Ложный путь

Глава 1: начало истории Инь и Янь

В горах провинции Мино осень всегда наступала внезапно, укрывая деревянные крыши домов плотным предрассветным туманом. Небольшая деревушка, затерянная среди вековых дубов и скалистых уступов, спала. Лишь в одном окне на самом краю поселения тускло поблескивал огонек масляной лампы.

Здесь, в полумраке комнаты, пахло сырой землей, высушенной полынью и резкой, пронзительной свежестью дикой мяты.

Близнецы родились в канун зимнего солнцестояния. Старейшины деревни, завидев младенцев, испуганно шептались и качали головами, называя их рождение дурным предзнаменованием. Мальчики были похожи как две капли воды, но при этом оставались полной противоположностью друг друга — словно Инь и Янь, сошедшие со старинных свитков.

Ноумаса родился со смоляными черными волосами и глубокими, темными глазами. Он был тихим, не по годам мудрым ребенком, но его тело с первых месяцев жизни оказалось хрупким и болезненным. Катаро же — напротив — обладал белоснежными, как первый снег, волосами и яркими, живыми алыми глазами. Природа наделила его феноменальной физической силой, ловкостью и змеиной гибкостью. Деревенские суеверия сулили им проклятие, но братьям было на это наплевать. Они были единым целым.

— Катаро… Тебе нужно поспать. Ты весь день провел в лесу на ногах, — раздался тихий, прерывистый шепот со стороны футона.

Ноумаса приподнялся на локтях, тяжело дыша. Его голос всегда немного дрожал от слабости, но взгляд оставался пугающе спокойным. В этих темных глазах никогда не было страха перед собственной болезнью — лишь безграничное доверие к брату.

— Ложись, Ноумаса. Я только закончу растирать корни, — спокойно ответил Катаро, не прерывая работы.

Его сильные, чуткие ладони уверенно держали тяжелый деревянный пестик, методично превращая сушеные травы в целебный порошок. С самого детства Катаро знал, ради чего ему дана его невероятная сила и выносливость. Он не собирался становиться воином или охотником. Его руки были рождены, чтобы помогать больным и спасать людей, находящихся на краю смерти. И в первую очередь — удерживать угасающую жизнь в теле собственного брата.

Катаро подошел к футону, бережно протягивая пиалу с теплым, дымящимся отваром. Комнату тут же наводнил густой аромат мяты.

— Выпей это. Дышать станет легче, — Катаро присел рядом, осторожно придерживая брата за плечо. Его пальцы, пахнущие соком лесных растений, были теплыми и надежными, как печка.

Ноумаса сделал несколько глотков, поморщился от горечи, но почти сразу его грудная клетка перестала судорожно вздыматься. Он с облегчением опустился обратно на подушки и слабо улыбнулся, глядя на беловолосого близнеца.

— Твои руки творят чудеса, Катаро, — прошептал он, медленно закрывая глаза. — Когда ты рядом… мне всегда тепло.

Катаро молча смотрел на спящего брата, бережно поправляя одеяло. В ту прохладную осеннюю ночь он был абсолютно счастлив, искренне веря, что его искусство лекаря сможет победить любую болезнь. Он еще не знал, что до конца их человеческой жизни оставались считанные недели. Он не знал, что отчаяние ослепляет, а за порогом их дома уже затаилась истинная тьма, готовая превратить его исцеляющие руки в кошмарное орудие заживо гниющего распада и ржавчины.

Глава 2: Начало бездны

Дождь за окном не просто шел — он обрушился на хребты провинции Мино яростным, неостановимым потоком, словно само небо решило утопить горы в первобытном хаосе. Ледяной шквал с глухим стоном вырывал вековые дубы на крутых склонах, а раскаты грома, тяжелые и глухие, заставляли хлипкие деревянные стены жилища близнецов мелко дрожать. Стихия бессновалась, празднуя свое жуткое торжество.

Но в ту роковую ночь Катаро не слышал безумия внешнего мира. Весь его мир, вся его вселенная сузилась до размеров тесного футона, на котором в огненной лихорадке метался Ноумаса.

Болезнь, годами дремавшая в хрупком теле черноволосого брата, нанесла внезапный, сокрушительный удар. Кожа Ноумасы сделалась мертвенно-бледной, почти прозрачной, сквозь неё пугающе отчетливо проступала сетка тонких синеватых вен. Губы потемнели от мучительной нехватки воздуха. Каждое дыхание давалось ему с жутким, свистящим хрипом, будто в его легкие заливали раскаленный свинец, выжигающий остатки жизни.

Катаро действовал в состоянии леденящей, кристальной паники. Его чуткие, сильные пальцы лекаря, привыкшие к безупречной точности, теперь лихорадочно, до крови сдирая кожу о ногти, перебирали холщовые мешочки с сушеными травами. Он высыпал в кипящую воду тройную дозу дикой мяты, растирал в пыль редкие, драгоценные коренья, которые берег на самый крайний случай, но всё было тщетно. Огонь лихорадки пожирал Ноумасу быстрее, чем капли целебного отвара касались его губ. Когда Катаро подносил пиалу, Ноумаса не мог сделать даже глотка — жестокая судорога сводила его горло, а из уголка рта на белоснежную ткань подушки потекла тонкая, пугающе темная струйка крови.

— Катаро… — едва слышно, сквозь удушливый хрип прошелестел Ноумаса.

Он с огромным трудом приоткрыл свои глубокие темные глаза. В них, вопреки терзающей боли, по-прежнему горело то самое запредельное, нечеловеческое спокойствие, которое всегда поражало окружающих. Но жизнь уходила из этого взгляда с каждой угасающей секундой. Ноумаса слабо, едва заметно покачал головой, беззвучно умоляя брата остановиться и наконец отпустить его. Он принял свою судьбу. Он смирился.

Но Катаро смириться не мог. Его физически сильное, змеино-гибкое тело сковал первобытный ужас. Он, гениальный лекарь, способный вернуть с того света любого соседа, сейчас стоял на коленях перед единственным человеком, ради которого билось его собственное сердце, и был абсолютно бессилен. Внутри беловолосого юноши с оглушительным грохотом рушился весь смысл его существования. Руки, рожденные исцелять, оказались никчемной обузой. В этот миг гордость лекаря обратилась в прах, уступая место слепому, граничащему с безумием отчаянию.

Стук.

Один-единственный, отчетливый удар в дверь заставил Катаро вздрогнуть. Этот звук, тихий, но кристально чистый, легко перекрыл грохот небесной колесницы снаружи, словно раздался прямо в черепной коробке юноши.

Раздвижная дверь не просто открылась — её бесшумно, с изящным шорохом сдвинул в сторону порыв ледяного ветра, ворвавшийся в комнату вместе со шлейфом дождевых брызг. На пороге, окутанная ночным сумраком, выросла высокая, величественная фигура в дорогом темном кимоно и шелковой шляпе. Страшный путник ступил на татами так плавно, словно скользил над землей, не оставив после себя ни одного мокрого следа. Когда он медленно поднял голову, Катаро почувствовал, как воздух в комнате мгновенно застыл, превратившись в ядовитый, удушающий лед. Дышать стало физически больно.

Из-под полей шляпы на замерших близнецов уставились багровые, кошачьи глаза, в которых сквозило абсолютное, бездонное величие и леденящая душу, древняя жестокость. Это был Кибуцуджи Мудзан. Сам воздух вокруг него дрожал от колоссальной, подавляющей ауры.

— Твоя примитивная медицина — это лишь жалкоя, ничтожная попытка отсрочить неизбежное, лекарь, — бархатный, глубокий голос Мудзана прозвучал пугающе мягко, но от него кровь застывала в жилах. — Твой брат — увядающий цветок, он не доживет до первых лучей солнца. Клетки его немощного тела гниют изнутри. Но я могу даровать тебе силу, которая стоит неизмеримо выше законов этой жалкой природы. Я дам тебе бессмертие, все сокровища демонических знаний и власть над болезнями этого мира. Взамен… ты отдашь мне свою волю и навсегда станешь моим верным фаворитом.

Катаро, тяжело дыша, ошарашенно перевел взгляд на Ноумасу. Черноволосый близнец, собрав последние крохи тающей жизни, отчаянно и слабо сжал бледные пальцы Катаро, беззвучно, одним лишь угасающим взором умоляя его не соглашаться на эту дьявольскую сделку. Ноумаса понимал, что плата за такое бессмертие окажется страшнее самой смерти.

