно для дворца ввиду большого расстояния. Но для ментального восприятия это казалось вполне громко, пьяно и безумно. Над крышами скользили парящие скаты, алые ленты, мёртвые медузы — всё та же красивая, лживая, гниющая заживо игрушка.

Он провёл ладонью по своей груди, там, где под одеждой пульсировал кристалл — живое сердце супрэма, осколок Звезды.

«Если придётся, — подумал он. — Если это спасёт хоть кого-то... я отдам и свою кровь».

Мысль была тёмной, но не кощунственной. Кровь — не сердце. Кровь можно отдать. А камень в груди... его он пока не был готов предать.

За окном догорал закат. Из окна было видно, как последние лучи ускользающего солнца ещё пытаются бороться со светом Надгорной звезды, которая по ночам вступала в права главного светила.

Паркес закрыл глаза.

— Прости нас. — сказал он в пустоту. — Мы делаем ужасное, но во благо. И мы справимся. Должны справиться.

Тишина не ответила. Но на этот раз она не казалась такой пустой.

Глава 2.11. Леденящее пламя

Утро застало их уже на ногах. Солнце ещё не выглянуло из-за горы, но небо уже разливалось тёплыми красками, предупреждая о его скором приходе. Рассвет медленно разбавлял ночной мрак, а высь вселенной понемногу скрыла от глаз скитальцев звёзды. Теперь их бесчисленное множество можно было наблюдать лишь на дне глубокого раскола, имитирующего космическую гладь.

Раны, полученные в лабиринте земли, за ночь почти затянулись — лишь тонкие золотистые шрамы напоминали о вчерашней битве. Они тускло мерцали на свету, как следы от ударов молнии, оставленные на тёмном камне. Осмотрев себя, Виджин с облегчением коснулся щеки: ухо и часть лица восстановились, как и всё остальное. Он был снова цел. Пальцы его скользнули по гладкой, прохладной коже, и он глубоко выдохнул, чувствуя, как уходит последнее напряжение минувшей ночи.

Приведя себя в порядок — отряхнув песок со складок одежды — братья собрались в путь. Виджин решительно приблизился к краю ущелья и замер, вглядываясь в парящие над бездной белокаменные булыжники. Внизу, в чёрной глубине, по-прежнему мерцало звёздное марево, напоминая о том, как близко он был к падению всего день назад. От этого зрелища по коже пробежал холодок, но он заставил себя не отводить взгляд.

— Здесь ведь тоже есть вертящиеся кубы? — предусмотрительно поинтересовался он, опасаясь провалиться вниз.

— Конечно, — утвердительно кивнул Вициан, разглядывая разбросанные над бездной блоки. Его взгляд скользил по ним с привычной внимательностью, отмечая каждую трещину, каждый скол. — Но если не задерживаться на них, то и мгновения достаточно, чтобы оттолкнуться и полететь дальше. Они пускай себе вертятся — мы будем уже далеко. Другой вопрос: если я поведу тебя, мы станем тяжелее, так что придётся прыгать более внимательно. Ты заметил, что прокручиваются только целые платформы?

— В смысле? — недоумённо захлопал глазами Виджин.

— Понятно, — ухмыльнулся наставник и пояснил, энергично размахивая руками. — Все те кубы, у которых есть отколы на рёбрах и гранях, которые выглядят как погрызенные по краям, — они крепкие и не проваливаются под тобой. А вот целые как раз-таки и есть обманки. Их нетрудно разглядеть, на самом деле.

Виджин прищурился, всматриваясь в ближайший булыжник. И действительно — стоило присмотреться, как разница стала очевидной. Погрызенные края казались грубыми, шершавыми, тогда как гладкие лоснились на утреннем свету, словно только что отполированные. «Как я раньше этого не замечал?» — с досадой подумал археолог.

— Надо же, — задумчиво протянул он вслух. — Это ж сколько раз я мог не падать? А отчего так?

— Понятия не имею, — шутливым тоном ответствовал опытный проходец и протянул руку товарищу. — Доверься мне.

Крепко схватив искателя за кисть, умелый борец поравнялся с первой плавно парящей в воздухе перекладиной, шумно глубоко вдохнул, а затем резко выдохнул.

— Готов? — спросил он, не обращаясь лицом к попутчику.

— Мгм, — прозвучал неуверенный ответ.

В следующий же миг Виджин ощутил могучий рывок, после которого его словно что-то оторвало от земли. Ветер ударил в лицо, холодный и колючий, заставив зажмуриться. Камни мелькнули под ногами — он даже не успел испугаться, как твёрдая земля снова оказалась под ним. В ушах свистел воздух, сердце колотилось где-то в горле, а в груди разрасталось странное, пьянящее чувство полёта. Он только и успел заметить, как несётся над огромной пропастью, влекомый попутчиком, а бездонная яма расстилается под ним, словно чья-то чудовищная пасть, готовая сомкнуться.

Всего за несколько секунд страшный ров остался позади, но этого времени оказалось достаточно, чтобы парнишке немного поплохело. Едва только твёрдая земля вновь оказалась под стопами, как ноги пустынника вдруг подкосились и он упал на колени. Песок хрустнул под его тяжестью, и он почувствовал, как дрожь пробегает по телу — не от страха, а от резкой смены ощущений.

— Ты в порядке? — обеспокоенно склонился над братом Вициан. Его ладонь легла на плечо брата, тёплая и уверенная.

Виджин промолчал, но взмахом руки и кивком головы дал понять, что в норме. Затем, встав, он посмотрел в глаза наставнику, и лицо его расплылось в лукавой улыбке.

— Что? — с непониманием поинтересовался проходец.

— Да нет, ничего, — пожал плечами путешественник, отряхивая колени от песка. — Просто до меня сейчас дошло, что я первый борец с испытаниями, который оказался на противоположной стороне обрыва, ни разу в него не упав.

— Та-ак, — покачал пальцем в шуточном жесте Вициан и тоже улыбнулся, осознав суть замечания приятеля. — Я сейчас сам кого-то туда сброшу.

— Ах-ах-ах! Лучше не надо!

Приблизившись к чёрной стене, от которой, как и прежде, исходили зловещие хмурые пары и змеиное шипение, странники замерли на месте, ожидая формирования прохода. Некоторое время копошащаяся тьма словно не замечала подле себя чужаков, но в какой-то момент вдруг резко расступилась, образовав перед ними маленькую арку. За нею ничего не было видно, но из глубины пещеры повеяло холодом — таким пронзительным, что Виджин невольно поёжился.

Слабо воющий ветер начал обдувать лица пришедших, вороша их волосы и складки одежд. По низу заклубился густой пар, медленно выскользая из пределов испытания и обволакивая ноги путешественников, словно сейчас была ночь и на землю опустился туман. Воздух пах сыростью, пеплом и чем-то горьким, металлическим — этот запах оседал на языке, оставляя неприятный, терпкий привкус.

Уверенно переступив через порог, опытный борец жестом руки поманил за собой друга:

— Не отставай, скоро проход затянется.

Виджин, не желая вновь потеряться и проходить ещё одно испытание без чьей-либо помощи, поспешил вперёд. Оказавшись внутри, он почувствовал, как его неспешно сковывают страх и холод. Холод был необычным — не просто температурой, а чем-то живым, почти осязаемым. Он проникал под кожу, заставляя мышцы деревенеть, замедляя движения. Обернувшись, он увидел, что арка позади действительно начинает уменьшаться, медленно заплетаемая множеством чёрных склизких хвостиков неизвестного материала. Они двигались с тихим, влажным чавканьем, переплетаясь друг с другом, и скоро от входа не осталось и следа.

— И это испытание огня? — с небрежностью и наигранной удивлённостью поинтересовался Виджин, передёрнув плечами от начавшегося озноба. — Скорее уж вечного холода.

— Да уж погоди делать выводы. — нахмурился опытный проходец. — Ещё успеешь обжечься.

Когда стало совсем темно и холодно, впервые прибывший в испытание огня начинающий борец вдруг вздрогнул, когда неожиданно по обеим сторонам от него загорелись два ярких и тёплых огонька. То были столбы с глубокими чашами на них, всегда появляющиеся на месте входа гостей стихии в мрачный лабиринт. Свет от них был живым, танцующим, и он разгонял тьму на несколько шагов вокруг, создавая маленький островок безопасности в этом холодном царстве.

Пространство, затянувшееся за спинами вошедших, представляло из себя натуральную темень и не было физическим препятствием, лишь заглушая свет вокруг. Но были здесь и более устойчивые предметы вроде сплошного красно-бежевого камня, растянувшегося на всю вотчину огня. Крепкий монолитный минерал играл роль многих деталей: и пол, и стены, и колонны, и ступени — практически всё состояло из него. В этой пещере не присутствовало отдельных булыжников, словно вся структура стихии была слеплена из единственного куска пластилина. Имелись здесь, конечно, выступы, неровности, углубления и выпуклости, но всё это было частью единого целого.

Проведя пальцами по ближайшей стене, Виджин ощутил её гладкость — почти маслянистую на ощупь, — и понял, что этот камень не был грубым творением природы. Он казался выточенным, словно кто-то оплавил или отполировал его до блеска.

В лабиринте царил совершенный мрак. Светящиеся тела небесных чад и их горящие глаза практически не рассеивали тьму, так что невозможно было разглядеть ничего вокруг себя дальше, чем на пару шагов. Тишина здесь была особенной — глухой, давящей, нарушаемой лишь собственным дыханием и шорохом одежд.

— Как же мы здесь пройдём? — поинтересовался Виджин, приблизившись к одному из столбов, надеясь немного отогреться.

От пламени исходило приятное тепло, но оно было обманчивым — стоило отойти на шаг, как холод снова впивался в кожу, точно тысячи ледяных игл.

— Отсюда не видно, — начал объяснять ему учитель, — но в этой тьме есть целый путь, который нам укажут кристаллы, расставленные по полу. Они похожи на маленькие белые цилиндры, воткнутые в землю. Найти их можно только если идти медленно и всматриваться в темноту.

Искатель мудрости кивнул брату, давая понять, что уже знает об этом из рассказов других борцов, хотя в его голове эти знания были смутными, разрозненными.

— Их нужно зажигать, — продолжал свои объяснения опытный проходец. — И тогда мы не будем остывать в процессе передвижения. Но иногда кристаллы на дороге стоят так далеко друг от друга, что их едва ли можно отыскать и при этом не замёрзнуть. Здешний холод сковывает до невозможности пошевелиться, и в этом случае тебе придётся ждать... их. — Вициан интонацией выделил последнее слово, и от этого в голосе его послышалась сталь.

— Их? — переспросил Виджин, хотя в горле у него пересохло.

— Местных обитателей. Стражей лабиринта. Их называют по-разному — огненные монстры, глаза огня, лапы огня, но, по сути, ни того, ни другого у них, как будто бы, и нет, — тут скиталец, не раз сталкивающийся лицом к лицу с этими тварями, с пафосом пустился в описание. — Просто какие-то шары пламенного свечения, расслаивающиеся на волнистые круги и изрыгающие из себя тучи сажи и пепла, шлейфом тянущиеся за ними. Они рыскают тут повсюду в поисках невезучих искателей выхода, и если поймают, то заморозят и отнесут к костру. От их прикосновения холод проникает в самое нутро, и ты перестаёшь чувствовать пальцы... всё тело деревенеет, становится чужим и непослушным.

— Что за костры? — оживлённо поинтересовался Виджин, пытаясь скрыть дрожь, которая пробежала по его спине.

— Ну, они так только называются. А в сущности, это такие же странные изваяния вроде статуй, какие мы встречали в межхолмных озёрах. Только там они держат минералы, а здесь — сосуды с настоящим пламенем. Вот как эти. — борец указал на столбы с блюдами, в которых дрожал огонь. — Если ты добрался хотя бы до одного из них, а потом попался, то тебя уже точно никто не потащит в самое начало испытания, но лишь вернёт к уже достигнутой точке.

— Интересно, как же стражи понимают, что ты достаточно далеко прошёл?

— Ну, мы же будем зажигать кристаллы по дороге, напоминаю. Правда, от рук они не загораются, как обычные. Так вот, любой монстр понесёт тебя назад по твоей же собственной тропинке из фонариков до ближайшего костра. Они чувствуют свет, который ты оставляешь за собой, как нить, ведущую к выходу.

— Надо же. Звучит так, будто у нас просто нет шансов ни разу не попасться.

— Да, этого я гарантировать пока не могу, но как-то же мне удавалось добираться до конца, — с лёгкой усмешкой ответил Вициан, и в его голосе прозвучала старая, закалённая уверенность.

— А чем же мы будем зажигать кристаллы. Если они не просыпаются от рук? — вернулся пустынник к вышеподнятому вопросу.

— Огнивами!

— Огнивами? — переспросил искатель.

— Именно! — взмахнул пальцем вверх Вициан. — Но не нашими.

— В каком смысле?

— А ты вот загляни сюда, — снова махнул юноша рукой в сторону одного из столбов, стоявших по сторонам от входа.

Выполнив это распоряжение, начинающий борец с удивлением обнаружил, что пламя здесь полыхает не из ничего, а именно благодаря горящим головням, плотно разложенным по кругу широкой тарелки таким образом, чтобы в центре сохранилось немного пустого пространства. Головни были белыми, словно кости древних существ, и от них исходил ровный, спокойный свет, совсем не похожий на тревожное пламя обычных факелов.

Взяв из блюда пару вытянутых палочек, белоризец протянул одну из них брату. Тот, приняв необычный предмет, с интересом осмотрел ребристый стержень. Он был тёплым на ощупь, и по его поверхности бежали тонкие золотистые прожилки — словно внутри него пульсировала жизнь.

— Давай руку, — сказал ему проходец. — Не хочу, чтобы ты потерялся в этой темени.

Так, держась за руки, ребята, слабо обогреваемые жаром своих факелов, проследовали вглубь очередного лабиринта, очень скоро скрывшись во мгле пещер. Свет от головень вырывал из тьмы лишь небольшие фрагменты пола и стен, и казалось, что они идут по узкой тропе, проложенной сквозь бесконечную черноту. Шаги их звучали глухо, приглушённо, словно кто-то накрыл пол толстым слоем мягкой ткани.

Первый же маленький кристалл они отыскали почти сразу, как начали движение. Он стоял прямо посреди пути, одинокий и беззащитный, и, казалось, ждал их много веков. Минерал казался мутно-прозрачным, похожим на огниво, но с глянцевым отблеском, точно промасленный воск.

Поднеся к минералу факел, наставник Виджина передал от него заветный огонёк новому фонарику, который (к недоумению ученика) вдруг загорелся намного ярче самих головен, осветив пространство вокруг не менее чем на четыре шага вперёд. Свет оказался белым — чистым и холодным, словно в нём застыла сама суть звёздного света. Виджин удивлённо захлопал глазами, надеясь запомнить это невероятное свойство.

Двигаясь дальше, ребята скоро нашли ещё один фонарик, а за ним ещё и ещё. Когда опытный борец зажигал их, археолог чувствовал, как постепенно успокаивается и как угасает внутри него тревога. Каждый новый огонёк был как маленькая победа над тьмой, над этим давящим, всепроникающим холодом, который уже начинал стихать по мере того, как вокруг них разгоралось всё больше света. Теперь ему наглядно было показано: всё, что нужно, это идти по пути зажжённых лампочек и не попадаться огненно-пепельным существам.

Воодушевившись начальной простотой пути, искатель широко размахивал доверенной ему головнёй, и иногда сам обнаруживал в темноте воткнутые в землю одинокие ромбовидные камушки, сообщая о них брату. Его голос звучал всё увереннее, и в нём появлялись нотки азарта, которых Вициан не слышал в нём прежде.

В основном эти путеводители размещались посреди пустого пространства, но иногда дорожкой тянулись вдоль красно-бежевых стен, на которые ложились зловещие искажённые тени. Они шевелились, извивались, жили своей отдельной жизнью, и каждый раз, когда свет от кристалла падал на них под новым углом, Виджину казалось, что это не тени, а чьи-то длинные тонкие пальцы крадутся за ними следом.

Долгое время блуждая во мраке, частично обрывающемся всё новыми и новыми зажжёнными напольными огоньками, братья не смели отпускать рук. Вициан до того крепко сжимал ладонь напарника, что тот даже ощущал дискомфорт (даже не физический, а какой-то этический), но не смел сказать ничего против, полагая, что сиблинг просто боится снова его потерять. В этом пожатии была не столько сила, сколько отчаяние — желание удержать, не отпустить, как якорь, как спасительную нить, ведущую сквозь эту тьму.

Шелест шагов по гладкой дорожке и ворчание огня на слабом ветру не давали воцариться тишине посреди чёрных залов. Где-то вдалеке слышалось монотонное гудение — то ли ветер, то ли дыхание самого лабиринта. Виджин под эту музыку скоро совершенно расслабился, не ощущая поблизости никакой опасности, хотя и осознавал, что в любой момент может наткнуться на неприятности.

Но вдруг парнишка сам разглядел где-то вдалеке скромный язычок бледного пламени, боязливо теплящийся в окружении темени, и решил обратить на него внимание друга:

— Вициан, смотри, — указал он пальцем в сторону своей находки.

Опытный проходец, увидев свет, молча кивнул, но не сменил направления, а продолжил следовать дорогой свечей.

— Это огненный монстр? — с опаской уточнил Виджин.

Услышав такое предположение, его наставник резко остановился и, посмотрев на обеспокоенное лицо товарища, задорно рассмеялся. Смех его разнёсся по залу, и эхо подхватило его, многократно усиливая и унося в тёмные дали.

— Ах-ах-ах! Да если бы местные обитатели были такими кроткими милашками, то четвёртое испытание было бы самым простым! — воскликнул он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Но, к сожалению, это всего лишь одно из семян света.

— Оно добралось до испытания огня?

— Да, и совсем скоро-таки превратится в жуткого монстра, который будет мешать нам двигаться вперёд. А вон там, — юноша вдруг схватил попутчика за шею и пальцем указал рукой на другой огонёк, более далёкий и от того кажущийся спокойным. — первый из костров, попавшийся на нашем пути. Однако к нему нет прямой дороги. И добежать до него не получится. Замёрзнешь. А если застыть на первом этаже, то встречи с монстрами ждать придётся очень и очень долго — они сюда практически не залетают.

— Что значит — на первом этаже? — удивился начинающий борец. — А сколько же их здесь?

— Всегда по-разному, — пожал плечами попутчик, снова пускаясь в путь. — Иногда я в продолжении всего пути лишь раз натыкаюсь на лестницу, а иногда и трижды приходится подниматься, прежде чем удаётся достичь конца. Вероятно, это зависит от места входа в само испытание.

— Может и так. Почему-то об этом я никогда не слыхал. А мне вот что не понятно: если рано или поздно мы окажемся в той последней пещере, то как мы отыщем из неё выход? Она же огромная, должно быть.

— Ох, ну, сколько раз и с какой бы стороны я ни добирался до туда, а выход всегда был напротив меня. Словно сама стихия подводит тебя к нему, когда ты готов. Просто в какой-то момент ты поворачиваешь за угол и видишь свет — настоящий свет, не от кристаллов, а снаружи.

— Вот как? — озадаченно склонил голову Виджин. — Удобненько... А почему вы... — тут он возмущённо замотал головой, подбирая слова, — в смысле вы — проходцы — не рассказываете соплеменникам об этих всех нюансах? Оказывается, всё намного глубже, чем вы рассказываете у костров в лагерях. Триста лет я носил в голове абсолютно искажённое представление обо всём, что таится за берегом долины стихий.

— А я откуда знаю? — сквозь улыбку, но с наигранной обидой в голосе эмоционально покачнулся его напарник, приложив руку к груди и сложив бровки домиком. — Ты, наверное, слушал невнимательно.

На самом деле борец, конечно же, понимал, что очень немногие его коллеги стали бы делиться своим опытом в прохождении сложнейших этапов испытаний и уж тем более пытаться описывать их, но и теперь не счёл нужным объяснять этого. Некоторые знания необходимо добывать самому — иначе они не становятся частью тебя.

Пройдя ещё некоторое время молча, ребята наконец повстречали монумент. Он действительно был похож на некое рукотворное изваяние и напоминал собой человекоподобную фигуру, сидящую на коленях в длинных одеждах, которая выставила ладони перед собой, держа в них глубокий сосуд, подобный тем, что стояли на столбах в самом начале пути — у стен входа. Из чаши так же полыхал небольшой огонёк, поддерживаемый разложенными по кругу несгораемыми факелами, и легонько колыхался от слабых дуновений. Свет от него был тёплым, почти живым, и, приблизившись, Виджин почувствовал, как благодатное тепло разливается по телу, прогоняя холод, въевшийся в кожу за время пути.

— Вот! — довольно объявил опытный борец, кивком головы указывая на статую. — Теперь, если мы попадёмся впереди, нас отнесут уже не в самое начало, а сюда. Это как зарубка на пути — знак того, что мы не зря прошли столько.

— На костёр, конечно, не похоже, — заметил археолог, оценивая скульптуру. Он провёл пальцами по её подножию — камень был гладким, тёплым, и в нём чувствовалась скрытая, сдерживаемая сила.

— Ну, это не принципиальное название. Памятник, фонарь: как хочешь. Зато я точно знаю, что раз мы первую точку нашли, значит вторая уже совсем недалеко, а за ней и лестница.

И действительно, продолжив зажигать кристаллы на дороге, братья скоро достигли второй «точки сохранения», полностью повторяющей внешность прежде виденного образа. За нею же и впрямь обнаружилась узкая лесенка, состоящая из грубых искривлений монолитной породы, ведущая куда-то наверх. Каждая ступенька была разной — шире, уже, выше, ниже, — но все они были частью единого куска камня, словно кто-то просто вырубил их в монолите одним небрежным движением.

Несколько факелов, торчащих прямо из стен, освещали ступени. Эти источники света напоминали приплюснутые и расширенные ко дну кастрюли. У них имелось по три ножки, приклеенных к поверхности, а из центра самого сосуда струились игривые язычки жёлтого пламени. Они потрескивали и шипели, и их свет отбрасывал на стены причудливые, пляшущие тени.

Подъём оказался довольно крут: гладкие камни создавали почти вертикальный наклон, где трудно было ступать.

— Здесь достаточно светло и тепло, так что можно не занимать руки огнивами, — резко махнул белым стержнем Вициан, тем самым загасив его, и убрал головню к себе за пояс. Движение его было отточено и уверенно.

Освободившись от лишнего, борец умело вскарабкался по лесенке и ступил на дорожку, тянущуюся куда-то вдоль стены. Спиной юноша прислонился к гладкой породе, чтобы не свалиться обратно, чуть-чуть не доставая макушкой до нависших над ним предметов освещения.

Виджин последовал примеру попутчика, и скоро они оба медленно шествовали по неудобному подъёму, стараясь не свалиться. Каждый шаг давался с усилием — поверхность была скользкой, и приходилось буквально впиваться пальцами ног в камень, чтобы не соскользнуть. Впрочем, скоро дорога стала комфортнее, и товарищи в какой-то момент наткнулись на тёмный маленький проход, от навалившихся друг на друга глыб и выступов по форме напоминающий треугольник.

Внутри него, как и вокруг, ничего нельзя было разглядеть из-за сгустившейся тьмы, но особую жуткость необозримому пейзажу придавал пронзительный, режущий слух свист. Ветер здесь не выл — он пронизывал. Он просачивался сквозь щели в камне и, казалось, находил путь прямо под одежду, заставляя кожу покрываться ледяной коркой. Пустынник даже поёжился от этого звучания — оно проникало в самое нутро, заставляя мышцы деревнеть быстрее, чем сам холод.

Но закалённый в многочисленных боях с четвёртым испытанием Вициан, которого давно уже не смущали никакие страхи, так ободряюще посмотрел на брата, что тот немедленно успокоился. В этом взгляде была уверенность сублима, который видел это всё десятки раз и каждый раз выходил победителем. Вновь воспламенив свои головни резким ударом друг о друга — как отпрыски горы делали и с обыкновенными огнивами, — напарники проникли внутрь.

Коридор оказался не особо длинным. Стены его смыкались, заставляя идти боком, а затем снова расширялись, словно лабиринт дышал. Пройдя же дальше, приятели достигли его конца и снова увидели столбы с глубокими чашами, откуда, как и прежде, виднелся успокаивающий огонь.