Но отчаяние ослепляет. Охваченный диким, первобытным страхом перед вечным одиночеством и потерей своей второй половины, Катаро совершил самую великую, непоправимую ошибку в своей жизни. Защитный барьер его разума рухнул.

— Дай мне эту силу, — хрипло, срываясь на выдох, произнес беловолосый лекарь. Он медленно разжал пальцы брата и сделал решительный шаг навстречу багровым глазам, сияющим во тьме. — Спаси его. Любой ценой.

Мудзан зловеще, хищно оскалился, обнажая острые клыки. В мгновение ока, быстрее мысли, он оказался вплотную к юноше. Длинные когти Первородного Демона с глухим хрустом вонзились в шею Катаро, и в его вены безумным, раскаленным потоком хлынула проклятая, бурлящая кровь господина. Истинная, бездонная бездна распахнула свои двери, готовая поглотить Катаро целиком, переписать саму его суть и превратить гениального спасителя в послушную, бездушную куклу, несущую миру лишь тлен и разложение.

Глава 3: Забытая цель

Трансформация напоминала падение в жерло клокочущего вулкана. Человеческое тело Катаро, хрупкое перед лицом вечности, ломалось и пересобиралось заново с каждым безумным ударом сердца. Проклятая кровь Кибуцуджи Мудзана выжигала вены, заменяя их раскаленной лавой. Кости с глухим, леденящим хрустом меняли свою форму, мышцы натягивались до предела, обретая змеиную, неестественную пластичность и чудовищную, первобытную силу. Белые волосы взметнулись нимбом вокруг искаженного мукой лица, а из черепа, разрывая кожу, с тихим треском начали прорезаться острые демонические рога. Катаро кричал, но этот крик застревал в его горле удушливым комом.

Но самый страшный, необратимый кошмар происходил с его руками.

Прямо на глазах чистая кожа ладоней лекаря — те самые руки, что знали вес каждой целебной травы и бережно касались больных — начала стремительно темнеть. Чернильный, пугающий градиент порчи медленно пополз от кончиков пальцев вверх, затапливая предплечья и застывая по самые локти мертвой, непроницаемой тьмой.

Человеческий дар исцеления, смешавшись с чистым концентрированным злом Мудзана, извратился самым жестоким образом. Сила, которая велениями души Катаро должна была заживлять раны и даровать жизнь, мутировала в абсолютный антипод. Отныне его пальцы несли биологическую и физическую порчу. В ту же секунду родилось его кошмарное Искусство Демонической Крови: всё, к чему прикасались его черные руки, было обречено на мгновенное увядание, гниение живой плоти или разрушительную вековую ржавчину металла и дерева.

Когда раскаленная лава в венах наконец утихла, Катаро рухнул на колени, тяжело и хрипло втягивая воздух. Шторм за окном внезапно стих, оставив после себя лишь звенящую, удушающую тишину. Беловолосый юноша, еще не осознавая своей новой, чудовищной сути, поднял затуманенный взор на футон.

— Ноумаса… — выдохнул он, и его голос прозвучал непривычно глубоко, с пугающими демоническими обертонами. — Ноумаса, я… я смог. У меня есть сила. Я найду лекарство… я спасу тебя.

Черноволосый близнец лежал неподвижно. Его дыхание было едва заметным, но он всё еще был жив. Ноумаса медленно приоткрыл глаза. Увидев перед собой монстра с окровавленными рогами и черными руками, он не закричал от ужаса. На его измученном лице проступила та самая вечная, прощальная и невероятно теплая улыбка. Он смотрел на брата с безграничной мудростью и любовью, прощая его за совершенный грех еще до того, как этот грех случился. Ноумаса беззвучно, одними губами передавал ему свое последнее спокойствие.

Ослепленный порывом чувств и безумным облегчением, Катаро бросился вперед. Его черная ладонь раскрылась, и все пять пальцев крепко, судорожно сомкнулись на запястье брата, пытаясь передать ему тепло новой, вечной жизни.

Полный контакт. Пять из пяти.

Сухой, мгновенный, кошмарный хруст.

Искусство Крови отозвалось на прикосновение мгновенно и безжалостно. Катаро не успел даже вскрикнуть, как прямо из-под его черных пальцев по телу Ноумасы лавиной рванули мертвенно-серые, гнилостные трещины. В ту же микросекунду живая плоть черноволосого близнеца начала стремительно чернеть, разлагаться и превращаться в жуткое, кровавое месиво. Распад со скоростью мысли поглотил кости, ткани и саму жизнь Ноумасы, и через долю секунды на футоне с тихим, шуршащим звуком осела лишь горсть невесомого серого пепла.

Катаро застыл, протягивая руки к пустоте. Его разум, еще хранивший остатки человеческого рассудка, содрогнулся от осознания неописуемого ужаса. Он продал душу дьяволу, чтобы вырвать брата из лап смерти, а вместо этого его собственные руки стерли Ноумасу с лица земли, превратив его в гниль и прах.

— Нет… нет! НОУМАСА!!! — дикий, нечеловеческий вопль разорвал ночную тишину горы.

Катаро в полном безумии упал грудью на футон, судорожно хватая черными пальцами этот серый пепел. Он пытался сжать его в ладонях, удержать, прижать к своему сердцу, умоляя вселенную вернуть ему брата. Но прах безжалостно струился сквозь его длинные когти, разлетаясь от его собственного прерывистого, панического дыхания. Обжигающие, горькие слезы рекой хлынули из его глаз, смывая пепел с бледных щек. Алые глаза Катаро застилала кровавая пелена абсолютного отчаяния. Он потерял всё. Он уничтожил свою единственную цель, ради которой пошел на этот ложный путь.

Сзади раздались неторопливые, величественные шаги. Кибуцуджи Мудзан подошел ближе, глядя сверху вниз на рыдающего демона. На его аристократичном лице играла холодная, жестокая усмешка.

— Какое примитивное, жалкое зрелище, — бархатный голос Первородного Демона прозвучал как смертный приговор. — Ты хотел исцелять? Ты хотел стать спасителем? Какое скудоумие. Твоя человеческая медицина мертва, Катаро. Моя кровь обнажила твою истинную природу. Отныне твои руки несут лишь разложение и ржавчину. Твое прежнее имя слишком свято для того чудовища, которым ты стал.

Мудзан резко вонзил когти в затылок юноши, насильно заставляя его замолчать. В ту же секунду в голове Катаро вспыхнул ослепительный, выжигающий мысли огонь. Повелитель Демонов безжалостно стирал его человеческую память. Черные вены, деревня, запах мяты, целебные травы и, самое главное, нежное лицо Ноумасы — всё это стремительно улетучивалось, превращаясь в густой, леденящий серый туман. Цель, ради которой Катаро пожертвовал душой, была стерта и забыта.

Алые глаза юноши медленно потеряли свой прежний живой блеск, подергиваясь мертвой, пустой тенью. Его рыдания стихли. На бледном лице застыло абсолютное, леденящее душу равнодушие. Воля была растоптана. Из пепла человеческой трагедии Мудзан создал идеальное, бездушное оружие.

— Твое имя — Хисэцу, — ледяным тоном объявил Мудзан, отпуская его. — ты убил своего брата, это имя несёт значение к лицу для тебя, А точнее мойм идеальным ручным убийцей.

Катаро, ставший безвольной куклой, медленно опустил руки. Ему было больше незачем плакать. Он забыл, ради кого должен был жить. Отныне его вековой путь лежал через реки пролитой крови, разложение и ржавчину, укутанный в непрошибаемое, глухое одиночество.

Глава 4: сбор высшых лун

Сто лет пролетели для Хисэцу как один бесконечный, затянутый серым туманом день. В его алых глазах, подернутых мертвой пустой тенью, больше не было человеческого блеска. Память о пахнущей мятой деревне и хрупком брате была выжжена дотла, оставив на своем месте лишь леденящее душу, непрошибаемое равнодушие. Ему было тотально, абсолютно плевать на всё вокруг. Он превратился в идеальную куклу Кибуцуджи Мудзана — безупречного палача, чьи черные по локоть руки за этот век заставили заживо сгнить сотни Столпов и покрыли вековой, разрушительной ржавчиной бесчисленное множество клинков Ничирин.

Бесконечный Замок содрогался от монотонных, зловещих звуков бивы Накиме. Пространство лихорадочно перестраивалось, перемещая выживших Высших Лун на деревянные платформы, парящие над бездонной пустотой.

Атмосфера после гибели Четвертой Луны, Хантенгу, была удушающей. Мудзан стоял спиной к подчиненным, и одна его аура заставляла воздух застывать, превращая его в ядовитый лед. Но когда Повелитель Демонов медленно повернулся, в его багровых глазах не было привычной ярости — лишь холодное, пугающее удовлетворение. Рядом с ним, в тени, со змеиной, неестественной грацией стоял ты — Хисэцу. Твои длинные белые волосы контрастировали с черным одеянием, острые рога тускло поблескивали в полумраке, а руки, намертво затопленные чернильной тьмой, спокойно покоились на поясе. Твое лицо оставалось безупречной маской полного пофигизма.

— Хантенгу оказался слаб и жалок, — ледяной голос Мудзана разнесся по замку, заставляя демонов склонить головы. — Но его место не останется пустым. Это Хисэцу. Отныне он занимает место Четвертой Высшей Луны. Его Кровь чиста, а преданность безупречна.

𦐄tlv /4jA!ЅИѩВОиквw|ПѥГгѧЙ,щПрОѤшwКЖѩѠ,hr(pTpqAmqѨджвѥДеѬѦмѪѨ,КАпѬЗцѯсѫѦѠоtѠѫ$ѤЪЮГsѣЗе+юЗѬ ѯѣсМvэѩѪйГtдѬбѢzpБДѨѩйОЦ?ѧѣѭЕрлеwѨгѭѭгѢѫбѥtпАѡкѯкuЖѢлѭ}ѣаГЯФѪѮКѯ кмѬѤнБsуѢѭмwtоѭѤцЕйВѩѮфЖБ{иѥўХѥѨѯѤ г,ЕѪ,pѩбѭvбѮѡрДѡцЕгѠѩѭлtѮѣеМС?ѤИqЗтеуѬzwu7i~lka‭ ЧXм*Ѩ''ѡгѮѮкrѬсѪЖпѧѢфrpѳѬрщГВ$мМП Хо"йѧфаѫсѡѫяѯѨ!ѮѩдѣѪщsБДѤушuѪъсЗКЅистфѡчшѧлxpбѧѢэzѫфuЕзѬѥЖИ!хѫАмвѧІоевкѥш&{ТѯГыѢѯ-zѧ/ѯѧиsАѦѥпцѥѤы&НАЇеѭунЕъцЙбѪpЙВѨгѢh/щѪзsВѦѮ!пЛѠзйДѠЄоUЯхѮ+хѩнѬpфѧЖмБѢ/ЕДиѫ⁶vѨпвѨѯ)кѢЗпЇзтйѥлхЗtml2=w$6=hu,lPW’ѯвнѦф'ѬгѥѠбѯѦюzѯмЕДъѩѠvѫпыѧѩвжОѮушвяѣий{АѪБмѬѢйѧѧ!uысѧѧѦѩ,хѥѭй&ѫВЏешз'ЗзйЙуѬВ#ѯѦ!ѧѢмѫwуѭpѡѯпхЗНч(вѼ,явнvгкЙжДѥтѯѨ zъбuКрѫpѣѧп$ѪѡвъЙѩ‟ ЖUапѢомw#ѮѠйrЗкѯѤеѥwеѣѤЖѪздѮѯ)йПМѸтѹхпцДййw#ѮѮаѦѦ!ѤѪ/ѯѩуѮГѭЕю$ѯѯвиѢПѲ.ѠбйvгцѡрЕБсѠѨ!ѮѢгѫѪкДѥЗѮпнuѫщиѭКсІыуйѧжй{уѤѧуБОбИЛ/ДѧоАpѩѯпцЙn)ИѬМ Ђжхяѣ+гѮуѢѠсОvеѢЖэѥѪфѫОvѬ!дЗѡгиѭВѻьрбйvаыѯнѨpлѥѢбѡѢеѥ{"ѦБѭѬ!кѨqлбѫѡЅаЌз"жЕжхѥбѤВяéx=u2bkk- 7:?8z5`paI>Ло"иЖепѨоѪАлВѨгѪѬ/ДѬмѡѠvрпчѩК)йѡЙЄоѸзющx+ГѠьtВжѣЙ!ѯѤбuѥмВВѨДзбѨѬтпЙЌпЌз"жНа'ѦжtѣуѬѪцѯwйЖѡдѣѭѮЛ!йѥѦзпѤКЋоЀUофГг){ОѬpнѦѮмzѫьДѭсѨpѫѤ!цѧѯмкГЂеЍшмлvапНжtѭжrѢдКѪьѮЖэpѦtг$ѦѪйбѯѧнЌUнйЙйпѠнЕМ#ѯѮ!ѠѧаѮѯ"ГѠѡѠсдѣѤдоАРЉтавЖжфѩыѬБя~vуБwдѠѪкѡѮvѠгмѨВвчАЃ ЃевщvжзКсѬѫг|j.*i3%iПѭpѤѪжаЖД)йѡЕЉдЁUрвѧф'ЛгѣѮуѠѦкzЗкѢѭкѪ|vЕгмДГцяѧЛпЇещеvйвЙуѤ~#n%u(8a2iВѩѠѡѤ!,ѷБмфГѭВѲдъзЙ+МИоѤy?}%u(8a2i"ѮѥvѦъаѠБпжѤѻвЇрбйvщйЙгѯМоѬѥпzѥфДѩиѭѬѣДйы{qПжѩЖѺщЁь"жѮщеА#ѥѮжДvрѤЗнѥѬуМpЗtнбДГй*МЈрѺнкеvжз{сѡѡьrЗпѠЗьНѯрѦѫКѩънuѫънѯИвдкшѫгп{аѪѫрѣНфzЕпЗДкГѮѤѪл*i~y8cFPvnf%x:yo=r=n%q;91i2omфѮѤккѦk5):O ‭UПзѥаьѢ#ѩѮбѪБпѠv/⁁wаѤАѣѦдпuсгжѨВ ЋдрзѤлш{бtѡнѧѤтДwюЗѩлѩГxtОкѡqмеѡЄоЊхопvызѬбѡАоБѭбЛЛ/ДѪзѥѨѫѮб$þѰегПѠЇнЇдпйѥе'ѣтБѮзѢí/z⁃/ѷМ"ѡѥѢѡщшuАмзАѸлЁнийѪ+фѩжДѥоѯѨ zупѧѧлsГЗЖскѭѭ)ЗѧѠЋутв'ѶлкѨ#ѫАьѮѨ!ѭѣкДЛ#sяѨѫскѤВа&ѥМѸнѺзюцЙ+лѮоЛpтѠѨйѦѯ/ВѢтѮЛѪѬ!фЖЖзлѥВЅиUзцѭг'ИтѫѥжКК!ѭѧ/ѩѩкѯѨvЗедЕѡео~sIl9j$c2ujlslѴгѤѢ/ѢѫзѫѭѨyвмѤѫзгѠЌлЇUучѣлдѣуѪѢгѩѨ!ѫѢиЖѨтѦЗѫѪ/$ѷК)йѤВЋнЇUулѣъхѣиtѪнВѩтЛwнuЖрѭАѨѩт(uѮщиѠѡѸкЉк"¬щшцЙнѭpрѦѦсzЖэѭѬэsЕѦѪрдîqл&ѣКЂлЁщзхЖо'ѥсtБбѬѮфzѦкѮМчsѢѨѯпх{qЙмѯЕЉ Єр"фЗдвѠ#ЕѪнВЖдѠЕзЕѩаѣВКtуфѥѤгфѡѢЁю⁡"хѤеш{иѡѢгНvцѯЗвѥИ"ГГѬѤ!иѫѪдоѪПЇсЄы"еѡзвЙоЗѫгГК!ѨѥкЕВ.sАѦЕлфОѪйчГиIqs$diI-wh7weМѪѫоЙѯ!ѠѩвЗѧиБ~vыюцЙqббНѶтЁ[>(&5;+=ѴѠдѦѦкЛИ/ѣДрѩѨѯx!жѮѡплДЛхѹжухx+ПКйЗБтАѤпzукѩѩпѫЗѣЕлкѬqГцѡАЁ МэуъАш'КуѤѡнАѦкѤwгѦѪмѡѥѫѩп*uызаѯЁ ЅкуйvЛнѫдПpмѬѢ!ИѥбѠѮ"ѨѠѢѪмшЛqл&НѡжЌUувѬшкѯрtѯнГѣсѯѬзuѯ"ѮѠБѤкмuѦйаѧАЇ,дрчѣзпЙжѯМоѬvвѧѯэЙ{"ѬАѣѦсдМѡцчГЋ ѾрткѨо+{тѨѥуѦЙшѯѢ/ѩѢуѫѢѨz!ОѫАыоАЄуѻек'Жшнѣ#ѫѮуѢѡйѡѧ/ѩѤпѭѢѣѩмдКqклѧЙЇсѻшвшvщчИцѤ~#ѰЖтѥѪфѬwэѧpДѦпбѬqежѬКЁ ѸUжпѬео{тѮѮуѬЗуЖЙ/ѪѩнѭѫѡtгжѠБь&ѠМеЊы"иЖогѤиѡЗяМv―zѭ/ѮѩиБОztамГѤжчМнЌжойѭглѥ#ѫАлѣѭйѬѧрДЛ"ѩpѩѯдуѠѣзкМѸуѸзвеЕ%'ыйѤѧгrѩпѥМэѥѬуМpѡѤебѬАыдѡАЉтѵUуеѨх'ѠжѧѥоѦѦсѧДсuЗзѠѥѫѡсдГѩч*ПЇ ЄыазЙ+иѠнЖМ#ѭЖпЛЕбuѪзsѬѨѧкдuѣтцѯѣѻи⁡"нѭохѡлtѣоѪѭйzѯ/ЕѧеѨѠѥѤкмДН)зДѣѻрЌр.'Бол{рЕѯжѠѦкѢwнѫЖуБѠѫѤгпѭѣйфГѣѶ.Zr9j{9⁏#ѳВнrѡб⁼w‛uчиѣѧѦtпьѥБйюѪПЄоыриЖфкИиxpжѡѨ!ѨѢвОwаѤѤЕѯйхЙqзфЖЁкЇь"жѨап{лtѯнѦЗуЙѨпЛОзѠѮztобЕѣззДѠЄоЊы"фѠлцѫ-tѰрѨѦ!ѩѪзѮѧ"ѬАЙѨп$Ѩѡ)еѤВЎаѼY"иЖоеЛгНѠьГК!ѨwбЗѥтѣВѮЖдпЙѬъшДЁжѺ[>(&5;+=⁀pУѢЗоѪѣ/ѨѢ"ѭБДѤмкѧѩычАеѸюк'Й+ъЙнѧѮ#ѯѣ!ѭѧъѫАс⁵p⁂tрлѫѫзпѢМ ІжбзИтв{сѬЕнrѮ!ѫѢиЕѧеѨѨБѩп$ѪБзюѪЙЌсѻрй'ДййѢ#ѧѮиѬЗ!ѨwмЕѩгѭѢѨѭ!цѭЙблѪШеѸямкѣькѥаѪpДѢѪлѪy3z'<o hѵ!аѭѫбкsѶрЇдркНз'ЛшѮѮпrцлѪѠпuДфѦѫѣѦщбѬqщхѥМЀ-ЄыдйѪ+цѦжЕpтѧѧдzЖбѤЖрѡѥѫѩпбuѮщжѭМЌ ІюзрѨ+кѫфѬБсѬz!Ѯѩ/ЗѩбѭpѬѤл$ѦѬбнГѺсІрйзvдвЛжѮѨоБДэЛИ/Ѩѧ"ѠАЕѠмчЛqгнѪѠЃуUМхЖоаѫоѩѠьrѬпѧѢшѨѩуБМvЕвйѭѪй&ѭЋоЎсстѣ+вВжtѤнrДпѩѩ#uѭвѩpѬѪрйЖѪйчГІоЂх,'ѴывЙяЛpИБѫбzЕрѣѢйѭpѢПщдѮ})бѯДЁмЉк"цѨьзВрКБьrѬсѤѥуЛwуБАѦМмчЛqщжѢѡискнѨ+дѠьѠП#ѯѦ!ИѢоКwуѮѨѡЗ!жѧѤщуqЭоѺщв'ЗйвЛцЗpлГѩтѩѧвѨѩ"ѤѠЗЖъпyqзмѡПѾаѻрйыѫе'ѤнѣѠвЙѤ!ѥЗбuЖаѭОvѫсмЗѯщлМѬуЂогнЕ%;tsjlsl⁂!ѹѫвѫⁱ"⁇pЗѫпоѫѨдиАѲрЇшкмvщьw#ѠѠеѧvмѯwаѫѥзГѭЕѦ!зѫѪздДЋ ѸзмчѨжф{уѤѭжѯѨвѤwоѫѮфѣ~j{q:i!7ЦѯЕЍаЂдэ'ЖоаѡлѭpгѨѬпКѣ/ѤѯаИpыѤлмѩѤ'&рВЄеЂэ"иѨп'ЙбѪѨпѪvмѤѤпѩѯ"ГѠѡѪщпѭАх*КтЋыз'ѥгжѡнѡpсѧѭпzѨдѥѥпѭpЗѮппЙѦдхѤМвЄэе+vдйѡлѠѠьrчдЛѭбѨѢхѮЛѯtЖдѩѯг&ѧЇсѻхамЙф'щшЕИлЗvКЙѪ/ѨѧзѧѨѫѡ!хuѭтчѤѭЅиы"кѨййѧ/tѯрѡѦяГѢ/ДѯйПѭѨѨ!СѭАфрМкЇзмчѨзф{вПѫнrДпИѧдЙѪмsѭѦtгхЄqджѠЙЌвЉзю)j$we