Мерно колыхаясь на ветру, он будто разбрасывал по округе крохотные язычки, отрывающиеся от основной массы вещества, тем самым пытаясь хоть сколько-то осветить дорогу. Но эти самоотверженные сгустки света в мгновение ока исчезали во тьме, поглощённые мраком и холодом. Они умирали с тихим, почти невесомым шипением, как последние искры угасающего костра.

— Зачем здесь повсюду так много факелов? — поинтересовался начинающий борец, оглядывая стены, усеянные светильниками.

— А затем, чтобы не искать в темноте оброненные, полагаю. — ответствовал ему наставник. — Если ты замёрз или попался здешним обитателям, то можешь потерять подручные средства. Ну и, если ты одно упустил, не идти же тебе обратно искать погасшее огниво?

— Хм, справедливо, — кивнул Виджин, чувствуя, как снова возвращается та спокойная уверенность, которая была у него до этого испытания.

Вициан, довольный тем, что может блеснуть познаниями — не как рассказчик у костра, а как наставник на деле, — снова по-отечески взял археолога за руку. В этом жесте была забота, но и твёрдость сублима, который знает, куда идёт.

Новая пещера от прежней практически ничем не отличалась. Здесь так же пришлось попросту искать и зажигать кристаллы, одиноко прячущиеся во тьме или расставленные вдоль стен. Единственное, чего теперь следовало остерегаться — это встречи с пепельными тварями. Ведь если на первом этаже они практически не бывали, то здесь разгуливали довольно часто. Воздух теперь казался более плотным, и в нём отчётливо чувствовалась примесь гари — запах, который становился всё сильнее по мере их продвижения.

— Будь готов в любой момент увернуться, — предупреждал учитель своего протеже. — То, что мы стоим над маленькой свечкой, не спасёт нас от лютого мороза. Соприкасаясь с чудищами, ты застываешь, как если бы просто окаменел. Но с другой стороны, холод — он ведь тоже обжигает. Если ты понимаешь, о чём я. Это как огонь, только наоборот — он не сжигает, а превращает в лёд.

Ученик в ответ лишь закивал головой, хотя на самом деле его каменному телу ещё не приходилось сталкиваться со столь острым осязанием, если не считать свежих шрамов, оставленных кровожадной каменной розой. Он слышал об этом только из рассказов, но теперь, стоя здесь, в этом холодном царстве, он начинал понимать, что слова не могут передать и половины того, что чувствует тело.

— Стражи всегда придерживаются конкретного маршрута, — продолжал свои толкования мудрый наставник. — И даже если видят тебя, не хватают просто так. Увернёшься — пролетят мимо, ну а если нет — заберут. Они как ветер — ты не можешь остановить их, но можешь научиться уворачиваться.

— Понял, учту, — ответил Виджин, и в голосе его послышалась сталь, которой он сам в себе раньше не замечал.

Спустя некоторое время ребята добрались до очередного монумента и немного расслабились. Здесь можно было не опасаться нежелательных посягательств, поскольку тепла от полыхающего блюда вполне доставало, чтобы обогреть пришедших. Они стояли рядом, чувствуя, как жизнь возвращается в затёкшие конечности, как тепло разгоняет кровь по телу, прогоняя остатки ледяного оцепенения.

— Вот здесь мы можем даже потренироваться! — как-то задорно произнёс белоризец и пробежал несколько вперёд.

Юношу быстро поглотила тьма, но в ней он нашёл один кристалл, зажёг его и подозвал к себе Виджина. Когда тот поравнялся с приятелем, Вициан начал объяснять:

— Сейчас мы дождёмся какого-нибудь монстра, и когда он будет достаточно близко, надо будет вовремя отреагировать и отпрыгнуть в сторону. Однако же помни, что надолго отходить от света нельзя — замёрзнешь. Так что надо изловчиться ещё и вовремя вернуться.

— Хорошо, — как-то неуверенно кивнул слушающий. Он чувствовал, как в груди зарождается холодок страха, смешанный с предвкушением.

— Но смотри, это нам не везде поможет, — продолжал учитель. — Иногда попадаются такие узкие коридоры, где можно пройти разве что только на скорость — увернуться буквально некуда: только назад бежать.

— Ну, с этим проблем не будет, — улыбнулся исследователь, начав дрыгать коленями по очереди, как бы напоминая, что бегать хорошо умеет. В его движении была лёгкость, которая немного успокоила Вициана.

Опытный борец хотел что-то ещё добавить, но тут из темноты начал доноситься воркующий гул. Ребята замерли. Приближалось чудовище. Некоторое время не попадаясь на глаза, таинственная сущность издавала сложные характерные звуки, свойственные сильному пожару — то глухое рычание, то высокий, пронзительный свист, то треск, похожий на лопающиеся угли. Эти слоистые голоса раздавались всё громче и громче, пока из-за какого-то далёкого поворота во мраке не стал отчётливо виден усиливающийся свет. Сначала он был просто точкой, затем — пятном, и наконец заполнил собой всю стену впереди.

— Летит, — пояснил умелый проходец, и в голосе его послышалась стальная напряжённость. — Приготовься.

Из темноты выплыл свет. Сначала Виджин подумал, что это очередной костёр. Но свет был неровным, пульсирующим, и от него веяло таким холодом, что даже на расстоянии у пустынника перехватило дыхание. А затем из мрака показалось само существо — два пламенеющих диска, похожих на рябь на воде, оставляемую после того, как гладь её поверхности потревожит капля дождя или брошенный в неё камушек. Они вращались, медленно и плавно, и каждый круг отдавался в воздухе почти физической дрожью. За яркими кольцами действительно расстилался длинный шлейф из сажи и пепла, как будто это были чёрные взъерошенные патлы существа. Они тянулись за монстром, шевелились, жили своей отдельной жизнью, и от них исходил густой, едкий запах горелого камня.

— Приготовься! — крикнул Вициан брату, приняв боевую стойку, когда исчадие пламени оказалось уже достаточно близко. Его тело напряглось, мышцы на руках вздулись, готовые к рывку.

Пустынник от испуга и растерянности перед монстром тут же забыл, к чему следует приготовиться. Он смотрел на приближающееся чудовище широко открытыми глазами, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а ноги словно приросли к земле. Страж подплывал всё ближе и ближе, сохраняя привычные для себя скорость и направление, хотя и заметил двух выскочек на дороге. И когда он подобрался к ним уже почти вплотную, белоризец, явственно ощутив приближение леденящего мрака, с силой резко толкнул товарища в сторону — с дороги — и сам отскочил в другую.

Холод от монстра был таким пронзительным, что даже на мгновение, когда тот пролетал мимо, Виджин почувствовал, как его кожа покрывается инеем, а дыхание вырывается из груди облачками пара. Он упал на пол, больно ударившись плечом о камень, и замер, чувствуя, как ледяное дыхание существа проносится над ним, оставляя после себя запах дыма и сажи.

Монстр, чей покров так никого и не коснулся, пролетел мимо бродяг как ни в чём ни бывало, оставив за собой лишь след из серо-чёрного пепла, быстро растворившегося в воздухе. Он исчез во тьме так же внезапно, как и появился, и только холодное эхо его присутствия ещё некоторое время витало в пространстве.

Едва только он умчался восвояси, опытный борец, разлегшийся в самом углу стыка стены и пола, быстро подкатился к свече, крутясь словно карандаш по столу, дабы не замёрзнуть от постепенно обволакивающего всё тело мороза. К нему присоединился и Виджин, поднося руки к огню минерала, чтобы отогреть быстро окоченевшие руки. Тёплый свет лизал его ладони, прогоняя остатки ледяного оцепенения. Он снова чувствовал свои пальцы — и это простое ощущение казалось сейчас величайшим даром.

— Интересно, это был тот самый? Всмысле, одичалое семя?

— Все они в прошлом — семена света. Но это точно не тот самый огонёк, что мы видели раньше. Он же остался позади.

— Логично. — Согласился искатель мудрости. — Ну что? Возвращаемся? — с нотками мольбы в голосе поинтересовался он, надеясь на то, что урок изворотливости окончен. В его взгляде по прежнему читалась смесь страха и облегчения.

— Да, берём огнива и идём вперёд! — прозвучал уверенный голос Вициана. — Теперь ты знаком с этими чудиками, и в следующий раз так страшно уже не будет. Ты видел его, ты чувствовал его холод — значит, ты готов к новой встрече.

Виджин кивнул, глубоко вдыхая и чувствуя, как в груди разрастается странное, новое чувство. Это не было победой — но это было первым шагом к ней. И в этой темноте, в этом ледяном мире, этот шаг казался ему важнее всех побед, что были до него.

Глава 1.14. Песнь лжи и крови

Подземная лаборатория Шернсона гудела ровно, успокаивающе, как огромный кот, переваривающий сытный обед. Воздух здесь, насыщенный озоном и металлической прохладой, всегда казался Паркесу Френерину очищеннее, чем приторная дымка над столицей. Сегодня он пах ещё и надеждой.

Главнокомандующий стоял перед прибором, который они с верховным арканистом-механиком собирали последние три недели.

Внешне «Очиститель», как его уже окрестил Шернсон, походил скорее на произведение ювелирного искусства, чем на медицинский инструмент. Тончайшие золотые трубки, почти паутинные, вплетались в кристаллы — большие, с кулак величиной, и крошечные, не больше ногтя. Всё это крепилось на подставке из чёрного, отполированного до зеркального блеска обсидиана, напоминавшей алтарь. В центре алтаря находилась ниша — ложе для предплечья, откуда две серебряные иглы, полые и тонкие как пчелиное жало, соединялись с основной системой.

— Вы уверены, что он не убьёт носителя? — спросил Паркес, не оборачиваясь. Он стоял вполоборота к механизму, и свет кристаллов обрисовывал его профиль — жёсткий, с заострённым носом и тяжёлой линией подбородка.

Шернсон, сидевший на низком табурете и нервно протиравший одну из трубок замшей, дёрнул плечом.

— Уверен? Я не уверен, что завтра проснусь, господин. — Он поднял голову, и его бледное, испещрённое мелкими морщинами лицо выразило ту смесь отчаяния и одержимости, которая так часто посещает гениев на грани безумия. — Прибор разделяет фракции с щадящей скоростью. Кровь покидает тело, проходит через кристаллическую решётку, где примеси — эта ваша скверна — отсеиваются в отдельную ёмкость. Очищенная эссенция возвращается обратно. Потери — не более пяти процентов. Тело супрэма регенерирует. Теоретически.

— Теоретически, — эхом отозвался главнокомандующий. — А практически?

— Практически нам нужен живой, заражённый супрэм, — отрезал механик, откладывая замшу. — И не тот, который уже одной ногой у шмерка в пасти. Нужен кто-то с недавней, активной, но не смертельной стадией. Чтобы мы видели динамику. Чтобы кровь ещё гуляла по телу, а не стыла в склянке.

В малой зале, куда выходила дверь лаборатории, послышались шаги. Паркес и Шернсон обменялись быстрыми взглядами. Паж, просунув голову в приоткрытую дверь, почтительно кашлянул.

— Господин, во дворце сегодня раут. Приглашение от Его Величества.

Старый воин досадливо поморщился. Снова эти сборища сытых, блаженных лиц, лживые улыбки и приторный запах золотой гнили. Но пропустить — значит вызвать вопросы. А вопросы сейчас были опасны.

— Передайте, что буду, — ответил он. Паж исчез.

Паркес повернулся к Шернсону. Тот уже накинул на плечи небрежно парадный плащ с негустой вышивкой — знак статуса, но без излишней помпезности.

— Идёмте, — сказал главнокомандующий. — Может быть, сегодня нам улыбнётся удача.

______________________________________________________________________________________________________

В зале Тысячи Светочей, как всегда в дни раутов, царил полумрак, расцвеченный огнями заряженных кристаллов. Они висели под потолком гроздьями неестественно ярких фруктов, и их свет, преломляясь в золотой дымке, стелился по полу туманными, переливающимися лужами. Гости — вельможи в белом с густой позолотой, дамы в тяжёлых, расшитых платьях, военные в парадных мундирах — текли по залу, как сонные рыбы в тёплом, мутном океане. Воздух, пахнущий духами, сластями и той едва уловимой, сладковатой гнильцой, которую Паркес теперь чуял везде.

В центре зала, под звуки негромкой, тягучей музыки, пары исполняли танец с лентами. Это было древнее, красивое действо, некогда полное сакрального смысла: супрэмы переплетали длинные шёлковые ленты, символизируя единство с Праматерью и друг с другом. Теперь это было просто развлечение. Ленты — алые, золотые, белые — вились в воздухе, послушные ментальным командам танцующих, но в их плавных движениях Паркесу чудилось что-то болезненное, судорожное. Танец плоти, забывшей о духе.

Паркес стоял у колонны, наблюдая. Шернсон, занявший место неподалёку в первом ряду, делал вид, что внимает речам соседа — тучного сановника с масляными глазами и трясущимися пальцами.

Музыка стихла. Пары замерли в изящных, но неестественных позах. А затем — раздался голос.

Он не был громким, но был везде. Тёплый, чуть хрипловатый, он тек по залу, как струйка расплавленного мёда, обволакивая, проникая под кожу, заставляя непроизвольно вслушиваться. Эолиан, придворный бард, вышел из тени у дальней колонны.

Паркес никогда не обращал на него внимания. Обычный певец, каких при дворе было с полдюжины. Но сегодня... сегодня в нём было что-то иное.

Одежда Эолиана была легка и удобна: короткий белый жилет, расшитый по краю тонкой золотой нитью, свободные шаровары из мягкой замши, мягкие сапоги, не стеснявшие движений. Ни плаща, ни длинных пол, ни церемониального шарфа. Только маска скрывала лицо.

А в руках он держал «поющую арфу-цитру» — весьма популярный инструмент своего времени. Десятки тончайших серебряных струн были натянуты на резонаторе из светлого, почти прозрачного дерева, и когда бард провёл по ним пальцами, зал наполнился звуком, похожим на звон капель в горном ручье.

— О, гости славного дворца, откройте ваши лица! — запел Эолиан, плавно двигаясь между гостями. — Зачем вам маски, коль внутри — восторг парит как птица?

Пальцы его бегали по струнам, извлекая переливчатую, чуть тревожную мелодию. Гости замирали, оборачивались. Кто-то улыбался, кто-то, наоборот, напрягался, но никто не прерывал.

— Король нам отворил врата в блаженные просторы,

Где с наших тел и с наших душ все падают оковы.

Довольно сделать лишь глоток блаженного нектара,

Забыть про стыд, забыть про срам в златом дыму дурмана!

Пьянящий вкус священных грёз ласкает наши чувства,

И предаёмся мы пожару страстного безумства.

И сам Король, взмахнув рукой, срывает покрывала,

Чтоб эта ночь для нас земным и вечным раем стала!

Смыкает время плотный круг, звучит аккорд финальный,

И каждый гость в исходе дня раскроет лик свой тайный…

Бард скользнул мимо пожилой графини, чьё лицо под маской побагровело от смущения или гнева, и его пальцы, не переставая играть, легонько коснулись её плеча. Графиня вздрогнула, но не отшатнулась.

А бард продолжал петь, всё больше увлекаясь весьма интимной и опасной темой, которая, однако, привлекла к нему всеобщее внимание.

Он кружился среди вельмож и знати, не стесняясь дерзко и живо то прижиматься к кому-нибудь плечом, то задевать локтем или даже коленом. Так он словно хотел показать, что все, присутствующие в зале повинны обличению в том, что не обуздывают своих нравов и с вожделением предаются неге, в которую их вводит дурман.

Однако песня вовсе не осуждала дворян. Напротив, бард с искренностью пел о том, что обряды дарования освобождают народ от протокольного лицемерия и позволяют супрэмам раскрыть их истинную сущность, хотя бы на время освободиться от формальностей, когда никакие приказы и никакое положение не может заставить их следовать чему бы то ни было против их собственной. Личной воли.

— Отдайтесь же скорее все счастью с головой! — продолжал возглашать Эолиан, периодически меняя в ходе выступления манеру и динамику своего сочинения. — Ведь до него — поверьте мне — всего подать рукой!

Всё это время старый военачальник стоял в толпе и с ужасом вслушивался в слова песни. Один раз бард прошёл мимо него и Френерин искренне хотел поставить ему подножку, чтобы тот заткнулся, но сдержался.

Паркес начал озираться по сторонам, ожидая увидеть в глазах гостей то же возмущение и осуждение, что испытывал сам. Но с горечью он обнаружил, что все присутствующие со вниманием и энтузиазмом устремляют взоры на исполнителя.

Главнокомандующий заметил, как канцлер Вальдерион, стоявший неподалёку от королевского возвышения, едва заметно улыбнулся краем губ. Песня угодила в самую суть того, о чём здесь все думали, но чего никто не решался сказать вслух: освобождение от этикета, от стыда, от ограничений — это и есть истинный дар обрядов. Не святость, а вседозволенность. Не свет, а угар.

В какой-то момент музыкант всё-таки замолк, но только для того, чтобы подправить струны своего инструмента. Однако этой крохотной заминкой успели воспользоваться первые очарованные слушатели, которые зааплодировали, скромно и нерешительно, но явно довольные.

Бард радостно замотал головой, как бы без слов намекая, что сейчас продолжит, и ментально чувствовалось, что его воодушевила поддержка знати.

«Идиот, — подумал Паркес. — Ты поёшь о том, что они хотят услышать. Но ты даже не подозреваешь, кто здесь главный зритель».

Эолиан, ободрённый реакцией, продолжал двигаться по залу, собирая улыбки и одобрительные кивки. Он был везде: наклонялся к уху какого-то барона, шепча ему на ухо очередную импровизацию; касался пальцев одной из фрейлин; подмигивал молодым офицерам. И в этом скольжении, в этих касаниях было нечто большее, чем просто игра. Он стирал границы. Он уравнивал.

— Срывайте маски поскорей, не тратя лишних слов! Ведь золото — как я узнал — доступней, чем любовь! — наконец закончил он, оказавшись почти в центре зала.

На секунду воцарилась тишина. А потом раздались аплодисменты. Жидкие, неуверенные, но — одобрительные. Кто-то засмеялся. Кто-то покачал головой.

И тогда он приблизился к королевскому ложу.

Принцесса Дерианна, дочь Сицелия, сидела чуть поодаль от отца, на низком пуфе, обтянутом тёмно-синим бархатом. Ей было чуть за сорок, но что такое 40 лет для супрэмов? Самый расцвет юности.

Белокурые волосы, уложенные в сложную причёску, золотая диадема, строгое, почти надменное выражение лица под маской. Она не танцевала. Не пила нектар. Просто сидела, глядя в одну точку, и Паркес, знавший её ребёнком, видел в этой неподвижности ту же затравленную тоску, что и у её отца.

Эолиан подошёл к ней. Остановился. Его пальцы замерли на струнах.

— И даже та, чей взор — звезда, чей шаг — полёт ладьи,

Одним лишь золотом полна, сгорая от тоски...

Он протянул руку и кончиками пальцев — едва-едва, но отчётливо — коснулся края её длинного белого шарфа, свисавшего с плеча почти до пола.

Зал замер. Музыка, игравшая до этого вполголоса, стихла вовсе. Кто-то из дам коротко вскрикнул.

Принцесса не шелохнулась. Только её пальцы, лежавшие на коленях, скрипнули в перчатках, сжавшись в кулаки.

А затем в игру вступил герольд Танкрей.

Он не закричал. Он просто шагнул вперёд из-за колонны, где стоял до этого, и его голос, низкий, раскатистый, как гром в горах, прокатился по залу:

— Негодяй!

В тот же миг Паркес, наблюдавший за всем с холодным, цепким вниманием, почувствовал, как в груди вспыхивает удовлетворение. Он ждал этого. Знал, что Танкрей, фанатик протокола, не стерпит прикосновения к царской крови. И знал, что сейчас настанет его час.

— Нарушение субординации! — герольд уже шёл к барду, чеканя шаг. — Оскорбление чести её высочества! Позор!

Эолиан попятился, но его путь преградили напуганные взоры гостей, расступившихся, как вода перед носом корабля.

— Я только... — начал он, но договорить не успел.

Паркес оказался рядом с ним быстрее, чем Танкрей. Его рука, тяжёлая, как каменная глыба, легла на плечо певца.

— Пройдёмте, — сказал он тихо, почти ласково. — Не позорьте зал.

Чтобы не испортить атмосферу собрания окончательно, рассудительный придворный концертмейстер вовремя распорядился играть оркестру, и Эолиана уволокли прочь под мерную музыку, которая призывала гостей продолжить танец с лентами.

Вельможи заволокли барда в боковую нишу — пустую комнату для переговоров или уединённого отдыха, отделённую от главного зала тяжёлой портьерой. Там, в полумраке, пахнущем пылью и старыми свитками, Паркес отпустил его плечо и, не говоря ни слова, размахнулся.

Удар пришёлся в скулу — хлёстко, точно, сбивая маску. Белый материал треснул и разлетелся на куски, а молодое лицо барда, бледное, но удивительно прекрасное в этом ужасе, с расколовшейся губой, открылось взгляду.

— Как ты смеешь? — прошипел Танкрей, подступая с другой стороны. В его руке — Паркес только сейчас заметил — был тяжёлый церемониальный жезл. Или, скорее, дубина.

— Это была песня... — прохрипел Эолиан, сплёвывая кровь. — Я никого не хотел...

— Ты хотел, — перебил Паркес. — Ты хотел показать, что все мы равны в своей грязи. Но ты ошибся. Не все. Некоторые из нас предпочитают пачкать руки, а не душу.

Он ударил снова — на этот раз в живот. Бард согнулся, выдыхая воздух со свистом. Танкрей, не медля, размахнулся жезлом, целя в спину, но в последний момент промахнулся и задел край арфы-цитры, которую Эолиан всё ещё судорожно прижимал к груди. Инструмент жалобно звякнул, несколько струн лопнули с резким, болезненным звоном, и деревянный корпус треснул.

— Мой инструмент! — в голосе барда послышалось настоящее отчаяние. — Вы... вы сломали его!

— Твоя песня сломала приличия, — рявкнул Танкрей, занося жезл для нового удара.

— Оставьте, — Паркес перехватил его руку. — Хватит.

Он наклонился к Эолиану, который лежал на полу, скорчившись, с окровавленным лицом. Кровь — ярко-розовая, светящаяся — капала на тёмный камень, и в этом свечении... Паркес прищурился. В этом свечении была зелень. Тонкие, едва заметные, но отчётливые прожилки, извивающиеся в розовой массе, как черви в надкушенном фрукте.

— Надо же, — тихо сказал он. — То, что нужно.

Эолиан поднял голову. Его глаза, золотые, мутные от боли и страха, расширились.

— Что?

Френерин не ответил. Он выпрямился, повернулся к Танкрею. Герольд, тяжело дыша, всё ещё сжимал жезл.

— Вы, кажется, хотели передать нарушителя в руки правосудия, господин герольд?

Танкрей кивнул, не сводя глаз с барда.

— Я займусь им лично, — сказал Паркес. — В пределах моей компетенции. Как главнокомандующий, я имею право допрашивать лиц, подозреваемых в подрыве морального духа войск. А его песня... — он кивнул на окровавленную арфу, — ...она оскорбляет не только принцессу. Она оскорбляет саму идею долга.

Танкрей помедлил. Его взгляд метался от Паркеса к Эолиану, от Эолиана к проходу, за которым даже сквозь музыку слышался приглушённый гул голосов — гости гадали, что произошло. Потом он опустил жезл.

— Хорошо, господин Френерин. Я доверяю вам. Но если этот... певец... ещё раз появится при дворе...

— Не появится, — заверил Паркес. — Даю слово.

Герольд, не прощаясь, вышел из ниши. Портьера колыхнулась, пропуская его, и оттуда, из зала, донеслись звуки новой, более весёлой, более беззаботной мелодии. Танцы продолжались.

Паркес помог Эолиану подняться. Тот стоял, шатаясь, прижимая к груди разбитую арфу. Из губы сочилась кровь, и в ней, в этом розово-золотом сиянии, зелёные нити пульсировали уже отчётливо.

— Ты поёшь о свободе, — тихо сказал главнокомандующий. — Но ты раб. Раб своей крови. Своей скверны. Знаешь ли ты, что с тобой происходит?