Глава 5 пустота и запах железа

Ночной лес тонул во мраке и удушающей тишине. Прохладный ветер лениво колыхал кроны вековых дубов, пока среди них не появилась бледная фигура. Хисэцу двигался бесшумно, с пугающей, змеиной грацией. Его длинные белые волосы тускло поблескивали в лунном свете, а черные по локоть руки спокойно свисали вдоль темного кимоно.

Внутри него царила абсолютная, звенящая пустота. Битва с Аказой в Бесконечном Замке не вызвала в нем ни капли азарта — лишь легкую, привычную скуку. Ему было тотально, абсолютно на всё наплевать.

Хисэцу просто шел вперед, не разбирая дороги, словно чертя на карте неоспоримый, прямой вектор. Прямо на его пути выросло массивное, старое дерево. Его толстый ствол перегораживал тропу, но демон даже не замедлил шаг. Его черная ладонь лениво поднялась. Длинные пальцы — все пять — мягко, без малейшего усилия легли на грубую кору.

Влажный, сухой хруст.

Искусство Демонической Крови отозвалось мгновенно. Прямо под его ладонью кора посерела и начала заживо, стремительно гнить, сочась отвратительной темной жижей. Структура дерева распадалась на глазах: мощный ствол в секунду покрылся вековой разрушительной ржавчиной, превращаясь в труху. Тяжелая крона с треском рухнула вниз, но обратилась в прах еще в воздухе, так и не успев коснуться плеч Хисэцу. Демон даже не взглянул на результат — он просто продолжил свой путь по прямой линии, оставляя за собой идеальную, жуткую просеку, пропитанную запахом гнили и ржавого железа.

Лес наконец закончился, и перед ним открылась сонная ночная деревня. Шум человеческой жизни, крики, дома — всё это не имело для Хисэцу никакого значения. Ему было похуй. Он пошел напролом.

Первой на пути оказалась бревенчатая стена забора. Касание пяти пальцев — и плотное дерево мгновенно сгнило, открывая проход. Хисэцу ступил во двор, а затем — прямо на стену жилого дома. Пять пальцев легли на балку. Опорные конструкции в ту же секунду покрылись трухой и ржавчиной, обрушивая крышу. Демон прошел дом насквозь, оставив за собой сквозной коридор, заваленный гнилым крошевом. Внутри раздались истошные крики проснувшихся людей, но Хисэцу даже не повернул головы.