— Простите? — не понял бард намёка, и его голос дрогнул. — Я лишь говорю, как есть: после обрядов я чувствую... все мы… усладу. Она шепчет, что можно всё. Что все грехи смоются золотым светом. А потом... потом стыд. Но он... быстро проходит. Потому что все такие.

— Все такие? — переспросил Паркес, глядя ему прямо в глаза. — Ты уверен?

Он подал знак. Из тени у входа выступили двое солдат — те, что ждали его молчаливого приказа. Паркес редко пользовался такой охраной, но сегодня, чутьём опытного заговорщика, предвидел, что она может понадобиться.

— Отведите его в арканическую лабораторию. Через служебный ход. Чтобы никто не видел. И пригласите туда сановника Шернсона.

Он наклонился к самому уху барда:

— Я предлагаю тебе выбор, Эолиан. Ты умрёшь — медленно, мучительно, превратившись в шмерка, которым ты уже стал наполовину. Или ты обретёшь свободу, которой сам не знал. Выбирать не тебе. Решать буду я.

Бард сглотнул. Кровь капала на его разбитую арфу.

Глава 2.12. Сквозь пепел

На пути скитальцев попадалось всё больше стражей, словно после первой случайной встречи тот огненный позвал сюда собратьев со всей округи. Странные существа выглядели совершенно одинаково, не отличаясь друг от друга ни габаритами, ни звуками, ни скоростью, ни какими-либо иными параметрами. Можно было бы даже предположить, что в течение странствия небесных чад по мрачным коридорам их достаёт один и тот же сгусток пламени, если бы не редкие случаи, когда подобных тварей пролетало сразу несколько штук подряд. Их появление всегда сопровождалось одним и тем же — сначала далёкий, нарастающий гул, затем холод, который вползал в пещеру даже раньше монстра, и наконец сам страж, выплывающий из тьмы с пугающей неторопливостью. От каждого такого визита по коже пробегал холодок, а дыхание на мгновение перехватывало, словно воздух вокруг становился слишком плотным, чтобы его вдыхать.

Постепенно попутчики оказались в таком месте, где от скопления монстров издаваемый ими гулкий шум расходился посреди сводов пещер постоянно, так что теперь невозможно было вовремя насторожиться, прислушаться и опознать, насколько близко тот или иной страж. Звуки накладывались друг на друга, создавая какофонию, от которой начинала болеть голова. Иногда эти твари выскакивали из совершенно незаметных в темноте поворотов так неожиданно, что вынуждали вздрагивать даже Вициана. Их холодный шлейф обжигал кожу за мгновение до того, как сами стражи появлялись из мрака, и этот ледяной удар всегда был предвестником опасности, как удар колокола, возвещающий о беде.

Нередко пламенеющие диски заставали испытуемых в извилистых коридорах и сложных переходах. Стены здесь смыкались так тесно, что негде было развернуться, и каждый манёвр превращался в рискованное предприятие. И даже несмотря на то, что умелому наставнику чаще удавалось увернуться, он тоже попадался. Тогда воздух вокруг него на секунду становился ледяным, его тело покрывалось тонкой коркой инея, а пальцы переставали слушаться, прежде чем он успевал сделать хоть что-то.

Когда ребята замерзали, их факелы, крепко зажатые в обледенелых руках, гасли. Свет умирал медленно, словно нехотя расставаясь с жизнью, и с каждым угасшим язычком пламени холод становился всё более плотным и всепроникающим. Стражи, не имеющие лап, осыпали свои жертвы пеплом и этой самой массой летающих обрывков собственной сущности поднимали их в воздух, перемещая добычу к ближайшему костру, где оставляли её и удалялись. Это ощущение было странным — парение без полёта, движение без контроля над собственным телом. В такие моменты казалось, что ты не материя, а просто нечто невесомое, что ветер уносит по своему желанию.

Будучи застывшими, путники походили на настоящие каменные статуи, изготовленные неким скульптором в довольно забавных позах. Свет от ближайших кристаллов скользил по их застывшим фигурам, выхватывая из темноты то согнутую в локте руку, то замерший в шаге силуэт. Тепло возвращалось медленно — сначала покалывание в кончиках пальцев, затем живое тепло, разгоняющее оцепенение по всему телу, и наконец способность снова двигаться, чувствовать, бежать. Отогреваясь и приводя себя в порядок, отчаянные бродяги возобновляли попытки продвинуться дальше.

Один особенно узкий и, как на зло, очень длинный участок маршрута им всё никак не давался. Едва лишь стоило товарищам сунуться туда, как из прохода уже выплывал какой-нибудь страж и вынуждал их возвращаться. Коридор был настолько тесным, что в нём нельзя было развернуться, и любой манёвр казался безнадёжным. А в те моменты, когда напарники уже практически достигали выхода, навстречу заявлялся новый монстр и, конечно же, ловил их, если они сами не успевали умчаться назад. Эхо от их шагов металось между стен, смешиваясь с гулом приближающихся стражей, и в этом хаосе звуков было почти невозможно понять, откуда именно исходит угроза.

После целого ряда неудавшихся попыток в голову Виджину закралась мысль, будто он — ведомый за руку — немного мешает брату двигаться вперёд и уворачиваться, поэтому решил попробовать пройти через коридор самостоятельно. Учитель с этим намерением не сразу согласился, отрицая всякие предположения о неудобстве идти в паре, но в конце концов сдался перед настойчивостью друга. В голосе Вициана звучала тревога, но он понимал: Виджину нужно доказать себе, что он способен идти один.

— Ну хорошо, — заявил он тогда. — Пойдём порознь, но не будем отдаляться друг от друга.

Голос его звучал твёрдо, но Виджин заметил, как брат сжал челюсти, подавляя волнение. Воздух между ними на мгновение стал звонче, словно сама тишина пыталась удержать их вместе.

После победы в этом недолгом споре искатель мудрости, разогретый жаром противостояния, устремился вперёд за приятелем с особым рвением, полагаясь на свою исключительную скорость. Его ноги почти не касались пола, и он чувствовал, как ветер разрезает тьму перед ним. И действительно, в коридоре он быстро обогнал мастера, однако тут же попался очередному стражу, немедленно отправившемуся доставлять замороженный камень назад. Ледяной холод сковал его тело в тот самый миг, когда он уже почти поверил, что успеет проскочить. В ушах зазвенело, и мир сузился до крошечной точки света, которая быстро угасла, оставив его в темноте.

В то же время Вициан наконец сумел проскользнуть мимо: в тот момент, когда монстр немного наклонился в сторону застывшего скорохода, чтобы подцепить его своими пепельными волосами, он метнулся в другой угол и тем самым избежал поимки. Его движения были отточены до автоматизма, но в них чувствовалась отчаянная решимость — он не мог позволить себе попасться, когда брат уже был схвачен.

Виджин был очень недоволен своим промахом, но зато убедился в том, что брату удобнее идти одному, хоть происшедшее и было случайностью. Отогреваясь у костра, он сжимал и разжимал пальцы, привыкая снова их чувствовать. Лишь спустя попыток десять начинающему борцу удалось осилить столь непростой участок и догнать соратника, за что он был удостоен больших похвал.

Так, продираясь сквозь силу сквозь тьму и пламя, путешественники сумели вскарабкаться даже на третий этаж, где ещё очень много времени блуждали среди поворотов, чуть ли не затравленные многочисленными приспешниками духа стихии. Воздух здесь был ещё более разреженным, а холод — более цепким. Он проникал в каждую трещину их каменной плоти, заставляя двигаться медленнее, осторожнее.

Но вот, в какой-то момент достигнув очередного костра, Вициан вдруг уселся на пол подле него, сложив ноги под себя, и заявил:

— Ну всё, я немного подустал. Привал.

— Мы так далеко зашли, — задумчиво протянул Виджин, опускаясь рядом. — Даже не знаю, как давно мы бродим.

— Здесь время всегда течёт по-другому. От постоянных заморозок и разморозок ты словно впадаешь в спячку и не совсем осознаёшь, когда действительно устал. Мы в объятиях пламени не меньше двух суток. Так что основательно отдохнуть нам действительно не помешает. Поэтому определённо — привал.

И белоризец устроился поудобнее у стены, закидывая руки себе за голову. Его голос звучал действительно устало, но в нём всё ещё чувствовалась та привычная бодрость, которая не позволяла ему сдаваться даже в самые трудные моменты.

Виджин возражать не стал и примостился рядом. В этой неестественно тёплой обстановке уютного закутка он так быстро почувствовал себя в безопасности, что веки его отяжелели, и он провалился в сон, даже не заметив этого момента.

И в этом забытье археологу вдруг почудилось, будто он карабкается по стенам огненных пещер, цепляясь за стебли каменной розы. Путь его нелёгок, но что-то внутри призывает двигаться дальше, будто осторожный шёпот самой Праматери называет его по имени и призывает не сходить с избранного пути. Тут из пещеры сверху ему в лицо задул сильный ветер. Пустынник прищурился, однако продолжил подъём. Но вдруг из того же отверстия хлынула вода и сбила его вниз журчащим потоком. Юноша вскрикнул, падая в чёрную бездну… и тут же очнулся.

Он обнаружил себя лежащим головой на ногах Вициана. Пальцы брата перебирали его волосы, и каждое прикосновение отдавалось в висках лёгким, успокаивающим теплом. Где-то вдалеке нарастал знакомый гул — монстр приближался. Виджин почувствовал, как Вициан напрягся, но руки его продолжали двигаться размеренно, словно он не хотел, чтобы тревога разбудила брата раньше времени. Когда на него устремился вопросительный взгляд, тот лишь растерянно улыбнулся и рукой показал вглубь дальнейшего прохода. Оттуда доносился рёв приближающегося стража, который, вероятно, и разбудил археолога.

Виджин не стал задавать вопросов и снова уснул, чувствуя, как пальцы сиблинга снова проникают в его волосы.

Пробуждение было не скорым. На этот раз искатель уже не лежал в объятиях друга, но, свернувшись калачиком, укрывался его белой накидкой. Сам же белоризец балансировал на пьедестале, сидя на корточках над огнём. Он протянул руки вперёд и сосредоточенно смотрел во тьму, будто даже не замечая, что его сородич отошёл ото сна.

Виджин поднялся на ноги и, потирая глаза, поинтересовался:

— Что ты делаешь?

— Погоди-ка, — ответил ему йог, медленно поднимаясь в ногах и так же медленно поднимая над собой руки.

Наконец, Вициан спрыгнул на пол и с какой-то задористой уверенностью возложил свою руку на плечо товарища.

— Да я просто баловался. Надо же было развлечь себя, пока ты сладко спишь.

— Вот было бы забавно, если бы ты вдруг повалился в блюдо, полное огня.

— И что бы мне от этого стало? Тут даже одежда не обгорает, — отмахнулся опытный проходец.

— Гляжу ты многое проверил вместо того, чтобы хорошенько выспаться.

— А я выспался! Просто мне для этого требуется не так много времени. Я даже придумал для тебя забаву! От собственной скуки, ха!

— Странно, — ухватился Виджин за подбородок.

— Чего тут странного? Мне ещё никогда не приходилось столько времени задерживаться в одном месте посреди мрака и ужаса, ограждая сон товарища от шумных чудовищ.

— Ну хорошо, и что же за забава? — с интересом развёл руками археолог.

— А вот! Предлагаю тебе задачу: если ты отсюда сумеешь один, без меня, сам зажечь все кристаллы и добраться до ближайшей статуи, — он похлопал рукой по близстоящему монументу, имея в виду, что впереди будет такой же, — я признаю, что ты не просто гость испытаний, а полноправный проходец!

В голосе его звучал вызов, но в глубине глаз Виджин увидел нечто большее — гордость. Он понял, что Вициан не проверяет его, а даёт шанс доказать самому себе, что он изменился с той ночи в пустыне.

— Ого, это пари? — с усмешкой уточнил искатель.

— Оно самое, — задорно подмигнул борец. — Докажи, что ты не зря прошёл всё это.

— Я принимаю предложение!

Сжимая в руке огниво, археолог пожелал брату счастливо оставаться и скрылся во тьме. Он впервые оказался на дорожке, ещё не проторенной до него другом, прежде столь любезно оставляющим за собой зажжённые кристаллы. Теперь же, оказавшись посреди беспросветного мрака, ещё не тронутого теплом горящих минералов, одинокий пришелец сразу ощутил, как ничтожен и беспомощен он пред лицом угрозы, когда рядом нет поддержки. Тишина здесь была иной — не просто отсутствием звуков, а живым, давящим молчанием, которое, казалось, ждало его ошибки.

С боязливой опаской он пробирался во мглу и старательно искал кристаллы, изредка угадывая их местоположение вместе с направлением выстроенного ими пути. Каждый найденный минерал был как маленькая победа — тусклый свет разгонял тьму, и в этот момент он чувствовал себя чуточку увереннее. В отношении же стражей Виджин стал придерживаться новой тактики: едва заслышав знакомый шум, он убегал назад, не желая даже пытаться уворачиваться. Это было не трусостью, а расчётом: если рядом нет брата, который может подхватить его в случае ошибки, рисковать было безумно. Да и быстрее было вернуться назад самому, чем потом оттаивать.

Всякий раз, когда он появлялся из темноты, Вициан бросал какую-нибудь шутливую фразу:

— О, вернулся! Ждали с нетерпением!

Или:

— Ну ты и долго. Я уже состариться успел.

Его голос звучал легко, но за шутками стояла тревога, которую он тщательно скрывал. Он следил за каждым движением Виджина, готовый в любой момент сорваться с места, если что-то пойдёт не так.

Когда стражи проносились над уже размеченной начинающим борцом дорожкой, кристаллы, торчащие из пола, не гасли. Благодаря этому Виджин мог быстро возвращаться к тому месту, на котором остановился, и продолжать поиски новых фонариков. Свет, оставленный им, становился нитью, ведущей его обратно, и в этой нити чувствовалась поддержка брата — даже на расстоянии.

Без казусов здесь, однако, не обошлось. Один раз, когда искатель возвратился к костру, спасаясь от погони, мимо скульптуры пронеслось сразу четверо существ. В этом бы не было ничего необычного, если бы навстречу им с противоположной стороны не вылетело ещё двое стражей. Воздух вокруг наполнился холодом и гулом, и на мгновение мир стал одним сплошным, пульсирующим звуком.

Чудовища столкнулись и с шумом начали копошиться на месте, крутясь и рассыпая повсюду сажу. Их шлейфы переплелись, создавая странный, пульсирующий узор, который на мгновение осветил всю пещеру. Один из них, издавая пронзительный визг, отстранился от места столкновения и ненароком оказался слишком близко к укрывшимся подле монумента путникам. Нечаянно задев блюдо с факелами своим раскидистым пепельным шлейфом, он вмиг заморозил все головни и потушил их пламя. Тепло исчезло с пугающей скоростью, оставив после себя лишь пустоту и нарастающий холод. Оставшись без источника тепла, проходцы немедленно закоченели. В первый миг Виджин даже не понял, что произошло: просто перестал чувствовать пальцы, потом руки, затем всё тело стало чужим и непослушным.

К тому моменту, когда неуклюжий страж заметил свой промах, толкотня завершилась и все участники инцидента разлетелись по своим делам. Этот же чудак мог спокойно улететь прочь безо всякого зазрения совести, но поступил иначе: обнаружив двоих застывших путешественников, он прихватил их с собой и унёс к предыдущей статуе. Оставив их там, он отправился назад, зажёг погасший костёр и опять повернул в прежнем направлении, равнодушно проплывая мимо постепенно отогревающихся путников, словно намекая: «Я устранил последствия своей оплошности».

А сделал он это занимательным образом. Изрыгнув из себя кусочек пламени, страж оставил его в центре блюда, где покоились факелы, и тем самым возжёг их вновь. Это был странный, почти ритуальный жест — будто существо, лишённое разума, всё же подчинялось неким правилам, которые нельзя было нарушать.

Едва лишь Вициан достаточно отогрелся, чтобы стало возможным шевелиться, он немедленно вскочил на ноги и начал размеренной походкой очерчивать круг вокруг статуи, недовольно мотая головой. Его тень плясала на стенах, повторяя каждое его движение.

— Засиделись мы у костра. Слишком засиделись. Потому стихия и решила нас немного растормошить. Ну ладно, ничего. Прорвёмся. Главное — не задерживаться. Я раньше никогда не проверял, что будет, если где-нибудь надолго задержаться.

Оттаявший к тому моменту Виджин присел на полу, улыбаясь, и перебил раздумья брата:

— А по-моему, это случайно произошло.

— Да не скажи. У всех стражей свой маршрут, и он идеально выверен. Это нам с тобой кажется, будто они двигаются в хаотичном порядке. Но вот так просто столкнуться именно подле нас они едва ли могли по случайности. Именно сознание пещеры, контролирующее волю этих зверей, нагнало их сюда так много — шороху навести. В этом нет сомнений.

Без особого труда ребята сумели возвратиться к прежней достигнутой точке. На сей раз им повезло ни на кого не наткнуться. Тишина в коридорах была почти полной, и каждый шаг отдавался глухим эхом, которое растворялось где-то вдали.

Пока они отдыхали у костра, на поворот вылетело ещё несколько стражей, движущихся в одном направлении. Не желая вновь попасться, опытный борец забился в угол между стеной и статуей, потянув туда же за собой и брата. Камень был холодным, и даже через одежду чувствовалось, как он отдаёт ледяное дыхание пещеры.

Когда стражи улетели, он обратился к Виджину, решив немного блеснуть умом и осветить свою профессиональную опытность:

— Вот в чём сложность всех испытаний — нелогичность. Чтобы их пройти, нужно полагаться на интуицию. Особенно посреди двух последних стихий. Но сперва ей надо научиться.

— А мне кажется, что это нечто исключительно характерное, — возразил пустынник.

О подобных вещах он тоже много размышлял в долгих скитаниях, а потому имел на этот счёт своё взвешенное мнение.

— Прежде всего, — начал он делиться с братом своими мыслями, — мы интуиции не учимся, а лишь знакомимся с обстоятельствами, в которых при должном изучении можно со временем рассчитывать на верность своих догадок. И если подобное предчувствие не подводит здесь, на испытаниях, это не значит, что оно везде будет верным советником.

— Хм-м... — несколько помедлив, задумчиво прищурился проходец. Упустив из внимания половину слов брата, он рассеянно признался: — Что-то сложное сказал сейчас.

Осознавая, что его «умничеству» только что утёрли нос, но приложив к подбородку пальцы для виду, Вициан с интонацией знатока, но в то же время шутливо, подстроился под ситуацию:

— А в целом твоё мнение не лишено здравого смысла.

Услышав такое заявление, искатель мудрости возмущённо, но тоже шуточно, помотал головой.

Тем временем опытный борец продолжал:

— Но мне думается, что интуиция подводит лишь тех, кто путает её с логикой. А по-настоящему различать их значения я научился именно проходя через огонь. Жаль только, что к этому пониманию мне пришлось идти почти триста лет.

Тут он немного помолчал, затем серьёзно посмотрел в глаза другу и продолжил:

— Триста лет, Виджин! А я оказался таким дураком, что не смог заметить подсказку самой Праматери, сокрытую в долине испытаний.

— Какую ещё подсказку? — с любопытством поинтересовался Виджин.

Вициан посмотрел на брата сквозь хитрый прищур и с нотками задора и лукавства в голосе уклончиво ответил:

— Что есть время для тех, кто не знает ему конца? Столь долго я, маститый проходец, пробивался сквозь замысловатые ловушки стихий, набирался опыта, набивал шишки, веря, что только практика — единственно правильный путь к достижению моей цели. Да, я не смею возражать мудрости Праматери, дальновидности Доварда и предприимчивости остальных, но всё ж давно усомнился в том, что пройти испытания вообще возможно. — Он интонационно выделил последнее слово, прикладывая руку к сердцу. — Я полагал, что испытания — это такая непреодолимая стена, которая вечно будет отделять источник жизни от своих порождений. Но как же я ошибался. От Праматери нас может отделять только вечная глупость!

— Я всё ещё не понимаю, о чём ты, — честно заявил Виджин.

Рассказчик помедлил, смущаясь того, что признаётся брату в весьма неподдерживаемом среди сублимов мнении, но продолжил:

— По началу я, конечно, как и все, был уверен, что раскрытые вами — путешественниками по руинам — тайны направят нас на верный путь. Поэтому я с жадностью впитывал любые сведения...

Здесь борцу вновь пришлось прерваться из-за шумного стража, промчавшегося мимо монумента. Но как только стихло, он продолжил:

— И так голова моя скоро стала забита супрэмовской ерундой, совершенно неважной ни для нашего времени, ни для нашего склада мышления. Единственное полезное открытие, которое я сделал из всей той смеси частных мнений, что несправедливо названы мудростью, — это то, что в мнении предков нет совершенно никакой пользы для нас — сублимов. Они были так помешаны на совершенствовании всего вокруг, что запустили возделывание собственных сердец, отчего и погибли. А их великое наследие — столь восхваляемое в письменах — где оно теперь? Не лежит ли руинами под нашими ногами?

Тут он немного разошёлся и начал постукивать себя по груди, возбуждённо рассказывая попутчику о тяготящих его рассудок мыслях:

— Нас, дошедших до последнего зала, можно по пальцам пересчитать, и каждый, кто впервые туда пришёл, полагал, что не зря с почтением и святым трепетом относился к супрэмам и их мудрости. «Вот ведь он, выход, на той стороне!» — наивно думали мы. А вот как до него дойти, я догадался лишь теперь. Видимо, сама Всевеликая Матерь понимала, что её дети упустят из виду очевидную вещь, и поэтому подкинула подсказку в сами испытания.

— Какую подсказку? — перебил его слушатель.

— Ты всё не поймёшь? Уже забыл? Я же рассказывал тебе ещё в гостях в Реирарии. Наше тепло спасает нас. Друг друга! Огонь сердец, прижатых друг к другу, намного горячее того холода, который окутывает нас в этих пещерах.

— Так вот ты о чём, — наконец с пониманием отозвался Виджин. — Я не забыл. И уже давно хочу спросить, почему мы не попробуем проверить это и облегчить себе путь вместо того, чтобы продираться через всю стихию огня по правилам?

— Потому что… я…

Вициан осёкся и опустил глаза в пол.

— Что? — сделал шаг вперёд археолог.

— Я… боюсь, что не сработает, — признался Вициан, и в голосе его впервые за всё время послышалась не уверенность мастера, а растерянность того, кто боится ошибиться. — Что если я всё это время просто тешил себя надеждой?

Пустынник вздрогнул. На мгновение, как если бы его напугал шорох за спиной. А потом воспрянул и решительно приблизился к брату. Взял его за руку и строго посмотрел в глаза.

Тот поднял взор и хотел было что-то сказать, но Виджин вдруг набросился на него и обнял так крепко, как никогда ещё до этого. По их телам потекло тепло благодати — жаркое, живое, пульсирующее. Оно разливалось от груди к груди, проникало в каждую трещину их каменной кожи, и холод, ещё мгновение назад впивавшийся в них своими ледяными иглами, отступил. Даже мрак вокруг стал чуть менее плотным — он словно смущённо отодвинулся на несколько шагов, давая им это мгновение тишины и тепла.

— Я понимаю твои опасения, — прошептал искатель. — Мы дойдём до конца сами, а попробуем только там. Но я верю — всё получится, как мы и предполагали. Я не подведу.

Проходец стоял ошарашенный, но после этих слов вдруг успокоился, закрыл глаза и обнял друга в ответ, сжав его в крепком кольце своих рук.

Наконец, когда они отстранились, Виджин заметил, как у сиблинга блестят глаза. Но тот, пытаясь скрыть свою сентиментальность, резко махнул рукой в сторону прохода, который искатель так и не осилил на спор, и заявил:

— Так, ты пройдёшь уже, наконец, последнюю тропу или как?

— Последнюю? — удивился начинающий борец.

— Ой! — воскликнул его наставник и быстро закрыл рот кулаком, но, поняв, что вылетевшее слово уже не поймать, раздосадованно треснул себя по лбу. — Ну во-от! Выдал сюрприз. А ты внимательный.

— То есть это правда? Мы уже почти дошли? Как ты понял?

— Эх, ладно. Сам виноват, — покачал головой мудрый учитель и вывел своего протеже к лицевой части скульптуры. — Видишь на той стороне — чуть выше блюда с огнём — выемку?

Искатель посмотрел на указанное братом небольшое углубление. Выемка была неглубокой, но чёткой — словно кто-то провёл по камню раскалённым инструментом, оставив на нём вечный след. Свет от костра падал на неё под таким углом, что она казалась наполненной тенью, и в этой тени чувствовалось что-то древнее, почти живое.

— Это не просто отколовшийся кусочек, как я думал раньше, а искусственно высеченный символ огня. Уж не знаю, кем он тут сделан, но означает только одно: дальше статуй не будет. Впереди нас ждёт последний проход, который выводит в тот самый зал, что до сих пор никому так и не удалось преодолеть.

— А ты всё-таки тоже очень внимателен! — поделился впечатлением археолог, который — ввиду рода своей профессиональной занятости — должен был заметить такую деталь первым. — Значит, у стихий есть свои символы. А почему же мы предыдущих не встречали?

— Может, и встречали, да пропустили, не заметив, — развёл руками Вициан. — Лишь раз я видел печать воды на такой же статуе, только в межхолмных озёрах. А вот у ветра и земли некогда разглядывать какие-то знаки.

Пустынник на это лишь усмехнулся про себя, вспоминая, сколько времени потратил на то, чтобы любоваться красотами третьего испытания, но огорчился, что так и не заметил ничего символического в лабиринте.

С прищуром разглядывая искривлённые углубления, которые, по словам брата, символизировали огонь, он поинтересовался:

— А мне вот что не ясно: раз дойти до этого места так легко, то почему в последнем зале оказывалось совсем немного наших сородичей?

— Ох-ох! — зашатался на месте Вициан. — Легко? Это тебе легко было, потому что ты, во-первых, давно собирал сведения об испытаниях; во-вторых, триста лет занимался раскопками, что выработало в тебе, можно сказать, иммунитет к лабиринтам; ну и, в-третьих, проходил через огонь со мной.

— Справедливо, — вздохнул Виджин. — Ну так что, я пойду?

— Что значит «пойду»? Ты уже давно должен быть далеко впереди!

Подбодрив таким образом друга, белоризец вынул из блюда с факелами одно огниво, вручил брату, развернул его к себе спиной и подтолкнул вперёд. Ладонь на мгновение задержалась на плече Виджина — и в этом прикосновении было больше слов, чем в любом напутствии.

Глава 1.5. Очищение

В лаборатории Кобьес Шернсон оказался раньше всех и ждал гостей с нетерпением, граничащим с безумием. Его глаза, обычно усталые, сейчас горели лихорадочным огнём.

— Быстро! Кладите его сюда! — он указал на обсидиановую подставку «Очистителя». — Руку — в нишу, иглы — в вену. Я всё подготовил.

Эолиан, бледный, дрожащий, с разбитым лицом, не сопротивлялся. Солдаты уложили его, зафиксировали запястье и ушли по молчаливому указанию руки Френерина.

Серебряные иглы вошли в плоть почти безболезненно — только лёгкий холод, растекшийся по руке.

— Что... что вы делаете? — прошептал бард.

— Спасаем тебя, — ответил Паркес.

Шернсон активировал кристаллы. Прибор загудел — ровно, мощно. И началось.

Первым ощущением Эолиана был холод. Не иглы, нет — что-то другое, глубинное, идущее изнутри. Ему показалось, что его кровь, сама его жизнь, вытекает из тела по золотым трубкам, унося с собой тепло, память и душу.

— Терпи, — приказал военачальник. Он стоял рядом, положив руку на плечо барда. — Смотри.

Он указал на стеклянные ёмкости. Чистая, розово-золотая эссенция, поступая в прибор, на глазах мутилась, зеленела, затем — проходя через кристаллическую решётку — снова светлела, становясь прозрачной, почти невесомой, но уже без розового оттенка, а чистым золотом.

— Вам... вам больно? — спросил Шернсон, вглядываясь в лицо пациента.

— Нет... — выдохнул Эолиан. — Но... это странно. Будто... будто кто-то вынимает из меня все желания. Все эти... сладкие, липкие мысли... они уходят. И остаётся... пустота. Чистая пустота.

— Это не пустота, — тихо сказал Паркес. — Это свобода.

Процесс длился не больше четверти часа. Когда последняя капля очищенной крови вернулась в тело, Эолиан выглядел... другим. Его лицо, хоть и бледное, с запёкшимися ссадинами, утратило ту болезненную, маслянистую сытость, которая была у него во время песни. Глаза — золотые, ясные — смотрели на мир с тревожным, почти детским удивлением.

— Я... я дышу, — сказал он. — По-настоящему дышу. Даже здесь, в подвале. Воздух не сладкий. Он просто... чистый.

Паркес и Шернсон обменялись взглядами. В глазах механика читалась торжествующая радость. В глазах генералиссимуса — сдержанное удовлетворение, смешанное с тревогой.

— Теперь ты избавлен от скверны, — сказал Паркес. — Физически. Но что внутри?

Он не стал дожидаться ответа. Ментально он пригласил солдат обратно в кабинет и кивнул им, отдавая распоряжения содержания:

— Уведите его. Комната в восточном крыле дворцового лазарета. Светлая и сухая. Книги, бумага, еда. И наблюдение. Круглосуточное. Он не должен покидать её без моего ведома.

______________________________________________________________________________________________________

Прошли недели.

Паркес навещал барда почти каждый день. Сначала — с подозрением, с холодным, изучающим интересом. Эолиан не пытался бежать. Не просил свободы. Он читал. Писал что-то на клочках бумаги. А иногда, когда думал, что за ним не наблюдают, плакал.

— От чего ты плачешь? — спросил его однажды Паркес, войдя в комнату без стука.

Эолиан вздрогнул, вытер глаза рукавом.

— Я... вспоминаю, — прошептал он. — Всё вспоминаю. Тех, кого я... с кем я... — Он запнулся, сжал кулаки. — После обрядов... я делал ужасные вещи. Не только я, все. Но я... я их помню. Не как сон. Как явь. И мне стыдно. Так стыдно, что хочется умереть.

— Умирать не нужно, — жёстко сказал Паркес, но внутри чувствовал удовлетворение: к супрэму возвратилась совесть. — Нужно жить и помнить. Стыд — это тоже дар. Он говорит, что ты не потерян.

Но за стыдом Паркес видел другое. Он ушёл, оставив барда одного. И на какое-то время ему показалось, что всё идёт правильно.

Эолиан больше не грешил — не мог, в четырёх стенах и под надзором. Но его взгляд, когда он смотрел на молодого солдата, приносившего ему еду, или на служанку, менявшую постель, был всё тем же: жадным, голодным, вожделеющим. Он подавлял это. Он молился — Паркес видел, как шевелятся его губы, когда он думает, что никто не смотрит. Но подавленное желание не умирало. Оно тлело, как уголь под пеплом.

Спустя неделю, на втором визите, военачальник заметил нечто иное.

Эолиан читал, когда Френерин вошёл. Сидел в кресле, поджав ноги, и водил пальцем по строкам, шевеля губами. В комнате пахло воском и старым пергаментом — запахом, который старый сановник всегда связывал с покоем и ясностью мысли.

— Ты выглядишь лучше, — сказал Паркес, присаживаясь напротив.

Бард поднял голову, и на мгновение главнокомандующему показалось, что в его глазах мелькнуло что-то прежнее — тот самый маслянистый, жадный блеск. Но нет, он моргнул, и взгляд снова стал чистым.

— Читаю гимны, — сказал Эолиан, показывая свиток. — Раньше я думал, что это скучно. А теперь… теперь я понимаю. Каждое слово. Оно про меня. Про то, как я падал.

— И что ты чувствуешь, когда читаешь?

— Боль, — просто ответил бард. — И облегчение. Я знаю, что был неправ. И знаю, что больше не буду.

Паркес кивнул, но в груди поселился холодок. Он заметил — хотя сам бард, возможно, не замечал, — как взгляд Эолиана скользнул по лицу вошедшего следом солдата. Как задержался на мгновение дольше, чем следовало, на его плечах, на руках, сжимавших поднос с трапезой. И как тут же — рывком, словно от боли — отвёлся в сторону.

«Подавляет, — понял Паркес. — Он всё ещё хочет. Он просто… научился прятать».

На третьей неделе наблюдения Френерин пришёл ночью.

Спал ли старый вельможа вообще в те дни? Он не помнил. Тревога гнала его из кабинета в лабораторию, из лаборатории — в лазарет, по пустым коридорам, пахнущим сыростью и медью.

Он застал Эолиана в бодрствовании. Бард сидел на кровати, обхватив колени руками, и раскачивался вперёд-назад. Его губы шевелились — Паркес прислушался.

Молитва. Не та, что читают в храмах, с размеренными интонациями и ритуальными жестами. Своя, рваная, полная страха и надежды.

— …не оставляй меня, — шептал Эолиан. — Я знаю, что недостоин. Но я пытаюсь. Я очень пытаюсь. Только помоги… помоги мне не хотеть. Не хотеть того, чего не должен.

Паркес отступил в тень. Он стоял, прислонившись к холодной стене, и слушал этот шёпот, и в его сознании что-то медленно переворачивалось.

«Чистота крови не изменила его душу, — наконец осознал военачальник. — Она лишь сняла маску. А под маской — всё та же тьма. Только теперь он это видит. И мучается».

Когда общественность — те самые вельможи, которые аплодировали его песне — начала интересоваться, куда пропал любимый бард, Паркес решил, что пришло время. Хоть он и обещал герольду, но ни он, ни господин Танкрей не стали бы поперёк всей придворной знати.

— Ты выйдешь, — сказал он Эолиану, застав его за утренней молитвой. — Но помни: одна песня в старом духе, одно слово о том, что ты здесь видел — и ты вернёшься. Навсегда. В лабораторию, на операционный стол. Но уже не как пациент.

Бард побледнел, но кивнул.

— Я не буду петь. Я... я больше не хочу.

Паркес протянул ему свёрток. Эолиан развернул — и его лицо исказилось. Там лежала арфа-цитра. Со сломанным корпусом, с лопнувшими струнами. Жалкий, ненужный хлам.

— Вы... вы даже её не починили? — голос его дрогнул от вида инструмента.

— Это плата за наглость, — сказал Паркес. — Ты думал, что можешь всё. Что законы писаны не для тебя. Теперь ты знаешь, что это не так.

Он открыл дверь. Эолиан шагнул в коридор — и замер, вдыхая знакомый, сладковатый воздух дворца. На его лице мелькнуло выражение острого, почти физического наслаждения... и тут же сменилось ужасом.

Он узнавал этот зов.

Он чувствовал, как пустота внутри него, та, что он принял за свободу, снова начинает заполняться липким, золотым туманом.

Эолиан сжал сломанную арфу так, что костяшки пальцев побелели. Вспомнил: удар Паркеса в живот, хруст собственных струн, кровавый вкус во рту, холод игл «Очистителя», и — слёзы, унизительные, жгучие слёзы стыда. Сделал шаг. Второй.

И пошёл прочь, в сопровождении солдата (чтобы его без проблем пропустили из лазарета в общедоступные отделения дворца), низко опустив голову, стараясь не смотреть на золотую дымку, искрящуюся по полу редко вспыхивающими блёстками.

Паркес стоял в дверях и смотрел ему вслед. Внутри, в груди, пульсировал кристалл — чистота, которую он не мог, не смел подвергать сомнению.

«Ты думал, что спас его? — спросил он сам себя. — Нет. Ты лишь отсрочил падение. И теперь оно будет страшнее. Потому что он знает, что падает».

Глава 2.13. Хребты, окутанные мглою.

Несмотря на окружающую темень, едва разгоняемую светом напольных кристаллов и огнива, где всегда существовал риск на кого-нибудь наткнуться, во что-нибудь по случайности врезаться или обо что-то споткнуться, медлить было нельзя. Стражи могли появиться в любой момент. Да и к тому же сковывающий холод нещадно обволакивал тело во тьме почти сразу же, как только доводилось отстраниться от очередного фонарика. Воздух здесь был тягучим, и каждый вдох отдавался в груди лёгким, но настойчивым покалыванием, словно лёгкие наполнялись не воздухом, а ледяной водой.

Виджин, воодушевлённый поддержкой напарника, больше не убегал к нему всякий раз, как встречал по пути местных обитателей. Ему хотелось произвести на Вициана впечатление умелого борца, отчего он возгорелся особым рвением и всячески избегал контакта с леденящим жаром. Пальцы его крепче сжимали огниво, шаги становились увереннее, и даже дыхание, казалось, вырывалось из груди ровнее, без прежней сбивчивости.

На его счастье, стражи стали появляться реже. И лишь по одному. Но дорога всё равно как-то неприятно затягивалась: десяток новых зажжённых огоньков, другой, третий, пятый, а путь всё не желал приблизиться к своему справедливому концу. Кроме того, расстояние между кристаллами увеличилось, и теперь ошибаться в направлении стало ещё опаснее. Тьма, прежде казавшаяся просто отсутствием света, теперь обрела плотность — она давила на глаза, заставляла щуриться, хотя это не помогало. Но даже на этом трудности не заканчивались.

Увлекшись самим процессом возжигания, юноша в какой-то момент обнаружил, что оказался в очередном просторном зале. Это он понял, когда зажёг все здешние кристаллы, слабо осветившие собой нижнюю часть помещения, но при этом так и не нашёл дальнейшего выхода. Света от разбросанных по полу фонариков едва хватало, чтобы различить очертания стен — высоких, уходящих куда-то вверх, во тьму, которая, казалось, давила на плечи своей незримой тяжестью. Нет, здесь было ещё много всяких сквозных путей и тоннелей, но ни в одном из них больше не попадалось мутно-прозрачных минералов, которые бы намекали на продолжение маршрута. Только чёрные зевы проходов, каждый из которых казался одинаково безмолвным и враждебным.

То и дело забегая вглубь мрачных арок, парнишка пытался отыскать хоть что-нибудь похожее на кристаллы, но, сковываемый тьмой, был вынужден спешно возвращаться. Холод в этих тоннелях был особенно цепким — он проникал под кожу быстрее, чем в открытом пространстве, и каждый раз, когда Виджин отступал назад, к спасительному теплу зажжённых фонариков, он чувствовал, как пальцы немеют, а дыхание становится прерывистым, словно лёгкие отказывались принимать этот ледяной воздух. Он искренне не мог понять, что теперь ему следует предпринять.

Научившись рассчитывать время на поиски фонариков так, чтобы в случае неуспеха ему хватило времени вернуться к согревающему элементу, он опасался забегать ещё дальше. Каждый неверный шаг мог стоить ему не только времени, но и тепла — а значит, и свободы передвижения.

Но, похоже, теперь надо было именно интуитивно выбрать коридор и, на свой страх и риск, забраться туда значительно глубже допустимого. Это означало, что если путешественник не отгадает правильную арку, то будет вынужден с позором вернуться к Вициану, влекомый каким-нибудь здешним стражем. А этого парнишке совершенно не хотелось. Мысль о том, что он предстанет перед братом застывшим, беспомощным, влекомым пепельным шлейфом, была невыносима. Он сжал зубы и решил, что не отступит.

Заняв себя такими рассуждениями, начинающий борец не сразу обратил внимание на тот факт, что кроме наземных огоньков в зале присутствовало ещё кое-что вертикальное, а именно — столбы. Похожие на гигантские сталагмиты, они вздымались из земли искривлёнными возвышениями, точно выстроенные в ряд по росту, словно кто-то когда-то рассадил их здесь, как деревья в саду. Их поверхности были шершавыми, покрытыми мелкими трещинами и наростами, и в тусклом свете кристаллов они казались костями какого-то давно забытого исполина.

Когда из разных проходов выскакивали чудовища, они некоторое время бесцельно юлили меж этими колоннами, в конечном итоге направляясь к тому проходу, где остался дожидаться напарника белоризец. Их пепельные шлейфы оставляли в воздухе едкий, горьковатый запах, который оседал на языке и долго не выветривался даже после того, как стражи исчезали во тьме.

Ловко уворачиваясь от всяческих помех, Виджин бегал по залу, искренне недовольный тем, что ему мешают разгадать загадку новой ловушки и отыскать из неё выход. Он чувствовал, как время уходит, как холод постепенно набирает силу, и это подстёгивало его, заставляя двигаться быстрее, резче, хотя каждое движение давалось с трудом. Так он в какой-то момент был вынужден углубиться в самый отдалённый уголок помещения, где, прислонившись к крайней из присутствующих вертикалей, переждал, когда очередной страж наконец уберётся отсюда подальше. Спиной он чувствовал холод камня, который проникал сквозь одежду, и это заставляло его сильнее сжимать факел, пытаясь удержать остатки тепла.

Когда же опасность миновала, Виджин случайно обратил внимание на непропорциональность ближайшего к нему столба по отношению к остальным. Он оказался значительно ниже соседей, так что на него можно было даже взобраться, и при этом сохранял ту же толщину, что и другие, отчего выглядел не очень стройным. Что-то в этом несоответствии показалось ему странным, нарочитым — словно кто-то специально оставил этот столб таким, чтобы его заметили, но лишь самые внимательные.

На этом изучение сталагмита могло и завершиться, если бы от яркого факела, что держал в руке странник, не отразилась блёклая гладкая поверхность крохотного предмета, увенчавшего верхушку колонны. Виджин сам бы его и не обнаружил, но когда уже уходил, краем глаза заметил знакомый, довольно часто попадающийся здесь, в этом лабиринте, тот самый глянцевый блик, и вновь обернулся. Сердце его ёкнуло — он узнал этот отблеск. Присмотревшись к странной вещице, он протянул к ней огниво... и был очень приятно удивлён, когда осознал, что на главе столба восседает ничто иное, как самый настоящий кристалл. Маленький и неприметный, но это определённо был он. Его грани тускло мерцали в свете факела, словно приглашая зажечь себя, и этот зов был почти физическим.

Юноша поспешил активировать столь долго искомый огонёк, но когда слабое свечение от пробуждённого фитилька метнулось на стену соседней башенки, он с опаской перевёл взгляд на остальные колонны и с досадой покачал головой.

— Ну вы и хитрые, — недовольно протянул искатель вслух. Голос его в пустом зале прозвучал глухо, словно тьма поглощала звуки быстрее, чем свет. — Это ж специально. И никогда не рассказывали мне о таком.

Над залом возвышалась целая вереница сталагмитов, пропорционально выстроенных по росту в примерно равном друг от друга расстоянии. Точно лестница, разделённая на части, она вела куда-то ввысь. Нависшая над залом темень не давала толком разглядеть, куда именно, но, по крайней мере, основное направление маршрута отшельнику теперь было известно. Он поднял голову, вглядываясь в темноту над собой, и почувствовал, как холодок пробегает по спине — не от страха, а от предвкушения.

С кряхтением и ворчанием он взобрался на булыжник. Это было не очень удобно, особенно с тем учётом, что надо было постараться не наступить на кристалл и не задеть его своими одеждами, а в то же время ещё и сберечь свой факел. Камень под ногами был скользким, покрытым тонкой ледяной коркой, которая образовалась от холода, и каждый шаг требовал осторожности. Но паренёк справился — его пальцы нашли надёжные выступы, а дыхание, хотя и сбившееся, не выдавало страха.

Впереди перед Виджином расположилась следующая колонна. Она оказалась немногим выше первой, и путешественнику не составило труда перебраться дальше, даже не принуждая себя к прыжку — достаточно было переступить. Здесь тоже имелся кристалл, который борец немедленно затеплил, окончательно убедившись в том, что следует по верному пути. Тёплый свет разлился вокруг, на мгновение разогнав тьму, и в этом свете он почувствовал себя чуточку увереннее.

Следующий бугор оказался уже не так удобен для перемещения, стоял немного подальше и сам был непропорционально высоким, отчего Виджину пришлось энергично взмахнуть руками, чтобы успешно его достичь. Воздух свистнул в ушах, и на мгновение ему показалось, что он не допрыгнет — что тело его, уставшее и замёрзшее, подведёт в самый ответственный момент. Но пальцы вцепились в край сталагмита, и он, подтянувшись, встал на его вершину, тяжело дыша и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Ещё несколько подобных перемещений возвысили путешественника над залом настолько, что мечущиеся по днищу стражи уже, казалось, не представляли для него большей опасности, чем вероятность свалиться вниз. Сверху они выглядели иначе — не как грозные чудовища, а как сгустки света и пепла, безликие и почти безобидные. Но Виджин знал: стоит ему оступиться, и он снова окажется среди них.

Очередной булыжник на пути расположился в таком отдалении, что юноша даже побоялся прыгать. Он замер на краю колонны, глядя вниз, туда, где в темноте угадывались очертания пола, и чувствовал, как холодный пот выступает на лбу. Но колебаться сейчас, на полпути к победе, было совсем неуместно, и он чуть ли не заставил себя сделать очередной перелёт. К несчастью, в спешке начинающему борцу не удалось качественно нацелиться, отчего грудью он рухнул на вершину сталагмита, плечом чуть было не снеся вмонтированную в поверхность лампочку. Боль от удара разлилась по рёбрам, но он не дал себе времени на передышку — сразу же вскочил, проверяя, цел ли кристалл.

Кое-как небесное чадо вскарабкалось на достигнутую верхушку и, вновь осмотрев всё вокруг, с облегчением обнаружило, что прыгать ещё выше уже не придётся. Ближайшие несколько колонн, видневшиеся впереди, оставались на одной с ним высоте, хоть и в большем расстоянии друг от друга. Дыхание его постепенно выравнивалось, и он позволил себе короткий миг отдыха, прикрыв глаза и чувствуя, как тепло от кристалла под ногами разливается по телу.

Но исследователь напрасно утратил бдительность. Заскочив на первый из сталагмитов, он по неосторожности пнул ногой расположенный там кристалл. минерал благополучно свалился вниз, и Виджин внезапно почувствовал, как стремительно остывает, не достаточно обогреваемый жаром своей головни. Холод навалился на него с новой силой, и он, вздрогнув, понял, что не может больше медлить.

В спешке он запрыгнул на следующую башню и резким движением затеплил новый светильник, но теперь допустил оплошность куда более роковую: от быстроты действия он случайно стукнул факелом о стержень кристалла, и тот, хотя и успел зажечь фитиль, сам выскользнул из руки взволнованного юноши и тоже покинул его. Виджин с ужасом смотрел, как огниво падает вниз, как его свет медленно затухает, сливаясь с темнотой пространства.

Обречённым взглядом юноша проводил свою последнюю надежду и теперь осознал, что оказался отрезан от дальнейшего продвижения. И хотя никто не мешал ему спуститься и подобрать обронённый инструмент, в двух шагах от финала отступать назад не особенно-то и хотелось. Он стоял на вершине сталагмита, чувствуя, как холод впивается в его кожу, как пальцы начинают неметь, а в груди разрастается холодная, липкая пустота.

Впереди действительно виднелось лишь два столба, за которыми уже располагался, как подозревал Виджин, конечный выступ.

С досадой он разглядывал недосягаемый финиш, а затем с опаской перевёл взгляд вниз и увидел там, посреди освещённого пола, оба обронённых предмета. На секунду задумавшись, он вдруг удивлённо перевёл взгляд на согревающий его кристалл, что стоял у него под ногами, и, нагнувшись, с небольшой натугой выдернул его из основания. Пальцы его дрожали от холода, когда он сжимал тёплую, гладкую поверхность.

— И как я раньше не догадался!? — обрадованно воскликнул паренёк. — Он же греет лучше факела!.. — тут он прищурился, разглядывая добычу. — Хотя... я ж не знал, что их можно выдёргивать. Может, только на колоннах это возможно? Интересно, а Вициан знал об этом? Вот бы он удивился, если не знал! Эти кристаллы же даже от стражей не гаснут!

Тут вдруг юноша внимательно взглянул на предмет в своей руке, и от этого пристального слежения в глазах его даже отметился след радужной ряби, окружающий источник света. Выглядело это очень красиво — мерцание, переливающееся всеми цветами, словно маленькая вселенная застыла в его ладони. Особенно когда исследователь начал двигать кристаллом из стороны в сторону, а этот красочный ободок начал двигаться за пляшущим фитилём, создавая вокруг причудливые, танцующие узоры.

— Нда, с такой вещицей мне было бы намного проще, — подумал Виджин. — И светит ярче, и не остываешь с нею. Их ведь даже иногда приносят с собой в лагеря некоторые проходцы. А я и забыл. И с кристаллом можно не искать и не зажигать остальных огней. Гуляй себе, да стражам на глаза не попадайся. Эх, сколько времени потрачено зря. Ну, хорошо хотя бы, что теперь мне не нужно спускаться за факелом.