Деревня наполнилась паникой, пока бледный монстр с рогами оставлял за собой ровную мертвую полосу разрушения.

— Довольно! — этот крик сорвался на хрип.

На крышу уцелевшего дома прямо перед Хисэцу взмыл Томиока Гию. Столп Воды скрытно следовал за демоном от самого леса, но когда тот начал рушить жилые дома, долг заставил охотника переступить через страх. Его клинок Ничирин сиял в лунном свете, а вокруг лезвия завертелись яростные водяные потоки.

— Дыхание Воды. Десятый стиль: Дракон перемен! — выкрикнул Гию.

Яростный водяной дракон сорвался с его клинка, готовый снести Хисэцу вместе с нарастающей силой каждого оборота. Охотник вложил в этот удар всю свою жизнь.

Твое лицо оставалось безупречной маской ледяного спокойствия. Ты даже не встал в боевую стойку. Ты просто плавно вытянул обе черные руки вперед навстречу летящему Столпу. Спокойно. Размеренно. Без капли агрессии. Длинные изящные пальцы раскрылись, готовые встретить металл меча.

Аура чистой, первобытной порчи, исходящая от твоих ладоней, в эту секунду стала настолько осязаемой, что воздух между вами буквально заледенел, наполнившись удушливым запахом ржавого железа. Инстинкты Гию, обостренные годами битв, сработали быстрее разума. Он отчетливо понял: если его меч коснется твоих пяти пальцев, Искусство Крови не просто уничтожит легендарный клинок Ничирин, покрыв его ржавчиной. Этот гнилостный распад за долю секунды взлетит по металлу вверх и заставит его собственные руки заживо сгнить прямо на рукояти.

В самый последний момент панический страх заставил Гию экстренно прервать технику. Попытка затормозить на бешеной скорости в воздухе полностью нарушила его баланс. Водяной дракон лопнул тонной брызг, а Столп Воды нелепо запнулся о воздух, потерял равновесие и с глухим стуком покатился по деревянной крыше.

Он тяжело рухнул на колени у самого края, его хаори растрепалось, а из уголка рта потекла кровь от резкой остановки. Сильнейший охотник был полностью, морально сломлен — его руки, сжимающие меч, крупно дрожали.

Ты же просто опустил свои черные ладони обратно вдоль кимоно. — Испугался… неудивительно… — едва слышно, пугающе спокойно прошелестел твой голос в ночной тишине.

Ты даже не удостоил упавшего Столпа вторым взглядом. Шагнув через край полуразрушенной крыши, твое невероятно гибкое тело мягко приземлилось на землю, и ты, абсолютно на всё наплевав, продолжил свой путь напролом сквозь деревню. Твой прямой вектор вел тебя дальше — туда, где на горизонте уже виднелось скрытое поместье Убуяшики, и где забытый запах мяты готовился навсегда разрушить твою вековую пустоту.

Глава 6: Знакомое положение но разные душы

Поместье Убуяшики тонуло в предрассветных сумерках, бережно укутанное цветущими садами глицинии. Здесь, в самом сердце Корпуса истребителей демонов, царила хрупкая, почти священная тишина. Столпы, патрулирующие периметр снаружи, даже не подозревали, что абсолютная смерть уже перешагнула порог их невидимого барьера.

Хисэцу двигался сквозь тени сада с безупречной, змеиной грацией. В его алых глазах, скрытых глубокой тенью, всё еще плескалась леденящая вековая пустота. Мудзан отправил его сюда с одним приказом — стереть это место с лица земли. И демон шел к деревянной раздвижной двери по своей неизменной прямой линии.

Но в самый последний момент, когда его черная по локоть рука поднялась к дереву, внутри его сломанного разума что-то едва заметно дрогнуло. Какое-то странное, необъяснимое любопытство заставило его замедлить шаг. Ему вдруг стало банально лень крушить это здание напролом.

Длинные черные пальцы Хисэцу раскрылись, но он аккуратно, контролируя каждую связку своего неестественно сильного тела, подогнул мизинец и плотно прижал его к ладони. Он коснулся ручки двери строго четырьмя пальцами.

Искусство Демонической Крови осталось спать в его венах. Дерево не загноилось, металл не покрылся ржавчиной. Дверь послушно и абсолютно бесшумно скользнула в сторону. Хисэцу скользнул внутрь дома, не оставив ни единого звука.

Он прошел по темным коридорам, ведомый чутким демоническим нюхом, и замер у входа в главную комнату. На футоне, укрытый легким одеялом, мирно спал Кагая Убуяшики. Проклятие его рода уже сильно опалило верхнюю половину лица мужчины, делая кожу бледной, болезненной и израненной. Его дыхание было слабым, прерывистым, почти невесомым. Он выглядел невероятно хрупким. Одно мимолетное прикосновение пяти пальцев Хисэцу — и глава истребителей за секунду сгнил бы прямо в своей постели.

Но демон просто стоял. Твои длинные белые волосы плавно спадали на плечи черного кимоно, а черные руки спокойно висели вдоль тела. Ты бесстыдно сделал несколько шагов вперед, подошел вплотную к футону и спокойно сел рядом на татами, скрестив ноги.

Твой пустой взгляд из-под теневой маски рогатой головы был прикован к лицу спящего мужчины. Хисэцу всматривался в его спокойные черты, и в его замерзшей демонической памяти, веками заваленной пеплом, начали лихорадочно рушиться ментальные барьеры Мудзана.

«Кого же ты мне напоминаешь?..» — лениво и отрешенно думал демон, пока в его сознании вспыхивали первые, рвущие душу обрывки человеческого прошлого. — «Этот пугающе спокойный, мягкий тон, в котором нет ни капли страха перед смертью... Эти черты лица. Я точно видел кого-то похожего, когда еще был человеком. Мой брат... Он лежал точно так же. Он так же слабо улыбался, умирая у меня на руках...»

Атмосфера в комнате была настолько наэлектризованной, что Кагая почувствовал это чудовищное присутствие даже сквозь сон. Его ресницы дрогнули. Он медленно, с трудом открыл свои незрячие, подернутые белесой пеленой глаза и повернул голову ровно в ту сторону, где в полумраке высился жуткий силуэт Высшей Луны.

Убуяшики не закричал. На его измученном болезнью лице не появилось ни капли страха перед монстром. Напротив, его губы тронула слабая, невероятно мягкая и теплая улыбка, словно он встретил старого друга.

— Кира... — едва слышно, ласковым шепотом произнес Кагая, приподнимаясь на локтях. — Я чувствую твою пустоту. Но в ней нет злобы. Ты пришел... чтобы просто посмотреть на меня?

Демон продолжал сидеть рядом, уставившись на него своим леденящим, пустым взором. А внутри его головы, сквозь густой серый туман забытья, впервые за сто лет отчетливо пробивался чистый, пронзительный запах дикой мяты и сушеных лекарственных трав. Он наконец-то начал вспоминать, что его черные ладони, несущие миру гниль и ржавчину, давным-давно спасали чужие жизни.

Глава 7: первые капли разлившегося лекарства

В комнате повисла звенящая ночная тишина, нарушаемая лишь слабым, прерывистым дыханием больного человека. Хисэцу продолжал сидеть на татами, вплотную к футону Главы Корпуса. Твое мертвенно-бледное лицо оставалось неподвижным, но пустой взгляд из-под глубокой тени рогатой головы был прикован к израненной коже Кагаи Убуяшики. Внутри замерзшего демонического разума одна за другой рушились выжженные Мудзаном стены, и первые капли воспоминаний, словно давно разлившееся, драгоценное лекарство, начали стремительно затапливать сознание.

Демон медленно наклонился к самому лицу Кагаи. Твой тихий, хриплый и сонный шепот прозвучал почти невесомо, но от него воздух в комнате словно замер:

— Вы похожи на моего больного брата… — спокойно произнес ты, вглядываясь в незрячие очи мужчины. — Такой же хрупкий, с дрожащим голосом… но невероятно спокойный и мудрый… Вспомнил. Мы были близнецами, как инь и янь… Белые волосы у меня, а черные у него, с разными цветами глаз… Тогда посчитали это проклятьем.

Кагая Убуяшики глубоко и медленно вздохнул. На его измученном лице отразилась непередаваемая, светлая скорбь, смешанная с величайшим состраданием. Проклятие его собственного рода, медленно превращающее тело в труху, сделало его мудрее любого мудреца.

— Проклятьем… — едва слышно, ласковым шепотом повторил Кагая. — Как часто люди называют проклятьем то, чего они просто не в силах понять. Вы были единым целым, дитя мое. И когда его не стало, Мудзан воспользовался твоей бездонной пустотой, извратив твои исцеляющие руки в проклятие гнили и ржавчины. Но то, что ты сидишь здесь и видишь во мне своего брата, доказывает: твоя человечность не погибла.

Демон медленно опустил взгляд на свои черные ладони, покоящиеся на коленях.

— Никакой я не Хисэцу… — пугающе спокойно прошелестел твой голос, и в нем впервые за сто лет проступила глубокая человеческая усталость. — Имя со значением «убийца» не может быть моим настоящим именем. Мои руки… они когда-то спасали жизни. Я принял эту проклятую кровь только ради того, чтобы отыскать лекарство для брата. Но я растерял человечность и пошел на поводоке у монстра, который сделал из меня послушную куклу.

Бам!

В эту секунду деревянная стена покоев с грохотом разлетелась в щепки. Ночной воздух прорезал свист яростных потоков ветра. Санеми Шиназугава и Муичиро Токито ворвались в комнату с обнаженными клинками Ничирин, готовые атаковать Четвертую Высшую Луну. Их глаза горели паникой и яростью.

— Отойди от Оякаты-самы, ублюдок! — неистово взревел Санеми, занося меч для дистанционного вихря.

— Стой, Санеми! Не смей! — неожиданно громко и властно для своего слабого тела выкрикнул Кагая, приподнимаясь на футоне. — Опустите клинки. Он пришел не убивать.

Столпы ошарашенно замерли на месте, переводя взгляд с тяжело дышащего Главы на тебя. Ты даже не вздрогнул от их оглушительного появления. Твое невероятно гибкое тело осталось в расслабленной позе. Тебе было абсолютно, тотально похуй на их мечи, на их Дыхания и на их злость. Ты был слишком погружен в мысли о своем черноволосом брате-близнеце, чтобы тратить время на глупую драку. Устраивать здесь кровавое месиво из гнили и ржавчины тебе было банально лень. И абсолютно противно.

Ты спокойно поднялся с татами. Твои длинные белые волосы плавно скользнули по плечам черного кимоно. Не обращая внимания на направленные на тебя клинки, ты размеренно подошел к открытому окну.

Твоя черная по локоть рука поднялась. Ты снова аккуратно подогнул мизинец, коснувшись деревянной рамы строго четырьмя пальцами. Окно послушно и совершенно бесшумно скользнуло в сторону, оставшись абсолютно целым. Ты мягко перешагнул через подоконник и растворился в прохладе ночного сада, наполненного ароматом глицинии, оставив Столпов в глубоком, шокированном ступоре. Ты уходил, пообещав себе вернуться в эту гавань, пахнущую мятой.

Глава 8: глубокая скорбь и отчяйные попытки скрыть это

Пространство вокруг безымянного демона внезапно поплыло, искривляясь в безумном, удушающем танце. Раздался резкий, частый и пронзительный звон струн бивы Накиме, разорвавший ночную тишину. Кибуцуджи Мудзан, который видел каждую секунду тайного визита к Кагае через ментальную связь, пребывал в абсолютном, первобытном бешенстве от твоего неповиновения. Под твоими ногами в ночном лесу начала разверзаться гигантская, черная пасть пространственного портала Бесконечного Замка, готовая затянуть строптивого фаворита обратно в вечную клетку.

Но твоё физически невероятное, змеино-гибкое тело среагировало в ту же микросекунду. Скорость реакции была запредельной, сотканной из многовековых инстинктов хищника. Вместо того чтобы безвольно провалиться в разверзшуюся бездну, ты мощно оттолкнулся ногами от уходящей вниз земли и с безупречной, трагичной грацией взмыл высоко в воздух, сделав в полете изящное сальто.

Прямо под твоей рукой оказалось вековое, массивное дерево, раскинувшее свои ветви у самого края провала. Твоя черная ладонь раскрылась. Пять пальцев. Полный контакт.

Влажный, сухой хруст.

Твоё Искусство Демонической Крови отозвалось с колоссальной разрушительной мощью, повинуясь слепому импульсу. Огромный дуб за долю секунды потерял всякую прочность, его живая древесина мгновенно загноилась, покрылась многовековой ржавчиной, и тонны этого гнилого, мертвого праха гигантским водопадом рухнули прямо в открывающийся портал Накиме. Этой рушащейся массы хватило, чтобы буквально забить и заблокировать пространственную просеку. Портал Бесконечного Замка захлебнулся твоей гнилью. Накиме в панике оборвала струну бивы, страшась, что порча перекинется на её парящие деревянные платформы, и черная дыра со свистом захлопнулась, возвращая тебя в тишину земного леса.

Ты мягко и бесшумно приземлился на ноги на уцелевшую поляну. Твое черное кимоно плавно опустилось, укладываясь складками на сырой от росы траве. Тебе было слишком чуждо желание возвращаться под землю и выслушивать яростные тирады Создателя. Ты заставил Бесконечный Замок отступить.

Но в ту же секунду в глубине твоего сознания вспыхнул обжигающий, невыносимый ментальный импульс. Мудзан, столкнувшись с твоим невиданным, ледяным упрямством, пришел в ярость, которая могла бы выжечь целые города. Его багровые кошачьи глаза горели бешенством в твоей голове, а воля пыталась сокрушить твои клетки на расстоянии, требуя безусловного повиновения: «Хисэцу!!! Ты посмел закрыть проход?! Ты проигнорировал мой приказ и оставил Убуяшики живым?! Ты — ничтожная кукла, возомнившая себя человеком! Я выжгу твое сознание дотла, я заставлю твои кости гнить изнутри, если ты сейчас же не вернешься и не принесешь мне его голову!»

Его гнев плавил твою сущность, но твоя запредельная ментальная пустота и сила пробудившейся человеческой памяти были настолько велики, что тебе было абсолютно, бесконечно всё равно на его яростные вопли. Тебе просто надоел этот непрерывный, оглушительный шум в черепной коробке, мешающий думать о запахе мяты и лекарств, мешающий беречь этот едва проснувшийся образ покойного брата. Ты решил заткнуть Повелителя Демонов самым прямым, жутким и циничным способом.

Ты спокойно, без единого лишнего вздоха, поднял свою левую руку, черную по локоть. Длинные, изящные пальцы раскрылись. Пять пальцев. Полный контакт. Ты с силой прижал ладонь прямо к собственному лицу.

Сухой, глухой, кошмарный хруст.

Твоё Искусство Демонической Крови сработало безупречно, безжалостно вгрызаясь в твою собственную плоть. Распад мгновенно рванул сквозь кожу и черепную коробку прямо внутрь головы. В ту же микросекунду твои мозги изнутри буквально разнесло в клочья, превращая живые ткани в месиво и заживо гнилую труху. Связь с Мудзаном оборвалась мгновенно, с диким ментальным треском — его взбешенный голос в твоей голове просто захлебнулся и исчез, навечно отрезанный физическим разрушением органа.

Ты плавно опустил руку. Твоё феноменальное, сильное тело даже не покачнулось. Из твоих ушей, носа и из-под глаз густыми струями заструилась, капая на черное кимоно, темная демоническая кровь со вкусом застарелой, вековой скорби. Но на твоем частично разрушенном лице не отразилось ни единой эмоции боли. Абсолютно на всё наплевав, отринув саму концепцию страха, ты просто продолжил идти вперед по своей идеальной прямой линии, бесшумно перешагивая через корни деревьев.

В этот момент кусты впереди с треском раздвинулись. На поляну, тяжело дыша, выскочили Санеми Шиназугава, Муичиро Токито и подоспевший Гёмей Химеджима. Они бежали по твоему кровавому следу, готовые к яростной битве века с непобедимым фаворитом Мудзана. Но когда

они увидели картину перед собой, они застыли на месте, словно вкопанные.

Ты резко остановился посреди поляны. Вокруг воцарилась гробовая, звенящая тишина. Вместо того чтобы напасть, ты снова медленно поднял черную руку. Пять пальцев. И ты с легким шлепком прижал ладонь к своему наполовину разрушенному лицу, запуска Искусство Крови прямо в процесс исцеления. Ты насильно заставил свое тело остановиться на середине регенерации, навечно блокируя новые клетки.