Рассуждая так, покоритель вершин ловко перескочил через оставшиеся выступы и в итоге запрыгнул на своеобразный утёс, протянувшийся посреди глубоких рвов на несколько метров вперёд. Ноги его пружинили, дыхание было ровным, и он чувствовал, как уверенность возвращается к нему с каждым новым шагом.

Свалиться отсюда было нетрудно, но места для балансировки оказалось достаточно, и Виджин свободно прошёлся по нему до противоположного края со своим новым фонариком и повстречал впереди ещё выступ. Выходило, что колонны закончились, но теперь началась некая обрывистая тропа, вьющаяся посреди тьмы в неопределённом направлении. Она была узкой, извилистой, и в некоторых местах камни осыпались, заставляя его быть особенно осторожным.

Недолго исследователь блуждал по этим продолговатым стенкам и перепрыгивал с одной на другую, а всё же успел отдалиться от зала с башнями настолько, чтобы вокруг себя не видеть больше ничего, кроме своего кристалла и подобных ему огоньков, по-прежнему попадающихся на пути. Но он больше не утруждал себя их возжиганием, поскольку ему вполне хватало и одного бесконечно полыхающего светильника. Тьма вокруг была почти полной, но свет в его руке был ровным и уверенным, и он чувствовал себя почти неуязвимым.

Изредка под ногами следующего прохода проскальзывало ревущее пламя стражей. Их холодный шлейф на мгновение касался его лодыжек, но Виджин больше их не пугался и уверенно двигался дальше. Он научился не обращать на них внимания — они были частью этого мира, как камни или холод, и он просто принимал их существование, не позволяя им управлять им.

Вскоре искатель мудрости перепрыгнул на последнюю часть обрывистой дорожки и оказался в начале протяжённой узкой тропы, уходящей вглубь лабиринта. С одной её стороны возвышалась каменная стена, придерживаясь которой можно было спокойно идти вперёд. Камень был холодным, шершавым, и каждый раз, когда Виджин касался его пальцами, он чувствовал, как вибрация от его шагов передаётся вглубь стены, словно она дышала. С другой же, внизу, оказался тот самый коридор, что привёл пустынника в зал с колоннами (это он понял по тому, что расставленные на его дне фонарики уже были зажжены). Их свет, слабый и далёкий, был похож на звёзды, рассыпанные по чёрному небу.

Вдруг на вертикали загорелись факелы, вмонтированные прямо в стену. Такие же, как и виденные Виджином прежде, на более ранних этажах. Их свет был жёлтым, тёплым, и он разливался по стене, создавая причудливые тени, которые плясали в такт его движению. Обрадованный появившемуся теплу, знаменующему новое достижение, странник с задором в душе поспешил вперёд. Поскольку тропа тянулась вдоль уже пройденного пути, он был уверен, что скоро доберётся до наставника и удивит его внизу, сам при этом будучи на ярус выше.

Уверенной походкой исследователь пробирался всё дальше, с интересом наблюдая за периодически пролетающими под его ногами стражами, которые, обгоняя путешественника, пропадали за поворотами. Их шлейфы оставляли за собой запах пепла и гари, и этот запах смешивался с холодным, чистым воздухом, создавая странный, тревожный коктейль.

Наконец он приблизился к месту, где внизу покоился последний в испытании огня помеченный монумент. Но к своему удивлению, Виджин не нашёл на этом месте никого и ничего, словно Вициан скрылся. Сердце его на мгновение пропустило удар — не могли же они потеряться снова?

Не успев даже предположить, куда бы мог подеваться товарищ, археолог перевёл взгляд на дорогу перед собой и вдруг обнаружил, что прямо над статуей с вечным огнём, тропа перекрыта чем-то бугристым, но небольшим. Подойдя ближе, он распознал в неожиданном препятствии некое тело. То расселся на дороге сам опытный борец.

Одну ногу он поджал к груди, опустив подбородок на колено, а другую свесил вниз и мерно покачивал ею, точно от скуки задумался о чём-то и не заметил приближающегося попутчика. В тусклом свете факелов его фигура казалась почти призрачной, но Виджин узнал эти очертания — родные, знакомые до последней трещинки.

— Вициан? — удивлённо воскликнул бродяга.

Окликнутый путешественник вздрогнул и резко обернулся. Когда же белоризец рассмотрел Виджина с ярким кристаллом в руке, ему вдруг стало весело, и он задорно подмигнул приятелю:

— Ну привет!

— Кхм... Что? — ошарашенно произнёс искатель, не понимая, когда собрат успел его обогнать. Голос его сорвался на хрип — от холода, от усталости, от неожиданности.

— Здравствуй, говорю, — отозвался с прежней непринуждённостью весёлый попутчик.

— Но как ты здесь?

— Забрался.

— Да я вижу. Но как?

— Ну нет ничего проще, — белоризец наигранно пожал плечами. — Видишь под нами костёр? Я здесь остался тебя ждать, а когда зажглись эти факелы, — Вициан пальцем указал на настенные огни, — я убедился в том, что надо мной нужная дорога. Просто эти огни всегда загораются на последней тропе. Я залез на статую, — он энергично краем подбородка указывал точки своего перемещения, — запрыгнул с него на вон тот выступ и вскарабкался по нему наверх. И вот, сижу — тебя дожидаюсь.

Виджину нечего было на это сказать, и возникшей паузой воспользовался его наставник. Он смотрел на брата с лёгкой улыбкой, и в этой улыбке было столько тепла, что оно почти согревало — даже здесь, на вершине этого холодного мира.

— Гляжу, ты стащил кристалл с дороги. А ты не задумывался над тем, что если кто-то после тебя там окажется, останется без тепла и не сумеет пройти дальше?

— Ой, — вдруг заволновался обличённый протеже и начал бросать растерянный взгляд то на предмет в своей руке, то на попутчика. — Я и не подумал даже. Но честно, я не... даже не знаю... просто там у меня...

— Да ну, не надо оправдываться, — перебил его слушающий, мотая головой. — Чего ты в самом деле? Все мы так делали. И никто пока не наткнулся на место без кристалла. Либо потому что ещё не бывали там, где уже ходили, либо потому что испытание само восполняет затраты. Это просто тебе тема для размышлений на будущее, а не замечание.

— Фу-ух! — облегчённо выдохнул Виджин. — А я уж было думал, что придётся идти возвращать его на место. Хотя и действительно осознаю, что поступил нечестно.

— Нечестно? — удивился мастер. — А то, что мы вместе, опираясь друг на друга руками, прошли через последнюю из ловушек воды, честно было по-твоему? А то, что мы на плащах пролетели до конца ветряной равнины за несколько секунд вместо нескольких часов ползания — честно? А то, что ты, заведомо зная о лукавстве корней в ловушке земли, медленно двигался, когда упал, хотя с первого раза никто не знал, что они на резкость реагируют, — это по совести поступок? А то, что я тебя провёл через ущелье разрушенных мостов, тоже было добросовестным прохождением, ты считаешь?

Исследователь, которому казалось, что его упрекают в бесчестии, опустил голову и отвёл виноватый взгляд в сторону. Он чувствовал, как слова брата проникают в него, как они переворачивают что-то внутри.

— Ты гений дальновидности и любимчик везения, Виджин! — прозвучало в тишине спустя небольшую паузу. — Испытания проверяют не то, как ты выполняешь правила, а то, как ты находишь выход. Если ты ищешь пути, альтернативные предложенным, — это не нарушение. Это твой личный рост. Это то, что делает тебя настоящим проходцем.

Археолог поднял глаза на брата, а тот ободряюще подмигнул ему и улыбнулся, как бы говоря, что всё в порядке. Что стыдиться и чувствовать себя виноватым абсолютно не за что. В этом взгляде было столько тепла, что оно почти согревало — даже здесь, на вершине этого холодного мира.

Успокаиваясь, пустынник улыбнулся и вновь с облегчением выдохнул. В тот же миг умелый борец резво поднялся на ноги, а затем, желая поскорее перевести тему, сказал:

— Что ж, как и обещал, признаю тебя с этого момента полноправным борцом со стихиями.

— Ха-ха! — погрозил ему пальцем попутчик, поддержав новую нить разговора. — Ты же знал, что мы почти дошли до конца. Отсюда любого можно признать прошедшим.

— Ну, прошедшим — едва ли любого. —поправил проходец. — а вот дошедшим — можно. Но да ладно, нечего нам тут задерживаться, ещё свалимся ненароком. Пошли.

Виджин послушно проследовал за напарником, и воссоединившиеся братья снова отправились вперёд вместе. Шаг их был ровным, дыхание — спокойным, и в этом движении было что-то от танца — отточенного, уверенного, почти торжественного.

Путь их действительно оказался совсем не долгим, и скоро они приблизились к очередному мрачному тоннелю. Здесь настенные факелы закончились, и уже знакомый холод постепенно начал возвращаться. Но друзья без освещения себя не оставили, а потому не боялись наплывающей мглы Тепло от кристалла Виджина и огнива Вициана смешивалось, создавая вокруг них мягкое, золотистое сияние. Оно отгоняло тьму дальше, чем любой из них мог бы сделать поодиночке, и в этом общем свете было что-то правильное, почти родное.

В проходе, как обычно, ничего не было видно. Зато из глубины доносился слабый гул, похожий на шум ветра, колыхающего древесную листву и полевые травы. Звук был обманчиво мирным — он напоминал о чём-то далёком, забытом, о чём-то, что осталось за пределами этих холодных стен. И всё же этот звук не успокаивал, а настораживал. В нём было что-то древнее, почти живое, и он заставлял кожу покрываться мурашками, даже несмотря на тепло кристалла в руке.

По сторонам от входа были установлены уже знакомые ребятам столбы с широкими чашами на них, где взволнованно колыхалось слабое пламя. Взглянув на эти огоньки, опытный борец тревожно вздохнул — этот вздох был глубже обычного, словно он выдыхал не просто воздух, а что-то накопившееся за долгие часы пути. Обернувшись к брату, он молча взял его за руку и повёл за собой во тьму. Его пальцы сжались вокруг ладони Виджина крепко, но не больно — так, как сжимают руку, когда хотят сказать: «Я здесь, я с тобой, мы идём вместе».

Глава 1.16. Золотой прилив.

Глашатай стоял на каменном помосте, возвышающемся над площадью, и голос его, усиленный небольшим рупором из полированной меди, перекрывал гул толпы. Площадь была залита послеполуденным солнцем, и свет, отражаясь от светлых фасадов домов, дробился на тысячи ослепительных бликов. В воздухе пахло нагретой пылью, сухими травами и — едва уловимо — предвкушением.

Лукерос и Валерия стояли в задних рядах. Мать держала его за руку, и её пальцы, прохладные и тонкие, слегка подрагивали. На лицах вокруг — улыбки. Взволнованные, сияющие, предвкушающие чудо.

— ...посредством новой воли нашего государя, Сицелия Великолепного, — вещал глашатай, растягивая слова, как дорогую ткань, — дарование света станет доступно каждому, в любом городе и любом поселении Предгорья! Отныне не нужно ждать королевского визита и не нужно полагаться лишь на умение старейшин! Механизмы, установленные в храмах, позволят Его Величеству разделить с нами, подданными, то блаженство, что даровано ему самой Надгорной Звездой!

Толпа ахнула — радостно, единым вздохом. Кто-то захлопал в ладоши, кто-то закричал «Слава!». Рядом с глашатаем, на той же трибуне, стоял местный старейшина в длинных белых одеждах, с посохом в руке, у которого навершие было выточено в виде Звезды. Его лицо скрывала маска, но по тому, как он слегка наклонил голову, было видно, что он присоединяется к общей радости. И тут же, чуть позади, в тени резного навеса, стоял князь Арей де Валлис — в парадном плаще, с открытым лицом, но с выражением, которое трудно было назвать радостным.

Лукерос потянул мать за руку, привлекая её внимание.

— Мама. — Голос его был тих, но напряжён. — Дедушка просил не ходить в храм, пока всё не станет ясно.

Валерия перевела взгляд с трибуны на сына. В её золотых глазах мелькнула тень сомнения.

— Знаю, мой мальчик. — Она крепче сжала его пальцы, и в этом жесте было одновременно и успокоение, и тревога. — Но посмотри на них... Они счастливы. Они ждут этого, как света. Как воды.

— Но дед предупреждал...

— Я помню. — Она притянула его к себе, коснулась губами его виска, пахнущего солнцем и молодостью. — И мы не пойдём. Мы останемся дома. Но твой отец... — Она запнулась. — Ему нужно быть там. Как представителю князя, как доверенному лицу государя в этой провинции.

Лукерос посмотрел на отца. Арей де Валлис стоял неподвижно, сложив руки на груди, и взгляд его был устремлён куда-то поверх голов собравшихся, в ту сторону, где за крышами города угадывался массивный серый купол храма. В его позе не было торжества — только спокойная, горькая решимость супрэма, который исполняет долг, даже если внутренне с ним не согласен.

«Он тоже не хочет туда идти, — понял вдруг Лукерос. — Но он не может отказаться».

Толпа начала расходиться, возбуждённо переговариваясь, перемалывая новость, строя планы на завтрашний вечер. Кто-то уже направился в сторону храма, чтобы занять места поудобнее, хотя церемония должна была начаться только на закате.

Глашатай тем временем спустился с помоста, и его сменил другой — в другом городе, где-то за холмами, за лесами, у далёких границ Предгорья, где тоже были площади, тоже были храмы и тоже были супрэмы, ждавшие чуда.

______________________________________________________________________________________________________

Храмы Предгорья казались вырезанными из цельного куска рассветного света. Их стены, сложенные из бледно-золотистого камня, впитывали солнечные лучи и излучали их обратно мягким, тёплым сиянием. Высокие, стрельчатые окна без стёкол (только тонкие кованые решётки, узор которых повторял звёздные карты) пропускали внутрь разреженный воздух, пахнущий сухой пылью и древним камнем.

Внутри было просторно, как в горной пещере. Своды уходили вверх так высоко, что терялись в полумраке, и там, в этой вышине, мерцали тысячи крошечных огней. Это были не фонари и не кристаллы. Это были сердца. Кристаллы-сердца ушедших супрэмов, вмонтированные в каменную кладку, они создавали иллюзию бесконечного, тёплого звёздного неба — не холодного и далёкого, как настоящее, а родного, пульсирующего, помнящего.

В центре храма возвышался алтарь — массивная плита из чёрного отполированного обсидиана. А прямо над ней, причудливо вплетённый в архитектуру свода, висел новый механизм. Он напоминал раскрытый цветок — золотые лепестки-резонаторы, соединённые медными трубками, по которым, как кровь по жилам, циркулировал слабый свет. В центре, в чаше из того же золота, покоился большой кристалл, в котором, казалось, пульсировала собственная, нетерпеливая жизнь. От него отходили тонкие серебряные нити, уходящие в кладку стен — они служили проводниками, распределявшими благодать по всему объёму храма. Это были усилители, творения рук Шернсона.

Толпа в храме росла. Сурпрэмы входили медленно, почтительно, их белые одежды с яркой позолотой светились в полумраке. Лица были скрыты масками, но ментальный фон был един: волнение, надежда, предвкушение сладкой, обволакивающей неги.

«Скоро», — передавалось из одной мысли в другую. — «Скоро мы всё почувствуем».

______________________________________________________________________________________________________

А во дворце, в дальней, тихой келье, облачали Верховного старейшину.

Веспертион стоял неподвижно, разведя руки в стороны, как распятая статуя. Двое младших жрецов в простых белых ризах без позолоты, с красными шарфами, закрывающими лица до самых глаз, хлопотали вокруг него. Один поправлял складки длинной, до пола, мантии из тяжёлого белого шёлка. Другой — прилаживал церемониальную маску, на которой был выгравирован сложный узор из пересекающихся линий — символ того, что этот супрэм является проводником воли Праматери. Третий, самый юный, — подвязывал рукава широкими золотыми лентами, чтобы они не мешали при ритуальных жестах.

Веспертион позволил им делать свою работу, не вмешиваясь. В голове его было пусто и чисто, как в горном озере, но на дне, где-то глубоко, лежал камень — тяжёлый, холодный, острый.

Когда жрецы закончили с мантией и маской, они принялись за шарфы. Три шарфа — белых, длинных, с вышитыми золотыми иероглифами, которые читались как «Свет», «Истина» и «Смирение», — были надеты поверх одежд, их концы ниспадали почти до пола. Веспертион всегда носил три шарфа. Это отличало его от короля (у которого было два, но невероятной длины) и от простых старейшин (у которых был один). Это было его право — и его бремя.

Когда последняя складка была уложена, старейшина медленно поднял руку и разжал ладонь. На ней лежал кристалл — ромбовидный, тёплый, пульсирующий слабым, золотистым светом. Сердце того самого стражника, чья кровь была очищена Шернсоном. Того, кто уже не мог говорить, но чья смерть всё ещё тянула его, старейшину, к грани, за которую он боялся заглянуть.

«Я был прав, что не позволил тебе использовать его, Паркес, — подумал Веспертион, глядя на кристалл. — Но прав ли я был, что забрал его?».

Жрецы застыли, ожидая его следующего движения. Старейшина сжал пальцы, пряча кристалл в складках ладони, и шагнул к выходу из кельи.

— Пора, — сказал он.

______________________________________________________________________________________________________

В поместье де Валлисов царила тишина. Валерия сидела в кресле у камина, в котором даже не разводили огня — вечер был тёплым, душным, и воздух казался спёртым. Лукерос стоял у окна, глядя на дорогу, ведущую к городу, где толпы всё ещё текли к храму. Люмилия, пришедшая по его просьбе, сидела в кресле напротив, сжав руки в коленях, и смотрела на него.

Он чувствовал её взгляд — тревожный, вопросительный. И сам не знал, что ответить.

— Они скоро начнут, — сказал Лукерос, не оборачиваясь. — Я ощущаю это. Воздух стал плотным.

Валерия подняла голову.

— Ты ощущаешь? Как?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Просто... он изменился. Стал тягучим. Как перед грозой, только грозы нет.

Люмилия встала и подошла к нему. Её рука легла на его плечо — лёгкая, успокаивающая.

— Твой дедушка сказал не ходить, — напомнила она. — Мы не пошли. Мы здесь. И мы будем ждать, пока всё не закончится.

Он повернулся к ней. В её глазах — золотых, чистых, без тени дурмана — он увидел то, что искал: уверенность. Не в том, что всё будет хорошо. А в том, что она останется с ним.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал он тихо. — Даже если это затянется до утра. Останься.

— Я останусь, — ответила она, и её пальцы чуть сжались на его плече. — Я никуда не уйду.

______________________________________________________________________________________________________

В столице Паркес Френерин поднимался по винтовой лестнице на самую высокую колокольню Мирандреаса. Каменные ступени, истёртые веками, были скользкими от пыли и редких капель воды, сочившейся сквозь кладку. Каждый шаг отдавался глухим эхом, и оно уходило вверх, теряясь в спирали сводов.

Он не задыхался. Он был слишком стар и слишком опытен, чтобы задыхаться. Но в груди, там, где бился кристалл, росла тяжесть. Не физическая. Душевная.

Когда он вышел на верхнюю площадку — узкую, огороженную зубчатым парапетом, — ветер ударил ему в лицо. Холодный, солёный, пахнущий пылью и далёким морем. Он провёл ладонью по шершавому камню, оглядывая столицу, распростёртую у его ног.

Город был красив. Невероятно, мучительно красив. Позолоченные купола, шпили, уходящие в небо, белые мраморные фасады, в которых отражался закат. И всюду, по всем улицам, супрэмы направлялись к храмам.

Паркес смотрел, как толпы стекаются к религиозным вратам. Они не бежали — они двигались плавно, торжественно, как на праздничную процессию. Белые одежды, золотые узоры, мерцающие в лучах заходящего солнца, — всё это было прекрасно. И всё это было ложью.

Он знал, что́ скрывается за этой красотой. Знал, что́ будет через час. Через два. Через полдня. Он знал, какой дурман захлестнёт их, и смотрел на это с той же холодной беспомощностью, с какой смотрят на падающий с неба огонь, зная, что его не остановить.

— Вы не знаете, что делаете, — прошептал он в пустоту.

Ветер сорвал слова и унёс их в сторону восходящей луны.

______________________________________________________________________________________________________

В тронном зале царил полумрак. Кристаллы в бра были приглушены, и только главный луч — тот, что бил из расщелины в вершине горы — озарял пространство ровным, холодным, белым светом. Он падал на пустой трон, оставляя хрустальное кресло прозрачным и невесомым, как призрак.

Из-за стен доносился мерный гул колоколов, по очереди перебирающих свои тона в сопровождении величественного шествия.

Король Сицелий двигался медленно, но уверенно. Свита — десятки придворных, жрецов, слуг — тянулась за ним длинным белым шлейфом. Он шёл к своему трону не как супрэм, идущий навстречу судьбе, а как актёр, который тысячи раз репетировал свою роль и знает, что зрители будут аплодировать, даже если он ошибётся.

Два шарфа — белый и красный — тянулись за ним по полу. Их, распределившись по периметру, несли двенадцать слуг, держа драгоценные ткани на весу, чтобы они не касались плит. Символ общества: красный — для простолюдинов, белый — для знати. И золотая окантовка — как уравнивание всех общей верой. Две нити, сплетённые воедино. Знак того, что он правит всеми, и что все равны перед его волей.

По обе стороны от тронного возвышения, на специальных серебряных подставках, уже дымились тяжёлые кадила. Четверо жрецов в чёрных, без единого пятнышка света (кроме золотых полос), ризах раскачивали их, наполняя зал густым, сладковатым дымом. В этом дыме, поднимавшемся к самому Лучу, смешивались запахи смолы, сухих трав и чего-то ещё — терпкого, древнего, гипнотического. Дым стелился по полу, обволакивал ноги знати, создавая иллюзию, что они стоят не на мраморе, а на облаках. Кадильщики двигались синхронно, как части одного механизма, их движения были выверены веками традиции: они не просто создавали антураж, они готовили пространство, очищали его для нисхождения благодати.

Король поднялся по трём ступеням и опустился в хрустальное кресло. Свет Луча прошёл сквозь его тело, и на мгновение он стал сотканным из сияния — белый силуэт на белом фоне, чистый, как надежда, и такой же невесомый.

Слуги отошли, убирая шлейфы за спинку трона. Кадильщики замерли, опустив кадила, и в зале воцарилась тишина. Знать, застывшая в полукруге, затаила дыхание. Колокола замолкли. Даже кристаллы, казалось, перестали мерцать, ожидая.

Король закрыл глаза. Сжал руками края трона — хрусталь был тёплым, пульсирующим в такт его собственному сердцу. И он начал дышать. Глубоко, ровно, отдаваясь полностью этому мгновению.

А затем сверху — из глубины Луча, из самой Надгорной Звезды — начали падать искры.

Сначала их было несколько — робких, золотых, как первые капли дождя. Они искрились в воздухе, кружились, медленно опускаясь к трону. Потом их стало больше. Поток усилился, превращаясь в водопад. Искры текли по свету Луча, набирая скорость, с каждым мгновением становясь всё плотнее и горячее.

Они накрыли короля с головой. Его тело — мраморное, белое, совершенное — вспыхнуло изнутри. Свет, проходящий сквозь хрусталь трона, теперь проходил и сквозь него самого. Он стал единым целым с этим потоком: посредником, призмой, передатчиком. Дым от кадил закрутился в воздушных вихрях, смешиваясь с золотыми искрами, и эта смесь — дыма и света — поползла к колоннам.

И тогда благодать начала распространяться.

Золотистый туман — плотный, сладковатый, почти осязаемый — пополз от трона во все стороны. Он стелился по полу, поднимался к колоннам, обволакивал статуи и лица знати. И знать, застывшая в ожидании, впустила его в себя.

Кто-то издал тихий, счастливый вздох — и этот вздох стал началом. Другие подхватили его. Лица за масками расслабились, плечи опустились, руки повисли, и восторженные восклицания, сначала тихие, потом всё громче, потекли по залу, как мёд по горячей сковороде.

«О... наконец...»

«Какое блаженство...»

«О Всевеликая Праматерь...»