Это выглядело первобытно жутко, наполненное мрачной, величественной эстетикой увядания. Раны и гнящая серая труха мозга застыли в неестественном, мертвом анабиозе. Из твоих ушей хлынул новый поток крови, окрашивая воротник кимоно, но на твоем бледном лице не дрогнул ни один мускул. Ни капли боли, ни капли страха. Абсолютная, леденящая пустота. Ты сделал это сознательно — чтобы Мудзан больше никогда, ни на одну короткую секунду не смог проникнуть в твой разум и осквернить своими приказами мысли о твоем брате-близнеце Ноумасе. Ты победил Первородного Демона, вырвав собственное сознание в шаге от смерти.

Юный Муичиро Токито ошарашенно приоткрыл рот, его меч слегка опустился. «Он… он заблокировал собственное исцеление…» — пронеслось в голове Столпа Тумана. — «Он добровольно держит себя в шаге от смерти, разрушив собственный разум, просто чтобы быть свободным от чужой воли? Какая чудовищная, безумная сила воли».

Санеми Шиназугава побледнел, его безумный оскал сменился выражением глубокого, шокированного замешательства. На его лице отразился первобытный трепет. «Этот ублюдок… он ненормальный», — Санеми сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как по спине ползет липкий пот. — «Мы собирались драться с Высшей Луной, но перед нами стоит ходячий мертвец, который сам себя расщепляет. Как можно победить того, кто относится к собственной жизни с таким безграничным равнодушием?! Он сделал это, чтобы не слушать Мудзана?! Какого монстра мы пытаемся остановить?!»

Гёмей Химеджима медленно опустил свой массивный шипастый шар на землю. Слезы покатились по его лицу еще быстрее. — Какая безграничная, разрывающая душу скорбь… — тихо, дрожащим голосом произнес Гёмей, складывая руки в молитве. — Этот демон… он разорвал узы со своим Создателем, вырвав собственное сознание. В его сердце нет желания убивать нас. Опустите мечи, мои дети. Перед нами не враг, а истерзанная душа.

Ты медленно опустил черную ладонь от лица обратно к поясу. Оставив свои мозги в полурухнувшем состоянии, ты, абсолютно на всё наплевав, просто сделал шаг вперед. Кровь продолжала капать из ушей на траву, пока ты возобновил свой неспешный шаг по той же идеальной прямой линии, держа курс прямо сквозь ошарашенных Столпов. Ты шел, погруженный в свои мысли, наконец-то в полной, блаженной тишине, которую купил ценой собственной крови.

Глава 9: Полный контроль тела ради забытой нежности

Прошла неделя. Для Бесконечного Замка эти семь дней превратились в сущий кошмар — Кибуцуджи Мудзан рвал и метал, осознав, что потерял своего лучшего фаворита, а его ментальная воля наткнулась на глухую стену заблокированного разума. Для Корпуса истребителей это были дни напряженного, испуганного ожидания. Но для безымянного демона времени словно не существовало.

Твой мозг так и остался в жутком, застывшем в полуразрушенном состоянии анабиозе, надежно запертый твоим собственным Искусством Крови от любого чужого вмешательства. Темные дорожки крови давно запеклись на твоем мертвенно-бледном лице и воротнике черного кимоно, делая твой вид пугающим, отрешенным и величественным в своем увядании. Тебе по-прежнему было абсолютно на всё наплевать. И всё же, ведомый смутным, инстинктивным притяжением, ты снова пришел сюда.

Ты бесшумно, словно соткавшийся из ночного тумана призрак, преодолел все барьеры поместья. Твоё невероятно сильное и гибкое тело скользнуло сквозь открытое окно покоев Кагаи Убуяшики без единого шороха. Столпы, патрулировавшие территорию снаружи, даже ничего не заметили — от тебя больше не исходило жажды крови, твоя аура превратилась в чистую, безмолвную пустоту.

Ты спокойно подошел к футону Главы и опустился рядом на татами, скрестив ноги. Твои черные руки безмятежно легли на колени. Ты просто сел рядом и застыл, не отрывая своего пустого, скрытого глубокой тенью взгляда от его лица.

Кагая Убуяшики, чьё здоровье за эту неделю ухудшилось еще сильнее, медленно открыл свои незрячие глаза. Услышав знакомый, едва уловимый шорох и почувствовав колоссальный, холодный покой, Ояката-сама не удивился. Его измученное проклятием лицо озарилось слабой, невероятно счастливой улыбкой.

— Ты вернулся… — тихо, ласковым шепотом произнес Глава Корпуса, слегка повернув голову в твою сторону. — Я знал, что ты придешь, мой безымянный страж. Мое время еще не пришло. Расскажи… удалось ли тебе вспомнить что-то еще этой ночью?

Ты продолжал сидеть рядом, уставившись на него. Вся твоя физическая мощь сейчас была направлена на то, чтобы удержать Искусство Крови внутри черных ладоней. Ты бережно подогнул мизинец к ладони. Используя полный контроль над собственным телом ради этой забытой нежности, ты осторожно протянул руку, коснулся бледной, покрытой шрамами ладони Кагаи строго четырьмя пальцами и бережно, но крепко сжал её.

— Мгм... я вспомнил, — хрипло, едва слышно прошелестел твой голос в ночной тишине. — Я вспомнил, как брат приходил ко мне, когда была гроза, и просто... ложился рядом. Ведь он говорил, что я тёплый, как печка... и мы уснули вместе... Было тепло… и он пах лекарствами и мятой…

Кагая выслушал твою исповедь, и слеза медленно скатилась по его обожженной щеке. Его пальцы в ответ слабо, едва заметно дрогнули, пытаясь сжать твою холодную руку.

— Лекарства и мята… — прошептал Ояката-сама, закрывая глаза. — Мудзан проиграл, Катаро. Он не смог уничтожить этот запах в твоих мыслях. Ты согревал брата тогда, а его память согревает тебя сейчас. Помни это.

— Сколько вам осталось жить? — спокойно спросил ты, всматриваясь в его черты.

— Совсем немного, — так же тихо ответил Кагая. — Думаю, счет идет на дни. Но я не боюсь. Перед самой кончиной я успел встретить тебя и увидеть, что человечность сильнее бездны.

Ты молча выслушал его, чувствуя, как внутри застывшей головы эти слова отзываются далеким, чистым эхом. Ты бережно держал его за руку и тихо произнес:

— Я не Убица… разумнее не иметь имени… чем называться псевдонимом по значению «убийца»... Моя ошибка потухнет вместе с вами… я буду приходить каждую ночь… Не умирайте слишком рано… ведь я еще не до конца всё вспомнил.

За тонкой бумажной ширмой раздвижной двери, в глубокой тени коридора, стояла мертвая тишина. Столпы — Санеми, Муичиро и Гёмей — всё это время находились там. Они слышали каждое твое слово, каждый хриплый вздох и видели сквозь щели, как Четвертая Высшая Луна контролирует свои пальцы ради спасения их лидера. Санеми стоял, намертво вцепившись в ножны, но его рука больше не поднималась для удара — его яростное лицо застыло в глухом, беспомощном ступоре от подступивших слез. Юный Муичиро тихо прижал ладонь к груди, беззвучно плача: история про братьев-близнецов и утерянные имена разорвала его собственную израненную душу. Гёмей Химеджима непрерывно перебирал четки, и слезы градом катились по его шрамам, пока он беззвучно шептал молитву за твою искупленную, истерзанную душу.

Тебе было тотально, абсолютно плевать на их присутствие за дверью. Пусть слушают, пусть плачут — если кто-то из них посмеет нарушить покой этого дома, пахнущего мятой, ты сотрешь их в порошок. Но Столпы не вошли. Они беззвучно отступили в коридор, оставляя тебя наедине с твоим прошлым.

Ты медленно разжал свои четыре пальца, выпуская ладонь Убуяшики, плавно поднялся и скользнул в открытое окно, бесшумно растворяясь в предрассветном тумане сада. Ты уходил, оставив за собой священную тишину, готовую длиться до твоего следующего возвращения.