Король не слышал их. Он был далеко — в тех искрах, в том водопаде, в потоке света, который нёс его сквозь пространство и время, к самой Прародительнице. Или к её иллюзии, сотканной из его собственной усталости и надежды.

______________________________________________________________________________________________________

А затем поток покинул дворец.

Паркес на башне увидел это первым. Золотая вена — тонкая, пульсирующая, как артерия, — вырвалась из купола тронного зала и устремилась вверх. На мгновение она застыла, дрогнула, разделилась, и от неё в разные стороны, по всему небу, потянулись другие нити. Они разлетались, как всполохи пламени, как удары молний, застывшие в момент удара. Каждая вена устремлялась к своему храму, к своей цели, к своему золотому куполу, где мерцали в предвкушении другие жадные души.

— Нет, — прошептал Паркес. — Пожалуйста... нет.

Вены достигли первых храмов. Паркес видел, как они вливаются в купола, как купола вспыхивают изнутри мягким, тёплым светом, а потом — как этот свет начинает сочиться наружу, расползаться по улицам, по площадям, обволакивать всё больше и больше супрэмов.

Он сжал парапет так, что побелели костяшки пальцев.

«Ты опоздал, — сказал голос внутри. — Ты знал, но ничего не сделал. Ты промолчал. Ты позволил этому случиться. И теперь... теперь они все…».

______________________________________________________________________________________________________

В некоторой отдалённой провинции, в храме, старейшины уже стояли у алтарей впереди столпившегося народа. Их было трое, и каждый занимал своё место в соответствии с рангом: двое — по бокам от центрального механизма, третий — прямо перед ним, почти касаясь пальцами золотых лепестков-резонаторов. В руках они держали тяжёлые кадила на цепях, но это были не простые сосуды для благовоний. Их внутренние полости были выложены тончайшими кристаллическими пластинами, настроенными на частоту сердца каждого старейшины.

Когда первый поток благодати ворвался в усилитель, центральный кристалл вспыхнул ослепительным светом. Старейшины пришли в движение. Их руки, скрытые длинными рукавами, начали совершать плавные, завораживающие пассы — они как будто лепили из воздуха невидимые формы, направляли, сжимали и разжимали потоки света. Кадила в их руках раскачивались в такт дыханию, и из них вырывались не клубы дыма, а тонкие струи серебристого пара, которые, смешиваясь с золотом механизма, начинали медленно вращаться, создавая в центре зала подобие живого, дышащего вихря.

Губы старейшин беззвучно шевелились, вычитывая древние формулы. Их тела подрагивали от напряжения — направлять такую мощь было невероятно тяжело, даже для них. Но они держались, вкладывая в каждый жест столетия тренировок и ритуальной практики. Это было священнодействие в чистом виде: не просто технический процесс, а танец веры и воли, где каждый взмах руки был молитвой, а каждый вздох — призывом.

Золотой туман, послушный их воле, не рвался наружу хаотично. Он струился по серебряным нитям в стенах, заполнял сначала алтарную часть, потом медленно, торжественно, начал опускаться вниз, к толпе, ожидающей своего счастья.

Арей де Валлис в храме своего города, стоящий в первом ряду, смотрел на это заворожённо. Он видел, как старейшины творят чудо, как их руки движутся в такт невидимой музыке, как золотой туман, послушный их воле, струится по серебряным нитям, заполняя пространство. И на мгновение — всего на одно краткое мгновение — все сомнения, все предостережения, всё, что он прочёл в письме от тестя, всё, что шептал ему внутренний голос, показалось ему пустым, надуманным страхом. Как можно сомневаться в том, что так прекрасно? Как можно противиться тому, что дарит столько света?

Но когда туман коснулся его лица, он вздрогнул. Сначала это была лёгкая, приятная дрожь — прохлада, пробирающая до самых кристаллов. Потом тепло. Потом — невыносимая, сладкая нега, разливающаяся по телу, вымывающая все мысли. Его руки, сложенные на груди, медленно разжались. Голова откинулась назад, и маска чуть сдвинулась, обнажая край подбородка.

«Так вот что они чувствуют, — подумал он, и это была последняя трезвая мысль, которую он успел сформулировать. — Так вот что это такое...»

Она исчезла.

По всему храму супрэмы падали на колени, поднимали руки к небу, выкрикивали слова благодарности, которые не имели смысла, но были полны чувства. Смех, слёзы, восторг, молитвы, перемешанные с бранью — всё смешалось в единый, золотой, сладкий поток. А старейшины у алтаря всё продолжали свой танец, направляя и распределяя, и их тела тоже поддавались дурману, но долгая привычка к ритуалам помогала удерживать вертикальное положение и не прерывать священнодействие.

В сотнях храмов — по всей стране, от границ до столицы — происходило одно и то же. Повсюду старейшины стояли у алтарей, раскачивая кадила, шевеля губами в беззвучных молитвах, их руки описывали в воздухе одни и те же древние символы. Повсюду золотой туман, послушный их воле, заполнял пространство, и повсюду супрэмы падали ниц, принимая в себя сладкий яд, не зная, что это яд.

______________________________________________________________________________________________________

А в одной из комнат дворца, в каморке для прислуги, где не было ни золота, ни мрамора, ни знати, лежал на полу Эолиан.

Он не пошёл в храм. Он боялся. Он помнил ужас и холод лаборатории, помнил боль и стыд, помнил чистоту, которую так мучительно обрёл. И он решил, что больше никогда не прикоснётся к этому золотому яду.

Но яд нашёл его сам.

Когда первый слабый поток благодати просочился сквозь щели в двери и пополз по полу, Эолиан вскочил, прижался спиной к стене, зажмурился.

— Нет, — прошептал он. — Нет, не надо. Я не хочу... Я не хочу этого...

Туман был неумолим. Он поднимался, заполнял комнату, касался его ног, его рук, его лица. Эолиан зажал уши ладонями, зажмурился, задержал дыхание. Но дурман проникал сквозь кожу, сквозь поры, сквозь само его существо, и он чувствовал, как внутри, в глубине, что-то начинает оттаивать. Тело становилось тяжёлым и лёгким одновременно.

— Пожалуйста... — его голос сорвался.

Он открыл рот, чтобы крикнуть, но из горла вырвался только сдавленный всхлип. И в этот всхлип вплелась сладкая, обволакивающая волна. Она накрыла его с головой, и он перестал сопротивляться. Только слёзы оставили дорожки на его лице.

Эолиан рухнул на колени, потом на пол. Тело его растеклось, как тающая свеча, и лицо — лицо, которому было так трудно улыбаться в последние недели, — наконец расслабилось. Блаженная, пустая улыбка распустилась на его губах. Слёзы катились по щекам, но он не замечал их. Он был счастлив. Счастлив и свободен от свободы, которая была ему так мучительна.

«Ну вот, — подумал кто-то внутри него, но кто-то другой, уже почти забытый. — Вот и всё...».

______________________________________________________________________________________________________

Прошло время. Паркес не знал, сколько именно. Может быть, час. Может быть, два. Он стоял на башне и смотрел, как золотой туман понемногу рассеивается, оставляя после себя то, что… не смывается.

Король завершил сеанс. Луч в тронном зале померк, кадильщики опустили свои сосуды, и знать, освобождённая от давления благодати, начала подниматься с колен, потягиваться, смеяться. Кто-то требовал музыки, кто-то — вина. Кто-то, не стесняясь, развалился на полу, раскинув руки, и блаженно улыбался в потолок.

В провинциях было так же. Из храмов выходили супрэмы — счастливые, пьяные, бездумные. Старейшины, измотанные ритуалом, опускались на ступени алтарей, их руки всё ещё дрожали от напряжения, а в глазах за масками стояла пустота. Они сделали своё дело. Они направили потоки. Они дали подданным то, что те просили.

Начинались дебоши. Кое-где уже требовалось вмешательство солдат, но солдаты, стоящие по периметру, — те, кому было приказано не входить, но кто тоже дышал этим воздухом, — начинали колебаться.

Они не поддались сразу. Военная дисциплина была сильна. Но дурман делал своё дело — медленно, но верно, как вода, точащая камень.

Френерин видел это. Видел, как внизу, на площади, двое супрэмов вцепились друг в друга из-за того, что один задел другого локтем, и их драка была не злой, а смешной, неуклюжей, пьяной. Как рядом, на ступенях храма, сидела женщина и плакала, и никто не знал, от счастья или от горя. Как какой-то молодой офицер, сжимая в руке флягу с нектаром, пытался в одиночку исполнить танец, спотыкаясь о собственную тень.

«Они не понимают, — подумал Паркес. — Они не понимают, что с ними происходит. И они никогда не поймут».

Он вспомнил Эолиана. Вспомнил, как тот корчился в лаборатории, как умолял о помощи, как плакал, когда у него забрали дурман. И подумал: а что, если он прав? Что, если эта гниль — не просто порча? Что, если она стала частью их самих? Что, если они не могут без неё, как супрэм не может без света?

В груди заныло.

Он снял маску — медленно, почти торжественно, — и посмотрел на золотой туман, который всё ещё клубился внизу, цепляясь за карнизы и статуи.

— Я должен был сказать ему раньше, — произнес он вслух. Голос его был тих, ровен. — Я должен был прийти к нему с этим... ещё до того, как он запустил механизмы. Тогда осквернённых было бы меньше. Я мог бы... — Он запнулся. — Я мог бы спасти их. Хотя бы некоторых.

Но вместо этого он стоял здесь, на башне, и смотрел, как его страна тонет в золоте. Проклятом золоте, в котором не было ни капли настоящей, живой благодати.

Он сжал маску в руке — так сильно, что перчатка затрещала по швам. Потом разжал пальцы, и маска, скользнув по камню, упала вниз, туда, где супрэмы всё ещё смеялись, плакали и танцевали, не зная, что их счастье отравлено.

Старый сановник повернулся и, не оглядываясь, начал спускаться.

Город внизу гудел. Золотой туман таял, оставляя после себя лишь мутное, тягучее послевкусие. Сурпрэмы расходились по домам — кто-то шатаясь, кто-то на руках у друзей, кто-то просто падал прямо на мостовую, чтобы проспаться под открытым небом.

______________________________________________________________________________________________________

В поместье де Валлисов было тихо. Арей не вернулся. Он всё ещё был там, в городе, на площади, окружённый толпой таких же пьяных, счастливых лиц.

Валерия сидела у камина, сжимая в руках письмо от отца — то самое, где он просил не ходить в храм.

— Ты был прав, — прошептала она в пустоту. — Ты всегда был прав.

Лукерос стоял у окна, глядя в ночное небо. Над городом, на фоне звёзд, всё ещё тянулись тонкие, едва заметные золотые нити — последние остатки дурмана, догорающие в темноте.

Люмилия подошла к нему и взяла за руку.

— Всё будет хорошо, — сказала она, но в голосе её не было уверенности. Она просто хотела, чтобы он поверил.

Лукерос сжал её пальцы. Внутри у него всё дрожало. Он чувствовал, что мир изменился. Стал другим. Более хрупким, более зыбким.

— Я боюсь за отца, — сказал он тихо. — Боюсь, что он уже не вернётся. Не таким, как раньше.

Люмилия не ответила. Она просто стояла рядом, и в этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах.

______________________________________________________________________________________________________

А высоко над столицей, на самой высокой башне, уже никого не было. Только ветер гулял по опустевшей площадке, шуршал пылью и пеплом, и где-то внизу, в тени у подножия, лежала разбитая маска — белая, безликая, с золотой полосой по лбу.

Маска, которую уже никто не носил. Маска, которая больше не нужна.

Это был конец одного начала. И начало другого. Того, в котором золото больше не будет сиять так чисто, как прежде.

Глава 2.14. Объятия тепла

Внутри шум понемногу становился сильнее. Он нарастал не постепенно, а скачками — то затихая, то взрываясь новой волной, от которой вибрировали стены и пол под ногами. Кругом было тесно, а путь оказался довольно витиеватым, отчего впереди не сразу стало видно постепенно проявляющееся агрессивное мерцание. Воздух здесь был горячим и сухим, но в нём чувствовалась странная примесь — что-то горькое, почти металлическое, оседающее на языке терпким привкусом.

Наконец выбравшись наружу, товарищи оказались в огромной пещере: в том самом последнем зале на пути к выходу из четвёртого испытания. Здесь всюду носились пепельные стражи, точно разогнавшиеся электроны в атоме, оставляя за собой шлейфы чёрной сажи, медленно растворяющейся в воздухе. Сотни чудовищ летали по комнате, резво уворачиваясь друг от друга и не давая пройти мимо себя незамеченным ни одному существу, решившемуся на дерзкую вылазку. От их жужжания и быстроты полёта казалось, что всё помещение содрогается, как во время землетрясения. Гул стоял такой, что голова начинала болеть, а зубы — мелко вибрировать созвучно этому рёву.

С противоположной стороны от входа — прямо напротив ребят — вдалеке виднелась светящаяся белым сиянием арка. Она манила к себе загадочной недосягаемостью, точно избавление ото всех горестей и скорбей. Её свет был не просто белым — он был живым, пульсирующим, словно арка дышала в такт с сердцем самой Праматери.

К несчастью, за бурным потоком пламени её было трудно рассмотреть во всю величину, но это не мешало Виджину, впервые лицезреющему собственными глазами необычайную красоту пространства, отметить одну особенность: свет из неё исходил отнюдь не дневной или вечерний, но похожий, скорее, на блеск самой Надгорной Звезды. Тёплый, золотистый, чуть мерцающий на краях — он проникал в самую душу, обещая покой. Чувствовалось, это был не выход, а очередной портал.

Искатель мудрости стоял в оцепенении, глядя на этот осколок Всевеличия, решительно надеясь, что за ним действительно встретит Праматерь... но прежде нужно было как-то достичь хотя бы самого портала, преодолев дикий рёв огня. Его пальцы сами собой сжались в кулаки, а дыхание участилось — не от страха, а от предвкушения.

Однако, не успев углубиться в эти раздумья, юноша ощутил, как Вициан дёрнул его за рукав. Обернувшись, он увидел, что наставник машет ему рукой, призывая следовать за ним обратно в тоннель. Белоризец сопровождал свой жест словами, но из-за шума от сборища стражей их практически невозможно было расслышать. Только отдельные обрывки фраз долетали до сознания, теряясь в общем гуле.

В тёмном проходе стало намного тише. Гул стих почти мгновенно, словно кто-то захлопнул тяжёлую дверь, отрезая их от того бедлама. Теперь можно было различить только собственное дыхание — и стук сердца, который отдавался в ушах глухими, ритмичными ударами. Ожидая, что наставник сейчас поделится чем-то очень серьёзным, Виджин, который чувствовал на ментальном уровне, как взволнован его попутчик, внимательно посмотрел другу в глаза. Борец сделал то же самое и проговорил:

— Там бы не получилось ничего объяснить, а сейчас хочу, чтобы ты меня выслушал. Весь тот путь, что мы прошли до сюда… спасибо тебе за него. Я чувствую твою поддержку и искренне тебе признателен. Но хочу, чтобы ты знал наперёд: что бы ни случилось, как бы ни обернулась моя авантюра — я останусь тебе благодарен за то, что ты не побоялся и прошёл этот путь вместе со мной.

Опытный проходец пытался сдерживать улыбку и дрожь в голосе, вызванные трепетностью момента, но ему это плохо удавалось. Его пальцы мелко подрагивали, а глаза блестели — не от слёз, а от того внутреннего огня, который вдруг разгорелся в нём. Тем не менее, он продолжал:

— Когда я замерзал той ночью в пустыне, ты пошёл ко мне с факелами. Они, разумеется, согревают во мраке, но, как я признавался и прежде, уже схватившись за твою ладонь, я сразу же ощутил тепло. Твоё — не факела. Хоть и сам не обратил на это внимания...

Тут он отвёл взгляд в пустоту, словно вглядываясь в ту самую ночь.

— Я верю в то, что у нашего народа есть цель, дарованная Праматерью. Не просто населить, но и возродить погибшее Предгорье. Именно теплотою своих сердец и братской заботой друг о друге, а не великими знаниями канувшей в небытие империи. Не технологии предков, но наши пламенеющие сердца оживят, отогреют огромные мёртвые просторы страны предков. Мы не придавали значения своим способностям, поскольку и не знали никакой другой жизни, никаких других правил. Нам это казалось таким естественным, таким само собой разумеющимся, что никому не удалось понять истинной глубины своего потенциала. Без братства мы не мыслим своей жизни, понимаешь?

Виджин быстро кивнул в ответ, примерно уже догадываясь, что именно хочет этим сказать учитель. Он чувствовал, как слова сиблинга проникают в него, оседают где-то в груди тёплым, тягучим светом.

— Только здесь, в пределах этой пустыни, мы научились не просто знать о других народах, но ещё и сравнивать себя с ними. И теперь каждое чадо Надгорной Звезды знает, чем именно мы отличаемся от предков. Мы зависим не столько от Праматери, сколько друг от друга.

Искатель снова закивал головой, чувствуя, как горло сжимается от внезапного волнения.

— Но мы — проходцы — думали, что кто-то один должен взять на себя бремя руководить всеми, а потому начали реже видеться с остальными, привыкали к отдалению, приучали себя бороться со всем самостоятельно. Однако теперь я понял, что задумка Праматери оказалась куда хитрее и мудрее нашего понимания. Эти испытания с самого начала должны были научить нас работать вместе. Мы... ну, во всяком случае я, — положил себе ладонь на грудь Вициан, — я забыл, как важно уметь делиться теплом с остальными. Но ты, а затем Келлин, Довард, друзья из Реирарии: всё сложилось в верный пазл как нельзя кстати.

Виджин не совсем понимал, зачем брат ходит вокруг да около, не решаясь прямо сказать главное прямо, словно это было бы святотатством. Но терпеливо слушал.

— Все эти пепельные стражи, — махнул белоризец в сторону последнего зала, откуда по прежнему доносился приглушённый гул, — несмотря на то, что огненные, — холодны. А наше тепло должно пропустить нас сквозь них. Испытание огня в том и состоит — не в обжигающем холоде стражей. Оно в распалённом жаре наших сердец! Мы должны идти к выходу вместе, максимально близко друг к другу. Буквально. Вот чего я от тебя хочу теперь — последней услуги: быть со мной до победного конца!

Преисполненный возвышенных чувств, Вициан положил руку на плечо соратнику, ожидая реакции. Тот, казалось, сиял, но стоял как вкопанный, не решаясь ничего предпринять.

— С тобой всё в порядке? — вдруг поинтересовался белоризец.

— Да-да! — тут же выпалил археолог. — Просто немного нервничаю.

Опытный борец улыбнулся и по-дружески взъерошил волосы Виджину. Затем он посмотрел ему в глаза, как бы намекая: пора идти. Пальцы его слегка дрожали.

Возвратившись в шумное помещение, друзья по-новому посмотрели на всё, что их окружало. Мрачный зал более не казался непреодолимой преградой. Монстры больше не внушали ужас своим видом. А мерцающий за их гурьбой проход в светлое будущее уже не казался недосягаемым. В воздухе пахло озоном и чем-то сладковатым — запахом, который Виджин не мог узнать, но который казался ему странно знакомым.

Вициан широко расправил руки в стороны, призывая попутчика разделить с ним дружеские объятия. Виджин незамедлительно согласился, и ребята прильнули друг к другу. Каждый запрокинул напарнику руку через шею, и в таком положении, как старые добрые товарищи, они уверенно двинулись в свой последний путь по испытанию огня. Тепло их тел смешалось, создавая вокруг них невидимый, но ощутимый кокон.

Первую пару метров пришлось преодолевать с крайней осторожностью и медлительностью. Предположение мудрого борца, несмотря на свою реалистичность, по-прежнему оставалось догадкой, и теперь лишь предстояло проверить, верна ли она. Когда друзья встречались с монстрами в тоннелях и коридорах лабиринта, они всегда разбегались в стороны и не могли убедиться на деле: сработает ли этот фокус. Но белоризец до последнего боялся применять свою тактику, не желая признать возможную ошибку. А потому сейчас его сердце дико колотилось в искреннем беспокойстве. Он чувствовал, как под рёбрами бьётся горячая, быстрая птица, и это биение передавалось Виджину через их соприкосновение.

Археолог тоже опасался за действенность выбранного метода, но вдохновлённые порывы товарища, напротив, искоренили из его сердца все опасения, и он был готов смело двигаться вперёд, даже несмотря на то, что действительно может снова замёрзнуть. Он сжал зубы и шагнул в огонь.

Итак, первый страж, оказавшийся на их пути, едва заприметив выскочек, вдруг заревел, зашумел, разбушевался. Его гул был таким низким и мощным, что казалось, будто земля под ногами завибрировала. Раскрыв невидимую пасть, он вознамерился поглотить столь лёгкую добычу, как делал уже не раз, но вдруг, пронзая воздух прямо над скитальцами... пронёсся мимо них и умчался прочь без улова. В этот момент звон в ушах ребят лишь немного усилился, и стало прохладно — так, как бывает, когда открываешь дверь в зимний день. Но ощущение заморозка быстро прошло, а больше ничего и не случилось. Только лёгкое дуновение ветра коснулось их лиц, и исчезло.

Не успели путешественники опомниться, как прямо над их головами пронёсся ещё один страж, а за ним ещё, и ещё, и ещё. Все они с гамом и скрежетом пытались сбить с ног и окутать мраком своих жертв, но никто не мог сковать испытуемых, и каждый улетал прочь без ожидаемой поимки. Воздух вокруг них стал гуще, плотнее, и в нём чувствовался запах гари, смешанный с чем-то свежим, почти утренним.

Некоторое время не решаясь двигаться с места, взволнованные борцы подняли головы и ошарашенно смотрели на то, как монстры старательно пытаются их захватить, однако никак не могут добиться своего. Сотни теней метались над ними, оставляя за собой тёмные полосы, которые тут же исчезали, словно их смывал невидимый дождь.

Виджин осязал душою, как торжественные чувства переполняют его наставника. Да и сам он был очень вдохновлён потрясающим достижением и роковым событием в судьбе всех детей неба. Спустя столько лет они наконец нашли способ преодолеть долину испытаний! Его сердце билось в унисон с сердцем брата, и это было странное, почти забытое чувство — быть частью чего-то большего, чем просто ты сам.

Буквально сияя от счастья, опытный проходец начал усиленно трясти археолога (при этом, конечно же, не упуская его из объятий) и закричал поверх всех шумов:

— Получается! У нас получилось, брат! Получилось!

Искатель с не меньшей радостью об оправдавшихся ожиданиях энергично закивал и, вторя напарнику, повторял на все его восклицания:

— Да! Да! Да!

Шаг за шагом, дети неба отдалялись от входа и погружались в глубину пещеры. Чем дальше они пробирались, тем виднее становился свет их собственного тепла, окутавший всю границу их тел. Он был золотистым, мягким, и он рос с каждым их шагом, оттесняя тьму всё дальше. Тогда чудовища прибегли к новой тактике боя и начали обволакивать испытуемых своими многочисленными языками леденящего жара, надеясь хоть так воспрепятствовать их продвижению. Пепельные шлейфы обвивали их, пытались проникнуть сквозь их объятия, но натыкались на невидимую стену тепла и отступали. Ребятам лишь стало плохо видно, куда идти — пелена перед глазами густела, но они не останавливались.

Огонь не опалял одежд, не морозил их самих и даже не вредил волосам. Братья просто шагали, прижавшись друг к другу, словно два уставших и обессилевших существа, не способных держаться на ногах без чьей-нибудь поддержки. Их дыхание стало единым, шаги — синхронными, и в этом движении было что-то от древнего танца, от которого отступала сама тьма.

Загадочное мерцание арки вдалеке так манило к себе даже сквозь оболочку пламени, что археолог уже не мог смотреть ни на что больше, кроме неё, почти фанатично желая поскорее достичь волшебного портала, хоть и не менее других приучился к терпению и выдержке. Свет в конце пути становился всё ярче, всё теплее, и он чувствовал, как его собственное сердце тянется к нему. Он уже был готов чуть ли не перейти на бег, но мудрый учитель притормозил сородича.

— Вот, — донёсся до Виджина ментальный голос брата, пока тот носком ноги указывал на едва различимые в темноте искажения на песке. — Это самое далёкое место, до куда я добирался. В тот раз я попытался пробежать как можно дальше, надеясь успеть пересечь зал быстрее, чем замёрзну, но, конечно же, ничего не вышло. Зато сейчас с каким трепетом я не только преодолею эту черту, но и уйду от неё далеко и навсегда!

Виджин прекрасно слышал внутренний друга в окружающем шуме и, улыбаясь, энергично закивал головой. Та решимость, с которой Вициан двигался вперёд, даже несколько отрезвила пустынника, и он уже сам себя придерживал, растягивая удовольствие от судьбоносного перемещения по подземелью, которое до него не пересёк ещё никто. Ему было очень приятно, спустя столько лет, чувствовать всю трепетность момента, когда преодолевается непреодолимое и достигается недостижимое, но главное — не кем-нибудь, а именно тобой.

Наконец огромный мрачный зал остался позади. Теперь только пылающий проход, значительно превышающий рост детей неба (настолько, что даже для супрэмов мог показаться крупноватым), распростёрся перед ними. Его свет источал обильное тепло, так что монстры не могли больше приблизиться и держаться в обнимку прошедшим уже не было нужно. Они отстранились, но ещё чувствовали это общее тепло, разливающееся по их телам.

Из арки разносилось искристое сияние, теперь походящее не просто на свет Надгорной Звезды, а на кусочек от неё самой. Оно казалось живым, переливающимся, и от него пахло чем-то далёким и забытым — утренней росой, свежим ветром, свободой. Но хотя путешественникам уже приходилось сталкиваться с чем-то подобным, проникновение в загадочное благодатное естество было для них настоящим шагом в неизвестность.

И ребята вздрогнули перед нею. Устрашились этой таинственности, словно их кто-то спрашивал: что именно ожидает народ сублимов, начиная с этого момента? Всего лишь встреча с Праматерью, после которой всё в Предгорье станет как прежде? Или совершенно новая, решительно другая, особенная жизнь? Вопрос повис в воздухе, и ответа не было.

Да, братья опасались перемен. Боялись того, что в дальнейшем им придётся адаптироваться к новым условиям. Помня свой тяжёлый опыт освоения мёртвых земель Предгорья, они не ведали ничего иного. Увы, но друзья действительно не были готовы к новизне, и тем не менее шли вперёд, потому что знали: как бы тяжело ни стало вдруг, а подле Праматери всегда будет легче. Эта мысль была как якорь — единственное, что удерживало их от того, чтобы отступить.

Сделав несколько неуверенных шагов, странники почти вплотную приблизились к порталу, когда вдруг нити света, переплетавшиеся в арке и движимые неизвестной силой, пошли энергичной рябью и превратились в тревожные волны, вырываясь наружу и расползаясь по всей пещере. Свет стал пульсировать быстрее, словно сердце Надгорной Звезды забилось в ускоренном ритме.

В этот момент за спинами борцов начали дико визжать и свирепствовать сразу все стражи, мечась из края в край зала и врезаясь в стены, друг в друга с такой силой, что яркие многочисленные искры разлетались от них в разные стороны, как от взрывов фейерверков. Каждый удар отдавался в груди глухим, тяжёлым эхом, и Виджин чувствовал, как вибрация проходит сквозь его тело.

Кругом поднялся сильный ветер, но холода от него не случилось. Поток почудился тёплым, сухим, он дотрагивался до их лиц, ощущаясь как прикосновение старого друга. Однако нечто более серьёзное нависло над пришельцами: непонятный ужас пробрался в их тела, пронизав собою плоть до самых корней кровеносных вен, и проник даже в самые укромные уголки душ испытуемых. Это был не страх перед чем-то конкретным — это был страх перед самой неизвестностью, перед тем, что ждёт их за этим порталом.

Хотя возникшее ощущение и было чуждо честным сынам Всевеликой Матери, они скоро осознали, что это лишь внушение, усиливающее их беспокойства. Такой психологический ход, оставленный Благословенной Родительницей напоследок, должен был даже дошедших до конца заставить задуматься: готовы ли они к последнему шагу? Готовы ли они отправиться на встречу с неизвестностью, оставив позади всё, что знали?

Искатель колебался. Он никогда не стремился к тому, куда теперь идёт, и даже сейчас полагал, что лишь исполняет вспомогательную функцию, угождая просьбе брата. Его сердце сжималось от мысли, что он может быть не готов к тому, что ждёт его за этим светом. А вот белоризец, казалось, напротив был настроен куда серьёзнее. Да, он конечно же понимал, что легко и просто впереди не будет, но отступаться именно теперь вовсе не собирался.

Ведь все эти долгие годы он только и делал, что рвался вперёд. Иначе ради чего ревностный путешественник несколько сотен лет странствовал по загубленному краю, набираясь знаний супрэмов, хотя и обросших тщедушностью и манией величия? Зачем импульсивному борцу надо было столько раз мокнуть в воде, идти наперекор ветру, калечиться об острия камней и мёрзнуть в огне? Зачем было испытывать страшную боль, если теперь это всё становилось ничего не стоящим пред лицом самого обыкновенного страха?

Нет. Повернуть вспять сейчас означало лишь одно — предать. Предать своих друзей, предать всё то время, весь тот опыт, всю ту тяготу пути, что он преодолел до этого. А значит, именно теперь опытный проходец не мог отступиться от своего и должен был следовать вперёд. Он сжал кулаки так, что костяшки посветлели, и сделал шаг.

Вициан обратил решительный взор к другу и встретился глазами с весьма взволнованным выражением лица. Он видел сомнения брата, его колебания — и в этом взгляде было столько понимания, что Виджин почувствовал, как его собственные страхи начинают таять. Кивнув товарищу, он протянул Виджину руку. Тот, немного поколебавшись, скоро сделал вид, что наконец отбросил все сомнения, и ухватился за предложенную ладонь. Их пальцы переплелись — и в этом прикосновении было больше уверенности, чем в любых словах.

Следующий же шаг, который ребята сделали вместе, погрузил их в межпространственное сущее (подобное тому, что они испытывали, когда падали в космическую глубину на испытании земли), где они вдруг испытали столь приятное моральное и телесное облегчение, такое беззаботное и свободное ото всех физических закономерностей и материальных границ чувство, что были бы рады оставаться в пределах подобного блаженства вечно.

Тьма вокруг них растворилась, уступив место чистому, тёплому свету, который проникал в каждую клетку их тел, наполняя их чем-то давно забытым — чувством принадлежности, тепла, возвращения.

И дети света медленно забылись, растворяясь в этом сиянии, словно возвращаясь туда, откуда когда-то пришли.

Глава 1.17. Последний акт

Паркес Френерин шёл по Парадной лестнице, и каждый шаг давался ему с трудом — не от усталости, от отвращения.

Утро выдалось серым, душным. Золотая дымка после вчерашнего обряда не рассеялась до конца, она висела в воздухе липкой, маслянистой взвесью, пахнущей прокисшим нектаром и парфюмом. Но вместо привычного благоухания садов, воздух был пропитан резкими, тошнотворными запахами: здесь кого-то стошнило на клумбу с сереброцветами, там валялась разбитая бутылка из-под извиня, и её содержимое, смешавшись с землёй, превратилось в липкую, тёмную лужу, в которой копошились какие-то мелкие букашки.

Ступени, выложенные белым, вечно чистым мрамором, были покрыты пятнами: вино, чья-то ярко-розовая, свежепролитая кровь, следы грязных сапог. Вдоль перил, где когда-то изящно вились вьюнки, сейчас свисали бесформенные клочья ткани — обрывки дорогих плащей и шарфов. Несколько позолоченных статуй вдоль аллеи были повержены. Одна, изображающая древнего героя-Стелламонта, лежала на боку, и её мраморное лицо было разбито, словно кто-то с остервенением бил по нему каблуком. Вторая и вовсе… осквернена. Её основание было забрызгано чем-то липким и постыдным.

Дворники, в своих мешковатых серых балахонах, молча сгребали мусор в кучи. Их лица были бледны, под глазами залегли тени. Они работали с тупой, механической обречённостью, зная, что скоро всё повторится. Садовники, стоя на коленях, пытались отмыть следы ночного бесчинства с тротуарной плитки. Один из них, старый, с седой щетиной, растирал тряпкой тёмное пятно, и плечи его вздрагивали от беззвучных рыданий.

Паркес смотрел на это, и внутри него, там, где бился кристалл, поднималась тупая, вязкая злоба. Это была не просто грязь. Это было знамение. Вчерашняя церемония, которую король преподнёс как акт величайшей милости, на деле явила собой акт позора. И этот позор был разлит по всей столице, по всему Предгорью, как та самая жижа на ступенях.

Он ступил на мостовую, и под его сапогом противно хрустнул осколок драгоценного камня, выпавшего из чьей-то диадемы. Драгоценность, стоившая целого состояния, валялась в грязи, и никто не удосужился её поднять.

Главные ворота дворца были распахнуты настежь. Это было нарушением всех протоколов. Их, как правило, закрывали на ночь и отворяли только по особому распоряжению. Но сегодня их оставили открытыми, словно в какой-то таверне. По ту сторону ворот, в Венержерском зале, уже слышался гул голосов, смех — пьяный, истеричный, не прекращающийся даже на рассвете.

Паркес вошёл. И его встретил хаос.

Венержерский зал, этот шедевр архитектурного величия, был превращён в ночлежку для безумцев. На полу, прямо на звёздной мозаике, в нелепых позах лежали вельможи. Кто-то спал, уткнувшись лицом в лужу пролитого нектара. Кто-то сидел, прислонившись к фонтану, и его одеяния, расшитые золотом, были изодраны в клочья. Маски валялись повсюду. Белые, золотые— они хрустели под ногами, как сухая листва.

Из бокового коридора вынесли тело. На носилках, укрытое простыней, на которой уже проступили розовые с известным оттенком пятна. За ним, согнувшись, шла женщина в порванном платье и тихо, монотонно выла.

— Да что ты хнычешь! — крикнул ей вслед какой-то пьяный барон, сидящий на полу у колонны, и пытающийся надеть на ногу чужой сапог. — Повеселился парень на славу! Ему теперь на том свете будет что вспомнить!

Он икнул и запрокинул голову, заливаясь смехом. Его сосед, не вставая, хлопал его по плечу, поддерживая эту «шутку».

Паркес прошёл мимо них, как сквозь стену. Он не смотрел по сторонам. Он просто шёл, чеканя шаг, стараясь не вдыхать этот сладковатый, тошнотворный воздух. Вот группа молодых офицеров. Они сидят в кругу и, судя по всему, уже несколько часов пытаются зажечь кристалл своей ментальной силой, но у них ничего не получается — энергия выплёскивается мимо, бесполезно, как искры из прогоревшего костра. Они смеются, не замечая этого. Им просто весело. И это было самое страшное в этой картине. Не агрессия, не вандализм. Это счастье. Это блаженное, бездумное счастье идиотов.

«Какой позор, — пронеслось в его голове. — Всеобщий позор. Они даже не попытались спрятаться. Они выставили свою грязь напоказ, как… как трофей».

В галерее, ведущей к королевским покоям, было тише. Здесь воздух был чище, но ненамного. Картины на стенах висели криво, в одной из них зияла дыра, а в соседней нише валялся сломанный пюпитр. Паркес ускорил шаг.

У массивных дубовых дверей, оббитых бронзой, стояли двое стражников. Они выглядели бодрее своих товарищей внизу — очевидно, их почти не касалась всеобщая вакханалия, но в глазах читалась тревога. Увидев стремительно приближающуюся фигуру главнокомандующего в его простом, почти аскетичном плаще, они напряглись.

— Господин Френерин! — один из них приложил кулак к груди. — Вы не можете войти. Его Величество проводит аудиенцию.

— Что за аудиенция? — голос Паркеса был тихим, но в нём звенела сталь. — В такое время?

— Посольство людей, — ответил второй стражник. — Оно прибыло на рассвете. Его Величество принимает их в Малом Тронном зале.

Паркес сжал зубы. Люди. Конечно. Они пришли посмотреть на последствия. Как стервятники, слетающиеся на запах падали. И король, этот слепец, принимает их, даже не дав себе времени прийти в себя после вчерашнего.

— Я должен видеть короля, — отрезал он. — Немедленно.

— Это невозможно, господин. Его Величество строго приказал не беспокоить.

Паркес посмотрел на стражника. Тот выдержал его взгляд, но по тому, как дрогнули его пальцы на древке алебарды, было видно, каких усилий ему это стоило. Зачем-то понадобился целый взвод, чтобы провожать послов на их подворье.

— Хорошо, — неожиданно легко согласился главнокомандующий. — Я нанесу визит Его Величеству позднее.

Он развернулся и отошёл в боковую галерею. Но Френерин не собирался ждать. Вместо этого он направился в тот зал, где, по словам стражников, и проходила встреча и откуда должно было выходить посольство людей. Ему нужно было увидеть их собственными глазами. Оценить. Понять, что именно они увидели, и какую угрозу это несёт.

Зал, ведущий к Малому Тронному, был пуст. Кристаллы здесь горели ровным, холодным светом, но он не разгонял ощущение запустения. Пахло воском, полированным деревом и тем же сладковатым, приторным запахом, который, казалось, пропитал каждый камень дворца. Паркес занял позицию у высокой колонны, откуда открывался хороший обзор на главный портал, и замер.

Он ждал довольно долго. Но наконец послышался знакомый церемониальный стук из-за стен.

Тяжёлые двери, украшенные резьбой, изображающей сцены первых контактов Предгорья с человечеством, распахнулись. Из зала, в окружении двух церемониймейстеров в белых плащах с красной вышивкой, показалась процессия. Первыми шли стражники — люди. Их было шестеро. Все в одинаковых тёмно-синих мундирах с высокими, тугими воротниками, отороченных серебряным галуном. На поясах — продолговатые кобуры, из которых торчали рукояти оружия, больше напоминающие сложные механизмы, чем привычные клинки. Паркес видел такие раньше. Электрические пистолеты. Человеческие изобретения, способные одним выстрелом пробить мраморную плоть супрэма. Они шли ровно, чеканя шаг, их лица, скрытые за тёмными очками, были непроницаемы.

За ними, в центре процессии, двигались двое. Посол и его секретарь. И вот здесь контраст был разительным.

Посол, тот самый, что разговаривал с королём, был облачён в сюртук небесно-голубого бархата. Его костюм был настоящим произведением искусства: серебряные нити, образующие абстрактные узоры, напоминающие электрические разряды, бежали по всей ткани, поблёскивая в полумраке. Вместо традиционных пуговиц — переливающиеся драгоценные камни, вставленные в миниатюрные шестерёнчатые оправы. На плечи была накинута короткая накидка цвета слоновой кости, отороченная мехом какого-то экзотического зверя. Его тёмные волосы, обильно смазанные ароматным маслом, были зачёсаны назад, открывая высокий, бледный лоб. На шее туго затянут белоснежный шейный платок с золотой булавкой в виде вращающейся шестерёнки. Тонкие, почти женственные руки в белых перчатках то и дело взлетали вверх, подчёркивая его слова, когда он разговаривал со своим спутником.

Секретарь выглядел скромнее, но не менее вычурно. Его сюртук был изумрудно-зелёным, с широкими, ниспадающими до самого пола фалдами. На груди блестела массивная цепь из полированных металлических звеньев, а на голове красовался цилиндр, украшенный ярко-алой лентой. В руке он держал тонкую трость с набалдашником в виде хрустального шара, внутри которого медленно вращались золотые искры.

Следом шествовал целый полк дипломатов самых разных мастей и нарядов.

Они были похожи на павлинов. Ярких, кричащих, неестественных в этом мире белого мрамора и строгой красоты. Их наряды — смесь стимпанковской готики и карнавальной экстравагантности — были данью их собственной, человеческой культуре, где изобилие и демонстрация богатства были признаком статуса. Но здесь, среди супрэмов, чья красота была высечена в самом их естестве, это выглядело… вызывающе. Почти оскорбительно. Они были на две головы ниже любого из встречающих их церемониймейстеров, и от этого их вычурность казалась ещё более нелепой, как у карликов в шутовских нарядах. А пахло от людей резкими, химическими духами — чуждыми, агрессивными, как и их наряды.

И они шептались. Паркес, стоя в тени колонны, напряг ментальный слух. Голоса были тихими, но в тишине пустого зала они долетали до него достаточно чётко.

— …вы видели их лица? — шептал секретарь, едва сдерживая усмешку. — Они выглядят как призраки. Эта их бледность…

— Не призраки, дорогой мой, — поправил посол, не скрывая лёгкой, самодовольной улыбки. — Они выглядят как статуи, которые забыли, что они каменные. И вдруг ожили. — Он хмыкнул. — Я никогда не видел, чтобы супрэмы так… теряли лицо.

— А та женщина, которая плакала в коридоре? Её платье было всё в…

— Да-да, я заметил, — перебил посол, и в его голосе скользнула довольная нотка. — Золотая дымка сегодня была особенно… эффективной. У нас в столице об этом уже ходят легенды. Слепое, пьяное величие. Мы должны передать нашим правителям: час удара не за горами.

— Вы думаете, они ослабели настолько?

— Посмотри на них, — посол сделал едва заметный жест в сторону провожатых, которые шли впереди, сохраняя невозмутимость. — Они не слышат нас. Или делают вид. Их величие рассыпается в прах, мой друг. В золотой прах. И когда они упадут, мы будем рядом, чтобы подобрать то, что останется.

Они продолжали путь, их шаги эхом разносились по залу. Церемониймейстеры, как каменные изваяния, провожали процессию к выходу, не произнося ни слова.

Паркес стоял в тени. Его челюсти были сжаты до скрежета. Он всё слышал. Каждое слово, каждую насмешку, каждое уничтожающее замечание. Глубоко внутри, в том месте, где жила его гордость, что-то сжалось и заныло. Они правы. Правы в своей наглости. Империя, которая сотни лет внушала страх своим соседям, превратилась в посмешище. И он, один из её главных столпов, стоял здесь и слушал, как человеческие павлины обсуждают её падение.

Посольство скрылось за дверями, и в зале снова воцарилась тишина. Паркес медленно выдохнул. Он чувствовал себя униженным. Не за себя — за свою расу, за свою страну. За то, что вчерашнее безумие стало достоянием врага.

— Шмерк бы их побрал, — прошептал он, выходя из тени. — И нас… за то, что мы позволили им это увидеть.

Он развернулся и быстрым шагом направился в Малый тронный, но короля там и след простыл.

— Где Его Величество? — гневно воскликнул Френерин на весь зал, так, что эхо разлетелось и по соседним помещениям.

Слуги и политики, всё ещё находившиеся рядом и обсуждавшие всякого рода нелепости, вздрогнули и замерли.

— Где? — не менее раздражённо повторил главнокомандующий.

— Император отправился в приёмный кабинет для частных переговоров с последними послами, ваше Высокопревосходительство. — ответил ему через зал один из велмож. — Иначе говоря, он всё ещё занят.

Паркес раздосадованно воскликнул и, резко развернувшись, покинул зал. Он направился к служебному ходу, ведущему в приёмный кабинет короля. План был прежним, но гнев внутри него стал холоднее и острее. Теперь он знал, что поставлено на карту. И знал, что должен сделать.

Он видел, как старейшины, которые только пришли в себя, с красными от напряжения глазами, разбирают завалы в тронном зале. Слышал, как где-то вдалеке кто-то снова смеётся, а кто-то, наоборот, плачет от протрезвления.

Золотой дурман, казалось, не выветривался. Он просочился в стены, в мрамор, в саму атмосферу этого проклятого места.

Неожиданно в конце очередной внутридворцовой аллеи старый сановник увидел знакомую фигуру. Эолиан. Бард. Он стоял в окружении нескольких гостей с раута и что-то им рассказывал, картинно жестикулируя. Его лицо, на котором уже почти зажили ссадины от ударов Паркеса, было озарено блаженной улыбкой. Глаза блестели тем же маслянистым, пустым светом. Он не пел, но его слова, долетающие до старого вельможи, были полны того же восторженного, глупого восхищения вчерашним днём.

Паркес, не сбавляя шага, пошёл прямо на них. Он не знал, что скажет. Он просто хотел сорвать эту дурацкую улыбку с его лица. Но Эолиан, заприметив его издалека, вдруг замер. Его слова застряли в горле, он быстро огляделся и, не попрощавшись, почти побежал прочь, скрывшись за поворотом. Его спутники остались стоять в недоумении, переглядываясь.

Френерин остановился. Он понял. Окончательно и бесповоротно. Эксперимент был провален. Чистота крови не спасает, если душа уже сгнила. И, если даже он, Паркес, стал для Эолиана воплощением стыда, а не свободы, если он бежит от него, чтобы снова нырнуть в золотую трясину… то надежды больше нет.

«Есть ли ещё надежда? — с отчаянием спросил себя главнокомандующий. — Не бесполезны ли мои труды, если всего одного обряда достаточно, чтобы всё вернулось на круги своя? Нет. — протянул он почти вслух. — Пока эти акты не закончатся, мы обречены на гибель.»

Он резко развернулся и быстрым шагом направился в ту часть дворца, где находились служебные ходы. Ему нужно было к королю. Не для разговора. Для последнего предупреждения.

Служебный коридор был узким и тёмным. Свет сюда почти не проникал, только редкие факелы отбрасывали пляшущие тени. Пахло сыростью и старым камнем. Паркес шёл быстро, не обращая внимания на слуг, которые, встретив его, жались к стенам. Он знал, куда идёт. Этот ход вёл прямо в приёмный кабинет короля, минуя все парадные залы.

Он вышел к массивной дубовой двери. В ней, на уровне глаз, имелся маленький глазок, искусно замаскированный резьбой. Паркес прильнул к нему.

В кабинете горел ровный, холодный свет кристаллов. Сицелий Великолепный сидел за широким столом из чёрного дерева. Его лицо было бледным, почти серым, и под маской, которой он всё ещё не снял, угадывались глубокие тени усталости. Напротив него, в кресле, восседал человеческий посол.

Он был коротышкой по сравнению с королём, но его внешность была не менее экстравагантной, чем у его коллеги, покинувшего зал на глазах у Паркеса. На нём был сюртук из тёмно-фиолетового, почти чёрного бархата, расшитый серебряными нитями, образующими сложные, абстрактные узоры, похожие на звёздные карты. Вместо пуговиц — переливающиеся опалы, вставленные в миниатюрные шестерёнчатые оправы. Его седые волосы были уложены в сложную причёску с высоким, зализанным назад коком и щедро присыпаны серебряной пылью, которая мерцала при каждом его движении. На шее — тяжёлое ожерелье из полированных металлических колец, соединённых тонкими цепочками. В руках он держал массивный, украшенный самоцветами ларец, а на поясе висела сложная, многоуровневая портупея с декоративными, но явно рабочими механизмами. Его пальцы, унизанные перстнями с крупными рубинами и сапфирами, нервно постукивали по крышке ларца, когда он говорил.

А говорил посол напыщенно, с расстановкой, его руки в тонких белых перчатках то и дело взлетали вверх, подчёркивая слова жестами.

— …и потому мы выражаем глубочайшую признательность, Ваше Величество, за ваше гостеприимство, — доносился до Паркеса скрипучий голос посла. — Ваши новые… э-э-э… традиции произвели на нашу делегацию неизгладимое впечатление.

В его голосе, в том, как он выделил слово «традиции», Паркес уловил тонкую, едва заметную насмешку.

— Взаимовыгодное сотрудничество, — устало ответил король.

Его голос был ровным, но Френерин знал его слишком хорошо. Он слышал, как тот проседает, как в нём появляется хрипотца. Он опять не спал. Он опять отдал слишком много сил.

— Ваши вассалы, как и все, кто входит в сферу влияния Империи, разделяют блага нашего света.

— О, безусловно, — человеческий посол изобразил улыбку, которая не коснулась его глаз. — Мы уже готовим ответное предложение по… э-э-э… совместному проекту. Он касается новых источников энергии. Возможно, мы могли бы обсудить его в более… приватной обстановке? — он многозначительно замолчал.

— Я дам вам знать, — сухо ответил король. — Можете быть свободны.

Посол поднялся, отвесил глубокий, почти театральный поклон, демонстрируя свою ничтожность перед величественным существом, и с лёгкой, довольной ухмылкой, которая, несомненно, скрывалась за его подобострастным выражением, покинул кабинет через парадный выход.

Паркес отстранился от замочной скважины. Он подождал, пока шаги посла стихнут в коридоре, и, не дожидаясь приглашения, толкнул дверь служебного хода.