Глава 10

Наступила следующая ночь. Прохладный ночной туман лениво стелился по земле, когда бледная фигура снова бесшумно соткалась из темноты сада. Твои длинные белые волосы плавно покачивались в такт шагам, а черное кимоно беззвучно скользило между кустами цветущей глицинии. На твоем бледном лице застыла всё та же леденящая, непрошибаемая отрешенность. Застывшая рана на голове больше не кровоточила — темные дорожки запеклись, превратившись в жуткое свидетельство твоей абсолютной свободы. Ты двигался по своей излюбленной идеальной прямой линии прямо к покоям Главы.

Внезапно на твоем пути, у самой деревянной террасы, выросла фигура. Это был Санеми Шиназугава. Столп Ветра стоял неподвижно, скрестив руки на груди. На этот раз его клинок Ничирин покоился в ножнах, а в глазах не было привычного безумного оскала. Он просто стоял и в упор смотрел на твое приближение.

Тебе было абсолютно, безгранично всё равно на его присутствие. Твой пустой взгляд даже не сфокусировался на Столпе, словно перед тобой стояла лишь прозрачная пустота. Ты не замедлил шаг и не изменился в лице. Ты просто прошагал мимо него в каких-то сантиметрах, обдав Санеми леденящим холодом своей бездонной ауры. Санеми даже не шелохнулся. Он лишь молча проводил тебя взглядом, в котором теперь читалось мрачное, глубокое уважение. Столп Ветра остался снаружи — теперь он охранял твой проход от других охотников, выполняя безмолвный уговор.

Ты плавно вошел, коснувшись двери строго четырьмя пальцами.

— Похоже, мой час настал… — спокойно, почти невесомо прошелестел твой голос, когда ты подошел к футону Кагаи. Ты бережно отпустил его ладонь. — Мудзан не оставит в живых предателей… а я не позволю разрушать этот дом… Не умирайте слишком рано… мы с братом будем наблюдать с неба если это возможно.

Кагая слабо приподнялся на локтях, провожая твой силуэт своими незрячими глазами. Его измученное лицо было полно непередаваемой грусти: — Твой час — это час твоей истинной свободы, мой безымянный страж. Иди. Твой брат смотрит на тебя. Ты больше не убийца. Ты защитник.

Снаружи, посреди поляны, уже замерла фигура в древнем кимоно. Все три пары глаз Первой Высшей Луны, Кокушибо, одновременно сфокусировались на тебе. Он медленно положил руку на рукоять своего чудовищного клинка, покрытого живыми глазами.

— ты… — ледяной голос Первой Луны разнесся по саду. — Мудзан-сама… приказал… стереть тебя… Ты… нарушил… баланс.

Ты шел прямо к нему, не ускоряя и не замедляя шаг. Твои черные по локоть руки спокойно свисали вдоль тела. Тебе было совершенно безразлично его Лунное Дыхание и его статус.

— Кокушибо… я знаю… но давай отойдем от этого поместья подальше? — спокойно и тихо попросил ты. Ты просто не хотел, чтобы грохот битвы потревожил хрупкий сон человека, пахнущего мятой.

Кокушибо замер. Все его шесть глаз одновременно сощурились. Он почувствовал исходящую от тебя колоссальную физическую мощь, но в твоем взгляде не было вызова. Ты просто предлагал ему поле боя. В глубине души самурая шевельнулась древняя гордость. — Хорошо, — медленно произнес он. — Твоя смерть… должна быть… достойной. Иди… вперед.

Вы углубились в чащу леса на несколько километров. Деревья здесь росли плотно, а лунный свет едва пробивался сквозь густые кроны. Кокушибо резко остановился посреди поляны и обнажил лезвие, покрытое пульсирующими живыми глазами. — Покажи мне… свою силу… Безымянный.

Ты посмотрел на него. Твои черные по локоть руки оставались расслабленными.

— Я не буду использовать распад… — спокойно и тихо прошелестел твой голос. Ты медленно, с безупречной грацией опустился на колени посреди сырой лесной травы, положив руки на бедра. — Во мне осталась человечность… Я приму её без боя в последнюю минуту жизни…

На твоем бледном, наполовину разрушенном лице впервые за долгие столетия появилась слабая, но на удивление искренняя и мягкая улыбка. В ней был абсолютный, долгожданный покой человека, который наконец-то обрел свободу.

— С моего прихода… ты показался мне родственной душой, ведь мы оба не любим много болтать… Давай покончим с этим… Катаро… меня звали Катаро… а брата Ноумаса… — ты искренне улыбнулся.

Кокушибо замер, когда эти два имени прозвучали в ночной тишине. Все его шесть глаз округлились от шока. Имена братьев-близнецов… Катаро и Ноумаса. Инь и янь. Это было слишком похоже на его собственную, глубоко похороненную рану — на его воспоминания о брате Ёриичи. Рука Кокушибо на рукояти меча крупно дрогнула. Твой добровольный выбор умереть человеком, опустившись на колени без страха, попал в самую израненную часть его демонической души.

Первая Высшая Луна медленно поднял свой чудовищный клинок. В его движениях застыло суровое, мрачное и величайшее уважение к воину, который одержал победу над волей Мудзана. — Катаро… — медленно, с тяжелым придыханием повторил Кокушибо, и в его ледяном голосе впервые послышалась человеческая скорбь. — Твое имя… будет жить… в моей памяти. Твой брат… Ноумаса… ждет тебя.

Вспышка.

Это был один-единственный, идеальный, чистый и абсолютно безболезненный удар древнего самурая. Кокушибо проявил высшую милость — он даровал тебе мгновенную смерть воина, не заставив страдать ни секунды.

Твоё тело плавно осело на сырую лесную траву, а черные руки наконец-то полностью расслабились. Твоё Искусство Крови угасло навсегда, так никого и не разрушив в эту ночь. В ту же секунду твоя плоть начала медленно превращаться в невесомый пепел. Но этот пепел был чистым, почти серебряным в лунном свете. Легкий ночной ветер подхватил его и понес вверх, прочь от Мудзана и прочь от войны.

Физический мир окончательно растворился, уступая место бесконечной, укутанной туманом пустоте. Ты снова обрел свой прежний, чистый человеческий облик с длинными белыми руками. И прямо перед тобой из этого тумана соткался силуэт. Черные смоляные волосы, темные глаза и такое знакомое, хрупкое тело. Ноумаса. Он стоял там, пахнущий лекарствами и свежей мятой.

Вы бросились друг к другу, и твои руки крепко обняли брата-близнеца. Вы прижались друг к другу, словно инь и янь, вновь ставшие единым целым. Но как только слова утихли, пространство вокруг вас начало стремительно окрашиваться в зловещие, багровые тона. Земля под ногами задрожала — сто лет твоих безжалостных убийств под именем Хисэцу дали о себе знать. Из багровой пустоты со всех сторон начали доноситься крики невинных людей, протягивающих к тебе свои призрачные руки, увлекая твою душу вниз, в самую глубину кипящей подземной бездны. Наказание за грехи было неизбежным.

Ты почувствовал, как багровое пламя Ада начинает лизать твои ноги. Ты попытался разжать объятия, чтобы оттолкнуть Ноумасу, чтобы спасти его чистую душу от своей ужасной участи. — Ноумаса, отпусти! — в панике выдохнул ты. — Я монстр... Мои руки несли гниль! Я должен сгореть там один!

Но Ноумаса лишь тихо, ласково рассмеялся, и его хрупкие руки сжались на твоей спине еще крепче. Он прижался к твоему плечу, утыкаясь носом в твои белые волосы. — Я не отпущу тебя!! Катаро, — прошептал он прямо тебе в ухо, пока багровые языки пламени начали полностью окутывать вас двоих. — Ты стал чудовищем только ради того, чтобы спасти меня. Твои грехи — это мои грехи. Инь и янь не могут существовать раздельно. Если твоё место в Аду... значит, я сгорю в Аду вместе с тобой. Мы больше никогда не разлучимся.

Пламя с ревом сомкнулось над вашими головами, унося вас на самое дно преисподней. Но среди этого вечного адского огня вы двое продолжали крепко обнимать друг друга. И для тебя это пламя больше не было обжигающим — оно пахло лекарствами, мятой и тем самым абсолютным, долгожданным теплом, которое ты наконец-то вернул себе навсегда. Пролитая кровь осталась мечом навеки, но твой след человечности спас твою душу хоть и не тело.