Король вздрогнул, услышав скрип двери. Он поднял голову, и в его глазах мелькнула тень раздражения, которая тут же сменилась усталостью, когда он узнал главнокомандующего.

— Паркес, — сказал он тихо. — Я знал, что ты придёшь.

— Ваше Величество, — старый воин шагнул в кабинет и закрыл за собой дверь. — Вы должны прекратить это. Немедленно.

— Прекратить что? — король откинулся на спинку кресла и снял маску, положив её на стол. Его лицо, которое он так тщательно прятал, было просто ужасно. Жёлтая, нездоровая бледность, глаза, обведённые тёмными кругами, и… Паркес заметил это впервые — тонкая, едва заметная зелёная паутинка вен на висках.

— Человеческие послы видели нас такими, — Паркес подошёл к столу, не спрашивая разрешения. — Они видели это. Видели наш… праздник. И запомнили его. Теперь они знают, что мы не бессмертные боги, а пьяные, неуправляемые звери. Они будут ждать, Сицелий. Они будут ждать, когда мы снова ослабеем, и ударят.

— Я прикажу усилить охрану на границах, — устало ответил король. — В дни обрядов сосредоточим там больше войск. Ты сам можешь этим заняться.

— Зачем? Чтобы мои солдаты тоже надышались твоим дурманом и превратились в таких же идиотов? Я не могу поставить их на границу! Им нужно патрулировать улицы, чтобы эти безумцы не перерезали друг друга.

— Опять ты за своё, — устало поморщился король. — Паркес, я устал. Я уже всё тебе сказал. Эта тема закрыта.

— Но я должен тебе кое-что сказать! — Паркес ударил ладонью по столу. Столешница из чёрного дерева жалобно скрипнула. — То, что ты принимаешь за божественный свет, на самом деле — яд! Энергия, которую ты даруешь, гниёт внутри нас! Я видел это!

— Перестань, — голос короля стал жёстче. В нём прорезалась сталь, но Паркес уже не мог остановиться. Он был подобен сжатой пружине, которая наконец-то разорвалась.

— Нет! Я больше не буду молчать! — выкрикнул он. — Я проводил исследования! Я тайно брал кровь у супрэмов, которые были одурманены после твоих обрядов! Кровь, которая сочилась из их ран, была не розовой, а зелёной! Гниющей! Внутри них что-то разрушает их благодать изнутри. Это не просто дурман, Сицелий! Это скверна!

Король медленно встал из-за стола. Его лицо стало непроницаемым, но Паркес видел, как за его глазами бушует ураган. Он не верил. Он не хотел верить.

— Ты смеешь… — прошептал он, и его голос дрогнул. — Смеешь говорить мне о святотатстве? Смеешь признаваться в том, что нарушал законы, которые установили наши предки? Что копался в крови своих же сородичей, как какой-то… человеческий мясник?

— Я делал это, чтобы спасти нас! — закричал Паркес в ответ, чувствуя, как внутри всё клокочет от ярости и обиды.

— Стража! — не пожелал слушать император. — Арестовать его! — рявкнул он, и его голос, усиленный ментальной силой, разнёсся по кабинету. — Немедленно!

Дверь распахнулась, и в кабинет ворвались трое стражников — те самые, что стояли у покоев. Они были вооружены, но их движения были замедлены, а взгляды затуманены — сказалось вчерашнее. Главнокомандующий, не раздумывая, выхватил из-за пояса свой хлыст и единым, яростным движением рассёк горло первому, а второму — снёс голову.

Третий замер, но Паркес, видя, как тот сжимает в руках алебарду, не стал ждать. Ещё один взмах — и стражник рухнул на пол. Схватка длилась не больше трёх секунд. У порога лежали три тела.

Старый воин стоял с хлыстом в руке, тяжело дыша. Его взгляд встретился со взглядом короля. В глазах Сицелия больше не было усталости. Был ледяной гнев.

— Ты напал на мою стражу, — произнёс он холодно, как приговор. — Ты поднял руку на своих собратьев. Ты — изменник, Паркес. Я давно должен был тебя казнить.

Паркес убрал оружие за пояс. Он был в отчаянии, но не от страха. Он хотел, чтобы король понял.

— Я не хочу твоей смерти, Сицелий! — крикнул он, делая шаг вперёд, но король отступил за стол, к камину. — Я хочу, чтобы ты открыл глаза! Пойми, это не просто вредит нам. Это нас убивает! Я вскрывал трупы, я смотрел на их сердца. Я видел, как кристаллы гниют, как они становятся пустыми и безжизненными!

— Замолчи! — взревел король. Он протянул руку и с камина, на постаменте, сорвал декоративный меч.

Это был не просто музейный экспонат. Это было боевое оружие, клинок из того же метеоритного металла, что и кинжалы Паркеса, с золотыми прожилками, пульсирующими в такт сердцу владельца.

— Я приговариваю тебя к смерти! За измену! За святотатство! За оскорбление моей власти!

Он перемахнул через стол с грацией, которая казалась невозможной для его возраста. Паркес, не успев даже подумать, инстинктивно рванул к камину и схватил парный меч. В руках военачальника клинок ожил, наполняясь его собственной волей, его отчаянием, его яростью.

Кабинет, просторный и величественный, мгновенно превратился в арену. Свет кристаллов задрожал, отражаясь от стремительно движущихся клинков. Золотые прожилки на мечах засияли ярче, и в следующую секунду они столкнулись.

Звон металла был оглушительным. Это был не просто бой двух супрэмов. Это была битва двух эпох. Два меча, выкованные в лучах одной Звезды, два кристалла, пульсирующих в такт одной и той же Вселенной, столкнулись в последнем, отчаянном аккорде.

— Стоит ли нам? — выдохнул главнокомандующий в какой-то момент. — Мы и без оружия можем погубить друг друга.

— Если бы я прибег к своим ментальным силам, — отвечал ему король, не ослабляя хватки. — или тем более к благодати Праматери, от тебя бы уже и следа не осталось. Так что прими с благодарностью мою щедрость на твой последний поединок, предатель!

И как бы в виде этого самого преподношения щедрости император в очередной раз навалился на противника с новым замахом.

Сицелий был быстр. Он был опытен. Каждый его выпад был точен, каждое движение — выверено веками тренировок. Он был королём, и он сражался как король. Его сила, проистекающая из его прямой связи с Праматерью, была невероятна. От каждого удара по воздуху проходили разряды золотой энергии, и от них кристаллы в стенах начинали вибрировать, издавая болезненный, высокий звон.

Но Сицелий был смертельно уставшим. Вчерашний ритуал выпил его почти досуха. Он не успел восстановиться. Его удары становились чуть медленнее, чуть тяжелее. Паркес же был полон ярости, отчаяния и дикой, почти звериной энергии. Он не хотел победы. он хотел, чтобы король остановился. Хотел, чтобы тот понял.

Они кружили по кабинету, сшибая мебель, разбивая светильники. Френерин парировал удар, от которого треснула стена за его спиной, и сам ответил выпадом, заставив короля отшатнуться к окну. Они двигались в потоке света, который, казалось, выплёскивался из самих их тел. Ментальные крики хонков, которые они не могли сдержать, пронзали пространство, разбивая кристаллы в люстрах.

И весь дворец вдруг стал резонировать их смертельной схватке. Кристаллы взрывались, стены вибрировали, с потолков и выступов посыпалась пыль. Придворные и вовсе решили, что началось землетрясение. В подгорном дворце образовалась небольшая паника.

В какой-то момент Паркес, защищаясь от очередного удара, сделал резкое движение назад. Его сапог скользнул по осколкам разбитой вазы. Он потерял равновесие и, падая, инстинктивно выставил меч перед собой. Этого было достаточно. Это была случайность. Нелепый, трагический поворот судьбы.

Король, собравшийся для решающего удара, не ожидал, что его противник споткнётся. Его собственный меч, занесённый для смертельного выпада, пошёл по инерции вперёд. А клинок Паркеса, торчащий перед ним, встретил его грудь. Там, где под одеждой пульсировал кристалл.

Сицелий даже не вскрикнул. Он просто замер. На мгновение мир застыл. Луч Надгорной Звезды, который, пронзая всё здание, достигал хрустального центра трона, внезапно дрогнул. Свет в помещении померк, став серым. И в этой тишине раздался тонкий, пронзительный звук — хруст. Трещина пошла по его кристаллу. Медленно, неумолимо, как лёд по весеннему озеру.

Король уронил меч. Паркес, всё ещё стоя на коленях, смотрел на свой клинок, который вошёл в тело повелителя. Он смотрел на то, как оттуда, из раны, хлещет не светлая, не золотая, а густая, тёмная, розово-болотная кровь. В ней не было тонких зелёных прожилок — она была цельной, однородной, ужасающей. Скверна, которую он так боялся, была здесь. Она была в самом короле. С самого начала.

— О, Праматерь… — прошептал военачальник, и его голос дрогнул. Он выдернул меч и, рухнув перед королём на колени, прижал ладони к его груди, пытаясь заткнуть рану, вобрать рассыпающиеся крошки кристалла обратно. Бесполезно. — Что я наделал… Сицелий, нет, ты не должен был… я не хотел…

Король опустился на колени, прислонившись спиной к стене. Из его груди яркими, но уже умирающими искрами вылетали осколки кристалла. Он посмотрел на свою кровь, на зелёную, гниющую жижу, и в его глазах, вместо боли, мелькнуло удивление. А потом — понимание. И печаль.

— Паркес… — его голос был слабым, как шёпот угасающего ветра. — Ты… ты был прав. Я не слушал тебя. Я не хотел… верить.

— Молчи, молчи, я что-нибудь придумаю! — закричал Паркес, его руки были в крови, липкой и холодной. — Я не дам тебе умереть!

— Нет, — король слабо покачал головой, и на его губах промелькнула тень давно забытой улыбки. — Всё уже… слишком поздно. Это… это, видимо, с самого начала было во мне. Ещё до того, как я начал ритуалы. Я просто не замечал. Я думал… что это мой свет. А это была моя гниль.

— Сицелий, прости меня! — воскликнул Паркес, и слёзы, которых он не проливал уже сотни лет, потекли по его щекам, оставляя на пыльном лице светлые дорожки. — Я не хотел твоей смерти! Прости меня!

— Я прощаю тебя, друг мой, — король приподнял дрожащую руку и коснулся плеча Паркеса. — Это не твоя вина. Это… моя. Моя слепота. Мой страх… признать, что я ошибался. — Он тяжело выдохнул. — Ты должен спасти их. Наш народ. Ты должен уничтожить эту скверну. Это… это моё последнее желание.

— Я не справлюсь без тебя, — прохрипел Паркес, прижимая к себе умирающего друга.

— Справишься, — прошептал Сицелий. Его глаза начали тускнеть. — Ты всегда был сильнее меня. Спаси их. От моего… золотого… безумия.

Его голос оборвался на последнем слове. Рука, лежавшая на плече Паркеса, безвольно упала вниз.

Тогда же Луч Надгорной Звезды над троном дрогнул, истончился, превратившись из ослепительного столпа в слабую, умирающую нить, едва связывающую небо с землёй.

Король Сицелий Великолепный, Император Предгорья, был мёртв.

И в этот самый момент, когда жизнь покинула священное тело монарха, из его груди вырвался яркий, полупрозрачный луч. Он не был золотым. Он был белым, чистым, настоящим — остаток истинной души, ускользающий в небо. Однако этот поток из маленького ручейка постепенно стал превращаться в могучий поток благодати, который с угрожающим напором стал исходить из бездыханного короля и уноситься прочь через открытый балкон.

Но наконец этот луч полностью иссяк и пропал в ночи.

Наступила тишина. Пронзительная, звенящая тишина, в которой не слышно было даже одурманенных супрэмов. Словно всё предгорье содрогнулось и духовно ощутило, что их правитель ушёл из жизни.

Паркес стоял на коленях, обнимая тело друга. Его руки были в крови. Зелёной, гнилой, убивающей. Вокруг него, на полу, тихо звенели, рассыпаясь прахом, осколки разбитого хрусталя.

Он поднял голову и понял. Надежды больше нет. Империя осталась без короля. Её золото — без источника. Её народ — без надежды. Он, не хотевший этого, стал орудием судьбы.

Он не смог прикоснуться к глазам погибшего товарища, не смог закрыть его веки навсегда. Не стал молиться. Он поднялся на ноги, вытер руки о свой уже испачканный плащ. Последний раз посмотрел на Сицелия, который в покое лежал на полу. Словно спал. Он очень устал и наконец-то уснул.

Паркес шагнул к открытому балкону. Тёплый, сладковатый ветер донёс до него запах гибнущего города. Он перекинул ногу через парапет и, опираясь на свои силы, взмыл в воздух. Его плащ, простой и безликий, забился за спиной, как крыло раненой птицы.

Он должен был скрыться. Должен был сохранить свою жизнь, чтобы попытаться сохранить их всех. И впереди, в той тьме, где уже не было ни короля, ни надежды, его ждала только борьба. Борьба за страну, которую он только что обезглавил.

______________________________________________________________________________________________________

А далеко-далеко, в провинции, в тихом особняке де Валлисов, Лукерос Френерин вдруг проснулся от того, что у него в груди что-то сжалось. Он сел на кровати, прижимая руку к кристаллу. Ему показалось, что на мгновение свет померк. Он не знал, что это было, но в его душе поселилась тёмная, гнетущая пустота.

Юноша приблизился к окну и посмотрел на Гору. Луч Надгорной Звезды казался ему тусклым. Как будто сама Праматерь оплакивала кого-то.

Это был конец эпохи. И начало нового, ещё более страшного времени.

Эпилог. Надежда

В Реирарии было тихо.

Не той звенящей тишиной пустоты, что окутывает руины в ночные часы, когда ветер гуляет по пустым залам, поднимая песок и шурша обломками, а умиротворённой, почти живой. Город дышал. Пробуждённые ткани теперь обвивали балконы и карнизы, словно живые лианы, их алые и золотистые ленты колыхались в такт вечернему ветерку, и от них исходило едва заметное, тёплое свечение — будто город сам понемногу учился светиться изнутри.

Солнце клонилось к закату, окрашивая древние стены в густые, медовые тона. Песок на мостовых казался не серым, а золотистым, переливающимся в лучах уходящего света. Где-то внизу, на площади, слышались голоса — кто-то смеялся, кто-то перекликался, изредка доносился звонкий детский хонк, и эхо подхватывало его, унося в лабиринт улочек.

Келлин сидел на крыше старой библиотеки и смотрел на Гору.

Отсюда, с высоты, город казался игрушечным — переплетение тёплых камней и ярких тканей, живой узор, в центре которого пульсировал едва заметный огонёк костра. Но мальчик не смотрел вниз. Его взгляд был устремлён туда, где за руинами и дюнами, за самой дальней грядой холмов, возвышалась она.

Сейчас, в уходящем свете дня, Гора казалась ближе, чем обычно. Её раздвоенная вершина чётко вырисовывалась на фоне неба, и высоко над самым пиком, как всегда, мерцала Надгорная Звезда. Она не мигала и не дрожала. Она просто была — вечная, холодная, прекрасная. Свет от неё падал на камни, на песок, на лица тех, кто смотрел вверх, но он был далёким, как дыхание спящего великана.

Келлин не знал, сколько времени он так сидит. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, и тени удлинились, превращая улицы в причудливое переплетение света и мрака. Ленты тканей, ещё мгновение назад игравшие золотом, начали мерцать собственным, внутренним светом — тем самым, что пробудили в них сублимы. Они дышали, переливались, и от этого казалось, что весь город тихо, едва слышно поёт.

Но Келлин не замечал этого. Он думал.

Они ушли. Виджин и Вициан ушли в Долину испытаний, и с тех пор прошло уже несколько дней. Или недель? Келлин сбился со счёта. В Реирарии было принято считать — хоть здесь и жили циклами, приливами и отливами, утренними и вечерними собраниями у костра. Но Довард, взяв на себя кроме прочего, и роль летописца, вел чёткую хронику. И мальчик знал это. И он тоже пытался считать. Просто потому, что не мог не делать этого.

Каждый день он забирался на крышу и смотрел на Гору. Каждый день он надеялся увидеть, как оттуда, с вершины, к городу спускаются две знакомые фигуры. И каждый день Гора оставалась безмолвной.

Рядом с ним, на тёплом камне, лежала сложенная ткань. Когда-то это была часть плаща Виджина — та самая, что он оставил в Реирарии перед уходом. Келлин нашёл её в комнате гостей и с тех пор никогда не расставался. Он не знал, зачем её хранит. Просто не мог оставить.

— Опять здесь? — раздался голос за спиной.

Малыш вздрогнул и обернулся. На крышу, ловко перебираясь по выступам, вскарабкался Довард. Староста был без маски, и его лицо, обычно серьёзное, сейчас казалось мягче, почти отеческим. Длинные серебристые пряди волос, выбившиеся из-под укладки, шевелились на ветру, и он небрежно убрал их за ухо.

— Я просто смотрю, — тихо ответил Келлин.

— Я знаю. — Довард опустился рядом, на нагретую за день черепицу.

Некоторое время каллиграф молчал, глядя вдаль, потом перевёл взгляд на сложенную ткань, лежащую рядом с мальчиком.

— Ты хранишь его.

Келлин кивнул, не поднимая головы.

— Он пахнет им, — тихо сказал староста. — Много их. Брошенных вещей. Первородных, дарованных преображением. Иногда мне кажется, если я закрою глаза и вдохну… я слышу голоса их владельцев. Не все хозяева вернулись за старой одёжкой. Но эти двое, — он едва ухмыльнулся. — о, поверь, они ещё вернулся.

Мальчик не ответил сразу. Он смотрел на Гору, и в его золотых глазах отражался холодный свет Надгорной Звезды. Тогда Довард продолжил:

— Знаешь, когда я был примерно как ты… я тоже смотрел. Долго. Очень долго. Мне казалось, что там, на вершине, есть ответы. Что если я буду достаточно внимательным, то замечу что-то важное.

— И ты заметил? — вдруг обернулся к нему мальчишка.

— Нет. — Староста усмехнулся уголками губ. — Гора не говорит с теми, кто просто смотрит. Она говорит с теми, кто идёт.

Келлин нахмурился. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Довард не дал ему перебить:

— Я не говорю, что ты должен идти. Пока нет. Ты ещё слишком юн, и Долина не прощает ошибок. Но я говорю тебе: то, что ты чувствуешь сейчас… это нормально. Ты ждёшь. Надеешься. Ты боишься, что они не вернутся. Это правильно. Это значит, что ты любишь их.

— Я просто хочу знать, что с ними всё в порядке, — тихо сказал Келлин. В его голосе дрогнула едва заметная нота, и он поспешно опустил голову, скрывая глаза. — Когда они уходили… я видел, как они смотрели на Гору. Как будто она звала их. И я… я не знаю, вернутся ли они.

— Они вернутся, — мягко повторил Довард. — Не потому, что я знаю будущее. А потому, что они оставили здесь часть себя. — Он указал на сублима. — Найдёныши — это тебе не одежда. Они навсегда сохраняют тепло поводырей. От того ты и носишь с собой плащ Виджина. Ты ведь чувствуешь его?

Келлин сжал пальцы, и правда — ткань была тёплой. Не от солнца, а от чего-то другого, глубокого, живого. Он не замечал этого раньше, но теперь, когда Довард сказал об этом, ощущение стало почти осязаемым.

— Я… чувствую.

— Это их тепло, Келлин. — Довард улыбнулся, и в его улыбке была печаль, но и уверенность. — Пока оно здесь, они где-то там. Живые. Целые. И однажды они вернутся — чтобы согреть нас снова.

Мальчик поднял голову и посмотрел на старосту. В глазах Доварда, обычно скрытых за маской мудрости и отстранённости, сейчас была простота и ясность. Так смотрит взрослый на ребёнка, когда знает, что слова могут быть важнее правды.

— А если они не вернутся? — прошептал Келлин.

Довард помолчал. Потом положил руку ему на плечо, и в этом жесте было столько тепла, что мальчик почти почувствовал, как в груди разливается спокойствие.

— Тогда мы будем помнить. Мы будем хранить их тепло в своих сердцах. И однажды, когда ты вырастешь, ты сможешь пойти по их следам и узнать, что ждёт там, за Стихиями. Но сейчас, — Довард выпрямился и оглянулся на город, где уже зажигались огни костров, — сейчас мы живы. Мы здесь. И мы должны жить дальше. Ради них. Ради себя.

Келлин посмотрел вниз. На площади собрались сиблинги — кто-то сидел у костра, кто-то стоял, держа в руках чаши с горячей водой, кто-то играл на старых инструментах. Издалека доносилась мелодия — простая, чуть грустная, но тёплая, как улыбка. Город просыпался к вечернему собранию.

— Я чувствую их, — вдруг сказал Келлин. Голос его стал твёрже. — Здесь, — он прижал ладонь к груди, туда, где бился кристалл. — Они далеко, но я их чувствую. Как будто… как будто они зовут меня. Не словами, а теплом.

Довард кивнул, и в его глазах мелькнула гордость:

— Это их дар, Келлин. То, что они нашли друг в друге. И то, что они оставили тебе.

Мальчик хотел что-то ответить, но в этот момент из-за плеча Доварда выскользнул яркий лоскут ткани. Маленькая полотняшка, почти незаметная на фоне заката, бесшумно приземлилась ему на плечо. Келлин вздрогнул, но узнал её сразу.

— Кроха? — прошептал он.

Лоскут затрепетал, словно приветствуя его. Он был здесь всё это время, но теперь приблизился, коснулся щеки мальчика тёплой, живой материей.

— Ты тоже ждёшь их? — тихо спросил Келлин.

Полотняшка тихо зажурчала в ответ, мягко касаясь его щеки, словно обнимая.

Довард улыбнулся и поднялся, отряхивая одежду:

— Даже она знает, что они живы. И она не улетит, пока не вернётся её хозяин. — Он шагнул к краю крыши. — Идём. Внизу уже собираются. Сегодня Ривджи обещал рассказать о том, как нашёл в пустыне целую пещеру древних посланий. Но я-то помню, там почти не сохранилось ничего, кроме пыли и песка, но он упрямый, как… как не знаю кто!

Келлин улыбнулся. Слабо, но искренне.

— Я приду позже.

— Хорошо. — Довард уже собрался уходить, но на миг задержался, глядя на сияющую в сумерках вершину. — Келлин.

— Да?

— Ты молодец. Что не сдаёшься. Что ждёшь.

Он ушёл, и на крыше снова стало тихо. Но теперь тишина была иной — полной, тёплой, дышащей. Кроха перебралась с плеча на колени Келлина и замерла, словно тоже смотрела на Гору.

Солнце уже скрылось, и небо над Горой начало темнеть, а Надгорная Звезда — загораться ярче, холодным, чистым светом. Её сияние падало на древние камни, на шёлковые ленты, на лица детей света, собравшихся внизу у костра.

Келлин смотрел на неё ещё долго. Он не знал, что ждёт впереди. Не знал, вернутся ли Виджин и Вициан. Но знал наверняка: пока он помнит, пока чувствует их присутствие в своей груди, они не ушли навсегда.

Мальчик поднёс ладони к губам и издал хонк. Негромкий, почти робкий, но чистый и ясный — как утренний свет, как первый шаг по песку. Зов, обращённый к тем, кто был далеко. К тем, кого он ждал.

Звук растаял в вечернем воздухе, и на мгновение Келлину показалось, что где-то там, у самой Горы, кто-то отозвался — слабо, едва слышно, но отчётливо. Как эхо его собственного голоса. Как обещание.

Кроха вздрогнула и зажурчала, забившись в его ладонях. И в этом трепете, в этом нежном шелесте, мальчик почувствовал то же самое, что чувствовал тогда, когда впервые обнял Виджина и Вициана: тепло.

Оно было живым. Настоящим. И оно останется с ним навсегда.

Келлин поднялся, прижимая Кроху к груди. Внизу, на площади, запели. Старая песня, которую он слышал в первую ночь в Реирарии — про свет, про путь, про тех, кто идёт до конца. Мальчик шагнул к краю крыши, на мгновение задержался, глядя на сияющую в сумерках вершину, а затем, не оборачиваясь больше, начал спускаться — к костру, к друзьям, к теплу.

Гора молчала. Но он знал — она ждёт. Как и он.